Иерусалим и его обитатели

Иерусалимские прогулки

Лев Виленский

Редактор Элеонора Хризман

Фотограф Лев Виленский

Фотограф Михаль Виленская

© Лев Виленский, 2020

© Лев Виленский, фотографии, 2020

© Михаль Виленская, фотографии, 2020

ISBN 978-5-4483-1836-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Автор не ставит перед собой цель создать туристический справочник по Иерусалиму, хотя, несомненно, старается передать русскоязычному читателю некий запас интересных фактов и историй, способных подтолкнуть читателя к визиту в Столицу Израиля.

Автор в основном придерживается оригинального еврейского звучания имен и географических названий (Моше, а не Моисей, Иерушалаим, а не Иерусалим и т.д).

Не являясь профессиональным историком, автор не претендует на то, чтобы его книга использовалась как учебник истории. Тем не менее, она может послужить любопытным «внеклассным чтением» и источником информации для тех, кого интересует «Божий Град».

После краткой исторической справки о Городе, повествование начинается с кулинарных аспектов городской культуры. Пусть это не удивляет пытливого читателя. Зачастую именно вкусный стол является тем источником положительных эмоций, который подвигает человека, взявшего в руки книгу, углубиться в дальнейшее повествование.

Книга состоит из коротких рассказов и зарисовок, связанных между собой лишь общей темой – Иерусалимом, его историей и современностью. Автор сознательно избегает модного ныне «концепта» – Иерусалим настолько многогранен, многослоен и разнообразен, что лучше бросить читателю горсть пестрых рассказов, безо всякого концепта – пусть читает их вразброс, или подряд, или каждый третий или десятый. Это совершенно не помешает восприятию книги. Напротив. Каждый, ознакомившийся хоть немного с Иерусалимом, вырабатывает свое видение Города, у каждого из нас свой Иерусалим. И этим прекрасен великий Город, ставший для картографов средневековья центром Ойкумены.

Автор заранее благодарит читателя за интерес к своему труду.

Особую благодарность автор выносит своему кузену Станиславу Александровичу Виленскому за неоценимую помощь в издании данной книги!

Лев Виленский, Иерусалим, 2016

Введение

Территория современного Государства Израиль представляет собой вытянутый с севера на юг горный хребет, ограниченный с запада прибрежной низменностью, а с востока – долиной реки Иордан, частью Сирийско-Африканского разлома. Внутри этой впадины находятся озеро Киннерет (Тивериадское озеро), река Иордан и Мертвое море. В состав центрального горного хребта входят Галилея, Самария, Иудея и Негев. Самария и Иудея разделяются посередине горной цепью (средняя высота – ок. 800 м над уровнем моря), которая называется Иудейскими горами. Они плавно спускаются на запад и на восток цепями холмов. Это чередование холмов и долин лежит в основе облика Иерусалима, города, который сливается с рельефом местности, повторяя его прихотливые изгибы плавно вьющимися улицами.

Древние – да и современные – города часто создаются у источников воды. В безводной Земле Израиля родник был основополагающим фактором развития городского поселения. Иерусалим создавался у двух источников – Эйн Гихон и Эйн-Рогель, последний пересох в конце XIX века, первый – функционирует до сих пор.

Первое упоминание о Иерусалиме в документах – спорно. Название «Шалем» встречается в клинописных табличках, датируемых 2300 годом до н.э, найденных при раскопках города Эбла (в северной Сирии). Тем не менее, некоторыми учеными отрицается трактовка этого факта, как упоминание о собственно Иерусалиме.

Так называемая Башня Давида ночью

Более достоверные сведения о городе появляются в XIX – XVIII века до н.э. – Иерусалим упоминается в египетских папирусах под именем «Рушалимум». К концу этой эпохи относится первый рассказ о городе в еврейских источниках. Праотец еврейского народа Авраам встречается с царем города Шалем – Мельхицедеком (в переводе «царем праведным»). Чуть позже тот же Авраам приходит к горе Мориа рядом с Иерусалимом, для совершения жертвоприношения Ицхака. Важность горы Мориа для иудаизма несомненна. Через 800 лет после Авраама на ней будет сооружен Первый Храм – культовый центр иудаизма и Израильско-Иудейского царства со столицей в Иерусалиме.

С XVIII по XIII век, на протяжении половины тысячелетия, Иерусалим являлся небольшим городком-государством, населенным иевусеями, ханаанским народом, близким по языку евреям (ханаанцы, евреи, аммонитяне, моавитяне, сирийцы и финикийцы относятся к западносемитским народам). Он находился под сильным египетским влиянием. Переписка одного из правителей Иерусалима (Абди-Хеба) с египетским фараоном открыта археологами. В ней Абди-Хеба рассказывает о том, что правит 15 сотнями подчиненных. По-видимому, это верная цифра тогдашнего населения небольшого городка.

XIII – XI вв. до н.э. – эпоха завоевания Земли Израиля (Ханаана) евреями. Овладеть Иерусалимом евреи не смогли. Иевусейский городок продолжал оставаться независимым. Причиной этому были длительные войны между евреями и филистимлянами («плиштим»), которые отвлекали вождей еврейского государства от оставшихся на их территории незавоеванных городков ханаанцев. Выгоднее было торговать с последними.

Ок. 1000 года до н.э. – начало истории еврейского Иерусалима, столицы объединенного Израильско-Иудейского царства. Захват города войсками царя Давида произошел фактически бескровно, причем часть иевусеев осталась жить в Иерусалиме. По приказу Давида удобный своим расположением Иерусалим становится главным городом государства, простиравшегося от Синайского полуострова до Дамаска на севере, от Средиземного моря до Заиорданья на востоке. На горе Мориа по указанию Давида воздвигли «скинию» – шатер для главного культового предмета иудаизма, Ковчега Завета, деревянного ящика в котором хранились полученные Моисеем от Бога каменные скрижали с 10 заповедями. Земля на горе Мориа была выкуплена у местного жителя Аравны (судя по имени – хуррита или миттанийца) – царь Давид не стал, в отличие от многих царей древности, силой отбирать землю на строительство культового центра для своего народа. Так Храмовая Гора – центр мира для иудеев – стала принадлежать Народу Израиля не только по праву Завета, но и по праву договора о продаже.

Ок. 960 года до н.э. – строительство Первого Храма. Царь Соломон (Шломо) был первым царем, при котором началось расширение города. Он приказал обнести Иерусалим новыми крепостными стенами. Его главным достижением стало строительство Первого храма. Это окончательно превратило Иерусалим в культовый иудейский центр. Построенный с помощью финикийских архитекторов и инженеров, Храм, небольшое, искусно построенное здание, стал местом притяжения всего еврейского народа, навсегда определив нерушимую связь Иерусалима и евреев. Первому Храму было суждено простоять 376 лет.

925—586 годы до н.э. – Иерусалим – столица Иудеи. Вскоре после смерти Соломона Израильско-Иудейское царство распалось на два: Северное – Израиль и Южное – Иудея. Иерусалим стал столицей Иудеи. Отношения между еврейским царствами проходили множество стадий – от ненависти и войн до сотрудничества и крепкой дружбы. Северное царство было уничтожено в 722 г. ассирийцами. Иудея выстояла в значительной степени благодаря укреплению Иерусалима, осуществленному царем Хизгиягу (Иезекией) из династии Давида. Осада Иерусалима ассирийцами в 701 году до н.э была неудачной для осаждающих. Царю Ассирии Синнахерибу пришлось уйти, и Иудея вздохнула свободно, отстояв свою независимость.

В 586 году до н.э Иерусалим был захвачен и разрушен вавилонянами. По приказу царя Навуходоносора (Невухаднеццар в еврейской транскрипции, Набу-Кудур-Иццур – в вавилонской) Первый храм был полностью уничтожен и предан огню, а иудеи отправлены в изгнание в Вавилон. Так закончился в еврейской истории так называемый период Первого Храма.

516 год до н.э. – возвращение в Сион и восстановление Храма.

Вавилонская империя была завоевана персами. Персидский царь Кир в 538 г. разрешил евреям вернуться на Родину и заново отстроить Храм. Кир приказал также вернуть в Иерусалим храмовую утварь, увезенную Навуходоносором, лично из своей казны оплатил расходы по постройке Храма. Храм был отстроен заново к 516 году, и с этого момента начинается эпоха Второго Храма. Во Втором Храме уже не было Ковчега Завета со скрижалями, полученными Моисеем – они таинственно исчезли незадолго до разрушения Первого Храма, и сегодня никто не знает место их нахождения.

445 год до н.э. – реформы Эзры и Нехемии. Хотя Храм и был отстроен, Иерусалим долго оставался малозаселенным. В 445 г. иудейский правитель Нехемия (Неемия) провел ряд серьезных реформ, направленных на возвращение Иерусалиму статуса столицы Иудеи. Он же обнес город новой крепостной стеной. Современник Нехемии, выдающийся еврейский законоучитель Эзра (Ездра), учредил в Иерусалиме высший орган еврейского самоуправления – Кнессет а-Гдола (Великое Собрание), в который входило 120 мудрецов. До 332 года до н. э. Иерусалим продолжал оставаться столицей полунезависимой персидской провинции Иудея.

332 год до н.э. – начало эллинистической эпохи. В 332 г. до н. э. Иудея и Иерусалим покорились великому греческому царю-завоевателю Александру Македонскому. Александр отнесся к евреям с большим уважением, не вмешивался ни в образ их жизни ни в храмовую службу; в отличие от завоевателей того времени, он не стал устанавливать в Храме статую верховного эллинского божества Зевса или свою собственную статую. С тех пор имя Александр часто дается евреями своим детям в память об этом – совершенно особенном – человеке. После смерти Александра разгорелась борьба между его наследниками за раздел империи, расколовшейся на три части – Македонское царство, царство Селевкидов и царство Птолемеев. Иудея и Иерусалим несколько раз переходили из рук в руки, что принесло им немалые беды.

Мавзолей пророка Зехарии в долине Иосафата

301—203 годы до н.э. – Иерусалим находился под властью царства Птолемеев. Наступил примерно столетний период относительного мира и благоденствия. Иудее предоставлена достаточно широкая автономия, продолжало функционировать Великое Собрание, в Иерусалиме сосредоточилась духовная и светская элита страны, имеющая тесные связи с двором Птолемеев в Александрии. К этой же эпохе относится создание Септуагинты – первого в истории перевода Библии на иностранный (греческий) язык, выполненное 70-ю переводчиками.

203—165 годы до н.э. – Иерусалим под властью Селевкидов. Ок. 200 г. до н. э. Иудею и Иерусалим захватила Сирийская империя, где царствовала династия Селевкидов. Селевкидский царь Антиох IV Эпифан, ввел жестокие законы, направленные на насильственное приобщение евреев к эллинской культуре. Соблюдение Субботы и многих других еврейских обычаев было запрещено под страхом смерти. Антиох сменил также состав священников в Храме, поставив во главе их эллинизированного еврея по имени Менелай. В ответ на возмущение евреев Антиох разрушил городские стены Иерусалима, возвел внутри города крепость Хакра, где разместился греческий гарнизон, разграбил храмовые сокровища, а Храм приказал превратить в святилище Зевса Олимпийского.

167—164 годы до н.э на территории Иудеи вспыхнуло еврейское восстание, известное как восстание Маккавеев (Хасмонеев). В декабре 164 г. Иегуда Маккавей захватил Храмовую гору, устранил из Храма следы языческого культа и восстановил его как культовый центр иудаизма. В связи с этими событиями установлен еврейский праздник Ханукка (букв. – «новоселье» или «очищение»), который празднуется в ознаменование не только победы евреев над греками, но и как память о чуде, когда освященного масла, предназначенного для Храмового светильника, хватило на 8 дней, тогда как его запасы оценивались в один день.

164—63 годы до н.э. – Иерусалим – столица Хасмонейского царства. Хотя Храмовая гора была освобождена Маккавеями еще в 164 г., выбить сирийский гарнизон из крепости Хакра Шимону Хасмонею удалось лишь к 141 г. На этом присутствие чужеземцев в Иерусалиме кончается. После победы восстания Маккавеев в Эрец-Исраэль в течение 103 лет существует независимое еврейское государство. Во главе его стоял священнический род Хасмонеев, возглавлявший восстание. Иерусалим снова становится столицей. В городе интенсивно развиваются торговля и ремесла, его пределы заметно расширяются. Возникают новые капитальные стены, отделяющие территорию рынков от основной части города.

63 год до н.э. – начало Римской эпохи. В результате вспыхнувшей в Хасмонейском государстве междоусобной войны между принцами Гирканом и Аристобулом, в 63 г. римский полководец Помпей без труда овладел Иудеей и Иерусалимом. В 40 г. евреям удалось при поддержке парфян – главного врага Рима на Ближнем Востоке – на короткое время выбить римлян из Иерусалима, но спустя три года римский ставленник Ирод I (Великий), опираясь на римскую армию, опять захватил город.

37—4 годы до н.э. – царствование Ирода. Этот царь заслужил дурную славу в истории, и его имя стало нарицательным. Размах строительства в Иерусалиме при Ироде был грандиозен: так при нем перестроили старую городскую крепость и назвали ее Антонией в честь Марка Антония. Ирод построил близ нынешних Яффских ворот цитадель, от которой уцелели нижние ярусы ее чудовищных по высоте башен, названных Фацаэль (Фазаил), Гиппикус и Мариамна. Сегодня на месте этой крепости находится так называемая «Башня Давида» – музей истории Иерусалима. Помимо городской цитадели по приказу царя в Столице возводили великолепные дворцы и форумы. Самым главным своим достижением в Иерусалиме Ирод считал расширение и перестройку Храма, увеличившие его высоту вдвое. При этом Ирод был очень жестоким правителем с сильно выраженными гомицидальными наклонностями: еврейская традиция говорит, что после перестройки Ирода Храм потерял половину своей святости. Римский историк Плиний Старший свидетельствует, что при Ироде Иерусалим был самой известной и самой блестящей из столиц Востока, однако, несмотря на все успехи Ирода в градостроительстве, евреи ненавидели его как ставленника и проводника римской власти.

Башня Фазаила (фундамент)

6 год до н.э. – 66 год н.э. – Иерусалим находился под властью римских прокураторов. После смерти сына Ирода, Архелая, центральная часть Иудеи управлялась непосредственно римскими наместниками (прокураторами), резиденцией которых была Кейсария. Для евреев столицей страны продолжал оставаться, естественно, Иерусалим. Высшим органом еврейского самоуправления в эту эпоху был Сангедрин (Синедрион) – Высший суд в Иерусалиме. Он выполнял также функции городского совета Иерусалима. По оценкам историков, население Иерусалима составляло тогда от 30 до 100 тысяч человек. Территория города непрерывно увеличивалась, возникали новые пригороды.

66 год н.э. – начало Иудейской войны. Недовольство евреев римской властью вылилось в грандиозное восстание 66 г., которое принято называть Иудейской войной. Римский гарнизон в Иерусалиме был уничтожен. Весной 70 г. римские войска под командованием Тита Флавия, сменившего своего отца – императора Веспасиана, подошли к городу и начали тяжелую пятимесячную осаду.

9 Ава 3830 года (11.08.70) – падение Иерусалима и разрушение Второго Храма. Согласно еврейской традиции, евреи лишились Второго Храма и отправились в изгнание за взаимную вражду и нежелание быть единым народом (так называемая «синат хинам»). Кварталы Иерусалима защищали три разные военизированные группировки евреев, и, несмотря на то, что у них был беспощадный общий враг, им так и не удалось объединиться. В такой ситуации мужество и упорство защитников города оказались бессмысленными. Иерусалим пал. Согласно преданию, Второй Храм был сожжен римлянами в тот же самый день по еврейскому календарю, в который на 656 лет раньше был уничтожен Первый Храм, – 9 числа летнего месяца Ава. Большинство жителей Иерусалима погибли или умерли от голода во время осады, оставшиеся были проданы в рабство. Все храмовые сокровища были увезены в Рим. Точно так же, как когда-то таинственно исчезли Скрижали с Десятью Заповедями, после разграбления римлянами храмовых сокровищ затерялись следы знаменитого золотого Семисвечника – Меноры. Последнее, что о ней известно: она была перевезена в Рим, во всяком случае, на триумфальной арке Тита есть ее изображение. На этом история Иерусалима как столицы еврейского государства прерывается почти на две тысячи, а точнее на 1878 лет. Второй Храм простоял 586 лет.

117 год – на Храмовой горе римляне строят языческий храм.

130 год – в Иерусалим приезжает римский император Адриан. На развалинах города он начинает строительство римского военного лагеря Элия Капитолина.

В 132 году – начинается восстание Бар-Кохбы, последнее еврейское восстание против римлян. Повстанцы овладевают Иерусалимом и на Храмовой горе строят временный Храм.

135 год – римляне подавляют восстание, вновь захватывают Иерусалим, Адриан переносит название лагеря Элия Капитолина на весь город. Иерусалим этого периода был спланирован по типу римской военной колонии – прямоугольника, разбитого на части взаимно перпендикулярными улицами. Территория и планировка сегодняшнего Старого города в Иерусалиме во многом совпадают с теми, что сложились при Адриане. Улица Кардо, раскопанная археологами в 60-ых годах ХХ века – это центральная улица города времен Адриана. Евреям вход в город был запрещен под страхом смерти, на месте Храма было воздвигнуто святилище Юпитера, а на том месте, где была Святая Святых, – поставили конную статую Адриана.

Во II – III веках Элия Капитолина была небольшим провинциальным римским городом. В городе существовала христианская община, его посещали христианские паломники. Приходили и еврейские паломники, но селиться в Иерусалиме им запрещалось.

324 год – римский император Константин устанавливает христианство как официальную религию Римской империи и возвращает городу, где был казнен Иисус, его историческое название. Иерусалим приобретает преимущественно христианский облик.

Храмовая Гора сегодня – вид со склона Масличной горы

335 год – на месте предполагаемого захоронения Иисуса строится по приказу матери Константина – императрицы Елены – Храм Гроба Господня. Евреям вновь запрещают паломничество в Иерусалим, за исключением дня 9 Ава, когда им разрешалось молиться на Масличной и Храмовой горе, превращенной в городскую мусорную свалку.

361—363 годы – к власти в Византийской империи приходит император Юлиан Отступник, сторонник языческой римской религии. Он разрешает евреям селиться в Иерусалиме и начать приготовления к восстановлению Храма. После смерти Юлиана в персидском походе ситуация вновь возвращается к «свободному от евреев» Иерусалиму.

438 год – византийская императрица Евдокия значительно перестраивает и расширяет Город. При императоре Византийской империи Юстиниане в Городе возводится одна из самых величественных церквей древности Неа Теотокос. Ее разрушают землетрясения последующих лет.

614 год – при шахе Хосрове II Иерусалим завоевали персы. Евреи города поддержали персов, поскольку видели в них избавителей от насильственного обращения в христианство. Полководец Хосрова Шахрвараз разграбил город и уничтожил много христиан. Одна из основных христианских святынь – Истинный Крест – была взята персами и хранилась в сокровищнице шаха.

Греческие монахи в Старом Городе

629 год – император Византии Ираклий совершает реванш. В Иерусалиме возобновляется власть византийцев. В отместку за сотрудничество с персами еврейская община почти поголовно вырезана, и евреям опять запрещено селиться в Иерусалиме.

638 год – Эрец-Исраэль завоевывают арабы, и византийцы сдают Иерусалим халифу Омару ибн аль-Хаттабу. Халиф строит первую в Иерусалиме мечеть в том месте, где сейчас стоит мечеть Аль-Акса. Он же разрешает 70 еврейским семьям из города Тверии поселиться там, где сейчас находится Еврейский квартал Старого города, восстановив еврейское присутствие в городе.

691 год – строительство мечети Омара на части бывшей территории Храма.

716 год – резиденция халифов переносится в Рамлу, и Иерусалим утрачивает значение административного центра. Несколько позднее, во время волнений, стены города сносят.

800 год – халиф Харун ар-Рашид передает христианские святыни Иерусалима под покровительство императора Священной Римской империи Карла Великого. Карл стимулирует строительство монастырей и церквей.

878—1099 годы – династии египетских и багдадских халифов сражаются между собой за обладание Иерусалимом, и город переходит из рук в руки.

1099—1187 годы – Иерусалим подвергается нашествию крестоносцев. Крестоносцы убивали и изгоняли из города и мусульман, и евреев и, чтобы заселить город, привлекали селиться в него арабов-христиан, сирийцев и европейских переселенцев. Многие мусульманские мечети были превращены в церкви.

1187 год – войска султана Саллах ад-Дина овладели Иерусалимом и изгнали крестоносцев. Арабами была восстановлена еврейская община, в числе которой были евреи из Йемена и Магриба, а также около 300 раввинов из Англии и Франции.

1260 год – Иерусалим захватывают и разрушают монголы (так называемый Желтый крестовый поход). В том же году их побеждают мамлюки, вскоре овладевшие Эрец-Исраэль.

1267 год – в Иерусалим прибывает знаменитый еврейский ученый рабби Моше бен Нахман (РАМБАН, Нахманид) из Испании. Он нашел в городе всего двух евреев, несмотря на это именно Нахманид восстановил одну из синагог, известную сегодня как синагога Рамбана в Старом Городе.

1492 год – в Иерусалим прибыли евреи – изгнанники из Испании.

1517 год – город был захвачен турецким султаном Селимом и на протяжение следующих 400 лет находился под управлением турок в составе Великой Порты (Турецкой империи).

1536—1541 гг. – турецкий султан Сулейман Великолепный дал приказ обнести Иерусалим крепостной стеной. Эта стена окружает Старый город и сегодня.

К концу XVIII века в Иерусалиме насчитывалось около 5 тысяч евреев, а с середины XIX века еврейская община Иерусалима становится самой многочисленной в Эрец-Исраэль. Из 15 тысяч жителей города около половины составляли евреи.

1848 год – в Иерусалиме открывается первый банк.

1854 год – в Еврейском квартале открылась первая еврейская больница на 18 коек.

1863 год – в Иерусалиме начинают выходить две еврейские газеты.

50—60 гг. XIX в. – переломный период в истории Иерусалима: так называемый «выход за стены», появляются новые, в подавляющем большинстве, еврейские кварталы вне стен Старого Города. Английский еврей, банкир сэр Мозес (Моше) Монтефиори покупает у турок участок земли к западу от Старого города и строит там квартал Мишкенот-Шаананим, а рядом с ним – мельницу, которая должна была дать пропитание жителям этого квартала. Эта мельница сохраняется как исторический памятник и по сей день. Евреи продолжают приобретать землю к западу и северо-западу от городской стены и строят там новые кварталы. Так, к западу от крепостной стены вырастает новый еврейский город.

Немецкий сиротский дом

С 1873 года начинается новое строительство к югу от крепостной стены. Там была основана так называемая Немецкая слободка (она же Германская Колония), где поселились немцы-темплеры, христианские сектанты.

1892 год – начинает функционировать железнодорожная линия между Иерусалимом и Яффо.

В 1910 году в Иерусалиме проживает уже 65 тысяч жителей, из них 40 тысяч евреев.

1914—1917 годы – во время Первой мировой войны в городе свирепствуют голод и болезни, его население сокращается до 55 тысяч человек.

10—11.12.1917 – турки сдают город британским войскам.

1.7.1920 – Иерусалим становится официальным центром английской гражданской администрации. Начинается эпоха Британского мандата.

1.4.1925 – открытие Еврейского университета на горе Скопус (Ар а-Цофим).

1935 год – англичане строят водопровод, по которому вода подавалась в Иерусалим из реки Яркон.

22.7.1946 – в знак протеста против запрета британскими властями иммиграции евреев в Палестину еврейская подпольная организация ЭЦЕЛ взрывает отель «Царь Давид», где были размещены британские правительственные и военные учреждения. При взрыве погибает 90 человек.

В 1946 году население Иерусалима составляет 164 тысячи человек, из них 100 тысяч – евреи.

29.11.1947 – ООН принимает решение о разделе Палестины между евреями и арабами, в рамках которого Иерусалим должен был получить международный статус. Англия отказывается участвовать в осуществлении этого плана, в Иерусалиме начинается анархия и быстро развивается массовый арабский террор. Начинается Война за Независимость.

3—15.4.1948 – операция «Нахшон» – в осажденный Иерусалим с боем прорывается колонна грузовиков с продовольствием и оружием.

14.5.1948 – провозглашение независимости государства Израиль. Англичане покидают Иерусалим.

28.5.1948 – Еврейский квартал Старого города капитулирует, защитники его взяты в плен, а гражданское население эвакуировано в кварталы Западного Иерусалима, удерживаемые евреями. Арабский легион разрушает Еврейский квартал, взрывает синагоги и оскверняет кладбище на Масличной горе.

11.6.1948 – достигнуто соглашение о прекращении огня, по которому Восточный Иерусалим, включая Старый город, оказался под контролем Иордании, а Западный Иерусалим – под контролем Израиля.

1.8.1948 – правительство Израиля провозглашает Западный Иерусалим частью территории государства.

3.4.1949 – подписан договор о перемирии между Израилем и Иорданией. Линия прекращения огня 1948 года стала демаркационной линией, признанной ООН. Возникла эта линия так. Израильский полковник Моше Даян и иорданский подполковник Абдалла Таль встретились в одном из заброшенных домов и на карте Иерусалима начертили линию раздела между своими войсками. До самой Шестидневной войны этой линии суждено было служить государственной границей Израиля. Вдоль нее был выстроен бетонный забор и натянута колючая проволока. Примечательно, что чертилась линия туповатыми карандашами на мелкомасштабной карте, что привело ко многим недоразумениям.

До 1967 года Иерусалим был разделен надвое колючей проволокой. Отдельным израильским анклавом на территории Иордании была гора Скопус, где находился Еврейский университет. По соглашению, разрешалось отправлять туда раз в две недели автобус с территории Западного Иерусалима. Понятно, что университет таких условиях нормально функционировать не мог, и в Западном Иерусалиме (в Гиват-Раме) был построен новый кампус. По соглашению, израильтянам разрешалось приходить к Стене Плача, но это условие иорданцами никогда не соблюдалось.

5.6.1967 – начало Шестидневной войны.

Улица Яффо – одна из основных улиц города

7.6.1967 весь Иерусалим оказался в руках Израиля. Во время боев за Старый город израильское командование отдало приказ любой ценой избегать нанесения ущерба христианским и мусульманским святыням, что стоило Израилю немалых дополнительных жертв и усилий.

28.6.1967 – декрет израильского правительства об объединении Западного и Восточного Иерусалима.

1969—1971 – Иерусалимский муниципалитет приглашает самых известных еврейских архитекторов мира принять участие в проекте восстановления Еврейского квартала Старого города. С 1970 года на холмах вокруг Иерусалима строятся новые жилые районы – Гило, Рамот, Неве-Яаков, Рамат-Эшколь, Тальпиот Мизрах и др.

Июнь 1980 года – израильский парламент принял Закон об Иерусалиме, объявляющий Иерусалим неделимой столицей Израиля.

Дворец Наций в Иерусалиме

Август 2011 года – в Иерусалиме начинает работать первая трамвайная линия на территории Израиля. Скоростной трамвай связывает северные кварталы города с Горой Герцля. Сооружается струнный мост Арфа Давида, по которому трамвай проходит над въездом в город, не создавая пробок. Длина контактной сети трамвая – 13.8 км. К 2022 году планируется довести количество линий трамвая до трех.

Кулинарное

«Народные» рестораны Иерусалима

Как не спеть мне тебе осанну, простая, «народная» закусочная. Сколько раз спасала ты меня, студента, худого, изнемогавшего под грузом книг, прожектов, холодного ветра, и неразделенной любви к одногруппнице на лабораторном семинаре. Как часто, когда в кармане позванивали сиротливо маленькие крепыши – шекелевые монетки, известные в народе под именем «жучок», горячая пита с фалафелем, купленным на углу улиц Мелех Джордж и Агриппас становилось моей королевской трапезой на вечер. Что может быть лучше питы с фалафелем, этого народного ближневосточного фаст-фуда, который никогда не будет вытеснен мокрой котлетой в булке, забивающей живот. И как виртуозно дирижирует этой питой продавец фалафеля, смазывая ее хумусом, добавляя немного острого соуса, набивая попеременно горячими шариками фалафеля, свеженарезаными овощами, жареной картошечкой, кислым огурчиком, известным под названием «хамуцим», поливая все это тахинным соусом, и, быстрым и аккуратным движением сунув снедь в бумажный пакетик, подает ее страждущему и изголодавшемуся студенту. Если кто-то скажет, что основа еврейского питания есть фаршированная рыба, не верьте ему! Маленькое и гордое ближневосточное государство давно и крепко привязалось к египетским шарикам и бобового теста, теплого коричневого цвета снаружи и зеленоватого, или оранжево-коричневого, в зависимости от пряностей – внутри. Ибо как делают сам фалафель? Перемолотые отварные бобы сдабривают пряностями, причем секрет пряной смеси у каждого фалафельщика свой, формируют маленькие тефтельки, которые обжаривают во фритюре в кипящем масле, и, вуаля! Подают в пите, или в лепешке – лафе, которую коренные иерусалимцы всегда и везде назовут «аштанур» – назло наглым тель-авивским снобам. А йеменский фалафель на улице Невиим в Иерусалиме, где недалеко Сергиево подворье, колледж Адасса и целый комплекс старинных особняков – это особая песня, ибо к нему полагается «хильбе» – особый йеменский деликатес, внешне весьма некрасивый, но необычайно вкусный. Веселый хозяин фалафельной, говорящий чуть ли не на всех языках планеты – это достопримечательность городского масштаба. Сколько раз ссужал он меня фалафелем в долг, иногда, махнув рукой на протянутые ему деньги, набивал мне бумажный пакетик горячими фалафельными тефтелями, приговаривая отчего-то на идиш – «Мешигене ганз, мешигене грибенес». Но самым вкусным и аутентичным фалафелем потчуют нас на маленьком бухарском ранке на улице Пророка Иехезкиля. Спросите любого иерусалимца про фалафель с бухарского рынка – и посмотрите на его реакцию. Первая – мечтательная улыбка, и память воспроизводит горячие чуть упругие бобовые клецки с потрясающим и разнообразным вкусом пряного букета, и прохладный, с легкой кислинкой, тахинный соус к ним…

Хумус с закусками

Впрочем, не только фалафелем славны иерусалимские закусочные, кухня которых вобрала в себя все лучшее, что есть у турок, курдов, арабов, марокканцев, румын и ашкеназских евреев. Хумус – основа основ арабско-турецкой кухни, питательная каша из мелко-мелко измельченного нута, сдобренная тахинным соусом и лимонным соком, с приправами, стандартными для любой закусочной, где хумус подается на тарелке – бобы «фуль», горячий нут, обжаренный мясной фарш, жареная куриная грудка, кедровые орешки и крутое яйцо, а сверху все это посыпано зелеными листьями кинзы. И – тоже традиционно – тарелочка с ломтиками сырого репчатого лука, кислых огурцов, и, иногда, маленького острого перчика. И зеленая острая перечная подлива. Только неумеха и турист ест хумус вилкой или ложкой, его надо «ленагев» – «вытирать», точнее, зачерпывать ломтиком поданной горячей питы, и съедать, откусывая намазанный кусок этой питы. Пока не станет чистой тарелка. Кто сказал, что нельзя вытирать хлебом тарелку, что это неприлично? Пожалуйте к нам – в иерусалимскую «народную» закусочную. В культовый «Пинати» на улице Мелех Джордж, в легендарный «Азура» на рынке Махане Иегуда, во вкусную «Хумусию» на улице Бен-Шетах – везде вы получите тарелку этого необычайно вкусного и питательного яства, пусть – для бедных, но очень богато греющего желудок как студенту, так и королю, как жене премьер-министра, так и старой арабской женщине, греющей усталые ноги свои на солнышке на открытой веранде хумусной закусочной в Старом Городе.

Хумус и суп-кубе в «Азуре»

О шварме – именно так, а не питерской «шаверме» и московской «шаурме» могу я говорить долго и выспренне, ибо этот король продуктов нашего местного фастфуда мог служить одновременно завтраком, обедом и ужином. Огромная лепешка – лафа, щедро намазанная хумусом, принимает на себя порцию скворчащего мяса с вертела, куриного, индюшачьего, говяжьего, а иногда – смеси из двух мясных нарезок, и все это богатство поливается тахинным соусом, сдабривается солеными огурчиками, нарезанными мелко мелко помидорами и огурцами, иногда небольшим количеством слабоквашеной капусты и обжаренным в масле ломтиком баклажана. Движения рук продавца отработаны до ювелирной точности. Быстро сворачивает он лепешку с швармой в рулет, поливает соусами, и вручает, как фельдмаршальский жезл, как оружие – новобранцу, как лопату – солдату – пускающему слюнки, едоку. А запах, этот запах жареного мяса, вертящегося на вертеле, бараньего курдюка, надетого на мясную пирамиду сверху, для того, чтобы мясо при жарке пропиталось жирком, запах картошечки – фри и аромат свежих овощей… Что может быть лучше этого, думает едок, впиваясь зубами в тугие бока огромного своего сэндвича, поедая сочное, хорошо прожаренное, мясо, так, что сок по усам течет, и запивая это стаканом лимонада. Что может быть надежнее и калорийнее этой могучей простой закуски, недорогой и настолько ласкающей вкусовые сосочки, что иной раз поесть швармы идут с любимой женщиной, с детьми, компаниями. О, иерусалимский «Шамен» – «Толстяк», лучшая шварменая закусочная в городе, скольких людей ты пристрастила к пище богов, сколько толстых животов родилось у твоих прилавков, где разноцветные салаты радуют глаз…

И на десерт – о закусочных рангом повыше. Где простые столы и столики, и официант принимает заказ. Где в меню стандартный набор – вареный рис, маджадра (рис с чечевицей), жареная картошка и салаты, мясо на шампурах – куриная грудка, сердца, печень, иногда говядина, где всегда подают холодные свежевыжатые соки и лимонад и обязательно завернут половину необъятной порции домой в аккуратный фольговый поддончик. Сюда приходят пообедать те, кто побогаче, поужинать те – кто победнее, просто посидеть – те, кому хочется нехитро, вкусно и дешево поесть в нашем Городе, где дома сами растут из земли, и каждый житель мнит себя пророком.

Старая история о том, как готовить маклюбе

Знаете ли вы, какое блюдо больше всего подходит для суровых иерусалимских зимних суббот, когда сплошная стена дождя не дает видеть прохожих, когда секут по лицу злые холодные струи и кинжальные порывы горного ветра продувают аборигенов насквозь через узенькие и кривые переулки Столицы? Я расскажу вам, что это за блюдо.

Купите для начала продуктов, для чего бросьте все ваши занятия, и, невзирая на погоду, будь она просто холодной, очень холодной, или совсем холодной, прогуляйтесь на столичный рынок Махане Иегуда. Он встретит Вас яркими и неожиданными цветами, запахами, в которых человеческий нос теряется, словно мальчик в толпе великанов, крикливыми торговцами, зазывалами, сумрачными лавками со специями, малюсенькими кафешками и магазинами сладостей. Здесь хочется гулять и очень не хочется покидать это место. Каждый может найти себе еду по нраву, товар по деньгам и много-много рассыпанного там и здесь удовольствия в виде щедро протянутой к вам горсти орехов, огромного яблока, сочного ароматного манго или большого куска халвы. Торговец столичного рынка – это актер. Это жонглер, пантомимист, и оперный певец в одном лице:

– Помидоры свеееееежие, помидоры сочныыыыые, помидоры лучшие на Ближнем Востоке!

– Рыба, рыба, свежая рыба, сам Иисус не ловил такой рыбы!

– Халва, ай, халва, сладкая, как поцелуй вашей любимой!

– А вот клубника, клубника… кто не берет такой клубники, у того теща будет жить вечно!

Очередь мужчин у клубники не иссякает.

Но мы с Вами пройдем в закоулки «иракского» коридора, где в тощих, как мартовский кот, переулках располагаются кафешки «только для местных», в которых, забыв обо всем на свете, играют в шешбеш старые иракские евреи. Играют на деньги, и, хотя игры подобного рода в публичных местах строго запрещены, ни один полицейский не сунется к старикам. Это – достопримечательность города. Это – его живая история, его старое, доброе сердце.

Здесь мы зайдем к мяснику, который, радостно ухмыляясь небритым лицом, аккуратно нарубит нам топориком две упитанные куриные тушки, разделив их на бедрышки, крылышки, грудки и другие радостные части бестолкового куриного племени. А потом – навестим лавочку на углу, где мордатый йеменский еврей с длинными пейсами, вытаращив огромные, как маслины, черные глаза, неистово хвалит чистенькие, мытые и протертые бумагой, овощи. У него запасемся луковичкой средних размеров, тремя баклажанами, томно поблескивающими своими фиолетовыми упругими боками, пятью картофелинами. Отсюда наш путь – в лавку пряностей, где у входа пирамидами и конусами рассыпной красный, белый и черный перец, желтые горы шафрана, и зиры, палочки корицы, цветочки бадьяна, рядами стоят банки с травами и порошками, висят связки чеснока и сушеных грибов, и золотится в огромном мешке из джута слегка желтоватый рис. Риса нам понадобится с килограмм, его отвесят нам на странно выглядящих в этом царстве старинных посудин, наисовременнейших электронных весах. А еще возьмем молотой корицы, кардамон, остро пахнущего кэрри, шафрана и зиры, которую называют у нас кумином. И, уложив все это в сумку, где томится в ужасе, ожидая своей участи, покойная курица, пойдем готовить Его.

Оно – это блюдо – называют маклюббе, или маглубэ, или… да какая разница, как называют этот своеобразный вариант плова на Ближнем Востоке, где вечные войны и вечный Невидимый Бог смотрит на нас с небес.

Львы на воротах дома Машиаха Борухофа

А сейчас я расскажу Вам сказку. О том, как жила-была в конце позапрошлого века в древнем городе Иерусалиме красивая девушка, чьи родители уже не помнили своей родословной, уходящей, как они считали к самому Йоханану бен Закаю, мудрецу времен баснословных. Девушка эта рано осиротела и росла у тетки, старой и набожной женщины, которая вставала ни свет, ни заря, шла во двор за водой, и разжигала огонь в очаге, не забыв прочитать при этом коротенькую женскую молитву. В гулком дворе-колодце, окруженном домами со всех сторон, все знали старушку-тетку как лучшую повариху города. У ее дома в пятницу выстраивалась очередь с мисками – покупатели не могли пройти мимо остро пахнущего приправами котла с маклюбе, мимо япраха – голубцов из виноградных листьев, мимо кюфты – котлет из бараньего мяса, сваренных в бульоне, таких вкусных, что ни один едок не мог остановиться, пока не съедал всего.

Кстати, зажжем-ка мы огонь под кастрюлей. Нальем туда 2 литра воды и положим хорошо вымытые куриные части. Добавим туда очищенную от кожуры луковичку и подождем, пока закипит наш бульон. Засыпаем кардамон, корицу, и соль по вкусу… и будем варить до полуготовности куриного мяса. А заодно с этим, зальем в отдельной посудине купленный нами рис теплой, немного подсоленной водой. Пусть себе отмокает пока суд да дело.

Так вот. Молодая девушка не просто росла среди медных котлов и огромных мисок, она с детства помогала тетке на кухне. Тетка не могла нарадоваться на племянницу. Та ловко работала ножом, нарезая оранжевую морковь, хрустящую капусту, месила тесто, наполняла рисом голубцы-япрах, шпиговала чесноком баранью лопатку. Она проникла во все таинства пряностей, четко различая их вкусы и запахи, понимая в какие блюда класть острую кэрри, и что окрашивать желтой радостью шафрана, какой нежный и аппетитный запах и вкус придает куриному мясу сладкая паприка, и как малые зернышки перца превращают пресный бульон в божественный горячий врачующий напиток, который так приятно прихлебывать из глиняной пиалы в зимние иерусалимские вечера. Да, знатная росла хозяйка, и хоть не было за ней приданого, но умение ее готовить обеды, как ее славная тетка, было лучше любых денег, как говорят у евреев: «Доброе имя лучше отборного масла».

Почистим, пока наш бульон побулькивает веселыми пузырьками, картошку, срежем хвостики баклажанов, слегка полоснув острым лезвием по воздушной их мякоти, и нарежем все это благолепие – и баклажанное, и картофельное – пластинками, тоненькими, почти прозрачными. Обжарим на сковороде на оливковом масле из Галилеи, с тем зеленовато-коричневым оттенком и горчащим немного вкусом, которым отличается оливковое масло холодного производства. Обжарим до легкой корочки с двух сторон, и откинем на отдельные блюда.

За девушку посватался молодой и родовитый Иосиф, из халебских евреев, чьи семьи, сметенные когда-то грозой римских легионов и рассеянные до Сирии, стали возвращаться в 16 веке в Столицу, лицом к которой молились все это время, и плакали, вспоминая Сион. Иосиф сватал ее с радостью, ибо больше всего на свете он любил покушать. И плотно покушать. Он носил свой живот с достоинством, как носят богачи мошну, а силачи мускулы. Его толстые щеки краснели от радости, когда он видел перед собой вкусный бараний бок с запечённым картофелем, он не мог удержаться, чтобы не потирать в радости ладони, не притоптывать ногой в ожидании лакомства. И возлюбил он жену свою за те вкусные приключения, которые готовила она ему каждый день на темной, пропахшей пряностями, кухне, да и за ласку ее любил, но повесть наша не об этом.

Нальем пока три столовых ложки масла в кастрюлю. Выложим туда четверть от риса, замоченного заранее, и разровняем поверхность. Уложим на этот рис, разбухший немного и ставший от этого еще более золотистым, баклажаны, посолив их слегка сверху. Не давая им более видеть солнечный свет, положим на них слой картофеля, слегка присолив его и присыпав кэрри.

Теперь – очередь курицы, которую мы вынем из прозрачной звонкой бульонной симфонии и уложим на картофельное ложе, а потом засыплем ее сверху оставшимся рисом. В бульон, осиротевший после куриного бегства, добавим шафран и зиру, прокипятим немного, и зальем этим бульоном наш рис так, чтобы уровень жидкости поднимался на 2 пальца над рисом.

Да-да, это уже почти все, читатель. Остается лишь увеличить огонь, пока не выкипит бульон над рисом, а затем быстро уменьшить его до минимума, и накрыть рис большой миской сверху, оставив его на маленьком огне на 20 минут, а затем еще на четверть часа – выключив огонь…

Да-да, так проделывала каждую пятницу наша героиня, а когда проходили четверть часа, и дорогие часы немецкой работы – подарок супруга – указывали ей на это, она ловким движением переворачивала котел так, что весь рис, и мясо, и овощи образовывали аппетитнейшую пирамидку на блюде, закрывавшем его до последней минуты. Маклюбе… желтый и ароматный от шафрана и зиры, рис, сочащиеся жиром кусочки тушеного куриного мяса, ставшие мягкими и податливыми, аккуратные ломтики картофеля и баклажанов… и все это, пропитанное чудными соками мясными, и ароматом пряностей, и любовью хозяйки, слившейся воедино с волшебным вкусом, ставилось на пятничный стол. И Иосиф, возвратившись из синагоги, омывал пухлые сильные руки свои из бронзовой кружки, тщательно вытирал их чистым холстинным полотенцем и садился за стол, где горели уже зажженные свечи, и лежали две витые халы, и стоял кувшин с вином, терпким и кисловатым вином с виноградников Эфраты. Как положено хозяину, Иосиф чинно наливал вино, благословлял его, макал в соль кусок халы, отломанной его могучими пальцами, и тоже благословлял, с улыбкой подавал их жене своей, супруге, хозяйке дома, матери детей и радости чресл его, и начинал читать древний субботний псалом, отрывок из притч Соломоновых, слова любви к жене, которым было уже три тысячи лет:

«Жену столь доблестную кто найдет?

Удалена она ценою даже от коралловых ожерелий.

Успокоено ею сердце мужа ее, и добыча не уменьшится.

Воздает она ему добром, а не злом, во все дни жизни своей.

Добывает она шерсть и лен, и займется охотно рукоделием.

Действуя, как корабли торговые, издалека доставляет она пропитание.

И встает еще ночью, и дает домочадцам мясо, а служанкам – указания.

Задумается о поле – и приобретает его, за доход от рукоделия высаживает виноградник.

Препоясаны крепостью ее бедра, и напряжены руки ее.

Наслаждается она тем, как хороша прибыль ее, и несмотря на дороговизну, не погаснет ночью ее свеча.

Руки ее тянутся к прялке, а ладони сдавливают веретено.

Ладонь ее раскрыта бедному, и руки ее протянуты страждущему.

Не будет она опасаться за домочадцев своих в стужу, ибо все ее домочадцы носят верхнюю одежду.

Ковры плетет она для себя, мраморно-белый моллюск виссона и раковины пурпура идут ей на одежду.

Известен муж ее в крупном городе, заседает среди старейшин земли.

Нижнюю одежду изготовляет она, чтобы продавать, и пояса поставляет ханаанею-торговцу.

Крепость и величие служат ей одеждой, и улыбнется она следующему дню.

Губы открывает она для мудрости, и учение милосердия на ее языке.

Она сторож поступков своих домочадцев, и пищу праздности не станет вкушать.

Встают ее сыновья, чтобы превозносить ее, муж – чтобы восхвалить ее.

«Многие дочери поступали доблестно, но ты превзошла их всех.

Привлекательность – обман, и красота – дуновение; женщина, боящаяся Господа, да восхвалится.

Воздайте ей за творения рук ее, и да прославится она в городе делами своими».

А жена улыбалась, хотя знала, что вскоре ей захочется завыть и заплакать.

Ибо Иосиф, взяв себе большую ложку маклюббе, всегда говорил:

«А моя мама готовила это вкуснее!»

«Лучше бы мне не родиться на свет», – думала молодая женщина, утирая тайком слезы.

Так проходили годы. Она старалась каждую пятницу, и каждая пятница падала капелькой, точащей камень, на жертвенник ее терпения. Каждую пятницу злость и безразличие к Иосифу увеличивались на эту капельку…

В ту пятницу она заснула у печи. Проснулась от запаха подгорелого риса.

Все пропало. Маклюбе была пережарена. Рис, рассыпчатый и золотой от шафрана, стал коричневым, корочкой покрылась нежная куриная кожица. «Мертвая, мертвая маклюбе. И уже наступает Суббота, и нельзя разжигать огонь, чтобы приготовить другую, и вот-вот Иосиф придет…

Чтоб он сдох, этот Иосиф с его покойной мамой! Чтобы сгнила его печенка! Лжец, лицемер… кому нужны его соломоновы похвалы, когда образ матери его вошел в дом и прочно поселился там, где ему нечего делать! За святым столом Субботы, за Киддушем (благословением), где только Муж и Жена…

Пусть жрет, свинья. Пусть жрет пережаренное, пахнущее горелым! Пусть потом бьет, насилует, выгоняет из дому.

Пусть что хочет, то делает… ибо не могу я больше», – обливаясь слезами, думала бедная женщина.

Поставила на стол маклюббе, утерла слезы. Вцепилась пальцами ног в пол.

Йосиф был не в духе. Он быстро проговорил благословения. Мрачное лицо его не разгладилось ни от вида первенца-сына, который сидел от него по правую руку, ни от веселых ужимок младших сына и дочери – близнецов. Горой возвышался Иосиф за столом. Медленно положил он в рот ложку маклюбе, и сжалась в комок его жена, закрыв глаза и ожидая удара.

– «Сарра!», – позвал ее Иосиф. «Сарра, жена моя! Будь благословенна ты, и руки твои! Ты приготовила маклюбе много лучше, чем моя мать!»

О кугеле сладком

Есть на Украине маленький такой городок в Львовской области, называемый Комарно. Его даже городом назвать сегодня язык не повернется. Едва ли четыре тысячи жителей насчитывает Комарно, основанный в 1471 году и получивший через два года после своего основания Магдебургское право. Славен Комарно яростной битвой между поляками и татарами, в которой почти полностью полег костьми десятитысячный татарский корпус, атакованный жолнерами Яна III Собесского. Когда-то в небольшом этом городке проживала большая еврейская община, и даже был собственный хасидский двор.

Сегодня комаринские хасиды сосредоточены в основном в Бней-Браке и Иерусалиме, где проживают компактно. Иерусалимского ребе – Ицхака Шломо – в Городе ценят за миролюбие и мудрость, и на его тиш (так хасиды называют праздничный ужин у ребе) собирается масса гостей. Особенно любит Ицхак Шломо рассказать шутку про своего предка, раввина Александра (Сендера) Сафрина, который любил есть кугель на тиш и на Шаббат и, бывало, говаривал:

«Если какой-то еврей не любит кушать кугель, то есть сомнение, еврей ли он вообще!»

При этом Ицхак Шломо улыбается в густые усы свои и отправляет в рот очередной кусок иерусалимского кугеля, этой особой, характерной для Святого Города, запеканки, которую любят в ортодоксальной общине все – дети и взрослые, ешиве-бохеры и милые молодые хозяюшки, тихие старушки и набожные старички. Запах этого простого народного блюда разносится по узеньким пыльным улочкам Меа-Шеарим в пятницу утром, его можно купить в любой забегаловке на улице Царей Израиля, им закусывает в перерыве между уроками в ешиве молодой бородатый аврех (студент ешивы) в ночные часы. Иерусалимский кугель, или, как называют его на идиш – «а кигель» – требует отдельного рассказа.

Сходим на рынок, и купим продуктов – 300—400 граммов любых макаронных изделий, 8 яиц, 1/2 стакана тростникового сахара (можно обойтись обычным жженым сахаром, но тростниковый много вкуснее) и 1/2 стакана сахара обычного, 2 столовые ложки мёда, 200 миллилитров сливок, 1 стакан изюма, 1 стакан грецких орехов, крупно молотого чёрного перца и корицы (их мы добавим по вкусу) сливочного масла (хватит нам граммов 30), пригоршню муки. И пойдем со всем набором домой. Да, кстати, захватите еще круглую или прямоугольную одноразовую форму для выпечки из фольги – в ней мы и приготовим кугель…

Кстати, блюдо это – немецкого происхождения, и по-немецки «кугель» – «круг, шар». Изначальный кугель делался из хлеба и яиц, и представлял собой соленую запеканку. Более того – в Европе кугель до сих пор делают солененьким, но наш, иерусалимский вариант, имеет более интересный вкус. И когда вы предложите иерусалимцу польский вариант кугеля (на самом деле – это блюдо можно назвать запеканкой) из картофеля, гордый иерусалимец поведет носом. Потому что он точно знает, что настоящий кугель должен делаться из лапши. Обычной лапши, чем тоньше – тем лучше. Главное отварить ее почти до готовности, сбросить на дуршлаг и обдать струей холодной воды.

А пока лапша варится, хорошенько промойте изюм и осушите его, крупно порубите ножом грецкие орехи, если у вас нет тростникового сахара – сделайте на сковороде карамель из полстакана сахара обычного и нужного количества воды. Затем – когда лапша готова, засыпьте ее в глубокую миску, и, смешав карамель, сахар, мед, 8 взбитых слегка яиц и сливки, залейте этой смесью лапшу. До того, как вы это выполните, добавьте в смесь молотого перца и корицы. Только не переперчите.

Заметим попутно, что запеканки подобного рода существуют у многих европейских народов. Более того – у литовцев их даже называют похоже, «кугелис», да только правоверному еврею есть такое никак невозможно, литовцы обильно снабжают «кугелис» свиным смальцем. У румын запеканка подобного рода делается с сыром и называется Пасте Файноасе – макаронный пудинг. Оба эти варианта имеют соленый вкус. На идиш кугель подобного типа называют еще «локшн кигель» – кугель из лапши. Впрочем, в нашей кухне есть еще «эпфель кигель» – в него добавляют яблоки, «кигелех» – картофельные оладушки, и еще пара сортов кугеля. Хасиды любят говорить про иерусалимский кугель: «Плачет как Лея, красив как Рахель, умен как Яаков и рыж как Эйсав», значение последнего сравнения вы сейчас поймете.

Как только лапша равномерно залита полученной смесью – посыпьте мукой форму для выпечки и аккуратно вылейте туда готовую смесь. Форму можете смело ставить в духовку на час, пока не появится на поверхности кугеля аппетитная румяная темно-рыжая корочка, и не наполнится воздух на кухне ароматом корицы.

Вот такое простое блюдо, нехитрая запеканка из дешевых продуктов, которое способно порадовать вас за столом в Шаббат, и просто безо всякой праздничной причины. Кугель любят есть как десерт к чолнту, и просто как сладкий пирог к чаю. А в Песах вместо лапши берут размоченную предварительно в воде мацу.

Знаете, почему наш иерусалимский кугель сладкий и пряный одновременно? Да потому что сладость жизни в самом важном и любимом для еврея городе всегда сопровождается определенной остротой и пряным вкусом тех неожиданных событий, на которые этот город столь богат.

А если вас пригласят на тиш (пир) в хасидский двор – не переименуйте попробовать кугель, для тиша это блюдо готовят с особым тщанием.

Штрудель с яблоками и захерторт

Штруделем называют любой пирог, в котором присутствует свернутое трубкой тесто, с различными начинками – от сладкой яблочной (и тогда это будет знаменитый венский апфель-штрудель) до мясной или капустной. Штрудель – по-немецки – водоворот, воронка, нечто закрученное. Но в еврейской кухне наиболее известен именно яблочный вариант этого вкусного пирога.

История штруделя довольно проста – первый его рецепт хранится в венской публичной библиотеке и датируется самым концом XVII века. Пироги такого типа существуют не только в австрийской, но и в немецкой, венгерской, польской, еврейской, даже греческой, кухнях.

А вот если вас заинтересует торт Захер – названный так по имени известного венского кондитера Франца Захера, то, разбираясь в хитросплетениях истории его изготовления, вы натолкнетесь на много интересных, как сказали бы сегодня, «ноу-хау». Именно шоколадный торт кондитерской Захера в Вене и Зальцбурге, а также в кафе «Захер» в Инсбруке и Граце, и, как не парадоксально, в итальянском Больцано являются настоящими тортами Захера. Их производство держится в секрете. Их аналогами является торт кондитерской «Демель» в Вене (когда-то между ними произошла судебная тяжба), и любимый торт советских детей – «Прага».

Пока читатель, вспоминая упругую шоколадную плоть торта Захер или тающие на языке яблоки венского апфельштруделя, полузакрывает глаза и впадает в грезы, мы несколько отвлечемся от этого кулинарного рассказа, и перенесемся в Иерусалим 1857 года.

В то время грязный, маленький городишко Иерусалим ничем не напоминал нынешнюю Столицу Израиля. Сухие выжженные горы окружали его, лишь там и сям поднимались к небу редкие верхушки финиковых пальм, да зеленели оливы в монастырских садах. Многочисленные христианские паломники страдали от жары, клопов, песчаных блох, вонючей воды, собираемой зимой в водосборные бассейны, где летом она зацветала и приобретала зеленоватый цвет. Лучшей паломнической гостиницей считалась русская православная. Но в ней принимали православных паломников, а к католикам из Австрийской империи относились, мягко говоря, наплевательски.

Österreichische Hospiz zur Hl. Familie

Положение вещей изменилось, когда Австрийская империя закупила в Иерусалиме участок земли, и на нем стали возводить Österreichische Hospiz zur Hl. Familie – Австрийский странноприимный дом имени Святого Семейства, где любой австриец, прибывший с визитом в Иерусалим, мог получить кров, пищу и – в случае надобности – подлечиться. Еду в странноприимном доме готовили точно такую, как в Вене. Хотя само здание – построенное под влиянием местной мамелюкской архитектуры («аблак» – чередование белых и красных слоев каменной кладки) – совсем не походило на имперские здания Вены.

Учреждения, подобные больницам и странноприимным домам, нередко оказываются почти столь же долгоживущими, как храмы. В современном Иерусалиме, живом, кипучем, вечно куда-то спешащем восточном и, в то же время, утонченно-европейском, городе есть много островков древности, сохранившейся и до сих пор служащей своим целям. В святом для иудеев, христиан и мусульман городе сохранился с середины девятнадцатого века и тот самый австрийский странноприимный дом. Более того – в нем вы встретите настоящий апфельштрудель и чудесный торт Захер, а кофе, который готовят здесь, один из лучших в городе. В тенистом саду, где так прохладно летними вечерами, можно сидеть часами, слушая перезвон колоколов, смакуя маленькими кусочками сладкие чары штруделя, запивая все это горячим мокко. Можно неспешно беседовать, а можно и просто помолчать, вглядываясь в бездонные глаза любимой женщины. А потом – рука об руку с ней, прогуляться по этажам старинного здания, где на стенах висят портреты Франца Иосифа I и его жены, где шаги гулко отдаются в коридорах, по каменным плитам которых в 1869 году, в ноябре месяце, гулял сам император, приехавший с визитом в Иерусалим (он, кстати, стал первым европейским правителем, посетившим Город после падения Иерусалимского королевства крестоносцев). И выйти на крышу, откуда открывается вид на купола совсем близкой Храмовой горы, на золотой Купол над Скалой, на серый купол Аль-Акса и на минареты, построенные мамлюками, с которых звучит громкий азан, так странно контрастирующий со сладким вкусом торта Захер…

Меурав йерушалми – сытно и с удовольствием

памяти Баруха Подольского.

Я долго думал, как можно перевести название блюда «Меурав Йерушалми» на русский язык. Замечательный лингвист Барух Подольский (благословенна память его) перевел это как «Блюдо из куриного мяса, восточная кухня». Эх, Барух, как жаль, что я не могу пригласить Вас в одно из восхитительнейших кулинарных заведений Иерусалима – ресторанчик «Стейкият Хацот» («Полуночные бифштексы»), и там, где на столах разноцветные вкусные салаты, и прохладный лимонад местного изготовления, заказать нам по порции этого блюда, на огромной тарелке, с румяной жареной картошкой и простым «рыночным» салатом из свежих помидоров и огурчиков, и мелко-мелко нарезанного фиолетового лука… И тогда, заглатывая слюну, погружаясь в теплые волны пряного запаха, мы ели бы с Вами это восхитительное сооружение из потрохов и грудинки любимой нашей еврейской птицы-курицы, сдобренное смесью пряностей, которая является секретом заведения, обжаренное на огненной стальной доске, сбрызнутое лимонным соком и украшенное зеленью. Все смешано в этом блюде – чинная куриная грудинка, маленькие селезенки, томная печень, упругие пупочки, ласковые сердца покойных кур, которых быстро и ловко режет резник-шойхет, успевая шепнуть что-то доброе каждой убиваемой курице так, что та и не понимает, что ее режут. Знаете, читатель, что символизирует это блюдо? Оно символизирует все общины евреев Иерусалима, смешанные вместе, сдобренные пряностями и благоухающие, благословенное блюдо, благословенный Град Божий, в котором обитают лучшие в мире люди, которые, невзирая ни на что, дружат и держат друг-дружку за руки.

Я расскажу Вам историю этого незамысловатого блюда. От бедности своей евреи в местечках использовали в пищу куриные потроха. А в Иерусалиме начала 50-х годов прошлого века мясо было так дорого, что курицу в бедных семьях ели в субботу только благодаря пожертвованиям, а уж о говядине и мечтать не могли. Имени человека, который первым начал обходить мясников рынка Махане-Иегуда я не знаю, но в его ресторанчике на два столика, который помещался наискосок от «Полуночных бифштексов» я трапезничал не раз. К нему приезжали любители мяса со всего города, и из Тель-Авива. Он бросал старческой морщинистой рукой горсть отборного миндаля на столик перед посетителем – вместо меню, и спрашивал, что угодно отведать посетителю – бифштекс, бычьи яички, фаршированную селезенку, копченую курицу. И тут же – на глазах у клиента – жарил это богатство. Все было по-простому, по-домашнему, и необычайно вкусно. Просто необычайно! А ведь этот ресторатор, о жизни которого можно написать книгу, который знал все истории старого Иерусалима, и был автором «иерусалимских потрошков». Именно он начал продавать «потрошки» у себя в крохотном ресторанчике – в виде набитой потрохами питы, сверху которой лежал соленый огурчик. И никаких жареных картофелей, только немного хумуса.

Он не взял патент на свое блюдо – а потом просто «подарил» рецепт и тайну приправ «Полуночным бифштексам», сам же сосредоточился на более изысканных мясных деликатесах. Увы, он уже прошел по узкому мосту своей жизни, этот человек, ставший частью городской истории.

Будучи студентом, я часто подходил к окошку «Полуночных бифштексов» на ул. Агриппас, и, обжигаясь и крякая от удовольствия, съедал огромную питу с «меурав йерушалми», насыщая и голодный студенческий желудок, и уставшую от лабораторного спертого воздуха, пару легких, и душу, которой становилось комфортно на сытый желудок.

Мы, русскоязычные «олим» (репатрианты), мало знаем о культуре вот таких, маленьких мясных ресторанчиков, которых на ул. Агриппас и на рынке – множество. Нам изначально не удавалось вникнуть в этот пласт кулинарной культуры города. Но те, кто преодолел неприязнь к «хумус-фалафелю» найдут для себя целый мир – от богемно-роскошного некошерного ресторана «МахнеЙуда», где места заказывают заранее, до маленького уютного «Полуночного бифштекса», где тоже всегда людно, от поместившихся в базарных переулках «Азуры» и «Рахмо», знаменитых своими блюдами, которые готовят на примусах, до маленького «тычка» «Хумус» – в одном из поперечных переулков рынка между крытым и открытым «проспектами», где я ел лучший хумус в городе.

А пока – отложите дела, купите куриных потрохов – сердец, печенок, селезенок, пупков и хорошей грудинки. Все это тщательно вымойте, перемешайте с кэрри, куркумой, шафраном, черным молотым перцем и щепотью соли, подержите в холодном месте с часок. Накалите сковороду на плите, и вывалите на нее всю эту чудную смесь, полив ее оливковым маслом. Обжарьте до готовности. Положите в питу, которую смазали немного хумусом, и… впивайтесь в нее зубами! Когда за окном дует иерусалимский ветер, и льет дождь – вы не найдете лучшего блюда.

Парижский стол в Святом Городе

Улица Царя Давида в Иерусалиме – это особая улица. На ней сосредоточены сразу несколько совершенно особых и примечательных зданий, каждое из которых может послужить темой отдельного очерка. Гостиницы «Царь Давид» и «YMCA», Папский институт изучения Святой Земли, дома особого иерусалимского стиля, и, наконец, великолепный тенистый парк с многочисленными скамейками, каскадами и – о, чудо, двумя фонтанами. В засушливом нашем Святом Граде они как никогда кстати.

Ближе к нижнему концу улицы, где возвышается торговый центр Мамилла и отель «Уолдорф Астория», в коротенькой, отходящей вбок и влево, улочке на стене дома красуется скромная надпись – «1868». Несведущий в науке иерусалимоведения гражданин пройдет себе мимо. А старый коренной иерусалимец посмотрит на эту надпись, под которой коротенький широкий коридор ведет куда-то во двор, с уважением. Здесь помещается один из лучших ресторанов города, да что там города, всей страны!

1868 год – это год основания здания, одного из старейших зданий, построенных за стенами Старого Города. В одноэтажном помещении со сводчатыми потолками, с милым внутренним двориком и простыми белеными стенами расположился французский ресторан для гурманов.

Я не буду долго и нудно рассказывать, что в нем подают, и как подают. Отмечу только европейский уровень сервиса, спокойную фоновую музыку и какую-то особенную изысканность блюд, которую в обыкновенном нашем вкусном ресторане с огромными его порциями никогда не увидишь. Начиная от сервировки, и заканчивая правильным подбором вин, штат работников ресторана постепенно вводит посетителя в атмосферу скромной и многообразной утонченности французской кухни, приспособленной к кошерному еврейскому духу. Есть здесь блюда из утки, и фуа-гра, особый, очень мягкий и вкусный луковый суп из белого лука, который наливают в тарелку со специальным салатом из большого соусника, разнообразнейшие сладости и очень вкусная, приготовляемая на месте, выпечка.

Словом, наслаждайтесь и дегустируйте. Балуйте себя и родных. Производите впечатление на подругу, черт побери! Пригласите сюда любимую женщину и предложите выйти за себя замуж. Это место создано для подобного. И при этом в нем нет дешевой романтики и глупых свечек в стаканах. Это праздник высокого французского вкуса. Bon appetit, дорогие сограждане.

Пекарни столицы – целебный хлеб и сладкие булки

Нет, наверное, ничего слаще и вкуснее свежего хлеба, который запиваешь стаканом свежевыжатого апельсинового сока. Или просто холодной водой. А какой хлеб выделывают в Иерусалиме… Воистину, нет в мире такого вида этого главного для человечества продукта, который вы не сможете найти среди стен Города. В многочисленных пекарнях его, основанных евреями со всех концов земли, выпекают и простой белый и черный хлеб, и итальянские джабетты, и французские багеты, йеменский лахух, арабские питы, персидские наны, бухарские чуреки, иракские аштануры (которые весь остальной Израиль называет лафой, а армяне – лавашом). Не прошла мимо пекарен и модернизация – во многих из них делают специальный «здоровый хлеб» из проросшей пшеницы, из полбы, из гречневой муки. Хлеб без глютена. Хлеб низкокалорийный, диабетический, да какой угодно.

Распродажа булок под закрытие рынка

Самое главное в хлебе Святого Города – его необыкновенный вкус. Казалось бы, что такого особенного нужно, чтобы уметь замесить отличное тесто, мука, вода, соль да дрожжи…

Пройдем со мной, читатель в четверговую ночь, в квартал, где обитают ультраортодоксальные евреи. Ведь в ночь с четверга на пятницу пекарни этого квартала работают до утра без перерыва – пекутся красивые, крутобокие халы для шаббатнего стола. Полуночничают у прилавков пекарен молодые студенты ешивы – аврехи – в ожидании белых свежих булок, которые так вкусны с чолнтом. А чолнт в пластиковой глубокой мисочке вы можете получить тут же рядом – на улице Зонненфельд 3, на углу улицы Бейт-Исраэль, в самом центре иерусалимского «харейдимного» сообщества. Пекарня «Нехама» – неожиданное сефардское заведение среди ашкеназского моря, где вам продадут персидский хлеб нан – сорт большой мягкой лепешки с кунжутом. Это – райское лакомство, горячая, плотненькая, упругая лепешка съедается почти моментально. А если с чолнтом – то и две, и три таких лепешки зараз можно уговорить.

Совсем недалеко – в том же квартале Бейт-Исраэль – работает Мати Ланднер, внук основателя пекарни Ланднер. В этой пекарне – самые вкусные халы в городе. А во времена британского мандата отец Мати выпекал специальные халы для еврейских подпольщиков, сидевших в английской тюрьме. Внутри этих хал прятались записки, а иногда и небольшие пилочки, которыми можно было аккуратно распилить прутья решеток.

Я помню, как вечерами в четверг, будучи студентом, шел поглядеть, как чинные еврейские хозяйки и их мужья идут покупать халы, кугель и рогалах к Субботе. Луна стояла над хлипкими домишками Меа Шеарим, вовсю горели фонари, детишки мелькали между ног родителей, невзирая на позднее время, и никто не заставлял их идти спать. У детишек-харейдим есть удивительная привычка стоять и наблюдать за тобой, причем делают они это абсолютно беззлобно. Я никогда не встречал среди них недоброжелательных или просто агрессивных детей. И глазищи у них очень взрослые – стоит такой мальчонка лет пяти и озирает непонятного дядю-хелойни (неверующего), а дяде так хочется есть, что в желудке урчит. И вдруг мальчонка срывается с места и что-то рассказывает продавцу, стоящему у прилавка с халами. А позади продавца – пекари сворачивают полосы теста как женские волосы в косу и рубят ее на отдельные халы, и аккуратно посыпают их кунжутом перед посадкой в печь. И этот низенький худой бородач подзывает меня и сует мне в руки две халы – горячие-горячие. Я не знаю, что делать. У меня нет денег, и взять неудобно. А бородач знай себе качает головой – бери, дескать, это большая мицва (заповедь) отметить Субботу с такими вкусными халами на столе. И я беру их – как двух детишек – и неловко несу с собой, а потом начинаю откусывать то от одной, то от другой, и так съедаю обе. Вкус этих хал я помню до сих пор.

Пекарня Теллер на рынке Махане-Йегуда

А вот в пекарне Теллер – что у рынка Махане-Иегуда – история совсем недлинная. Это молодая пекарня. И в ней делают самый вкусный хлеб в Иерусалиме. С ягодами, орехами, приправами. Великолепные круассаны – удивитесь, но они вкуснее своих парижских прародителей. Чудесные сладкие булочки. В такую пекарню любят заходить красивые женщины, элегантные, с умными милыми лицами. Они покупают хлеб Теллера – лучший хлеб Города – и смакуют каждый его кусочек, внимательно рассматривая сквозь зеркальные стекла пекарни толпу, идущую по улице, щупая пульс Города, вдыхая его ароматы и заедая все это тающей на языке божественной мякотью хлеба.

Сам Авишай Теллер рассказывает о себе и своей пекарне следующее – он как-то попробовал испечь хлеб по рецепту. Просто так. Для домашнего использования. И у него ничего не вышло. Упрямый Теллер снова попробовал – и снова испортил продукты. Огорчившись, он пошел учиться на повара в иерусалимский колледж Адасса. Там он постиг науку кондитерского дела, но искусством хлебопека овладел в пекарнях Города, где проработал шесть лет. Собрав воедино знания свои и умения, Авишай открыл пекарню в Гуш-Эционе. Там к нему пришел успех. Настолько большой, что Теллер основал новую пекарню – на улице Агриппас 74, рядом со знаменитым рынком Махане-Иегуда. Теперь его хлеб пользуется заслуженным успехом.

Иной раз мне хочется зайти к Теллеру, взять несколько ломтей хлеба с орехами и украдкой наблюдать за посетителями и прохожими на улице. Удивитесь – но таким образом можно написать много рассказов и повестей. И познакомиться со многими иерусалимцами. Особенно если потом прогуляться по шумному рынку Махане Иегуда, о котором я вам обязательно расскажу когда-нибудь.

Моррис и компания

Ах, рынок, рынок…

Где в горах продуктов застряло время, и кричат торговцы так же, как кричали в начале прошлого века…

Где рыбины смотрят застывшими глазами сквозь стекло прилавков-холодильников, и самую крупную и лобастую из них продавец называет Бен-Гурион…

Где японские туристы, узрев прилавок с финиками, медленно и чинно выбирают себе по нескольку штучек, долго принюхиваясь в к ним, а продавец начинает им улыбаться очень по-японски и учтиво…

Где в темноту вечера выставляют торговцы свои прилавки с оставшимся товаром, раздают его бесплатно для бедных, нуждающихся и старых жителей Великого Города, и каждый убогий приходит с кошелкой, чтобы не остаться голодным.

И где трамвай, позванивая колокольчиками, останавливается, чтобы из его светлой утробы пришли на вечерний рынок новые посетители.

В узеньких переулках ближе к улице Агриппас, где когда-то торговал конфетами старый бухарский еврей, а сегодня на это месте мясная лавка, там, где известный всему Израилю йеменец – знаток трав – варит свои целебные настои днем, в улицах Харув, Клубничной, Ореховой, Миндальной и Сливовой к вечеру закрываются лавки. Столы и столики, стулья пластиковые, металлические и деревянные занимают брусчатые улицы, и открывают двери свои десятки ресторанов, пабов, закусочных и макаронных, где клубится толпа. Молодежь, яппи, чопорные религиозные семьи, студенты с профессором – видимо, сдающие ему вечерний экзамен под звон бокалов с красным сухим вином, бородатые художники и музыканты – богема Столицы, какие-то суховатые дамы с собачками и кошечками – вся эта пестрая и живописная братия занимает столики, и вскоре яблоку становится негде упасть.

Суп из бычьей ноги

Мы держим путь в ресторанчик, который был одним из первых на рынке Махане-Иегуда. Наверное, нет беднее его по антуражу и внешнему виду. Это даже не нарочитый примитивизм «Азуры» и «Сами», это вроде как сама народная бедность сквозит в стенах, обитых досками, в столиках, покрытых простой клеенкой и пластиковых стульях, в простецких красного фаянса тарелках и ножах типа «5 за 10 шекелей». И меню, напечатанное на обычном листе бумаги, в котором только… более 20 видов шашлыка. От утиной печени и бычьих яичек до фаршированной селезенки, от антрекота до сердец погибших кур, от кусков вымени до простого цыплячьего мяса, тающего во рту. Знакомьтесь – это «Моррис». Так звали основателя этого заведения, и по его имени стало называться и само место. Сегодня его держит сын Морриса, толстый веселый дяденька с огромной золотой цепью на бычьей шее, улыбчивый и приветливый. И пусть ты сидишь на пластиковом стуле и накалываешь еду на вилку за шекель… но какие вкусные и острые соленья и салаты расставит перед тобой на столе расторопный официант, и какое мясо… какое мясо принесут тебе! Свежайшее, великолепно приготовленное, в меру пряное, посыпанное кинзой и петрушкой… порция бычьих яичек и антрекота на шпажке, куриные сердца и говяжья печень, бутылка красного местного вина с винодельни в Эфрате, и говорливая толпа, текущая рекой мимо тебя в прохладную вечернюю гулкость маленьких переулков, Клубничного, Сливового и Абрикосового, Орехового и Миндального, где утром покупает продукты весь древний Город, а вечером – ест и находит радость в веселии.

Проклятые дома

Дом на бульваре Бен-Маймон

Когда старушка Симха выходила из своего дома на улице Аза, чтобы в очередной раз посетить пенсионерский кружок по интересам, она не подозревала, что может произойти с ней. Несмотря на то, что у восьмидесятидвухлетней бабушки недавно обнаружили начальную стадию синдрома Альцгеймера, она все еще была крепка телом, да и память пока не подводила ее настолько, чтобы неожиданно забыть дорогу домой, либо в продуктовую лавку, или в местный клуб пенсионеров на улице Мапу. Ничто, действительно ничто не предвещало беды в этот солнечный день. Но когда бабушка исчезла – ее родственники всполошились и объявили ее в розыск в местное отделение полиции. Сын Симхи – Мишель – и ее многочисленные внуки расклеили объявление с портретом старушки, помогали полиции в поисках, обходя дом за домом, двор за двором, одну улицу за другой, звали бабушку по имени, расспрашивали прохожих и завсегдатаев местных кафе и уютных скамеек в тени – тщетно.

Впрочем, на одной из скамеек им повезло. Если, конечно, дальнейшее можно назвать везением. Сидевшая там пожилая женщина, имени которой история не сохранила, сразу же предложила обезумевшим от горя внукам искать бабушку в Проклятом Доме, который стоит на углу бульвара Бен-Маймон и улицы Ибн-Эзра. «Это страшное место», – рассказала она, – «в нем многие находят свой конец».

В полиции, которую внуки уведомили о полученной ими информации, с удивлением покачали головой (наши полицейские несуеверны, либо просто бесстрашны, когда речь идет о пропавших старушках), но послали на поиски группу сотрудников и добровольцев. На лестничной клетке дома, в котором недавно приобретший его английский миллионер еврейского происхождения достраивал три этажа, среди строительных лесов обнаружили уже начавший разлагаться труп старушки Симхи.

Эта страшная история, которая может через несколько лет обрасти подробностями и превратиться в легенду, описывает лишь одну из таинственных смертей, произошедших в доме, который коренные иерусалимцы знают как «Дом Смерти».

35 лет назад в этом, тогда еще двухэтажном, доме случился пожар, который уничтожил все его внутренние помещения, оставив после себя обугленный каменный скелет. Почти все жители дома спаслись – кроме хозяйки, госпожи Адетто. Старая хозяйка доходного дома сгорела вместе с ним, и только Богу известно, как страшна была ее кончина. С тех пор дом перешел под крыло Государственного управления по делам наследства, а оттуда – к родне погибшей женщины. Те отремонтировали здание и стали вновь сдавать в нем квартиры. И обнаружили – к своему ужасу – что сгоревший однажды дом продолжает требовать человеческих жертв, словно Молох.

Умирали жильцы. Пожилые люди, к сожалению, ближе к смерти, и их кончина не удивляет. Но когда молодые, крепкие ребята начинают болеть раком, мышечной дистрофией, гибнут в автокатастрофах, на армейских учениях, просто погибают во время ночного сна безо всякой причины… это наводит на страшные мысли.

Жильцы стали бежать из заколдованного дома. Некий раввин (пожелавший остаться неизвестным) объявил о том, что под домом расположены могилы старого еврейского кладбища эпохи Второго Храма, и мертвецы, потревоженные стройкой и пожаром, встают по ночам из своих могил и забирают на тот свет живых людей. Городская управа запретила, тем не менее, разрушать дом до основания и проверить заявление раввина – старое здание объявили «памятником старины», который, по закону, разрушать нельзя.

Полупустой двухэтажный дом был выкуплен известным иерусалимским адвокатом, заплатившим жильцам компенсации, и получившим право на достройку трех этажей. Но его благие намерения остались в проектах. Никто не знает, что побудило адвоката отказаться от дома и продать его богатой английской семье Розенберг. Тем не менее, именно господину Розенбергу было суждено окончить строительство дополнительных трех этажей. Нижнюю квартиру Розенберг оставил для себя, прибив самолично на дверной косяк огромную мезузу, призванную хранить жилище от всего плохого. А остальные выставил на продажу.

Квартал Рехавия и особенно бульвар Бен-Маймон, где находится «Дом Смерти» являются одним из самых престижных и дорогих районов. Построенные во времена английского мандата в стиле «баухауз», красивые прочные дома стоят среди огромных старых зеленых деревьев. Тишина и покой узких прямых улиц, цветники, аккуратные скверики привлекают в Рехавию богатых покупателей, и очень мало недвижимости в районе пустует – особенно на фоне бума покупок недвижимости в Иерусалиме в последние три года. Тем не менее, в «Доме Смерти» куплена лишь одна квартира. И ее жильцы – единственные, кто населяет проклятое здание.

Ориент-Хаус

Приезда кайзера Вильгельма II в Святой Город все ждали с нетерпением.

Германия при новом кайзере продолжала свой стремительный взлет, обгоняя тогдашние мировые державы по производству чугуна, стали, машин и вооружений. Строился могучий морской флот, который в перспективе должен был сравняться по количеству и качеству с британским. Сеть железных дорог, словно паутина, покрыла «тело нежное Германии», словно из-под земли, росли трубы заводов и фабрик, и густой черный дым окутывал промышленные города, еще недавно чистенькие и опрятные.

Вильгельм II, он же «кузен Вилли», как звали его при русском царе, именовался в печати Англии и Франции «бешеной собакой Европы». Его вид подтверждал это мрачное имя – сухорукий, необычайно энергичный, говорящий коротко и со взлаиваниями, новый немецкий кайзер олицетворял собой молодую империю, возродившуюся на сотне мелких княжеств в самом центре Европы. Он ездил по миру, стремясь показать себя во всей красе, и везде след его сапога отмечал землю, словно немецкой печатью – так должно было случиться и в провинции дружелюбной турецкой империи, называемой Аль-Шамс – Сирия, в городе, носившем известное всему миру имя – Иерусалиме. Визит могущественного императора имел далеко идущие политические последствия. Он должен был привести не только к укреплению имперских позиций в Святом Городе, но и поддержать одряхлевшую Османскую империю, ослабленную после Балканского кризиса 1877—1878 годов.

Иерусалим спешно готовили к приезду высокого гостя. Совсем недавно, какие-то сорок лет назад, древний город выплеснулся за пределы своих крепостных стен, и новые здания стали появляться на безжизненных желтых горах вокруг уступчатых башен. Одним из таких зданий стала вилла Исмаила Мусы Аль – Хуссейни, из богатого арабского клана Хуссейни. Этот клан уже около ста лет забирал в свои руки бразды правления городом, муфтий Иерусалима – Тагир Аль-Хуссейни являлся одним из его руководителей. Позже семья Хуссейни родит еще много врагов для народа Израиля, один из которых – Хадж Амин аль-Хуссейни, тоже муфтий Иерусалима, станет ближайшим другом Адольфа Гитлера и его помощником в деле уничтожения евреев, а другой – двоюродный брат муфтия – Абд Эль-Кадер Аль-Хуссейни – будет руководить арабскими войсками в Войну за Независимость Израиля, и много евреев погибнет от руки этого человека. О следующих потомках мы поговорим чуть дальше, а сейчас – перенесемся в 1898 год, в свежепостроенную виллу Исмаила Мусы Аль-Хуссейни, на крыше которой готовится фейерверк в честь высокого гостя. А в самой вилле готовилось торжественное чаепитие для императора и его супруги Августы Виктории.

Было бы несправедливо сказать еще немного о подготовке к визиту высокого гостя. По приказу городских властей, была исправлена система городского водоснабжения (которой никто всерьез не занимался со времен мамелюкского правителя Танкиза), жителям города было предписано убрать горы мусора и отбросов и разрушить все незаконные пристройки к домам, улицы города почистили от грязи и мусора, а в местных отелях во дворах поставили палатки для тех гостей, которых гостиницы были не в состоянии вместить.

Пока город прихорашивался и готовился, дочь высокого чиновника городской администрации, маленькая девочка по имени Ревийда, с радостью и восторгом глядела в зеркало – на нее одели роскошное платье из тонкого шелка, символизировавшее важную роль, возложенную на ее детские плечики – Ревийде поручили поднести подарок самой Августе Виктории, августейшей супруге императора. Но судьба распорядилась иначе.

Веселая девочка носилась по всему зданию виллы, возбужденная и довольная от порученного ей дела. Она деловито поднялась на крышу, чтобы посмотреть на подготовленные фейерверки и на море огней внизу. И тут произошла трагедия – искра от факела попала на ее платье, и оно вмиг загорелось. Ревийда умерла от ожогов в больнице. Но кайзер Вильгельм об этом не узнал. Чаепитие с вручением подарка состоялось как было задумано.

А вот сам дом, названный позже Ориент – Хаус («Дом Востока») получил дурную славу. Говорят, что призрак сгоревшей девочки до сих пор гуляет по его коридорам. Несмотря на это, в 1948—83 годах там помещалась гостиница «Новый Дом Востока». В 1983 году Фейсал Хуссейни, отпрыск той же семьи Аль-Хуссейни, создал в Ориент-Хаусе культурный центр «палестинского народа», который де-факто стал негласным центром управления антиизраильскими акциями. Отсюда отдавались приказы начать первую и вторую интифады – войны арабов против Израиля. После того, как в результате соглашения в Осло Ориент Хаус стал неким прообразом парламента Палестинской Автономии, он стал и символом зла и террора. А для арабов Автономии он был неким зданием, где происходили все встречи их элиты с иностранными дипломатами, таким образом, антиизраильские блюда варились прямо в Иерусалиме – по попустительству тогдашних правительств Государства Израиль.

Когда в 2001 году, в разгар второй интифады, когда в центре Иерусалима почти каждый день террористы-смертники взрывались и уносили с собой десятки жертв, Ориент-Хаус был очищен от его обитателей, туда ввели отряд войск и начали разбирать документы, найденные на месте. Случилось это 11 августа 2001 года, после взрыва в пиццерии «Сбарро» (унесшего жертвы 19 израильтян). Именно тогда выяснились истинные масштабы той подрывной и антиизраильской деятельности, которые вела «автономия». С тех пор взоры лидеров Палестинской автономии прикованы к проклятому дому, который стал символом их надежды – об уничтожении государства Израиль и установления арабского правления над Иерусалимом, но дом этот пуст и его парадный вход закрыт наглухо.

Символом их надежд может быть лишь полубезумная нищая старуха из той же семьи Хуссейни, которую зовут Ревийда – в честь той самой сгоревшей девочки. Она живет в задних помещениях закрытого Ориент-Хауса, в полном одиночестве и питается чем Аллах подаст.

Министерство здравоохранения и мертвый жених

А вы знаете, что арабов-христиан в XIX веке на Земле Израиля проживало больше, чем мусульман? И что жили они в городах и поселках, а мусульмане – в основной массе – кочевали со своими стадами и оседлых среди них было мало? Сегодня в это трудно поверить. Но еще в начале ХХ века арабы-христиане в Иерусалиме составляли около 40% от нееврейского населения. Так, на 45300 жителей евреев было 28000, арабов-мусульман – 10000, а христиан – 6500 человек. Арабы-христиане были в большинстве своем хорошо образованы, богаты, и стремились подражать в своей повседневной жизни европейским образцам. Они и сегодня стараются жить по-европейски, да только доля их в нееврейском населении Иерусалима – 4%. Приток арабов-мусульман в годы правления англичан (1918—1947) заложил основу для преобладания исламского полумесяца над европейским крестом.

Впрочем, вернемся в конец ХIХ века, когда юноша из очень богатой арабской христианской семьи решил жениться, и нашел себе красавицу-невесту. Все происходило как в сказке. Родители жениха решили подарить молодой паре большой и красивый дом, скорее, дворец, который строили на Яффском тракте (ныне это улица Яффо) недалеко от шумного молодого рынка Махане-Йегуда и еврейских кварталов Нахлаот и Геула. Это было, как принято сегодня говорить, перспективное место, где бурно развивалась торговля и закладывались основы нового городского центра. Двухэтажный, с европейски-строгим фасадом этот дом, казалось, излучал счастье и готов был стать уютным гнездышком для красивой пары.

Судьба обошлась с молодыми жестоко. Сразу после помолвки жених скоропостижно скончался. Но… свадьба есть свадьба! Гости уже приглашены. И вот – в новом прекрасном доме, по железной воле родителей покойного устроили свадьбу мертвого жениха, чей труп крепко привязали к стулу, и его дрожащей от ужаса невесты – которая становилась вдовой стразу же после церемонии. Мать жениха исполнила перед молодой парой традиционный танец…. После чего состоялись торжественные похороны молодого человека.

Это звучит сегодня как некий паноптикум. В те времена это смотрелось еще страшнее. И неудивительно, что дух мертвого жениха, так и не ставшего мужем, поселился в коридорах роскошного дома, на который не нашлось покупателя. Суеверия местного населения, как арабского, так и еврейского, оказались сильнее.

В конце-концов, домом завладела турецкая городская управа, и в нем открыли больницу «Мустазафа» («Дом здоровья»), да только даже самые бедные больные города Иерусалима боялись войти в ворота дома с призраком, поэтому лечились в больнице лишь пришлые бедуины да бедные феллахи из окрестных деревень, и здание было полупустым.

Англичане в 1918 году положили конец существованию «Дома Здоровья», основав в доме на улице Яффо мандатную канцелярию по управлению здравоохранением иерусалимского округа. Через три десятка лет, в 1948 году она стала Министерством здравоохранения Израиля. До сего дня это министерство занимает «дом с призраком», о чем очень любят рассказывать туристам и гостям этого места – для оживления их внимания. А под окнами дома звенит новый иерусалимский трамвай, да шумит рядом веселый рынок Махане-Йегуда, и только иной раз кажется, что из окна второго этажа грустно глядит на улицу Яффо бледное лицо покойного молодого араба, так и не познавшего свою юную красавицу-невесту.

Проклятые дома нового времени

Не всегда, далеко не всегда строились в Столице дома, на которые можно любоваться. Как, собственно, в любом городе. Но те дома, о которых я расскажу вам, имеют не только неприглядную внешность – у них очень дурная репутация. Не менее дурная, чем у рехавийского «Дома смертей» и страшного «Дворца с приведениями».

У многих домов на улице Агриппас, которая разграничивает рынок Махане Йегуда и кварталы Нахлаот, есть одна известная каждому иерусалимцу беда – они большую часть дня находятся в тени. Тени от других домов. А если эти «другие дома» достигают большой высоты, то в их тени может оказаться небольшой район.

«Дом Эйни» – так назвали этот многоэтажный, мрачноватый и некрасивый, дом, выстроенный подрядчиком Меиром Эйни на улице Агриппас, наискосок от начала открытой главной рыночной улицы. Он был закончен постройкой в 60-ых годах прошлого века, и планировался как бизнес-центр (на первом и втором его этаже выстроили конторы и магазинчики) и жилой дом. С тех пор никто не желал купить в нем квартиру, и каждый открытый в нем магазинчик ожидало разорение. Так, по меньшей мере, рассказывают старожилы. Они же прибавят вам – по словоохотливости своей и для придания своим словам веса – следующий рассказ:

«Раввин Шалом Шараби, глава йешивы „Реки Мира“, обратил внимание, что новостройка Меира Эйни бросает огромную уродливую тень на окна ешивы, не пропуская в них солнечный свет. Раввин вежливо попросил у подрядчика уменьшить число этажей в здании, объясняя, что зловещая тень мешает его ученикам учить Тору, не давая Солнцу глядеть в окна. Меир Эйни отнесся к просьбе уважаемого раввина без уважения, даже выгнал его из своей конторы. С тех пор раввин Шараби проклял новое здание страшным проклятием на века».

Скорее всего, рассказ про раввина – не более чем «urban legend», но, тем не менее, действительно, с первого взгляда, мрачный и грязный многоэтажный дом выглядит пристанищем криминального мира. В нем закрывается почти любой магазинчик, который кто-то осмеливается открыть. В нем живут какие-то странные личности, нелегальные рабочие, бывшие бомжи. А когда-то в «Доме Эйни» существовало подпольное казино, в котором многие проигрывали целые состояния… Автору известен случай, когда в «проклятом доме» поселился молодой студент с женой, вскоре он пристрастился к наркотикам, его выгнали с работы, он развелся и погиб. Кто знает, не повлияло ли на его судьбу проклятие раввина Шараби?

Противники этой легенды рассказывают, что в том же «Доме Эйни» долгие годы успешно работал и процветал ресторанчик «Бифшетксы Рыжего», который старожилы хорошо помнят. По рассказам тех же старожилов, хозяин ресторанчика пригласил на открытие своего заведения, не удивляйтесь, самого раввина Шараби и попросил его благословить «Бифштексы», что раввин проделал не без удовольствия. Сам Эйни утверждает, что вся эта история с тенью – плод народной фантазии. Кто знает, кто знает… но пока суд да дело, «Дом Эйни» высится грязной запущенной громадой над узким ущельем улицы Агриппас. И никто не стремится снять там квартиру или открыть свой мелкий бизнес. Более того – помещения магазинчиков на первом этаже переделаны в склады и жилые помещения.

Совсем недалеко от «Дома Эйни» расположен так называемый «Шуканьон» – большой крытый рынок, который по замыслу архитекторов должен был переманить часть торговцев с Махане-Иегуда и стать альтернативой старому рынку. Действительно, в дождь и в жару в крытых кондиционированных помещениях намного приятнее совершать покупки, чинно гулять между рядами и прицениваться. Но…

В начале строительства при закладке фундамента неожиданно погиб шофер экскаватора. Смерть его была мучительной и страшной. Как говорили, покачивая головами, старые иерусалимцы «сифтах ло муцлах» – «неудачный почин». Они же прибавляли, что старый Махане-Иегуда, самый большой рынок города, должен был быть разрушен при переходе торговцев в новое здание – и дух Махане-Иегуда воспротивился. Как бы то ни было, очень мало торговых точек открылось в новом здании, а супермаркеты, открывавшиеся в его втором ярусе, быстро закрывались. Неясно, что именно послужило тому причиной. Сегодня «Шуканьон» почти безлюден, а старый Махане Иегуда напротив, переживает ренессанс. Единственное, что должно спасти это нелепое огромное здание – это включение его в комплекс элитного квартала, который сегодня возводится между улицами Яффо и Агриппас на основе старинного «дома Саидова».

Но даже неудача «Шуканьона» меркнет перед неудачей самого амбициозного торгового проекта в городе – построенного в 1972 году на месте школы для мальчиков «Альянс» здания в 15 этажей с огромной подземной стоянкой, называемого «Биньян Клаль». По легенде, в его бетонные столбы в основании был спрятан труп жертвы криминальных разборок одного из мафиозных главарей. Почтенный иерусалимский мафиозо полагал, что труп несчастного найдут археологи будущего при раскопках.

Биньян Клаль в 2013 году

«Биньян Клаль» планировался как крупный деловой и торговый центр. Его центральное месторасположение на площади Давидка у места, где сливаются улицы Яффо и Невиим (Пророков), его современный вид намекали на успешное будущее. Но вскоре из огромного здания стали сбегать как небольшие магазины и часовые мастерские, так и правительственные учреждения, занимавшие в нем целые этажи. Сегодня здание стоит полупустым, в его многочисленных закоулках и коридорах можно встретить странных личностей, которые шатаются там с непонятными целями. Серое и неуютное внутри, стоит это здание в самом центре города, а в ветреную погоду вдоль его западной стены дует ураганный ветер.

Ограбление по-еврейски

Первый премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион был известен своими зачастую весьма экстравагантными высказываниями. Многие из них вошли не только в анналы истории, но и в список анекдотов. Так, однажды, он произнес следующую фразу:

«Только тогда, когда у нас появятся еврей-вор, проститутка-еврейка и еврей-убийца – мы сможем говорить о том, что у нас есть настоящее еврейское Государство!»

«Старик» – как называли Бен-Гуриона – не шутил. Сегодняшнее состояние социума в Израиле, в котором представлены «всякой твари по паре» красноречиво говорит о том, что евреями удалось построить на Земле Израиля правильное государство. Как бы это не было неприятно признавать, в Израиле существуют и воровство, и проституция, и случаются убийства – пусть не часто, но все же…

Случай, о котором я собираюсь рассказать читателям, произошел еще до становления Государства Израиль, в эпоху Британского мандата над Палестиной. В то время с англичанами боролись с одной стороны арабы, а с другой стороны – еврейские боевые организации: «Хагана» (которой руководил социалист Давид Бен-Гурион), «Эцел» («Иргун Цваи Леуми» – «Национальная военизированная организация» под руководством сначала Зеэва Жаботинского, а затем Менахема Бегина, относившийся к ревизионистам) и Лехи («Лохамей Херут Исраэль» – «Борцы за свободу Израиля», состоявшая из выходцев из «Эцел», не желавших прекращения борьбы с англичанами на период Второй мировой войны). В тот памятный день 1940 года отчаянно нуждавшийся в деньгах «Эцел» послал трех своих бойцов «на дело». А говоря проще – грабить банк. Финансы были отчаянно нужны организации на покупку оружия и поддержку своих бойцов. Время было тяжелое. Вторая мировая война разгоралась все сильнее. 22 июня 1940 года Гитлер оккупировал Францию, а британские войска эвакуировались из континентальной Европы. Подмандатная Палестина жила в страхе перед возможным наступлением германских войск. Тем не менее, как это обычно бывает в жизни, каждый думал о своей выгоде.

Жил да был богатый немецкий еврей Герман (Яаков) Йефет. В 1933 году он, после прихода к власти Адольфа Гитлера, благоразумно уехал в подмандатную Палестину. Там он открыл банк, назвав его своим именем – Банк Йефет. Попутно заметим, что сын Германа – Эрнст (Исраэль), привезенный отцом в Израиль в возрасте 12 лет, стал в 70-ых годах директором банка Леуми, а позже – председателем совета директоров этого банка. Но к нашему повествованию это не относится. Банк Йефет, отделение которого открылось на улице Рамбан 24 (сегодня это красивый тихий дом за высокой оградой, рядом с ним – в сквере – стоит известная любому иерусалимцу скульптура жирафа, образец безвкусицы 70-ых) радовал клиентов пунктуальным немецким обслуживанием и вежливым отношением. Работали в нем немецкие евреи – «йеке» – с брезгливостью относившиеся к остальным евреям Земли Израиля. Со сменой поколений у многих «йеке» эта брезгливость переросла в откровенную ненависть к государству Израиль. Но об этом как-нибудь в другой раз.

Отделение банка Леуми на той же улице. Баухауз в Иерусалиме

В день 11 августа 1940 года в отделение банка зашел молодой человек – разменять крупную купюру. До этого он сидел – в компании двух товарищей – в кафе напротив, где, по его словам, не нашлось сдачи. Кассирша быстро разменяла купюру, а начальник отделения – Вольф – не обратил никакого внимания на раннего клиента. Паноптикум начался через несколько минут. Клиент вернулся – в сопровождении друзей. На их лицах на этот раз были маски, полностью скрывавшие их черты. Под дулом пистолета (ну совсем как в бабелевской Одессе!) грабителям «отчинили с божьей помощью кассу», откуда те взяли всю наличность – около 700 палестинских фунтов. После чего, продолжая грозить пистолетом и увесистыми дубинами, связали служащих и заклеили им рты пластырем. Но уйти спокойно нашим налетчикам не удалось.

Теща Вольфа, госпожа Вайс, жившая в том же доме номер 24 по улице Рамбан, услыхала сквозь стену резкие и неприятные голоса грабителей, и когда те вышли наружу с добычей, выскочила на балкон и принялась кричать во все горло, наполняя горячий августовский воздух воплями, от которых всполошились все, кто находился по соседству. В те времена в Иерусалиме как грибы выросли теннисные корты, на которых «новые евреи» тренировались в английской игре. Именно такой корт находился совсем рядом с банком, и оттуда пришла помощь. Дюжие молодые ребята скрутили и обезоружили двух грабителей – третий скрылся. Пистолет, отобранный у одного из «маскированных разбойников», оказался без патронов – грабители явно не хотели «мокрого дела». Тем не менее, их задержали и предали суду. Одному – тому, кто с пистолетом, дали четыре года тюрьмы, второму – два. Третий грабитель бежал вместе с мешком денег.

Любопытно, что поначалу делу не придавали политическую окраску, стремясь свести все к банальной уголовщине. Но не вышло. К сожалению, «синат хинам» – вражда между евреями, не осталась пережитком далекого прошлого. Она пышным цветом цвела и в 1940 году среди евреев подмандатной Палестины. Вторая подпольная организация – «Хагана», о которой упомянуто выше, с радостью выдала суду и газетчикам информацию о «нечистоплотном поведении мерзавцев из «Эцела». «Конкурирующая организация» до боли напоминала героя романа «12 стульев» – вцепившегося в стул с одной стороны отца Федора, пинавшего своего врага Ипполита Матвеевича ногами. Дальше – больше. Кассирша, присутствовавшая на суде свидетельницей, поплатилась за свои показания – ей плеснули в лицо кислотой. На следующий же день «Хагана» опубликовала листовку:

«Кассирша банка „Йефет“, ограбленная этими бездушными животными, пала жертвой, исполняя свой гражданский долг, правдиво свидетельствуя о мерзавцах перед судом. Они подло нанесли тяжелую травму молодой еврейке, чтобы вселить ужас в сердца всех тех, кто смеет возмущаться этими разрушителями!»

«Эцел» принял виртуальный бой, заявив в ответной листовке, что «сердце не может жить без железа» и подобные акции будут повторяться. Но ревизионистская партия, к которой относился «Иргун цваи леуми», запретила действия подобного рода. Больше ограблений банков «на почве борьбы с врагом» со стороны «Эцела» не происходило. Однако чудовищная вражда между военизированными еврейскими организациями продолжалась.

Случай с банком «Йефет» принято ошибочно называть первым ограблением банка в Эрец-Исраэль. Это далеко не так. В 1938 году на протяжении того же месяца август (видимо, жара ударила в голову) были ограблены банки в Шхеме, Калькилии и снова в Шхеме (арабскими грабителями). Но что касается первого еврейского ограбления – по-видимому, отделение банка Йефет по улице Рамбан 24 стало первым подобным местом на территории Земли Израиля, подтверждая тезис Бен-Гуриона о том, что государство евреев созрело и имеет право на жизнь…

А что касается самого банка Йефет – в 1934 году открылось его отделение в Тель-Авиве, в 1949 – в Хайфе. В 1969 75% его акций купил банк Апоалим («Рабочий»), но «Йефет» продолжал функционировать как отдельный банк. В 1974 он объединился с израильским отделением «Эксчейндж нэйшенел банк оф Чикаго» и стал именоваться «Американо-израильским банком» – до первого июля 1999 года, когда произошло окончательное слияние с банком Апоалим.

Археологическое

Стены Старого Города

Мысль, которая будет высказана мной ниже, достаточно проста – стена явилась первым искусственным строением, возведенным человеком. Была ли это стена, возведенная в пещере, или насыпанный из камней ветровой заслон – именно стена явилась признаком цивилизации, признаком появления личности человеческой, желания отгородиться от себе подобных. Да и строить стену проще, нежели крышу.

Стены Иерусалима

Впрочем, речь у нас пойдет не о стене вообще, и не об абстрактной стене. Мы поговорим о крепостной стене города Иерусалима. Эта стена стала одним из символов города, его интегральной частью, его границей до сороковых-пятидесятых годов XIX века и его традицией. По образу и подобию крепости создавались первые кварталы и дома за стеной, зубчатый ее контур украшает вывески, в стиле иерусалимского крепостного зодчества построены новые еврейские районы – Рамот, Рамат-Эшколь, Неве-Яаков, Гило и Армон А-Нацив.

А когда, собственно, возникла первая крепостная стена города, и где проходила ее граница?

Древний, еще доеврейский Иерусалим, тот самый, где правил Малхицедек, царь праведный, принявший у себя праотца Авраама, занимал небольшую площадь в 0.05 км^2 (для сравнения – площадь современного Иерусалима – около 200 км^2) и полностью помещался в пределах одного холма, который с востока обрывался в долину реки Кидрон, с севера граничил с горой Мориа (Храмовой Горой), с юга – с долиной Гэй Бен-Инном, и долиной Тиропеон с запада (в те времена названия долин и гор были другими, но иевусеи – семитское племя, родственное евреям, не оставило нам письменных свидетельств о топонимике района). Иевусейская стена, часть которой сохранилась и поныне и раскопана археологами в нижней части археологического парка «Город Давида», окружала город уже в XVIII веке до н.э, а, возможно, и раньше. Эта древнейшая крепостная стена, известная в пределах города, имела сторожевые башни и ворота (одна из башен сохранилась до сих пор), и считалась неприступной. В ТАНАХе описывается, как царь Иевуса (то есть Иерусалима) насмехался над войском царя Давида, осадившего город, выставив на стену инвалидов и увечных – даже с такими сторожами стена обеспечивала осажденным безопасность. Давид взял город путем проникновения группы (по терминологии Первой мировой – штурмовой группы) солдат через туннель, названный сегодня «шахтой Уоррена», служивший частью водопроводной системы города.

Иевусейская стена

Иевусейские стены использовались евреями наряду с новыми укреплениями. Царь Соломон приказал строить вокруг Иерусалима еще одну стену, которая охватывала также Храмовую Гору и защищала построенный на ней Храм. В иерусалимской топографии существует термин «Восточная возвышенность», который включает в себя как Храмовую гору, так и «Офель» – иевусейскую часть города. Именно эта небольшая площадь стала тем ядром, вокруг которого в будущем рос и развивался Иерусалим, столица Израильско-Иудейского, а потом только Иудейского царств. Тот самый Иерусалим, который в 722 году до н.э узнал весть о падении Шомрона (Самарии), столицы Израильского царства от рук ассирийского царя Саргона II.

Стена Шломо (Соломона), IX в. до н.э

Век был VIII до н. э. Город Рим в то время являл собой зрелище небольшой укрепленной деревни. Афины и Спарта – небольшие населенные пункты, не представляли собой с архитектурной точки зрения ничего особенного. Расцвет культуры эллинов начнется лишь через 150—200 лет. Мир тогда состоял из двух сверхдержав – Ассирийской империи и Египта, остальные государства так или иначе зависели от двух этих центров цивилизации. Израиль и Иудея – два еврейских царства – лежали на пути экспансии Ассирии на юго-запад. И вот Израиль пал, и многие его жители бежали на юг, где среди гор и узких долин лежала Иудея, где сверкала на солнце облицованная золотом крыша Храма.

Стена Соломона

Иерусалим за короткое время расширился значительно. Небольшой город внутри крепостных стен не мог вместить такого количества беженцев, и они начали заселять «Западную возвышенность», находящуюся за долиной Тиропеон на запад от города. При царе Хизкиягу (Иезекии) опасность вторжения ассирийцев в Иудею стала реальностью – для защиты столицы Хизкиягу приказал строить дополнительную стену, призванную защитить новые кварталы города, попутно восстанавливались пришедшие в ветхость участки старой стены Соломона и иевусеев. По словам пророка Иешаягу (Исайя)

(8) И снят покров с Йеудеи; и обратил ты в тот день взор свой на оружие, (что в) доме леса (Леванонского). (9) И увидели вы, что много проломов в (стенах) города Давида, и вы собирали воды в нижний водоем; (10) И пересчитали вы дома Йерушалаима, и разрушили вы те дома, чтобы укрепить стену; (11) И устроили вы хранилище между двумя стенами (города) для вод древнего водоема… (выделено мной – Л.В)

Иешаягу, 22, 8—11

Таким образом, в Иерусалиме появилась еще одна крепостная стена, которую археологи называют еще «широкой стеной». Остатки ее можно видеть сегодня в Еврейском квартале Старого Города, причем семиметровая толщина ровной кладки поражает воображение даже сегодня. У подножия стены сохранились руины тех домов, которые строители разрушили для прокладки укреплений – точно так, как рассказывал пророк Иешаягу. На этой самой стене стояли жители города, когда в 701 году до н.э к городу подошли имперские армии Ассирии, и парламентер Равшакэй, подойдя к стене так, чтобы его голос был слышен собравшимся, прокричал требование ассирийского царя о сдаче города.

Иерусалим избежал судьбы Шомрона. Осада его закончилась эпидемией чумы в рядах осаждающих, победитель многих стран и поселений, ассирийский царь Синнаххериб отошел от стен и вскоре оставил Иудею, разоренную, но сохранившую независимость. Несомненно, мощная крепостная стена внесла свою лепту в сохранение Иудеей статус-кво.

Фундамент «широкой стены» ночью

К сожалению, она не спасла Иерусалим от вавилонян Невухаднеццара (Навуходоносора) в 586 году до н. э. В этом году закончился первый период еврейской государственности, период Первого Храма. Сам Храм и город – по словам одного из пророков – оказались в развалинах. А иудеев увели в Вавилон, положив начало явлению, которое называют «галутом» – рассеянием.

Но в отличие от многих гордых городов и столиц, чьи стены были разрушены, жители уведены в рабство, и былая слава никогда более не восстановилась, Иерусалиму было суждено вновь стать столицей еврейского государства. Персидский царь Корэйш (Кир), покоритель Вавилона, отпустил евреев на родину и разрешил им строительство города и Храма. В 535 году до н.э первые евреи вернулись к развалинам, вот уж более полувека лежащие на склонах Западной и Восточной возвышенности – двух вершин Иудейского Хребта, там, где журчал в долине Кидрона источник Гихон. Короткие фразы из Книги Нехемии лучше всего описывают то, что открылось перед глазами вернувшихся:

…стена Иерушалаима разрушена и ворота его сожжены огнем».

Нехемия, 1, 3.

В то время, как цари Персидской империи готовились к войне с Грецией, полунезависимое княжество Иудея со столицей в Иерусалиме восставало из пепла. Стучали молотки каменотесов, строилась вокруг города новая стена, и вновь возводился Храм. И пусть этот небольшой и скромный Храм заставил плакать стариков, помнящих еще святилище, возведенное Соломоном и разрушенное Навуходоносором, пусть стены, большею частью построенные по линии существовавшей до этого стены Соломона, не были столь толсты – Иерусалим возрождался. Нехемия руководил строительством крепостных укреплений. Дадим ему слово:

13) И выехал я ночью через ворота Долины к Эйн Аттаним и к воротам Мусорным, и; осмотрел я крепостные стены Йэрушалайима, что были разрушены, и ворота его, что сожжены огнем. (14) И прошел я к воротам Источника и к царскому водоему, но не было (там) места, чтобы пройти скотине, которая подо мной. (15) И поднялся я ночью по (руслу) реки, и осмотрел стену, и вернулся к воротам Долины, и возвратился (домой).

Нехемия,2, 13—15

(17) Но сказал я им: «Вы видите то бедствие, в котором мы находимся, – как разрушен Йэрушалайим и ворота его сожжены огнем. Идемте же, отстроим стены Йэрушалайима, и не будем впредь в унижении». (18) И рассказал я им о руке Б-жьей, что благой была надо мною, и о словах царя, которые сказал он мне. И сказали они: «Встанем и отстроим!». И крепко взялись они за благое дело.

Там же, 17—18

(38) И отстроили мы стену, и соединена была вся стена до половины (высоты ее), потому что в сердце у народа было (желание) работать.

Нехемия, 3, 38.

Вся третья глава Книги Нехемии – подробный отчет о том, как возводилась новая стена Иерусалима. Этот отчет особо ценен тем, что в нем подробно описаны границы города, даны названия башен и укреплений. К сожалению, от этой стены ничего не уцелело – кроме маленького участка в районе археологического парка «Ир-Давид», по всей видимости, стена Нехемии была разобрана и использована как строительный материал для последующих крепостных сооружений Иерусалима. Мы еще неоднократно увидим, как камни предыдущих эпох укладывались в толщу стен города. И это неудивительно. Обработка камня занимает много времени – отчего бы не воспользоваться готовым подручным материалом…

Интересно повторение истории города – точно так же, как за пятьсот лет до описываемых событий, Иерусалим начал расти на Восточной возвышенности, которую окружил стеной Нехемия, а затем перешел через долину Тиропеон и начал подниматься по склону Западной возвышенности. И во времена царей Иудеи из династии Маккавеев появилась так называемая Первая стена – охватывающая новые дома на Западе, построенная по приказу царя Иоханана Гиркана I. Свидетельства об этой стене мы находим у Йосифа Флавия и в Первой книге Маккавеев. Она причудливо извивалась вокруг Ар-Цион (горы Сион), ее остатки сегодня можно увидеть в подземном археологическом парке улицы Кардо в Старом Городе. По словам Йосифа Флавия —

Стена Маккавеев в основании турецкой стены

«Из трех стен древнейшая была труднопобедима вследствие окружавших ее пропастей и возвышавшегося над последними холма, на котором она была построена; но ее природная мощь была значительно возвеличена еще искусственно, так как Давид и Соломон, равно как и последовавшие за ними цари, старались превзойти друг друга в укреплении этой твердыни.»

Иосиф Флавий, «Иудейская война», книга 5, глава 4.

Тот же Йосиф Флавий сообщает нам об укреплениях Иерусалима следующее:

«Тройной стеной был обведен город, и только в тех местах, где

находились недоступные обрывы, была одна стена. Сам город был расположен на двух противолежащих холмах, разделенных посередине долиной, в которую ниспадали ряды домов с обеих сторон».

Там же.

Вторая стена города появилась вследствие дальнейшего расширения города на север, единственное возможное для этого направление, где не было глубоких долин и оврагов, где еще во времена Первого Храма селились горожане, и где в VII – VI веках до н.э, незадолго до вавилонского разрушения Иерусалима, проходил крепостной ров, защищавший северные пригороды Столицы. Этот ров использовали в период царствования Ирода Великого как контур, по которому строили вторую стену. Есть мнение, что ее остатки лежат в фундаменте Шхемских ворот нынешнего Старого Города. Обе стены – как Первая, так и Вторая – фланкировались крепостными башнями огромных размеров. Не удержусь, чтобы не передать слово Иосифу Флавию, живому свидетелю мощи столичных укреплений

Гиппикова башня, названная по имени друга, была четырехугольная, двадцати пяти локтей ширины и длины, тридцати локтей высоты и массивно построена; на

этом, составленном из глыб массиве, находилось вместилище для дождевой воды двадцати локтей глубины; над ним возвышалось еще двухэтажное жилое здание,

вышиною в двадцать пять локтей, разделенное на различного рода покои и увенчанное маленькими двухлоктевыми башенками и трехлоктевыми брустверами, так что общая высота башни достигала восьмидесяти локтей высоты. Вторая башня, названная Иродом по имени его брата Фазаеля, имела по сорок локтей в ширину и длину и столько же в вышину и была вся массивная. Наверху ее опоясывал кругом балкон вышиной в десять локтей, защищенный брустверами и выступами; в середине этого балкона возвышалась другая башня, помещавшая в себе великолепные покои, снабженные даже баней, так что вся башня совершенно походила на царский замок. Ее вершина была еще роскошнее предыдущей и украшена башенками и зубцами. В общем она имела около девяноста локтей высоты. По внешнему виду она была похожа на Фаросский маяк, что перед Александрией, но значительно превосходила его объемом. В то время в ней укрепился Симон, сделав ее главным пунктом своей власти. Третья башня Мариамма (по имени царицы) имела массивное основание в двадцать локтей вышины, двадцать локтей ширины и столько же длины; жилые помещения наверху были устроены еще великолепнее и разнообразнее, чем в предыдущих башнях, ибо царь считал приличествующим здание, названное по имени женщины, больше разукрасить, чем те, которые носили имена мужчин; зато последние были, наоборот, сильнее женской башни. Высота этой башни достигала пятидесяти пяти локтей

Йосиф Флавий, Иудейская война, книга 5, гл.4, 3.

Третья стена охватывала еще большее пространство. Система тройных стен города, описанная Флавием, явилась в истории Иерусалима наибольшей по длине и защищаемой ими площади. Развалины фундамента Третьей стены можно увидеть сегодня на улице Третьей стены в квартале Мораша (Мусрара) и в районе улицы Саперов. К этим стенам, надежно защищавшим восставший против римлян Иерусалим, в 70 году новой эры подошли римские легионы. Иудейская война, одна из самых трудных войн Римской империи закончилась разрушением Иерусалима. Стены столицы Иудеи римский полководец – будущий император – Тит Флавий Веспасиан (39—81 годы н.э) приказал разрушить до основания, кроме трех огромных башен, призванных показать следующим поколениям, какой могучий город пал перед славой римских легионов.

С тех пор в городе Иерусалиме не возводились крепостные стены такого масштаба. Более того, довольно длительные периоды своей истории город, переставший быть столицей Еврейского государства, оставался незащищенным и открытым всем ветрам. С 70 года н.э, весь период римского владычества над Иудеей, наполненный борьбой с еврейскими восстаниями, засухами, войной с парфянами и с Персией, и до окончательного распада Империи на Западную и Восточную Иерусалим оставался небольшим не огражденным крепостными стенами городом, чья важность начала возрастать лишь с установлением христианства как государственной религии Рима.

Ее звали Элия Евдокия, и она была супругой императора Восточной Римской империи Феодосия II. Русские православные люди знают ее как благоверную Евдокию. В 441 году Феодосий объявил супругу в измене. Та упросила его сослать ее в Иерусалим. Ее любовника – Павлина – отослали в Каппадокию, где казнили в 444 году. Евдокия же до самой смерти продолжала жить в Иерусалиме, ее лишили императорского звания, но она оставалась значимым и имеющим власть лицом. По ее приказу были восстановлены стены Иерусалима, так как она считала, что строки из Теилим (Псалмов Давида)

(20) Сделай добро (по-гречески – Эудокия – «добро») Цийону по благоволению Твоему, отстрой стены Йерушалаима. (21) Тогда захочешь Ты жертвы справедливости, всесожжения и (жертвы) цельной, тогда возложат на жертвенник Твой быков.

Псалом 51, 20—21

относятся именно к ней, Евдокии, и она должна послужить орудием Бога.

По приказу опальной императрицы, строители Империи постарались на славу. У них были знания архитектуры и опыт постройки самых прихотливых крепостных стен. Тем не менее, и они воспользовались контурами фундаментов старых стен времен Второго Храма, и соорудили длинные и мощные крепостные укрепления, пояс которых охватывал и Город Давида, и Ар-Цион и всю площадь, окруженную нынешними стенами (речь о которых пойдет впереди). На мозаичной карте из Медабы, где город Иерусалим ясно виден, его овальный на карте контур обведен зубчатой цепью этой самой стены, построенной по приказу Евдокии. А в настоящее время ее остатки можно найти в археологическом парке у южной стены Храмовой Горы и возле бассейна Шилоах (Силоамская купель) на восточном склоне Ир-Давид. Эта могучая и красивая стена просуществовала около 600 лет – более чем любая другая иерусалимская крепостная стена. Ею воспользовались захватившие город арабы, и лишь в 1033 году сильное землетрясение ее уничтожило.

Укрепление времен крестоносцев (нижний ряд камней)

Город стоял беззащитным до 1055 года, когда турки-сельджуки, захватившие Багдад и положившие конец аббасидскому халифату, стали угрожать Иерусалиму. На строительство новых стен халифы из династии Фатимидов бросили местных жителей – христиан и евреев, причем, первым помогли денежные переводы из Константинополя. Но стена получилась довольно слабой и не охватывала столь большой площади, как стена Евдокии. Ее усилили рвом, который до сих пор виден у нынешних укреплений Старого Города от площади ЦАХАЛ вдоль северной стены. Эта слабая стена встретила в 1099 году крестоносное воинство. И через месяц Иерусалим пал. Крестоносцы привезли с собой из Европы специалистов по крепостному строительству и начали модернизацию укрепления Иерусалима, так, например, они полностью перестроили цитадель в районе нынешних Яффских ворот (называемых Вратами Давида), Шхемские ворота. Эти мощные укрепления европейского типа защищали город до 1187 года, когда Салах Ад-Дин и его мусульманское войско отбило Иерусалим у «франков», причем по приказу победоносного полководца стены срыли частично. В 1212—1219 году по приказу султана Альмалика Альмуазима их начали восстанавливать, но потом срыли снова. Тем не менее, процесс разрушения укреплений до конца так и не довели – часть фундаментов осталась до сего дня и включена в нынешнюю крепостную стену, окружающую город. Ее фрагменты можно встретить в Мусорных воротах Старого Города, в археологическом парке Ар-Цион (у Сионских ворот), в Ган А-Ткума.

С тех пор султаны мамелюкской династии, владевшие Иерусалимом и предпочитавшие тактику конных рейдов обороне внутри крепостей, стены не восстанавливали. Открытый ветрам и разбойникам-бедуинам, город Иерусалим переживал тяжелое время. Иерусалимцев преследовал голод, нападения бедуинов, засухи. Развалины стен торчали вокруг домов как гнилые зубы.

Турки-османы, овладевшие городом в начале 16 века, не придерживались конной тактики мамелюков и не боялись захвата города крестоносцами и превращения его в укрепленный христианский анклав, как бывало раньше. По приказу султана Сулеймана Великолепного, который был заинтересован в возрождении Иерусалима, город начали окружать крепостными стенами. Именно эти стены, частично проходившие по контурам предыдущих стен, сегодня являются неотъемлемой частью городского ландшафта и символом Иерусалима. Стена турецкой постройки не достигала масштабов стен иудейской столицы, но все же имела значительную протяженность – около 4 километров, десятиметровую высоту и около 2—3 метров толщины. Камни для ее постройки использовались самые разные. Много каменных блоков с каймой – времен царя Ирода и царей династии Маккавеев, любовно и аккуратно отёсанных руками иудейских каменотесов, легли в основание стены (они также являются самыми большими из блоков), рядом с ними можно встретить римские камни – один из них с явно видимой надписью «X LEGIO» (10 легион) любят показывать туристам по дороге к Яффским воротам. По легенде (схожие легенды существуют во многих странах и городах) двух главных архитекторов стен казнили – чтобы более никто не мог воспользоваться их знаниями для строительства подобного сооружения.

По стенам Иерусалима можно прогуляться. А можно прогуляться и вдоль стен, где существуют великолепные археологические парки. История города, окруженного стенами, города, который возродился в качестве столицы еврейского государства третий раз, проходит перед глазами, сопровождаемая шумом базаров, пением муэдзинов с минаретов, звоном колоколов церквей и гудками машин. Пытливому исследователю стен будет интересно видеть каменную кладку всех трех тысячелетий истории Города, а если он разбирается в архитектуре, то его взгляд легко найдет, где стена турецкой постройки проходит по фундаменту более древних крепостных укреплений. Неожиданностью станет для него лестница Иродианского периода, которая когда-то вела в ворота царского дворца, на месте которых ныне глухая стена. И лишний раз с удивлением посмотрит путник на замурованные Врата Милосердия, через которые – по преданию – войдет Машиах (посланник Божий), и на кладбище у стен.

Иерусалимский камень

Летними вечерами погода в Иерусалиме меняется. Жар, от которого птицы прячутся в тень, перегреваются моторы машин и мучительно потеют одетые в черное ортодоксальные евреи, сменяется ветром, сухим и прохладным. Солнце убегает на запад, садясь и затухая в волнах Средиземного моря. И источают томный жар в вечернюю темноту желтые, золотистые и розовые иерусалимские камни, из которых сложено все в городе – от древнейших иевусейских стен в долине Иосафата до современных домов района Рамат-Рахель, от Стены Плача до базарной лавочки, от забора до мостовой и лестницы, убегающей по склону холма среди домов. Разными оттенками золота сияет в это время город, и каменная плоть его источает накопленное тепло. И кажется в эти моменты, что живет Иерусалим своей, особенной, отличной от нашей, жизнью, и дома его сами вырастают из под земли.

Камень, называемый в народе «иерусалимским», является ничем иным как обычным известняком. Эта распространенная скальная порода, состоящая из карбоната кальция, известна как удобный строительный материал, как камень, который вода точит легко и неравномерно, образуя в нем пещеры, как источник окаменелых раковин.

В Иерусалиме есть несколько разновидностей известняка. Наиболее твердый из них, желто-золотистый, арабы называют «Мизи аль-Яхуд» или «Мизи аль-Ахмар» – «Еврейский» или «Ослиный» камень, так как он, наиболее прочный из всех разновидностей известняка в нашем районе, обрабатывается с наибольшим трудом. Упрямство этого камня, тем не менее, сослужило ему хорошую службу – именно из него возводили в Иерусалиме наиболее прочные здания, наиболее важные постройки. Там, где «еврейского камня» не хватало, использовали его более мягкий аналог с восточных склонов иудейских гор, дешевый и легкий в обработке. Арабские строители предпочитали третью разновидность иерусалимского камня, так называемый «малик» – царский камень, мягкий и удобный для обработки и твердеющий на воздухе, либо «Мизи Хилу» («Красивый» или «Сладкий» камень), белый и блестящий на солнце известняк, добываемый в районе Бейт-Лехема.

Особо красив красноватый «еврейский камень», которого много в тех же иудейских горах рядом с Бейт-Лехемом. Кроме строительных работ, он идет на поделки и украшения. Красные прожилки в бело-розовом теле камня делают его фактуру живой, под разными углами оттенок красного цвета меняется.

Различные типы обработки облицовочного камня

Долговечность и прочность каменной иерусалимской истории уникальна. Высочайшего мастерства достигло искусство обработки камня во времена Второго Храма (V в. до н.э – I в. н.э), когда еврейские каменотесы обрабатывали каменные глыбы чудовищного размера и веса. Из этих исполинских блоков построена охватывающая Храмовую Гору опорная стена, частью которой является Стена Плача. Часть еврейских «иродианских» блоков (с более грубо обработанной «рамкой» и аккуратно вытесанной центральной частью») можно встретить сегодня и в стенах Иерусалима (построенных турками в XVI веке), и в руинах дворцов и домов, построенных в византийский и раннеарабский период, и в развалинах построек крестоносцев. Строительный материал, вырубленный из долговечного иерусалимского известняка, переходил из эпохи в эпоху. Вышеупомянутая иерусалимская стена является великолепным примером использования блоков разных эпох – от иудейских, римских и византийских до раннеарабских и турецких.

Арабы переняли у византийцев умение работать с иерусалимским камнем. Поэтому в Иерусалиме приняты арабские названия строительного материала и способа его обработки. Так различают следующие способы обработки облицовочного материала:

Тильяни – просто грубые и необработанные камни разных форм. По-видимому, происходит от слова «Италия», искаженного арабами до малой узнаваемости. Этот тип облицовки чаще всего можно встретить в опорных стенах по сторонам улиц.

Тубзе – прямоугольный каменный блок с грубо обработанной поверхностью. Такими блоками облицовывали дома до конца 80-ых годов прошлого века.

Тальтиш – прямоугольный блок, поверхность которого обработана молотком и зубилом так, что остаются многочисленные следы зубила в виде запятых и клиньев.

Мусэймсам – похож на тальтиш, но зубило берется особое, с тремя-четырьмя зазубринами, узор получается более ровный и приятный.

Мусэймсам Тафджир или просто Тафджир – удары зазубренным зубилом наносятся с разных углов, поэтому узор более прихотлив.

Мутба – ровная поверхность четырехугольного блока обрабатывается ударами специального молотка с зазубринами, подобного тем, которыми отбивают мясо для шницелей. У каждого молотка 16 или 32 зуба («грубый» или «нежный» тип обработки). Блоки такого типа идут на облицовку дверных косяков и оконных проемов.

Те же арабы – а они любят упрощать работу насколько это возможно – стремятся выдавать за иерусалимский камень еще две породы известняка, которые не имеют той крепости и золотистого оттенка, хотя сами по себе являются достаточно добротным материалом. Это «хеврони» – известняк из окрестностей Хеврона и камень из Бир-Зейт, что к северу от Иерусалима.

Облицовка иерусалимских домов камнем стала обязательной благодаря первому английскому губернатору города, принявшему бразды правления в 1918 году, сэру Роналду Сторсу. Он дал добро на план генерального развития Иерусалима, созданный известным архитектором того времени Вильямом Маклином. Строс – интеллектуал, знаток истории искусств и музыки Вагнера, антисемит и проарабски настроенный английский чиновник, лишь подтвердил древнюю иерусалимскую традицию строительства из местного камня. Надо отдать ему должное – благодаря этому Иерусалим сегодня выглядит достаточно внушительно.

В 1948 году, после разделения города на две части, основная масса каменотесов-арабов и крупные каменоломни в районе Бейт-Лехема остались на иорданской территории. И тогда евреи придумали выход, позволивший им соблюдать градостроительный план. Облицовочный иерусалимский камень начали делать из бетона, который заливали в формы с фактурой, напоминающей блок, обработанный по способу «тальтиш». Такими бетонными «камнями» облицованы несколько домов на улице Гиллель, построенных в 50-е годы прошлого века, отдельные дома в старых районах города Бейт А-Керем и Рехавия. После воссоединения Иерусалима в 1967 году проблема облицовочного материала потеряла свою актуальность. Тем не менее, архитекторы продолжали экспериментировать с иерусалимским камнем, введя более простой вид облицовки – «эвен несура», пиленный камень, с ровной поверхностью. С годами выяснились все недостатки этого материала. На нем легко появлялись лишайники, его поверхность легче покрывалась копотью от выхлопных газов, да и выглядел он уныло. И до сих пор в центре Иерусалима есть несколько десятков домов, где пиленный камень облицовывает фасады. Коренные горожане их не любят – и в этом они правы.

А камень, который сегодня добывают в каменоломнях на севере и востоке города, продолжает покрывать прочной кожей стены, лестницы и дома Города. И каждым летним вечером, когда становится немного прохладно, можно прислониться к нему и согреться впитанным за день теплом.

Рамат-Рахель – дела давно минувших дней

Киббуц Рамат-Рахель расположен в юго-восточной части Иерусалима, почти на самой границе города. С востока в ясную погоду открывается вид на Мертвое море и вершины Моавских гор, с запада – раскинулся Иерусалим, с юга хорошо просматривается Бейт-Лехем (Вифлеем) и конусообразная вершина Иродиона, крепости царя Ирода.

Иерусалимцы и туристы по праву любят комфортабельный кибуцный отель Рамат-Рахель, в котором, кроме удобных и чистых бассейнов, есть отличный кантри-клаб и залы для проведения торжеств. Расположенный на самой высокой точке хребта Иудейских гор, на водоразделе между Средиземным и Мертвым морями, кибуц славится чистым горным воздухом, прохладным и звонким. А виды, открывающиеся со смотровых площадок и окон отеля – одни из самых красивых в городе.

Впрочем, сегодня мы посетим археологический парк Рамат-Рахель, на который можно пройти сразу из открытой автостоянки. Это место было заселено евреями в середине – конце эпохи Первого храма, до этого земли Рамат-Рахель использовали как сельскохозяйственные угодья. В конце VIII века до н.э, когда в Древней Греции только-только начинала возникать та великая цивилизация, которая через триста лет удивит мир своими достижениями в искусстве, литературе и философии, в Иудее уже более пятисот лет существовало и развивалось небольшое, но сильное еврейское государство. В зените своего развития оно включало в себя земли от Синайского полуострова до реки Евфрат. Но после раскола еврейского царства (которое историки называют Объединенным или Израильско-Иудейским) на отдельные государства – Израиль и Иудею, произошел упадок еврейской государственной мощи. Впрочем, маленькая Иудея со столицей в Иерусалиме была крепким орешком, и не поддавалась завоевателям из тогдашних сверхдержав – Ассирии и Египта. Основой обороноспособности страны были мощные крепости, во множестве построенные иудейскими царями в неприступных горных местах, и у дорог пустынь Негева и Аравы, и у входа в долины Иудейских гор. Взятие этих крепостей было нешуточной задачей даже для армии такой сверхдержавы, как Ассирия.

И вот в Рамат-Рахель сооружается по приказу предпоследнего иудейского царя Иегояхина (Иехонии в русском переводе Библии) массивный укрепленный дворец. До нас дошли его южная и восточная оборонительные стены, которые можно увидеть в археологическом парке. Стены фланкируются мощными башнями. Посреди крепости, на площади расположились руины дворцового фасада. Капители колонн (точнее, их копии – подлинники находятся в музее Израиля) установлены тут же в ходе реконструкции. Дворец с толстыми стенами был невелик, но его было легко защитить. Рядом с дворцовым комплексом в культурном слое раскопок найдены остатки деревьев фруктового сада, в котором выращивали этроги, дорогие цитрусовые плоды, имеющие культовое значение в праздник Суккот. При раскопках были также обнаружены во множестве печати «Принадлежит царю», характерные для сосудов периода Первого Храма (X – VI вв. до н.э), в которых хранили зерно, вино и оливковое масло.

После Вавилонского плена, когда евреи вернулись в Иерусалим через 50 лет изгнания, они застали дворец и город лежащими в развалинах. Крепость в Рамат-Рахель была восстановлена, и вновь разрушена римлянами в эпоху Иудейской войны (66—71 гг. н.э). Интересно, что X римский легион, ответственный за разрушение Иерусалима, по-видимому, стоял лагерем в Рамат – Рахель, ибо при раскопках были обнаружены его легионные печати. После окончательного разорения Иудеи во время восстания Бар-Кохбы (131—135 гг. н.э, монеты этого периода тоже найдены при раскопках) на холме расположилась римская вилла с бассейном (таких вилл было много в окрестностях города, похожая вилла сохранилась, например, в Эйн Яэль на юге Иерусалима), а потом из камней крепости был построен византийский монастырь, чья трапезная зала с колоннами сохранилась достаточно неплохо, и мозаики которого – незатейливые по сюжету – можно видеть среди развалин прочных стен. Кроме самого монастыря, сохранилась также мощенная византийской эпохи улица (V – VI вв. н.э).

Кроме развалин стен крепости и монастыря следует обратить внимание на миквы (ритуальные иудейские бассейны для очистительного омовения) и на подземный ход из крепости, который служил для незаметного спасения осажденных.

Рядом сохранились окопы времен Войны за Независимость Израиля. Древняя крепость стала в то время новой крепостью – третий раз возродившись, она отбивала атаки египетской армии и Иорданского легиона. Трижды, с огромными потерями с обеих сторон, Рамат-Рахель переходил из рук в руки, пока еврейские силы сопротивления закрепились в нем окончательно. И навсегда.

В целом, прогулка по археологическому парку Рамат-Рахель – поучительна и интересна. После прогулки можно – в сезон – купить местных вишен. Сочные, сладкие, крупные. Не пожалеете. А если вам совсем неинтересна археология, посетите кантри-клаб чтобы поплескаться в бассейне.

Между горой Храма и горой Олив

Долина Йосафата, или, если правильнее произносить на иврите – Йегошафата, лежит между двумя горами, которые являются для Иерусалима главными высотами. Если встать спиною к юго-востоку и смотреть на северо-запад, то гора слева – это Храмовая Гора, место строительства и разрушения Первого и Второго Иудейских храмов, скала Завета, краеугольный камень, который до сих пор окружен опорными стенами времен Второго Храма, и на вершине которого стоит златокупольная Мечеть Купола. А гора справа, на которой видно огромное еврейское кладбище, Гефсиманский сад, и купола, и колокольни многочисленных церквей и монастырей – это Масличная, либо Оливовая, либо Елеонская гора. Основная ее достопримечательность – древнейшее еврейское кладбище, выше него находятся места, святые для христиан, а еще выше – смотровые площадки и убогая застройка арабских кварталов Иерусалима.

Долина Йосафата, некрополь, мавзолей Зехарии – с пирамидой на крыше

Но речь сегодня не пойдет об этих святых местах, мы пройдемся самой долиной, попутно разглядывая еврейский некрополь города Иерусалима, насчитывающий более чем 2900 лет от роду. Скалы восточной части долины Йосафата покрыты пещерами, в которых еще доеврейское население города – иевусеи, близкое по языку евреям, племя, хоронили своих покойников. В этой же долине – чуть ближе к югу – бьет из скалы родник Гихон (Геон), главный источник воды в городе. Первоначально в Йосафатовой долине было только одно захоронение, связанное с евреями – могила дочери фараона. Бывшая женою царя Соломона, она умерла молодой, и безутешный муж приказал построить ей могилу в форме здания, увенчанного пирамидой, расположившегося на склоне долины ровно напротив царского дворца. Пирамидальная крыша гробницы была уничтожена – разворована арабами и турками на строительный камень – намного позже, но стиль этого погребального склепа во многом повлиял на вид более поздних мавзолеев, построенных на крутых каменных склонах.

Еще один мавзолей, пожалуй, самый известный в долине – мавзолей Авшалома. На иврите его называют «Яд-Авшалом».

О восстании Авшалома (Авессалома) сына Давидова ТАНАХ сообщает нам достаточно подробно. Описание смерти мятежного принца, запутавшегося косматой шевелюрой своей в ветвях теребинта и убитого бесстрастным Йоавом, генералом Давидовым, всадившим в его сердце три стрелы, стало каноническим. И страшно звучит плач Давидов о сыне, который восстал против него и был готов убить отца:

И содрогнулся царь, и, поднимаясь в комнату над воротами, заплакал, и, когда шел, так говорил он: сын мой Авшалом! Сын мой, сын мой Авшалом! О, если б я умер вместо тебя, Авшалом, сын мой! Сын мой! И было сообщено Йоаву: вот, царь плачет и скорбит об Авшаломе. И обратилась радость спасения того дня в скорбь всего народа, ибо услышал народ в тот день, что скорбит царь о сыне своем. И украдкою входил народ в тот день в город, как крадутся люди, стыдящиеся бегства своего с войны. А царь закрыл лицо свое, и взывал царь громким голосом: сын мой Авшалом! Авшалом, сын мой! Сын мой!

(Шемуэйл II, 19, 1—5)

Краткость и афористичность текста, ставшего недосягаемым образцом de facto для писательской братии, его широкое распространение по всему миру, сделали имя восставшего и павшего сына нарицательным. Тема Авессалома проходит красной нитью через канву гениального фолкнеровского романа «Авессалом, Авессалом», звучит в известном рассказе Генри Каттнера о поколении гениальных детей, вдохновляла, вдохновляет и будет вдохновлять художников, на полотнах которых молодой крепкий мужчина, запутавшийся волосами в ветвях дерева, с ужасом ждет неминуемой смерти. Хотел ли этого его отец – Давид? Искренним ли был его плач по сыну, и был ли он плачем боли и раскаяния? Нам уже не узнать этого, хотя многие современные авторы приложили свою руку к исследованиям на эту тему, от серьезных исторических работ до недостоверной в историческом плане, но написанной волшебным языком книги Гейма «Царь Давид». Но когда я читаю приведенные выше строки о том, как «украдкою входил народ в тот день в город, как крадутся люди, стыдящиеся бегства своего с войны», мне хочется присоединиться к этим людям, и скорбь Давидова душит меня железной рукой, и древние скалы Масличной и Храмовой гор, между которых расположена могила царского сына расплываются в дрожащем мареве.

Могила Авшалома (справа)

Могила сына Давида, Авшалома, это один из самых крупных, если не самый крупный, мавзолей в долине Иеошафата, в иерусалимском некрополе, где евреи хоронили мертвецов Столицы со времен царя Давида о до времен нынешних. О кладбище на Масличной горе, о самом некрополе, писалось и ранее. Я расскажу совсем немного о могиле Авшалома, которая, как это не прискорбно, известна сегодня далеко не всем иерусалимцам, и не всем израильтянам.

В той же главе книги Шемуэйла о надгробном памятнике Авшалома сказано так:

Авшалом же еще при жизни своей (решил) поставить себе памятник, который в долине царской, так как сказал он: нет у меня сына, чтобы напоминал об имени моем. И назвал он этот памятник именем своим. И называется он памятником Авшалома до сего дня.

Шемуэйл II, 18, 18.

Интересно то, что обычай возводить себе надгробье еще при жизни существовал в Древнем Египте, чье культурное влияние на маленького северного соседа – Израиль – несомненно. Поэтому в желании и в действии Авшалома нет ничего странного. Другой вопрос заключается в том, что знаменитый высеченный из цельной скалы, мавзолей датируется намного более поздним периодом – 1 веком до н.э. и является памятником зодчества эпохи Маккавеев. Иосиф Флавий упоминает о мавзолее Авшалома как о хорошо знакомом каждому иерусалимцу месте. Еще одно интереснейшее свидетельство о месте упокоения мятежного сына царя нам дает так называемый «Медный свиток» – список храмовых иудейских сокровищ, датируемый 1 веком н. э. Там сказано следующее:

Под Надгробием Авессалома, на западной стороне, зарыто на двенадцать локтей: 80 талантов.

Медный свиток, 11 колонка текста.

О мавзолее Авшалома оставили свои свидетельства и христианские паломники, но они не связывали его с именем сына Давида, приписывая могилу Зехарии, отцу Иоанна Крестителя (замечательное эссе по этому поводу есть у М. Короля), царю Хизкиягу, Симеону Святому и другим лицам. В письмах из Каирской генизы, тем не менее, мавзолей вновь (в Х веке) связывают с трагически погибшим принцем.

Византийские монахи в 5 веке новой эры воспользовались мавзолеем для своих целей – пробили в его стене дополнительные отверстия, и, возможно, употребили его внутреннюю прохладную комнату для кельи. С той поры сохранились на каменной стене здания надписи на греческом языке с цитатами из Евангелия от Луки, едва различимые и стершиеся от времени.

С мавзолеем Авшалома был до недавнего времени связан один иерусалимский обычай – дети, проходившие мимо, должны были бросать камнем в прочные стены, от чего вокруг авшаломова памятника до 20-ых годов прошлого века лежали кучи булыжников. Часто отцы приводили непослушных сыновей к могиле Авшалома, заставляли бросить камень и выслушать поучительную историю о плохом сыне, и о том, что с ним произошло. В 20-ых годах ХХ века археологи расчистили полузасыпанный памятник, но еще в 40-е годы некоторые дети продолжали кидаться камнями в желтую стену авшаломовой могилы. Интересно, что обычай этот был в ходу не только у евреев Иерусалима, но и у арабов. Хотя последние отчего-то приписывают могилу Авшалома египетским фараонам («Тантур Фираун» – так кличут местные арабы, проявляя недюжинные знания истории региона).

Могила Авшалома (Авессалома)

Позади мавзолея находится прекрасная погребальная пещера, называемая «Пещерой Иеошафата», но она не является могилой этого царя периода Первого Храма. Красивый, украшенный цветами, наличник похож на подобные памятники у могил Санедрина на северо-западе Иерусалима. Это пример погребальной пещеры времен Второго Храма, примерно в то же самое время был возведен и мавзолей Авшалома.

Высота мавзолея – около 20 метров, а его красивый, изящно вогнутый и переходящий в шпиль, купол не похож ни на одно культовое строение в Городе. Вокруг мавзолея – тишина, удобные прогулочные променады (недавнее достижение иерусалимской мэрии) и какая-то особая атмосфера. И если закрыть глаза, можно вообразить себе пожилого царя Давида, украдкой приходящего плакать на могиле любимого им сына, погибшего так рано.

Далее по дороге к юго-востоку можно встретить несколько погребальных пещер с многоколонными портиками и огромный мавзолей с пирамидальной крышей, принадлежащий по традиции пророку Зехарии (Захарии), сыну Йегояды, казненному по приказу одного из последних царей Иудеи Иоаша (Йегоаса) за пламенные обличительные речи, в которых пророк порицал склонного к идолопоклонству, царя. По свидетельству ТАНАХа, Зехарию, несмотря на его родство с царским родом, не похоронили среди царей, а положили среди могил первосвященников. Это позволяет нам сделать вывод, что данный участок долины Йосафата служил для захоронения священнослужителей, что прямо подтверждает одна из соседних погребальных пещер – пещера семейства Хейзир, священников времен Хасмонейской (II – I вв. до н.э) династии.

Могила дочери фараона

И далее по дороге на юг мы видим самую древнюю погребальную пещеру долины, которая когда-то была отмечена каменной плитой с надписью палеоеврейским шрифтом VII в. до н.э, содержащей имя похороненного в ней человека (от него остались лишь последние букы – "-ягу», и мы не знаем, был ли он Нериягу, Хизкиягу, Илиягу или еще кто-то) и проклятия в адрес того, кто осмелится разрушить саркофаги. Надпись сегодня находится в Британском музее, а пещера пуста и загажена местным арабским населением. К сожалению, проклятия, даже если они высечены в камне 2700 лет назад, не имеют силы.

Всего в 60 метрах от нее – могила дочери фараона. Квадратное каменное здание, высеченное в скале, чья крыша, как я упоминал, была разобрана вандалами на строительный камень.

И в конце дорога спускается к источнику Гихон, но это будет уже совсем другая история…

Подземные ходы и пещеры

Словения, сравнительно недавно ставшая независимой страной, славится своими горными ландшафтами, озерами и пещерами. Большая часть ее территории расположена на горном плато, которое называется приятным на слух именем Крас. Не обольщайтесь – главная вершина этого плато имеет непроизносимое название Трстсль. А германизированное название всей горной системы отлично от словенского, хотя и напоминает его. Геологам оно хорошо знакомо – Карст. От этого названия происходит целый букет геологических понятий, таких как «карстовая пещера», «карстовый рельеф», «карстовое озеро», «карстовая шахта». Карстовый рельеф складывается в результате растворения каменных легкорастворимых (доломиты, мраморы, известняк) пород пресной водой, причем важно, что слой подземных вод при этом должен залегать достаточно глубоко, чтобы обеспечить пресной воде долгий свободный путь внутри каменной толщи. Вода на своем пути вымывает пещеры, подземные ходы, накапливается в подземных озерах, строит причудливые леса из сталактитов и сталагмитов. Иногда, когда водяной поток натыкается на более твердые породы, он ищет выхода на поверхность в виде источников.

Карстовая пещера Цидкиягу

В мире известно много карстовых рельефов – от Малых Карпат, Доломитов, Крымских гор до горных систем Мезоамерики и Восточной Азии. Одной из таких горных систем являются сложенные известняковыми породами Иудейские горы, колыбель и отчизна еврейского народа. Именно карстовым рельефом обусловлено историческое и географическое своеобразие столицы Израиля – Иерусалима. И, чтобы проникнуться почти полным безмолвием, нарушаемом лишь звуками капающей воды, чтобы понять, как Иерусалим стал столицей царя Давида, как – среди общего сухого ландшафта – город снабжался водой, мы спустимся в некоторые из многих карстовых пещер и подземных ходов города, частью полностью естественных, частью дополненных и. созданных заново руками иудеев, владевших городом с XI века до н.э по II век н.э, изгнанных и вернувшихся в него вновь.

Гихон, или – в русском синодальном переводе Торы – Геон. Это один из самых многоводных источников Иудейских гор, по всей видимости, именно эта его многоводность явилась градообразующим фактором, и именно рядом с этим многоводным источником появился маленький ханаанский город, называемый Урусалим (так именуют его найденные в Египте документы), которому было суждено в конце XI века до н.э стать столицей Израиля и тем городом, к которому вот уже три тысячи лет устремлены взоры еврейского народа. Но у источника Гихон есть недостаток – он находится внизу, у подножия горы, на которой были построены первые дома города, в долине Кидрон, и, в случае осады, оставался вне городских стен. Таким образом, любой вышедший за водой горожанин подвергался неминуемой опасности, а враг мог легко использовать вкусную пресную воду, насмехаясь над осажденными и ожидая, когда они откроют ворота, когда жажда сделает свое дело. Чтобы исправить эту, можно сказать, роковую уязвимость водоснабжения, еще в начале второго тысячелетия до н.э был вырублен в мягкой скале (с использованием находившихся там карстовых полостей) длинный подземный ход, который тайком выводил из цитадели прямо к источнику Гихон. Внутри этого подземного хода есть вертикальная шахта, ведущая к поверхности воды, называемая сегодня «Ствол Уоррена» или «Колодец Уоррена» по имени английского археолога, откопавшего эту шахту в 1867 году. Эта шахта тоже ведет к водоносному слою. Не совсем ясно, использовался ли вертикальный колодец хананеянами, или его прорыли евреи в более позднее время, или же он имеет совершенно естественное происхождение. Следует заметить, что вскоре после английских раскопок шахта была вновь полностью заброшена, и заново открыта археологами Еврейского университета в Иерусалиме в 1981 году, очищена от песка, земли и обломков камней и превращена в музейный объект. Раскопки в подземном тоннеле Уоррена проводятся по сей день, и приносят больше загадок чем ответов.

Ханаанский акведук

Многие археологи и историки отождествляют «Колодец Уоррена» с тем самым «трубопроводом» («цинор» на иврите), через которую пробрались отборные воины царя Давида вовнутрь цитадели иевусейского Иерусалима, тем туннелем, через который город был взят евреями и превращен в столицу Израильско-Иудейского царства. По всей видимости, захват города произошел именно так.

Вот как рассказывается об этом в ТАНАХе

6) И пошел царь и люди его на Йерушалаим против Йевусеев, жителей той страны; но они сказали Давиду так: ты не войдешь сюда, пока не уберешь слепых и хромых, – то есть: не войдет Давид сюда. (7) Но взял Давид крепость Цийон: это – город Давида. (8) И сказал Давид в тот день: всякий, кто побьет Йевусеев и доберется до трубопровода и до хромых и слепых, ненавистных душе Давида… Оттого и говорят: слепой и хромой не войдут в дом. (9) И поселился Давид в этой крепости, и назвал ее городом Давида; и обстроил (ее) Давид кругом, от Милло и внутрь (города).

(Шмуэль II, 5, 6—9)

Споры у археологов вызывает только вертикальный колодец. Часть археологов склоняется к тому, что его случайно открыли во времена царя Хизкиягу, при расширении тоннеля (таким образом, теория о захвате Иерусалима через подземный трубопровод становится нереальной). Как бы то ни было, путешествие по полутемному подземному коридору, бывшему когда-то первым водопроводным сооружением Иерусалима, доставляет много интересных ощущений и погружает в глубину времени, позволяя вспомнить историю о царе Давиде и его воинах, захвативших неприступный город. Музей «Колодец Уоррена» очень хорошо оборудован, подземелье озарено сильными электрическими фонарями и снабжено удобными перильцами. Сама вертикальная шахта ограждена от случайного падения в нее.

С источником Гихон связано еще одно, пожалуй, не менее знаменитое, чем «Колодец Уоррена», иерусалимское подземелье, так называемый туннель Хизкиягу, или туннель Шилоах (Силоамский туннель). История этого более чем полукилометрового искусственного водовода, сооруженного в VIII веке до н.э по приказу царя Хизкиягу известна нам из ТАНАХа и дополнена археологами, исследовавшими этот водовод еще в XIX веке. Туннель Хизкиягу свидетельствует о высоком развитии гидрологии в Иудейском царстве две тысячи семьсот лет назад – перепад высот внутри водовода от источника до большого водосборного бассейна составляет всего 33 сантиметра. Водосборник, называемый бассейн Шилоах (Силоамский бассейн), находится у южной части горы, на которой располагался в древности центр Иерусалима, в долине Тиропеон. Во времена царя Хизкиягу город увеличился в размере, вышел за пределы этой горы и начал отстраиваться на склоне горы Сион, линия новых крепостных стен надежно защищала его от врагов, охватывая также бассейн. Таким образом, проблема водоснабжения города, точнее, безопасности водоснабжения, была полностью решена. И это спасло Иерусалим во время осады его ассирийцами царя Синнахериба. В ТАНАХе о строительстве водовода рассказывается так:

(20) А прочие дела Хизкиягу и все подвиги его, и то, что он сделал, – пруд и канал, и (как) провел воду в город, – описано в книге летописи царей Йеудейских. (Мелахим II, 20,20)

(9) И увидели вы, что много проломов в (стенах) города Давида, и вы собирали воды в нижний водоем; (10) И пересчитали вы дома Йерушалаима, и разрушили вы те дома, чтобы укрепить стену; (11) И устроили вы хранилище между двумя стенами (города) для вод древнего водоема… а не взирали на Того, Кто создал (все) это, и не видели Того, Кто издавна это определил. (Иешайя, 22, 10—11)

Для похода по туннелю Шилоах необходимо знать, что любознательность может быть легко охлаждена тем, что придется идти по пояс в воде, поэтому следует запастись удобной обувью и быть готовым к прохладной ванне. Ширина прохода – от 70 сантиметров до метра, высота – от метра с небольшим до пяти метров (ближе к бассейну), стены обработаны очень аккуратно, работой иудейских каменотесов можно восхититься и сегодня. Каменотесы, заметим, тоже восхитились своей собственной работой, оставив об этом память на века. В 1880 году в туннеле была обнаружена большая каменная плита VIII века до н.э. с надписью на иврите, гласившей:

«[Закончен] туннель. И так была история пробития его. Когда ещё [каменотесы ударяли]

киркой, каждый навстречу товарищу своему, и когда ещё (оставалось) три локтя про [бить, слыш] ен (стал) голос одного, воскли [цаю] щего к товарищу своему, ибо образовалась пробоина (или трещина) в скале (идущая) справа [и налево.] И в день про

бития его (туннеля) ударили каменотесы, каждый навстречу товарищу своему, кирка к [ки] рке. И пошли воды от источника к водоёму двест [и и] тысяча локтей. И с [т] о

локтей была высота скалы над головами каменотесов»

Обнаруженная учеником археолога Конрада Шика (который просто споткнулся об эту плиту в темноте туннеля), надпись из Шилоаха была окончательно вырублена из скальной толщи неким греком, возжелавшим продать ее (в 1890 году), при этом выкорчевывавшие по его приказанию плиту феллахи из деревеньки Силуан сломали надпись на несколько кусков. По счастью, еще десять лет назад была сделана гипсовая отливка надписи, по которой и расшифровали ее текст. По турецким законам, любая находка археологов принадлежит государству, поэтому турецкая полиция арестовала сначала феллахов, а потом и самого незадачливого грека, а плиту с надписью вывезли в Стамбул, в музее которого, все еще разбитая на части и лишь частично восстановленная, она экспонируется до сих пор. Жаль, что правительство Израиля не озаботилось выкупить этот важнейший исторический документ в камне, уникальный по своему значению.

Интересно, что туннель Шилоах не идет по прямой, а делает две петли – одну возле своего северного входа, вторую – возле южного. По поводу этого у археологов и историков возникало множество версий – от «небрежности при проектировке» до изначального использования ряда естественных карстовых пустот и ниш, и, возможно, даже естественного русла, которое существовало в виде карстовых пещерок и ходов между ними, но его узость препятствовала течению большого количества воды. Как бы то ни было, это нисколько не умаляет огромного труда иудейских строителей и проектировщиков.

Второй интересный факт, который стоит упомянуть в связи с источником Гихон и туннелем Хизкиягу – это существование дополнительного туннеля, названного археологами «туннелем номер два». Он намного старше иудейского водовода, его пытались прорыть иевусеи еще во втором тысячелетии до н.э, но их предприятие успехом не увенчалось.

Подземный водопровод Шилоах был полностью забыт во времена Второго Храма (536 год до н.э – 71 год н.э), причем забыт настолько прочно, что воду, стекавшую в бассейн Шилоах евреи Иерусалима относили к отдельному источнику. Впервые древний рукотворный туннель был открыт заново в 1838 году, когда по нему, забитому песком, на четвереньках, а кое-где и ползком пробрался археолог Эдвард Робинсон (тот самый, в честь которого названа арка, входящая в массив Стены Плача). После него множество археологов погружались в узкую тьму туннеля, последнее его исследование было организовано в 2007 году профессорами Еврейского университета. Сегодня, когда водовод расчищен, и по нему, журча, текут холодные воды Гихона, желание пройти по туннелю в летний день велико. И часто можно встретить школьные экскурсии, со смехом запрыгивающие по одному в узкий вход древнего водопровода, наполняя его гулкие своды ребячьим шумом и плеском воды.

Вход в туннель Шилоах находится в самом низу археологического парка Ир-Давид, а выход – в южном конце горы, на которой в древности помещался весь Иерусалим, там, где долина Гэй Бен-Инном соединяется с долиной Тиропеон. Сегодня выход из источника ведет в небольшой бассейн, этот водоем с остатками колонн до недавнего времени отождествляли собственно с древним бассейном Шилоах, но он принадлежит византийской церкви, которую в V веке новой эры соорудили по приказу императрицы Элии Евдокии, жены императора Феодосия II. Нынешний бассейн занимает лишь четверть площади византийского (когда его обнаружили при раскопках конца XIX века, местные арабы из деревни Силуан немедленно построили на этом месте мечеть, чтобы христиане не вздумали заново отстроить древнюю церковь), но и большой византийский бассейн меркнет перед тем огромным водоемом, который построили иудейские цари из династии Маккавеев чуть южнее – на стыке долин Кидрон и Гэй Бен-Инном в I веке до н.э, и который, по всей видимости, находился на месте не менее крупного бассейна периода Первого Храма, сооруженного Хизкиягу. Водосборный бассейн Маккавейской династии имеет 0.4 гектара площади водной поверхности и более 4 метров глубины. Раскопки этого крупнейшего гидрологического сооружения в городе, начавшиеся в 2004 году как часть работ по ремонту городской канализации – тема отдельного рассказа.

Раз мы вспомнили о Маккавеях, давайте перенесемся в еще один, связанный с именем этой династии (152—37 гг. до н.э), туннель, который проводил воду в водосборный бассейн, называемый Струтийон, находившийся недалеко от стен Храмовой Горы. Данный бассейн считался небольшим – относительно остальных водосборных сооружений города, поэтому его и называли Струтийон («Жаворонок», маленькая птичка), хотя его размеры – 15Х53 метра – совсем не так малы. Чтобы закончить тему Струтийона, следует добавить, что при царе Ироде этот резервуар был включен в систему крепости Антония, и использовался солдатами как источник воды. После разрушения Иерусалима императором Адрианом, над Струтийоном возвели форум нового римского города «Элия Капитолина», призванного заменить Иерусалим. Арка Адриана, высившаяся над форумом, стала затем интегральной частью монастыря Сионских сестер.

Струтийон

Сегодня 80-ти метровый подземный акведук Маккавеев и бассейн Струтийон является продолжением так называемого «Туннеля Стены Плача». Этот большею частью рукотворный туннель стал одной из главных туристических достопримечательностей Иерусалима по следующим причинам. Во-первых, он проходит вдоль всей Западной стены Храмовой Горы, построенной при царе Ироде (40—4 гг. до н.э), доступ к которой на поверхности земли затруднен из-за арабских жилых домов (открытая площадь возле Стены Плача и сама часть Стены Плача – лишь короткий фрагмент Западной стены). Во-вторых, внутри туннеля есть точка, от которой расстояние по прямой линии до Скалы Завета (на которой в древности находилась Святая Святых («девир») двух Храмов) является наиболее коротким (короче, чем от Стены Плача), это особое место, в котором любят молиться евреи. Читатель не должен удивляться – евреям до сих пор запрещен подъем и моление на Храмовой Горе, поэтому даже молитва в подземном ходе в прямой близости от Скалы Завета является откровением для правоверного иудея. По странной иронии – именно в этом месте во времена первого арабского завоевания располагалась «синагога пещеры», упоминаемая в документах Каирской генизы. В ней продолжала молиться еврейская община Иерусалима до прихода крестоносцев.

Сам туннель Стены (будем называть его так) – является результатом кропотливых археологических раскопок, начатых после объединения Иерусалима в 1967 году. До этого времени в подземных пещерах, ныне включенных в туннель, побывали английские археологи Чарльз Уоррен (тот самый, который открыл «колодец Уоррена») и Чарльз Вилсон. Они нашли в этих подземных пустотах достаточно свидетельств, четко относящихся ко времени Второго Храма. Век XIX прошел и сменился XX, в Иерусалиме турецкое правление сменилось британским мандатом, а затем иорданцы захватили восточную часть города, изгнав евреев и запретив им молиться у Стены Плача – но никто не исследовал подземелья у Западной стены.

Как же получилось, что возле Западной Стены Храмовой Горы образовался целый подземный квартал? Объяснение этому следующее – в древности уровень почвы в этом районе был намного ниже, здесь проходила глубокая долина Тиропеон, идущая от долины Бен-Инном («Геены огненной») на север, рассекая Иерусалим надвое, и заканчиваясь у подножия Храмовой Горы. Когда по приказу царя Ирода комплекс Храмовой Горы расширили, над долиной построили огромный мост, ведущий к Храму, который сегодня называют «Аркой Робинсона». Эта циклопическая арка находится в данное время под землей, и туннель проходит под ее искусно сложенными сводами. Римляне частично разрушили мост, но затем, в византийскую эпоху, его восстановили. Арабское завоевание Иерусалима тоже не помешало мосту, и крестоносцы пользовались им. Но когда крестоносцев изгнали мамлюки, и мечети на Храмовой Горе стали использоваться ими, было решено, что глубокая долина Тиропеон очень мешает правоверным мусульманам восходить пять раз за день к мечетям для совершения намаза, и мост недостаточен для толп молящихся. Несмотря на то, что Тиропеон был тогда достаточно густо застроенным участком, мамлюкский правитель Иерусалима приказал засыпать долину землей, щебнем и камнями, пока уровень почвы не поднялся на «удобную» высоту, и соорудить над этим хаосом каменные своды, на которых началась новая городская застройка. Таким образом, целый пласт истории был искусственно погребен под мостовой нового квартала, а полузасыпанные здания использовались как канализационные ямы и складские помещения. Страшную вонь и отбросы, которые попадались на каждом шагу, английские археологи вспоминали долго. Израильские археологи расчищали эти авгиевы подземные конюшни метр за метром, стараясь не расширять раскопки более чем на полтора-два метра от каменной кладки Западной Стены, прокладывая узкий проход вдоль нее, чтобы не повредить подземных коммуникаций и фундаментов домов арабского квартала Старого Города, лежащих сверху. Археологические работы в рукотворном подземелье вскрывали слои, принадлежавшие арабам, Византийской империи, римлянам, и – наконец – самый нижний слой, иудейский. Ровные каменные плиты мостовой I века до н.э, «иродианская» кладка. И нижние каменные блоки Стены, самый большой из которых весит – по примерным вычислениям – 600 тонн, а длина его – 14 метров.

После разрушения Иерусалима, когда по приказу императора Адриана был построен на месте мятежной иудейской столицы новый город – Элия Капитолина, Западную Стену использовали как опорную стену огромного бассейна-купальни. Так как камни, вытесанные в каменоломнях иудеями, имели очень гладкую поверхность, штукатурка на них не держалась, и вода уходила в щели между каменными блоками. Это вынудило римлян сделать в исполинских камнях квадратные отверстия, куда вставлялись специальные бруски, на которых крепился слой штукатурки толщиной в 30 см, эту штукатурку археологи в большинстве случаев снимали, кроме одного участка, на котором она оставлена для обозрения.

Работы в Туннеле Стены Плача продолжаются. В планах археологов провести подземный раскоп далее к югу, к археологическому парку у Южной Стены Храмовой Горы, расширить его под площадью у самой Стены Плача, показать посетителям новые, недавно открытые храмовые ритуальные бассейны – миквы, в которых освящали храмовую утварь и проводили ритуальное омовение жертвенных животных. Посещение этого археологического объекта интересно широкому спектру любопытных – от религиозных до атеистов, от детей до стариков.

Несомненно интересным подземельем Иерусалима можно назвать так называемую «Цистерну Елены», находящуюся под коптской церковью св. Елены, в районе Храма Гроба господня. Узкий вход превращается в тесную шахту с перилами, мокрыми полом и тяжелым спертым воздухом. Неожиданно перед посетителем открывается подземное озеро, к которому ведет вниз выщербленная каменная лестница. Когда-то вода в нем была чистая и применялась для питья. Сегодня она пахнет канализацией и непригодна к употреблению. По преданию, эту цистерну построила мать римского императора Константина – Елена, для снабжения водой работников, проводивших по ее приказу раскопки в Иерусалиме с целью найти крест Иисуса. На самом деле, это место, скорее всего, является каменоломней, которая заполнилась водой из подземных источников, или просто карстовой пещерой, которой действительно пользовались в качестве водоема, но не высекали специально. Арабские жители Иерусалима называли это место «входом в Ад», хотя корни этой легенды неизвестны, возможно, что удушливая вонь и скользкие ступени напоминают нечто инфернальное. Для любознательного исследователя подземелий ничего страшного здесь нет. Не забудьте дать несколько шекелей монаху у входа в церковь – иначе вас не пропустят внутрь.

Еще одно подземелье, бывшее когда-то помещением надвратной башни города Элия Капитолина, построенного на развалинах Иерусалима императором Адрианом, находится под нынешними Шхемскими воротами. После раскопок, открывших фундамент ворот, стало ясно, что в римское время ворота здесь тоже были, и, возможно, были и во времена Второго Храма (ворота третьей городской стены). В сторожевых помещениях сегодня экспонируются сосуды для зерна и масла, маслодавильные прессы и утварь римского времени. А на каменной мостовой, относящейся ко II веку н.э. сохранилась высеченная в камне доска для какой-то игры, развлекавшей римскую стражу, свободную от боевого дежурства.

Там же, неподалеку, у Шхемских ворот Иерусалима находится одна из самых больших и интересных подземных пустот города. У нее несколько имен. Ее называют каменоломнями Соломона и пещерой Цидкиягу. Размеры ее впечатляют – 300 метров в длину, около ста в ширину в самом широком месте, а высота свода пещеры доходит до 15 метров. Действительно, в этой огромной карстовой пещере добывали камень еврейские строители – следы аккуратно вырезанных строительных плит видны до сих пор в виде симметричных «надрезов» в стенах. Сама пещера с высоким потолком, с которого капает вода, постепенно спускается вниз, и, кажется, ей нет конца. Размерами своими пещера обязана в основном каменоломными работами, которые проводились в ней столетиями. Каменотесы, зная об опасности обрушения свода, оставляли часть скальной породы нетронутой, таким образом свод пещеры поддерживают каменные столбы, грубо отесанные зубилами рабочих.

Каменоломни пещеры Цидкиягу являлись основным источником строительного материала в Иерусалиме во время правления царя Ирода.

В средние века пещера не использовалась никак. А в 17 веке по приказу турецкого султана вход в нее замуровали, и вскоре его месторасположение забылось.

В Талмуде есть рассказ о том, как последний иудейский царь Цидкиягу (Седекия – в синодальном переводе) бежал подземным ходом из Иерусалима, осажденного вавилонянами царя Навуходоносора в Иерихон, но был пойман и ослеплен. Поэтому, когда эту пещеру открыл американский археолог Джеймс Баркли, история из Талмуда вновь ожила. Неизвестно, действительно ли последний иудейский царь скрывался здесь, по всей видимости, красивая и грустная история о Цидкиягу – плод литературного творчества, как и легенда о том, что родник в глубине пещеры – это слезы ослепленного царя, которые он пролил на месте, где враги застали его врасплох.

Попутно, интересна и сама история открытия пещеры – Баркли помог пес, который провалился внутрь расщелины между камней. Археолог, нашедший воющую из-под земли собаку, не преминул проверить, не является ли найденное им подземелье местом сокрытия кладов. И, как выяснилось, нашел своего рода клад, пусть и не имеющий денежного эквивалента.

Для масонов эта пещера является местом паломничества – именно здесь, как считают они, были каменоломни царя Соломона, покровителя «братства вольных каменщиков». Археологи пока не нашли подтверждения данному факту, относя работы по добыче камня к III – I вв. до н.э

В данном рассказе я затронул лишь малую толику иерусалимских подземелий, не упомянув о бассейне Вифезда (Овечьем бассейне) и других примечательных местах, находящихся под мостовыми Города. Некоторые из них я упомяну в других рассказах. Но все же я не могу не закончить короткий свой рассказ, не вспомнив о новой находке. При прокладке рельсового пути иерусалимского трамвая в окрестностях Дворца Нации (Биньяней А-Ума) на глубине десятка метров обнаружилась обширная карстовая пещера, по дну ее бежала куда-то вглубь журчащая подземная речка. Эта находка была настолько неожиданной, что команда спелеологов была срочно выделена для изучения этой пустоты в самом центре Иерусалима. Кто знает, сколько еще неоткрытых подземелий скрывает карстовый рельеф серединного хребта Иудейских гор, по которым вьётся с незапамятных времен Дорога Праотцов?

Шилоах, квартал могил

Сухой, сильный ветер дул в этот день над гордом Сана’а, взметал пыльные смерчики на его извилистых улицах, завывал между огромными многоэтажными, напоминавшими римские insulae, домами. Сопровождаемые неистовым ветром, собирались в огромный караван евреи. Они уходили из Сана’а, возвращаясь в Землю Отцов. Их путь лежал на юг, к Адену, где найдутся корабельщики, готовые, как некогда Йону в Таршиш, переправить их через Красное море в Египет, а оттуда, словно три тысячи триста лет назад, они пойдут пешком в Ханаан, как шел когда-то Народ Израилев, презрев пустынные бури, покрывавшие багровым закатное небо.

Квартал Шилоах сегодня

Их, йеменских евреев, смуглых, с горящими умными глазами, вел местный раввин, святой Саадия Мадмони. Родившийся и проживавший всю жизнь в пригороде Сана’а, он держал за повод верблюда, который должен был возглавить процессию. За ним шли более трехсот человек народу, 50 семей вывел за собой рав Саадия из йеменской Сана’а в путь на Иерусалим, такой далекий, лежавший где-то на севере, за песками аравийской пустыни, где в ночи рыскают шайки разбойников, где смерть хрустит на зубах песком, где белые кости лежат вдоль забытых караванных троп. 50 семей… Моше Рабейну вывел из Египта два миллиона народа своего, и как мало кажется деяние рава Мадмони! Но попробуйте провести этих евреев через дикие места на юг, к Адену. Солнце светит неумолимо и страшно, горные тропы тяжелы для верблюдов, кричат малые дети, охают женщины, вздыхают и тихо ругаются про себя взрослые мужчины. Вперед идет караван еврейских переселенцев, пока не достигнет Адена.

Там золото евреев покупает арабские корабли, которые режут тупыми просмоленными носами бирюзовые массы волн, сильный непрекращающийся бриз надувает бурые выцветшие паруса, звучат гортанные команды капитанов. На кораблях пахнет смолой, рвотой, мочой, соленым морским запахом, тяжелым духом немытого тела. Медленно переваливаются на крутых волнах корабли, проходя Баб-Эль-Мандеб, где темная зелень Индийского океана меняется на бирюзу Красного моря. Здесь рыщут пиратские корабли, быстрые, низкие, страшные. Они окружают крутобокие аденские суда, часть евреев попадает пиратам в плен. Целые семьи со всем нехитрым скарбом своим, с маленькими детьми становятся их добычей. Но и здесь неутомимый рав Саадия Мадмони, новый Моше Рабейну, призывая Господа и читая молитвы, выкупает своих соотечественников из рук пиратов. Измученные, исстрадавшиеся от болезней, качки, плохой пищи и жаркого солнца, прибывают 50 еврейских семей из Сана’а в Египет.

Здесь некоторые евреи, которых страшат высоты, и на дороге видятся ужасы, остаются в гостеприимной портовой Александрии, со слезами на глазах провожая корабль в Яффо, увозящий смельчаков, которые, презрев все, продолжают свой путь в Святой Иерушалаим. А на корабле сотни уст тихо шепчут слова древнего псалма Давидова

«Если забуду тебя, Иерусалим, отсохнет правая рука моя, прилипнет язык мой к гортани, если не вспомню я тебя, о, Город Святой»

И плещет в борт сизая волна Средиземного моря. И идет корабль из Александрии в Яффо, по тому самому пути, по которому в древности глубокой ходили корабли финикийские, и киттимские, и кархадские, везя товары и невольников из стран Запада и Востока, по которому плыли, плывут и вечно будут плыть по Средиземноморью возмутители спокойствия и авантюристы, седые старцы и безбородые юноши, пленительно-дивные девы и уродливые старухи.

Яффо. Порт. День отчего-то пасмурный и неприветливый, встречает евреев. Выгрузка на берег, дети испуганно смотрят на родителей, те – в едином порыве – падают на колени и целуют землю, не в силах поверить, что они, после полугода мытарств, прибыли в Эрец Исраэль. Смуглые горбоносые потомки уроженцев этой земли, через тысячелетия изгнания, через убийства, уничтожение, унижения – возвращаются в Сион. Они плачут и радуются одновременно. Полгода вместо сорока лет. А через почти 70 лет эти сорок лет сократятся для следующих поколений йеменских евреев в несколько часов полета. И через почти 70 лет они точно так же припадут к земле, о которой молились многие столетия, и точно также будут плакать их женщины, и с удивлением взирать на это черными печальными глазами их дети.

Иерусалим принял йеменских братьев плохо.

Год был 1882. Город страдал от перенаселения. От недостатка пресной воды, которую здесь доставали в колодцах, и к лету она становилась смрадной и зеленоватой. От банд бедуинов, которые вились мошкарой вокруг полуразложившегося трупа Города. От разбойников из соседней деревни Силуан, расположившейся недалеко от Мусорных ворот вниз по склону Масличной горы, там, где долина Йосафата, где зимой течет мутный поток Кидрон, где многочисленные устья погребальных пещер могут рассказать археологу о существовании еврейского некрополя времен Давида и Соломона, где сбегают вниз ряды могильных еврейских плит. Силуан славился своими разбойниками – крепкими и выносливыми, умевшими карабкаться по стенам и влазить ночью в сонные окна. А еще славился Силуан своими вкусными овощами и крупными куриными яйцами, которые приносили на продажу арабы на иерусалимский базар. Такая вот двойная репутация была у этой деревеньки.

Местные евреи были вынуждены платить силуанцам 15000 золотых монет, чтобы те «охраняли» еврейской кладбище на Масличной горе. Сегодня подобную охранную службу любят нести бедуины в Негеве.

Квартал Шилоах – вид со стороны раскопок Города Давида

Эти же евреи, жители «старого ишува» города, представители самой славной и самой чудовищно бедной еврейской общины в мире, встретили йеменцев недоверчиво.

«А кто вы такие?» – спрашивали с недоумением эти гордые потомки испанских сефардов и польских ашкеназов, с недоумением взирая на смуглых, до черноты обгоревших на солнце, йеменитов, чьи босые стопы приобрели за время Исхода твердость камня, чья одежда износилась и стала похожа на тряпье, чей непонятный говор не был похож ни на чеканный идиш, ни на мелодичный ладино.

И тогда великий раввин Саадия Мадмони приказал, чтобы принесли ему живого барана, и – в совершенстве владея искусством резника – произнес все соответствующие молитвы, и говорил с животным, успокаивая его, и быстрым движением острого ножа зарезал животное именно так, как предписывает Тора. Да так ловко, как никто из местных резников не умел! И тогда поверили евреи иерусалимские, что к ним пришли из далекого южного Йемена их братья.

А ведь и сегодня, порой, так же недоверчиво относятся наши израильские евреи к любым новым репатриантам, придирчиво выискивая в них изъяны, и до конца не веря, что это братья их по вере и крови вернулись в Сион, как было обещано пророкам и как говорил Господь:

«Как проверяет пастух стадо свое в день пребывания его среди овец своих удалившихся, так разыщу Я овец Моих и спасу их из всех мест, где были рассеяны они в день облачный и туманный. И Я выведу их из народов, и соберу их из стран тех, и приведу их в землю их, и буду пасти их на горах Йисраэйля, при потоках, и во всех поселениях этой страны. На пастбище добром буду пасти их, и в горах высоких Йисраэйля будет выгон их; там возлягут они на выгоне добром, и на пастбище тучном будут пастись в горах Йисраэйля. Я буду пасти овец Моих и Я буду укладывать их на пастбищах, – слово Господа Бога! Исчезнувшую разыщу, и угнанную возвращу, и раненую перевяжу, и больную укреплю… Я буду пасти их по справедливости».

Однако, даже если бы и хотели несчастные иерусалимские евреи принять братьев своих из Йемена как можно приветливей и радушней, в маленьком и сонном Иерусалиме не было места для вновь прибывших сынов Израиля. Внутри стен лепились друг к другу дома, над которыми надстраивали – вопреки всем архитектурным правилам – дополнительные этажи из подручного материала. Теснота и вонь внутри стен были ужасны. Все, кто мог накопить мало-мальски приличную сумму денег, стремился перебраться в новые кварталы за стенами – но там тоже не было места. Несчастным ничего не оставалось, кроме как заселить древние погребальные пещеры на склоне Масличной горы. Там, среди могил, среди мусорных куч, в условиях, которые не может себе представить современный, избалованный цивилизацией, человек, поселились несчастные йеменские евреи. Кто знает, вспоминали ли они горшки с жирной бараниной, которая пахнет так вкусно и остро, видели ли они во снах высокие многоэтажные дома Сана’а, стоящие на высоком плоскогорье среди голубовато-серых горных вершин, кто знает.

Погребальные пещеры в скале долины Иеошафата

И тогда йеменитам помог человек, чье имя навсегда останется в истории Иерусалима. Звали его Исраэль Дов Фрумкин. Этот человек достоин отдельного рассказа, и мы еще поговорим о нем, когда поведаем читателю историю улицы Хавацелет. А пока скажем лишь, что этот человек, пламенно и сильно любивший свой народ и свой город, основал специальный фонд помощи йеменским репатриантам. Еще один благородный и верующий человек – Боаз А-Бавли, еврей из Ирака, пожертвовал братьям из Сана’а довольно обширный кусок земли на Масличной горе – неплодородный, покрытый камнями и комьями глины, но это была та земля, на которой на деньги фонда, названного Довом Фрумкиным «Эзрат Нидахим» – «Помощь отверженным», возвели несколько длинных одноэтажных домов, и евреи Йемена основали новое поселение рядом с Иерусалимом, невдалеке от арабского Силуана. Назвали его Кфар Тейманим («Йеменская деревенька») или Кфар Шилоах – по названию источника, бьющего в долине Иосафатовой. Именно у этого источника возник Иерусалим более 4000 лет назад, через водоводную шахту Шилоаха ворвались в крепость воины Давида, прозрачная и вкусная вода его питала еврейскую столицу все то время, пока евреи жили в этой земле. А в конце XIX начале ХХ века воду из Шилоаха продавали арабы-водоносы деревни Силуан.

Жители Кфар Тейманим зарабатывали себе на жизнь ремеслом. Они привезли из Йемена мастерство лудильщиков и ювелиров. Этими промыслами, особенно востребованными арабскими соседями, йеменцы кормились до 1929 года.

Еврейские погромы, которые прокатились по многострадальной Земле Израиля в этом году, и которые британская мандаторная власть не была в силах остановить, унесли за собой несколько сотен жертв. И – что было еще хуже – многих евреев английские власти подмандатной Палестины выселили из своих домов под предлогом того, что «нет возможности защитить их от ярости арабов на данной территории». Жалкое оправдание нашли англичане собственному нежеланию защищать евреев. Опустел еврейский квартал Хеврона, многочисленным нападениям подвергались кибуцы и мошавы, а наши йеменские страдальцы, не прожив в своих домах и полувека, были вынуждены искать пристанище в еврейских кварталах Иерусалима. Они сделали еще одну попытку вернуться – но в 1938 году англичане силой выселили евреев из Кфар Шилоах, на сей раз, надолго. Арабы из Силуана ворвались в освободившиеся дома, разрушили их до основания, сожгли священные книги, оставшиеся в синагоге. Один из раввинов, бросившийся спасать свитки Торы, был убит арабскими погромщиками. Все это происходило на фоне лицемерных заявлений англичан о том, что они не потерпят насилия над евреями и погромов.

Арабы Силуана утверждают, что их деревня возникла вскоре после завоевания халифом Умаром Палестины. В 925 году арабский хронист и историк Аль-Мукаддаси писал о Силуане:

«Деревня Силуан находится на окраине города. Внизу бьет источник Эйн-Силуан, с хорошей водой, который орошает сады. А еще там есть источник Бир Айюб, рассказывают, что в ночь Арафат, воды священного колодца Земзем из Мекки перетекают в этот источник. Поэтому жители деревни особо отмечают этот праздник». (перевод мой – Л.В)

Бир Айюб был известен в древности под названием Эйн-Рогель. Этот источник по силе уступал Эйн-Шилоаху, но его вода широко использовалась для орошения полей вокруг Иерусалима во времена Давида, Соломона и их преемников.

Любопытно, что анекдот про воды Земзем арабские жители Иерусалима рассказывают и про другие источники, бьющие в черте города. Известна история об источнике, питавшем бани у Храмовой горы, в котором всплыла неожиданно чаша, оброненная в Земзем одним из жителей города, бывшим в Мекке на Хадж. Сказки и легенды, подобные этой, любимы арабами во всех поколениях. Очень часто они заменяют им историю, причудливо сплетаясь с правдой, подменяя ее и оставляя свой след в учебниках.

В 1961 году, когда восточная часть Иерусалима была оккупирована Иорданией, деревушка Силуан вошла в муниципальную черту города и стала его кварталом. Часть домов разрушили для строительства новой дороги. Но от этого жизнь деревни совершенно не изменилась. Пока – в 1967 году – израильские войска не выбили иорданский легион из Города и не воссоединили Иерусалим.

Источник Бир-Айюб, который питался водами Земзем, совершенно высох к тому времени. А территория вокруг Шилоаха напоминала мусорную свалку. Иерусалимский муниципалитет прилагает с тех пор огромные усилия по облагораживанию этого района. А с недавнего времени часть домов Шилоаха выкуплена евреями и заселена ими. Отношения между соседями – напряженные; подогреваемые правозащитными организациями, арабские жители района часто занимаются камнеметанием в еврейские машины.

А ведь западная часть квартала Шилоах – это ни что иное, как историческое ядро Иерусалима. Именно там, на склоне Давидовой горы, появился в глубокой древности Город. Там стоял дворец Давида, с балкона которого наблюдал царь за купавшейся Бат-Шевой. В толще скалы пробивали еврейские каменотесы акведук Шилоаха, по которому отводились воды источника к бассейну на юге города. И раскопки, которые проводились и проводятся на этом месте, открывают все новые и новые артефакты, проливающие свет на разнообразные аспекты жизни города, начиная от его ханаанского прошлого, и заканчивая поздним византийским периодом. Раскопки продолжаются, евреи возвращаются в древнейший городской квартал, и желтеют над ним циклопические мощные стены Храмовой горы.

Улица Больничная, Консульская, пророков, она же Невиим

Улица Пророков (Невиим на иврите) является, по-видимому, наиболее противоречивой улицей города, символом сложного прошлого и настоящего, символом жителей Столицы, с оптимизмом глядящих в будущее.

Отходящая от Шхемских ворот параллельно улице Яффо, улица пророков с середины XIX века являла собой лакомый кусочек для закупщиков земли и строителей иерусалимской недвижимости. Именно здесь в вышедшем за стены городе выросли наиболее красивые и интересные здания его, часть которых и поныне радует глаз любителя старины и просто забредшего насладиться сухим иерусалимским воздухом прохожего. Здесь продается самый вкусный иерусалимский фалафель, так называемый «йеменский фалафель», и когда-то, когда в городе едва насчитывалось 40000 жителей, здесь возводились больницы, консульства европейских стран и гостиницы. Поэтому в народе улицу Пророков называли по-разному. История сохранила нам следующие имена и прозвища этой важной транспортной артерии: Больничная, Консульская, Задняя (так как она находится в тылу улицы Яффо), Аристократическая (в начале 20 века здесь проживали сливки общества), Социалистическая (да-да, не удивляйтесь, и такое имя давали этой улице, связывая его с обилием общественных зданий и больничных заведений). Когда в 1918 году бывшая область турецкой империи Аль-Шам перешла под английский и французский контроль, и была разделена на Сирию и Палестину, в подмандатном Иерусалиме, которым правили англичане, началось переименование улиц. Британцы предложили назвать улицу в честь пророков, совершенно не уточняя, какие именно пророки имеются в виду – воистину, соломоново решение. Одно из немногих решений из разряда «ни тем и не этим», принятых властями английского мандата в Земле Израиля. Остальные решения, как правило, принимались в пользу арабского населения.

Эфиопское подворье

На улице Невиим количество интересных зданий равно количеству зданий вообще. Говорить можно о каждом из них, потому что у каждого есть своя история, зачастую связанная с известными политическими деятелями, художниками, поэтами и даже изготовителями фальшивых документов. Впрочем, начнем наш рассказ с больничных заведений, которых в Иерусалиме не хватало в те времена, да и ныне число больничных коек не соответствует быстро растущему населению города.

До 1838 года в городе Иерусалиме не было ни одного лечебного заведения. Просто не одного. Нескончаемые войны между египетскими правителями и Турецкой империей окончательно опустошили и без того почти безлюдную территорию Земли Израиля, и лишь окончание этих военных конфликтов позволило Мозесу Монтефиори, посетившему в очередной раз Иерусалим, поднять в местной общине вопрос о создании еврейского госпиталя. В то время количество больных в городе стало ужасающим. Грязь, отсутствие канализации и централизованного водоснабжения, полное пренебрежение турецких властей к Иерусалиму не шло городу на пользу. Эпидемии холеры и других заразных болезней уносили десятки жертв.

Самое парадоксальное, что против предложения Мозеса Монтефиори выступили еврейские благотворительные общины Амстердама, где считали, что вместе с «новомодной наукой» в замкнутый мирок иерусалимских евреев проникнут «разврат и мерзость современного мира». Действительно, евреи смогли отстоять свою позицию, и честь открытия первой амбулатории – а случилось это в 1838 году – принадлежит английскому консулу. В 1844 году амбулатория расширилась и ее назвали «Госпиталь английской миссии». Из уважения к еврейскому большинству населения на дверях больницы прибили мезузы, а больных кормили кошерной пищей.

Немецкая больница

Госпитали, открывавшиеся на улице Пророков, принадлежали как евреям, так и христианам. Изначально они существовали в пределах стен Старого города, но скученность населения и невыносимые санитарные условия внутри кольца стен заставили перенести лечебные заведения в куда более удобное место. Первой больницей, появившейся на улице Пророков, была маленькая педиатрическая больница Мариеншифт, первая детская больница в городе. Ее отец-основатель, немецкий врач Макс Сандерецкий, арендовал в 1872 году помещение в доме под номером 29 (сохранился до наших времен), принадлежавшем сирийской церкви. Большую финансовую и моральную поддержку Максу оказал великий герцог Меленбург-Шверинский, в честь жены его, великой герцогини Марии Фон Шварцбург Рудольштат, назвали больницу. Впрочем, по сегодняшним масштабам детская больница Мариеншифт никак не дотягивала до масштабов больницы – в ней было всего 17 коек. Кроме немецких денег доброе начинание доктора поддерживали евреи – фонд «Ваад клали Кнессет Исраэль». На эти деньги сняли дополнительное помещение – дом номер 30. Но в 1899 году, почувствовав себя старым и больным, доктор Сандерецкий покончил с собой, положив конец существованию Мариеншифта. Маленьких пациентов перевели в соседнюю больницу Меира Ротшильда, речь о которой пойдет ниже.

Здесь будет уместно заметить, что в доме, который занимал Мариеншифт, жил некоторое время Артур Кестлер, автор антисоветского романа «Слепящая тьма», писатель энциклопедист, родившийся в Будапеште, проведший студенческую молодость в Вене, приехавший в 1925 году в подмандатную Палестину – как сионист и последователь идей Жаботинского. Перед написанием «Слепящей тьмы» Кестлер успел побыть в компартии и выйти из нее, пожить в СССР, объездить Среднюю Азию. Этот интереснейший интеллектуал, тем не менее, стал автором нелепой и вредной теории о том, что ашкеназийские евреи происходят от хазар, принесшей немалый вред еврейскому народу в целом и самим ашкеназам в частности. О Кестлере можно рассказывать еще много интересного, но речь пойдет о больнице Ротшильда, в которую, как мы помним, перевели детей из Мариеншифта.

Эта еврейская больница помещалась недалеко от госпиталя Макса Сандерецкого, по адресу ул. Пророков 37 и стала первой еврейской больницей, построенной за стенами Старого Города. Архитектором, которому барон Ротшильд заказал построить здание, стал известный иерусалимский архитектор Георгий Франгия. В 1888 году эта больница открыла свои двери. Одна из первых. Здесь необходимо вспомнить, что основали ее еще в 1856 году в Старом Городе, но как было замечено выше, условия там оставляли желать лучшего. Кроме того, в управлении лечебным заведением разгорелся конфликт между хасидами и литваками, в результате чего хасиды открыли свою собственную больницу – Бикур Холим. А оставшаяся «за литваками» больница Ротшильда благополучно переехала в свое новое здание. В нем она работала до Первой мировой войны, а после нее больницу купило женское сионистское общество «Адасса». С тех пор началась история больницы «Адасса» в Иерусалиме – но это тема отдельного разговора с читателем.

Вышеупомянутая лечебница «Бикур Холим», основанная «отколовшимися» от больницы Ротшильда хасидами, оставалась некоторое время в Старом Городе, но в 1910 году и она переехала на улицу Пророков – в дом номер 53. Там она находилась до 2013 года, после чего ее купил другой крупный иерусалимский медицинский центр – Шаарей Цедек. Здание Бикур Холим – одно из самых красивых и больших на улице, с арочным фасадом и медной обшивкой центрального входа, на которой изображены иудейские мотивы и сцены из ТАНАХа. Одним из факторов расположения больницы, имеющей ясно выраженный еврейский характер, в центре улицы Пророков было желание бороться с миссионерскими движениями, каждое из которых открывало собственный госпиталь.

Итальянская больница

Так в доме номер 34 располагалась с 1910 года итальянская больница. Само здание ее имеет совершенно особенный вид, характерный для итальянской архитектуры средневековья (злые языки говорили, что архитекторы Луиджи и Антонио Барлуччи слизали облик здания с Палаццо Веккьо во Флоренции. Как бы то ни было, колокольня церкви при больнице действительно весьма напоминает свою итальянскую «родственницу».

Напротив Бикур Холим еще в 1894 году открылась Немецкая больница, названная в честь сестер-диаконис Das Deutsche Diakonissen Krankenhaus. Красивый фасад, увенчанный типичной немецкой остроконечной колоколенкой, венчался когда-то крестом (сегодня крест снят), а на надвратном барельефе немцы изобразили голубя, несущего в клюве оливковую ветвь. Этот голубок являлся символом ордена диаконис. После Первой мировой войны немецкий госпиталь закрыли. А после 1948 года, когда больница Адасса на горе Скопус попала под иорданский контроль, и ее пришлось эвакуировать, часть отделений разместили именно в здании Немецкой больницы. В пятидесятых годах Немецкий госпиталь перешел под эгиду Бикур Холим – до сего дня.

Бывший отель Сан-Ремо

А где же расположилась самая первая городская больница? Тот самый госпиталь Английской миссии? Миссии, целью которой было распространение христианства среди евреев? Для него известный британский архитектор Бересфорд Пайт построил в 1897 году в колониальном стиле здание… на той же улице Пророков. Хотя термин «колониальный стиль» не совсем подходит для описания дома номер 82 по улице Пророков – здание изгибается полумесяцем, в середине которого находится небольшой сквер. Английский госпиталь проработал в нем до 1948 года, когда англичане оставили Эрец Исраэль, и в здание въехали несколько отделений уже упомянутой выше Адассы. В 1963 году дом под номером 82 вернули Английской миссии – сегодня в нем размещается престижная школа для детей дипломатов и служащих ООН, так называемая The Anglican School. Преподавание в ней ведется на английском языке.

Кроме больниц на улице Пророков размещались многочисленные консульства.

А совсем рядом с улицей пророков, параллельно ей бежит узенькая улочка, скорее, переулок, названный именем раввина Кука. На это улице, бывшей ранее частью улицы Пророков, находится дом-музей раввина. В нем раввин Кук умер в 1935 году. Дом – на втором этаже которого жил Кук – построен вокруг внутреннего дворика, где цветет жимолость и кричат по ночам коты.

Раввин Авраам Ицхак Акоэн Кук известен как создатель концепции религиозного сионизма, по которой создание еврейского государства в Земле Израиля предвещает начало новой эры – эры Машиаха, избавления еврейского народа и возвращения его в Сион. К его многочисленным заслугам перед еврейским народом стоит причислить основание в Иерусалиме ешивы Мерказ А-Рав, написание большого количества трудов по каббале и комментариев к Талмуду. С него же начался раскол среди ортодоксального населения Израиля (тогдашней Палестины). После выборов раввина Кука главным ашкеназским раввином, его оппонент – раввин Хаим Йосеф Зонненфельд, ярый противник сионизма, отколол от ашкеназского еврейства сектор, названный им Эда Харедит, то есть – особую общину, замкнувшуюся в себе, особо «богобоязненных» (так переводится слово «харейди») евреев.

Раввин Кук в своем учении много опирался на Каббалу, называя ее «диалогом Вс-вышнего с евреями», при этом он не делал разницы между сефардами и ашкеназами, хасидами и литваками, выбрав априори тезис о том, что еврейский народ един. Кроме того, Кук говорил, что смысл жизни народа Израиля – в реализации своего творческого потенциала. Кроме этого в учении рава Кука был заложен тезис о индивидуальном и общенациональном диалогах евреев с Творцом. Общенациональный диалог – по словам Кука – постепенно исчез в конце эпохи Второго Храма, поэтому еврейское государство рухнуло. По мнению раввина, евреи должны возрождать аспект общенационального диалога со Вс-вышним, одним из выражений которого есть создание Государства Израиль.

Великий законоучитель не дожил до момента создания государства менее полутора десятков лет.

Рядом с его домом – как я уже упоминал выше – помещается дом Анны Тихо. Это один из самых старых домов города, построенный в 1864 году арабским богачом Ага Рашидом Нашашиби. Его называли «дворцом Рашида», и даже сегодня дворцовая сущность красивого здания с парком до сих пор чувствуется при посещении. Об этом доме и о семье Тихо можно рассказывать много – я же расскажу о необычном квартиросъёмщике, занимавшем Дворец Рашида с 1869 по 1884 год.

Звали его Мозес Вильгельм Шапира. Крещенный еврей, внушительного роста, он был одним из самых известных торговцев древностями, причем его слава давно перешагнула за пределы провинциального Иерусалима. Он не раз добывал для берлинских музеев ценные рукописи. Середина 19 века ознаменовалась многими находками в библейской археологии. Одной из них был найденный французским археологом Клермон Ганно так называемый «Моавский камень» или «Стела Меши» – базальтовый обелиск, на котором по приказу моавского царя Меши выбита история его поражения и победы над Израилем. Текст надписи, написанный моавитским письмом – аналогом палеоеврейского и финикийского – достаточно легко читаем.

Бывший еврей из Каменец-Подольска, а ныне – солидный христианин Шапира, женатый на солидной немке Розетте Еккель, хозяин известного магазина древностей в христианском квартале Старого Города, не смог остаться равнодушным к находке Клермон Ганно. После блестящей находки в 1868 году Моавского камня, в магазине герра Шапира появилось огромное количество черепков из Моава, испещрённых буквами, похожими на буквы с базальтовой стелы. В 1873 году Шапира продал 1700 таких черепков берлинскому музею. За немалую, надо заметить, сумму.

Неунывающий Клермон-Ганно заподозрил в покупке берлинского музея подделку. Он разоблачил Шапира – в одной небольшой гончарной мастерской изготавливались эти самые «древние» черепки. Клермон-Ганно нашел даже список букв, данный Шапира гончару – для нанесения на черепки. Казалось бы, хитрый антиквар должен был успокоиться – но все произошло совсем по-другому.

Шапира начал скупать еврейские рукописи. Так у него оказались несколько древних и ценных свитков Торы из Йемена, и вот, в 1883 году, гром грянул – Шапира объявил о находке 15 свитков в районе Мертвого Моря (с восточной стороны) в вади Аль-Муджиб (устье реки Арнон), которые относятся к VII – VIII векам до н.э, и на них записана книга Торы Дварим (с небольшими изменениями, которые, по мнению Шапира, указывали на подлинность текста). Шапира предложил их Британскому Музею за огромную сумму в миллион фунтов стерлингов. Два свитка выставили в музее (на выставке побывал премьер-министр Гладстон), а остальные начали пристально изучать перед покупкой.

Ретивый Клермон-Ганно оказался и здесь – с выводом, не терпящим возражений. Свитки Шапира – вещал француз – подделка. Это кожаные полосы с поздних свитков, которым с помощью химикалий придали вид древних, надписи делал сам Шапира, а в климате пещер Мертвого Моря ни один свиток не мог сохраниться. С выводами Клермон-Ганно согласились специалисты Британского музея. Сделка сорвалась. Газеты пестрели карикатурами на Шапира. Частью антисемитскими. Антиквар бесцельно скитался по Европе, пока его не нашли застрелившимся в номере дешевого отеля в Роттердаме. Свитки же исчезли бесследно. В 1887 их выставлял на продажу какой-то антиквар, но после этого их никто не видел.

Жена и дочь Шапира остались в Иерусалиме. Их катастрофическое денежное положение не способствовало дальнейшему проживанию в Дворце Рашида. Они уехали в Германию. Дочь Шапира позже стала известной французской писательницей и написала об отце роман.

А через немногим более полувека были открыты свитки Мертвого Моря. На сей раз, не поддельные. И кто знает, была ли находка Шапира подделкой? Кто знает…

Лепрозорий

При проказе бывает так:

Кожа больного – чаще всего на лице, становится нечувствительной и грубой, разбухает, увеличивается, покрывается волдырями и лопается, обнажая кровавые подкожные ткани. При отсутствии лечения, пораженные ткани начинают гнить, распадаться. У больных проказой делается (как писал незабвенный Джек Лондон) «львиное» лицо, разрастаются мочки ушей, выпадают брови, дыхание больного затруднено, иногда полностью сгнивает нос, глаза поражаются кератитом и иридоциклитом, слепнут, поражаются яички и наступает бесплодие, а вторичные бактериальные инфекции разрушают ткани тела настолько, что у больного отмирают и отпадают пальцы на руках. Но милосердная болезнь лишает чувствительности пораженные участки тела настолько, что больной ею человек совершенно не чувствует боли, и продолжает медленно и неуклонно гнить заживо, зачастую доживая – изуродованным чудовищем – до преклонных лет.

В ТАНАХе проказе уделено много внимания, видимо, неизлечимая болезнь была известна еврейским врачам того времени, распознавалась ими четко как неизлечимая и дифференциально диагностировалась с псориазом, экземами и другими кожными недугами. В египетском папирусе Эберса тоже описана эта болезнь. О ней знали и древние греки, и индийцы. В средние века проказа настолько распространилась по Европе, что при монастырях начали содержать прокаженных, ограждая их от здоровых людей – эти учреждения назвали лепрозориями, от слова lepra – латинского названия болезни. До недавнего относительно времени страшный недуг был совершенно неизлечим. Прокаженный больной изолировался от общества (проказа весьма контагиозна) и вынужден был проводить остаток дней в обществе себе подобных.

В Иерусалиме – который при турецком владычестве стал маленьким грязным городком – прокаженные жили в Сионских воротах, евреи, арабы, христиане, все вместе, страшная община изуродованных смердящих полутрупов, они сидели у ворот, выпрашивая подаяние. Зрелище это было настолько отвратительно, что мало кто из паломников отваживался подойти к зловонному зеву ворот, у которого – по описанию, сделанному путешественником Робинсоном в 1838 году – возле своих соломенных шалашей лежали и сидели несчастные, потерявшие человеческий облик.

Барон и баронесса Кеффенбрик-Ашераден – так звали аристократическую немецкую пару, которые – путешествуя по Иерусалиму – были настолько шокированы увиденным, что решили пожертвовать немалую сумму денег на строительство убежища для страдальцев. Баронесса Августа Кеффенбрик-Ашераден… портрет этой очаровательной женщины, с глубоким декольте, обнажающим прелестные полные плечи и с веером в руке, с тонкими и правильными чертами лица, сохранил облик этой благородной дамы для последующих поколений иерусалимцев. Именно она – а не турецкие губернаторы – полностью изменила жизнь этого, самого презренного и гонимого сорта иерусалимского люда. В 1865 году для них выстроили лепрозорий, который располагался у мусульманского кладбища в районе Мамилла. Сегодня на этом месте стоит дом, в котором находится американское консульство. Кроме этого, выстроили несколько домов у высохшего источника Эйн-Рогель в квартале Шилоах. Небольшой лепрозорий не мог вместить всех желающих, и по приказу губернатора Камиль Паши в 1874 году у греческой православной церкви выкупили участок земли для постройки большого лепрозория вдали от городских стен, сегодня это место находится в одном из центральных районов города, выросшего за полторы сотни лет до почти миллионного населения. В 1885 году заложили краеугольный камень здания, архитектором и проектировщиком которого выбрали известнейшего Конрада Шика, старательного немца-самоучку, превосходившего в мастерстве своем многих профессионалов своего времени. Славное получилось здание – массивная каменная громада посреди тенистого сада, службы, коровник и курятники, огороды – лепрозорий изначально должен был обеспечивать себя всем необходимым. Глубокий колодец во дворе достигал чистого водоносного слоя, обеспечивая питьевой водой не только больных и персонал, но и домашнюю птицу и скот. Несчастные больные, которые были еще в силах работать, занимались садоводством и ухаживали за домашними животными. Труд помогал им скрасить затворничество. Узнав, что для больных евреев в новом госпитале нет кошерной пищи (довольно понятно для больницы, на фасаде которой красуется надпись Jesus Hilfe – «Помощь Иисуса) богатые иерусалимские евреи закупали для этих больных кошерное продовольствие, и к ним приходили помолиться евреи когда не хватало людей до миньяна (десяти человек, необходимых для групповой молитвы). Кроме евреев, в больнице лечились, а, точнее, изолировались от общества и многочисленные прокаженные арабы, греки и другие национальности, которых безо всякого различия коснулась зловещая рука лепры.

Командовал всем этим домом для страдальцев главный врач больницы – араб-христианин Тауфик Ханаан. Про него стоит сказать несколько слов отдельно, потому что по своей ненависти к сионизму и евреям мало нашлось бы на территории Эрец Исраэль арабов. Нет, врачебные обязанности свои этот, еще при турецком правлении нанятый на службу, врач выполнял отлично. Мало того – он имел дружеские отношения со многими еврейскими врачами, например с Авраамом Тихо, но, когда вечер мягко закрашивал тушью светлые стены «Помощи Иисуса» и главврач снимал белый халат, его перо начинало писать уже не истории болезни, но труды по истории «палестинских арабов», главным из которых явился Conflict in the Land of Peace – «Конфликт на земле Мира», где доктор обвинял сионизм во всех мировых грехах и провозглашал тезис о «Палестине для арабов». В 1936 году, в августе месяце, наш эскулап выступил с резкими нападками на евреев перед комиссией Пиля, чья задача – раздел Эрец Исраэль между арабами и евреями – так и не была выполнена из-за яростного сопротивления арабских кругов. В своих нападках Тауфик Ханаан дошел до того, что обвинял Пинхаса Рутенберга, отца израильской электрической компании, человека, давшего тогдашней подмандатной Палестине электричество, в том, что, дескать, построенная им ГЭС на реке Иордан привела к созданию болот и повышению заболеваемости малярией среди арабов. После провозглашения Израиля Ханаан забрал из больницы всех больных-арабов и устроил им лепрозорий в Рамалле. Сам же он поселился на Масличной горе, находившейся тогда под иорданским контролем, строго настрого приказав своим детям ненавидеть все еврейское. Умер последовательный юдофоб в 1964 году, так и не дожив до объединения Иерусалима под еврейской властью. От него – кроме «Конфликта на земле Мира» – остались еще несколько трудов по «палестинскому» арабскому фольклору. А его дочери – уехавшие из Рамаллы в Европу – старались исполнить данное отцу обещание и не приезжать в Эрец-Исраэль до тех пор, пока она пребывает под пятой сионистов. Впрочем, младшая из них – Лейла – нарушила обещание, приехав в гости к своей еврейской подруге Рут Даян, жене самого Моше Даяна, ярой левой активистке.

В 1952 году госпиталь – уже под эгидой израильского министерства здравоохранения – назвали именем Хансена, ученого, открывшего в 1872 году бактерию, вызывавшую проказу. А вскоре неизлечимая болезнь потеряла свою страшную репутацию – выяснилось, что и от нее есть средства. В 60—70-ых годах были синтезированы антибиотики, уничтожавшие бактерию лепры. Поэтому контингент больных в госпитале Хансена начал редеть. К 2000 году там уже не осталось хронических больных, а лишь амбулаторное отделение. Лепрозорий потерял свою актуальность. В 2009 году его закрыли.

Сегодня прекрасное здание, одно из самых интересных и больших зданий эпохи конца турецкого владычества над Эрец-Исраэль, плод архитектурного гения Конрада Шика, отреставрировано. В нем работает филиал Академии искусств Бецалель, небольшая выставка и маленький но великолепно оформленный музей больницы – с восставленным интерьером конца XIX века и портретом красавицы-баронессы, щедрость которой спасла прокаженных Эрец-Исраэль, вне зависимости от их вероисповедания – от страшной и мучительной жизни в зловонных хижинах у Врат Сиона.

Борьба с безумием – женское дело

Конец XIX века ознаменовался в иерусалимской медицине некоторым прогрессом, который, тем не менее, был разительным только по сравнению с началом того же века. Если до 1844 года в городе не было ни одной амбулатории, и большинство больных и страждущих умирали, не увидев врача, то уже к 1890 году в Иерусалиме функционировали несколько больниц, как христианских при монастырях, так и еврейских, созданных на пожертвования богатых иудеев из-за рубежа.

Древний город, сосредоточие святых мест, всегда был очагом, притягивавшим к себе безумцев. И неважно, были ли эти безумцы вооружены и несли хоругви с изображениями святых, или просто шли босыми ногами долгие мили из Европы, чтобы поцеловать Гроб Господень, или Стену Плача. Религиозное помешательство – так называют психиатры эту болезнь. А в Иерусалиме ее сегодня именуют Иерусалимским психозом, потому что проявляется она именно на этом крохотном участке земли и имеет явно выраженные признаки мессианских откровений, якобы снизошедших к больному. Впрочем, природа Иерусалимского психоза, как и подобных ему явлений (Синдрома Стендаля и Парижского синдрома) весьма неоднозначна. В 90-ых годах над этой темой в иерусалимской больнице Кфар-Шауль много работал профессор Олег Григорьевич Виленский (1931—2010), отрицавший это заболевание как самостоятельное. Сегодня работы врачей Кальяна и Вистума подтверждают доводы Виленского. Но речь пойдет не об иерусалимском психозе как таковом, а просто о тех несчастных иерусалимских безумцах, которые в конце XIX века содержались в местной богадельне.

Вот как описывал это место Пинхас Граевский:

«Тесный и грязный дом сей в городе нашем называется богадельня, и живут в нем трое безумных женщин и двое стариков, страшное место… оно находится в одном из древних дворов Старого Города, и опекает этих несчастных святой человек рабби Шалом, опекает этих безумцев и неизлечимых, ходящих в лохмотьях. Черви, мухи и блохи пожирают их плоть. Страшная, воистину, их жизнь!» (перевод мой – Л.В)

Примерно то же описание богадельни приводит известный просветитель и общественный деятель Давид Елин. Его мы упомянули не зря – ведь именно в его доме, зимним вечером 28 декабря 1894 года собрались несколько человек, которым суждено будет открыть новую страницу в истории психиатрии в Земле Израиля. И – как это часто бывает у евреев – инициативу на себя взяла женщина. Супруга раввина Иехиэля Пинеса, Хая Ципа Пинес встала у истоков женского движения, названного «Эзрат Нашим». Используя обширные связи супруга с банковским домом Ротшильда, с поселенцами БИЛУ, с главврачом больницы «Бикур Холим» Моше Валахом, Хая собрала вокруг себя женщин, готовых оказывать больным народа Израиля посильную помощь. Изначально планировалось собирать деньги, одежду и еду для оказания поддержки роженицам и больным женщинам. В частности, в уставе движения были записаны следующие строки:

«В женщине заложены основы помощи нуждающимся и страждущим. Помочь роженице деньгами – это лишь частичная помощь. Ей нужно внимание – эта „цдака“ (милостыня) для души. Больные теряют не только здоровье – у них пропадает желание жить – а это хуже всего. Поэтому следует подкреплять больного действием и словом»

Кроме помощи роженицам, женщины «Эзрат Нашим» занялись помощью самым несчастным страдальцам города – тем самым сумасшедшим, которые содержались в богадельне. Они навели порядок и чистоту в запущенном и грязном дворе, занялись досугом больных. Новые веяния имели последствия – все больше и больше семей стали отдавать в чистую и аккуратную богадельню безумных членов своей семьи, содержавшихся ранее дома. «Больных вывели из тьмы в свет», – рассказывали иерусалимские газеты того времени, – «больным наняли врачей и медсестер, для присмотра за этими бедными душами».

Краткой характеристикой становления психиатрической больницы в городе Иерусалиме служит следующая фраза:

«Благодаря работе „Эзрат Нашим“ черная яма богадельни превратилась в достойную больницу, и лица больных стали человеческими».

С появлением большего количества больных, госпиталь для умалишенных начал кочевать с места на место – там, где находились более просторные помещения. Так он помещался одно время на улице А-Гай в Старом Городе. Барон Ротшильд лично оплачивал аренду помещений для психиатрической больницы, в которой одновременно содержали более 15 больных, и были больные приходящие.

В 1899 году, вскоре после основания «Эзрат Нашим», больница «вышла за стены» – ее перевели в новый, тогда еще далекий и окраинный квартал города Иерусалима, в самом конце Яффского шоссе. Там госпиталь поместился в просторном удобном здании. За стенами этого здания на запад не было ни одного дома, лишь голые выжженные склоны гор, и убегавшая по ним дорога в Яффо, по которой двигались в город телеги с товарами и паломниками.

Сегодня это район автовокзала города Иерусалима.

Воздух окраин, свежий и прохладный ночью, напоенный запахами трав и ароматами полевых цветов, оказывал благотворное влияние на душевнобольных, привыкших к гамме неприятных, иной раз тошнотворных запахов переполненного людьми Старого Города. Просторное здание, в которое переехала больница, было удобным и добротным. Вокруг его высадили фруктовые сады и огороды. По словам современников, в доме для умалишенных были организованы отличная кухня и столовая, прачечная, баня – все поражало чистотой и организацией. На больных были аккуратные пижамы (несмотря на то, что они часто пытались рвать одежду во время припадков). Только одного больше не было в новой больнице – соседства с домом Пинесов. На старом месте окно из комнаты Хаи Ципы Пинес выходило на фасад дома, где помещались больные, и она часто приходила туда для оказания помощи и руководства.

В 1902 и в 1906 году на территории больницы построили два новых корпуса – для мужчин и для женщин. В двадцатых годах прошлого века эти корпуса надстроили, и выстроили третий корпус – для амбулаторного приема и для аптеки. В разросшихся больничных садах пациенты занимались садоводством (как элемент трудотерапии) или просто прогуливались под надзором сиделок. Рядом с психиатрической больницей в 1901 году выстроили большой дом для престарелых (здание ныне не существует) и новую великолепную больницу Шаарей-Цедек (в 1902 году, в ее здании сегодня помещается дирекция Первого канала ТВ).

В 1921 году больница под эгидой «Эзрат Нашим» стала первой, где начали работать на постоянной основе врачи-психиатры. Ранее они только посещали госпиталь с визитами к особо трудным больным. Психиатрическая наука в Иерусалиме началась именно здесь, в доме для душевнобольных в конце улицы Яффо. Именно здесь психиатр Хайнц Герман начал разрабатывать тему Иерусалимского синдрома или иерусалимского психоза в 1937 году. Именно пациенты этого огромного по тем временам дома для умалишенных были теми, кто первыми встречал караваны с едой, одеждой и боеприпасами, прорывавшиеся в Иерусалим, ставший столицей Государства Израиль в Войну за Независимость. Их бледные безумные лица смотрели из-за зарешеченных окон на изъязвленные пулями борта бронированных автобусов и грузовиков, в которых прорывались сквозь арабские обстрелы отчаянные еврейские юноши и девушки, снабжавшие Иерусалим всем необходимым, чтобы не погас огонь в сердце Израиля.

В 1968 году, после Шестидневной войны, психиатрическую больницу «Эзрат Нашим», названную так в честь благородных женщин, посвятивших себя помощи несчастным, перевели в новое, специально выстроенное здание в иерусалимском районе Гиват-Шауль. Сегодня она насчитывает 330 коек. В 1991 году ее название поменяли на «Бейт Холим Герцог» – в честь главы общества раббанит Сары Герцог. В ней проходят обучение студенты медицинского факультета Иерусалимского университета. На ее базе проводятся новейшие исследования в области болезни Альцгеймера, болезни Паркинсона и лечения шизофрении.

Интересно, что психиатрическая больница «Герцог» («Эзрат Нашим») является одной из немногих негосударственных больниц Израиля (именно такие больницы сконцентрированы в Иерусалиме), и ее бюджет совершенно не зависит от государства. Вместе с тем, в этой больнице нет дефицита в бюджете. В новом 2015 году в ней должен открыться новый корпус в 8 этажей, общей площадью 23000 квадратных метра. В нем разместятся еще 200 коек и исследовательские лаборатории. Помимо психиатрических отделений, в госпитале «Герцог» есть большое гериатрическое отделение, отделение для детей, амбулаторная служба и всеизраильский центр для лечения психотравмы – здесь лечат пост-травматические болезни, столь, к сожалению, частые в нашей стране.

Врата справедливости

Откройте мне ворота справедливости, я войду в них, возблагодарю Господа. Это ворота Господни, праведники войдут в них.

Теилим (Псалмы Давида), псалом 118, 19—20

Маленькая старушка Зельма успела отпраздновать свое столетие.

Она родилась в 1884 году, в бедной еврейской семье в немецком городе Ганновер. Ее мать оставила бренный мир, когда девочке едва исполнилось пять лет. И с той поры Зельма познала много горя. Говорят, что тяжелое детство портит характер. У Зельмы голодные годы ее детства испортили лишь ее внешние качества – ростом госпожа Майер даже в те времена не вышла. Она едва достигала полутора метров. Но эта крохотная полутораметровая женщина несла в себе столько добра, положительной энергии и любви к ближнему, что даже суровые арабские шейхи и набожные раввины улыбались, когда она разговаривала с ними. А была Зельма старшей сестрой иерусалимской больницы Шаарей Цедек.

В историю Города и страны Израиля она вошла как «сестрица Зельма», или как «швестер Майер» – так по-немецки педантично называл ее главный врач больницы Моше Валлах, ее земляк из Германии, приехавший в Святую Землю по зову Бога отцов. Они были во многом похожи – религиозный и набожный Валлах и маленькая юркая Зельма. Оба никогда не женились. Оба были влюблены в свою работу и видели в ней своего рода подвижничество. Оба жили при своем детище – больнице Шаарей-Цедек. Только вот старый доктор, сошедшийся с последователями раввина Зонненфельда, относился к сионизму крайне неодобрительно. А малютка-Зельма в 1947 году пробралась в осажденный Иерусалим на израильской бронемашине – чтобы вернуться к работе на благо сионистского государства.

Да, она помнила и знала многое. В 1916 году ее приметил в больнице в Лейпциге приехавший туда за сбором пожертвований доктор Валлах. Он предложил ей работу в больнице Шаарей-Цедек в Иерусалиме, откуда сбежали две медицинские сестры – одна из-за «примитивных условий работы», другая – по личным мотивам. И Зельма приняла предложение, думая поработать шесть лет. Они превратились почти в семь десятков…

Она работала сутки без отдыха, когда в Иерусалим привезли из Хеврона раненных евреев – жертв страшного погрома 1929 года. Она точно так же – без отдыха – ассистировала хирургам на операциях в Войну за Независимость, ночами дежурила у кроваток страдавших от полиомиелита детей в страшные голодные пятидесятые годы, основала и проводила сестринские курсы. За три года из ее рук выходили прекрасно обученные девушки и юноши, которые сделали делом своей жизни служение больным и немощным.

Шаарей Цедек, новое здание

Времени на личную жизнь у Зельмы не было. Но она удочерила трех девочек, из которых самая страшная судьба сложилась у средней – Булиссы. Ее принес Зельме худой и почерневший от солнца сирийский еврей, слабый, едва передвигающий ноги. Он просил добрую маленькую женщину позаботиться о дочери. Жена его умерла, и сам он был при смерти. Именно Булисса получила от госпожи Майер всю ту нерастраченную любовь, жившую в сердце старшей сестры больницы Шаарей Цедек. И именно Булиссе было суждено погибнуть во взрыве арабской машины, начиненной взрывчаткой, на улице Бен-Иегуда в 1948 году. С той поры Зельма часто плакала, запираясь в своей узенькой комнате, в которой жила и принимала гостей. На подоконнике стояли горшочки с мятой, которую хозяйка клала в чай. Окна выходили во двор больницы, стоявшей на улице Яффо, людной главной артерии быстро растущего Иерусалима.

Шаарей Цедек стал первой еврейской больницей, появившейся за стенами Старого Города. Помимо нее в Иерусалиме уже функционировали три ее сестры – Бикур Холим, Мисгав Ладах и больница Ротшильда. В 1902 году немецкие евреи сильно обиделись на своих сефардских братьев, захвативших ключевые посты в управлении самой большой еврейской больницей – Бикур Холим – и решили создать свой собственный медицинский центр, в котором решено было лечить «своих» больных. Доктор Валах, молодой и энергичный врач из Франкфурта, имевший до этого частную практику, стал вдохновителем и исполнителем проекта. Он добыл в Германии финансирование, он нашел участок земли, удаленный от тесноты и скученности Старого Города, недалеко от нового квартала Шаарей Цедек и молодого рынка Махане Иегуда. Земля принадлежала банкиру-немцу Фрутигеру, который с радостью согласился продать ее для столь нужного городу госпиталя. Это, заметим, был тот самый Фрутигер, который помогал Йосефу Навону в постройке первой в Эрец Исраэль железной дороги. Еще один участок земли рядом пожертвовал богатый еврей Хаим Валеро.

Здание больницы проектировал архитектор немец, темплер Теодор Зандель, которого знали и любили в Иерусалиме за его обстоятельность и умение построить просто, со вкусом и удобно. Проектировщик взялся за дело со рвением. Его карандаш чертил контуры нового госпиталя, с обширными залами, просторными палатами, высокими потолками и широкими лестницами. В цокольном этаже располагалась аптека, по бокам здания архитектор спроектировал низенькие флигели с квартирой для доктора Валаха.

Именно в Шаарей-Цедек впервые в Иерусалиме появилось закрытое отделение для заразных больных, по образцу европейских больниц. Именно в Шаарей-Цедек добрая маленькая Зельма ввела правило – все медсестры и младший медицинский персонал были обязаны носить форменную одежду, и менять ее каждый день. А также – обязательное купание больных, ежедневное, невзирая на сопротивление (а некоторым очень не нравилось купаться!).

Такого госпиталя в Иерусалиме еще не было. По сравнению с Шаарей Цедек, остальные больничные заведения Города померкли и казались жалкой и неумелой пародией на истинную немецкую медицину. При этом первоначальный замысел доктора Валаха – принимать на лечение больных из еврейских общин стран Европы – потерпел фиаско. Основной принцип медицины – лечить больного вне зависимости от его происхождения – работал и здесь. В Шаарей-Цедек лечились и раввины из Меа-Шеарим, и шейхи из Цур-Бахера и Бейт-Цафафы. А душой больницы, ее бессменным главврачом и директором, оставался доктор Валлах, каждое утро обходивший своих больных и помещения больницы. На его животе побрякивала огромная связка ключей. В свободное от работы время доктор учил Тору, и пил чай с лимоном у себя во флигеле. Но такого свободного времени у него было очень мало… Больницу Шаарей-Цедек в народе называли в его честь – Больница Валаха. Под этим именем помнят его старые иерусалимцы. Достигнув почтенного возраста 80 лет, старый доктор сложил с себя бразды правления в 1947 году, после того, как образовалось государство Израиль (которое старый доктор втайне недолюбливал). В 1957 году он умер, и был похоронен рядом со зданием больницы…

Кроме образцового лечения, Шаарей-Цедек стал центром подготовки молодых врачей и медсестер. Несмотря на то, что слава основного медицинского центра Иерусалима принадлежит другой больнице – Адассе – немало работы по образованию нового поколения медицинских работников проделано и в стенах Шаарей Цедек. А к 1980 году госпиталь переехал в новое огромное здание – неподалеку от горы Герцля был куплен участок земли, на котором возвели несколько корпусов. Старушка Зельма успела увидеть это великолепное преображение больницы, которой отдала жизнь.

Сегодня в Шаарей Цедек 30 отделений с 800 койками. 2500 человек слаженной команды – врачи, медсестры и медбратья, санитары и работники администрации – обслуживают этот гигантский организм. По качеству медицинских услуг Шаарей Цедек считают лучшей больницей города.

Долгая дорога к излечению

(18) (Стараюсь) одолеть печаль, но сердце мое ноет. (19) Чу, вопль дочери народа моего из далекой страны: «разве нет Г-спода в Цийоне? разве нет Царя его там?» – Зачем же гневили они Меня идолами своими, чужеземною тщетою? – (20) Жатва прошла, лето миновало, а нам нет спасения. – (21) Крушением дочери народа моего я сокрушен, мрачен я, ужас объял меня. (22) Разве нет бальзама в Гиладе? разве нет целителя там? Отчего же нет исцеления дочери народа моего?

Иермиягу (Иеремия), 8, 18—22

Излечение дочери народа моего…

Данная фраза начертана девизом на гербе Женской Сионистской организации «Адасса», появившейся на свет 3 марта 1912 года, более ста лет тому назад, в США. Женщина, стоявшая во главе и собравшая еврейских дам американского происхождения в сионистскую организацию, звалась Генриетта Сольд. Ее именем называют сегодня иерусалимскую улицу, прихотливо вьющуюся по склону холма на юго-западе города. В конце этой улицы – больница «Адасса Эйн-Карем», главная из медицинских учреждений, основанных на Земле Израиля «Женщинами Адассы».

Почему именно «Адасса»? Да просто потому, что в день, когда родилась идея создания женской сионистской организации все евреи планеты праздновали веселый праздник Пурим. А кто является главной героиней праздника? Правильно – царица Эстер, чье иудейское имя Адасса. Трудно было бы найти лучшее имя!

Идея Генриетты Сольд состояла в воплощении идеалов сионизма в Земле Израиля путем создания там медицинских учреждений. Не секрет, что во времена турецкого правления в тогдашней провинции Аль-Шам количество больниц и амбулаторий стремилось к нулю, тогда как количество больных по сравнению со странами Европы было ужасающим.

Господин Натан Штраус, известный еврейский филантроп и общественный деятель, родился в городе Оттерберг в германской земле Рейнланд-Пфальц. Его семья переехала в Соединенные Штаты Америки в 1854 году, поселилась в штате Джорджия, затем, в 1865, после Гражданской войны, перебралась в Нью-Йорк. Там в 1885 году Натан Штраус, на паях со своим братом Изидором, приобрел один из самых знаковых американских торговых домов – «Мэйсис». Там же Натан начал заниматься общественной деятельностью в области правильного питания – он рьяно продвигал проект пастеризации молока, субсидируя его из своих собственных средств. Благодаря Натану в Нью-Йорке возникла молочная фабрика по производству пастеризованного молока. Было это в 1898 году. А в 1920 году более 90% молока, продававшегося в США, было пастеризованным.

Впрочем, в историю Страны Израиля Натан Штраус вошел не благодаря пастеризации. Именно благодаря его щедрой финансовой поддержке «Женщины Адассы» открыли в Иерусалиме, на улице Ченселор, амбулаторию, где работали две медсестры и врач. В 1929 году амбулатория превратилась в «Дом здоровья Штрауса». Над входом в него начертана на камне надпись:

«Это дом здоровья для людей всех рас и народов имени Лины и Натана Штраусов»

Сегодня улица Ченселор носит имя Натана Штрауса. И не только улица израильской столицы, но и целый большой приморский город – Нетания. Интересно, что благодаря своей продолжительной поездке в Землю Израиля в 1912 году Натан опоздал на «Титаник», на котором отплыл в США из Европы его родной брат Изидор, погибший вместе с женой при чудовищной катастрофе гигантского судна. Многие свяжут это с его помощью созданию Еврейского государства, а кто-то скептически улыбнется, вспомнив судьбу и теорию вероятности…

Больница Адасса Эйн-Керем, на первом плане синагога Шагала

Вернемся к «женщинам Адассы». В 1918 году, после победы Антанты над турецкими войсками и установлением английского мандата над Палестиной, им удалось собрать делегацию их 45 врачей, многочисленное медицинское оборудование и создать в Земле Израиля сразу несколько больниц и амбулаторий – в Цфате, Яффо и Тверии. Кроме этого, в Иерусалиме была куплена и модернизирована дышавшая на ладан больница Ротшильда. В 1920 году Генриетта Сольд, основательница и руководитель организации, подала личный пример, переехав в Землю Израиля. Здесь она останется до самой своей смерти в 1945 году, в Иерусалиме, и удостоится лежать на кладбище на Масличной Горе, рядом с пророками, раввинами, и царями Израиля и Иудеи.

В 1922 году работница «Адассы», медсестра Берта Ландсман, открыла в Иерусалиме первую амбулаторию для новорожденных детишек – «Капля молока» («Типат Халав» на иврите). Это название сегодня отлично известно каждой молодой израильской семье. «Капли молока» находятся в каждом районе каждого населенного пункта в Государстве Израиль, в них проводится иммунизация детишек, сюда приходят с ними молодые мамы и папы чтобы получить квалифицированную медицинскую помощь. Сюда же собираются беременные женщины на предродовые курсы. А в том далеком 1922 году в иерусалимской «капле» выдавали молоко, просто коровье молоко для нуждающихся семей иерусалимских…

Начиная с 20-ых годов прошлого века «Адасса» развивалась семимильными шагами, открылись больницы в Тель-Авиве и в Хайфе, создавались игровые площадки для детей, и – что было особенно важно для «Женщин Адассы» – курсы для медсестер. Первые выпускницы покинули их стены в 1921 году, одновременно с новооткрытыми госпиталями. Традиция обучения медсестер в учебных заведениях женского сионистского общества жива и сегодня – при больнице «Адасса Эйн-Карем» в Иерусалиме работает школа по подготовке медицинских сестер, построенная как на базе самой больницы, так и на базе Еврейского университета в Иерусалиме. Поступить учиться в нее – нелегко, само обучение – сложное, но выпускницы (и выпускники), вышедшие из стен «Адассы» считаются прекрасно подготовленными и легко находят работу.

Если вы спросите молодого иерусалимца, какое здание больницы «Адасса» является самым старым в городе, он, скорее всего, укажет вам на «Адассу Эйн-Карем», и ошибется. Самое старое здание «Адассы» – это дом на улице Пророков, в котором когда-то размещалась больница Ротшильда, а сегодня – колледж «Адасса». Второе по возрасту – здание «Медицинского центра Штраус» на улице Штрауса, да-да, то самое, на котором по фасаду бежит надпись «Дом здоровья для всех…». Третье здание «Адассы» заложили на горе Скопус (Ар А-Цофим на иврите). В 1934 году в землю лег краеугольный камень. А всего через 14 лет, во время Войны за Независимость, отрезанное от остального Иерусалима иорданскими войсками здание больницы пришлось оставить.

Страшный эпизод «Войны за Независимость» связан с больницей «Адасса» на горе Скопус. Из-за ее отрезанности от города, врачи и младший медперсонал подвозили туда на колонне автобусов и машин. И вот 13 апреля 1948 года арабы атаковали эту колонну. 77 человек были убиты. Больница, которая все эти годы обслуживала и евреев, и арабов, перестала существовать. Точнее, перестала работать на горе Скопус. Часть отделений открылись заново в различных местах города.

После окончания Войны за Независимость прошло еще 13 лет, и свои ворота распахнула новая «Адасса», на сей раз построенная над районом Эйн-Карем. Долгое время она была самой большой и современной больницей на Ближнем Востоке. А после Шестидневной войны возобновил работу кампус «Адассы» на горе Скопус, таким образом, медицинские учреждения, принадлежащие еврейской женской сионистской организации, обслуживали, да и обслуживают сейчас, львиную долю больных и страждущих в Иерусалиме и вокруг него.

Сегодня «Адасса» является наиболее современно оснащенной больницей в Израиле. Несмотря на финансовые трудности последних лет, она во многом остается «кузницей кадров» для израильской медицины. Через медицинский факультет Еврейского университета прошли многие ведущие специалисты в разных областях израильской медицины. Больница должна расшириться в ближайшие годы – и стать самой крупной по количеству коек в Государстве Израиль.

Глаза у них – и не видят

Рыцарский орден госпитальеров, называемый также Орден Иерусалимский Военный странноприимный орден Святого Иоанна (Ordo Fratrum Hospitalis Sancti Ioannis Hierosolymitani) возник в XI веке. Его первым деянием стало основание больницы в находившемся тогда под властью крестоносцев Иерусалиме. После изгнания крестоносного воинства со Святой Земли орден действовал на острове Родос и на Мальта. После захвата Мальты Наполеоном, орден госпитальеров или иоаннитов де-факто распался на пять организаций. Речь, впрочем, у нас будет не о нем

В начале XIX века в Англии возник новый монашеский орден, основой которому послужили английские католики, орден Святого Иоанна, фактически во многом повторявший традиции госпитальеров. Его целью стало возобновление деятельности в Святой Земле, постройка там больницы и забота о паломниках. Патронессой ордена избрали саму королеву Викторию и ее сына – Эдуарда VII, ставшего во главе ордена.

Госпитальеры владели в XII веке землей в Иерусалиме, там, где сегодня находится в христианском квартале рынок Муристан, а еще ранее находился форум Иерусалима византийских времен. В Иерусалиме начала века XIX больниц не было вообще. Помимо эпидемий чумы и холеры, многие жители города страдали от глазных заболеваний, особенно от трахомы. Слезящиеся и гноящиеся глаза являлись явлением настолько распространенным, что их отсутствие вызывало изумление.

Покупка земли у турецкого правительства в Иерусалиме – дело необычайно тяжелое. Продавать землю «франкам» – запрещено. Лишь в 1882 году, после личной просьбы Эдуарда VII султан Абдул-Хамид II смилостивился и снизошел к просьбе ордена Святого Иоанна о продаже им участка земли. В Иерусалим англичане послали доктора Уэддела, на которого, выражаясь современным языком, было возложено управление проектом. Пока проводился поиск земельного участка для здания, Уэддел арендовал помещение для глазной клиники. Успех его предприятия был сокрушающим – в Иерусалим потянулись больные со всех концов провинции А-Шам – из Дамаска, Яффо, Шхема, Газы, Тверии и Цфата, из Петры и арабских деревушек Заиорданья. Первые полгода доктор осмотрел – воистину, сизифов труд – около шести с половиной тысяч больных. Параллельно работе доктора, велись поиски здания, в котором можно было бы организовать больницу, и – в 1883 году – внимание англичан привлек двухэтажный дом с внутренним двором, стоявший на краю горы над долиной Бен-Инном. До сих пор неизвестно, когда и кем этот дом был построен. Во всяком случае, в 1864 году на карте Уилсона его контуры прорисовывались с достойным картографа тщанием. Во дворе дома находился колодец, возможно являющийся частью системы водоснабжения Иерусалима эпохи царя Ирода, а точнее – акведука от водоемов Соломона. Как бы то ни было, дом понравился англичанам и стал местом госпиталя для глазных больных, основанного орденом св. Иоанна. Таким образом, дело иоаннитов средневековья ожило.

Важность больницы для глазных больных в Иерусалиме была такова, что ее посещали с визитами многие сильные мира сего, патриархи христианских общин, губернатор Иерусалима Рауф-паша, известные раввины. Евреям особенно нравился тот факт, что – в отличие от других христианских больниц – в больнице св. Иоанна, или, как ее называли англичане, Сент-Джон, не проводилась никакая миссионерская деятельность. В 1888 году больницей начал заведовать доктор Эдмунд Кант, который стал во многом символической фигурой. При нем здание больницы было расширено, а во дворе ее – ниже по склону – построили красивый двухэтажный дом для самого главврача. Это здание существует до сих пор, и до сих пор носит название «вилла доктора», или просто «вилла». Но наиболее славным деянием нового главврача стало расширение объемов работы – на 1889 год количество больных, получивших лечение в Сент-Джон со дня создания превысило 58000 человек. 863 больных доктор Кант прооперировал лично. Такой поток больных сложно было представить себе. Доктор Кант открывал прием в час ночи, принимал ровно сто человек – а остальные вынуждены были ждать следующего. Больные приходили заранее и толпились в коридоре. Их принимали в строгом порядке, не различая религии, общественного положения и богатства. Зачастую можно было видеть матерей с детьми из еврейских кварталов, бредущих по полуночным иерусалимским горным тропам к Сент-Джону, и уходящих домой с детьми на руках при свете безжалостного дневного солнца.

В годы Первой мировой войны турки закрыли английскую больницу и устроили в ней оружейный склад. Великобритания оказалась с Турцией по разным сторонам фронта. Турки смогли сбросить в море английский десант в Галлиполи, но в 1917 году генерал Алленби вошел в Иерусалим и принял капитуляцию города. С 1919 года больница открылась вновь – уже под британским флагом. В 1922 году через дорогу построили новое красивое здание, ставшее местом для госпитализации хронических больных, со старым зданием его соединял тоннель. Построенное в эклектическом стиле, новое крыло больницы представляет сегодня особый интерес для любителей подобного архитектурного стиля. Жемчужиной здания стал зал, в котором стены украшал своей керамикой армянский художник-керамист Давид Оганесян.

В двадцатые годы ХХ века основным контингентом больницы стали жители арабских деревень, где понятия о личной гигиене были весьма и весьма поверхностны. Особенно много страдавших от трахомы арабов обратилось в Сент-Джон в 1927 году – в год землетрясения и засухи. Британские чиновники начали пропаганду гигиены среди арабов-мусульман, с целью уменьшить заболеваемость. Для этого создавались специальные школы в деревнях и в Иерусалиме. Благодарное арабское население отвечало на английские старания бунтами.

Когда после землетрясения 1927 года старое здание получило повреждения, при его восстановлении возвели еще одно крыло, в котором разместили палаты для больных, лечившихся за свои деньги.

Но все планы достроек и расширений больницы Сент-Джон меркли перед желанием ордена восстановить былую славу госпитальеров, выстроив больницу там, где она помещалась в средние века, на территории рынка Муристан. Многочисленные переговоры с землевладельцами не увенчались успехом до 1930 года, когда ордену удалось выкупить полосу земли вдоль улицы Давида – главной базарной улицы Старого Города. Эта земля вскоре пригодилась.

Когда в 1947 году началась Война за Независимость, и иорданский легион захватил Старый Город и кварталы к востоку от него, госпиталь Сент-Джон остался по еврейскую сторону новой границы, рассекавшей Иерусалим. Фактически, многолюдные коридоры госпиталя вымерли в одночасье. Евреи трахомой не болели, а редкие арабы из деревень «по эту сторону границы» находили медицинскую помощь в других больницах города. Зато арабское население «по ту сторону границы» лишилось медицинского обслуживания, если бы не та самая полоска земли в Старом Городе, на которой стояли два дома. В них спешно перевезли все больничное оборудование, и – как в добрые старые времена крестоносного владычества – восьмиконечный крест госпитальеров занял свое место на площади возле Муристана и церкви Иисуса Искупителя. К больнице присоединили также бывший еврейский дом у Шхемских ворот, где разместили 19 коек.

На этом история больницы Сент-Джон не закончилась. Она в 1960 году переехала из ветхих домиков в Старом Городе в новое здание в квартале Шейх Джарах (Шимон А-Цадик сегодня), где встретила в 1967 году объединение города. Больницы продолжает функционировать и по сей день, так как трахома продолжает быть распространенной болезнью среди арабского населения вокруг Иерусалима и на территории Иудеи и Самарии. По доброй традиции госпитальеров, подхваченной орденом св. Иоанна, больных лечат бесплатно.

А что же случилось со зданием Сент-Джон, которое осталось «на еврейской стороне границы»? Оно стало прифронтовым фортом. Долина Бен-Инном простреливалась иорданцами. Последние евреи в Старом Городе, державшие оборону на горе Цион (Сион) получали помощь в виде боеприпасов и оружия, а так же еду и воду благодаря перекинутому из бывшей больницы канату, по которому над долиной ночью бегала взад-вперед вагонетка. Ночь, в кромешной темноте, на этой же вагонетке на головокружительной высоте вывозили раненных. Но Старый Город пал, война закончилась. Разделенный Иерусалим, изуродованный боями, возвращался к жизни. А Сент-Джон остался пустым зданием. В нем в разное время помещались английское консульство, ешива, геологический институт и школа «Мидрешет Синай». В 1972 году зданию грозило разрушение – его выкупил некий подрядчик, который рьяно взялся за уничтожение Сент-Джон с целью построить на его месте жилые дома. Но организации, занимающиеся охраной памятников старины, остановили вандала. В 1983 году выкупленный Сент-Джон прошел ремонт и обновление, и было решено превратить его в гостиницу, распахнувшую двери в 1986 году. К историческому зданию пристроили новое крыло, повторявшее в общих чертах архитектуру старого госпиталя. Любопытно, что лучшие комнаты гостиницы находятся именно в первоначальном здании – 1882 года, а масличное дерево, росшее во внутреннем его дворе, сохранили, и хотя двора уже давно нет, старая олива растет сегодня внутри пятого этажа гостиницы, рядом с конференц-залом, носящим в честь нее название «Оливовый зал». Из широких окон лобби, находящихся на шестом – входном – этаже открывается потрясающий вид на гору Сион (Цион), долину Бен-Инном, Мертвое море и Моавские горы на горизонте. А внизу – в разноцветном переплетении цветущих деревьев, кустов и клумб – расположился один из лучших плавательных бассейнов города. И вилла главврача Канта, спрятавшаяся в уютном уголке сада, до сих пор служит местом отдыха VIP персон и местом встреч политиков и бизнесменов.

А называется гостиница – Ар-Цион. Гора Сион.

Иерусалим мамлюков

Начиная с IX века у арабских халифов появилась новая воинская традиция – нанимать на службу молодых людей, в основном, тюрок, и окружать себя этими преданными и бесстрашными бойцами. Их называли гулямами. Изначально гулямами окружил себя халиф Аль-Мамун (тот самый, который «огнем и уксусом» проделал ход в стене пирамиды фараона Хуфу в поисках золота). После него эту традицию продолжил Аль-Мутасим, младший сын легендарного Гарун Аль-Рашида. При нем гулямы, большая часть которых рекрутировалась из рабов, стали регулярными элитными войсками, на них халиф мог опереться в любую минуту, и они служили ему не только как воины, но как каратели и палачи, готовые подавить мятежи и задушить в зародыше покушения и дворцовые перевороты.

Храмовая гора – вид из Ворот Цепей

Но, как это обычно бывает в истории, гвардейцы такого рода становятся опасной самодовлеющей силой. Несмотря на рабское происхождение, гулямы получали в руки огромную власть. Они не преминули ей воспользоваться. В конце IX века гвардия меняла халифов на троне, словно шахматные фигурки (всего шесть веков до этого точно так же меняли императоров в Риме преторианские гвардейцы. История любит повторять самое себя…).

Интересно заметить, что, становясь гулямом, юноша-раб принимал ислам, что уничтожало его рабское положение (в исламе мусульманин не может быть рабом мусульманина).

Институт гулямов существовал и при дворе египетского халифа, только называли их мамлюками или мамлюками (мамлюк по-арабски – принадлежащий). Основная их масса вербовалась из числа рабов – половцев, из других тюркских народностей, из грузинов. Отлично вооруженные и тренированные, облаченные в прочные доспехи, восседая на крытых доспехами конях, мамлюки представляли ударную силу войска халифа. А в 1250 году они усилились настолько, что захватили в Египте власть. Этот год принято считать началом Мамлюкского султаната, покорить который удалось лишь туркам-османам в 1517 году.

Слово «мамлюк» для истории Эрец Исраэль и для Иерусалима имеет особое значение. Дело в том, что именно воинам мамлюкских полководцев Кутуза и Бейбарса удалось разбить на территории Эрец Исраэль (при Айн-Джалуте, южнее озера Кинерет) войско монголов, шедших на покорение Египта. Остановив монгольскую экспансию, мамлюки начали активные боевые действия не только против монголов, но и против крестоносцев. Собственно, именно с мамлюками связан конец королевств крестоносцев и армянского государства Киликия.

Мамлюки, несмотря на свое неарабское происхождение (как я уже отметил выше) считали себя истинными мусульманами. Поэтому при них количество мусульманских учебных заведений в земле Израиля росло. Несмотря на то, что Иерусалим не имел никакого политического значения в султанате мамлюков и управлялся довольно скверно (за исключением правления эмира Танкиза в XIV веке), городу придавалось большое культовое значение. Мамлюки достаточно терпимо относились к евреям и христианам, и, хотя общины последних жили в основном на пожертвования, им гарантировалась религиозная свобода.

Мамлюкский период в истории Иерусалима начался в 1260 году.

Стены города, уничтоженные в 1219 году, мамлюки не стали отстраивать. Но под их руководством в городе построили много великолепных зданий, причем печать мамлюкской архитектуры на последующих строениях города оказалась настолько сильна, что даже в ХХ веке некоторые дома строились в стиле завоевателей из Египта. Мы еще остановимся на этом подробней.

Каменные сосульки-мукарнас над входом в здание

Всего в Иерусалиме была одна небольшая цитадель – та самая, которая носит сегодня имя «Башня Давида». В ней помещался отряд из нескольких десятков гарнизонных солдат, несущих необременительную скучную службу. После вечерней молитвы на Храмовой горе, солдаты шли строем через город, дуя в трубы и стуча в барабаны, чем несколько оживляли скучные и темные иерусалимские вечера. В цитадели находилась также резиденция местного городского управителя – наиба. Иерусалим сначала относился к области Газа, затем к Дамасской области, в конце мамелюкского правления его выделили в особую административную единицу (как мы видим, никакой «палестины» тогда не существовало). Другим важным чиновником в городе являлся его религиозный наместник. Более того, влияние религиозного наместника считалось более сильным, нежели наиба.

Дело в том, что именно при мамелюках мусульмане стали уделять Иерусалиму большое культовое значение, возможно, как противовес его культовому значению у христиан и евреев. Так, например, в книге Муджир Ад-Дина о святости Иерусалима и Хеврона (Хеврон тоже находился в зоне влияния иерусалимского наместника) сказано следующее:

«Молящийся на месте Храма, ему простятся все грехи (имеется ввиду иудейский Храм Соломона – авт.). Приходящий на место Храма, помолиться слева и справа от Скалы (Скала Завета, Эвен А-Штия на иврите, место принесения Авраамом в жертву Ицхака), дающий милостыню, много ли, мало ли – просьба его выполнится. Аллах простирает над ним десницу, он очищается от грехов как в день своего рождения на свет…

О, Царь всех мест – Храмовая гора, о, господин всех скал – Скала Завета. Не придет час восстания из мертвых, пока не придет Кааба как невеста к Скале Завета…

Как чудесно жить в Иерусалиме, каждый живущий здесь – словно воин в священной битве во имя Аллаха!»

Неудивительно, что столь пристальное внимание со стороны религиозных авторитетов, вызвало в городе строительный бум —достаточно однобокий, так как строились лишь мечети, медресе, странноприимные дома, ханаки (суфийские монастыри), завийи (суфийские кельи для уединенных молитв) и другие культовые и вспомогательные сооружения. Вместе с этим, Иерусалим почти совершенно не развивался как городская структура. Лишь при некоторых отдельных наибах (как упомянутый выше Танкиз) в городе возводили рынки и так называемые «ханы» – дома-гостиницы для путешественников. Примером такого «хана» служит Хан Эль-Султан в Старом городе, достаточно неплохо сохранившийся памятник мамелюкской архитектуры позднего средневековья, где вокруг внутреннего двора расположены в два яруса гостевые комнаты. Этот хан помещался в самом центре тогдашнего Иерусалима. Он предназначался для иностранных купцов, и им разрешалось торговать только в пределах его двора. Все доходы от хана шли в пользу мечети Аль-Акса.

Кстати, такой порядок вещей, при которых доходы от определенных зданий идут в пользу религиозных заведений, называется на арабском вакф, а на иврите – хекдеш. Вакф бывает двух типов, религиозный, доходы которого идут только на «святые» цели и простой – где часть доходов получает, поколение за поколением, семья построившего здание. Эта практика позволяла мамлюкам сохранять и умножать свои доходы, и, отчасти, явилась той причиной, по которой в городе Иерусалиме возвели в мамелюкское время основной корпус мусульманских зданий. Так, на Храмовой горе построили несколько колоннад («Весы суда»), пробили ворота на Храмовую гору, проложили дорогу по «арке Вильсона», выстроили несколько роскошных медресе.

Одним из медресе, наиболее красивым и величественным, следует считать Танкизию на улице Шальшелет (Цепи), почти рядом со стеной Храмовой горы. Сейчас в этом здании помещается штаб внутренних войск, а когда-то, помимо медресе, в нем располагался верховный мусульманский суд. Кроме него существуют Таштеймурия (вакф от частного лица, а не государственного чиновника, как в случае с Танкизией), построенная в то же примерно время (середина XIV века), Ашрафия – великолепное медресе на Храмовой горе, о котором вышеупомянутый Муджир Ад-Дин писал:

«В Иерусалиме есть два драгоценных камня, мечеть Аль-Акса и Макам над Скалой. Третий камень, не менее чудесный и прекрасно ограненный – это Ашрафия».

Храмовая гора – вид с Масличной горы

Интересно, что собственно мечетей в мамелюкское время в городе почти не строили. В каждом медресе была специальная кафедра-михраб, на которой проводились пятничные проповеди. А большая мечеть Аль-Акса свободно вмещала в себя всех желающих помолиться в пятницу, выполняя роль джумаа-мечети (соборной мечети). Тем не менее, именно на Храмовой Горе мамлюки выстроили несколько минаретов. Таковы минарет Фахария, минарет Бени Айнам, минарет Шальшелет и минарет у мечети Омара, которая располагается почти вплотную к Храму Гроба Господня. Последний специально выстроили таким образом, чтобы он возвышался над куполами христианской святыни. Эта борьба за высоту культовых зданий продолжалась в Городе до недавнего времени.

В дополнение к минаретам и медресе, в Городе под владычеством мамлюкских султанов строилось также большое количество странноприимных домов для мусульманских паломников, а также бань и питьевых фонтанов – сабилей. Часть этих сабилей уцелела до сего дня, но в них уже давно не течет вода. В сабилях поили лошадей, в них же брали воду для омовения ног и просто для питья. Культура общественного фонтана не является исконно арабской. В ТАНАХе упоминается неоднократно, как поят уставшего путника у городских ворот. Так, праматерь Ривка поит Элиезера и его верблюдов, праматерь Рахель дает напиться уставшему, полюбившему ее с первого взгляда, праотцу Яакову. И все это происходит в Харране, городе аккадской культуры в Северной Сирии, за добрых две тысячи и две сотни лет до рождения пророка Мухаммада. Тем не менее, арабы Старого Города очень любили рассказывать легенды про сабили, построенные в основном при уже упоминавшемся выше эмире Танкизе, связывая их воды с источником Земзем в Мекке. Подобные легенды существовали также про источник Эйн-Рогель в долине Йошафата.

Мавзолей Туркан-Хатун

Особняком среди культовых сооружений мамлюкского периода стоят мавзолеи – «турба» по-арабски. Таковы Турбат аль-Кубакия на кладбище в Мамилле (там похоронен известный галилейский шейх, правитель города Цфата Ала-ад-Дин аль Кубаки), Турбат Камария, расположенный в саду между улицами Штраус и Йешаягу в еврейском квартале Геула, и – стоящий особняком интереснейший мавзолей, называемый мавзолеем Туркан Хатун (Турбат Туркан-Хатун).

Этот мавзолей является наиболее красивым и изящным. Его расположение – на улице Шальшелет, недалеко от Танкизии, делает его привлекательной целью для туристического маршрута. Вопрос о личности Туркан-Хатун остается до сих пор открытым. Есть несколько теорий на эту тему. Принято считать, что эта богатая женщина, узбечка или хорезмийка по национальности, умерла во время своего паломничества в Эль-Кудс (так арабы называют Иерусалим) и была похоронена в мавзолее, построенном хорезмийскими зодчими. Тем не менее, внешний вид мавзолея совершенно не напоминает подобные постройки Средней Азии.

Одним из самых ярких архитектурных приемов мамелюкской эпохи является так называемый «аблак» – чередование красных и белых каменных полос на фасаде дома. Либо черных и белых. Данный архитектурный прием возник к северу от Земли Израиля, в Турции. Там дома строились из слоев кирпича и камня, чтобы стены могли противостоять землетрясениям. Стена такого рода имеет определенную гибкость и гасит колебания, кроме того – она великолепно смотрится с эстетической точки зрения. Поэтому архитекторы мамлюков с удовольствием использовали прием «аблака» («полосатый» в переводе с арабского) во многих культовых и гражданских строениях в Дамаске, Иерусалиме, Каире и других городах региона. «Аблак» пережил мамлюков. В этом стиле было построено в начале ХХ века аббатство Дормицион, здание главпочтамта на улице Яффо, многие другие исторические постройки Иерусалима. Влияние мамлюкского стиля, таким образом, растянулось на века.

Кроме «аблака» в архитектуре мамлюков использовались ниши при входе в дом, верхние части которых украшались каменными сосульками, так называемыми «мукарнас». Великолепный пример такой раковинообразной ниши с «мукарнас» наблюдательный человек увидит в Танкизии. Возле входа вырезали две каменные скамьи, на которых в тени ниши можно было проводить жаркие полуденные часы, попивая кофе и ничего не делая. А еще мамлюки внесли в архитектуру особый тип частых оконных решеток с утолщениями на месте встречи вертикальных и горизонтальных прутьев, настолько толстых, что скромная мусульманская женщина могла тайком наблюдать из-за такой решетки за происходящим на улице без опаски быть узнанной или просто замеченной.

Следует заметить, что мамлюки, невзирая на их относительную лояльность к евреям и христианам, запретили им подниматься на Храмовую гору, когда как ранее евреи могли это делать. При мамлюках в Иерусалиме, очищенном от евреев крестоносцами, проживало 200 семей на 10000 мусульманских семей. Да и христиан в этом открытом всем ветрам городе без стен было немного. В Иерусалиме – кроме небольших мастерских по производству хлопкового полотна довольно дурного качества, красильных мастерских да пары-тройки кузниц почти совершенно не было никаких ремесленных заведений. Торговля в городе страдала от высоких налогов, и тоже находилась в весьма зачаточном положении. Таким образом, кроме религиозного предназначения, Иерусалим представлял собой очень малопригодный для повседневной жизни, грязный и убогий городок. Интересно, что многие особенности мамлюкской эпохи сохранялись и сохраняются в Столице и до сего дня…

Емин Моше или печальная сага о распрях

Иерусалимский квартал Емин Моше всегда притягивает к себе любителей неспешной прогулки и неожиданной тишины, почти пасторальной и совершенно невероятной для его месторасположения. А находится этот, увенчанный ветряной мельницей, старинный квартал прямо напротив Ар-Цион, горы Сион – в русском переводе, у входа в долину Гэй Бен-Инном, там, где размещается концертный зал под открытым небом «Султанов бассейн» (Брейхат А-Султан – на иврите).

Жил да был в США некий богатый еврей, у которого не было наследников. Перед смертью он завещал все свои капиталы бедным иерусалимским евреям, община которых в том далеком XIX веке жила на пожертвования от богатых евреев, и от евреев победнее. Кто давал рубль, а кто копеечку. А вот Иеуда Туро (Judah Touro) дал 50000 долларов. Тогдашних долларов 1854 года.

Любопытно, что, будучи при жизни, господин Туро (известный коммерсант, ветеран Войны за Независимость) жертвовал деньги на нееврейские проекты – так, он дал немалую сумму на монумент в Банкер Хилл в Бостоне, щедро спонсировал строительство церквей в Нью-Орлеане и даже кафедрального собора в Бостоне. Но незадолго до своей кончины этот странный неразговорчивый человек обратился к вере и традициям отцов. Прах Иеуды Туро лежит на городском еврейском кладбище города Ньюпорт, откуда он родом, рядом с могилами его родителей.

Первое здание квартала Мишкенот Шаананим

Деньги эти – 50000 долларов – по завещанию Туро были переданы Мозесу Монтефиори. Тот поначалу думал пустить их на строительство еврейской больницы, но, после того как выяснилось, что еврейская больница месяц назад открыта на деньги Ротшильда, Монтефиори дал приказ использовать наследство американца на покупку земель вне стен Старого Города. Так были куплены земли, на которых построили квартал Мишкенот Шаананим (одно длинное здание и мельница, на которой мололи муку для бедных), было это в 1860 году, почти одновременно со строительством мельницы русская православная духовная миссия построила «Сергиево подворье» на другом (тогда) конце города – но это совсем иная история. А в 1891 рядом с мельницей построили еще один еврейский квартал, названный в честь умершего за пять лет до этого Моше Монтефиори – Емин Моше. Строительству квартала предшествовало следующее неприятное событие – еще в 1886 году, вскоре после смерти Монтефиори, его племянник и наследник Йосиф Сабаг решил сдать в аренду часть пустого земельного участка возле Мишкенот Шаананим, но столкнулся со стихийной застройкой, устроенной там бедными еврейскими семьями города. Бедняки верили, что добрый Моше Монтефиори думал построить на этом месте квартал для таких как они. Сабагу это было не по нраву, но поданный против него в 1887 году судебный иск от бедноты иерусалимской он проиграл. Таким образом, земля перешла под эгиду «Фонда памяти Моше», филантропической организации, занимавшейся проблемами бедных слоев еврейского населения. В 1892 году часть «нелегалов» выселили в новопостроенные кварталы Неве Шалом и Шевет-Ахим, и в 1893 году застроили Емин Моше первыми домами.

Мельница квартала Мишкенот Шаананим

Изначально Емин Моше (название квартала происходит из Книги пророка Иешаягу) стал кварталом с раздельными – сефардским и ашкеназским – районами. В те времена противоречия между сефардами и ашкеназами в Иерусалиме были намного сильнее чем сегодня, и это, к сожалению, наложило свой отпечаток на жизнь квартала. Вдоль узких улочек, прихотливо повторявших рельеф холма, протянулись ряды домов, построенных из камня, камнем же вымостили улицы и тротуары, все дома строились двухэтажными и состояли из двух комнат (большой и малой) и кухни, находившейся в задней части квартиры. Интересно, что схожая застройка двухэтажными домами встретится нам в 1951 году в квартале Кирьят Йовель и Кирьят-Менахем. Во двориках некоторых домов выкопали колодцы.

Население квартала – несмотря на свою относительную религиозность – считалось «модерным», рядом с учеными-раввинами и их учениками проживали также художники, торговцы и ученые, образованные люди того времени. Постепенно население становилось все более и более «сефардским». В годы еврейских погромов (1929 и 1936—39) арабы совершали нападения на квартал, совершенно беззащитный. В 1929 году появились ворота, хоть несколько ограничивающие вход в Емин Моше со стороны непрошеных гостей. Тем не менее, из-за невыносимых условий, царящих в квартале, его жители в 30-ых годах двадцатого века стали уезжать. В 1948 году, во время Войны за Независимость, когда за Емин Моше разгорелись нешуточные бои между «Хаганой» и бойцами Арабского легиона, квартал опустел. После войны он стал приграничным, часто обстреливаемым снайперами районом. Внизу, совсем рядом с его домами, проходила граница с Иорданией. Тем не менее, в пустые, полуразрушенные дома заселились приехавшие в Землю Израиля евреи из Турции и Курдистана, они подлатали крыши и стены, очистили колодцы и стали жить в неприглядных условиях пограничного района. В середине 50-ых годов в Емин Моше проложили канализацию и провели электричество. Тогда же в квартале появилась первая лавочка с продуктами. Очень много сделал для возрождения Емин Моше хозяин этой лавочки, простой турецкий еврей Йосеф Малки. Сегодня одна из улиц квартала носит его имя.

В 1966 году «Компания по восстановлению Восточного Иерусалима» (она существует и поныне) занялась активным восстановлением и улучшением пограничных на то время кварталов, при этом Емин Моше планировалось заселить «качественными» людьми – обладателями высшего образования, или занимавшихся свободными профессиями. Для этого жителям квартала предлагалась денежная компенсация за их дома. Многие, которым было нелегко жить «на границе» брали эти небольшие деньги, и, залезая в дополнительные долги, покупали себе квартиры в других районах города. Но находились и те, для которых полуразрушенный квартал стал домом, а свист одинокой пули иорданского снайпера не мешал. В 1967 году, после Шестидневной войны, Иерусалим вновь стал объединенным городом. В следующем году «Компания по восстановлению Восточного Иерусалима» с помощью министра финансов Пинхаса Сапира добилась перехода земель Емин Моше в ее пользование, и начала активное, зачастую насильственное выселение оттуда «черных» («сефардских») евреев. Эти страницы израильской истории сегодня тяжело читать, а особенно тяжело слышать рассказы еще живущих свидетелей выселения.

Емин Моше, наши дни

Так, начиная с 70-ых годов, Емин Моше сделался кварталом элиты и богемы. В квартале проживает большое количество художников, поэтов, музыкантов, мельница превращена в музей, а утопающие в цветах домики квартала – одно из самых живописных мест города. Вид на стены Старого Города, бой часов с башен Дормицион, и необыкновенная тишина сопровождают забредшего путника в Емин Моше. А если выйти из него на север – то можно прийти в парк Тедди Коллека, где недавно открыли великолепный фонтан. И только огромные древние деревья помнят еще и свист иорданских пуль, и торопливую турецкую речь новоприбывших евреев, и стук кирок рабочих, строивших новый квартал под неторопливый скрип мельничного жернова.

Первая электростанция города

Году в 1914, незадолго до того, как безумие Первой мировой войны в одночасье сделало знакомый и до боли родной мир чужим и страшным, в городе Иерусалиме решили провести электричество.

В России первые электролампы загорелись в одном из заводских цехов в Киеве в году 1878, но этот факт местного значения мало известен широкому кругу читателей. Более известно об освещении дуговыми электрофонарями Литейного моста в Санкт-Петербурге в 1879 году. Эта дата считается точкой начала электрификации Российской империи. В турецком вилайете Аль-Шам, в иерусалимском санджаке, электричество задержалось на добрые 35 лет по сравнению с Санкт-Петербургом.

Еврипидис Мавроматис – грек по национальности – выкупил у турецкого правительства права на выработку электричества в Иерусалиме и его окрестностях. Попутно договор содержал еще несколько интересных пунктов, одним из которых являлось открытие в городе электрического трамвая «на манер Стамбульского». Стоит отметить, что трамвай в Иерусалиме открылся почти через сто лет после Мавроматиса – когда город уже долгое время был столицей Израиля.

Первая мировая война изрядно помешала планам честолюбивого грека. А новые хозяева Иерусалима – англичане – с безразличием относились к договорам, заключенным при турецком правительстве. Кроме того, на сцену выступил Пинхас Рутенберг, основатель Всеизраильской электрической компании, которому тоже очень хотелось обеспечить электричеством Святой Город. Надо заметить, что опыта у Рутенберга было намного больше, чем у Мавроматиса, но грек не сдавался. Как это обыкновенно бывает в подобных ситуациях, выиграла третья сторона – власти подмандатной британской Палестины потребовали у Мавроматиса в ультимативном порядке предоставить им все чертежи и планы электростанций и электрической сети Иерусалима. В 1926 году – после суда, проходившего в Гааге, Мавроматис продал свои права английской компании «Бальфур Бити» («Balfur Beaty») и отошел от дел. Англичане тут же приступили к строительству первой в Иерусалиме электростанции.

В 1950 году в газете «Давар» – между заметками о съезде коммунистической молодежи и о злобных мамаше и ее сыне 16 лет, плеснувших горячим маслом в свою соседку, появилось маленькое объявление следующего содержания:

«Архитектор Биньямин Хайкин

Архитектор Биньямин Хайкин (майор Чайкин) скончался вчера вечером в больнице «Шаарей-Цедек» в Иерусалиме, после короткой тяжелой болезни, 67 лет от роду. Он служил в чине майора в инженерных войсках британской армии. Среди зданий, которые он проектировал: дом здоровья Штраус в Иерусалиме (старое здание больницы «Адасса» на ул. Штраус – Л.В), здание мэрии Хайфы, больница Швейцер в Тверии. Кроме того, он принял участие в проекте гостиницы «Царь Давид».

Оставил после себя двух сыновей.

Похороны начнутся в 3 часа пополудни, процессия выйдет из больницы «Шаарей-Цедек».

Газета «Давар», 24 апреля 1950 года (перевод с ивр. – автора)

Биньямин Хайкин родился в Санкт-Петербурге, в 1883 году – ровно через четыре года после того, как осветился огнями Литейный мост. Архитектуру он изучал в Великобритании. А кроме упомянутых в некрологе зданий, спроектировал здание Национальной библиотеки в Еврейском университете (кампус Ар-А-Цофим), амфитеатр в том же университете, многие частные здания. Он отслужил в британской армии до 1920 года, после чего вышел в отставку в чине майора и поселился в Иерусалиме. По-английски его фамилия записывалась как Chaikin, что при правильном английском прочтении звучит как Чайкин. Недолгое время Биньямин, преуспевающий архитектор и светский джентльмен, был женат на Мирель Слуцкин, красивой дочери австралийского бизнесмена. Он рано овдовел, оставшись в 1926 году с двумя сыновьями. Дети долго не задержались в Иерусалиме, и уехали в Австралию, Хайкин же связал свою судьбу с Иерусалимом до конца дней своих. В городе он сначала снимал квартиру на улице Пророков (Невиим), затем жил по соседству со своими друзьями-офицерами британской армии в Немецкой слободке – Мошаве Германит. Именно рядом с Мошавой Германит, в районе иерусалимского вокзала, по проекту Биньямина Хайкина в 1928 году построили первую иерусалимскую электростанцию. В 1929 году она дала ток, и этот год можно считать началом электрификации Святого Города.

Само здание станции построено в эклектическом духе – от окон на фасаде, форма которых явно перекликается с окнами старых иерусалимских домов, возведенных в восточном духе, до ступенчатой крыши, подобной крышам европейских заводских цехов. Глухая стена, обращенная к улице Бейт-Лехем, отчего-то напомнила автору задние стены российских летних кинотеатров, впрочем, можно найти и другие похожие на электростанцию Иерусалима, типы зданий.

Фирма «Бальфур Бити» хорошо знала свое дело. Электроснабжение Иерусалима работало на высочайшем уровне, практически бесперебойно. На электростанции работала интернациональная команда из арабов, евреев, англичан, греков и армян. Она продолжала свою работу и во время Войны за независимость 1947—48 годов, хотя часть специалистов, в основном англичан, покинули свою работу и уехали из бывшей подмандатной Палестины, ставшей Государством Израиль. В 1948 году иорданское командование по ту сторону разделяющей город линии фронта стало обстреливать электростанцию и прилегающие к ней важные промышленные объекты очень прицельно, добиваясь больших разрушений. С этой бомбардировкой и последующими событиями связана одна из самых малоприятных страниц истории города. Главного инженера станции – Меира Тобианского – обвинили в том, что он передал англичанам точные планы электростанции и прилегающих к ней объектов, а те поделились информацией с иорданцами. Тобианского, кстати, капитана ЦАХАЛ, судили военно-полевым судом, признали виновным и расстреляли. По приказу Бен-Гуриона («старик», как его прозвали, был взбешен фактом расстрела) дело расследовали и нашли, что покойный Тобианский не был виновен, хотя у него действительно требовали составить подобный план еще в 1946 году. Офицер, отдавший приказ о расстреле несчастного, был признан виновным, и получил в наказание один день ареста! Как было сказано в деле «учитывая совершенно особые обстоятельства непрекращающихся обстрелов, сосредоточенных на важных участках станции» офицер мог совершить ошибку. Досталось оставшимся на работе по электрификации города британским специалистам. Их обвинили в шпионаже и выслали из страны. Таким образом, с июня 1948 года иерусалимская электростанция перешла под израильское руководство. Любопытно, что часть арабских работников осталась работать в ее штате, нисколько не подвергаясь каким-либо репрессиям со стороны израильтян. Так продолжалось до 1954 года, когда Всеизраильская электрическая компания приобрела Иерусалимскую электрическую компанию и эксплуатировала станцию до начала 60-ых годов, после чего – до начала 80-ых годов прошлого века – ее постепенно выводили из рабочего режима.

Сегодня с любовью отремонтированное и обновленное здание находится совсем рядом с новым променадом «Старого вокзала». В 1998 году она снова стала работать – как резервная станция иерусалимской электрической сети. А в 2011 году запустили иерусалимский трамвай. Но это уже другая история.

Дом номер 38 и его сосед

Этот скромный трехэтажный дом на улице Эмек Рефаим (которая когда-то именовалась улицей Газы) вряд ли может привлечь внимание прохожего. Сосед его – вниз по улице – намного презентабельней и интересней. Тем не менее, у каждого дома в Иерусалиме своя история. Интересная ли она или нет – судить читателю.

Кстати, коль я уже заговорил о доме ниже по улице, то по еврейской традиции не пройду мимо, и расскажу сначала немного и про него. Здание под номером 40 (угол улицы Праматери Рахели 2) – это младший брат одного из самых известных домов Иерусалима, «дома Сансура», который находится по адресу ул. Бен-Йегуда 2. История «младшего брата» – красивого полукруглого здания, подъезд которого закрывается дополнительно калиткой в стиле арт-деко, уходит корнями в начало тридцатых годов прошлого столетия, когда находившийся под британским правлением Иерусалим рос как на дрожжах. В то время многие арабские христианские субподрядчики начали застраивать городские улицы, соревнуясь с субподрядчиками еврейскими. Братья Самаха – владельцы строительной фирмы – работали для Сансура, крупного строительного подрядчика, вместе с которым, кроме собственно «дома Сансура», отстроили здание итальянского консульства (ныне на улице 29 ноября), греческого консульства на улице Праматери Рахели и других иерусалимских домов. Работа братьев Самаха отличалась добротностью и попытками стилизовать свои дома «под Европу». Кое в чем это им удавалось. Хотя в Европе дома такого рода смотрелись бы разве в провинциальных городках.

Для дома Сансура, о котором говорилось выше, было заготовлено много белого иерусалимского известняка, так много, что остатки Сансур продавал по бросовой цене. Братья Самаха подсуетились, закупили качественный стройматериал и построили полукруглое здание, фасад которого аккуратно обнимал угол улиц Эмек Рефаим и Праматери Рахели. Это здание братья изначально планировали как доходный дом с богатыми квартирами, в которых хозяева проживали вместе со слугами – колокольчики, которыми слуг вызывали, сохранились в здании и после Войны за Независимость. Поселившиеся в доме – в составе многодетных еврейских семей – детишки использовали хитрую механику не по назначению, наполняя веселым звоном все здание. Сегодня колокольчиков в доме Самаха уже нет. Но калитки в стиле арт-деко сохранились.

Дом братьев Самаха

Рассказав о соседе дома под номером 38 следует вспомнить об одиозной фигуре известного врага еврейского народа, иерусалимского муфтия Хадж Амина Аль-Хуссейни. Именно ему принадлежал дом под номером 38, подаренный арабом-подрядчиком «Комитету арабов Палестины», главой которого являлся этот священнослужитель – один из лучших друзей Гитлера, ярый ненавистник «сионистского врага», хитрый, беспринципный, необычайно злой человек. В нацистской Германии его признали «истинным арийцем» и настоящим последовательным борцом против «еврейской гадины». Ненависть муфтия к евреям проявлялась даже в мелочах. Через дорогу от дома под номером 38 помещалось известное иерусалимское кафе «Лой», которое держали Берта и Цви Кон. Оно отличалось космополитизмом, в нем с удовольствием сидели и евреи, и арабы, и англичане, работники консульств, газетчики, и известные иерусалимцы – такие, как, например, главврач больницы «Адасса» Хаим Ясский. По приказу муфтия в доме 38 открылась арабская кофейня, целью которой была борьба с «Лоем», называемая на современном языке «здоровой конкуренцией». В 1947 году, когда вспыхнула Война за Независимость, супруги Кон вынуждены были закрыть «Лой» – арабы пообещали сжечь кафе. Оно вновь открылось после войны, и просуществовало до 1957 года.

По иронии судьбы, на сей раз судьбу кафе «Лой» решил ресторанчик, который открыла в доме под номером 38 памятная иерусалимцам женщина, «эшет хайль» (достойная женщина – ивр.) Рива Симхович. Помимо ресторана эта энергичная дама занималась посредничеством при продаже недвижимости и – заодно – подрабатывала свахой. В бедные пятидесятые годы у Ривы можно было всегда поесть дешевого наваристого супа (все нищеброды квартала делали это ежедневно) и получить обслуживание несколько другого рода от трех-четырех старых шлюх, коротавших свое время тут же. «Риволи» – так называла Рива Симхович свой ресторанчик – сменился рестораном восточной кухни Амнона, а затем свой гриль-бар «У Йожи во дворе» основал в доме 38 некий Йожи Соринов, в миру известный как вратарь местной футбольной команды «Бейтар» (а также сборной Израиля по футболу). Соринов – известный забияка и нахал – специально открыл совершенно некошерный гриль-бар, в котором можно было в Шаббат поглощать свиной бифштекс. Соринов, атеист и человек большого спорта, к еврейской традиции относился довольно наплевательски. Из чувства гордости за свой атеизм «У Йожи во дворе» посещали такие известные люди, как Амнон Липкин-Шахак (бывший главнокомандующий ЦАХАЛ), Яаков Пери (начальник ШАБАК), писатель Дан Бен-Амоц (живший неподалеку в шведском деревянном бараке, привезенном им – вместе с женой – из США), Узи Пелед и многие другие, относившие себя к «сливкам общества».

Дух муфтия продолжал витать над «нехорошим домом». Когда Йожи – устав от работы и многих болезней – «прикрыл лавочку», на месте гриль-бара обосновался ресторан под названием «Арабеск». В нем – среди пафосных ковров и низких диванчиков – те же посетители продолжали вкушать блюда арабской кухни, гордясь своим смелым космополитизмом. Это нарочитое посещение ресторана арабской кухни напоминало держание фиги в кармане. Закрывшийся вскоре «Арабеск» сменился «Минаретом», который полностью соответствовал поговорке «Хрен редьки не слаще».

В 1995 «Минарет» приказал долго жить. Долгое время «свято место» пустовало. Но в 1998 году в нем открылось кафе «Арома» – самое «иерусалимское» кафе Израиля. Несмотря на «иерусалимский» характер заведения, антисемитский дух муфтия и тут подгадил – хозяева решили открыть кафе в Шаббат.

8 лет продолжалось противостояние харедимного еврейства и кафе «Арома» на улице Эмек Рефаим 38. Доходило до хулиганских выходок со стороны ортодоксов – иной раз в витрину кафе, сопровождаемое криком «Шабес!!!», летело яйцо. В 2006 году хозяева «Аромы» не выдержали, и кафе переехало наискосок через улицу – в дом номер 43. Там оно уже не открывается в Шаббат, но всегда полно народом.

В том же 2006 году в доме номер 38 закрылся некошерный мясной магазин, хозяином которого был араб-христианин Субхи Балан. С 1958 года этот магазин снабжал некошерным мясом некоторых жителей Города. На его месте открылся некошерный же гриль-бар «Иво», просуществовавший на этом месте до недавнего времени.

Сегодня все заведения, существующие в доме номер 38 по улице Эмек Рефаим – строго кошерны. Особенно стоит отметить пекарню «Бен-Ами», вкусные кондитерские изделия которой известны не только иерусалимцам. Видимо, мятежный антисемитский дух муфтия уже выветрился из старого, неинтересного в архитектурном плане, дома номер 38. Сегодня в Мошаве Германит («Германской колонии») уже нет некошерных ресторанов. И только коренные иерусалимцы, особенно старики, нет-нет, а вспомнят старых публичных женщин из заведения Ривы Симхович, и улыбнутся в седые усы.

Купаться так купаться

Всем хорош Иерусалим. И только одного нет в нем – моря. Или, на худой конец, озерца, речушки, да любого водоема, в котором можно привольно плавать, а не только окунаться и омываться.

Воды источников, окружающих Город, издавна использовались в основном в сельском хозяйстве и для ритуальных целей. Бедная пресной водой Земля Израиля не баловала иудейских горцев возможностью поплавать. А до моря было далековато…

Оставалось Мертвое море. Но традиции купаться в его тяжелой, похожей на глицерин, воде, мы не находим в античных источниках. Сегодняшняя популярность Мертвого моря – заслуга последних медицинских исследований о благотворном влиянии его солей на организм, а еще более того – удобное шоссе и автотранспорт, который за полчаса домчит купальщика до берега этого необычного водоема.

Впрочем, в самом Иерусалиме пресная вода еще в начале двадцатого века была дорогим удовольствием. Ее собирали в сезон дождей, и доставали из колодцев, зачастую с дурным запахом и непригодную для питья. Мылись иерусалимцы нечасто, стараясь экономить воду. А о такой роскоши, как плавательный бассейн, в Городе только мечтали. Хотя частные бассейны начали появляться в богатых домах в годы Британского мандата, а в Немецкой колонии один такой бассейн появился еще до прихода гордых бриттов в Землю Израиля. Однако, все это были недостижимые для простого человека удовольствия. Простой человек, обитатель Города, читал о бассейнах с пресной прохладной водой лишь в литературе. Или даже не читал ни о чем подобном, обтирая лицо влажным полотенцем и омывая руки перед едой (или ноги перед молитвой – если был мусульманином).

Эта ужасающая нехватка воды приводила к высокой заболеваемости. Что касается арабского населения, его постоянным спутником была трахома. Настолько частая, что госпиталь для глазных больных работал без перерыва.

Англичане – вместе с мандатным правлением – принесли в Иерусалим европейские привычки и традиции. В городе появились теннисные корты, футбольные площадки, парки. Один такой теннисный корт помещался недалеко от перекрестка улиц Эмек а-Рефаим (тогда она называлась улицей Азза) и Рахель Имейну, кроме него на участке, обозначенном на английских картах как Recreation Ground (Игровая площадка – англ.) помещалось футбольное поле. На нем играла школьная команда из колледжа Терра Санта, находившемся севернее – на перекрестке нынешних улиц Кинг Джордж и Азза. Сегодня этот большой участок земли на границе между кварталами Мошава Германит и Бака закрыт со всех сторон – стеной и пятиэтажным зданием в форме буквы «реш» (перевернутая буква «г» для незнакомого с ивритским алфавитом читателя). Этот довольно приятный в архитектурном отношении дом был построен в 1986 году братьями Эла. Нижний этаж занимают рестораны и магазинчики, среди которых выделяется известное кафе «Арома». На верхних этажах, предназначавшихся под квартиры, сегодня находятся конторы адвокатов, риэлторов и бухгалтеров. А еще в этом доме расположена школа танцев. Впрочем, речь будет не о ней.

В первые годы становления Государства Израиль английский «Recreation Ground» стал Луна-парком. По нынешним меркам, небольшое колесо обозрения, карусель с лошадками и автодром имели довольно жалкий вид, но в начале пятидесятых, в так называемый «период засухи» («ткуфат а-цена» на иврите), когда Иерусалим жил в фактической нищете и страдал не только от слабого продовольственного снабжения, но и от проблем с водоснабжением, парк на углу улицы Эмек а-Рефаим поражал воображение детворы. А еще в нем был небольшой искусственный пруд! С лодками! Вот счастья-то было у ребятишек покататься на такой утлой посудинке по мелкому пруду… И это в засушливых Иудейских горах!

Идея пруда имела развитие. В 1958 году весь участок Луна-парка превратился… в городской бассейн. Первый в городе.

Далеко не все иерусалимцы приняли строительство первого общественного бассейна с радостью. Больше всего ополчились на нововведение ультраортодоксы. Дело доходило до демонстраций, которые полиция разгоняла с неоправданной жестокостью. Мало того, что бассейн был «смешанным», и в нем купались и мужчины, и женщины, он еще и по субботам был открыт, и к нему подвозили народ со всех концов города специальные автобусы.

«Пашквиль» – так называется до сих пор прекрасно работающая система «СМИ для ультраортодоксов». Эти белые листы с черными надписями, на которых порицаются пороки и грехи общества, часто можно встретить в отдельных районах Иерусалима, особенно их много в Меа-Шеарим. О «пашквилях» можно писать отдельную книгу. Нам же интересен следующий текст – из «пашквиля» о бассейне – появившийся в 1958 году:

«Небо заплакало и содрогнулась земля! Кто молится, а кто воет от горя – ибо в Святом Городе открылся бассейн! В Мошаве Германит женщины и мужчины окунаются в воду в несомненно нескромном одеянии!»

Бассейн прозвали промеж себя «бассейном ссоры» – столько демонстраций ортодоксов проходило возле него в Шаббаты. Но он продолжал действовать. Достаточно скромное одноэтажное здание скрывало в себе раздевалки и туалеты, душевые и неприметный киоск с бутербродами и прохладительными напитками. Молодежь обожала прыгать с трамплина в чистую воду бассейна, вокруг – на мощеных камнем площадках – лежали в шезлонгах иерусалимцы постарше, изредка с кряхтением встававшие с удобных лежбищ своих и плюхавшиеся в воду (плавать в городе умели немногие). С годами «Иерусалимский бассейн» стал намного богаче и роскошней, он стал крытым, и зимой его вода подогревается. Появились спа-салоны и тренажерный зал. А место киоска с нехитрым харчем заменяли разного рода рестораны.

Первым из них стал ресторан Буковского, репатрианта из Румынии, открывшего одно из первых в Иерусалиме мест, где продавалось некошерное мясо. Попробовать бифштексы и кебабы Буковского приезжали даже из Тель-Авива, причмокивая губами, «новые израильтяне» с удовольствием пожирали трефное мясо, заказывая все новые порции «этого белого-белого». Особенной популярностью пользовались котлетки с рисом, которые мадам Буковская варила в чорбе, остром и пряном румынском супе. На дежурный вопрос, в чем секрет необыкновенного вкуса, хозяин хитро прищуривался и отвечал: «Мясо надо хорошее покупать». Впрочем, мясо он действительно покупал отличное —через улицу. Там, в мясной лавке араба-христианина можно было найти свинину любой степени жирности. Одним словом, рядом с «бассейном ссоры» процветал – к вящему ужасу правоверных евреев – некошерный гриль-бар. В 1981 году неунывающий старик Буковский открыл рядом клуб «Аквариум», над входом в который висела большая неоновая рыба, а в помещении одна из стен была заменена на стекло, за которым плавали рыбы разных форм и расцветок. Клуб имел дурную славу притона.

Сегодня от «дурной славы» не осталось и следа. Иерусалимцы привыкли к общим бассейнам, коих в городе уже более двух десятков. Старый Буковский умер, и на месте его ресторана и клуба стоит вышеупомянутый дом, в котором разместилось кафе «Арома». И только старожилы помнят, как славно было детишками покататься на лошадках карусели в Иерусалимском «нескучном саду» на улице Эмек а-Рефаим в тот страшный «период засухи», когда питьевую воду покупали в виде кубиков льда…

«Сады Рехавии»

Рехавия. Этот квартал Иерусалима стал с годами синонимом «элитного жилья». Действительно, его месторасположение совсем рядом с центром города и добротные дома делают Рехавию привлекательным объектом для покупателей иерусалимских квартир. На самом деле, в начале XX века этот квартал был городской окраиной.

После начала британского мандата над Эрец Исраэль земли, на которых стоит Рехавия, стали центром строительного бума. Иерусалим в то время рос большими темпами. На запад от улицы Короля Георга V – новой и широкой авеню в английском духе – закладывались многочисленные жилые здания, цель которых была удовлетворить потребности быстро растущего населения в жилплощади. Большинство из них строилось по европейскому образцу еврейскими или собственно британскими архитекторами.

В 1937 году у монастыря Ратисбон была арендована на сто лет пустынная площадь позади основного монастырского здания. Название строительной компании, заключившей с монастырем договор об аренде было «Мадор – строительная и финансовая компания», и у истоков ее стоял крупный еврейский финансист Шломо Кахан. По его плану на этой арендованной площади архитекторами Даном и Рафаэлем Бен-Дор был распланирован комплекс из трех четырехэтажных жилых зданий, который они назвали «Сады Рехавии» («Ганей Рехавия» – на иврите). Строительный подрядчик Шимон Дискин отвечал за строительство. Между тремя зданиями планировалось разбить сад, с бассейнами и фонтанами. Ворота сада выходили на улицу Шмуэль А-Нагид, фасад северного здания – на улицу Наркисс, а южного – на монастырь Ратисбон.

В 1940 году, борясь с высокими ценами на жилье, власти Мандата постановили, что цена аренды квартиры не может превышать определенную сумму. Это постановление, ставшее законом в Иерусалиме, повлияло отрицательно на желание Шломо Кахана разбивать между домами богатый сад. Тем не менее, высаженные деревья и цветы, заботливо поливаемые садовником, хорошо принялись и оживляли белизну каменных стен.

Три здания выстроены Дискиным в стиле «баухаус» – с круглыми окнами подъездов, полукруглыми балконами и обилием окружностей и изгибов в очертании стен и дверных проемов. В схожей манере был построен сосед «Садов Рехавии» – «Бейт-Маалот», первый иерусалимский дом с лифтом.

Красивые дома населили евреи-выходцы из Германии («йеким»), основав в цокольном этаже синагогу «Эмет ве-Эмуна», функционирующую до сего времени.

Высокое качество зданий, удобные большие квартиры и зелень внутреннего дворика до сих пор делает их интересными для покупателей элитного жилья. А близость к центру города и Большой Синагоге особо привлекает в этот район богатых американских и французских евреев.

Полет цеппелина и немецкий след на земле

8 апреля 1931 года, в пасмурное, но теплое весеннее утро, когда зима уже оставила измученную недавней войной Европу, над зеленой свежей травой предместий Берлина послышался мягкий рокот моторов. Огромная сигара медленно поднималась из ангара, подставляя гофрированный алюминий бортов мягкому солнечному свету. На бортах дирижабля красовалось гордое имя – «Граф Цеппелин».

Корпус его, достигавший длины в 236 метров, наполненный водородом, толкали вперед лучшие авиамоторы – «Майбах VL II», числом пятеро. Они работали не только на бензине или дизельном топливе, но и на одном из видов топлива, предвосхитившего эпоху газовых моторов – «Блау-газе», названном так по имени своего изобретателя, химика Блау. Состоящий из водорода, метана и монооксида углерода, с примесью других горючих газообразных элементов, чудо-газ производился в результате пиролиза каменного угля. Его преимущества над жидким бензином были не только в большей теплотворной способности, но и в ненужности опасной и экономически невыгодной процедуры – затяжеления дирижабля, который, теряя вес сгоревшего топлива, становился легче.

Чудовищная рукотворная сигара, призванная утвердить поколебленное и павшее могущество Германии, за всю свою эксплуатацию пролетела почти миллион семьсот тысяч километров, перевозя пассажиров, почту, и другие грузы, 143 раза пересекал дирижабль «Граф Цеппелин» Атлантику, и один раз – Тихий океан. 8 апреля гигант, набравший крейсерскую скорость в 115 километров в час, взял курс на британскую подмандатную Палестину. Цель «Графа Цеппелина» – Иерусалим, была достигнута немецким гигантом через три дня полета.

Апрельский воздух в Иерусалиме – еще более радостный и летний, чем тот несмелый весенний ветерок над равнинами и горами усталой от войны Германии. Он напоен ароматами эвкалиптов с улицы Яффо (да-да, в 1931 году на улице Яффо во множестве росли эвкалипты, последний из которых срубили в 2009 при строительстве трамвайной линии у гостиницы Рон), горечью кофейного дымка из кофейни «Алленби», запахом бензина, фокстротом, звучавшем из раскрытого окна дома по молодой улице Короля Георга V. Женщины в легких платьях, еще не успевшие загореть на теплом, но незлом весеннем солнце, фланировали вместе со своими кавалерами по европейски-чистенькому и новенькому проспекту, сооруженному в 1925 году стараниями архитекторов и субподрядчиков перпендикулярно улице Яффо. В этот день – 11 апреля – центр города гудел от собравшихся туда зевак. Ожидалось прибытие «Графа Цеппелина».

Здесь бросал гайдроп «Граф Цеппелин»

Власти победившей Британии, распространившие свой мандат на часть турецкой провинции Аль-Шам, называя его Палестиной, не могли радоваться приземлению немецкого дирижабля в Иерусалиме. Но полет, носивший сугубо мирные цели, не являлся незаконным. Поэтому гордые бритты, находившиеся в толпе зевак, сохраняли внешне спокойный вид, хладнокровно и с легкой усмешкой поглядывая на закрывшую солнце громаду из алюминия и стали, медленно опускавшуюся над приготовленной площадкой на задах улицы Короля Георга V, рокотавшую моторами. В окнах гондолы были видны летчики в немецких военных мундирах, какие-то штатские, журналисты, притиснувшие объективы камер к оконному стеклу и яростно щелкающие затворами. Причальные канаты-гайдропы были сброшены вниз, и за них ухватились сильные и тренированные люди, привязавшие летающего гиганта к земной тверди, чтобы неожиданные порывы воздуха не унесли его восвояси. Упал на утоптанную землю трап, и в воздухе зазвучал, ширясь и звеня, гимн Германии, исполняемый тоненькими девичьими голосами —

«Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!»

Германия, Германия превыше всего,

Превыше всего в мире,

Если она для защиты

Всегда братски держится вместе!

От Мааса до Мемеля,

От Эча до Бельта.

Германия, Германия превыше всего,

Превыше всего в мире!

Немецкие женщины, немецкая верность,

Немецкое вино и немецкие песни —

Да сохранят они по всему миру

Свое старое доброе имя,

Да будут они вдохновлять нас к благородству

Всю жизнь нашу напролет.

Немецкие женщины, немецкая верность,

Немецкое вино и немецкие песни!

Единство и право и свобода

для немецкой Отчизны!

Давайте все стремиться к этому

братски, сердцем и рукой!

Единство и право и свобода —

Это счастия залог.

Процветай в блеске этого счастья,

процветай, немецкая Отчизна!

Об этом гимне, написанном на музыку Гайдна поэтом Гофманом можно рассказывать отдельно, но этот рассказ выйдет за рамки нашего повествования.

Исполняли его сиротки-арабки, которые учились в школе Немецкой миссии, называемой «Талита-куми». Очевидец этого события, Элиягу Изааксон рассказывает:

Части «Талита Куми» – памятник разрушенному зданию

«Девятилетним мальчиком стоял я, открыв рот и запрокинув голову, разглядывая огромную стальную птицу, газовый баллон которой был более ста метров в длину (мальчишеское восприятие…100 метров, это „много“! – Л.В), под ним помещалась кабина, в которой все уважаемые люди летели из Берлина в Иерусалим три долгих дня… Якорь „Цеппелина“ закрепили рядом с нашим домом, на участке, принадлежавшем моему отцу и деду, рядом с которым размещался сиротский дом немецкой миссии. Я помню, как девочки в одинаковых бедных платьицах стояли и пели с гордостью гимн Германии „Дойчланд юбер аллес!“, размахивая национальными флажками, а над их головами парило воздушное судно, подвешенное между небом и землей. Никто не осмелился подняться на его борт. После окончания церемонии дирижабль плавно поднялся и улетел» (перевод Льва Виленского)

Школа немецкой миссии «Талита Куми» была названа в честь изречения Иисуса, оживившего мертвую дочь Яира Галилеянина (От Марка, 5, 41), сказавшего ей: «Талита, куми!» («Встань, девушка!» – арам.). Двухэтажное здание школы, в котором учились девочки сироты, в основном из арабского христианского квартала Иерусалима и из окрестных христианских арабских деревень и городов (ныне почти исчезнувших) построили по проекту вездесущего архитектора, археолога и священника Конарда Шика. В нем немецкий архитектор искусно сочетал европейские и местные мотивы, внутренний дворик окружала аркада, подобно средневековым клуатрам Германии и Франции (кстати, в Иерусалиме великолепный клуатр сохранился в Церкви Иисуса Искупителя в христианском квартале Старого Города), а крыша, покрытая куполами, щетинилась дымовыми трубами и небольшой колоколенкой.

Сегодня весь район приземления «Графа Цеппелина» и «Талиты Куми» выглядит совершенно по-иному, нежели в начале 30-ых годов.

Участок, принадлежавший Изааксонам и доктору Элиягу Мазе, застроен сегодня огромными белыми домами, возведенными в 1987 году строительным подрядчиком Реджуаном, и содержащими в своих недрах не только отделение банка «А-Поалим», но и немалое количество контор адвокатов, стоматологических поликлиник и просто квартир. По поводу этой постройки в Иерусалиме много говорили…

Особенно крупные споры разгорелись вокруг оставленного немецкой миссией здания Талиты Куми. Немцы ушли оттуда в Первую мировую войну, и здание захватили власти Британского Мандата, оставившие его в свою очередь в 1947 году. До 1980 года здание, построенное еще в 1868 году, являющееся одним из самых старых зданий вне городских стен, радовало глаз любителей архитектуры. В памятном 1980 году его было решено снести. На месте Талиты-Куми воздвигнули могучее южное здание комплекса Реджуана. А несколько элементов творения Конарда Шика – часть фасада с надписью, дымовую трубу, окно второго этажа с крестообразным вентиляционным отверстием сохранили в виде памятника зданию, при этом фасад оказался повернут на 90 градусов от его прежнего местоположения, параллельно улице Короля Георга V.

Много споров велось по поводу этого памятника. Ведь – де-факто – увековечивалась память церковного здания. Религиозные газеты публиковали негодующие статьи по поводу «идольского служения». Как бы то ни было, под сенью останков «Талиты Куми», в тени оливы встречаются и целуются молодые парочки, просто тусуются стайки школьников, и эта площадь, на которой стоит памятник (напротив здания универмага «Машбир») стала одним из излюбленных мест встреч иерусалимцев.

Любопытно, что еще одна германская церковная школа, точнее мощенный камнем двор между ее зданиями, стал местом тусовок и приятного времяпровождения. На улице Гиллель, тогда еще не носившей это имя, в 1877 году братом-францисканцем Ладиласом Шнайдером, немцем-католиком, который мечтал выстроить гостиницу для паломников, был куплен участок земли. Позже он перешел под юрисдикцию католической германской иерусалимской миссии, выстроившей там два дома – западный, в котором разместили странноприимный дом и восточный – в котором обосновалась еще одна немецкая католическая школа. В 1890 году этот странноприимный дом открыл свои ворота для паломников из Германии. Заведовал им отец Вильгельм Шмидт. А школой управлял орден немецких монашек.

Сегодня в здании странноприимного дома, давно оставленного немцами, поместилась одна из самых красивых синагог Иерусалима – Итальянская синагога (Tempio Italiano). При ней основан музей еврейства Италии. В здании через площадь, где монашки обучали детей, сегодня размещается городская военная комендатура, и на крылечке в обеденный перерыв сидят хорошенькие девочки в форме. А посредине – на мощенной камнем площади – бегают дети и стоит бронзовый, недавно воздвигнутый памятник погибшему от рук террористов прекрасному художнику – Мордехаю Липкину. Ему было всего 38 лет…

Дома улицы Кремье

В 1860 году во Франции была основана организация Alliance isrаélite universelle – «Альянс Израэлит», или просто «Альянс». В переводе ее название обозначает «Всемирный союз евреев», а ее целью являлось укрепление прав еврейского населения в тех местах, где эти права не соблюдались. В Персии и Марокко, Румынии и России действовали эмиссары Альянса, они способствовали созданию еврейских школ, и занимались филантропической деятельностью.

Основал «Альянс» великий французский политик Адольф Кремье. О его жизни и деятельности можно рассказывать долго. Она была посвящена не только делам Франции, но и судьбе его собственного народа. В Иерусалиме, в квартале Мошава Германит, улица имени Адольфа Кремье соединяет улицу Эмек Рефаим (бывшую улицу Газа) с Дерех Бейт-Лехем. Когда-то на ней жили темплеры, германские колонисты, оставившие свой след на карте Иерусалима и в топонимике города.

В доме номер 8 по улице Кремье проживала в конце XIX – начале XX века семья мясника Фридриха Кюблера. Его многочисленная – как у многих темплеров – семья, двое сыновей и пятеро дочерей, с удобством разместились в трехэтажном здании, а на заднем дворе находились удобные, по-немецки добротные стойла для домашнего скота. В четыре утра вставал Фридрих, поднимал своих работников-арабов, и принимался за дело. Забой скота шел у него быстро и легко, а колбасы Кюблера славились на весь Иерусалим – среди христианского населения. Наличие в них трефного свиного мяса делало их негодными к употреблению среди мусульман и евреев. А когда старик Кюблер умер, его сын – тоже Фридрих – расширил дело отца, причем настолько преуспел в нем, что получал множество заказов не только от частных лиц, но и от гостиниц, монастырей и госпиталей. Мало того, Фридрих-младший учитывал огромный потенциал еврейской общины города, привлек евреев в свой бизнес и организовал кошерное производство колбас и сосисок. А в годы Первой мировой войны фирма «Кюблер и компания» обеспечивала свежим мясом и колбасой отряды турецкой и немецкой армий.

Британское завоевание турецкой провинции Аль-Шам вынудило Кюблера уехать в Германию, где он прожил до 1922 года. За это время пламя ненависти между англичанами и немцами, разожженное войной, поутихло, и мясных дел мастер вернулся в Иерусалим, который стал столицей подмандатной Британской Палестины. То ли мясная торговля перестала быть популярной, то ли самому Кюблеру осточертело ею заниматься, но, как бы то ни было, он поменял род занятий, открыв турбюро. Оно помещалось вплотную к Яффским воротам, тогда застроенным вокруг домами, напротив гостиницы «Фаст». Туристы могли получить у Кюблера любую информацию и любой вид туристических услуг, вплоть до заказа билетов на трансатлантические рейсы германского «Нордойчер Ллойд» – пароходной компании, чья штаб-квартира была в Бремене. Кроме того, ушлый немецкий коммерсант сумел получить эксклюзивное право на продажу в Палестине машин марки «Мерседес», и еще много чего – от открыток и детских игрушек до станков и запчастей. В 1937 году ему дали звание почетного консула Венгрии в Палестине. В честь этого во дворе дома номер 8 по улице Кремье была устроена пышная вечеринка. В то время двор – бывший еще в начале века скотным, с вечными запахами коровьей мочи и крови убиваемых животных, стал небольшим уютным парком. Играл приглашенный духовой оркестр, кружились в танцах молодые и пожилые, немцы, англичане, евреи и арабы. В буфете подавали изысканные блюда. До начала войны оставалось всего два года. Всего два.

Кюблеру не помогло его звание почетного консула Венгрии, когда в его дом с ордером на арест вошли британские солдаты. Пребывание немцев-темплеров на территории мандата Его величества короля Великобритании стало незаконным, и Фридриха арестовали. В 1942 году он с семьей был выслан в Австралию.

Соседом Кюблера – как по улице, так и по бизнесу, являлся небезызвестный хозяин гостиницы «Фаст», носивший, как уже догадался, наверное, читатель, фамилию Фаст. Кроме фамилии, он носил библейское имя Авраам и белую бороду, делавшую его похожим на Бернарда Шоу. В отличие от мясницкой деятельности соседа своего Кюблера, господин Фаст занимался художественной работой по дереву, проще, был он столяром-краснодеревщиком, чья работа достаточно высоко ценилась в Иерусалиме конца XIX века. После того, как он въехал в свой новый дом на улице Кремье, судьба улыбнулась ему в совершенно неожиданном смысле – Аврааму подумалось, что было бы очень недурно приспособить небольшое одноэтажное здание во дворе под частный пансион. Рядом Фаст – ярый поклонник игры в кегли – расположил кегельбан, и небольшой летний ресторан. Совсем недалеко строился тогда иерусалимский вокзал, и инженеры-строители, родом из Франции, с удовольствием захаживали к Фастам пообедать. И комнаты у них снимали.

Аврааму гостиничный бизнес очень понравился. Настолько, что в 1892 году в еврейской газете «Хавацелет», той самой, где работал когда-то журналистом небезызвестный Элиэзер Бен-Иегуда появилось длинное многословное объявление, где обстоятельно, с немецким педантизмом, рассказывалось об открытии новой гостиницы, где гостю предоставлялись «ванная комната и баня, бильярд, пивной бар – все в отличного качества и превосходного свойства, вызывающее добрые чувства у всех, кто будет гостить под крышей нашего отеля».

В 1891 году у Яффских ворот, на землях, принадлежащих армянской патриархии, построили – по проекту немецкого архитектора-темплера Теодора Занделя (соседа Фастов и Кюблеров, чей дом стоял на углу нынешних улиц Кремье и Эмек-Рефаим) большое трехэтажное здание с внутренним двором и садом. Армянская патриархия создала его как гостиницу, доходы от которой должны были обогатить ее. При отеле расположились – под аркадами нижнего этажа – ресторанчик, чайная, фотоателье и турбюро. 100 номеров отеля начали принимать постояльцев, привлеченных близостью Старого Города, комфортом и удобствами, предоставленными им.

Назвали отель «Говард». А затем поменяли ему имя на «Дю Парк». Звучало «эдак, французисто», но дела у гостиницы начали идти вкривь и вкось. И тут наш старый знакомец Авраам Фаст – в 1907 году – решил расширить гостиничное дело, и взял в аренду здание «Дю Парка», недолго думая, переименовав его в «Фаст». Доброе имя и великолепная репутация Авраама сделали свое дело – отель начал расцветать, и в нем часто останавливались богатые туристы, а также офицеры немецкой и турецкой армий.

Расстаться с любимой гостиницей Фасту пришлось после того, как англичане победили турок, и Иерусалим перешел в руки британской короны. Британцы переименовали отель в «Алленби», в честь генерала Алленби, и руководство отелем перешло в руки известнейшего еврейского гостиничного короля Джорджа Барского, открывшего в нем кошерный ресторан. Фаст затаил злобу на англичан, и евреям досталось тоже.

В 1929 году Авраам Фаст возвратился в Иерусалим и вновь завладел отелем. Он был уже слишком стар для управления им – его сыновья Герман и Фридрих – приняли на себя бразды правления. И результаты не замедлили сказаться на облике здания. В 1934 году на нем взвился красный флаг со свастикой – в гостинице «Фаст» расположилось консульство гитлеровской Германии.

В ходе Второй мировой войны – после изгнания и пленения немцев-темплеров – гостиница «Фаст» стала общежитием для британских офицеров. А после Войны за независимость Израиля и раздела Иерусалима, ее стена проходила точно по границе между израильским и иорданским анклавами. А в самой гостинице первоначально жили евреи-беженцы из Старого Города. Здание ветшало, и превратилось в руину, которую разрушили после войны 1967 года.

Любопытно, что на ее месте возник роскошный отель «Пнинат Дан», на который его хозяева возлагали большие надежды. Тем не менее, отель закрылся, и до сих пор не функционирует. Новейшее великолепное здание превратилось в призрак. Остается только сочинять легенды про «проклятие Фастов» или про «ужасную ауру немецкого консульства». Оставим это любителям подобного жанра.

Самих Фастов – как и остальных темплеров – давно нет в Израиле. Но дома по улице Кремье хранят истории их семей.

Извините – подвиньтесь

Дом стоял на этом месте,

Он пропал с жильцами вместе!

[…]

Поищите за углом —

И найдёте этот дом.

– А. Барто, «Дом переехал», 1938

Передвигать целые здания, не повреждая их, инженеры научились давно. В СССР во время строительства метро в Москве в 30-ых годах прошлого века передвинули несколько десятков домов по улице Горького (ныне Тверская). В США перенос зданий давно вошел в строительную практику и широко применяется при реконструкции городов и прокладке новых транспортных магистралей. Таким образом удается сохранить здания, имеющие большое историческое и архитектурное значение, от разрушения их стихией или человеческим фактором. Известная Мраморная Арка (Marble Arch) в Лондоне также была сдвинута подальше от Букингемского дворца, перед которым она первоначально находилась – слишком узким был проезд между ее пилонами.

А вот в городе Иерусалиме передвижкой домов никогда не занимались – до 1990 года. Многие интересные исторические здания, хранившие в себе летопись иерусалимской архитектуры, потеряны для нас навсегда именно вследствие полного отсутствия технологий передвижки конструкций. Так мы уже никогда не увидим зданий «Талита Куми», школы «Альянс», дома, стоявшего на нынешней площади иерусалимской мэрии. Безвозвратно канули в лету многие другие дома Города. А некоторые – к великому сожалению любителей старины – безвозвратно изуродованы дополнительными достройками.

Дому Миликена повезло намного больше.

Дом Миликена

Когда-то, в начале прошлого века, богатые арабские христианские, армянские и греческие семьи Иерусалима мечтали жить как в Европе, оставаясь при этом в Земле Обетованной. Для этого за пределами стен и далеко за новыми еврейскими кварталами началась постройка загородных вилл и дворцов. Известным примером подобных здания служит «Вилла Декан» – ныне Музей Природы. Один из богатейших арабских бизнесменов Иерусалима – Джулиан Моркус, владелец гостиницы с претенциозным именем «Гранд Нью Отель» в пределах Старого Города, купил участок земли в новом районе Катамон и заказал строительство дома архитектору-проектировщику Герману Имбергеру, темплеру, известнейшему в то время иерусалимскому специалисту. Имбергер не подвел своего клиента. По просьбе господина Моркуса на перекрестке нынешних улиц Рахель Имейну и Тель-Хай, в глубине участка, на котором позже разбили сквер, выстроили дом, эклектическая архитектура которого говорит как о безвкусице хозяина, так и о желании архитектора угодить заказчику. Главный фасад создан в стиле арт-деко, а фасад, глядящий на улицу Рахель Имейну, несет на себе печать «мавританского», восточного стиля, широко распространенного в арабских домах города – арки, террасы с колоннами, узкие окна.

Моркус разорился еще до того, как его дом закончили строить. Тем не менее, он занял денег и достроил здание, которое решил сдавать внаем. Но и здесь бывшему бизнесмену не повезло, и он отдал дом за долги самому архитектору, Герману Имбергеру, благо тот жил совсем рядом – в Мошаве Германит (Германской колонии). Дом продолжал сдаваться внаем, в основном чиновникам и судьям Британской мандатной власти.

В годы Войны за Независимость территория Катамонов опустела. В страхе перед местью евреев за изгнание из Старого города, арабские хозяева дворцов и вилл сбежали восвояси, оставив дома пустыми. С 1957 по 1980 год в Доме Миликена находилось посольство Уругвая, затем оно съехало, и целое десятилетие дом стоял пустым и заколоченным.

В 1990 году его выкупила строительная фирма «Яэль Ротем и Дани Левит». Здание стояло в глубине разросшегося сада, чья территория не была никак использована. Сначала строительные подрядчики собирались – как очень часто делается в Иерусалиме – добавить несколько этажей к старому дому, но не получили разрешения от мэрии. Тогда они прибегли к совершенно новому решению, до этого в Израиле не применявшемуся. Вместо разрушения «Дома Миликена» его перенесли на самый угол улиц Рахель Имейну и Тель-Хай, построив специальный цокольный этаж из грубо обработанного камня, на который водрузили каменное строение. Для этого – впервые в Израиле произведенного – переноса здания пригласили фирму из Польши. Разница между текстурой камня, которым облицован цокольный этаж и сам дом видна невооруженным глазом, а еще забавней выглядит повисшая в воздухе терраса. Тем не менее, «Дом Миликена» выглядит великолепно, аккуратно достроенная и утопающая в цветах лестница ведет к его боковому входу с улицы Рахель Имейну. Но основным входом остался выполненный в стиле арт-деко подъезд с улицы Тель-Хай. А иерусалимцы быстро привыкли к тому, что дом переехал на 16 метров в сторону от своего предыдущего «обиталища».

Позади «Дома Миликена» подрядчик соорудил новое шестиэтажное жилое здание. В самом же историческом доме открылся и работает Иерусалимский институт по изучению государства и общества.

Улица Хавацелет и ее обитатели

Назвать улицу именем печатного издания любили не только в СССР. Так, в нашем маленьком, но очень известном средиземноморском государстве, в его столице, которой исполнилось более четырех тысяч лет, есть улочка, которая носит имя «Хавацелет». Вообще-то, «хавацелет» на иврите – это «лилия», но напрасно будет искать любитель такого рода топонимов хотя бы один чахлый цветок лилии на каменном теле улицы. «Хавацелет» – это одна из первых еврейских газет, которые начали издаваться в Иерусалиме на изломе XIX века – в конце 50—60-ых годов.

Звали его Исраэль Дов Фрумкин. Родился он в Белоруссии, в маленьком местечке неподалеку от Могилева, называемом Дубровно. Его отец – хасидский раввин Сендер Фрумкин – переехал с семьей в Иерусалим в 1859 году. Исраэль Дов получил блестящее образование, зная не только Талмуд и Тору, но и несколько иностранных языков. Вторым его достижением был брак – на дочери известного иерусалимского предпринимателя Бака, который имел собственные типографии. Совместно с тестем Фрумкин организовывает вторую еврейскую газету в городе. Первая, называемая «Леванон», принадлежала печатням литовских евреев, противников хасидута, ученикам Виленского Гаона Шломо-Залмана, приехавшим в Израиль в конце XVIII века. В нынешней, секулярно-сионистской истории государства, не очень любят этих людей, которые составили так называемый «Ишув яшан» («Старое поселение») города Иерусалима, предварившее «сионистскую идею» Герцля более чем на 100 лет. Собственно Ишув яшан делился на литовских «миснагедов» и хасидов, начавших приезжать немного позже, в начале XIX века. Именно в противовес «миснагедскому» «Леванону» начал выпускаться хасидский «Хавацелет». Вскоре девизом «Хавацелета» стал «Мевасерет Цион» – «Предвестье Сиона», после некоторого перерыва, газета стала выпускаться большим тиражом, печатный двор находился в так называемом «Хацер („двор“ – на иврите) Хавацелет», из которого в 1948 году евреев выгнали арабы, и который сегодня находится в мусульманском квартале Старого Города Иерусалима.

В 1892 году главным редактором газеты стал сам Элиэзер Бен-Йегуда, «отец» иврита, личность неординарная и интересная. О нем я не буду распространяться – это тема для отдельных статей и разговоров. А вот о Фрумкине стоит добавить, что этот человек, которому очень подходит идишистский термин «менш» – «Достойный человек», был еще и отцом-основателем первой иерусалимской библиотеки, а сама газета «Хавацелет» заложила мощный фундамент дальнейшей сионистской деятельности отцов-основателей Израиля.

На славной улице Хавацелет иерусалимская история обретает формы и становится зримой и ощущаемой. Здесь и один из первых в городе писчебумажных магазинов «Блой», и дом-редакция газеты «Jerusalem Post», главным редактором которой был бывший иерусалимский мэр Гершон Агрон. Здание это было взорвано за несколько месяцев до провозглашения Израиля. Взорвали его арабские террористы Абд-Аль-Кадира аль Хусейни, ярого врага евреев, а сами бомбы, привезенные в здание на грузовичках, собирал бомбист-араб, прошедший выучку в гитлеровской Германии – некто Фаузи аль-Куттуб, которому помогали два дезертировавших из английской армии офицера, Эдди Браун и Петер Мердсен. Сегодня редакция этой газеты находится на ул Йермиягу в Иерусалиме. Здесь же когда-то была расположена первая школа для слепых. А сегодня – в одном из исторических зданий находится известный иерусалимский колледж «Адасса», стеклянный мостик между двумя его корпусами гармонично изгибается над уличной булыжной мостовой.

Вся атмосфера этой приятной узенькой улочки, упирающейся в улицу Яффо, в здание «Машбира» и Сионскую площадь, навевает желание погулять по ней, посидеть в тени, где уютные скамьи у старого фонаря и воркуют голуби, и сидят мамаши с колясками, зайти в кафе и поесть мороженного, просто задумчиво «помедитировать». Впрочем, поглядите сами.

Старый Кнессет, отель «Эден» и кафе«Таамон»

Известное всему Израилю здание, в котором заседает парламент страны – израильский Кнессет – было закончено постройкой к 1966 году. Пытливый читатель может спросить, а где, собственно, работал парламент маленькой ближневосточной страны до того? Ведь без малого двадцать лет прошло с тех пор, как произошло первое заседание первого израильского парламента (февраль 1949 года). 17 лет беспрерывной работы, взлетов и падений, нервотрепок и радостей, 17 лет управления маленьким суденышком, на которое обрушивались бури войн и внутренних неурядиц… Где же все это происходило?

Не удивляйтесь, если на этот вопрос вы получите ответ: «В Тель-Авиве». Многие – даже коренные израильтяне, не особо знающие историю своего государства, даже не задумываются над тем, где заседает правительство. Да и отношение к правительству сегодня отстоит весьма далеко от того уважения, которое испытывали к народным избранникам граждане молодого государства в пятидесятые – семидесятые годы.

Старый Кнессет

Когда-то, очень давно, а на самом деле в 1925 году, американская еврейская компания по скупке земель в Эрец Исраэль, называемая «Кеилият Цион» выкупила у араба-христианина Джорджа Шибера участок земли в районе перекрестка нынешних улиц Бен-Иегуда и Кинг-Джордж. В то время данное место уже перестало быть городской окраиной, и быстрое развитие подмандатного Иерусалима обещало сделать перекресток оживленным и интересным для туризма. «Кехилият Цион» собиралась построить там современный красивый отель, всего за один год возвести мощное здание, в котором можно было заселить полтысячи туристов или паломников. Строительная фирма «Солель-Бонэ» задействовала на участке команду рабочих, работавших денно и нощно, подготавливая глубокий котлован для фундамента отеля. Но не прошло и года, как американский спонсор обанкротился. Случается и такое. И – как происходит в таком случае – вместо здания осталась огромная яма (подобная яма когда-то существовала на месте торгового центра «А-Паамон» на той же улице Кинг Джордж, но это уже другая история). Остроумные иерусалимцы прозвали ее «Бор Шибер» («Яма Шибера»), и довольно долгое время, с 1926 по 1949 год, в ней скапливался разнообразный мусор и пыль, мимо по улице Кинг Джордж проезжали автомобили и автобусы и спешили пешеходы, брезгливо сплевывая в сторону. Все планы по строительству на ее месте торгового центра, кинотеатра, небоскреба остались на бумаге.

В начале 1949 года вокруг ямы Шибера начали происходить события, положившие начало превращению ее в один из самых популярных городских скверов. Сначала на ее месте задумали строительство нового здания городского управления, но новый мэр города – Гершон Агрон – отменил данный проект. И на месте мусорных куч и трупов одиноких котов возник достаточно милый и ухоженный сквер, который позже назвали «Сквером Меноры».

Да-да, посреди газона, ясно видимая со стороны улицы Кинг-Джордж возвышалась с 1956 года та самая бронзовая Менора, символ еврейского народа и молодого государства Израиль, которую позже перенесли к новому зданию Кнессета – в Гиват Раме. А совсем рядом – слева от Меноры – находилось первое здание Кнессет Исраэль, израильского парламента, известное как Бейт-Фрумин, дом Фрумина.

Это трехэтажное здание, в котором с 1950 по 1966 год заседали парламенты от первого до пятого созывов, органично вписанное в иерусалимский пейзаж, занимает сегодня раввинский суд. Оно является охраняемым памятником архитектуры. Построили его по проекту известного архитектора Реувена Аврама (Аврамсона) в 1949—50 годах, причем по первоначальному плану дом Фрумина задумывался как шестиэтажный… Ограничились тремя этажами, на карнизе второго этажа явно видна зубчатая кайма – отличительный знак всех зданий, выстроенных Реувеном Аврамом.

Кнессет, переехавший в Иерусалим в декабре 1949 года (с февраля по декабрь он заседал в различных местах в Тель-Авиве), первоначально работал в здании Еврейского Агенства (Сохнут) двумя кварталами южнее по улице Кинг-Джордж. 13 марта 1950 года Бейт-Фрумин загудел от голосов членов парламента. В большом зале, по верхней части которого проходил балкон, начались пленарные заседания Кнессета. Из окон открывался вид на зеленый сквер на месте «ямы Шибера». Улица Кинг-Джордж перекрывалась во время заседаний и становилась «временно-пешеходной», этот промежуток времени очень нравился молодым иерусалимцам. Считалось особым шиком «прошвырнуться по Кинг-Джорджу» с красивой подружкой, или просто походить плечо к плечу со старым другом, обсуждая девиц, футбольные соревнования и политическую борьбу МАПАЙ с ревизионистами.

Пешеходные улицы обладают особым потенциалом. Даже временный пешеходный статус улицы Кинг-Джордж способствовал развитию на ней малых бизнесов, магазинчиков, картинных галерей, ресторанов и кафе.

Немало помогали этому и работники Кнессета, и сами члены Кнессета. Надо отметить, что тогдашние народные избранники жили крайне скромно. Снимали в Иерусалиме комнаты в коммунальных квартирах. Питались в «домашних столовых» – такие столовые содержали в собственных квартирах домохозяйки, предлагая за небольшие деньги вкусную домашнюю еду. Рассказывают, что посещение подобных «столовых» больше походило на визит к друзьям. В небольших квартирках, где шипели на кухнях примуса, обедали члены Парламента и его работники, плечо к плечу поглощая куриный бульон, крупные мясные клецки (сколько в них было размоченного в воде хлебушка…), запивали свежевыжатым апельсиновым соком. А некоторые предпочитали обедать в других местах – например, в кафе «Таамон» через дорогу.

Не всегда парламентские заседания проходили гладко. Бывали драки. В 1957 году с балкона в трибуну полетела… граната. Взрывом был легко ранен сам премьер-министр Бен-Гурион. В 1952 году возмущенная соглашением о примирении с Германией толпа била камнями окна в здании Кнессета. Многое, очень многое повидал Бейт-Фрумин, пока не наступило 11 августа 1966 года. В этот день произошло последнее заседание Кнессета в этом здании. В двадцатых числах парламент Государства Израиль переехал в новый дворец для заседаний в Гиват-Раме. Туда же перевезли и четырехтонную Менору…

Тише стало на улице Кинг-Джордж. Лишь в кафе «Таамон» продолжала кипеть жизнь. Хотя более не заходили в него члены Парламента, но политизированный дух, плотно поселившийся в узеньком помещении, продолжал будить умы. В не продолжали заседать журналисты и интеллектуалы, художники и поэты, в основном относящиеся к ультралевым прокоммунистическим движениям. При этом – что самое любопытное – сам хозяин кафе, Мордехай Коп, родившийся в Еврейском квартале Старого Города, придерживался диаметрально противоположных взглядов, и снисходительно поглядывал из-за стойки на бурно спорящих, кричащих и сквернословящих интеллектуалов. В кафе «Таамон» зародилось и движение «Черных пантер» – сефардов, протестовавших против «ашкеназийского засилья», сидевших бок о бок с самыми рафинированными ашкеназами. Воистину, необычный город Иерусалим остается необычным во всем.

Лишь один бизнес – а именно, гостиница «Эден», в котором останавливались иногородние члены Кнессета, расположенная чуть ниже по улице Гилель по направлению к Старому Городу, сильно пострадала от переезда Кнессета в новое здание. «Эден», изначально построенная как гостиничное здание в стиле баухауз, привлекала политиков своей близостью к Кнессету и, в то же время, скромностью, ценой и интимностью расположения. В 1938 году гостиница открылась для широкой публики. В 1949 году премьер-министр Израиля Бен-Гурион собирал в ней совещание по теме Иерусалима. Но в 1966 году отель опустел. Сначала его хозяева – семья Лифшиц – продали здание Израильскому банку, потом в нем поместилось иерусалимское отделение Министерства Абсорбции. Всем нам, приехавшим из СССР в начале 90-ых и из стран СНГ после 1991 года знакомы очереди в пропахших канцелярским запахом бумаг, пыли, кофе и хлорки коридорах этого здания. И никто (или почти никто) из нас не знал, какое блестящее прошлое было у этого дома в стиле баухауз.

В сквере Меноры, который называют сегодня «Конским полем», любили спать на траве студенты и бомжи, выгуливали собак, выпивали пиво, облегчаясь в расположенном рядом общественном туалете, а в 1998 году на месте Меноры поставили бронзового коня, подарок президента Чехии Вацлава Гавела. Конь – морда которого вызывает определенные ассоциации – до сих пор стоит там, на его вытертую до блеска спину мамаши и папаши сажают своих чад, кафе «Таамон» поменяло хозяев и называется «Линк-Таамон», и лишь совсем пожилые жители города расскажут вам ту историю, которую рассказал вам я…

Монастырь св. Антония – повесть о суде

В христианской религии есть 14 святых по имени Антоний. Наиболее известный из них прожил более века, родившись в середине третьего века, он «почил в бозе» в четвертом, и был похоронен в сухой земле Египта. Его мощи перенесли затем – при императоре Юстиниане – в Константинополь, а позже франки забрали их себе и захоронили в Сент-Антуан ЛеАбеи, возле города Вьен. Там и почивает сегодня св. Антоний, известный по картинам «Искушение святого Антония», по повести Флобера с тем же названием, по особой Т-образной форме креста одноименного ордена монахов. В восточных церквях его считают одним из отцов-основателей монашества как явления.

Еще один святой Антоний, так называемый Антоний Падуанский, родился в 12 веке в Лиссабоне в рыцарской семье, и нисколько не собирался стать святым. Но когда молодой человек (после гибели отца на войне с маврами) свято уверовал и решил уйти в монастырь августинцев, началась его карьера как святого. В Италии Антоний Падуанский почитается как один из отцов церкви, его могила в базилике города Падуя посещается многочисленными верующими и туристами. Для набожных темпераментных итальянцев потомок рыцарского рода стал одним из воплощений христианской доблести и учености. Стоит вспомнить о нем и как о борце с ересью катаров – именно в городах северной Италии, где эта ересь была особо распространена – он проповедовал.

В городе Иерусалим тоже есть памятник его имени. Это здание женского монастыря св. Антония, на улице Жаботинского номер 46. Данный дом известен каждому иерусалимцу необычным своим фасадом, не прямым, не выпуклым, но вогнутым. А сверху здание имеет форму еврейской буквы «шин». Построенный в 1936 году по проекту Антонио Барлуччи (известного итальянского архитектора, автора проектов Итальянской больницы, здания Терра Санта, церкви Всех Наций на Масличной горе и многих других церковных зданий в Земле Израиля), монастырь недолго наслаждался миром и покоем. Всего три года просуществовала в нем монастырская школа для девочек. В 1939 году, после начала Второй мировой войны, англичане, под мандатом которых находилась тогда Палестина, изгнали из монастыря его итальянских обитательниц (Италия официально воевала с Великобританией) и дом в форме еврейской буквы передали особому мандаторному подразделению – отделу распределения вражеской собственности. В монастыре разместился английский военный суд. С 1939 по 1948 в нем судили еврейских подпольщиков из организаций «Лехи», «Эцел» и «Хагана», девятерых отправили из стен суда на виселицу. Здание приобрело дурную славу. Его несколько раз хотели взорвать – поэтому англичане уделили особое внимание прочности стального забора и поставили сторожевые будки на входах. Эти будки сохранились и поныне.

Так описывает этот период очевидец событий:

«Второй этаж монастыря Сан-Антонио был превращен англичанами в военный суд. Именно здесь посылали на виселицу подпольщиков. Здесь осудили Дова Грунера и его товарищей. Здание превратилось в крепость – из окон смотрели стволы пулеметов, устрашая желавших отомстить евреев. Если осужденный видел фуражки английских военных судей лежащими на столе перед вынесением приговора, он понимал – ему суждено быть казенным. Англичане торжественно надевали фуражки перед прочтением смертного приговора» (Бендар, 1992, перевод мой – Л.В).

О Дове Грунере, смелом бойце с англичанами, можно было бы написать отдельный рассказ. Я ограничусь цитатой его речи на суде. Том самом суде, где его приговорили к смертной казни:

«Вы решили отнять у народа, не имеющего на свете ни клочка другой земли, и эту землю, которая дана ему Господом и из поколения в поколение освящалась кровью его сынов. Вы попрали договор, заключённый с нашим народом и народами мира. Поэтому ваша власть лишена законного основания, она держится силой и террором. А если власть незаконна, – право граждан и даже их долг бороться с ней и свергнуть её. Еврейская молодёжь будет бороться до тех пор, пока вы не покинете страну и не передадите её законному владельцу – еврейскому народу. Знайте: нет силы, способной расторгнуть связь между еврейским народом и его единственной страной. И рука пытающегося совершить это будет отрублена, и проклятие на неё во веки веков».

И теми словами, которые он написал Менахему Бегину:

«Разумеется, я хочу жить. Кто этого не хочет? Но если я сожалею о том, что жизнь кончена, то лишь потому, что я слишком мало сделал.

У еврейства много путей. Один – путь «еврейчиков» – путь отказа от традиций и национализма, то есть путь самоубийства Еврейского Народа. Другой – слепой веры в переговоры, как будто существование народа подобно торговой сделке. Путь, полный уступок и отказов, который ведёт назад в рабство. Мы всегда должны помнить, что и в Варшавском гетто было 300,000 евреев.

Единственно правильный путь – это путь ЭЦЕЛЯ, который не отрицает политических усилий, разумеется, без уступки пяди нашей страны, ибо она наша целиком. Но если эти усилия не приносят желаемых результатов, готов любыми средствами бороться за нашу страну и свободу, которые одни и являются залогом существования нашего народа. Упорство и готовность к борьбе – вот наш путь, даже если он иногда и ведёт на эшафот, ибо только кровью можно освободить страну.

Я пишу эти строки за 48 часов перед казнью – в эти часы не лгут. Я клянусь, что если бы мне был предоставлен выбор начать всё сначала, я снова пошёл бы тем же путем, не считаясь с возможными последствиями.

– Ваш верный солдат Дов»

Эти слова звучат и сегодня весьма и весьма своевременно.

Когда Иерусалим был оставлен англичанами, и в нем разгорелась борьба между войсками новорожденного государства Израиль и арабскими отрядами, здание монастыря приняло в своих стенах военный гарнизон Армии Обороны Израиля, а именно – стало местом расположения батальона «Йонатан» организации «Хагана». Солдатам было тесновато – спали вповалку на полу, по двое на одной кровати. Качество продовольствия оставляло желать лучшего. Как-то раз солдаты взбунтовались против командования, и тогда, несмотря на отчаянное положение осажденного арабами Иерусалима, им увеличили и разнообразили паек. Затем война закончилась, и Иерусалим – разделенный между Иорданией и Израилем – зажил новой жизнью. Израильское правительство вернуло половину здания монастырю, а в половине разместился зоологический факультет Иерусалимского Еврейского университета.

А память о бойце Дове Грунере, и его товарищах тенденциозно замалчивалась после 1948 года официальными историками Израиля, относившимися к правящей партии МАПАЙ. Выпячивались военные заслуги «Хаганы» и «Пальмаха», а имена двенадцати «взошедших на эшафот» членов ЭЦЕЛ почти никогда не упоминались. Лишь после того, как правящей партией стал «Ликуд», потомок полулегендарного «ЭЦЕЛ», во главе с тем самым Менахемом Бегиным, к которому обращался смелый Дов в своем прощальном письме, о Дове и его товарищах заговорили во весь голос.

Шаарей Хесед – островок праведников

Этот иерусалимский квартал (название «Шаарей Хесед» с иврите переводится как «Врата был построен более 100 лет назад – в 1908 году, и изначально населен верующими евреями. Государс3тво Израиль еще не было создано, но заповедь о заселении Эрец Исраэль исправно исполнялась евреями во все времена. Решение построить его было принято организацией «Гмах клали», целью которой было дать каждому ортодоксальному ашкеназскому еврею возможность приобрести скромную квартиру в Иерусалиме за небольшую цену. В 1908, как было сказано выше, году был заложен первый камень квартала. На этом событии присутствовал рав Шмуэль Салант, главный иерусалимский раввин. План застройки квартала отличался коренным образом от более старых еврейских построек, группировавшихся вокруг дворов, образуя нечто вроде небольших крепостей. Шаарей Хесед строился тремя параллельными линиями, между которыми были высажены деревья – новое в то время веяние. В эти ворота входили только праведные евреи. По рассказам иерусалимцев, в Шаарей Хесед можно было ходить из дома в дом, отмечая про себя – здесь живет праведник, здесь живет праведница. В пику от устоявшемуся мнению – улицы квартала очень чисты и опрятны, здесь нет мусорных куч, грязных стен и помоев на асфальте. Пытливый любитель старины, который будет прогуливаться по улочкам Шаарей Хесед, обнаружит вокруг себя простые памятники начала 20 века – колодец, из которого сегодня уже не берут воду, но который служил когда-то местом встреч местных домохозяек, крепкую и аккуратную булыжную мостовую, синагогу Гаона-ми-Вильно, на фасаде которой закреплены солнечные часы. Эти часы – первые солнечные часы в городе, которые построил часовщик Моше Шапира.

Часы на синагоге

Вторая его работа – часы на синагоге напротив рынка Махане Иегуда. А во двориках между домами растет мята, там тишина и даже летом прохладно и спокойно. Кажется, что время остановилось в Шаарей Хесед, и лишь огромные башни домов Кирьят Вольфсон напоминают нам о том, что на дворе уже двадцать первый век, и Иерусалим вновь стал столицей еврейского государства.

О железных дорогах и железнодорожном вокзале

Бессмертные строки Александра Блока

«Вагоны шли привычной линией

Подрагивали и скрипели;

Молчали жёлтые и синие;

В зелёных плакали и пели…

Так мчалась юность бесполезная,

В пустых мечтах изнемогая…

Тоска дорожная, железная

Свистела, сердце разрывая…»

могли охарактеризовать состояние железных дорог Израиля в самом начале 90-ых годов прошлого века. И они тоже делились на три класса. Вот только по окраске вагоны железнодорожной линии Яффо-Иерусалим нисколько не различались – странная демократия.

В конце 19 века турецкий султан, большой любитель рельсовых путей сообщения, вдохновленный успехами развития сети железных дорог, разрешил построить ветку между Яффо и Иерусалимом. Эта живописнейшая рельсовая дорога, сохранившаяся и работающая до наших дней, положила начало новому виду транспорта в Эрец-Исраэль, тогда еще турецкому вилайету Аль-Шам.

По этой дороге ехал из Яффо в Иерусалим Иван Бунин, в памятном для него мае месяце 1907 года, с молодой супругой своей Верой Муромцевой-Буниной. И, трясясь в неуютном вагоне, проезжая мимо Лода и Рамле, он, исподтишка, наблюдал за своим спутником, пожилым евреем, ехавшим в Иерусалим. Писатель увековечил неизвестного своего попутчика в рассказе «Иудея»:

«Перед вечером поезд выползает, наконец, на темя гор и вдали, среди нагих перевалов и впадин, изрезанных белыми лентами дорог, показываются черепичные кровли нового Иерусалима, окружившего с запада зубчатую сарацинскую стену старого, лежащего на скрытом от нас скате к востоку. Тут мой спутник поднимается с места, становится лицом к окну, закрывает глаза и быстро-быстро начинает бормотать молитвы. Мы уже на большой высоте, солнце стоит низко, поднялся ветер – и дрожь пробегает по телу при выходе из жаркого вагона. Не дрожь ли горького разочарования? Новый, но какой-то захолустный вокзал из серого камня. Перед вокзалом галдят оборванные извозчики – евреи и арабы. Дряхлый, гремящий всеми винтами и гайками фаэтон, пара кляч в дышле: И в то время как сизый носильщик швыряет в фаэтон наши чемоданы, спутник мой по-детски, ладонью наружу, закрывает глаза и тихо плачет, покачивая шляпой».

Иерусалимский вокзал, тот самый «захолустный», появился между Хевронской и Бейт-Лехемской дорогой (эти исторические тракты и сегодня сохранили свои названия, превратившись в городские магистрали) появился в 1892 году, с ним же связаны и первые в городе гужевые пассажироперевозки. Железнодорожная ветка, шедшая из Яффо, тогдашнего главного порта в районе Эрец Исраэль, была проложена точно по старому караванному пути, называемому «ослиной дорогой» – петляя вдоль русла ручья Сорек, по одному из его протоков – ручью Гигантов (Нахаль Рефаим на иврите) и далее по долине Гигантов (Эмек Рефаим). Название Эмек Рефаим носит сегодня улица, в начале которой приютилось здание вокзала. А проложить железную дорогу по «ослиному пути» предложил в 1857 году английский инженер, которого привез с собой в пятое путешествие в Эрец Исраэль сам сэр Мозес Монтефиори, один из тех благородных еврейских филантропов и патриотов, вложивших в развитие еврейского ишува в Эрец Исраэль целые состояния. Монтефиори мечтал о развитии Земли Израиля, в то время известной лишь запустением и ужасной бедностью, тогда как даже в той же Турецкой империи на территории Анатолийского полуострова железнодорожный общественный транспорт вошел в обиход. «Ослиная тропа» была удобна тем, что по ее сторонам струили свои прохладные воды множество источников, а топография местности в районе ручья Сорек не требовала больших горнопроходческих работ, но…

Старый вокзал – ночью

В дело вмешалась популярность сэра Мозеса Монтефиори и его большой вес в обществе. Разузнав о его планах, австрийский и французский консулы заинтересовали ими свои правительства. Планы сооружения железнодорожной ветки Яффо-Иерусалим, по которой европейские паломники могли бы легко доезжать до древнего Города, испугали и возмутили тогдашнее турецкое правительство, султан повелел разорвать договор с Мозесом Монтефиори, и сообщение между Иерусалимом и Яффо – к вящей радости турок – осталось на уровне ослиных спин да тех самых «пары кляч в дышле», столь точно описанных Буниным спустя полвека. Не смог продвинуть проект железной дороги в Иерусалим и всемогущий француз Фердинанд Лессепс, чьей железной волей был построен через пески Синая Суэцкий канал. Не преуспел в этом и знаменитый иерусалимский археолог, архитектор и картограф Конрад Шик.

Йосеф Навон звали его… Отпрыск богатой еврейской семьи, происходящей от сефардских евреев, он родился в Иерусалиме в 1858 году, через год после краха планов Мозеса Монтефиори, связать Яффо и Иерусалим рельсовым путем. До 13 лет молодой Йосеф учился в талмуд-торе, после совершеннолетия отец послал его в Марсель – изучать экономику и торговое дело. Да-да, тринадцатилетним мальчиком начал Йосеф свой путь к богатству и карьере финансиста и предпринимателя. Вернувшись в Эрец Исраэль, он женится на одной из самых красивых женщин города – Гише Фрумкин, дочери Александра Фрумкина. Ее прозвали «булиса» («госпожа» – ладино), и, кроме ее красоты, она славилась добрым и покладистым характером, и сразу приглянулась молодому, наученному изысканным французским манерам, юноше. Это была первая свадьба между сефардскими и ашкеназскими общинами города, и долго еще браки подобного рода будут редкостью в Иерусалиме.

Конец пути

Позже Йосеф вошел младшим компаньоном в банковское дело швейцарского банкира Йоханеса Фрутигера, купил себе дом на улице Пророков 59, вложил немалые деньги в закупку земель для новых еврейских поселений, названных Петах Тиквой и Ришон ле-Ционом. Кроме этого, его финансовые вливания помогли выстроить новые кварталы Махане-Йегуда и Суккат-Шалом в Иерусалиме.

В 1881 году Йосеф Навон решил построить железную дорогу из Яффо в полунепритсупный горный Иерусалим. Он понимал всю огромную выгоду этой дороги, ее молодой, устремленный в будущее потенциал. Путь в Город занимал у высадившегося в Яффо путника полтора дня, ночевать приходилось в придорожных духанах, которые не отличались опрятностью. Мерно стучащие колеса вагона должны были сократить это время более чем вдвое. Йосеф решил действовать. Его воображение рисовало гудящие черные паровозы, окутанные клубами дыма, мерно постукивавшие по рельсам, вагоны, в которых чинно сидели пассажиры, от мала до велика, почтовые вагоны, набитые бандеролями и письмами, вагоны-грузовозы, везущие свежую морскую рыбу от причалов яффского порта в ресторации Города… Но указ турецкого султана, который стал камнем преткновения в 1857 году даже для всемогущего сэра Монтефиори, все еще оставался в силе. Четыре года Навон проживал в Стамбуле, где подкупами, посулами и лестью пробивал дорогу к получению разрешения на строительство. В 1885 он получил его, причем султан дал проворному еврею разрешение построить дополнительные дороги Яффо-Газа и Яффо-Шхем. То, что не смог сделать английский барон, сделал иерусалимский коммерсант. Стук призрачных колес поезда становился все реальней и ощутимей.

Променад на полотне бывшей железной дороги

Еще пять долгих лет пребывал Навон Бей во Франции, где изыскал дополнительные средства (около 4 миллионов франков деньгами и еще 10 миллионов облигациями) для строительства железной дороги. Часть денег дали Йосефу представители католического духовенства, надеясь на то, что новый транспорт поможет паломникам быстро и без трудностей переправиться из Яффо в Святой Город. Заметим, что их надежды оправдались полностью. Зато надежда булиссы Гиши Фрумкин-Навон увидеть, наконец, своего эпатажного и элегантного мужа, поцеловать его в бороду и прижаться к его, пахнущему табаком и одеколоном, пиджаку таяла как дым. Ни ее гневные письма, ни порицания со стороны тестя, родни и друзей не сломили Йосефа, уши которого слышали лишь призрачный стук колес и свистки паровозов. Хотя, кто знает, не обвивали ли его шею тонкие руки французских красоток, и не шептал ли ему в ухо слова любви тонкий нежный голосок…

В 1890 году в районе еврейской сельскохозяйственной школы Микве Исраэль, что к востоку от Яффо, забили первый костыль в полотно первой железной дороги Эрец Исраэль. Все стройматериалы поставляла американская фирма, рабочих нанимали в Египте (многие из них погибли от эпидемии лихорадки во время строительства железнодорожного пути). Проложенные 87 километров рельсовой колеи шириной в метр проходили через более чем 150 мостов разного размера. По ним в 1892 году первый поезд за три часа пятьдесят минут проделал путь из Яффо в Иерусалим, натужно пыхтя на крутых и извилистых подъемах, стуча колесами в узких ущельях, будя гудком сонные прохладные долины, где, в тени рощ журчали ручьи. Это был первый паровозный гудок в Эрец Исраэль, гудок, благодаря которому страна начала просыпаться от своего почти двухтысячелетнего сна.

Газета «Свет», редактором которой был в то время Элиезер Бен-Иегуда, «отец современного иврита» писала:

«Слушайте, люди! Паровозный свисток – это звук победы образования над темнотой, работы над ленностью, мудрости над тщетой, прогресса над отставанием, ума над глупостью, победа чистого бодрящего ветра над ветром холодным и горьким, победа ученых над неучами! Радуйтесь, озаренные светом, мудрецы Иерусалимские!» (перевод – Л.В)

А что Йосеф Навон? Да, он получил титул «бея», его наградили орденами Португалия и Соединенное Королевство… но огромные финансовые затраты подкосили его. Земля Израиля стала ему чужой, а, возможно, у него были и другие причины, по которым он уехал снова во Францию – где и жил до самой кончины в 1934 году. Но детище его – движимое паром и ровно постукивавшее колесами по долинам Иудейских гор – продолжало ежедневно доставлять на вокзал Святого Города все новых и новых посетителей, которых уже ожидали «гремящие всеми винтами и гайками фаэтоны».

На этом строительство турецких железных дорог в провинции Аль —Шам только начиналось. По приказу того же неутомимого султана в 1905 году построили еще одну ветку, на сей раз из Хайфы через Изреэльскую долину до станции Хиджазской железной дороги, соединяющей Дамаск с Мединой, так называемую «дорогу долины». А от нее планировалось строить еще рельсовые пути через Шхем на Иерусалим.

Планам развития железных дорог помешала Первая мировая война, в которой единственным турецким достижением стало соединение Яффо с Синаем, путем частичной разборки ветки на Иерусалим и ее переноса.

Англичане, получившие после войны мандат на Палестину, принялись за улучшение и расширение ее железнодорожной сети, восстановив участок Лод-Иерусалим, перешив узкоколейку Хайфа-Хадера, расширив ее до Яффо, таким образом, к концу 20-ых годов прошлого века из Хайфы можно было доехать поездом до Египта, Дамаска, Стамбула и Мекки. Это было золотое время для железных дорог Палестины, которое быстро закончилось в связи с экономическим кризисом, и последовавшими за ним восстаниями арабов Земли Израиля. Восставшие против англичан, арабы с большим удовольствием занимались вандализмом против железнодорожного транспорта, снимая рельсовые пути, повреждая вагоны и станционное оборудование. Кроме того, в стране началось строительство шоссе, и автомобильный транспорт стал постепенно вытеснять железнодорожный.

Фирма «Дэйвид Колвилл и сыновья», основанная в Шотландии в городе Мадервелл (Motherwell) в 1871 году и названная по имени отца-основателя и его сыновей, являлась самым крупным металлургическим предприятием севера Великобритании. По-гэльски (на почти забытом языке гордых скоттов) этот городок называется, кстати, Тобар Нэ Мэтар, и расположен к юго-востоку от Глазго. Фабрику национализировали в 1951 году, превратив в часть «Стальной корпорации Великобритании», в 1967 году она стала частью «Бритиш Стил». А когда-то, еще до Первой мировой войны, сталь Дэйвида Колвилла послужила строительным материалом для трех гигантских пассажирских трансатлантических лайнеров – «Олимпика», «Титаника» и «Британика», построенных на верфях Харланда и Вольфа в Белфасте.

Не только океанские корабли и крейсера Флота Его Величества класса «Глориос», с их пятнадцатидюймовыми орудиями, строились из колвилловской стали. Название «Colville’s» и год производства – 1933, отлиты на стальных шпалах, на которых лежит полотно железной дороги Иерусалим-Яффо; после 1933 года эта железнодорожная ветка, построенная еще во времена турецкого мандата, подверглась модернизации властями английского мандата. Cтоит заметить, что рельсы этого железнодорожного полотна на 20 лет моложе шпал, на них отлит 1954 год, что говорит о последней, на сей раз израильской модернизации ветки. И, как не парадоксально, рельсы отлиты из отличной крупповской стали заводов Hutten Und Bergwerke Rheinhausen, основанных в Германии в 1893 году, через 22 года после основания в Шотландии заводов Колвилла. 1954 год – это год, когда немецкие заводы начали вновь свою работу, после простоя с 1945 года, когда они были захвачены союзниками. Этим годом помечена первая продукция бывшей гордости германского Рейха. И это были рельсы для молодой страны Израиля, возможно, полученные бесплатно в качестве репараций. Так причудливо переплетаются исторические нити, так в древнюю Землю Израиля вплетается железная дорога, сделанная из английской и немецкой стали, из стали двух стран, схватившихся в смертельной схватке в середине прошлого века, и в его начале.

В годы Войны за Независимость Израиля большинство железнодорожных путей было запущено и снято, а мосты через Иордан взорваны, чтобы предотвратить переброску арабских войск из Сирии в новосозданный Израиль. Дорогу, ведущую на Синайский полуостров, разобрали. Таким образом, все, что осталось от железных дорог Израиля, было полностью отрезано от международной сети, как, собственно, и маленькое государство, отстоявшее свою независимость ценой более чем 2000 жизней.

Несмотря на крайнюю бедность, царящую в Израиле, железные дороги начали потихоньку восстанавливаться. Так, в 1949 году восстановилось движение между Тель-Авивом и Хайфой – по два поезда в день, причем участок дороги, ранее проходивший через Туль-Карем, занятый иорданцами, был перенесен ближе к берегу моря. Будни этой железной дороги были тяжелы – арабы переходили ночью границу и снимали рельсы, уродовали пути, ломали стрелки. Тем не менее, поезда продолжали ходить. А в 1950 году возобновилось движение из Тель-Авива в столицу государства Иерусалим, тогда еще разделенный и зажатый в полукольцо иорданских пограничных постов. Железная дорога на юге города была границей. Из-за нее постреливали по вагонам иорданские солдаты.

Проблема также заключалась в том, что в Израиле очень не хватало паровозов, а те, которые остались от англичан, обслуживались до Войны за Независимость в основном механиками-арабами. Решение, принятое Управлением железных дорог, стало судьбоносным. Поезда в Израиле повели тепловозы, закупаемые в Германии и Америке.

Расширение сети шоссе и активное развитие автобусного кооператива Эгед сильно тормозило продвижение железнодорожного транспорта в Израиле, что сказалось на облике страны в целом. Даже после войн 1956 и 1967 годов, присоединения, а, затем, и потери Синая, после того, как появились новые железнодорожные пути в Ашдод, в Беэр-Шеву и Димону, в пустыню Цин, откуда вывозились фосфаты в Ашдод, железнодорожный транспорт в Израиле мало использовался для пассажирских перевозок, и их объем падал. Объединение Управления Железных дорог с управлением морских портов в 1988 году тоже сказалось отрицательно на грузо– и пассажирообороте.

В начале 90-ых годов началось возрождение израильской «железки». Закупка новых моторных составов в двумя моторвагонами в голове и хвосте поезда, ускоренное строительство дополнительных путей в районе Гуш-Дан, возобновление веток на Иерусалим и Беэр-Шеву из Тель-Авива вдохнуло новые силы в погибающий, казалось, вид транспорта. Люди, уставшие от пробок в центре страны, увидели в поезде великолепную и удобную альтернативу автобусу и частной машине. Поезда стали наполняться пассажирами до отказа, в результате чего новое Управление Железных дорог было вынуждено покупать все новые и новые поезда. Открытие станций в Тель-Авиве упростило проезд моторных составов параллельно шоссе Аялон. Железные дороги Израиля начали перевозить с 2.5 миллионов человек в 1990 году, до 12.7 в 2000 и 37 миллионов пассажиров в 2010 году.

Теперь приоритетными проектами в Израиле являются скоростные поезда Иерусалим-Тель-Авив (25 минут в пути, вместо часа на машине и полутора часов по нынешней старой железной дороге), и скоростной поезд на Эйлат, о котором мечтали еще в 80-ых годах прошлого века.

А что произошло с рельсами железной дороги, проходящей от старого, знакомого Бунину, вокзала до «Парка Железной дороги» на юге Города? Сегодня ее состояние оценивается как «метаморфоза» – старое железнодорожное полотно покрыто толстыми, сделанными из бетона «под дерево», досками и стало прогулочной пешеходной тропой. А вокзал… обрел вторую жизнь. Мало того. Заброшенное здание с привокзальными складами, водокачками, ржавевшими остовами вагонов, превратилось в музей. Музей Вокзала – живой и шумный, где вовсю играет музыка, где работают прекрасные рестораны, магазины и рынок, где проходят концерты и фестивали. Здесь можно взять напрокат велосипед для поездки по городу, выпить вина, поесть вкусного мороженого или под вечер завалиться компанией в бар и до раннего утра пить холодное пиво, заедая его мясными закусками.

И дороги автобусные

Первое междугороднее шоссе, если эту трясучую грунтовую дорогу вообще можно было так назвать, начали прокладывать в Иерусалиме еще в 1867 году, и через два года закончили участок от Яффских (Хевронских) ворот до нынешнего квартала Ромема. Это шоссе называлось Яффским трактом, а затем его внутригородская часть получила название улицы Яффо. Так и повелось до сего дня – основная артерия Иерусалима, пусть уже давно не являющаяся таковой – это улица Яффо. Автобусный и автомобильный транспорт давно не ходит по ней, сменившись трамваем. Велосипедисты радостно гоняют по великолепной диоритовой коже улицы, ходят толпы пешеходов. Много, очень много трансформаций и метаморфоз прошла улица Яффо. И старые иерусалимцы могут рассказать вам о них, если, конечно, захотят беседовать о делах давно минувших дней.

Сразу после того, как британская армия Его Величества короля Георга V вошла в Иерусалим и изгнала из него турок, новые хозяева города обратили внимание, насколько «пуп земли» запущен, грязен, убог, полон нищих и нечистоплотных людей. Как разительно отличался Город-Городов от любой европейской столицы! Да что там столицы, маленькие города Европы могли дать Иерусалиму фору почти по любому вопросу! Англичане занялись реорганизацией и окультуриванием города, новой столицы подмандатной территории Палестина. И в этом им рьяно помогали евреи, надеясь, что британское правительство выполнит свое обещание о передаче Палестины евреям, как национального еврейского очага.

Несколько предприимчивых молодых еврейских ребят скупили по дешевке старые английские грузовики марки «Лейланд», поставили в кузове скамейки, и начали возить пассажиров по Иерусалиму и между городами подмандатной Палестины. Несмотря на ужасные неудобства, связанные с тем, что грузовики не были предназначены изначально для перевозки пассажиров, дело пошло на лад. Вскоре появились и автобусы – тоже английского производства, марки «Лейланд Тайгер». Они составили основную массу автопарка новосозданных автобусных компаний – кооперативов.

В Иерусалиме самым «влиятельным» автобусным кооперативом стал «Мекашер» («Связной»), основанный 22 июня 1931 года Авраамом Давидом Лихтманом на основе нескольких маленьких автобусных компаний, занимавшихся перевозкой пассажиров внутри Иерусалима и вне его. К 1934 году в «Мекашер» влилась автобусная компания «Мерец», основанная бухарскими евреями, и этот новый кооператив стал монополистом иерусалимского общественного транспорта. Об удобстве поездок на тогдашних автобусах красочно рассказал замечательный писатель раввин Хаим Саббато:

«Автобус мог приехать, а мог и не приехать. Если же он приезжал, то оказывалось, что в нем яблоку было негде упасть. Он мог остановиться на остановке, а мог и не останавливаться. Остановка была переполнена, а внутри автобуса не было свободного места… народ держался за свисавшие с потолка кожаные ремни, болтаясь как язык в колоколе. Водитель высовывался из окошечка и махал нам рукой: „Полный! Полный!“. Но если он опрометчиво открывал дверь автобуса, чтобы дать возможность пассажиру выйти – вся остановка единым человеческим комком бросалась к дверям…» (перевод мой – Л.В)

В общем, езда на этих высоких, вонявших бензином автобусах, в которых не было ни кондиционеров, ни удобных сидений, ни даже нормальных поручней, была, по современным меркам, экстримом. Впрочем, меня поправят многие читатели, помнившие советские автобусы конца 80 – начала 90 годов – экстрим этот был не так уж и ужасен. Как бы то ни было – автобусы «Мекашера» и второго еврейского автокооператива – «Эгед» стали той связующей силой, которая обеспечила пассажиропоток между городами Палестины и за ее пределами. Автобусы «Эгеда» совершали междугородние поездки в Сирию, Ливан, Египет и даже в Ирак. Несмотря на арабские восстания тридцатых годов, на бедуинские банды, на ужасные, трясучие дороги, на недостаток запчастей и неопытных водителей, автобусы утробно урчали моторами по городским и межгородским трассам.

В 1932 году в Иерусалиме построили первую автобусную станцию. Помещалась она на улице Яффо, в доме номер 46, принадлежащем семье Кукия. Отсюда шли автобусы в Тель-Авив и Беэр-Шеву. Старые «Лейланды», истошно сигналя, медленно выезжали из ворот одноэтажной грязноватой автостанции. Очевидец писал об этом:

«Разве эту развалину можно назвать автостанцией? Грязный внутренний двор малых размеров вмещает в себя не только автобусы, но и авторемонтную мастерскую, где чинят кузова „Лейландов“. Автобусы пытаются проложить себе дорогу среди трупов машин с помощью поистине акробатических трюков, и не менее сложные трюки проделывают несчастные пассажиры с целью добраться до вожделенного транспортного средства… А когда автобус выезжает из „автостанции“, движение по главной артерии города – улице Яффо – перекрывается полностью, чтобы позволить „Лейланду“ проделать свой акробатический номер по дороге в Тель-Авив»

Сегодня от «автостации» тех лет мало что осталось. Само по себе здание на Яффо 46 ничем не напоминает о своей истории. А в бывшем захламленном дворе, где автобусы с трудом пробивали себе дорогу, сегодня находится автостоянка. Если поинтересоваться внутренним видом этого двора, стоит зайти в него со стороны улицы Рав Кук, там где она впадает в улицу Яффо, где стоял когда-то знаменитый английский уличный туалет. Вряд ли любопытный горожанин найдет что-то интересное в запущенной автостоянке, где пахнет немного мочой и лежат летом в тени пара бомжей. А ведь когда-то – до 1959 года – это было одним из самых оживленных мест города.

В 1959 году автобусное сообщение перенесли к площади Биньяней а-Ума у въезда в город. В 1968 году – уже после объединения Иерусалима – там построили новую автобусную станцию. Тогда же произошло объединение кооперативов «Эгед» и «Мекашер». Другие марки автобусов стали перевозить пассажиров, да и пассажиры стали другими. И больше не кричит водитель возмущенной толпе на остановке: «Полный, полный!». А по улице Яффо тихо позвякивает звоночком трамвай. Впрочем, это уже совсем другая история.

Об экстравагантной «княгине» и «доме над супермаркетом»

Жанна Меркус, известная также как Жованка Маркусова, родилась в семье губернатора острова Ява (бывшего тогда голландской колонией) Питера Меркуса. Ей было суждено остаться младшей дочерью – отец скончался в Сурабайе в возрасте 57 лет, когда Жанне исполнилось пять. Вдова Меркуса оставила тропический зной и влажные сумерки Явы и перебралась в Голландию, где прожила совсем недолго, пережив своего покойного супруга лишь на четыре года. Маленькую девятилетнюю Жанну после смерти матери поручили заботам дяди – протестантского священника, человека, прекрасно разбиравшегося в тонкостях Святого Писания, охваченного любовью к пастве и к Отцу Небесному. Эту любовь он сумел передать племяннице, завороженно слушавшей его рассказы и проповеди в церкви.

В возрасте 21 года (по достижению совершеннолетия) молодая энергичная Жанна получила свою долю наследства.

Она не испытывала пристрастия к размеренной богатой жизни аристократов. Ее не притягивал брак с себе подобным – графом ли, английским лордом, русским помещиком в собольей шапке и сворой гончих. Ее тянуло к женщинам. Долгое время прожила Жанна с известной писательницей-феминисткой Катариной Ван-Райс.

В 1869 году Жанна переехала в Париж и поступила в Сорбонский университет. У нее открылся талант к языкам – княгиня свободно говорила на семи языках, включая арабский и этим снискала себе немало друзей (и, заметим в скобках, врагов). Особо стоит отметить ее страстное желание помогать больным, униженным и лишенным средств к существованию, приведшее Жанну в 1871 году на фронт Франко-Прусской войны. Там она работала сестрой милосердия. А на ее деньги во Франции построили несколько госпиталей для бедных. Обостренное, чудовищное чувство справедливости привело Жанну в ряды Парижской Коммуны, где голландская аристократка сражалась плечом к плечу с парижской чернью…

В том же году она отправилась в Рим, где – как и ее тезке Жанне Д’Арк (а, может статься, это была выдуманная ее полубезумным талантом легенда) – ей посчастливилось услышать «глас Божий», сказавший ей одну фразу:

«Жанна, дочь моя, построй мне дом в Иерусалиме!»

Несколько подзабытая и дремавшая в уголке ее сознания неистовая любовь к Богу, усвоенная с речами дядюшки и до поры до времени ушедшая на задний план перед трескучими лозунгами и выстрелами Коммуны, пробудилась в молодой женщине вновь. Жанна села заново изучать Святое Писание, и вот – фраза из Откровения Иоанна Богослова (чье имя перекликалось с ее собственным) неожиданно ярко засияла перед глазами ее:

«И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых».

(Откровения Иоанна Богослова (Апокалипсис), глава 7, стих 4)

Конец Света приходит – подумалось Жанне – и вот, сто сорок четыре тысячи иудеев должны подняться в Святую Землю. Где же они будут жить, когда турки владычествуют над Иерусалимом? Как исполнится пророчество Иоанна, если Иерусалим пуст, и гол, и является малым селением среди пустынных гор и долин, заросших редким кустарником? Кто построит им дом? Кто обогреет их? Кто даст им пищу земную, и кто умастит раны их елеем и арникою, как не я?

Корабль, привезший Жанну Меркус к пристани города Яффо стал недалеко от берега. Лодочник-араб, мерно взмахивая неуклюжими, хрюкающими в уключинах, веслами, вспарывал носом черной просмоленной лодки светло-зелёную волну яффской бухты. Близкий берег навис над бортом, Жанна легко перепрыгнула через борт на каменные плиты древнего мола. Жаркое солнце поднималось на белыми полуразрушенными домиками города, кричали чайки, гортанно отвечали им арабские и еврейские жители города, чей язык княгиня понимала досконально. Госпожа Меркус оставила свой багаж для перевозки в Иерусалим лошадьми – железной дороги тогда еще не было между Яффским портом и затерянным в горах маленьким обветшалым городом, хранившим былую историю в трещинах полуразрушенных стен. Она шла к нему пешком, к своему Иерусалиму, ставшему для нее избавлением от кошмарных снов. Она шла пешком, как настоящая паломница. Поднималась узкой горной дорогой, по которой когда-то наступало на Город крестоносное воинство. Читала молитвы. Захлебывалась навернувшимися на глаза слезами, продолжала идти.

Год был 1873.

Провинция Аль-Шам, в которой находился древний Город, охватывала тогда земли от Евфрата до пустыни Синайского полуострова. Юг ее был малолюден и дик. Турецкое владычество над Аль-Шамом оставалось номинальным, очень большое значение в жизни этой забытой Богом земли имели местные вожди бедуинских кланов и просто богатые шейхи. Турки запрещали европейцам покупать землю вне стен Старого Города, лишь отдельные участки за заросшей травой стеной, построенной при Сулеймане Великолепном, несли на себе одинокие группы строений. Русское подворье, с его церковью, больницей и странноприимным домом, высилось островком европейской цивилизации недалеко от стен, крест церкви возвышался над Городом и над его куполами. Над крестами, полумесяцами и куполами славной некогда иудейской столицы летали ласточки.

Жанна с огромным трудом выкупила большой участок сухой, покрытой лишайниками и редкими травами, земли к западу от мусульманского кладбища, посреди которого поблескивала зеленоватая квадратная поверхность древнего еврейского водосборника, построенного еще при Хасмонеях. Когда-то вода из него по акведуку питала храмовые скотобойни. Но когда княгиня подошла поглядеть на его зеленые воды, лишь шлепанье и плеск лягушачьих стай нарушил мертвое молчание кладбища. Жанну сопровождал французский капитан Гимо (Guillemot), аристократ, немного позер, но умница, интеллектуал и археолог. Он недавно закончил раскопки церкви на Масличной горе, он нашел там много нового… Что пожелает княгиня (таким титулом начали величать ее местные арабы)? Она хочет приступить к работам немедленно? Что ж, ее будет преследовать удача. Ведь и с покупкой земли через посредника в Бейруте ей сказочно повезло. Она хочет нанять рабочих? Конечно же… вот они, местные арабы. Черные, прогоревшие насквозь на солнце. Они начнут строить гостиницу для ста сорока четырех тысяч, «Отель Мира», «Отель Возрождения» – как будет угодно госпоже Меркус! Только пусть княгиня сама не наблюдает за работами… арабы будут работать полуголыми, а обнажаться перед «френги», даже если она говорит на их языке – они не станут. Неприлично. Достаточно дать им хороший бакшиш, а он сам – капитан Гимо – проследит за работой. Он изучил повадки местных феллахов, турецких чиновников, его уважают угрюмые гордые евреи, населяющие Город. А княгиня может пока разъезжать по стране, рассматривать церкви и руины былых городов… ей будет интересно.

Здесь когда-то Жанна Меркус хотела построить «Отель Мира»

Два года Жанна Меркус провела в турецкой провинции Аль-Шам, наблюдая за жизнью местных крестьян – феллахов и все больше укрепляясь в своей ненависти к туркам. А в Иерусалиме ее мечта – Отель Мира – обрастала камнем, словно плотью, началось строительство второго этажа. Летом 1875 года Жанна получила письмо от друзей из Боснии и Герцеговины, бывшей тогда частью Турецкой империи – там вспыхнуло восстание против турок, ее просили о помощи. Жанна никогда не оставляла в беде того, кому бывала нужна. Оставив верному Гимо изрядную сумму денег на завершение проекта, она отправилась на Балканы – через Голландию, где надеялась собрать средства на борьбу христианских мятежников против Османской Порты.

Повествование о Боснийско-Герцеговинском восстании, которое в конечном итоге привело к Великому Восточному кризису, к Берлинскому конгрессу 1878 года, давшему независимость Сербии и Черногории и положившем начало оккупации Боснии и Герцеговины Австро-Венгерской империей, выходит за рамки нашего рассказа о Отеле Мира, и княгине Жанне. Можно только напомнить, что крепко завязанный Балканский узел послужил причиной намного более страшной войны будущего – Первой мировой. Войны вообще часто порождают другие войны – еще более страшные и разрушительные.

Жанне не удалось собрать даже самую малость европейских денег. Она пришла на помощь восстанию – к своему старому другу Мичо Любибратичу – сама, свято веруя в то, что крушение Османской империи станет первой ласточкой, предвещающей Конец Дней, освобождение Иерусалима из-под власти неверных и второе пришествие Христа. Высадившись в Дубровнике, госпожа Меркус прибыла к мятежникам в мужской одежде, на коне, купленном на остатки наследства, и включилась в военные действия – как конный боец. Ее отчаянная храбрость, мессианские речи и яростная непоколебимая вера вскоре сделали ее легендой, поразительным образом перекликаясь с событиями Столетней войны четыреста пятьдесят лет тому назад (не удивлюсь, если историк будущего, взявший на вооружение фоменковско-носовские бредни усердно объединит двух Жанн – Жанну Д’Арк и Жанну Меркус в одну личность, особенно напирая на страсть к мужской одежде и «голоса свыше»! ). Чудо-всадница не только отличалась в боях, но и в тыловой жизни вела себя экстравагантно – курила крепкие сигары, устраивала дуэли, покупала на последние оставшиеся у нее от наследства деньги оружие и провиант для своих однополчан. Она яростно рубила турок саблей, взрывала мосты, а одна из легенд рассказывает, что Жанна Меркус собственноручно попыталась подорвать заряд динамита под воротами турецкой крепости в то время, когда шквал турецких пуль отогнал остальных бойцов. К великому везению «бусурман» бикфордов шнур отсырел и взрыв не состоялся. Те же легенды вкладывают в уста турок прозвище для «княгини» – «Красный дьявол».

Впрочем, поэт Джура Яшич, серб по происхождению, именовал княгиню Меркус не иначе как «Наша Орлеанская дева». А друзья-бойцы называли ее Жованкой Маркусовой, и считали ее боснийкой.

В 1876 году, после целого года непрерывной войны славян против турок, Австро-Венгерская империя ввела войска в Боснию и Герцеговину. Мятежную амазонку Меркус взяли в плен – но отпустили, та бежала в Сараево к сербам, стремясь своими пламенными речами (и используя многочисленные знакомства) поднять их на борьбу с турками, но тщетно. Ее – израненную, но непобежденную, выдворили из Балкан, и тогда Красный Дьявол, потерявшая последние крохи своих финансовых средств, вспомнила о строящемся Отеле Мира.

Вновь, после трех лет отсутствия, замаячили перед «княгиней» бурые стены Города, она поселилась в новенькой Американской колонии, где ее приняли добродушно, удивляясь ее мускулистой, почти мужской фигуре, быстрой походке и неожиданной страстью к тонкой и красивой одежде. Турецкие офицеры, бывавшие на светских раутах в Американской колонии, относились к Жанне с настороженностью – она платила им ненавистью. И у этого были причины, корни которых лежали не только в христианском рвении «княгини» и ее боях с турками в горах Боснии, но и в том, что ее, лишенную средств к существованию, начали давить местные власти. В Дамаск полетела жалоба о том, что княгиня задолжала поставщикам строительного камня огромную сумму денег, строительство остановилось. Суд постановил – Жанна Меркус обязана оплатить долги. Но платить было нечем. По приказу губернатора провинции, турецкие солдаты ворвались на место стройки гордого Отеля Мира, жестоко, до потери сознания избили капитана Гимо, разогнали рабочих. Стройка прекратилась – навсегда. От отеля остались полуразрушенные стены – до второго этажа, часть строительных материалов, которые постепенно разворовывали местные жители, да несбывшиеся мечты Жанны Меркус.

Она металась от филантропа к филантропу, умоляла, ползала на коленях перед сильными мира сего – тщетно. Барон Ротшильд отказал ей в кредите, ее собственная семья прокляла ее и отвернулась от нее насовсем, шокированная ее поведением и ее нестандартной одеждой. Она уехала из Иерусалима во Французскую Ривьеру, жила в крайней бедности, у нее началась ранняя деменция.

В 1897 году на одной из парижских улиц обнаружили лежащую без сознания пожилую (ей было всего 56 лет) женщину. Сердобольные прохожие отнесли ее в больницу – по иронии судьбы, в одну из тех больниц для бедных, которую она сама основала. Старик-врач неожиданно узнал бывшую блестящую аристократку – Жанну Меркус, изуродованную болезнью и постоянным голодом, дал знать ее семье о бедственном состоянии несчастной. Брат княгини перевел ее в больницу в голландском городе Утрехт, где она скончалась через две недели. Ненавидящая и стыдящаяся ее семья даже не оплатила похороны, и «орлеанская дева» Боснии и Герцеговины, Жованка Маркусова, Жанна Меркус, голландская аристократка, говорившая на семи языках и не воплотившая мечту в жизнь была погребена в общей могиле для нищих.

О ней забыли все. В Боснии одно время хотели поставить ей памятник, да так и не поставили. Во Франции никто не увековечил память основательницы больниц для простого люда. Единственным напоминанием о ней стала недостроенная руина Отеля Мира, который местные арабы называли «Эль Амира» – «Княгиня». Недалеко от него вскоре возник комплекс зданий, построенных арабами-христианами из Бейт-Лехема, который еще в годы английского мандата в Земле Израиля стал гостиницей «Эрец-Исраэль». В самой руине одно время находился коровник, им владел хитрый и расчетливый араб, бежавший в 1918 году за Иордан. Затем среди ветхих стен разместилась конюшня, владелец которой, англичанин, сдавал напрокат лошадей для катания по прилегавшему к ней парку (позже его назовут Парк Независимости). После Войны за Независимость Израиля – с 1947 года – руины оставались безлюдными. Лишь в 1960-м году городское управление Иерусалима решило расчистить площадь, на которой уже 85 лет стоял «дворец княгини» (так называли его промеж себя острые на язык иерусалимские жители).

После расчистки территории на ней возвели два здания, одно из них – по парадоксальному стечению обстоятельств – стало гостиничным. Это 22-х этажный билдинг отеля «Плаза», («Леонардо Плаза» сегодня), бывший долгое время самым высоким зданием Города. Его построили торцом к улице Кинг Джорж, тем самым сведя к минимуму перекрытие ландшафта Старого Города от взглядов иерусалимцев. Но еще более своеобразное здание возвели рядом.

Старые иерусалимцы относятся к «дому над супермаркетом» с плохо скрываемой ненавистью. Из всех иерусалимских домов он больше всего не похож на традиционные каменные постройки города. Почти кубической формы здание покоится на V-образных бетонных опорах, каждый этаж его семиэтажного тела опоясан круговым балконом. В строительстве дома впервые в Иерусалиме применили подъемный кран (огромных размеров) и готовые бетонные плиты, облицованные потом пиленным известняком (известные как «тром» – на иврите), способ, доселе не испытанный в Городе и совершенно чуждый для консервативных его обитателей. Сперва здание планировалось как 11-этажное, но финансовые трудности привели к сокращению числа этажей. Впрочем, этим страдали многие стройки того времени. Сосед «дома над супермаркетом» – отель «Мелахим» изначально построили четырехэтажным, и лишь в 80-ых годах прошлого века возвели еще четыре этажа, заодно отремонтировав старую часть отеля. В цокольном помещении «дома над супермаркетом» функционирует круглосуточный (и очень дорогой) супермаркет «Шуферсаль», называемый иерусалимцами просто «Агрон» – по имени улицы, на которой стоит дом. А ниже раскинулись зеленые лужайки Парка Независимости, где ничто не напоминает о мятущейся яростной всаднице, оседлавшей горячего коня на полях боев в Боснии более ста лет назад…

Отель «Палас» или арабский ответ «сионистским захватчикам»

Отель «Палас» на карте Иерусалима сегодня не значится. Вездесущий Гугл по запросу «Палас отель Иерусалим» приведет Вас на страницу отеля «Прима Палас», который, хотя и неплох сам по себе, совершенно не является темой нашего повествования. А речь пойдет о совсем другом отеле, который отелем был совсем недолгое время, но готовится стать им сейчас.

Муфтий Хадж Амин аль-Хуссейни прочно вошел в историю, как один из самых заклятых врагов еврейского народа. Будучи муфтием Иерусалима, он являлся одновременно вождем арабского националистического движения, идейным вдохновителем страшных еврейских погромов начиная с 1920 года. Он был личным другом Гитлера, его радиообращение: «Арабы! Вставайте, как один и боритесь за ваши священные права. Убивайте евреев, где вы только их ни найдете. Это угодно Богу, истории и религии. Это спасет вашу честь» «Радио Берлина» транслировало в 1944 году. Родственниками этого иррационального юдофоба являлись Ясир Арафат и уполномоченный по делам Иерусалима в Палестинской автономии Фейсал аль-Хуссейни.

В 1928 году муфтий, обеспокоенный начавшейся стройкой гостиницы «Царь Давид», которая была организована еврейским миллионером Мусри, решил дать «мусульманский ответ» на посягательство евреев на гостиничный бизнес в городе. Деньги у мусульманской общины были – совсем недавно были собраны огромные средства на восстановление лежащих в развалинах мечетей на Храмовой горе. Оттуда муфтий черпал финансы для постройки «мусульманского отеля». Для него были выделены земли ВАКФа (мусульманского религиозного совета), лежащие рядом со старым мамлюкским кладбищем. Хадж Амин аль-Хуссейни нанял 500 рабочих и..еврейских субподрядчиков Тувию Дунию и Баруха Катинку для постройки своей гостиницы. Темпы строительства этого здания были очень высоки – за год отель был полностью построен, при этом – вразрез с традициями ислама – при закладке фундамента были уничтожены несколько найденных мусульманских могил, и муфтий велел молчать об этом. В 1929 году, в год страшной резни евреев в Хевроне отель «Палас» был готов к приему гостей. Роскошный, с высокими мраморными колоннами в вестибюле, с резными каменными украшениями, с балдахинами над кроватями и – новинкой для Ближнего Востока – телефонными аппаратами в каждой комнате – отель поражал своим пышным восточным великолепием. Управлять отелем был приглашен опытный менеджер-христианин (у мусульман гостиничный бизнес не был в чести, что и сегодня можно отметить). Да, отель «Палас» был отстроен раньше «Царя Давида», да, он поражал своей варварской красотой, но в 1935 году он перестал быть отелем, не выдержав конкуренции со своим еврейским врагом. Все, что осталось Хадж Амин аль-Хуссейни – отдать отель британской мандаторной администрации для помещения там своих офисов. Тем не менее, часть комнат была оставлена для почетных гостей муфтия – в 1936 году в отеле останавливался Адольф Эйхман.

Отель «Уолдорф Астория», переднее здание – бывший «Палас»

В этом же 1936 году арабские беспорядки вылились в восстание, кровь евреев лилась на земле Израиля, как и две, и три тысячи лет назад, и англичане, имевшие мандат на Палестину, ничего не сделали для того, чтобы остановить это кровопролитие. Только когда острие арабского меча обратилось против них самих – они смогли подавить мятеж. В том же 1936 году в гостинице «Палас» заседала комиссия под руководством лорда Пиля, целью которой было положить конец арабо-еврейскому конфликту на земле Палестины.

Перед комиссией выступили представители власти Британской короны в Палестине, представители еврейской общины – Давид Бен Гурион, Хаим Вейцман, и под конец – под давлением саудовского короля – представители Хадж Амин аль-Хуссейни, причем последние вели себя нагло, вызывающе и предъявили требования, которые не могли быть выполнены – полное прекращение притока евреев в Палестину, запрет на продажу евреям земли и организацию арабского государства. Комиссия Пиля постановила, что Палестину следует разделить, отдав 17% (побережье и Галилею) евреям, Иудею, Самарию, Газу и Негев – арабам, а Яффо и Иерусалим взять под международный контроль. Интересно, что большинство еврейских лидеров согласилось на такой маленький кусок земли под государство. Против были социалисты и коммунисты, ратующие за двунациональное государство (эту утопию продолжают скармливать нам и сегодня, причем потомки тех же социалистов), и религиозные круги, считавшие данные границы неоправданно малыми, и ратующими за то, что вся Палестина – согласно декларации Бальфура – ужа была обещана для еврейского государства. Арабы – под предводительством Хадж Амин аль-Хуссейни – полностью отвергли идею двух государств для двух народов! Этот факт надо помнить всегда, и знать, что и сегодня их позиция совершенно не изменилась с тех кровавых времен 1936 года.

Интересный факт – англичане опутали колючей проволокой водосточные трубы, чтобы по ним не пролезли под окна зала, где заседала комиссия Пиля, ловкие еврейские подпольщики из «Хаганы», и не подслушали бы секретные переговоры. Но подпольщики нашли выход в стиле хай-тек: еврей-электрик вживил микрофоны в роскошные канделябры в зале, в результате чего вся информация стала явной для еврейской стороны. Эту изрядно проржавевшую проволоку на водостоках можно видеть и сейчас.

После войны за Независимость, отель стал домом для министерств молодого государства, в 1999 году его купила фирма «Редженси» – владелица сети отелей «Хайат», а потом, когда в 2000 году вспыхнула интифада, здание пустовало до 2005 года. Только тогда, выкупленное новым хозяином – братьями Райхман – оно стало основой для нового отеля, который начат был постройкой в 2010 – «Уолдорф Астория Иерусалим». От старого отеля «Палас» остались только внешние стены, с их затейливой резьбой по камню.

В 2013 торжественно открылась гостиница «Уолдорф Астория Иерусалим». Что ж, будем надеяться, что в руках евреев – настоящих хозяев Земли Израиля, отель будет процветать. Как и вся Земля Израиля, текущая для народа своего молоком и медом.

Мошава Германит – немецкая колония в Святом Городе

Один из старейших кварталов столицы Израиля, Мошава Германит (Немецкая слобода) обязан своему возникновению одной немецкой протестантской секте, идеи которой во многом переплеталась с идеями сионизма, и много давшей народу Израиля в деле освоения сельскохозяйственных угодий Святой Земли.

Прогуливаясь по уютным, очень европейским по сути, улочкам Мошавы Германит, между живописных домов с магазинчиками на первых этажах, среди ресторанов и кафе, модных бутиков и картинных галерей, можно заметить дверь в глухой стене, на которой написано – «Кладбище общины темплеров». На этом небольшом кладбище покоятся основатели движения темплеров – Кристоф Зандель младший, и Теодор Хофман. Отец Кристова Занделя является первым основателем этого движения, которое по-немецки именовалось Темпельгейзельшафт – Храмовое общество.

Хотя между немецкой христианской сектой, появившейся во второй половине 19 века и средневековым рыцарским орденом тамплиеров нет прямой связи, кроме сходства имен, в основе и того, и другого движения лежит Темпль – Храм. Речь идет, конечно же, о Иерусалимском Храме, как о модели идеального святилища, которое темплеры 19 века, немецкие колонисты в тогдашней оттоманской Палестине, хотели воссоздать. Они подчеркивали это, говоря: мы воссоздаем духовную модель Храма, некий виртуальный, выражаясь современным языком, Храм, чтобы приблизить второе пришествие Иисуса. Для этого каждый член общины должен совершить акт переезда на Святую Землю, основать там поселение и заниматься – как в свое время древние евреи – сельским хозяйством.

Официальная евангелистическая церковь Германии невозлюбила темплеров, и тем пришлось действовать самостоятельно, в отрыве от официальных клерикалов. Впрочем, им удалось увлечь идеей заселения Палестины многих богатых и влиятельных представителей германского народа. И тогда, в 1860 году в Палестине возникли немецкие поселения: Сарона рядом с Яффо, Вифлеем Галилейский (Бейт-Лехем а-Глилит сегодня), Вильгельмина, а также несколько германских кварталов в Иерусалиме, Хайфе и Яффо. Штаб квартира общества темплеров помещалась в Иерусалиме, в районе, который, как уже было сказано выше, сегодня носит название Мошава Германит. Этот район был построен с чисто немецкой аккуратностью и обстоятельностью. Улицы обсаживались деревьями, мостились плитами из иерусалимского известняка. Особое внимание уделялось водоснабжению и рытью колодцев. В отличие от блестящей столицы Иудеи времен элиинистических и дней царя Давида, Иерусалим 19 века не имел ни канализации, ни развитой системы водоснабжения. Но темплеров это не пугало. Немецкое усердие и крепкая вера побеждали любые трудности. Вскоре немецкие колонии стали центрами сельскохозяйственных технологий, образцовым фермерскими хозяйствами на территории Палестины, оазисами среди пустыни и голых гор.

Несомненно, первые сионисты многому учились у темплеров, в частности, устройство хлевов для коров было одним из важных технологических процессов в сельском хозяйстве, перенятых и развитых первыми еврейскими поселенцами. Отношения между евреями и немцами были дружественные и прочные. Популяризация в мире апельсинов, растущих в Земле Израиля и варка мыла из оливкового масла – это дар темплеров нашему народу. Немецкие инженеры и архитекторы участвовали в планировании новых еврейских городов и кварталов. Даже Первая мировая война, в которой немецкие колонисты в Британской подмандатной Палестине были временно объявлены персонами нон-грата, не помешало после окончания войны вернуться к налаженным отношениям. Но эта идиллия закончилась с приходом Гитлера к власти. Об этом – следующий рассказ.

Свастика над Иерусалимом

Темплерская община в Иерусалиме считалась образцовой.

Прибывшие из Германии, твердые в своей вере и мессианском предназначении, эти люди собрались вместе, чтобы приблизить пришествие Иисуса. Заселением Святой Земли и работой на Святой Земле собирались они умилостивить Его и выполнить свою миссию по строительству нового Храма (Темпл – по-немецки), Храма духовного.

Такие суровые сектантские общины чаще всего выбирали себе места удаленные, где земли было вдоволь. Многие подобные секты перебирались в Америку. Темплеры вели себя много последовательней. Они – знатоки Священного Писания – парадоксально стоят в истории рядом с сионистским движением. Святость Земли Израиля для них – как и для евреев – стала тем фактором, который заставил эти немецкие семьи оставить милую их сердцами Германию и перебраться в жаркий, пыльный ближневосточный край, где правила тогда Османская Порта.

Первая колония темплеров – людей храма (по-немецки они именовали себя Tempelgesselschaft) возникла в Хайфе. Но их целью являлся Град Божий – Иерусалим, в котором куплена была земля и заложены первые дома Немецкой Колонии, сохранившей это название и по сей день. Тогда это был выжженный солнцем участок земли с небольшой сосновой рощей на краю, сегодня – один из самых престижных и богемных кварталов Столицы Израиля. Только от германских отцов-основателей осталось району лишь название. Ни одного потомка колонистов-немцев вы не найдете в домах, на которых до сих пор темнеют, покрытые лишайниками, надписи готическим шрифтом.

Темплерское кладбище

До Первой мировой войны немецкие колонисты в Иерусалиме слыли людьми уважаемыми, аккуратными, честными. Их суровая простота, не показная набожность, умение честно вести дела с соседями и высокотехнологические (по тем временам) ремесленные хозяйства привлекали местных жителей (в основном, евреев) и становились примером для подражания. В Первую мировую войну, когда англичане захватили Иерусалим, колонистов временно выселили из их домов и держали в лагерях для военнопленных. Позже англичане разрешили им вернуться (в домах, оставленных немцами, проживали в это время английские офицеры и их семьи). Получив свою собственность назад, колонисты постарались зажить прежней жизнью, но новое время безжалостно ворвалось в Землю Израиля, ставшую английской подмандатной Палестиной. Новое время – время становления нацизма, время прихода к власти в Германии Гитлера – расставило точки над «и».

Старая гвардия колонистов приняла идеи национал-социализма в штыки, и не питало иллюзий насчет Гитлера. Вожди темплеров с опаской и неприязнью относились к цветистой агрессивной риторике нового канцлера Германии, и на собраниях членов общины призывали соотечественников отбросить шелуху речей новых германских правителей, взывая к Иисусу Христу как к единственному вождю. Но их слушали все меньше и меньше.

Унижение и поражение в войне – это та страшная плодородная почва, на которой у потерпевшего поражение народа можно вырастить как желание задуматься и пересмотреть прошлое, так и желание отомстить за поруганную честь, любой ценой. Темплеры Иерусалима помнили, как англичане выселили их силой из домов, помнили, как их имущество перешло – пусть на время – в руки ненавистных бриттов, которые остались топтать Святую Землю, получив на ее мандат.

За пределами Германии проживали более 30 миллионов немцев. Для их поддержки против «антигерманских сил» по приказу Гитлера создали так называемую Ausland Organisation (Внешнюю организацию), фактически эта организация распространяла идеи национал-социализма в немецких общинах по всему миру. Не обошла она своим вниманием и подмандатную Палестину, где первым членом НСДАП стал хайфский немец Карл Руфф, открывший первое отделение нацистской партии на территории Эрец-Исраэль. Вслед за ним такое же отделение открыл в Яффо Корнелиус Шварц. Нацистские группы на территории Палестины (Ostgruppen) начали свой рост и развитие.

В Иерусалиме старик Филипп Вурст поднялся против национал-социалистической идеологии, ему даже удалось в начале 1935 года запретить ежеутренние славословия в честь Гитлера в местной немецкой школе («Лицеум»), но его сопротивление стало актом одиночки.

Людвиг Букхальтер звали его. Он работал учителем в том же «Лицеуме», который считался одной из лучших иерусалимских школ, в котором обучались дети темплеров и – заметим это особо – арабские дети из соседних деревень и кварталов города. Ему принадлежит сомнительная честь основания в 1933 году иерусалимского отделения НСДАП, управляемого напрямую из Берлина. Он – де-факто – стал иерусалимским фюрером, точнее «пророком Фюрера». И преуспел в своих деяниях. Его бешеная энергия и фанатическая уверенность в скорой победе национал-социалистической Германии над всем миром передавалась среди темплеров подобно телеграфному сигналу по кабелям.

«Кроме обычных ежемесячных сборов членов партии – устроить еженедельные, с пропагандистскими лекциями. Членам партии приветствовать на улице друг-друга приветствием „Хайль Гитлер!“, если это не будет рассматриваться чужаками как провокация» – писал Букхальтер в своих воззваниях.

В 1934 году в Иерусалим из Берлина прибыл пастор Браузе – оратор и работник аппарата пропаганды нацистской партии. На собрании «для всех немцев Иерусалима» пастор долго объяснял колонистам все преимущества доктрины национал-социализма и превозносил Гитлера как высшего судию и верховного правителя. Старики, покряхтывая, недоуменно поглядывали друг на друга. Молодежь внимала каждому слову, приоткрыв рот и истерически вздрагивая, и подпрыгивая при чтении пастором цитат из речей Гитлера. Магнетизм немецкого дьявола передался его народу в Иерусалиме.

Итак, НСДАП стала реальной силой в немецкой общине. По образцу Германии, в Иерусалиме создали организацию «Гитлер-Югенд», в которую из надоевших бойскаутов перешли все молодые немецкие ребята германской колонии. Молодежь упражнялась в рукопашном бое на пустыре в Катамонах. На взволнованные вопросы местного населения британские полицейские отвечали:

«А что такого плохого эти ребята делают? Спортом занимаются!»

Дела британцев в Палестине в это время шли неважно. Арабские волнения, сопровождавшиеся еврейскими погромами и убийствами англичан, в 1936—39 годах переросли в настоящую войну. Чтобы уязвить англичан, которых (безосновательно на самом деле) подозревали в потворстве евреям, германское правительство всячески поощряло арабские бунты, а идеолог арабского национализма в Палестине, муфтий Хадж Али Аль-Хуссейни, был признан другом Гитлера и всячески им обласкан. В стране тогда существовали целые районы, куда англичане заезжали только в сопровождении войск. Зато немцы – вывешивая на своих машинах красные флаги со свастикой – заезжали туда беспрепятственно.

Черная свастика в белом круге на красном фоне нового флага Германии стала частью иерусалимского пейзажа. Знамена Германии вывешивали над каждым немецким магазином, над банком Темплергейзельшафт, просто на частных домах. Гитлерюгендовцы маршировали по главной улице квартала (сегодня улица Эмек А-Рефаим), в школе «Лицеум» поменялся преподавательский состав, прибыли новые молодые учителя из Германии. Они были пламенными членами НСДАП и пропагандировали в школе идеи Гитлера. Особенно поощрялось вовлечение местных арабов в национал-социализм. Арабские дети бок о бок с немецкими детьми занимались невинной детской забавой – швыряли булыжниками в еврейские автобусы, нападали на евреев, поддерживая антисемитский дух национал-социализма. А директором школы назначили Филипа Вурста, который сменил на посту бывшего директора, человека суровой веры, непреклонного христианина, который как мог мешал проникновению духа гитлеризма в стены «Лицеума».

Вот, что рассказывал очевидец, прогулявшийся по улице немецкой колонии в Иерусалиме в 1936 году:

«Через открытые окна домов (в основном, одноэтажных) видна старая солидная мебель и портреты членов семьи рядом с портретами деятелей Рейха на стенах. В тени балконов, под крышами, в свернутом состоянии покоятся, ожидая своего часа, красные флаги Рейха со свастикой. Темплеры, которые живут в этом квартале, с неприязнью посматривают на полицейского, который дежурит на улице, потому что у того яркая еврейская внешность. Проходя рядом с ним, темплеры особо громко кричат друг-другу «Хайль Гитлер», вскидывая руку в приветствии. Когда я рассказал об этом начальнику полицейского участка, он рассмеялся мне в лицо: «Разве такой вид приветствия запрещен? Пусть себе поиздеваются немного над нашим еврейчиком!»… (перевод мой – Л.В)

До Хрустальной ночи оставалось совсем немного.

Следует отметить, что до восшествия Гитлера на престол германские колонисты дружили с евреями. Между иерусалимским (в большинстве своем еврейским) населением и темплерами существовали прочные торговые и дружеские отношения. Но с приходом Гитлера весь его животный антисемитизм выплеснулся на улицы Святого Города. Евреев запрещалось нанимать на работу. Им запрещалось продавать и сдавать внаем собственность. Некоторые немцы, презрев запрет, вели с евреями торговые дела. Вот, какое письмо получил герр Боерле, сдавший свой кинотеатр «Ориент» в аренду еврею:

«Январь 1936 года.

С ужасом довелось местному отделению НСДАП узнать о том, что вы сдали кинотеатр в аренду евреям. Вами сдана немецкая собственность в неарийские руки, что противоречит законам Германии, действующим также в местах поселения немецкого народа. Мы требуем от вас разорвать сделку. Копия письма отправлена через главного наместника НСДАП в Палестине в Берлин. Результаты могут оказаться плачевными для вас и вашей семьи. Мы надеемся, что интересы Рейха стоят для вас выше интересов частных, согласно принципу фюрера – «Польза общества превыше личной пользы». Хайль Гитлер!

Подписано: Людвиг Букхальтер, остгруппенляйтер.

Нотабене: относиться к этому документу как к секретному и не допустить попадания его в еврейские руки». (перевод мой – Л.В)

Многие израильские историки – в необъяснимом порыве самоуничижения – пытаются уменьшить и принизить роль НСДАП в истории общины темплеров, считая, что таковых были единицы. Не желают вспоминать о прошлом и сами германцы. Прошедшая в конце 90-ых годов в Тель-Авиве выставка, посвященная темплерам, вновь всколыхнула общественное мнение, вызвав бурные дискуссии между «примирителями» и сторонниками обвинения общины темплеров в развязывании антисемитизма на территории Эрец-Исраэль. Во главе «примирителей» выступал профессор Алекс Кармель, семья которого сумела сбежать в Палестину в 1939 году из гитлеровской Германии. У многих «немецких» евреев синдром ненависти к Израилю и всему еврейскому развит весьма сильно, достаточно упомянуть такую одиозную личность, как скульптора Тумаркина. Доводы покойного ныне профессора Кармеля были разбиты статистикой – в 1939 году среди 2100 темплеров было 350 членов НСДАП. Если отбросить детишек школьного возраста (а их в многодетных семьях темплеров бывало до 7—8 человек), можно прийти к заключению, что чуть ли не каждый четвертый темплер состоял в НСДАП. Воистину страшная цифра.

В августе 1939 года, когда на немецкой улице в Иерусалиме славили присоединение Австрии, аншлюс Чехословакии и другие успехи новой Германии, молодые темплеры неожиданно получили призывные повестки – им предстояло немедленно выехать в Германию и влиться в ряды вермахта. Из Иерусалима в вермахт призвались 75 человек. Грустными глазами провожали молодых почтенные члены общины. Плакал старый архитектор Герман Имбергер, который по воскресеньям прогуливался по улицам с красной лентой со свастикой, перекинутой через плечо. Вторая мировая война началась – и англичане вновь выселили темплеров из их добротных каменных домов. В лагеря для военнопленных. А часть темплеров уехала в Австралию. Вскоре за ними последуют остальные.

В 1948 году молодое израильское правительство сначала вернуло оставшихся в Иерусалиме темплеров в их дома. Рядом – в пустующие дома – подселяли евреев, которые были изгнаны из Старого Города, евреев, которые пережили Катастрофу и лагеря на Кипре, евреев, которые помнили еще о том, как арабская молодежь обучалась рукопашному бою и владению оружием в отрядах Гитлерюгенда. Не знаю, как чувствовали себя темплеры в таком окружении. Знаю лишь, что в 1950 году их изгнали из Израиля окончательно. Большинство уехало в Австралию, кое-кто вернулся в Германию. Правительство Израиля выдало каждой семье компенсацию в 66000 марок (большая сумма по тем временам). Поистине, рыцарское отношение к народу, который уничтожил 6 миллионов евреев.

А «Немецкая колония», над домами которой уже не развевались красные флаги со свастикой, стала сначала периферийным районом Иерусалима, а с годами превратилась в одну из жемчужин Столицы Израиля. В этом каждый может убедиться, прогулявшись по улицам района, одинаково волшебным и днем, и ночью, и размышляя о неожиданных ходах истории, превратившей добрых религиозных колонистов в фанатичных поклонников идей бесноватого фюрера.

Еврей-католик воспитывает сирот-маронитов

В 1861 году в Ливане, где войны вспыхивают быстро, а противоречия внутри населения столь велики, что эти войны подогревают, случилась – между делом – резня христианского маронитского населения. Друзы, которые сегодня ведут себя в основном миролюбиво, в тот год взбунтовались и напали на местное христианское население. Резали они христиан с остервенением, не жалея женщин. Кровавая жатва оставила за собой множество сирот.

Фпруктовый сад монастыря Сестер Сиона. Эйн-Карем.

Альфонс Ратисбон родился евреем, в богатой еврейской семье в Страсбуре (Страсбурге) во французской провинции Эльзас. В его семье еврейские традиции не особо соблюдались, в связи с этим Альфонс, как ранее его брат – Теодор, увлекся католицизмом, и оба брата не только приняли христианство католического течения, но и стали священниками. Рассказывают, что Альфонс Ратисбон услышал о явлении Девы Марии одной монашке в монастыре Нотр-Дам де Сион в Париже, после чего говорил с этой монашкой (ее звали Катерин Лябур) и даже получил от нее маленькую золотую медальку с буквой М, символизирующей имя Марии, матери Иисуса. Этот момент стал поворотным в жизни Ратисбона, он – по стопам родного брата, окунулся в купель и стал истовым христианином. В 1855 он переехал в Иерусалим, где собирался выполнить обет обращения евреев в католичество. В этом Альфонс не преуспел (и слава Б-гу), но история уготовила ему намного более полезную роль – роль защитника сирот. Потому что именно сиротами-маронитами, родители которых были зверски умерщвлены друзами, занялся Отец Альфред в бытность свою священником в Иерусалиме. Сначала он размещал их в монастыре Нотр-Дам – де Сион в Старом Городе на Виа-Долороза (этот монастырь, построенный рядом с аркой Ecce Homo, заслуживает отдельного рассказа), а потом, когда места стало не хватать, и сироты болели в душном и насыщенном канализационными миазмами воздухе мусульманского квартала, где располагался и располагается поныне монастырь, Отец Альфред купил землю в далекой деревеньке Эйн-Керем, и основал там сиротский дом. На склоне горы, где трудолюбивые монашки вырастили фруктовый сад, где сохранились остатки водосборных бассейнов еврейского поселения эпохи Второго Храма, где неподалеку родился Иоанн Креститель, сироты могли дышать полной грудью, и благодарить своего господа Иисуса за данный им хлеб. Покупка земли в Эйн Керем связана в свою очередь с легендой о том, что Ратисбон молился Марии, с просьбой указать ему место для строительства нового дома для сирот, и та показала ему радугу над горой в Эйн-Керем. Кто знает, было ли это на самом деле, или легенда имеет позднейшее происхождение, но монастырь, начатый постройкой в 1865 году, прочно связан с именем Альфреда Ратисбона. Там он и похоронен, на скромном маленьком кладбище в которую ведет аллея столетних деревьев, и над его могилой стоит статуя Марии с младенцем.

Монастырь Сестер Сиона, основанный Ратисбоном

Сегодня сирот в монастыре уже нет, а сиротский дом – здание с желтыми стенами – стал пристанищем для пилигримов, и просто туристов из-за рубежа. В монастыре туриста встречает необыкновенная тишина и прозрачный воздух Иудейских гор, зеленый ухоженный сад и потрясающие виды.

А монастырь стал Католическим центром по изучению иудаизма, в 1988 году получивший благословение Римского папы на развитие добрых отношений с еврейским народом и Государством Израиль, которое с уважением относится к наследию Альфонса Ратисбона.

Для еврейского туриста – монастырь являет собой кусочек Европы в самом центре Иудейских гор, живописное место, в котором интересно прогуляться, пофотографировать, просто посидеть и отдохнуть в саду под журчание фонтанчика. Находится монастырь на ул. А-Орен 23 в Иерусалиме. Недалеко есть автостоянка.

Бейт-Тавор и его хозяева

Когда бывшего мэра Иерусалима Тедди Колека, пробывшего на своем посту 28 лет (с 1965 по 1993 год) спросили, в каком доме он хотел бы проживать, тот не колеблясь ответил: «В Бейт-Тавор». Судьба не оказалось столь благосклонна к Тедди – он жил остаток своих дней в дорогом и престижном доме для престарелых «Од-Иерушалаим», что расположен в микрорайоне Кирьят-Йовель. А недостижимый для него Бейт-Тавор находится на улице Пророков (Невиим) 58, и является одним из самых оригинальных зданий города. Этому есть причина.

Странный дом, в котором сочетаются элементы готики, немецкой крепостной архитектуры и библейские мотивы, занят сегодня шведским протестантским институтом изучения Земли Израиля. Данное учебное заведение занимает Бейт Тавор с 1951 года, когда он стоял пустым и брошенным. В 1996 году шведам позволили купить здание, до этого года они его арендовали. Отчего же иерусалимский муниципалитет отдал столь интересное архитектурное достояние шведам?

Бейт-Тавор был построен архитектором Конрадом Шиком для самого себя. Чтобы понять странность архитектурного замысла, нам стоит поговорить о самом Конраде Шике. Потому что этот человек сыграл видную роль в развитии археологии, архитектуры и краеведения в Иерусалиме. Его личность – если смотреть на Шика с точки зрения немца – это пример для подражания. Для еврея Конрад Шик – человек контрастов.

Родившийся в многодетной небогатой немецкой семье в Тюбингене, слабый, еле живой ребенок не подавал никаких надежд. Ему пророчили раннюю смерть. Тем не менее, в слабом теле помещался могучий дух и огромный интеллект, которым было суждено дать какие-то эзотерические силы слабой оболочке из плоти. Уже в раннем детстве любимым чтением Конрада была Библия. Библии он посвятил свою жизнь, библейский мир – отразившись сквозь призму протестантизма – стал миром молодого немецкого столяра (Шик выучил эту профессию в специальной школе для простого люда), подвинул его на дальнейшее изучение религиозных основ и на переезд в Землю Израиля, бывшую для него Святой Землей. Конрад Шик получил религиозное образование и стал миссионером. Цель его миссии – распространение веры христовой среди евреев Иерусалима – стала причиной тяжелого путешествия, в конце которого, в 1846 году, молодой немец увидел перед собой желтые стены Святого Города. Мы не знаем, упал ли он на колени перед стенами, подобно крестоносному воинству за 750 лет до него, но мы можем быть уверенными, что благочестивый протестант сотворил молитву.

В Иерусалиме царили в то время голод, нужда, страшная грязь и полная, как сказали бы сегодня, беспросветность. Основав миссию, Конрад подрабатывал тем, что собирал своими умелыми руками столяра часы с кукушкой, заказывая механизмы из Германии и корпуса выделывая сам. Новомодные часы, подобных которым в Иерусалиме не видели, служили неплохим источником пропитания. Через четыре года Шик оставил миссию и поступил на службу в подобную организацию, руководимую англичанами – «Лондонскую компанию по распространению христианства среди евреев». Там Конрад начал преподавать столярное дело в школе. Среди его учеников были евреи, перешедшие в христианство.

Но не только миссионер воздействовал (в скобках заметим, к сожалению) на свою еврейскую паству. Общение с евреями влияло на самого Шика, его интерес к Святой Земле превратился из умозрительного в фактический – учитель столярного дела занялся археологией и строительством из дерева моделей зданий Иерусалима.

Здесь мы встречаемся с блестящим автодидактом, Шик овладел совершенно самостоятельно архитектурой. Его природный талант, умение отлично чертить, рисовать, строить модели, сделали свое дело. Вскоре на обучение учеников времени не оставалось – Конрад Шик начал создавать свои первые архитектурные проекты. В то время Иерусалим, которому стало тесно в стенах, начал строиться во все стороны. И многие новые здания создавались по проекту архитектора, которому суждено было войти в историю Города и стать одним из самых примечательных его обитателей.

Конрад Шик умел ладить со всеми. Он проектировал новые дома не только для христиан. Самым известным его проектом в области градостроительства стал квартал Меа Шеарим, цитадель ортодоксального иудаизма. Протестант-миссионер, формально – враг еврейского народа (миссионерская деятельность в Израиле – вне закона) спроектировал также здание еврейской больницы Шаарей Цедек на улице Яффо (наряду с еще одним архитектором), а из христианских зданий города по его чертежам строили Немецкий Госпиталь, Эфиопскую коптскую церковь (частично), здание Англиканской школы, госпиталя для прокаженных Хансен, школу Талита-Куми, здание нынешнего Музея Природы и квартал «Емин Моше».

Но еще большим увлечением Шика стала археология. Он обнаружил и раскопал многие иудейские погребальные пещеры эпохи Второго Храма, развалины домов Иродианского (конец I века до н.э) периода, и – что стало его основным достижением – произвел полное картографирование Храмовой Горы (по приглашению иерусалимских мусульманских кругов), причем не только снаружи. Конрад Шик обнаружил и запротоколировал подземные ходы под Храмовой Горой и в ее окрестностях. Он обследовал тоннель Хизкиягу, древний водопровод от источника Шилоах, и явился одним из первооткрывателей (вместе со своим учеником) Силоамской надписи – одной из самых замечательных находок в области еврейской палеографии времен Первого храма (VIII век до н.э), хотя самостоятельно прочесть надпись не смог. Все свои исследования Шик свел в одну работу по топографии и архитектуре библейского Иерусалима, включавшую в себя модели Иудейского Храма на Храмовой Горе, выполненные собственноручно. Одну из таких моделей Конрад Шик отослал на выставку в Париж. Она сегодня хранится в подвале школы Шмидта (немецкой школы неподалеку от Шхемских ворот).

А в 1889 году этот гениальный немец начал строительство своего собственного дома на улице Пророков. Тогда она носила название Консульской. В нем он прожил до самой смерти в возрасте 80 лет. Его супруга пережила мужа на несколько дней. Похоронили славного архитектора и одного из зачинателей библейской археологии, почетного доктора Тюбингенского университета, интеллектуала и миссионера в Иерусалиме на кладбище у горы Сион.

В здании Бейт-Тавор (улица Пророков, 58) вплетены элементы археологических находок, сделанных в Земле Израиля (надпись «Границы города Гезер»), а в углах крыши стоят каменные рога, копия рогов иудейских жертвенников периода Первого Храма. Интересно, что подобные «рога» есть и у здания эфиопского консульства на улице Пророков. Над воротами «дома Шика» – надвратная крепостная башня в готическом стиле. В нее вмурована мраморная доска с надписью «Тавор» (THABOR), относящая нас к известному Давидову псалму:

Север и юг – ты создал их, Тавор и Хэрмон радуются имени Твоему.

(Теилим, 89, 13)

(Недавно эту мраморную доску повредили при ремонте соседнего здания и кропотливо восстановили).

После смерти хозяина в 1901 году его дом конфисковало турецкое правительство для поселения офицеров армии султана. После Первой мировой войны Бейт-Тавор перешел под юрисдикцию методистской церкви, и в нем помещалась школа по изучению ислама. После Войны за Независимость Израиля дом временно заселили беженцами из еврейского квартала Старого Города, изгнанных арабами из своих домов. Но с 1950 года он пустовал.

Складывается впечатление, что, несмотря на огромный вклад немецкого автодидакта в сокровищницу иерусалимоведения, отношение к его дому во многом зависело от его миссионерской деятельности. И кто знает, не потому ли с такой легкостью отдал муниципалитет дорогую недвижимость шведскому институту…

Дворцы эфиопских императоров

Между берегом буйного Красного Моря

И Суданским таинственным лесом видна,

Разметавшись среди четырех плоскогорий,

С отдыхающей львицею схожа, страна. Н. Гумилев, «Абиссиния»

Негус-негести, царь-царей, Сахле Мариам Менелик II стал править Эфиопией в 1889 году, после того, как его предшественник Иоханесс IV погиб в борьбе с суданским правителем у Меттемы. Война с Суданом, чьи мусульманские правители пытались завоевать Эфиопию и установить там ислам, грозила этой древнейшей христианской стране полным уничтожением. Махдистский Судан – новообразование, отколовшееся от Египта и ставшее независимым, государство мусульманских фанатиков, прообраз нынешнего Афганистана талибов или полумифического Вазиристана в пакистанских горах, начало экспансию на юг. Менелику II, уже тогда – по местным меркам – немолодому и опытному военачальнику (ему было 45 лет) удалось остановить махдистов и отбросить их от границ с Эфиопией. Ему вообще везло в войнах – в 1896 году он победил главного врага – итальянского генерала Ореста Баратьери в битве при Адуа. Справедливости ради, заметим, что войско Менелика превосходило итальянское по численности в 4—5 раз по разным подсчетам (73—100 тысяч человек против 17500 солдат и офицеров итальянского корпуса), кроме того на стороне эфиопов воевали русские добровольцы. Отношения Менелика с царской Россией из года в год становились, как принято говорить сегодня, крепкими и дружественными, в Абиссинию – как тогда называли Эфиопию – приезжали русские торговые и военные посланники, да и просто туристы. Одним из них – поэт Николай Степанович Гумилев – посвятил Абиссинии много рифмованных строк, восторгаясь Страной Отдыхающей Львицы. При Менелике II в Эфиопии принялись строить дороги, возвели первую больницу, сначала она служила для лечения раненных при Адуе солдат. Прогрессивный император ратовал за введение в его государстве телеграфа и газет. И – что больше всего характеризует его любовь к модернизации и желание вырвать страну из многолетнего феодального болота – он отменил институт рабства. Венцом его деяний явилось основание нового города – Аддис-Абебы, ставшего столицей Эфиопии. Но не только Аддис-Абебу строил Менелик.

Эфиопская церковь

На улице Пророков в Иерусалиме причудливо сплелись нити судеб многих людей и народов. Эфиопские, итальянские и русские здания соседствуют на ней. У эфиопских царей – считавших себя прямыми потомками царя Соломона – Иерусалим вызывал священный трепет и огромное уважение. Эфиопия – с точки зрения эфиопского христианства – это новый Сион. Лев Иегуды, Иерусалимский лев – со скипетром в лапе (как вариант – со знаменем Эфиопии) издавна был символом древнейшей африканской христианской державы. Оттуда лев со скипетром в лапе вернулся в свой родной Иерусалим – на фронтон здания консульства Эфиопии на улице Пророков, углы крыши которого украшены каменными «рогами» – именно такие «рога» («карнаим» на иврите) венчали иудейские жертвенники эпохи Первого храма (X – VI вв. до н.э). Неподалеку от здания консульства Менелик приказал отстроить еще два здания. Дворец императрицы Таиту, жены Менелика II, высокий белый дом посреди обширного двора, находится в конце улочки Шауля Адлера, которую можно, скорее, назвать переулком, ответвившимся от улицы Пророков. Таиту не пришлось жить и владеть своим дворцом. Вскоре его арендовала школа искусств «Бецалель» – фактически, именно с дворцовых покоев императрицы Абиссинии началась история израильской академической живописи, а затем, когда «Бецалель» перебрался в другое здание, дворец занял сиротский дом для детей-евреев.

Сегодня во двор дворца императрицы можно зайти только по предварительному согласованию. Здание занимает христианская благотворительная организация «Мосты мира». Видимо, наглухо закрытые железные ворота способствуют установлению этих мостов. Кто знает…

А еще по приказу императрицы, гостившей в Иерусалиме в 1903 году, выстроили красивый трехэтажный дом с колоннами на улице Царицы Елены – всего в нескольких минутах ходьбы от консульства. Сегодня этот дом занимает «Коль Исраэль» – израильское радио. А в годы британского мандата его занимало английское мандатное радио. Причем англичане настолько овладели эфиопским зданием, что бежавший от итальянцев в 1935 году последний император Эфиопии Хайле Селассие был вынужден снимать в Иерусалиме (куда он направился сразу после бегства) другой дом для своего проживания – знаменитую Виллу Лея в Рехавии. Там он и прожил, свергнутый итальянцами и бросившийся в Святой Город, под прекрасной записью о прибывших в мэрии:

Имя: Хайле Селассие

Адрес: ул. Бен-Маймон 6,

Профессия или род занятий: Царь Эфиопии.

Впрочем, история последнего императора Эфиопии – Рас Трафари Мекконена Хайле Селассие, Иудейского Льва и прямого потомка царя Соломона, выходит за рамки нашего повествования. Мы же вернемся к улице Пророков, от которой убегает в сторону крошечный переулочек, который иерусалимская мэрия гордо именует улицей Эфиопии. Там находится круглая в плане эфиопская церковь, посреди двора, мощеного каменными плитами. Ее начали строить еще при Иоханессе IV, в 1874 году. Вход в нее для любых посетителей свободен – в отличие от «Мостов мира», абиссинцам нечего скрывать у себя во дворе. Войти в саму церковь можно лишь снявши обувь – так требует служка у входа, оправдывая это тем, что пол храма покрыт красивыми коврами. Ковры действительно красивые. Как и сама тихая маленькая церковь, где незаметные добродушные чернокожие абиссинцы живут своей собственной жизнью посреди города, ставшего для них символом святости. Скромность отличает их от всех остальных христианских общин города. Даже дворец Менелика II на той же улице на самом деле строился как доходный дом, а не как пышный особняк, и только немногие знают, для чего в первоначальном варианте строили это здание (дом номер 8). А напротив входа в церковь – по адресу ул. Эфиопии дом 11 стоит скромный двухэтажный домик, бывший когда-то прибежищем отца современного иврита – Бен-Иегуды. Того самого Элиэзера Ицхака Перельмана, который, фактически, сделал для становления государства Израиль больше кого угодно, возродив для разговоров и общения иврит – древний полузабытый язык еврейского народа.

Интересные моменты из жизни «французского подворья»

Французское подворье – бывшее когда-то зоной влияния Франции в Иерусалиме, печально известно коренному иерусалимцу по своей больнице для смертельно больных людей, которых привозят туда умирать. Тем не менее, у комплекса зданий Французского подворья есть своя история, достаточно интересная, чтобы ее рассказать.

Еще в 17 веке Франция заключила с Турцией так называемое «соглашение по капитуляциям», текст которого оговаривал, кроме всего прочего, порядок паломничества на Святую Землю. Король Франциск I и султан Сулейман Великолепный положили, таким образом, начало проникновению французов в Землю Израиля, впервые после неудачи крестовых походов и падения христианского Иерусалимского королевства. При этом Франция стала единственным покровителем католического христианства в Палестине, государством-протектором паломников из стран Западной Европы, и сохраняла это господствующее положение очень долго.

Франзуское подворье Нотр Дам Жерусалем

В 1774 году, после поражения в Русско-Турецкой войне, Турция не только передала России под протекторат Крымское Ханство, но и дала русским паломникам карт-бланш для прибытия в Иерусалим, а Российская Империя была выдвинута турками как покровитель всех православных христиан на Святой Земле.

Русские не удовлетворились титулом. В середине 19 века в Иерусалиме, на высоте, господствующей над городом (тогда город помещался внутри нынешней крепостной стены) начали воздвигаться одно за другим здания так называемого «Русского подворья» – миссии Российской империи в Палестине. Одновременно по странному совпадению возникли первые еврейские кварталы за стеной Старого Города – Мишкенот Шанааним и сиротский дом Шнеллер. С 1860 года началось де-факто соперничество великих держав и еврейской общины по строительству новых кварталов вокруг тогдашнего Иерусалима.

В 1874 году на Святую землю в качестве паломника прибыл молодой 23-летний граф Мари Поль Амадей де Пейле. Умудренный не по годам, он с сожалением взирал на жалкое положение католических паломников, которые селились в палатках и частных квартирах, не имели нормального питания и, в случае болезни, были брошены на милость Господню или милосердие российских братьев по вере – на Русском подворье функционировала гостиница, больница, и другие важные для пилигримов учреждения. Молодой аристократ совершил несколько путешествий по Святой Земле, объездил окрестности Мертвого моря, посетил Хайфу, после чего – в 1876 году начал скупать, пользуясь своими немалыми средствами, участки земли, в основном, в Иерусалиме. Один из участков он приобрел впритык к стене нынешнего Старого Города, между стенами и Русским подворьем. Хитрый граф убил одним выстрелом сразу нескольких зайцев, причем, весьма жирных – во-первых, новый участок земли был близок к двум основным воротам города – Яффским и Шхемским, во-вторых – это был удобный для строительства участок, на котором можно было возводить высокие здания, закрывавшие вид из Старого Города на Русское подворье; в-третьих – участок был близок к Храму Гроба Господня, и, по легенде, на этом месте находился в 11 веке лагерь крестоносного войска, и отсюда герцог Танкред пробился на стены города, с криком «Монжуа!», а за ним последовала его закованная в латы дружина.

Граф, довольный приобретением, начал строительство комплекса зданий, первым из которых было суждено стать Больнице св. Людовика. Названная в честь короля Франции, вдохновителя одного из последних крестовых походов, Людовика IX, эта больница была заложена в 1879 году, причем краеугольный камень здания возложил латинский патриарх Иерусалима. Построенная в стиле барокко с элементами неороманского стиля, эта каменная громада поражала воображение паломников не только своими архитектурными прелестями, но и пышным внутренним убранством, причем здесь проявился недюжинный талант художника у самого де Пейле. Он лично разрисовал крестами и лилиями внутренние стены, прибавив к этому затейливо нарисованные гербы крестоносцев. Эти рисунки были последним, что он видел своими слабеющими полуслепыми глазами, когда умирал в построенной им больнице в 1925 году, прожив относительно долгую жизнь, и отдав себя всего утверждению величия Франции, совсем незадолго до этого побежденную во франко-прусской войне 1871 года.

Кроме монументального здания больницы, Французское подворье включало в себя находившийся рядом монастырь «Сестер Марии-восстановительницы», большая часть монашек которого работала при больнице. Новый французский госпиталь был спасением для пилигримов-католиков, которых очень неохотно и негостеприимно встречали в больнице Русского подворья. А добрые руки сестер-монахинь, ухаживавших за страждущими путешественниками, напоминали им о родной Франции.

Чуть ниже по склону холма был построен еще один монастырь, который сегодня находится в черте нового торгового комплекса Мамилла, причем израильским архитекторам удалось вписать его так органично в черту новых зданий, что кажется, что их строили почти одновременно.

И, наконец, последнее – самое монументальное и высокое здание Французского подворья называлось «Отелем тысячи». История его создания такова – в 1882 году неутомимый наш знакомец-граф привез из Франции 1000 богатых паломников. Приехав в Иерусалим из Хайфы, паломники неожиданно столкнулись с проблемой жилья – в городе просто не было достаточного количества свободных помещений. Богачи жили в шатрах, успокаивая себя тем, что именно так проживали в окрестностях города крестоносцы. Но граф де Пейле совершенно не был доволен ситуацией. И в 1884 году началась закладка «Отеля тысячи», в котором можно было разместить более тысячи паломников-католиков. Огромное здание, с двумя башнями на фасаде, было в проекте оснащено статуей Марии с младенцем, которую специально приподняли на постамент на крыше, чтобы она возвышалась над крестами церкви св. Троицы на Русском подворье.

Война за Независимость разорвала город надвое. Иорданский легион дрался с бойцами еврейской «Хаганы», многим из которых не было и 18 лет. Юнцы с ружьями засели в огромном здании «Отеля тысячи», отбивая яростные атаки тренированных англичанами иорданских солдат. И отбили – здание отеля осталось в еврейской части города, доминируя над ним, и создавая удобнейшую наблюдательную позицию для солдат молодой Армии Обороны Израиля. Оттуда был виден арабский рынок у Шхемских ворот, и, если он был странно безлюден, на израильской стороне знали – надо готовиться к атаке со стороны иорданцев.

А потом здание было выставлено французами на продажу. Его купил Еврейский Университет, и превратил его в студенческое общежитие. Общежитие назвали «Шикуней Элеф», что на иврите означает «Слобода тысячи». И быть бы ему общежитием до сего дня, но Ватикан предложил Еврейскому университету крупную сумму денег за здание. За эту сумму университет отстроил новые общежития в Гиват-Раме, а возвращенный «Отель тысячи» снова обслуживает католических паломников, и в нем останавливался Папа Римский, во время своего последнего визита на Святую Землю.

Общежития «Шикуней Элеф» в Гиват-Раме быстро приобрели новое имя – по созвучию – «Шикуней Келев» («Собачья слободка»), из-за нестерпимого холода, царящего в них зимой. В 1991 году студенты получили керосиновые обогреватели, которые так ужасно пахли керосином, что их прозвали «Подарок Саддама Хуссейна», как раз началась тогда первая война в Персидском Заливе. Но это уже совсем другая история.

Бейт-Кадима – в борьбе обретешь ты право свое

Этот дом, находящийся сегодня на улице имени рава Берлина и носящий порядковый номер 30, вписан в иерусалимский пейзаж, словно бы изначально вырос из скалы вот таким, каким мы видим его – с двумя лестницами у фасада, с арочными проемами и высокими окнами. Его название – «Бейт-Кадима» – имеет неясную этимологию, хотя, по предположению некоторых историков, здание назвали по имени строительной компании, которая его заложила и возвела. А называлась эта – принадлежащая подрядчику-арабу компания – «Кадима». Интересно, что «Кадима» на иврите – «вперед».

Дом на улице Берлин, однако, совершенно не предназначался для евреев. Его задумало построить британское мандатное правительство Палестины – как жилой дом для офицеров армии Его Величества. Для господ офицеров планировалось построить 21 квартиру, в основном, трехкомнатные, прачечную, крытую автостоянку. Вокруг жилого комплекса архитектор-проектировщик – Отто Хофман – разбил сад.

Схожие жилищные комплексы для британских офицеров в Иерусалиме уже строились ранее (например, на перекрестке улиц Шмуэль А-Нагид и Наркис). Но «Бейт-Кадиме» не суждено было принять в свои уютные помещения офицеров Его Величества.

В 1946 году борьба еврейского подполья против англичан достигла своего апогея. Когда стало окончательно понятно, что англичане не собираются дать евреям Земли Израиля возможности воссоздать свое, утерянное 1900 лет назад, государство, а вместо этого желают – по рекомендации комиссии Моррисона-Грейди создать некое федеративное образование из еврейской и арабской культурных автономий, а Иерусалим оставить во владениях Британской Империи, еврейские подпольные организации развернули вооруженную борьбу с британцами.

Эта борьба включала в себя покушения на офицеров, взрывы армейских машин и контрольно-пропускных пунктов, венцом ее стал взрыв гостиницы «Царь Давид» в 1946 году. Надо отдать должное еврейским подпольщикам – о взрыве англичан предупредили, но те проигнорировали предупреждение. Впрочем, речь пойдет не о взрыве гостиницы, а о том, что почувствовавшие опасность подданные Его Величества создали в Иерусалиме четыре «района безопасности» или «укрепрайона», главный из которых включал в себя здания «Женерале» и банка Леуми на улице Яффо. Для создания этого укрепрайона, окруженного ежами и колючей проволокой, англичане силой выселили местное население – в основном, еврейское. Это нанесло тяжелый удар по торговле, которая в то время концентрировалась как раз в том самом месте. Евреи называли укрепрайон «Виллой Бевина» или «Бевинградом» – в честь Эрнеста Бевина, министра иностранных дел Соединенного королевства. Вскоре за Бевинградом появились еще укрепрайоны, в которых и поселили английских офицеров, оберегая их от бомб и пуль еврейского подполья.

В «Бейт-Кадима», который вынужденно пустовал, по просьбе Англии заселили организацию UNSCOP – United Nations Special Committee on Palestine – чья комиссия, собственно говоря, и повлияла на решение о создании еврейского государства в Эрец Исраэль.

Тогда, в 1947 году, обращение Великобритании в ООН (на которую возлагали большие надежды) имело под собой – по мнению некоторых историков – тайную надежду на то, что Королевские Войска получат от ООН разрешение на массированное подавление еврейского подполья. Ситуация в стране была запутанной и сложной, а за ее границами сотни тысяч потерявших кров, близких и надежду евреев – жертв Холокоста – находились в подвешенном состоянии. Британия делала все, чтобы не впускать их в тогдашнюю подмандатную Палестину.

31 августа 1947 года комиссия ООН UNSCOP подписала в «Бейт-Кадима» документ, содержавший рекомендации для урегулирования положения в британской подмандатной Палестине.

Комиссия постановила об окончании британского мандата над Палестиной. Решение это приняли единогласно. Кроме этого, приняли решение о создании на бывшей подмандатной территории двух независимых государств – еврейского и арабского. Города Иерусалим и Бейт-Лехем переходили под управление ООН (так называемый corpus separatum), при этом оба государства – еврейское и арабское должны были иметь общую экономическую базу.

Мало кто знает, что на комиссии рассматривался другой вариант – федеративное арабо-еврейское государство. Но он не прошел по результатам голосования. За него высказались представители трех стран – Ирана, Югославии и Индии.

По рекомендации комиссии, заседавшей в «Бейт-Кадима», 29 ноября 1947 года ООН вынесла историческое решение о создании Государства Израиль и арабского государства рядом с ним. Арабы с этим решением не согласились – результатом явилась кровопролитнейшая из войн Израиля – Война за Независимость.

Сегодня почти все израильтяне достаточно хорошо осведомлены об этой декларации ООН, но очень мало кто знаком со скромным зданием в стиле баухауз на улице Берлин 30 в Иерусалиме, где, де-факто, решился вопрос о воссоздании Еврейского государства. Это здание опустело после 1947 года, а после Войны за Независимость в него заселили еврейские семьи изгнанных из Еврейского Квартала Старого Города. В то время «Бейт-Кадима» стоял особняком – недалеко от квартала Рехавия, и к нему даже не вела мощенная дорога. Улицу замостили лишь в 50-ых годах. На снимках того времени недалеко от стоящего особняком здания можно разглядеть «коробочку для пилюль» – цилиндрическую сторожевую дозорную башню, на которой находились наблюдавшие за границей солдаты. Граница проходила тогда совсем недалеко. «Коробочка для пилюль» тоже сохранилась, только сегодня вокруг нее разбили сквер, и в нем играют местные детишки, уже третье поколение, родившееся в Иерусалиме обновленном, столице Государства Израиль.

Вилла Леи и одноглазый генерал

Сегодня мало кто из иерусалимцев вспомнит имя Насим Абакриус Бея. А ведь в 20-ых и 30-ых годах прошлого века это имя было на устах любого гражданина, мало-мальски читавшего газеты и увлекавшегося колонкой уголовной хроники.

Адвокатская контора Насим-бея бралась за самые трудные дела, заведомо проигрышные, запутанные, дурно пахнущие, безнадежные. И Насим-бей, адвокат, которого называли «великим», выигрывал почти любое дело. Он брал бешеные гонорары, но они оправдывались до последнего грошика – адвоката его уровня в тогдашней подмандатной Палестине, этой странной английской колонии на Земле Израиля, было не сыскать.

Родился Насим Абакриус в Египте, в Каире, в семье православного араба в 1877 году. Богатые родители послали своего отпрыска изучать юриспруденцию в Париж, откуда молодой адвокат, вернувшись в Египет, сразу направился в Хартум, где начал свою практику с должности окружного судьи. Его талант, красноречие и потрясающее, воистину гипнотическое воздействие на окружающих, вскоре привлекли внимание вышестоящих инстанций в Каире. Настолько, что Насиму был вручен почетный титул «Бей» из рук самого египетского короля Фуада I.

В 1919 году, когда Иерусалим и Земля Израиля превратились из части турецкой провинции Аль-Шам в английскую подмандатную Палестину, в относительно малонаселенную страну хлынул поток арабских переселенцев. Англичане славились на весь мир тем, что являлись наиболее цивилизованным и организованным народом, правившим своими подмандатными территориями мягко и не угнетавшим туземное население. Относительно, конечно. Но главное – там, где будет жить белый английский джентльмен всегда будет черная работа для его слуг. Именно этой черной работой были готовы заниматься многочисленные арабские кланы, перекочевавшие и осевшие в Палестине. И не только черной работы искали арабы. Превратившаяся в центр европейской цивилизации, Палестина нуждалась и в квалифицированных врачах, адвокатах, учителях. Насим Абакриус Бей переезжает в этом, ставшим переломным в его судьбе, году в Иерусалим, где открывает частную практику.

Вот как отзывался о нем доктор Давид Гойтейн, судья в Верховном Суде Израиля и первый посол страны в ЮАР.

«Это был адвокат от макушки до пят, возвышавшийся надо всеми адвокатами страны Израиля… Уголовные дела, которые он вел, он заканчивал победой – намного чаще, чем любой из его коллег. Он помогал евреям и арабам, не различая национальностей. Его любили судьи, и самым большим его достоинством было умение убедить их в своей несомненной правоте» (перевод автора).

Что ж, Насим Абакриус Бей стал, как говорят сегодня, «обреченным на успех». Если бы на его жизненном пути не встретилась – как это бывает в дешевой мелодраме – женщина.

Звали ее Лея Таненбойм, ее родители – ортодоксальные евреи, одна из известнейших семей города. Они полюбили друг-друга. Точнее, мы не знаем, любила ли Лея Насима. А вот он, 47 летний, влюбился в юную девушку 17 лет совершенно как мальчишка. Он, чье имя заставляло поднять голову безнадежно запутавшемуся подсудимого, кому внимали судьи всей страны, увез Лею в Каир, где они поженились. А потом любящий и нежный Бей построил для своей красивой молодой жены дворец. Самый настоящий дворец. На улице Бен-Маймон в престижном иерусалимском квартале Рехавия выросла двухэтажная массивная постройка в модном тогда стиле «баухауз» облицованная красным известняком, с воротами в стиле ар-деко, с тенистым садом. Высеченная в камне надпись на доме (готическим шрифтом – аллюзия на массивные в германском стиле иерусалимские дома темплеров) гласила:

«VILLA LEA»

На то время дом на улице Бен Маймон являлся один из самых больших и роскошных домов города. Адвокат ничего не жалел для своей молоденькой женушки. Нанял ей слуг, служанок, садовников и поваров. Открыл для нее свои карманы, и та черпала оттуда деньги, делала долги, жила широко и весело. Настолько весело, что через год после того, как роскошная вилла стала принадлежать ей, в 1935 году сбежала от мужа с любовником (английским офицером) – в Александрию.

Мы можем только вообразить себе горе адвоката. Фактически он оказался не только обманут, но и ограблен. Сбежавшая супруга оставила ему свои огромные долги, и красивый красный дом на улице Бен-Маймон сдали в аренду. Первым его жильцом оказался никто иной как эфиопский император Хайле Селассие, бежавший из оккупированной итальянцами Эфиопии.

Доска с надписью на фронтоне Виллы Леа

В 1945 году безутешный Насим Абакариус Бей развелся с Леей. К этому времени он превратился в тень самого себя. Не работал. Жил в бедности. Через год его не стало.

После Войны за Независимость, улица Бен-Маймон оказалась в израильской части Иерусалима, причем у здания не было хозяина. Именно тогда его занял генерал Моше Даян, на то время командующий иерусалимским военным округом. О своем проживании в «Вилле Лея» дочь генерала Даяна, Яэль, писала:

«Первые дни нашей жизни в этом доме я не могла поверить своим глазам. Этот дом стал для меня дворцом, сошедшим со страниц романов, дворец розового камня, вилла князя из Санкт-Петербурга или какой-нибудь заколдованный замок из сказки. Каждая комната имела свой собственный цвет, и мы пересчитывали их не переставая. Там была зеленая комната, розовая комната, ванная комната, выложенная голубоватым кафелем – под цвет соседней голубой спальни и две огромные комнаты для гостей. А еще там были роскошные окна, выступающие из стены, полуподвальный этаж с гигантской кухней и двумя дополнительными комнатами. Длинные коридоры и балконы, сад, окруженный стенам и в нем колодец, окруженный плодовыми деревьями»

Яэль Даян, «Мой отец и его дочь». (перевод мой – Л.В.)

Действительно, для привыкшего к маленьким спартанским квартиркам, крашеным известью, израильтян Вилла Лея казалась сказочным дворцом. Вместе с тем, таких вилл и дворцов в тогдашнем Иерусалиме было не мало. И далеко не всем повезло сохранить свою архитектурную целостность. Во многих из них появлялись уродливые перегородки и пристройки из жести, в которых ютились семьи репатриантов и изгнанные из еврейского квартала Старого Города евреи. Сегодня эти «вороньи слободки» уже почти не видны в городском пейзаже, и виллам и дворцам Города придан их старый благородный вид.

В 1950 году на огромном балконе «Виллы Лея» произошла свадебная церемония молодого Эзера Вайцмана, племянник Хаима Вайцмана. Его молодая жена Реума была сестрой жены Моше Даяна, Рут. Племянник президента после этого сделает большую политическую и военную карьеры – станет командующим ВВС, министром науки, министром транспорта, министром безопасности и – как венец его карьерной лестницы – президентом Государства Израиль, как его дядя. Противоречивая и странная личность, о которой слагали легенды и рассказы.

В эти годы «Виллу Лея» в народе именовали «Дворцом Даяна».

А в 1952 году семью Даян «уплотнили». В Израиле того времени общественное мнение, основанное на всеобщей скромности, и социалистической реальности, привнесенной отцами-основателями государства, было весьма и весьма весомой силой. В «уплотненной» вилле появились три квартиры – одна оставалась за семьей Даян, во вторую заселяли кого-нибудь из министров правительства, а в небольшую однокомнатную квартирку – студентов, демобилизованных из армии. До сего дня одна из квартир в доме принадлежит семье министра здравоохранения Йосифа Бурга – в ней проживает его дочь и ее муж – ректор Еврейского университета в Иерусалиме. А вторая квартира, купленная Элиезером Капланом, министром финансов, тоже принадлежит его родственникам.

В 2010 году, в рамках проекта «Открытые дома» двери «Виллы Лея» открылись для широкой публики на несколько дней.

«Белый дом» и его хозяин

После получения Британией мандата на Палестину, арабы-христиане, которых в Иерусалиме было немало, почувствовали себя «в своей тарелке». За долгое время мусульманского контроля над городом, прерываемого лишь во времена крестовых походов, их положение было не самым завидным. Единоплеменники арабов-христиан, арабы-мусульмане, не жаловали своих братьев, недолюбливали их и турки. Отношения с евреями оставались довольно прохладными.

Новая власть, христианская и европейская до мозга костей, для арабов-христиан стала манной небесной. Они всячески пытались доказать англичанам, что тоже являются европейцами до мозга костей. Иной раз, они делали это довольно интересным способом – становясь антисемитами и ненавистниками сионизма. Впрочем, поговорим о тех арабах-христианах, которые занимались строительством и проектированием зданий в ставшем столицей подмандатной Палестины Иерусалиме. Зачастую они конкурировали со своими еврейскими коллегами за право спроектировать и построить определенное здание, тем более, что англичане поощряли как конкуренцию, так и просто строительство в Святом Граде. Результатом явилось появление многих великолепных и невиданных на то время домов, часть из которых является архитектурным наследием Города.

Таким зданием, например, стал дом номер 1 по улице Бен-Йегуда, более известный, как дом Сансура. Но сегодня мы поговорим о другом здании, находящимся по улице Короля Георга V, номер 14, называемый в ту пору (начало 30-ых годов прошлого века) «белым домом». Его архитектор и владелец – Джордж Шибер – происходил из арабской христианской семьи, изучал архитектуру в Лондоне, и, помимо своей основной профессии, заправлял еще несколькими большими и маленькими бизнесами. Так, в частности, он имел контору по продаже автомобилей фирмы «Фиат» в подмандатной Палестине. Но главным его бизнесом стало строительство доходных домов в Иерусалиме. Себе Шибер отстроил достаточно красивый, но небольшой дом в квартале Тальбия (сегодня ул. Жаботинского 15), с двумя колоннами у крыльца. Рядом с ним он построил доходный дом (ул. Жаботинского 13.), в котором жила достаточно космополитическая компания. Но его главным и самым красивым детищем стал тот самый дом на улице Короля Георга V, «Белый дом», непохожий на своих соседей, один из самых оригинальных домов Столицы.

Сохраняя архитектурный ансамбль улицы, не выступая за линию соседних домов, он – облицованный белым известняком, сверкавшим в лучах солнца – был выстроен в стиле арт-деко (или – по некоторым источникам – ар-нуво), с оригинально вытянувшимся окном подъезда на высоту всего фасада, с восьмиугольными окнами последнего этажа (невиданная форма окон в Городе), с балконами-многогранниками, украшенными барельефом с изображением восходящего солнца и зубчатой каемкой внизу. Цокольный этаж здания – как было принято для домов того времени – отдавался под магазины.

Дела Шибера шли с переменным успехом (старые иерусалимцы помнят «яму Шибера», на месте которой должна была быть построена гостиница, но проект так и не был осуществлен), но доходный дом на улице Короля Георга V приносил доходы. Война за Независимость Израиля принесла в «Белый дом» новых жильцов. Так, например, в цокольном этаже долгое время помещался штаб молодежной марксистской организации «А-Шомер а-цаир», а этажом выше – роскошный по тем временам ресторан «Ля-Гондола».

Сегодня «Белый дом» уже не столь бел, и не столь нов. Но почти девять десятилетий своей судьбы он украшает центр Иерусалима. И может – при должном уважении к нему – простоять еще столько же, если не больше. О самом Шибере мало кто вспомнит, а вот – сидя в известном иерусалимском ресторанчике «Пинати» напротив дома, каждый раз радуешься, глядя на барельефы на балкончиках. Даже, если «белым» этот дом уже не назовешь…

Памятники британского мандата на улице Яффо

После победы над Турецкой империей в Первой мировой войне, страны Антанты начали делить доставшиеся им в ходе военных кампаний турецкие провинции.

25 апреля 1920 года (конференция в Сан-Ремо) часть территории турецкой провинции А-Шам (арабское название территорий от реки Евфрат до пустыни Негев) по мандату Лиги Наций перешла под контроль Великобритании. Официальный контроль Великобритании над этой территорией начался в сентябре 1923 года. Северная часть А-Шам отошла под контроль Франции и получила название Сирия. Так, де-факто, на мировой карте появились несколько искусственных государственных образований.

Столицей Британской Палестины стал Иерусалим. Историки отмечают, что впервые со времен крестовых походов древний город вновь появился в центре исторических событий. До этого Иерусалим являлся заштатным маленьким городком турецкой провинции А-Шам. Кроме того, второй раз в истории на карте появилось искусственное образование, называемое Палестиной. Первый раз этот греческий термин для обозначения Земли Израиля ввел император Адриан во II веке.

Англичане начали спешное преобразование Иерусалима в центр своей подмандатной территории, пользуясь уже давно разработанными и хорошо зарекомендовавшими себя методами. В Иерусалиме развернулось строительство высоких административных зданий, призванных не только уместить в своих стенах мощный бюрократический аппарат, но и произвести впечатление имперской мощи на туземцев и «гостей столицы».

Тогдашний административный центр города проходил по улице Пророков (Невиим), англичане решили переместить его на параллельную Невиим улицу Яффо – торговую длинную артерию, плавно переходящую в дорогу на город Яффо и бурно развивавшийся Тель-Авив. На площади, которую поименовали в честь генерала Алленби (принявшего капитуляцию Иерусалима в 1918 году, сегодня это площадь ЦАХАЛ) и на прилегающему к ней отрезку улицы Яффо начали возводить сразу четыре здания. Они благополучно дожили до наших дней, и каждое из них заслуживает отдельного рассказа.

Ближе всего к площади Алленби решили построить здание мэрии города. Прежний турецкий городской совет состоял из двадцати человек – 17 из них были мусульманами, двое христианами, а один – иудеем, что совершенно не соответствовало процентному соотношению трех религий в Иерусалиме. Англичане поступили «по справедливости», назначив двух представителей от каждой религии в совет мэрии. Так же разумно и справедливо поступили мандатные власти в отношении строительства нового здания – заключив договор с «Bank Barclays» – одной из крупнейших финансовых компаний со штаб —квартирой в Лондоне. Сегодня это десятый по размеру банк в мире. В Иерусалиме данному банку принадлежал выкупленный им еще в 1918 году Англо-Египетский банк. «Барклиз» заключил с мандатными властями договор, по которому вкладывал большие деньги в строительство здания мэрии с правом бесплатной аренды первого этажа под нужды банка – на 30 последующих лет. Проектирование мэрии поручили известному английскому архитектору Альберту Клиффорду Холлидею.

Холлидей сделал для Иерусалима очень много. Фактически именно ему принадлежали многие архитектурные проекты, превратившие город из древнего сонного местечка в европейский центр. В новом своем творении архитектор совместил элементы ар-деко и баухауса, прибавив к ним совсем немного восточного иерусалимского колорита. Получившееся здание – напоминавшее нос огромного корабля, выходивший на площадь Алленби – стало одним из самых интересных архитектурных чудес города. На чугунных решетках больших окон красовались вензеля из двух «В» – герб «Bank Barclays». А в большом двусветном зале на первом этаже расположилось главное отделение банка.

Договор на аренду закончился у банка в 1965 году, и здание полностью перешло под управление мэрии Иерусалима. Его полукруглый «корабельный нос» носит выбоины от пуль – здесь в 1947 году во время Войны за Независимость проходили суровые бои. Сегодня в историческом здании – отдел культуры иерусалимской мэрии.

Выше по улице Яффо стоят рядышком два дома – здание Банка Леуми (тогда оно называлось зданием Англо-Палестинского банка) и здание Главпочтамта. Англо-Палестинский банк, построенный по проекту архитектора Эриха Мендельсона, стал первым «небоскребом» города – в нем спроектировали 7 этажей. Для одно-двух этажного Иерусалима это было новшеством. По проекту Мендельсона здание украсили декоративными факелами из чугуна, а на его дверях, окованных медью, и больше подходящих для закрытия крепостных ворот, отчеканили двух львов – символ устойчивости и силы.

Львы, украшавшие собой двери Банка Леуми, не смогли охранить банк от финансовых неурядиц, в результате которых в 2009 году здание было продано частной фирме.

Сосед Банка Леуми, главпочтамт, заложили в 1934 году, на четыре года позже здания мэрии, причем в проекте принимали участие как английские архитекторы, так и местные еврейские – Иегуда Шапира и строительная компания «Альбина, Дуния и Катинка». В облике главпочтамта, несмотря на его явно европейскую внешность, проскальзывают два восточных мотива – полукруглые арки, и – что являлось редкостью для зданий того периода – подражание мамелюкской кладке, называемой «аблак» – «полосатый».

Классический «аблак» появился в 11 веке в районе гор Загроса в Северной Сирии, и явился ответом местных строителей на частые землетрясения, происходящие в этом регионе. Для «аблака» характерно чередование слоев кирпича (красного цвета) и аккуратно подогнанных камней (беловатого или желтоватого оттенка), в результате которых стена приобретает характерный полосатый вид. Слой кирпичей позволяет стене выдерживать подземные толчки, так как он придает ей определенную гибкость (относительно сплошной каменной кладки). А результатом является красивое чередование полос, то есть у «аблака» в конечном итоге есть не только утилитарное, но и декоративное значение. Именно второе послужило развитию этого типа кладки, причем в сохранившихся в Иерусалиме зданиях мамелюкского периода чередующиеся полосы кладки не содержат красного кирпича, их заменяет красноватый известняк.

Этот архитектурный прием вдохновил строителей главпочтамта на использование черного базальта с Голанского плато как первого слоя каменной кладки. Конечно, в данной ситуации это не классический «аблак», а лишь реминисценция, но для самого здания она послужила чертой, выделяющей его из череды иерусалимских построек.

Особый интерес для посетителя представляет главный зал почтового комплекса, в котором в 1972 году нарисовал фреску двадцатисемиметровой длины, посвященную теме еврейских первопроходцев в Эрец-Исраэль 20-ых годов.

Любопытно, что схожее здание почты было построено в городе Яффо.

Дом Женерали

Чуть выше по улице разместился знаменитый «Дом Женерали», не самый высокий, но самый, пожалуй, выдающийся из четверки административных зданий, возведенных по приказу мандатных властей. Все иерусалимцы знают его по статуе крылатого льва, венчающего четырехэтажный фасад, от которого в две стороны растекаются улицы Яффо и Шломцион А-Малька. Кроме внешнего вида, этот дом известен иерусалимцам еще и тем, что в нем помещается Министерство внутренних дел, паспортный стол, где каждый достигший определенного возраста молодой человек получает – отсидев в очереди – свое первое удостоверение личности.

В отличие от первых трех – «Женерали» построила итальянская строительная компания, отсюда, собственно, и крылатый лев на фасаде – лев святого Марка, покровителя города Венеции и символ Венеции. В лапах льва – книга с надписью:

«Привет тебе, евангелист Марк»

И римские цифры, означающие 1831 год – год основания итальянской компании «Асикурационни Женерали».

Каждое утро, озаренный сзади лучами восходящего из-за Моавских гор солнца, лев смотрит вдаль, на запад, куда уходит, извиваясь между домов, улица Яффо, и куда ушли в 1947 году последние чиновники британского мандатного правительства, по приказу которых построили эти четыре замечательных иерусалимских дома.

Памяти иерусалимского кинематографа

Кино, бывшее когда-то главным и, зачастую, единственным развлечением масс, уходит сегодня в небытие. Несмотря на высокий комфорт современных кинотеатров, на ухищрения вроде 3D изображения и объемного звука, все меньше и меньше людей посещает киносеансы, и кинотеатрам приходится закрываться. Многие скажут, что это печально, вспомнят о минувших днях, когда собирались всем двором поглядеть какой-нибудь интересный фильм, который потом обсуждали неделями. А кто-то пожмет плечами, поудобней устроившись в кресле напротив домашнего кинотеатра и налив себе стакан пива.

В Иерусалиме начала 20-ых годов двадцатого века кинотеатры стали тем центром притяжения, который собирал в центр города людей всех возрастов по вечерам, когда небо становилось пронзительно синим, а затем почти угольно-черным, когда зажигались редкие фонари и, тарахтя двигателями и натужно дыша, автобусы один за другим подъезжали к улице Бен-Йегуда, их двери распахивались и изрыгали в прохладную прозрачную темноту толпы народа, пришедшие в город за одним только развлечением – поглядеть кино. Сеансов было два – семичасовый и десятичасовый, после их окончания центр города замирал и засыпал, но в «киношное время» жизнь бурлила между нагретых за день зданий.

Кинотеатров в Иерусалиме было много. Самый старый из них – «Цион» – располагался на площади, носящей сегодня его имя, Сионской площади Иерусалима. Только сегодня на его месте возвышается безликая башня банка «Апоалим». В 1912 году в небольшом бараке открыл свой первый в Иерусалиме кинотеатр неизвестно откуда взявшийся румын по фамилии Джорини. Через год он передал свой бизнес немцу-темплеру по имени Самуэль Файг. А еще через четыре года кинотеатр перекупил предприимчивый еврей – выходец из города Львов, по имени Исраэль Гот.

Об этом человеке стоит рассказать еще немного. Кроме кинотеатра, он открыл в Академии Искусств Бецалель курс по художественной обработке металла. За это его внесли в список почетных граждан Иерусалима.

Имя «Цион» Гот присвоил своему кинотеатру в 1916 году. С тех пор это имя закрепилось и за одной из самых людных и популярных иерусалимских площадей. Только кинотеатра там уже – как я отметил выше – не существует. Его продали в 1972 году, а в 1979 году – снесли. Это было начала конца кинотеатров в центре города Иерусалим.

А ведь какая это была счастливая и веселая пора, двадцатые, тридцатые годы, когда под правлением Британского Мандата город утроил свое население и приобрел многие черты европейской столицы. Вечерами аккуратно одетые горожане парами и компаниями проводили время не только в кинотеатрах, но и в многочисленных кафе и клубах. Наискосок от того же кинотеатра «Цион» размещалось в доме номер 2 по улице Бен-Йегуда знаменитое кафе «Европа», где прислуживали элегантно одетые официанты в белых рубахах и черных брюках и красиво завитые официантки в передничках, где рядом с евреями сидели богатые арабы в фесках и британские офицеры с сигарами в зубах, где пахло кофе и пирожными с кремом. А выше по улице Бен-Йегуда (по которой тогда сновали такси и частные машины) в кафе «Атара» отдыхали за чашечкой кофе с рюмкой коньяка местные писатели и интеллектуалы. Ах, какое было время…

Впрочем, оно закончилось с волной арабских волнений, когда евреям Иерусалима грозили погромы, а потом грянула война, и Иерусалим дрожал от ужаса, зная, что танковые орды Роммеля катятся по Африке, приближаясь к Египту. А затем был конец Мандата, суровый «Бевинград» – английский укрепрайон посреди города, Война за Независимость и разорванное тело Иерусалима, беженцы из Старого города, дрожащие от пережитого ужаса, разрушенные синагоги Хурва и Тиферет Исраэль и такая близкая и недостижимая Стена Плача…

Но кино, оно оставалось. Оно было тем иллюзорным миром, который распахивал свои двери вечерами, и новая, с кровоточащей раной в боку, но непобежденная столица молодого еврейского государства оживала, когда, фыркая моторами, привозили к кинотеатрам молодежь и людей постарше автобусы из Бейт-А-Керема, Байт-Ва-Гана, Кирьят-Йовеля.

«Эдисон», «Орион», «Ор-Гиль»… кинотеатры возникали и множились. Можно сказать, что именно им обязан центр города своим бурным развитием в 40-е – 70-е годы прошлого века. Некоторые из них занимали совсем небольшое помещение. А некоторые, такие, как «Эден» – отдельное большое здание. А кинотеатр «Орна» – помещавшийся между улицами Гилель и Шамай – имел полукруглую крышу и огромный зал, в котором собиралось куча народу, особенно любили его молодые парочки, целовавшиеся вовсю в задних рядах – благодаря неудачной форме зала видимость оттуда была никакая, но влюбленным было на это, мягко говоря, наплевать.

Фильмы, в основном, западного производства, шли без ивритской озвучки. Перевод писался от руки на прозрачной целлулоидной ленте, и кинооператор должен был крутить его синхронно с действием фильма, проецируя эти импровизированные титры на отдельный небольшой экран сбоку. Если кинооператор ошибался и не прокручивал титры вовремя – начинался невообразимый шум и гам.

Зрители того времени – если речь не шла о «элитных» кинотеатрах, вроде «Митчелл» в здании Всеизраильского профсоюза на улице Штраус – часто вели себя некультурно. В воздухе висели облака табачного дыма (и это несмотря на многочисленные таблички «Не курить»), молодежь лузгала семечки и пила пиво, лихо запуская пустые бутылки по покатому полу. Если фильм не нравился зрителям – начинался скандал.

Известный писатель Меир Шалев так описывает это:

«Зрители неистово ревели, когда в зале выключался свет, раздражались при виде бесконечных слайдов с рекламой перед фильмом от „Рекламного агенства Ривлин“, возбуждались, видя долгие поцелуи или слыша серии выстрелов… Кинотеатр „Рон“ находился на углу улиц Гилеля и Раби Акивы. Как-то, будучи еще студентом, я отправился туда посмотреть фильм Ромена Гари „Птицы летят умирать в Перу“ (этот фильм по сценарию Ромена Гари был снят в 1968 году – Л.В). Лента была просто скука смертная. Иерусалимский кинотеатр – это иерусалимский кинотеатр. Через четверть часа с начала фильма из зрительного зала поднялся некий человек, вылез на сцену и заорал громко и тоскливо: „Птицы летят умирать в Перу? Люди идут помирать в кино! Идите вы… вместе с вашими птицами“! И весь зал встал и двинулся к выходу, одобряюще гудя» (перевод мой – Л.В)

Такое поведение темпераментной и горячей иерусалимской зрительной массы могло бы крепко шокировать приехавшего из бывшего СССР человека, да только к приезду «большой алии 90-ых» основные кинотеатры уже закрылись.

Причин этому было несколько.

Во-первых, телевидение, появившееся в Израиле после Шестидневной войны, здорово подорвало позиции кинотеатра. Несмотря на довольно бедный репертуар телеканалов, по вечерам часто передавали фильмы. В основном, иностранные, с титрами, сделанными намного более качественно написанных от руки лент с переводами в кино. И потом, к телевизору не надо было далеко идти. Конечно, терялся эффект приятного проведения вечера в центре города, с последующим походом в кафе или ресторан, но зато не надо было выходить из дому, чтобы посмотреть совсем неплохой фильм. А «арабский фильм по пятницам» – когда Первый Израильский телеканал транслировал фильмы на арабских языках, чаще всего, египетские, стал расхожим выражением.

Во-вторых, в восьмидесятых годах появились и начали бурно распространяться видеомагнитофоны и видеотеки, где можно было взять любой фильм – и устроиться дома в мягком кресле с любимой кружкой пива в руках у экрана телевизора.

В-третьих, в Иерусалиме против кинотеатров велась сильная и непрекращающаяся пропаганда со стороны ультраортодоксальных кругов. Так, в частности, многие раввины проклинали кинотеатры, как центры нарушения Шаббата, где крутят фильмы с «голыми развратными бабами» прямо в пятничный вечер, когда верующий еврей должен пойти в синагогу и потом сидеть с семьей за субботним столом. На кого-то это пропагандистское движение действовало раздражающе, а кто-то, неожиданно проникнувшись словами раввинов, переставал посещать кинотеатры по пятницам. Ультраортодоксы не останавливались даже перед демонстрациями у врат кинотеатров. Больше всего доставалось кинотеатру «Эдисон», находящемуся на границе с ортодоксальным кварталом Меа-Шеарим. В народе ходили слухи, что молодые ортодоксальные девочки специально проходят мимо этого «вместилища греха» чтобы познакомиться с парнями из светских кварталов – явно не с целью поучить вместе Тору. Впрочем, это осталось на уровне слухов, но сегодня кинотеатра «Эдисон» – на радость ортодоксам – больше не существует.

Остатки кинотеатра «Эден»

Как бы то ни было, к началу 90-ых годов кинотеатры в центре города закрылись. Их место заняли рестораны, кафе, просто конторы и жилые помещения. А кинотеатр «Эден» на улице Агриппас до недавнего времени оставался мрачной развалиной, приютом бомжей и наркоманов, и городское управление не сносило его, пока, наконец-то, в 2015 году на его месте стали строить новый небоскреб. Кинозалы города переехали в окраинные кварталы («Рав-Хен» в Тальпиоте, например), либо стали местом для времяпровождения богемы и интеллигенции («Лев Смадар» в Мошаве Германит, «Синематека»). На самом деле, этот процесс характерен не только для Иерусалима, но и для всех крупных городов Израиля. DVD и скачанные из интернета фильмы, вкупе с широкоэкранными телевизорами, сделали поход в кино нерентабельным для массы зрителей, и лишь заядлые киноманы, да молодые парочки, которым тяжело найти место для «поцеловаться в темноте» все еще заполняют немногочисленные залы кино Столицы. Вместе с кинотеатрами угасла слава центра Города, начавшая возрождаться лишь в последние два года – с проведением там трамвайной линии. И лишь развалина кинотеатра «Эден» напоминала о тех вечерах, когда веселая, пахнущая духами, сигаретным дымом, потом и сладостями, толпа заполняла центральные улицы Иерусалима.

Под лозой виноградной

Коль скоро я упомянул в предыдущей главе кинотеатр «Лев Смадар», будет справедливо поговорить о нем отдельно, тем более, что это здание, столь непохожее на другие дома Иерусалима, таит в себе свою собственную интересную историю.

Стоит оговориться – в Иерусалиме домов со своей историей настолько много, что, если рассказывать, пусть понемножку, о каждом из них, не хватит жизни. Вспоминается старая арабская легенда про султана, который захотел прочесть историю всех народов мира. Историки попросили у него сроку год – и вот, ровно через год у дворца султана появился караван из 100 верблюдов. У каждого на спине в сафьяновых тюках лежали по 20 толстых томов. Это и была записанная мудрецами история народов мира.

– Не хочу читать так много, – заорал возмущенный султан, – мне краткую историю напишите, и довольно!

– Будет исполнено, о, повелитель, – ответили ему историки. И попросили месяц на исполнение.

К концу месяца у ворот султанова дворца стояли 10 верблюдов, каждый из них – в сафьяновом тюке на спине – вез 10 толстых томов.

– Вы с ума посходили! – заорал султан, – я до конца жизни не прочту и половины. Мне нужно только самое-самое главное! Самое существенное из истории всех народов земли!

– Будет исполнено, о, повелитель, – согласились историки, – завтра же ты получишь то, что просил.

Назавтра одинокий верблюд, ведомый историком, доставил султану на спине своей ларец из кованного золота. Султан распахнул его – на красной шелковой китайской подушечке лежала полоса дорогой желтоватой бумаги. На ней удивленный владыка прочел каллиграфически выведенную надпись:

«Они рождались, жили и умирали».

Постараемся уподобиться историкам султана, и расскажем о кинотеатре «Лев Смадар» как можно короче. Когда-то он назывался просто «Смадар», а еще раньше – «Ориент».

В 1928 году на участке земли, принадлежавшей архитектору-темплеру Готтлобу Бойерле-младшему завершилось строительство здания, которое сильно отличалось от типичных домов Иерусалима. Несмотря на английское мандаторное постановление – облицовывать здания иерусалимским камнем – новый дом в квартале Мошава Германит строился из совершенно непривычного для города материала, из белого силикатного кирпича, который в народе называли «тель-авивским». Двухэтажный дом с небольшой башенкой третьего этажа посредине изначально строился для кинотеатра. Кинозал разместился на первом этаже, а второй предназначался под жилплощадь. До 1935 года кинозал использовался солдатами британского мандатного корпуса – им показывали кинохронику и устраивали концерты, а затем Готтлоб Бойерле открыл в нем свой собственный кинотеатр – «Ориент Кино».

1935 год для немецких колонистов Иерусалима, а точнее для их бизнесов, стал весьма и весьма неприятным. Как уже говорилось выше в главе о темплерах, многие из немцев радостно встретили приход Гитлера к власти в Германии и даже вывешивали флаги со свастикой на своих иерусалимских домах. Известия о бойкотах еврейских магазинов в Германии всколыхнули иерусалимских иудеев – они ответили бойкотом немецких бизнесов в Иерусалиме. Причем, настолько действенным (евреи представляли собой основную массу населения города), что новый кинотеатр пустовал, не принося Бойерле никакого дохода. Надо отдать должное Готтлобу – он не являлся ни антисемитом, ни поклонником Гитлера. И его следующий шаг оказался для него почти роковым – здание «Ориента» было отдано в аренду евреям, и в нем заработал кинотеатр «Эфрат», это стоило Готтлобу Бойерле ссоры с общиной темплеров, которая, как было сказано выше, придерживалась прогитлеровской политики.

«Эфрат» тоже не смог продержаться долго. В 1940 году его переименовали в «Риджент», и его хозяином стал араб-христианин. А на верхнем этаже этот же араб (фамилия его была Авейда) открыл гостиницу, названную – вполне закономерно – «Риджент отель». В 1947 году Авейда бежал из города, и здание кино опустело.

А тем временем жил да был веселый еврейский предприниматель Арье Чечик. Он родился в Российской Империи, в Белоруссии, в 1910 году, а в 1930 уехал в тогдашнюю подмандатную Палестину – как десятки тысяч других евреев, исполнявших древнюю заповедь обитания в Эрец-Исраэль. История его жизни до 1949 года была насыщена событиями. Чечик успел поработать на химических предприятиях Мертвого моря (так называемые «калиевые заводы» по переработке солей Мертвого моря в удобрения), завербовался в годы Второй мировой войны в английскую армию, а затем стал членом еврейского подпольного вооруженного движения «Хагана». В городе Кирьят Моше у Чечика была квартира, которую он продал, чтобы купить – с помощью набранных ссуд – то самое пустующее здание, в котором размещался до Войны за Независимость кинотеарт «Риджент». Идея открытия кинотеатра стала основной его жизни, поначалу с ним вместе начали работать еще трое друзей, но вскоре они бросили это дело. Иерусалим начала 50-ых годов прошлого века, грустный, разделенный границей, город, окруженный со всех сторон иорданской территорией, представлял собой весьма и весьма сложное место для открытия бизнеса. Бедность, продуктовые карточки, коммунальные квартиры, в которых ютились еврейские беженцы из Старого города, Европы и стран Африки и Азии, плохое водоснабжение и вечная угроза новой войны преследовали Чечика и его начинание. Единственной опорой ему стала жена его – Ривка. Подобно библейской праматери, она сочетала жизнерадостность и бурную энергию, и была своему мужу опорой и подмогой во всех его начинаниях. Арье и Ривка смогли сделать то, что казалось многим невозможным – кинотеатр в здании из белого кирпича вновь открылся.

В самом начале Чечик не знал, как назвать свое новое детище. Одно он понимал точно – кинотеатру присвоит еврейское название. Да только какое? Супруги обратились к гласу народному – объявили конкурс на лучшее имя для кинозала. Выиграла его девочка 14 лет, имени которой я не смог найти в архивах, но имя, предложенное ей для детища Арье и Ривки Чечик осталось до сего дня – Смадар. На иврите – виноградная лоза. Призом победительнице конкурса послужил бесплатный абонемент на посещение кинотеатра сроком на год.

История не сохранила нам никаких сведений о том, воспользовалась ли девочка своим абонементом, а если да, то много ли удовольствия доставило ей посещение бедного обшарпанного кинозала, рядом с которым супруги Чечик открыли буфет, где торговали бутербродами и кофе с чаем. В те времена, когда нищета являлась одним из синонимов жизни иерусалимца (коренные старые иерусалимские жители до сих пор вспоминают этот период – кто с ужасом, а кто с ностальгией), Чечикам нужно было содержать кинотеатр самим, от начала и до конца. Воистину, пример настоящего «семейного бизнеса». Сам Арье сидел до начала сеанса у окошечка кассы, продавая билеты, незадолго до сеанса он прикрывал кассу и, словно лев, бросался открывать входную дверь и отрывать купоны с билетов. Когда последний зритель заходил в пропахший табаком и сыростью зал, Арье прикрывал дверь и несся к киноустановке, оставшейся в здании кинотеатра еще от «немецкого» периода его жизни. Старые фильмы на потертых лентах часто прерывались из-за обрыва киноленты, Чечик молниеносно склеивал ее и продолжал прокат фильма. Одновременно он умудрялся крутить прозрачную ленту, с которой на экран проецировался перевод звуковой дорожки. Иной раз, Чечик не справлялся с синхронной работой, и перевод запаздывал, и тогда зрители начинали кричать и возмущаться. Как вспоминал один из посетителей кино, бывший тогда мальчишкой:

«Чечик напоминал русского царя, и ревел как лев из заставки фильмов MGM. Он успевал делать все. А мы приходили в кино, заменявшее нам тогда и телевизор, и компьютер и цирк впридачу. Бывало, покуришь сигарету во время сеанса, послюнишь фильтр и швырк его к потолку. Он там повисит, пока слюна не подсохнет, а потом упадет вниз кому-нибудь за шиворот – то-то смеху бывало!»

Само здание кинотеатра сильно обветшало. Потолок зала – низкий и грязноватый – покрылся разводами от сырости. Зимой дождевая вода затекала через дыры в крыше, оставшиеся от попадания снаряда в годы войны, и капала медленными каплями на головы зрителей. Штукатурка осыпалась. Стены облупились. Зрители тоже не вели себя как паиньки. Культура просмотра фильмов в иерусалимских кинотеатрах мало отличалась от российских провинций. Лузгали семечки, громко обсуждали подробности фильма или – если фильм был неинтересен – другие темы. Мусор, состоящий из шелухи семечек и бутылок из-под пива, Ривка Чечик вместе с дочерьми с трудом выметала после окончания сеансов.

Несмотря на бедность и даже некоторое убожество, в «Смадар» шли неплохие фильмы, а сам Арье Чечик явился пионером в области маркетинга киносеансов. Он первым в городе ввел понятие «один билет – два фильма». Несмотря на то, что новые фильмы появлялись в «Смадар» позже, чем в кинотеатрах центра города, стоил их просмотр намного меньше, чем привлекалась публика. Кроме того, Чечик – любитель французских фильмов – активно крутил их для иерусалимского обывателя, во многом формируя его вкус. Постепенно улучшались и условия просмотра. В конце 50-ых годов Арье закупил новую проекционную аппаратуру, а в 70-ых – отремонтировал старый кинотеатр. В частности, в миланской опере он закупил старые кресла для зрителей, а в туалетах «Смадар» заиграла музыка. Кинотеатр «Смадар» стал неким символом города. В нем собиралась уже совсем другая публика, зачастую приходили университетские профессора и деятели культуры. Вместе со сменой зрителя, появлялись и новаторские идеи – создать на месте «Смадар» культовый кинотеатр с арт-кафе, о чем писал, например, журналист Хаим Бар-Ам в 1986 году. Но Чечик уже не желал ничего нового. В 1993 году, в возрасте 73 лет, он закрыл кинотеатр. На три долгих – для любителя иерусалимского кино – года. В июле 1996 года он вновь открылся – под названием «Лев Смадар». Компания «Лев» стала владельцем старого кинозала. Кинотеатр прошел полную реновацию. При нем открылся ресторан, а верхний этаж – как «в добрые старые времена» был сдан под гостиницу «Домик в мошаве».

С тех пор – вот уже 87 лет со дня своего основания – функционирует старый кинотеатр, прочно занявший место одного из иерусалимских символов. Его посещает самая разная публика. И все приходят сюда насладиться особой, ни на что не похожей атмосферой кино и поесть во вкусном и уютном ресторане. Да и сам район Мошава Германит, в котором находится «Лев Смадар», добавляет особых ощущений – словно бы мерцают в сознании какие-то воспоминания детства, теплые и зовущие к себе, и хочется остановить мгновения, и смотреть фильм еще долго-долго, как хотелось в детстве слушать колыбельную матери, склонившейся над кроваткой.

От Говарда Эбенизера до Байт ва-Ган

Его звали Говард Эбенизер. Родившийся в Англии в чопорную Викторианскую эпоху, он мог бы продолжить дело своего отца и стать мелким лавочником в туманном и закопченном Лондоне. Но Говард выбрал путешествие за океан, где влился в толпу американских фермеров, людей, которые знали, что такое свежий воздух, зеленые ковры трав и неизведанные пространства Нового Света. В США он познакомился с поэтами Уитменом и Эмерсоном, и увлекся их идеями о единении человека с природой, о создании таких городов, в которых не будет ни коптящих труб, ни гнилого воздуха свалок. Позже Эбенизер написал книгу «Города-сады будущего», где яркими красками описывал все преимущества жизни в подобных, утопающих в зелени садов, городах.

Идеи Эбенизера стали популярными. Ими увлекались не только писатели (такие, как, например, известный фантаст Жюль Верн, описавший подобный город в «Пятистах миллионах бегумы»), но и архитекторы.

Рихард Кауфманн, сын немецкой еврейской семьи, выпускник Мюнхенского технологического университета, увлекся идеей Эбенизера еще будучи студентом. Уже тогда в его мозгу возникали один за другим проекты удивительных городов, на зеленых аллеях которых чинно прогуливались «люди будущего». Будущее звало его в тогдашней подмандатной Палестине 20-ых годов прошлого века, где «плавильный котел сионизма» отливал во плоти образ «нового еврея», свободного землепашца, твердо стоявшего мускулистыми ногами на земле новообретенной Эрец-Исраэль. По призыву одного из отцов-основателей сионизма – Артура Руппина, видного деятеля Сохнута и сионистского движения, Кауфманн прибывает в Эрец-Исраэль, задача, поставленная перед ним – создание нового типа поселений, не похожих ни на что, виденное ранее в Европе и Азии, но приспособленное именно к условиям нового еврейского государства, которое вот-вот будет основано в Земле Обетованной. И Кауфманн принялся за работу.

Одним из первых его проектов был проект застройки нового города Тель-Авива, родившегося в прибрежных дюнах северней древнего Яффо. Сам по себе проект, начатый английским архитектором Патриком Гадесом, предусматривал рост Тель-Авива на север, широкие улицы, перпендикулярные морю, через которые свежее дыхание морского бриза будет продувать город, и длинные параллельные торговые улицы, одной из которых была улица Ибн-Гвироль, до сих пор имеющая огромное культурное и экономическое значение в жизни израильского «Большого Яблока». Интересно, что Кауфманн еще в начале тридцатых годов прошлого века заложил фундамент развития города до 60—70-ых годов, и сделал это с большим искусством и любовью.

В 1933 году архитектор переезжает в Иерусалим. Древнейший город, сосредоточие святости всего мира, город Давида, Соломона, Маккавеев и Иудейской войны, поражает Кауфманна своей восточной пестротой и ужасающей бедностью, отсутствием элементарных удобств (водопровод и канализацию – после 2000-летнего перерыва – евреи вновь возведут в Иерусалиме полностью только в 60-е годы), и чистейшим горным воздухом. В городе было очень мало деревьев. Но уже проводились робкие попытки создания зеленых массивов в квартале Шаарей-Хесед.

По плану Кауфманна в Святом Городе возвели 6 кварталов-садов. Дома в них были одноэтажными с красными черепичными крышами, и утопающими в зелени стенами. Каждый квартал группировался вокруг главного проспекта, засаженного кипарисами или другими породами деревьев, мостовые и тротуары аккуратно мостились камнем. В этих кварталах не было места грязи и нищете. В них охотно селились не только евреи-представители среднего класса, но и английские чиновники. Список кварталов есть смысл привести:

1. Тальпийот – удаленный от центра города на юго-восток. Квартал, где жил писатель Агнон, лауреат Нобелевской премии. Сегодня является дорогим и престижным кварталом.

2. Рехавия – квартал, примыкающий к Шаарей Хесед с одной стороны и к Тальбии с другой стороны, один из самых известных, дорогих и престижных кварталов Иерусалима. В годы британского мандата большую часть его населения составляли английские чиновники, и местные иерусалимские «горячие парни» приходили в зеленые дворы, поглядеть, как на теннисных кортах играют молодые английские девушки в коротеньких юбочках, и горячее солнце золотит рыжеватый пушок на их стройных ногах. Сегодня этот большой старый квартал утопает в зелени, в нем обитает много студентов. О нем нужно написать отдельный рассказ.

3. Мекор-Хаим – небольшой квартал, судьба которого складывалась сложно. Он изначально был заложен между арабскими Катамонами и арабской же Бакой. В годы Войны за Независимость силам Хаганы пришлось оборонять маленький еврейский островок в гуще арабского населения, и только в 1948 году, когда арабов вытеснили из Катамонов и Баки, квартал обрел покой. Сегодня почти ничего не напоминает о бывшем облике «города-сада», население в Мекор-Хаиме в основном небогатое, многие дома перестроены.

4. Бейт-А-Керем, после Рехавии, Тальбии и Мошавы Германит – самый престижный и дорогой район Иерусалима. А ведь когда-то он был отдален от города, отрезан от него оврагами и скалами, и подвергался нападению арабских банд из деревень Эйн-Керем и Дер-Ясин (ныне квартал Гиват-Шауль). За свою достаточно долгую историю, квартал приобрел репутацию «жилья интеллигенции», в нем обитает средний класс и интеллигенция города, во втором и третьем поколениях, в Бейт-А-Керем находится педагогический институт им. Давида Елина. Этот квартал тоже достоин отдельного повествования.

5. Байт-ва-Ган, само название которого и переводится с иврита как «Дом и сад», находится южнее Бейт-А-Керема, сегодня почти ничто не напоминает о его первоначальном облике, это ультраортодоксальный еврейский квартал с сонмом кричащих детишек, простенькими лавочками и магазинчиками, вечной сутолокой на улицах.

6. И, наконец, Кирьят-Моше, квартал, который находится сегодня на выезде из города. Он был основан на деньги, данные фондом Моше Монтефиори, поэтому имя «Моше» присутствует в его названии, как в названии остальных кварталов, созданных на деньги этого филантропа («Емин Моше» и др.). В Кирьят-Моше сохранилась главная улица, засаженная кипарисами, тихие дворы и отдельные одноэтажные дома с красными черепичными крышами.

Кроме этих столичных кварталов, по плану Кауфмана были построены многие кибуцы и поселки, одним из которых, наиболее известным по своей оригинальной планировке, считается Нахалаль, имеющий форму круга, в середине которого – жилые дома, а между радиусами-дорогами расположились бесконечные поля и сады. Интересно, что архитектор не чурался и проектов заводов (часть заводов Мертвого моря построена по его плану), и новых городов (таких, как Афула).

В целом, проект города-сада, о котором так красиво говорил Владимир Владимирович Маяковский, нашел воплощение в «Новом Израиле», так же, как и другие социал-утопические идеи – кибуцы, например. Было ли это хорошо для государства Израиль в долгосрочной перспективе – это тема отдельного повествования.

Тропа источников и «малая стена плача» в долине у Эвен-Сапир

Сухие и жаркие годы настали в Эрец Исраэль. Высохли многие источники, растрескалась земля, страдая от жажды. Даже источник в Эйн-Хиндак, тихой долине возле мошава Эвен-Сапир, почти полностью пересох, и воды в нем недостаточно даже чтобы напоить птиц, во множестве обитающих в долине Эйн-Хиндак.

Я пришел сюда пешком из Кирьят-Йовель, относительно старого и малоинтересного района столицы. Шел дорогой к Адассе Эйн-Керем, огромному госпиталю, расположившемуся в горах юго-западней города. Вниз, вдоль прихотливо петляющего шоссе, а затем повернул налево и снова налево – по узкой дороге в Эвен-Сапир. Сам по себе Эвен-Сапир, мошав (сельскохозяйственное поселение) был основан в 1950 году и назван по имени рава Галеви Сапира, который был одним из провозвестников возвращения в Эрец Исраэль евреев из Йемена. Первоначально йеменское население мошава сменилось с годами на «курдское», к которому подселились группы новоприбывших евреев из Марокко и Венгрии. Сегодня Эвен-Сапир – тихий сельскохозяйственный поселок, о котором мало кто вспомнил, если бы не две достопримечательности – монастырь Иоанна в Пустыне, где была когда-то пещера, в которой скрывалась Элишева (Елизавета), мать христианского святого Иоанна (Йеоханана) Крестителя, а рядом с ней – пещера, в которой уединялся для молитв сам Иоанн, будучи уже взрослым. Дом семьи Иоанна находится неподалеку – в Эйн-Керем. Второй достопримечательностью района являются несколько источников, которые давали жизнь растительности и людям еще с ханаанейских времен. В период арабского владычества основной источник назвали Эйн-Альхиндак, с годами это название сократилось до Эйн-Хиндак. О монастыре я расскажу как-нибудь в другой раз, а вот источник… источник почти высох. Крошечная лужица медленно текущей воды, комары и мухи, и немного зеленой тины – вот, что удалось мне застать сегодня. Но период дождей еще впереди, и когда дожди польют над Землей Израиля, оживет Эйн-Хиндак и понесется поток воды в долине, мимо террасных полей, возведенных еще евреями, и когда-то поддерживаемых арабами (надо признать, с этой работой они не справлялись как следует). Вдоль потока я двинулся вниз, по тропе, отмеченной бело-зелеными знаками Керен-Каемет (Земельного фонда Израиля), четко выведенными то на скалах, то на небольших металлических табличках. По сохранившимся каменным лестницам, вдоль заброшенных сторожек, сложенных из грубого камня, я спускался все ниже, пока передо мной не раскинулся внизу сосновый лес. Вступив в его гулкую тишину, я посмотрел налево и застыл в удивлении.

Огромная каменная стена, сложенная из аккуратно вытесанных гигантских блоков, перекрывала долину. Замшелая и почерневшая от сырости, она смотрелась неожиданно и странно, как последний остаток исполинского города, который исчез во тьме древности. Эта стена называется в народе «Малая стена Плача» («Котель катан»). К ней евреи любили ходить после основания государства Израиль, когда к настоящей Стене Плача ни один еврей не мог подойти. Это мощное гидротехническое сооружение, по всей видимости, построено во времена Ирода, или даже немного ранее, и его цель – удерживать слой плодородной почвы от сползания в долину. Внизу стены – прямоугольное отверстие, сквозь которое стекает поток воды из источников в дождливый зимний сезон. Люди, понимающие в «энергиях», сказали бы мне, что у этого места «отличная энергетика» – я почувствовал себя намного лучше, вдыхая вкусный сосновый воздух, и сделал остановку у «Котель катан», чтобы побыть немного наедине с мыслями. На мой взгляд, только ради этой могучей стены стоит приходить в долину, что у источника Эйн-Хиндак.

Маленький монастырь у источника

В отличие от больших и богатых монастырей Эйн-Керема, привольно раскинувшихся на плоских спинах холмов, этот маленький монастырь напоминает ласточкино гнездо. Я обещал вам рассказать о нем в предыдущей главе – и исполняю свое обещание.

Основанный византийцами в 5 веке, он находится на одном из самых святых мест для христиан всего мира – здесь пещера, в которой Элишева (Елизавета), жена коэна (храмового священника) Зехарии (Захарии), скрывалась со своим сыном, Иохананом (Иоанном) от солдат царя Ирода, которые убивали всех недавно рожденных младенцев; царь Ирод получил известие о том, что родился царь Иудейский, который свергнет его. Ирод – в дополнение к действительно существовавшим заговорам, был паранойялен, и везде ему чудились убийцы. Он строил для себя дворцы и крепости, где мог укрыться – Мецаду, Иродион, тайные дворцы у Йерихо. По евангелиям, Ирод приказал убить всех недавно рожденных младенцев в Иудее, чтобы наверняка убить будущего иудейского царя. Впрочем, мы не будем вдаваться в историю Ирода, и в евангелические тексты. Повторим только, что мать Иоанна Крестителя пряталась со своим маленьким сыном в пещере недалеко от Эйн-Керема, где Иоанн родился. Более того, по легенде, эта пещера образовалась, когда Элишева, спасаясь от солдат, воскликнула: «Гора, расступись». И расступилась гора, и спрятала мать с младенцем.

У маленького монастыря невеселая история. После того, как арабы Саллах-ад-Дина выгнали крестоносцев из Палестины, он долгое время пустовал. Земли, на которых он стоял, принадлежали францисканскому ордену. В 70-ых годах 20 века 7 монахов-католиков арендовали монастырь, лежащий в развалинах, у францисканцев, и, не без помощи евреев из соседнего мошава Эвен-Сапир, с огромной любовью восстановили старый монастырь. Источник стал изливаться в аккуратный бассейн-купель, а оттуда в более объемистый восьмигранный бассейн с разноцветными рыбками. Фрески и мозаики украсили церковь, а маленькую часовню Елизаветы в верхней части монастыря почистили и открыли для молитв (часть ее стен сложена из иродианских блоков времен Второго Храма). На запущенных террасных садах монахи насадили виноград, оливы, расставили ульи, и из меда начали варить знаменитый алкогольный напиток, похожий на русский питный мед.

Относительно недавно францисканцы судом выгнали семерых монахов из монастыря и отдали его монашкам-францисканкам. Выгонять пришлось силой. Семеро полюбивших свою обитель французов не сдались без боя. Тем не менее, их удалось изгнать… с воистину христианским смирением и добротой.

Впрочем, в расторопных женских руках монастырь не запустел, напротив. Все так же весело журчит вода в источнике. В купели при мне русские православные паломницы – в одних полотняных рубахах – окунались, покрякивая от холода горной воды, и все их прелести оголились сквозь мокрую ткань, но в экстазе они даже не заметили меня. Я отвернулся, чтобы не смущать их. В крохотной часовенке Елизаветы солнечный свет вливался сквозь низенькую дверь и круглое окно, и лежали молитвенники на всех языках, включая иврит. По соседству в голубятне ворковали откормленные белые голуби, и лиловые оливки тяжело висели на ветвях, готовые упасть наземь. Кроме одной улыбчивой пожилой монашки в синей рясе и белом головном уборе, в монастыре была стайка израильских детей – веселых и непосредственных, они бегали по узеньким, вымощенным камнем, дорожкам, да какая-то древняя старушка чинно восседала на скамеечке, стоящей на миниатюрной смотровой площадке с видом на Сатаф и долину реки Сорек.

Мне рассказывали, что в монастыре продается до сих пор мед и вино, но при мне никто продажей спиртного не занимался. Возможно, я пришел в неправильный день, или все было распродано. Во всяком случае, на мой взгляд, в этот монастырь не стоит ходить за медом и вином. Сюда надо приходить за тишиной, свежим воздухом и журчащим фонтаном у источника.

Я посетил небольшую скромную церковку, в которой не было ни души, посидел у бассейна с красными рыбками, и пошел назад, в гору, где нависали над монастырем дома Эвен-Сапира.

Красные горы красной пустыни

Иудейская пустыня, начинающаяся от Иерусалима, сбегающая по безводному почти восточному склону Иудейских гор и оканчивающаяся с востока побережьем Мертвого моря, делится на несколько небольших пустынных районов, каждый из которых имеет свое имя, известное лишь кропотливо изучавшим географию Земли Израиля краеведам. Спросите любого, знает ли он, где находится пустыня Маон или пустыня Зиф? Почти уверен, что мало кто даст вам ответ на этот вопрос. А ведь в пустыне Зиф – к югу от Хеврона – укрывался царь Давид, убегая от преследующего его Шауля. Но кто сегодня помнит «дела давно минувших дней»?.

Как бы то ни было, пустыня Адумим, она же – в переводе с иврита – Красная пустыня (видимо, красноватый отсвет склонов ее холмов в закатном солнце наводит на этот эпитет) известна в ТАНАХе как место, где были еврейские поселения, располагавшиеся в те времена (IX – VI века до н.э) в районе долины Гиркания. Во времена более поздние, в IV – I веках до н.э в эту самую пустыню приводили «козла отпущения» в Йом Кипур и сбрасывали со скалы. Эта скала – ныне известная как гора Джебель Мунтар, является наиболее высокой точкой Иудейской пустыни. К северо-западу от нее виден большой белый новый город, герой нашего сегодняшнего рассказа – Маале Адумим.

В ТАНАХе в книге Иеошуа Бин-Нуна мы встречаем следующее географическое описание:

«И повернула граница… на север к Гилгалу, который у Маале Адумим, что к югу от реки (Нахаль Прат – Л.В).»

Иеошуа, 15, 7.

То есть, еще во времена великого еврейского полководца на этом месте размещалось поселение под названием, которое так и тянет перевести на русский язык как Красногорск или Краснохолмск. Настоящий Красногорск (в Московской области) по населению, пожалуй, превосходит Маале Адумим раза в два с половиной, но… вернемся в красные холмы Иудейской пустыни.

Маале-Адумим был начат постройкой в 1975 году, в 1977 году объявлен поселением, а в 1991 – городом. Собственно, именно Маале —Адумим стал первым городом в Иудее, или, как любят говорить леволиберально настроенные круги Израиля – на «контролируемых территориях». Удачное расположение молодого города, его близость к Иерусалиму и хорошее удобное шоссе, связывающее Маале-Адумим со столицей Израиля с одной стороны и с пляжами Мертвого моря с другой стороны, сделало его привлекательным с точки зрения молодых иерусалимских пар, искавших дешевое жилье в непосредственной близости от Иерусалима. Город вырос с 15000 населения в 1991 году до 40000 в 2012 году, то есть, почти в три раза, а рядом с ним выросла новая промышленная зона «Мишор Адумим» – «Красное плоскогорье».

Интересна топонимика улиц Маале Адумим. Многие из них названы в честь музыкальных инструментов – ул. Скрипки, Арфы; иные – в честь крепостей времен ТАНАХа, расположенных в окрестностях – Гиркания, Иродион; есть улицы, имена которых даны в честь различных полевых цветов. И сами районы, где данные улицы расположены, носят названия «Район музыкальных инструментов», «Район крепостей», «Район полевых цветов». Прямо «Цветочный город» из приключений Незнайки. А рядом с районом «Музыкальных инструментов» археологами раскопан византийский монастырь Мартириус, в котором можно посмотреть на тонкой работы византийские напольные мозаичные панно, расположенные в пустой ныне трапезной монастыря. Это один из множества монастырей Иудейской пустыни. Стоит заметить, что в промышленной зоне Мишор Адумим расположен еще один его «коллега» – монастырь Евтимиус, более крупный и значительный, основанный в V веке новой эры, и бывший одним из самых крупных в Иудейской пустыне. В тринадцатом веке он опустел, и здание захватили мамелюки, устроившие в нем «хан» – придорожный трактир, стоявший у дороги на Мертвое море. Интересно, что трактир называли «Хан Аль-Ахмар» – «Красный трактир», преемственность названия сохранялась в веках. В период турецкого владычества в Эрец-Исраэль придорожный трактир пришел в полное запустение.

Путешественник, который едет к Мертвому морю из Иерусалима, с интересом проедется по зеленым улочкам нового города в пустыне, посмотрит на потрясающие виды, открывающиеся со всех сторон – на Иерусалим с его башнями и колокольнями на Западе, на мягко снижающиеся к востоку Иудейские горы, матово-бежевые и округлые, как овечьи спины, на синие облака Моавских гор на том берегу Мертвого моря. После короткого осмотра монастырей можно продолжать двигаться дальше, заметив еще раз, с какой любовью и вниманием строился и развивается этот небольшой гостеприимный городок-спутник Вечного Города Иерусалима.

Мимо Небе-Муса вглубь пустыни

Из Иерусалима к Мертвому морю дорога ведет через постепенно понижающийся рельеф, где растительность скудеет по мере приближения к самому низкому на земле месту. Вокруг горы, передающие все оттенки желтого цвета. Это Иудейская пустыня, безводная и страшная летом. Зимой высохшие русла рек наполняются дождевой водой, и мутные бурные потоки текут в Мертвое море, но с мая по ноябрь в этом месте почти никогда не бывает дождя.

Не доезжая нескольких километров до Мертвого моря, можно увидеть поворот направо, рядом с которым указатель говорит нам, что здесь расположен Небе-Муса. Это арабский монастырь, указывающий – по мнению арабов – на место захоронения Моше Рабейну, которого Коран называет Наби Муса – Пророк Моисей. По всей видимости, арабы ошибаются, потому что Моше умер еще до того, как народ Израиля перешел через Иордан, и место захоронения его не было известно. Поэтому если и искать его – то в Иордании, но никак не в Израиле. Тем не менее, данное место привлекает мусульман из соседних городов и деревушек. Они собираются к Небе-Муса весной. В 20—30 годы прошлого века эти сборища выливались в еврейские погромы. Под иорданским правлением после 1948 года арабам было запрещено собираться возле «могилы Мусы» (из-за убийства короля Абдаллы палестинским арабом на Храмовой Горе), под израильским правлением арабы пытались возобновить свои шествия к святыне в 1987 году, но в 1988 вспыхнула интифада, вновь положившая конец их попыткам. И так до сего дня.

Мрачное желтое здание Небе-Муса построено в 13 веке по приказу мамелюкского султана Бейбарса, о чем свидетельствует куфическая надпись на фасаде здания. Вокруг Небе-Мусы – кладбище паломников, да разбросанные там и сям черные битумные камни, которые можно поджечь – это те самые благовонные смолы Мертвого моря, за которыми в глубокой древности посылали египетские фараоны для мумификации покойников. Желающие могут войти в здание, предварительно сняв обувь. Или прогуляться по арабскому кладбищу вокруг.

Несколько поодаль от Небе-Муса слева от дороги покоится некий неизвестный шейх, чья могила находится в полузапустении. На ней вязь арабских граффити, и валяются кучи кала и пустые пластиковые бутылки. Могила эта построена, очевидно, почти одновременно с Небе-Муса. Интересны высеченные в камне кольца, за которые привязывали лошадей. И хочется спросить самих себя, отчего мусульмане так наплевательски относятся к этому святому для них месту.

Дорога уводит нас дальше в пустыню, по мосту над Вади Ог где, очарованный совершенно апокалиптическим видом, автор сделал остановку. Вид сухой земли, разрезаемой глубоким обрывистым вади, высохшие кустики, голые камни и сапфировая голубизна закатного неба наводят на возвышенные и пафосные мысли. А дорога ведет дальше – в никуда, в пустыню, где вскоре начинают встречаться одинокие верблюды, и бедуинская семья, мерно покачивающаяся в седлах осликов, а потом безлюдье, и только парящие в небе орлы напоминают о том, что жизнь еще где-то существует. И вдруг дорога заканчивается – среди каких-то нелепых и старых бетонных плит. Заканчивается у маленького потока, на берегу которого можно сесть и молчать. И слушать тишину пустыни, над которой через час должно зайти солнце, пустыни, которая совсем не изменилась с тех времен, когда сквозь нее к Мертвому морю шли караваны Авраама, Ицхака и Яакова, шли египетские и ханаанские купцы, и точно так же дул суховей, и маленькие смерчики танцевали свой танец над желто-коричневой мертвой равниной.

Гэй Бен-Инном и Хакель Дама – проклятые долины

В русский язык из иврита и арамейского прочно вошли два этих топонима (названия мест), ставшие нарицательными – «геена огненная» и Акелдама. Образ адского пламени геены огненной, ада на земле, сопровождает любое упоминание о греховности людской натуры. Акелдама – поле крови – земля, купленная Иудой Искариотом (Иегуда Иш-крайот на иврите) за деньги, полученные им за предательство Иисуса (Иешуа). Кстати, это же «поле крови» послужило местом повешения Иуды (по одной версии, раскаявшегося за свои грехи, по другой – убитого).

Две эти долины соединяются друг с другом, охватывая с юга Ир-Давид (Город Давида) и Ар-цион (гора Сион) – две основные горы Старого Города Иерусалима. Отчего у них такая репутация – я расскажу вам.

У древних хананеян и финикийцев, чьими ближайшими родственниками были и являются евреи, практиковался религиозный обряд, применяемый в крайних случаях – когда речь шла о судьбоносных и поворотных событиях в жизни жертвователя. Обряд этот назывался «Молх», или «Молэх». Суть его была проста, но и сегодня она поражает ужасом любого, кто вдумывается в нее – в жертву приносился первенец, младенец ли, или уже повзрослевший мальчик. Таким леденящим кровь образом язычники-хананеяне стремились умилостивить божество (в основном, Ваала). У евреев последний случай неудавшегося жертвоприношения такого рода – жертвоприношение Ицхака Авраамом, которое, на самом деле, являлось проверкой Авраама на прочность его веры, и не закончилось убийством. В хананейской же и финикийской культуре обряд Молх (позднее имя Молох присудили на самом деле не существующему божку) занимал почетное место. Убитых мальчиков сжигали на каменных платформах, называемых «тофет», дабы дым жертвы приятно щекотал ноздри кровавого божка.

К сожалению, многие евреи времен конца второго, начала первого тысячелетия до н.э., еще при судьях и при царях Израиля и Иудеи, обратились в язычество, подражая местному населению. Этот процесс смешения был естественен с точки зрения родства по языку и крови, но был абсолютно противоестественен с точки зрения религии. Священники и пророки иудеев проклинали ушедших в язычество евреев, и проклинали страшный обряд. А «тофет» Иерусалима, находившийся в долине (гэй) Бен-Инном, считался страшным, нечистым, отвратительным местом. По вполне понятной причине.

Жутка слава осталась за долиной. И купленная Иудой Искариотом Хакель-Дама (Поле крови – по-арамейски) является естественным и логичным продолжением Гэй Бен-Иннома.

Сегодня в долине размещаются иерусалимские достопримечательности «Хуцот а-Йоцер» (выставочные павильоны), Султанова Лужа (открытый концертный зал), а также – в конце Хакель Дама – монастырь Святого Онуфрия, принадлежащий греческой православной церкви. Об Онуфрии ходит легенда, что он был изначально женщиной, над которой издевались из-за необычайно обильных месячных, и взмолилась она, и Господь сделал ее мужчиной. Удивительные истории хранят порой монастыри Иерусалима.

А еще в долине Бен-Инном в период Первого Храма помещалось кладбище, погребальные пещеры которого служат сегодня свалкой мусора для местного арабского населения из соседнего квартала Абу-Тор. Несмотря на то, что долина Инном имеет статус городского парка, в ней часто пасут арабский скот, оставляют мусор и вырывают с корнем посаженные молодые деревья. Тем не менее, прогулка в Гэй Бен-Инном оставляет особое впечатление – прикосновения к древнему Аду, который постепенно превращается в обычный парк. Лучше всего гулять там весной, после того, как заканчиваются дожди, и трава покрывается ковром цветов, и снова голос горлицы слышен в стране нашей.

Мир мертвых в центре столицы

Кладбище в Мамиле, один из самых странных уголков столицы. История этого места насчитывает более двух тысяч лет, сегодня оно находится в центре внимания иерусалимского муниципалитета в связи со строительством на части его территории Музея Толерантности.

Может ли быть портрет у старого мусульманского кладбища в центре столицы Израиля? В некотором роде, да. Тем более, что на лакомый кусок свободной земли в таком стратегически интересном месте посягали уже не раз деятели ВАКФа (исламского религиозного совета).

Началом кладбища принято считать самую его старую и самую большую могилу, точнее – мавзолей, который на иврите называется Турбат Кубакия. Этот мавзолей построен над захоронением правителя Цфата времен мамелюкского правления над Палестиной – Алла-ад-Дина Альдурдая аль Кубаки, который просил захоронить себя в Иерусалиме. Просьба правителя Цфата, выполненная по его смерти в 1289 году, поражала своим цинизмом, он потребовал, чтобы его мавзолей был сложен из камней христианского кладбища, находившегося возле храма Гроба Господня. Сегодня использование мусульманами надгробных камней с еврейских и христианских кладбищ – обычное дело, но и в тринадцатом веке, как видно, это считалось нормой. Вокруг «кубакии» вырос вскоре целый ряд могил, в которых лежали известные муллы, богатые жители мусульманского квартала Иерусалима, законники, купцы.

Турбат Кубакия

В 19 веке на кладбище перестали хоронить, оно пришло в запустение. А в начале 20 века иерусалимский муфтий – Аль-Хусейни, друг Гитлера и яростный враг евреев и сионизма, издал постановление, по которому кладбище перестало быть «святым местом» и его землю можно было использовать под строительство «исламского университета» по проекту Аль-Хусейни. Часть могил сровняли с землей при строительстве отеля «Палас». После Войны за Независимость кладбище продолжало находиться в запустении. В 2005 было принято решение построить на части его земель Музей Толерантности, в связи с чем проводились быстрые археологические раскопки, результатом которых стало перезахоронение костей в общей могиле на территории кладбища. ВАКФ Иерусалима пытался всячески торпедировать процесс (несмотря на постановление муфтия Аль-Хусейни), мало того – по ночам деятели ВАКФ построили на кладбище несколько десятков фальшивых могил. Но муниципалитет Иерусалима в данной ситуации действовал твердо – творения ВАКФа были разрушены, и кладбище приобрело свой первозданный вид.

Бассейн Мамила

Для евреев это место интересно так называемым «Бассейном Мамила», который является частью грандиозной системы водоснабжения Иерусалима времен Второго Храма. Вода из этого колоссального бассейна (40000 кубометров объемом) в древности по акведуку стекала в так называемый бассейн Хизкиягу возле нынешних Яффских ворот, а оттуда поступала в городские дома. В годы британского мандата англичане пытались включить бассейн Мамила в городскую систему водоснабжения, для чего построили рядом с ним насосную станцию и опустили до дна трубы – ржавые остатки труб и насосов сохранились до сих пор в укромном и закрытом от посторонних глаз углу. В последние годы бассейн почти пуст даже в дождливый сезон – сказывается изменение климата – но еще в сороковые годы прошлого века он наполнялся доверху, что видно из фотографий того времени.

Христианская могила

Интересно, что христианские захоронения на месте кладбища тоже существовали. Одно из них сохранилось до сих пор, причем оно выделяется среди мусульманских захоронений – саркофаг неизвестного христианина высечен из камня в виде базилики с окнами, и приковывает к себе внимание у любого посетителя кладбища. А неподалеку от него – через небольшое асфальтированное шоссе, отделяющее кладбище от соседнего Парка Независимости, можно видеть утонувшие в слое земли руины небольшой часовни и пещеру, которую называют «Пещерой льва». По легенде, в этой пещере лежали кости убитых персами в 614 году при взятии Иерусалима, христиан, и их охранял огромный лев. Есть еврейский вариант легенды – в нем кости принадлежат евреям, убитым римлянами, и мусульманский вариант – в нем в результате пожара на кладбище Аллах переносит тела правоверных в пещеру и там же помещает льва для охраны. По всей видимости, самой древней надо считать еврейскую легенду, а христианская – ее прямая калька. Что до мусульманской – она не могла возникнуть ранее конца 13 века. Ну а львы в Эрец Исраэль уже, к сожалению, не водятся.

Как прекрасна Столица, восставшая из пепла!

Новый археологический парк, который находится ниже мечети Аль-Акса, за стеной Старого Города имеет огромное значение не только для любителей археологии, но и для всего Народа Израиля в целом. В нем представлены откопанные археологами стены и здания времен Первого Храма, которые можно соотнести со стеной, построенной по приказу царя Соломона. Той самой стеной, которую начал строить еще его отец – царь Израиля Давид, и которую при Соломоне закончили постройкой. Век был X до н. э. Одновременно со стеной, как описывает Книга Царств, часть ТАНАХа, Соломон построил Первый Храм.

Библейская археология – занятие очень неблагодарное и неоднозначное. Намного проще археологам, раскапывающим Элам или Ассирию. Нашли при раскопках храма богини Манзат в Иране кусок эламской каменной стелы с именами царей – и играючи прибавили этому древнейшему государству целую 400-летнию царскую династию. И это на основе одной-единственной с трудом дешифрованной надписи на мертвом языке!

У евреев существует пожалуй один из подробнейших и достовернейших в мире исторических источников – ТАНАХ, известный христианам как Старый (Ветхий) завет, а мусульманам как Таурат. Так как в ТАНАХе история еврейского народа неразрывно связана с именем Б-га, начиная с XVIII века атеистическая критика обрушилась на Книгу Книг, пытаясь полностью и целиком делегимитизировать ее – и как боговдохновенный труд, и как исторический источник. Не было на земле ни одного народа, чья история подвергалась бы столь бессовестной и наглой критике и демонизации, как еврейский народ. Эта тенденция продолжалась до середины 19 века, пока археологи не стали откапывать в Палестине здания и артефакты, подтверждающие многое, написанное в ТАНАХе, и параллельно была дешифрована аккадская клинопись, и заговорили откопанные десятками тысяч таблицы из холмов Месопотамии, подтверждая сведения, описанные в ТАНАХе и дающие свои, параллельные версии этих событий (рассказ о Потопе, о сотворении мира, многие мудрые изречения). Тем не менее, змея библейской критики и антисемитского по своей сути движения по шельмованию евреев и их истории извергает свой яд до сих пор, что самое удивительное – даже на территории Израиля, где высоколобый псевдоинтеллектуал Шломо Занд имеет наглость заявлять, что евреи – выдуманный народ, появившийся в 18 веке. Менее наглые, но не менее зараженные «либеральными» идеями профессора, во главе которых стоит профессор Тель-Авивского университета Финкельштейн, утверждают, что Давид и Соломон были вождями племен, а Иерусалим – маленькой деревушкой, но никак не столицей большого царства, распавшегося потом на Израиль и Иудею.

Панорама Старого Города.

Последние открытия археологов в начале этого века наносят ряд последовательных ударов по критике еврейской истории. Так, открытие базальтовой стелы на Голанских высотах, где царь Дамаска Ададири похваляется победой над царями из «дома Давида» (слова Бит-Давид ясно видны и удобочитаемы любому, кто умеет читать палеоеврейское и финикийское письмо), поставило раз и навсегда точку в спорах об историчности Давида и его месте во главе Давидовой династии. Последние раскопки в Хирбет Каиафе, где обнаружен укрепленный город XI – X вв. до н.э. с воротами, обращенными к Иерусалиму, отождествленный с библейским Шаараимом, и являющийся косвенным, но мощным доказательством существовавшего централизованного еврейского государства положили еще один камень на чашу весов, склонив ее в пользу древности иудейской государственности. И наконец, в 2010 году, при раскопках, проведенных Эйлат Мазар и группой ученых из Еврейского университета чуть ниже городской стены Старого Города в Иерусалиме, неожиданно даже для самих археологов, были обнаружены крепостные стены шестиметровой высоты, красивой и прочной кладки, и многочисленная найденная там керамика с точностью указала возраст стен – Х век до н.э., что полностью и целиком совпало со свидетельством Книги Царств. Перед археологами из небытия древности возникла стена древней столицы царей Израиля и Иудеи.

Споры еще ведутся, но радиоуглеродный анализ неумолим – эти стены на 200 лет старше известной стены Хизкиягу (VIII век до н.э.), раскопанной возле синагоги «Хурва» еще в 60—70-ых годах прошлого века, кроме того, косвенные указания в виде керамики не оставляют сомнения – перед нами та стена, на свежую белизну которой смотрел довольный царь Соломон, обнимая свою молодую жену – дочь египетского фараона.

Ему не дано было долго любить ее – египтянка умерла, и была похоронена на противоположном склоне Кидронской долины.

А нам не дано было видеть эти стены до самого недавнего времени. И до этого самого времени многие туристы справедливо спрашивали: «Что же это за жалкие развалины остались от Иерусалима времен Давида»? Действительно, до недавних раскопок, единственными раскопанными местами времен Первого Храма в Иерусалиме были «Площадь G», стена Хизкиягу и «сожженный дом» в Старом Городе. И они относились ко временам VIII – VI вв. до н.э.

Я спустился в раскоп, несмотря на предупреждающие таблички. Еще не закончены работы, еще прикрыта часть площади полотнищами – от любопытных глаз долой. Но уже почти готовы удобные лестницы и металлические трапы, нависающие над великолепной каменной кладкой. А на огромных древних кувшинах я прочел надпись – «Ле сар оф…", что должно обозначать «лесар офим» – «принадлежит начальнику пекарей», и увидел нанесенные около 3000 лет назад грубые рисунки финиковой пальмы, возможно, именно в этом сосуде держали текущие медом финики, готовя их ко столу царя Израиля. Долго стоял я, глядя на этот простой рисунок, и перед моим взором древние стены становились новыми, и толпа евреев поднималась вдоль них на Храмовую Гору, где стоял изящный белый Храм, крытый золотыми листами. И скупые слова летописи, которой воспользовался автор Книги Царств, звучали в ушах моих:

(1) И было, в четыреста восьмидесятом году после исхода сынов Исраэйлёвых из земли Египетской, в четвертый год царствования Шеломо над Исраэйлем, в месяце Зив, втором месяце, (начал) он строить дом Г-споду. (2) Дом же, который построил царь Шеломо Г-споду, длиною был в шестьдесят локтей, шириною в двадцать и вышиною в тридцать локтей. (3) И передняя часть храма пред храмовым залом этого дома была в двадцать локтей длины, соответственно ширине дома, а в ширину – десять локтей, пред домом. (4) И сделал он в доме окна прозрачные, закрытые. (5) И приделал к стене дома пристройку вокруг стен дома, вокруг храма и девира (святого святых), и. сделал вокруг боковые комнаты. (6) Нижний (ярус) пристройки был шириною в пять локтей, средний шириною в шесть локтей, а третий шириною в семь локтей ибо вокруг дома извне сделаны были в стене уступы, чтобы (бревна) держались не в стенах дома, (а на выступах). (7) И когда строился этот дом, то строился он из привезенных цельных (обтесанных) камней; ни молота, ни топора, никакого (другого) железного орудия не было слышно в доме при постройке его. (8) Вход в средний ярус (был) с правой стороны дома. По круглым лестницам всходили в средний (ярус), а из среднего в третий. (9) И построил он дом, и закончил его, и перекрыл дом кровельными досками и рядами кедровых (балок). (10) И построил он пристройку, – (каждый ярус которой был) вышиною в пять локтей, – вокруг всего дома; она крепилась к дому кедровыми балками. (11) И было слово Г-сподне к Шеломо следующее: (12) (Что до) дома, который ты строишь, (то) если ты будешь ходить по уставам Моим и по законам Моим поступать будешь, и соблюдать будешь все заповеди Мои, поступая по ним, то Я исполню тебе слово Мое, которое Я сказал Давиду, отцу твоему, (13) И буду жить среди сынов Исраэйлевых, и не оставлю народа Моего, Исраэйля. (Мелахим I, 6, 1—13)

И в ночь меня трамвай умчит, звеня

До появления трамвая, центральная улица Иерусалима, улица Яффо, была узкой, стиснутой старыми домами, и на редкость неуютной. Тротуары в отдельных местах достигали такой ширины, что по ним с трудом можно было прокатить детскую коляску. Мамаши с колясками и многочисленными чадами выскакивали порой на проезжую часть, пугая водителей. А в часы пик наполняли улицу автобусы, и в воздухе остро пахло бензином, и редкий пешеход отваживался пройти длинную улицу Яффо из конца в конец, от иерусалимского автовокзала до стен Старого Города.

Но была в этой длинной и узкой улице своя прелесть. Прелесть восточного разноцветия, маленьких дешевых магазинчиков, толкотни и суеты, криков таксистов и базарных торговцев, песни уличных музыкантов и стоны попрошаек-нищих.

Город рос, прирастая районами, поднимаясь домами из иерусалимского камня, росло и его население. Теснота и вечные пробки стали притчею во языцех, и все меньше и меньше иерусалимцев приезжали в центр Города, соблазняясь торговыми центрами по окраинам, где новые районы окольцовывали вершины гор Иудейских. И реформа общественного транспорта в столице стала необходимостью. Стала насущной проблемой. Стала реальностью.

Трамвай Иерусалима, это вам не касриловский «тромбелик». Французская фирма «Альстом», известный строитель трамвайных сетей, выиграла тендер на его постройку. И началось…

Непривычный к такому строительству, город заплакал. Главные магистрали, по которым должен был пройти рельсовый путь, перекопали. Еще горше и длиннее стали пробки. И стал вымирать центр города. Закрывались одна за другой лавочки, тускнели окна пабов, даже многолюдное сердце города, столетний рынок Махане Иегуда, почти обезлюдел. 14.9 километров рельсовых путей ожидали лишь того, чтобы их, наконец, проложили.

С 1997 года до 2011 года, с трудностями и проблемами, под бесконечные проклятия темпераментных еврейских старичков и старушек, под радостный гогот таксистов и ворчание водителей автобусов строили Иерусалимский скоростной трамвай. СМИ выливали потоки грязи на «стройку века», рассказывая страшные истории о том, как «на изломе трудных столетий» городская управа решила похоронить Город ужасными пробками. Плакали разоренные торговцы с улицы Яффо, на которой шло расширение и модернизация. Сносили старинные живописные хибары недалеко от рынка, часть зданий разбирали переносили по камням в другие места. Мостили брусчатку, и, невзирая на дожди и зимние бури, медленно и упорно воздвигался огромный красавец-мост по проекту знаменитого архитектора Калатарвы. Струнный мост, названный «Арфа Давида».

Открытие трамвая в августе 2011 года радовало молодых и печалило старых. Новая система общественного транспорта, завязанная на единственную трамвайную линию, огорчала консервативных иерусалимцев.

Но не прошло и года, как трамвай стал символом города. Он вписался в него, вошел в его каменную плоть, и течет струйками живительной крови по главным артериям. Улица Яффо превратилась в пешеходный бульвар, на ней открылось немыслимое ранее количество бутиков, лавочек, закусочных, ярко горят витрины и до ночи гуляет по ней молодежь, старики, туристы и аборигены, евреи, иностранцы и арабские дамы в хиджабах. Играют музыканты нехитрую музыку, пахнет кофе, духами и… особым иерусалимским духом, и через все это великолепие – восточное и европейское одновременно – проходит стильный двухсекционный трамвай, озаренный внутри электрическими солнцами, звенящий мелодичным звоночком, настоящий столичный транспорт Святого Града.

Миква у дороги и милевой столб

Дорога Праотцов не стяжала в древности ту громкую славу, которую имели «Морская дорога» вдоль берега Средиземного моря и «Царская дорога», ведущая вдоль берегов Мертвого моря. Даже слава набатейской «Дороги пряностей» не досталась Дороге Праотцов. Но для любого еврея эта древнейшая магистраль имеет огромное культовое, духовное и историческое значение. Она ответвлялась от «Морской дороги» в верхней Галилее, у города Хацор (про который как-нибудь в другой раз) и поворачивала на юг, проходя по становому хребту Иудейских гор. От города Хацор до города Беэр-Шева вела она – сквозь Шхем, Иерушалаим, Бейт-Лехем, Хеврон и спускалась в пустыню у конечного пункта своего назначения. Второе ее название было «Горная дорога», и она оправдывала его в полной мере, проходя ровнехонько посередине гор, спускаясь в ложбины и причудливо извиваясь по склонам, покрытым в далекие времена начала второго тысячелетия до н.э. довольно густыми лесами. Вокруг дороги били родники, росли фисташковые деревья, и там, и сям высились могильные холмики – в долгом пути люди иной раз не успевали доехать до конечной цели своего путешествия.

Наши праотцы, Авраам, Ицхак и Яаков, пользовались этой древней трассой, даже в их времена она уже была очень старой и широко используемой дорогой. В небольших городах жили племена кнааним (хананеян), близкие к евреям по языку, но уже оседлые, в отличие от ставшего кочевником Авраама и его детей и внуков. Здесь – на пути из Хацора в Беэр-Шеву была куплена евреем Авраамом первая земля для его народа – пещера и поле в Мамре, у города Хеврона. Там род Авраамов стал хоронить своих покойников, там сегодня высится посреди города Хеврона самое древнее из полностью сохранившихся и используемых зданий на земле – Маарат-Махпела. Самое святое место для еврейского народа после Стены Плача. А между Хевроном и Иерушалаимом, возле древнего Бейт-Лехема (Вифлеема), города царя Давида, расположена могила праматери Рахели, умершей от родов по дороге в Беэр-Шеву. Последнего, любимого сына, Биньямина, родила она Иакову, и тот оплакивал ее смерть, а потом на восьмой день успокоился и радовался на брит-миле (обрезании) сына. Вся первая глава Торы – Берейшит («В начале», или «Бытие» в синодальном переводе Торы) посвящена событиям, которые так или иначе связаны с Горной Дорогой. И много можно рассказывать про каждый километр ее, но сегодня мы поговорим немного о временах, отделенных от времени праотцов периодом в 1750 лет.

Римский милевой камень

В 63 году до н.э римский консул и полководец Помпей Великий завоевал Иудею, положив тем самым конец 80-летней независимости государства Хасмонеев. В Иерусалиме триумфатор въехал в Храм, и, не увидев ни одной, привычной римлянину, статуи, произнес в сердцах: «Безбожный народ!» (ирония исторических событий очевидна, через какие-то 350 лет Рим станет христианской страной, и начнет поклоняться распятому еврею, предав забвению римских богов). Римская империя во всех захваченных странах вводила свой римский порядок, так называемый Pax Romana. В новой провинции Сирии, включавшей в себя Иудею, римляне к своему удовольствию обнаружили дороги, содержащиеся в хорошем состоянии, и начали использовать их, установив через каждые 2000 шагов милевые столбы, называемые по-латыни «Милерариум». По ним можно было судить, сколько еще нужно идти или ехать до ближайшего населенного пункта. На Дороге Праотцов, между Хевроном и Иерусалимом, двумя священными еврейскими городами, такие столбы кое-где сохранились. Один из них расположен возле поселения Алон-Швут. Небольшой, цилиндрический обелиск с высеченным на нем порядковым номером до сих пор отмечает очередную милю на дороге, по которой в Суккот, Шавуот и Песах шли иудейские паломники в Иерусалимский Храм. Шли чинно, медленно, распевая молитвы. От этих дней остались по сторонам дороги миквы – бассейны для ритуального омовения. Недалеко от алон-швутского римского милевого столба есть одна такая миква – с входом и выходом, огромным бассейном для дождевой воды и колодцем – водосборником, в который стекала дождевая вода. У миквы два расположенных рядом дверных проема – в правый входили, и, окунувшись в холодную бодрящую воду, выходили с молитвой из левого, очистившись от ритуальной нечистоты, с чистыми мыслями и чистыми помыслами продолжая идти туда, где в дымке была видна позолоченная зубчатая крыша Храма.

Миква на римской дороге в Иерусалим

Как бы не пытались многие евреи – эллинисты хвалить власть Рима, указывая на блага цивилизации, которые несет этот народ – поработитель, все имеет свой конец. Евреи восстали, Иудея пылала огнями великой войны простив Римской Империи. С трудом и потерями подавили римляне Великое восстание, и Храм был разрушен, и опустела во второй раз столица Иудеи, как за 650 лет до этого после вавилонского нашествия. И стала зарастать травой Дорога Праотцов, и никто более не пользовался миквой у дороги. А когда арабы в 7 веке пришли в Эрец Исраэль, миква была запущена. А дорога превратилась в узкую тропинку, которая все так же прихотливо петляла среди холмов.

Сегодня Иудейское нагорье к югу от Иерусалима активно заселяется евреями, возрождаются еврейские города. Возродилась и Дорога Праотцев, по которой после 1967 года евреи стали ездить из Иерусалимва в Хеврон, в Эфрату, в возрожденные городки Гуш-Эцион, района к югу от Столицы. Но после соглашений в Осло, шоссе Иерусалим – Хеврон уже не проходит через Горную Дорогу, а идет в обход арабских сел. Но это не помогло надолго – арабы занимаются незаконным строительством вдоль нового шоссе, периодически устраивая обстрелы камнями проезжающих машин. А иной раз – и настоящие обстрелы. Гибнут евреи на новой дороге, проложенной в обход. На дороге, которая вместо безопасности породила лишь дополнительный клубок проблем для еврейских поселений. Арабы вокруг занимаются захватом земли, обсаживая земли вокруг поселений виноградниками, и раз в год приезжая и обрабатывая их. А когда нужно расширять города и выкорчевывать эти виноградники – начинается разыгрываться арабская одноактная трагедия – о злых сионистах и бедных арабах, которых притесняют злые сионисты. С тревогой смотрят на это евреи-поселенцы, любящие землю Израиля, и заселяющие ее. Но миква, стоящая у дороги, твердо напоминает нам, кому принадлежала, и кому будет принадлежать земля вдоль Дороги Праотцев.

Музей природы

Если Вам хочется ощутить тихую грусть старого здания, и, как на машине времени, улететь на мгновение в прошлое, отвлечься от надоевших атрибутов цивилизации второго десятилетия XXI века, посетите Иерусалимский Музей Природы.

Без этого иерусалимского музея повесть о нашем городе не могла бы быть полной. В Столице множество зданий, имеющих свою историю. Большинство из них лепятся друг к дружке, нависая над узкими дворами, где растет тутовник и акация, где сидят на скамейках сплетничающие бабуси, и резвятся их сопливые внуки в песочницах. Но об этом доме можно говорить особо. Его окружает огромный даже не по иерусалимским меркам, сад, полный толстых старых деревьев, уютных лавочек, причудливо разросшихся кустов и – совершенно неожиданно – двух статуй динозавров, которые свидетельствуют: здесь расположен Музей Природы.

А когда-то, в конце XIX века, это была загородная вилла богатого армянского купца Лазаруса Поля Маргариана, построенная им исключительно в целях летнего отдыха. В летние дни узкие переулки тогдашнего Иерусалима, почти полностью помещавшегося в оковах оттоманских стен Старого Города, накалялись солнцем, сладкой вонью пахли мусорные кучи арабского рынка, а вода в колодцах становилась теплой и дурной на вкус. В своем поместье Маргариан дышал свежим горным воздухом, и прихотливо посаженные выписанными из-за границы садовниками, деревья, бросали живительную тень на толстые стены дома. На веранде сидел в легком халате сам Лазарус Поль Маргариан, в прохладе сада играли его дети, наполняя загородную тишину веселым смехом. Дом назывался «Вилла Декан», стена, окружающая пышный сад, была хорошо видна из новых кварталов – Мошавы Германит (Германской колонии) и Мошавы Яванит (Греческой колонии) к западу и югу от дома.

В начале XX века лакомый кусочек привлек к себе взоры турецких чиновников. Дом был конфискован турецким правительством (на фоне антиармянских настроений турецкого режима с последующей резней армян это было неудивительно), и в нем – де-факто – существовала иерусалимская турецкая мэрия. В 1918 году турки были изгнаны, и в Виллу Декан пришел «гордый бритт», дом превратился в клуб и библиотеку для офицеров британской армии, вместо армянина-хозяина и турецких чиновников, на веранде в плетеных креслах сидели поджарые английские денди, курили трубки, пили чай и делились впечатлениями от своих путешествий по разнообразным уголкам Империи. Но в 1948 году они ушли, оставив Виллу Декан в запустении и разорении.

В новой Столице нового Израиля поначалу никто не интересовался домом. Зарастал старый сад, лишайники покрыли ступени крыльца, внутри помещений за разбитыми окнами гулял ветер. Лишь в середине 50-ых годов новая власть поместила в ветшающем здании педагогическую семинарию. Один из педагогов, которого звали Цви Лев, занялся возрождением старинного дома, а потом, с присущим ему энтузиазмом, взялся за еще более тяжелое, но очень важное дело. На базе педагогической семинарии он стал создавать то, что сегодня называли бы «проектом по изучению природы». В молодом Израиле не было специалистов-чучельников. Из германского города Кельн заказал Цви Лев чучела зверей, стеклянные витрины, полки и стенды для экспонатов. Приехали и сами мастера. Они несколько месяцев жили в будущем музее, изготавливая и собирая экспонаты и средства для их экспозиции. Здание было отремонтировано на деньги пожертвований, но ремонт, проведенный очень бережно и со вкусом, не затронул ни великолепный цветной пол из армянской керамической плитки, ни мощные крюки и кольца для люстр, толстостенные лепные камины в комнатах; атмосфера Виллы Декан осталась почти нетронутой, только вместо людей в ней получили прописку чучела и муляжи многочисленных животных, насекомых, растений, рептилий и птиц, обитающих в Земле Израиля. Отдельной гордостью Цви стали муляжи человеческого тела и органов, приводимые в движение моторчиками. В 1962 году музей открылся и стал официальным местом проведения не только экскурсий, но и обучающих семинаров для школьников. Снова наполнился детским смехом и галдежом старый парк, и ребятишки гонялись друг за дружкой среди толстых стволов деревьев, высаженных еще при Лазарусе Поле Маргариане.

Все имеет свое начало и свой конец, сказано в Торе. И музей, державшийся на энтузиазме создателя и на очень маленьких дотациях от государства, ветшал. Несмотря на живой уголок и теплицы, построенные в обширном парке для привлечения молодежи к сельскохозяйственным работам, на удобное месторасположение и небольшую цену за посещение, все реже и реже посещала музей детвора. Экспонаты и муляжи, сотворенные искусными мастерами в 60-ых годах сильно обветшали и многие из них перестали работать. И если тебе, читатель, хочется, словно на машине времени, перенестись на 50 лет назад, посети этот музей, который стал памятником самому себе, музеем музея. Пройди по узким тихим коридорам вдоль стеклянных витрин, где глядят на тебя слепыми глазами чучела зверей и птиц, прикоснись к запыленному муляжу человеческого сустава, подвигай его костями, которые с барабанным стуком и скрежетом шестеренок едва вращаются, непослушные твоему движению, прошествуй в зал, где на холодный камин добродушно взирает медведь из витрины напротив. И выйди на террасу здания, сядь на скамеечку и вдохни тишину, которую за 120 лет до тебя слышал богатый армянин, построивший эту огромную виллу, Виллу Декан. А летом и в праздники ты услышишь звонкие голоса детей 21 века, которых приводят в музей как в лагерь отдыха, и знакомят с теплицами, садом и живым уголком.

В 2012 году городское управление Иерусалима выделило средства на строительство нового Музея Природы – в так называемом «ряду музеев» между Музеем Израиля и Музеем Науки. Старое здание вновь станет бесхозным, и, скорее всего, на его месте построят новые дома, тех самых элегантных и дорогих типов, которыми застраивают нынче пустующие места в старых кварталах Столицы. Но пока оно существует, и существует огромный парк, столь редкое в наших краях явление, следует поспешить и посетить его. Это – машина времени, способная перенести Вас на 50 и на 100 лет назад, в ту эпоху, когда Город еще только-только выходил из желтых стен своих…

Музей библейских стран

Здесь можно воочию убедиться, какими мощными цивилизациями был окружен всю историю своего существования еврейский народ. Только здесь и в подобных музеях мы можем увидеть то, что осталось. То, что видели глаза наших пра-пра-и очень много раз прадедов 2 – 4 тысячи лет назад. В ту эпоху, когда мы были кочевниками из Месопотамии, рабами в Египте, великим народом, кочевавшим по пустыне и построившим Храм Б-гу, народом, поднявшимся на борьбу со сверхдержавой тогдашнего мира – Римом. От них осталось много экспонатов на музейных полках, а мы, евреи – снова живем в Иерусалиме, и проводим свободное время в музее Библейских Стран.

Этот музей – один из самых молодых музеев Столицы. Его построили и открыли в 90-ых годах прошлого века, месторасположение его – рядом с Музеем Израиля – недвусмысленно намекает нам на то, что данный музей есть некое продолжение, или вариация на тему главного хранилища древностей Столицы.

В Иерусалиме есть еще несколько исторических и археологических музеев, одним из которых является музей Рокфеллера. Но его не особо удачное расположение в арабском квартале, к сожалению, сыграло для детища Рокфеллера плохую роль. Туда ходит очень малое число эстетствующих иерусалимцев и любителей археологии. Музей же Библейских Стран создан для широкой публики, которой хочется быстро и легко обогатить свои знания информацией и «преданиями старины глубокой».

Внешний вид нового здания приносит эстетическое наслаждение. В нем розовый иерусалимский камень сочетается со стеклянным входом, создавая впечатление древнего крепостного сооружения, города, обнесенного стенами, в котором совершенно случайно сделали музейную витрину. Впечатление усиливают узкие окна-бойницы. Внутри – в уходящих анфиладой вниз прохладных залах, экспонаты размещены тематически, рассказывая посетителю о появлении письменности, первых печатях, первых воинских подразделениях, о быте, и о религиозных воззрениях стран, которые так или иначе упомянуты в ТАНАХе (Библии). Египет, Шумер, Ассирия и Вавилон, Хеттская империя, Миттани, Урарту, Лидийское царство, ахейские вазы, Филистия. Все страны «Плодородного полумесяца», включающего в себя нынешние Египет, Израиль, Сирию, Иорданию, Турцию, Ирак, Иран представлены здесь.

Невозможно не задержаться возле некоторых из экспонатов. Вот, например, налево от входа зал с печатями – начиная от первых шумерских печатей, которым 5 тыс. лет, переходя к ранним вавилонским; подобными печатями пользовался и праотец наш Авраам, это цилиндры из твердого камня, которые прокатывали по мягкой глине тогдашних клинописных документов. Есть здесь и израильско-иудейские печати IX – VI вв. до н.э, так называемые «царские» печати, которыми помечали горлышки кувшинов. Или – коллекция мечей, боевых топоров, шлемов и доспехов – от древнеассирийских до хананейских и иудейских. А вот саркофаг с египетской мумией, вот посуда и музыкальные инструменты из Египта времен Иосифа и его братьев. Таблички с клинописью, папирусы с иероглифами, и – венец развития письма, алфавит, финикийские надписи и иудейские остраконы VIII – VI веков до н.э.

Все экспонаты, представленные в музее, снабжены великолепными подробными пояснениями, тут же можно взять «электронный гид», устройство с наушниками, которое рассказывает на разных языках историю тех или иных экспонатов. Музей полностью компьютеризирован, в нем есть интересные компьютерные викторины и обучающие программы, которые особо нравятся школьникам.

Общее впечатление, которое оставляет музей на посетителя – это желание еще раз посетить его гостеприимные залы. Неспешно пройти вдоль каждого стенда, спокойно вчитываться в описания экспонатов. И снова открыть для себя ту истину, которая наполняет душу спокойствием даже в нынешние тревожные дни: мы пережили фараонов Египта, царей Вавилона и Персии, греков и римлян. Уйдут и нынешние враги наши. А Народ Израиля – вечен.

Погребение царя Давида

Могилы святых, исторических персонажей, просто знаменитых людей всегда были, есть и будут местом паломничества толп, или отдельных людей. Но, зачастую, народная память оказывается неправой, и у одного и того же святого, царя или поэта может быть несколько могил и кенотафов, у каждого из которых найдется свой круг паломников.

Например, праотец Ноах (Ной) имеет четыре разных могилы, одна из которых находится в Нахичевани на территории современного Азербайджана, вторая в Иране, а третья и четвертая в Турции. Из них наиболее известна та, которая притягивает многих паломников в мечети в турецком городе Джизре, стоящем на Евфрате на границе с Ираком. Там, среди бедных и грязных улочек, в маленькой мечети, возвышается огромный саркофаг с мраморной доской, надпись на котором повествует, что здесь лежит Ноах, он же Нух, он же Утнаптишим и Зиусудра.

Впрочем, речь наша будет не о достойнейшем и безгрешном праотце всех народов земли, но о не менее важной личности – о царе Израиля и Иудеи Давиде бен Ишайе, который, как сообщается в ТАНАХе:

.. почил… с отцами своими, и был погребен в городе Давида. Времени же царствования Давида над Исраэйлем было сорок лет: в Хэвроне царствовал он семь лет и в Йерушалаиме царствовал тридцать три года (Мелахим I, 2, 10)

Могила великого царя в Городе Давида, некоем аналоге будущих кремлей, в укрепленном стенами древнем сердце Иерусалима, была хорошо известна иудеям. И даже после разрушения Первого Храма в 586 году до н.э., после Вавилонского полувекового пленения и возвращения иудеев на развалины Города, место погребения зачинателя и отца иудейской династии царей оставалось значимым местом. О нем упоминается в книге Нехемии (V в. до н.э), то есть в начале периода Второго Храма. Неудивительно! Ведь один из наиболее значимых людей в еврейской общине вернувшихся из Вавилонского плена был Зерубавель, прямой потомок царя. Знали о могиле и во времена первых хасмонейских царей, причем она сыграла спасительную роль в истории народа – царь Йоханан Гиркан вскрыл склеп царя и взял оттуда большое количество серебра для откупа от подступивших к Городу войск селевкидского царя Антиоха. По некоторым источникам, царь Ирод Великий тоже намеревался ограбить погребение для пополнения бюджета перестройки Второго Храма. У прекрасного писателя Леона Фейхтвангера в его романе «Иудейская война» есть такой эпизод о разграблении гробницы Давида римским императором Титом:

В Нижнем городе у евреев была святыня – мавзолей царя Давида и Соломона. Восемьдесят лет назад Ирод однажды открыл гробницу, тайком, ночью, привлеченный слухами о ее несметных сокровищах. Но когда он захотел проникнуть внутрь, где покоились останки царей, ему навстречу забило пламя, от его факела воспламенились подземные газы. Тит не боялся. Он проникал со свитой в каждый закоулок. В гробнице лежали тела обоих царей, в золотых доспехах, с диадемами на черепах, с их щиколоток скатились гигантские кольца. Им дали с собой лампы, чашки, тарелки, ковши, а также храмовые счетные книги, чтобы они могли доказать Ягве свой благочестивый образ жизни. Маршал Тиберий Александр развернул эти книги, стал рассматривать выцветшие письмена. Тит снял объемистую диадему с одного из черепов, короткими широкими руками надел на собственную голову, повернулся к свите.

– Диадема не идет вам, цезарь Тит, – сухо заявил маршал.

Как бы то ни было, но разрушение Второго Храма в результате поражения Иудеи в войне с Римом, последующие изгнания евреев из Города, и окончательное разрушение Иерусалима по приказу императора Адриана стерло в народной памяти место могилы Царя Давида.

Первое упоминание о нынешней могиле Давида на горе Цион в Иерусалиме принадлежит арабскому историку Мугаддасси, жившем в десятом веке. Он описывает это место, как святое для евреев, христиан и мусульман. Об этом же месте пишет известный еврейский путешественник двенадцатого века – Беньямин из Туделы. Несмотря на то, что гора Цион не входила в территорию Града Давида, а была заселена евреями несколько позже, именно нынешнее место, где по поверьям лежит Давид, стало местом паломничества к его могиле. В том же здании, где расположен саркофаг царя (якобы, добавит от себя автор, расположен) на втором этаже находится одна из христианских святынь – комната, где, по легенде, происходила Тайная Вечеря. От себя могу заметить, что роскошная зала, изображенная на фреске «Тайная вечеря» работы Леонардо нисколько не походит на небольшое сводчатое помещение предположительно периода крестовых походов.

Погребальные пещеры Города Давида

Продолжая историю могилы царя Давида на горе Цион (Сион), следует особо отметить, что, когда в тринадцатом веке мамелюки завладели Иерусалимом, они со свойственной мусульманам дерзостью полностью предотвратили вход в здание для евреев и христиан, узурпировав могилу царя до самого начала ХХ века, когда турецкое правление в Эрец Исраэль сменилось британским мандатом. Британцы заставили мусульман открыть могилу для посещения ее всеми религиозными конфессиями, но хитрые единоверцы мамелюков приводили наивных «неверных» на второй этаж здания, где стоял фальшивый саркофаг. «Исхитряйтесь, – говорил Мухаммед, – ибо Аллах есть лучший из хитрецов». Рабы Аллаха твердо следовали этому правилу.

В 1948 году в ходе боев за Иерусалим евреев полностью изгнали из Старого Города, евреи не могли теперь посещать Стену Плача, находившуюся под контролем Иордании. Но могила Давида была отбита у арабов. На ее крыше водрузили пост Армии Обороны Израиля, откуда наблюдали за действиями иорданцев, а в самом здании произвели ремонт и раскопки. Выяснилось, что нижняя часть сооружения, где находилась могила Давида, относится к римскому периоду, более того, здание, по-видимому, являлось синагогой. Вскрылась часть мозаичных полов. К гробнице царя начали паломничество, особо важное для евреев из-за потери Стены Плача. А в подвалах здания поместили первый в стране Музей Холокоста, часть экспозиции которого перенесли потом в Яд ва-Шем. И еще интересный факт – в этом же здании президент Израиля Ицхак-Бен-Цви разместил свой рабочий кабинет, где два раза в неделю работал, демонстрируя нерушимую связь нового государства с его древней историей.

И сегодня могила Давида имеет большую важность для паломников. Возле нее недавно был поставлен бронзовый памятник Давиду – подарок России. Но где же, все-таки, похоронен настоящий царь Давид?

Вход в царский некрополь в Городе Давида

На этот вопрос нет однозначного ответа. Но в Городе Давида еще в начале прошлого века были обнаружены огромные погребальные пещеры, которые, предположительно, относят к тому самому царскому некрополю, где, кроме Давида, нашли свой последний покой остальные цари иудейские. Большие размеры и многие другие признаки косвенно подтверждают это предположение археологов. Тем не менее, паломники не заходят в эти места.

О башне восьмигранной, о древностях и о судьбе музея

Иерусалимский музей Рокфеллера, несмотря на свою бесплатность, посещается крайне редко. Этому в большой мере способствует его расположение возле «проблемных» арабских кварталов столицы, где изредка вспыхивают уличные волнения, спровоцированные исламистами, отсутствие приличной стоянки для общественного и частного транспорта, и… некие высшие силы, которые начали действовать против музея еще во время его открытия.

Британская империя начала 20 века была самой большой по площади и по населению страной земного шара. Зеленая краска покрывала добрую четверть тогдашней политической карты. После Первой мировой войны Империя приросла территориями на Ближнем Востоке, за счет уничтоженной Великой Порты (Турецкой империи). Палестина влилась в состав территорий, над которыми реял «Юнион Джек» – флаг Британской империи.

Последним английским кораблем, потопленным в Первой мировой войне, стал броненосец «Британия», относившийся к славной некогда серии английских броненосцев «Роял Соверен», но устаревший к концу 1918 года. Газеты тогда писали: «Добрая старая Британия утоплена в Великой войне». Эти слова оказались пророческими, но огромное государство не подавало признаков «затопления». Все так же чинно менялся караул у Букингемского дворца, бороздили моря корабли под британским флагом, а в приобретенной подмандатной Палестине великий американский археолог Джеймс Генри Брэстед с немым ужасом ходил по залитым нечистотами улицам Иерусалима. В Святом Городе не было ни канализации, ни водопровода. Турки, владевшие им, не заботились совершенно о поддержании городских служб в надлежащем состоянии. Теперь все досталось англичанам – и забота о строительстве города тоже. Архитектор сэр Патрик Геддес уже разрабатывал план генерального строительства в Иерусалиме. Особую роль он хотел отвести новому археологическому музею, и эта идея была подхвачена Брэстедом. Великий египтолог, чей труд по истории Древнего Египта считается до сего дня классическим, пребывал в недоумении – во всем Иерусалиме было всего три крошечных музея археологии при монастырях. Во всей подмандатной Палестине, земля которой была богата на археологические находки, раскопки производились мало и результаты их были рассеяны по частным коллекциям. Бэрстед обратился к американскому мультимиллионеру Рокфеллеру с просьбой пожертвовать денег на благородное предприятие – открытие в подмандатной Палестине музея древностей, равного по значению Египетскому музею в Каире. Рокфеллеру эта идея пришлась по душе, и в 1924 году проект постройки Музея Древностей был утвержден в плане развития Иерусалима. Надо отдать должное палестинскому еврейскому скульптору и деятелю культуры Борису Шацу, который написал архитектору Геддесу подробное письмо о музее подобного рода, при этом Шац указал ему место на постройку здания – недалеко от Шхемских ворот, называемых по-арабски Баб-эль-Амуд (Ворота Колонны). Сами по себе эти ворота весьма интересны, но о них как-нибудь в другой раз. А вот про место, на котором возник музей следует отметить, что оно называлось «Виноградник шейха», и на нем стоял одинокий дом одного из известных хевронских шейхов, в котором он часть года проживал. Дом выкупили. И знаменитая на Ближнем Востоке итальянская строительная компания Эрнесто Де Фарро, принадлежавшая итальянцам, начала возводить здание музея, не разрушая дома шейха (сегодня в этом доме располагается Израильское управление Древностей). При закладке фундамента наткнулись – как это обычно происходит в Иерусалиме – на некрополь римского времени, могилы аккуратно перенесли. И новый, красивый и оригинальный, дом начал строиться в Святом Городе.

Компания Де Фарро построила в Иерусалиме несколько зданий, включая Армон-А-Нацив в Тальпиоте, здание «Дженерале» на ул. Яффо и мостовую на улице Кинг Джордж. Но Музей Палестинской Археологии – так громко стал называться этот музей – наверное, является одним из лучших творений компании. В центре приземистого, с узкими окнами, здания возвышается восьмигранная башня, аллюзия на башни крестоносцев и такой же восьмигранный корпус павильона Купол над Скалой. Окна, расположенные под крышей, дают достаточно света, но не пропускают жар внутрь прохладных залов. Массивные деревянные двери и крытые галереи во внутреннем дворике придают музею европейскую, несколько монастырского стиля, солидность. Внутренний дворик с бассейном и фонтаном напоминает о восточном происхождении здания и города. Стены музея изнутри украшают многочисленные барельефы, воспроизводящие сцены из древности.

Однако экспонаты, помещенные в музее, открытом для публики в 1938 году, точнее, способ их экспозиции для посетителей, родили острую критику в еврейских кругах. Несмотря на то, что все они происходили из земли Эрец-Исраэль (Ашкелона, Самарии, Иерусалима, Лахиша, Бейт-Шеана) и, в основном, имели еврейское происхождение, их истинная принадлежность замалчивалась. Так, например, знаменитые письма из Лахиша, написанные палеоеврейским письмом на черепках, экспонировались вместе с топорами и украшениями, найденными в том же Лахише, ничего не отмечало их огромную важность в плане развития письма, и в плане самой еврейской истории. Да что там еврейская история? Все экспонаты периода Первого храма помещались под рубрикой «Железный век», в Второго храма – «Эллинистический и персидский периоды». Ничего не напомниало о том, что с 1300 года до н.э до 138 года н.э, то есть почти 1450 лет подряд Эрец-Исраэль была чисто еврейской землей. Даже хасмонейские монеты с надписями на иврите 2—1 вв. до н.э экспонировались под табличкой «Палестинские монеты». Учитывая то, что слово «Палестина» в Маккавейскую эпоху еще не звучало (оно стало применяться по отношению к Эрец-Исраэль после Иудейской войны и разрушения Второго храма), это звучит даже не абсурдно. Это – полная делигитимация существования Еврейского государства.

Открытие музея планировалось провести в присутствии известного археолога-англичанина Джеймса Лесли Старки. Но эта торжественная церемония не состоялась. Великого археолога убили. Арабские бандиты остановили его машину в районе Бет-Гуврина, и расстреляли в упор. Это был символ. Символ разрушения и ослабления власти Британской империи в мире в общем, и в Палестине в частности. Символ того, что британский мандат закончится. Символ нарождающейся варварской силы – арабских националистов. И намек на то, что музей, созданный волей англичан, для англичан, при попрании истинной истории Земли Израиля и Народа Израиля – не будет популярен и нужен.

Под занавес своего правления англичане, уходя из Израиля, создали комиссию, которая должна была заниматься музеем, израильский член этой комиссии, профессор Сукеник, прославившийся потом в истории со свитками Мертвого моря, не разу не был допущен на ее заседания. А после Войны за Независимость Музей Рокфеллера перешел под контроль Иордании, и его высокая башня служила наблюдательным пунктом для иорданских солдат и снайперов, бивших с нее прямой наводкой по еврейским кварталам города.

После Шестидневной войны и воссоединения Иерусалима, Музей Рокфеллера стал местом дислокации Израильского Управления древностей. В нем сосредоточены замечательные археологические находки. Но… музей Башни Давида, музей Библейских стран, и, конечно, Музей Израиля полностью затмили его славу. Тем не менее, любителю археологии будет интересно посетить красивое здание, побродить по его гулким прохладным залам, и попасть в некую капсулу времени – здания времен Британского Мандата, построенного британцами для британцев в колонии Британской Империи, от которой сегодня остался только Юнион Джек и былая слава.

О двух могилах одной праматери

Праматерь Рахель, наверное, самая выдающаяся из четырех праматерей еврейского народа. В ней не было мудрости Сарры, боевого задора и энергии Ривки, покладистого характера Леи. В отличие от них, она наделена чертами какой-то совершенно неземной красоты и неувядаемой прелести, причем любовь к ней Яакова, сильная и вечная, поневоле передается даже самому критически настроенному читателю Торы.

В 1993 году правительство Израиля нервозно и быстро, не соразмеряясь ни с логикой, ни со здравым смыслом, на всех парах двигалось к подписанию мирного соглашения с арабами Эрец-Исраэль, результатом которых явилась «палестинская автономия». Карты «автономии» составлялись людьми, весьма далекими от иудаизма и его ценностей. Даже иностранец удивился бы, узнав, что под «палестинский» контроль попали такие важные и святые для иудаизма и еврейского народа места, как могила Йосефа в Шхеме, жертвенник Гилгал на горе Эйвал, синагога в Иерихоне, водяные цистерны, называемые «Водоемами Соломона» и… могила праматери Рахель.

Ночью к премьер-министру Рабину пришел необычный гость – раввин Авраам Поруш. Великий раввин ночь напролет умолял Рабина об одном – не отдавать под контроль арабов могилу Рахели. «Неужели ты отдашь им Маму Рохл, Ицхак!», восклицал Поруш, и слезы стояли в глазах старого раввина, с белой как снег, длинной бородой. Премьер-министр, который никогда не бывал воспитаем в еврейском духе, сначала был тверд, но мольба старика, нарушившего ночной покой, дала свои плоды. На картах «мирного урегулирования» могила Праматери Рахели осталась в зоне, контроль над которой оставался в руках израильтян.

Мы знаем, как варварски обошлись арабы с могилой Йосефа в Шхеме в начале 2000-ых годов. Они не пожалели бы и могилу Рахели. Так, в 2001 году, неоднократно делались попытки вооруженного захвата этого места, причем грохот перестрелки достигал южных районов Иерусалима. Но могилу Рахели удалось отстоять.

Если мы перенесемся на 3700 лет назад, мы поймем, насколько глубока была трагедия праотца нашего Яакова, на чьих руках умирала после мучительных родов любимая его жена, за которую он батрачил 14 лет на чужбине у своего дядьки Лавана, которую мучительно желал, с которой так долго ждал сына, Йосефа, и которая умирала, не дойдя до родовых земель в Хевроне всего один переход дневной. А рядом пищал рожденный ею малютка Биньямин, которому не дано было пить материнского молока. Эта чудовищная, неописуемая трагедия должна была наложить особый отпечаток на Яакова. Мы не можем достоверно знать, было ли оно так. Но мы знаем одно – он был убит горем. Убит по-настоящему. И, похоронив Рахель по еврейскому обычаю в тот же день, он продолжал свой путь в Хеврон, а могила Праматери Рахели сделалась таким же святым для еврейского народа местом, как Гробница Праотцов в Хевроне (Маарат-Махпела).

Традиция, по которой Могила Рахели находится к северу от города, не доезжая до Бейт-Лехема, насчитывает около 1800 лет, причем, что интересно, первые записи об этом сделаны христианами, в частности, в евангелии от Матфея. О Могиле Рахели вспоминают и христианские паломники IV – V вв. На мозаичной карте из Медабы тоже есть указание на могилу праматери. Первый достоверный еврейский источник – это мидраш 11 века «Псикта Зутарта» или «Мидраш леках тов».

Тем не менее, есть несколько разночтений в истории о Могиле Рахели.

16. И отправились в путь из Бет-Эля. И оставалось еще кивра земли идти до Эфрата, и рождала Рахель, и тяжки ей были роды ее. 17. И было: когда тяжко давались ей роды ее, сказала ей приемница: Не страшись, ибо также и это тебе сын! 18. И было: при исходе души ее, ибо она умирала, нарекла ему имя Бен-Они. А его отец назвал его: Биньямин. 19. И умерла Рахель. И погребена была она на пути в Эфрат, он же Бет-Лехем. 20. И поставил Йааков постамент над ее могилой, это могильный постамент Рахели до сего дня.

Берешит, гл. 35 (16—20)

7. А я.., когда я шел из Падана, умерла у меня Рахель на земле Кенаана, в пути, когда (оставалась) еще кивра земли идти до Эфрата; и похоронил я ее там, на пути в Эфрат, он же Бет-Лехем.

Берешит, гл. 48 (7)

(Отметим, что второй отрывок – это посмертная речь Яакова, в которой слышится уже готовое прерваться дыхание великого странника и мудреца; слезы выступают на глаза невольно, когда читаешь слова эти – Яаков вновь, перед кончиной вспоминает Рахель и место, куда опустил ее завернутое в саван тело. Он знает и чувствует, что через очень короткое время воссоединится с ней «бе-олам а ба» – в загробном мире (ивр.)).

Тем не менее, в книге Шемуэля, в главе 10, где описано помазание царя Шауля на царство, мы находим такие слова:

(1) И взял Шемуэйл сосуд с елеем, и полил на голову его, и поцеловал его, и сказал: вот, помазал тебя Г-сподь в правители удела Своего. (2) Когда пойдешь ты от меня сегодня, то встретишь в пределах Бинйаминовых, в Цэлцахе, двух человек, что (сейчас) у могилы Рахэйли, и они скажут тебе: «Нашлись ослицы, которых ты ходил искать; и вот, отец твой, перестав (беспокоиться) об ослицах, беспокоится о вас, говоря: «Что делать мне с сыном моим?»

Шемуэль Алеф, глава 10, 1—2.

Здесь упоминается «предел Биньяминов», южная граница которого проходила к северу от Иерусалима. Таким образом, могила Рахели неожиданно оказывается совсем не там, где ей положено быть по данным Берешит. Кроме того, упоминается таинственный Цэлцах.

В книге пророка Иермиягу (Иеремии) мы неожиданно встречаем такую вот, знаменитую фразу, от которой кровь стынет в жилах. Праматерь Рахель восстает из могилы и плачем провожает свой народ, угоняемый воинами Вавилона из разрушенного Иерусалима:

(14) Так сказал Г-сподь: слышится голос в Раме, вопль (и) горькое рыдание: Рахэйль оплакивает сыновей своих; не хочет она утешиться из-за детей своих, ибо не стало их.

(15) Так сказал Г-сподь: удержи голос твой от рыданья и глаза твои от слез, ибо есть воздаянье за труд твой, – сказал Г-сподь, – возвратятся они из вражьей страны. (16) И есть надежда будущности твоей, – сказал Г-сподь, – возвратятся сыны в пределы свои.

Иермиягу, 31 глава, 14—15

На основе этих отрывков из ТАНАХа, а также свидетельств из Мидраш Раба, где Рама ассоциируется с определенным местом к северу от Иерусалима, куда сгоняли евреев для отсылки в Вавилон (некий прообраз концлагеря), – некоторые исследователи помещают могилу Рахели в районе так называемой по-арабски Кубур Бану-Исраил в районе нынешнего поселения Гиват Биньямин к северу от Иерусалима. Действительно, это место находится недалеко от «дороги праотцов», по которой от Дана до Беэр-Шевы проходил путь наших еврейских предков с севера на юг Кнаана. Рядом находится источник Эйн-Прат (дорога в то давнее время пролегала от источника к источнику) и огромная скала, нависающая над долиной таким образом, что под ней почти всегда есть большое затененное пространство. Это и есть – по мнению некоторых источников (в частности, так думал археолог Шарль Клермон-Ганно, известный археолог, проводивший раскопки в Эрец Исраэль и Нога Ареувени, известная женщина-археолог, получившая в свое время Премию Израиля) – и есть Цэлцах, упоминаемый в Книге Шемуэля. Ибо на иврите «цэль» – тень.

Альтернативная история в последнее время стала тенью истории официальной, зачастую повторяя тезис, что историю пишут сами историки, внося туда много личного или политизируя тот или иной факт. Альтернативные историки забывают при этом, что они тоже являются писателями своей собственной истории, причем к ним можно предъявить прямые претензии, в отличие от историков официальных. Так, часто «альтернативщики» пытаются внести «здравый смысл», который идет вразрез с исторической реальностью, описанной каноническими историками. Известны книги Резуна-Суворова, где он, апеллируя к «здравому смыслу» и «логике» доказывает тезис о готовившемся нападении СССР на Германию. К сожалению, даже такие солидные археологи, как Клермон-Ганно и Ареувени впадают в преувеличение, стараясь на основе вышеизложенных фактов доказать, что место Могилы Рахели не там, где оно существует по традиции.

Начнем с того, что будь место погребения Рахели действительно в Кубур Бану-Исраил, то это место называлось бы Кубур-Рахел. Арабы первоначально очень почтительно относились ко всем традициям, связанным с Бану-Исраил, включая строительство павильона Купола над Скалой точно на месте Храма Сулеймана ибн Дауда. Продолжим разбором цитаты из Книги Шемуэля, где он говорит о пределах Биньяминовых и Цэлцахе. По всей видимости, речь идет о месте рождения Биньямина, которое находилось неподалеку от Могилы Рахели, умершей от этих родов, но не о наделе колена Биньямина. Связь Цэлцаха с затененным местом у Эйн-Прат – не более, чем предположение, довольно красивое, но умозрительное. И хотя место под названием Рама действительно подходит под некую местность в районе Гиват Биньямин, совсем не обязательно, чтобы Рахель оплакивала свой народ, находясь рядом с этим местом. Образ Рахели в данном отрывке носит исключительно поэтический оттенок.

Поэтому я склоняюсь к тому, что та самая Могила Праматери Рахели, которая находится около сегодняшнего Бейт-Лехема – и есть место погребения жены Яакова, любимой и прекрасной матери народа нашего.

Юго-запад Иерусалима – взгляд в будущее

Юго-западные кварталы Иерусалима почти неизвестны туристу. В них почти нет гостиниц, и только Эйн-Керем стоит особняком среди них, «отрабатывая» туристическую непривлекательность старых зданий, утилитарных до предела. Но именно здесь мы можем наблюдать несколько чуждую для Иерусалима архитектуру «блоков» – блочных домов, предназначенных для расселения волн репатриации, живущих в бараках, так называемых «асбестонах» – а это еще одна глава в истории города.

В 1951 году на месте этих кварталов была деревушка на три домика – брошенная арабским населением. Она называлась Бейт-Мазмиль. На соседнем холме плотно лепились домики еще одной деревни – Малхи, нынешний Манахат. Из нее арабские жители тоже ушли в страхе перед евреями. А внизу, в волшебной долине среди зеленых гор торчали колокольни монастырей Эйн-Керема, тогда еще не бывшего туристической жемчужиной западной части Иерусалима. В Эйн-Кереме расселили новоприбывших из Йемена и Марокко евреев, те плакали, поднимаясь в город по единственной горной дороге, узкой и лишенной асфальтового покрытия. А на месте Бейт Мазмиля решено было возвести новый район, который назвали Кирьят-Йовель, в честь Еврейского Земельного фонда, праздновавшего 50 лет со дня основания.

Кирьят-Йовель – разноэтажная застройка 60—70-ых годов ХХ века

В начале появились асбестовые бараки, которые тут же прозвали «Асбестоним». В них заселились новоприбывшие евреи из арабских стран, бежавшие оттуда зачастую без имущества, без средств к существованию. И жизнь их была тяжелой, хотя Земля Обетованная приняла их всех и снабдила предметами первой необходимости, но проживать в бараках с тонкими холодными стенами, когда в крыши бьет барабанным боем частый и тяжелый иерусалимский дождь, и воет ветер в горах, и ему вторят воем шакалы, когда нехитрую снедь готовят на примусах, когда нет магазинов, а продукты распределяют по карточкам, и все знают обо всех все, потому что через тонкие стены слышно, когда кто-то ругается, а кто поет, кто любит жену, и кто бьет детей… Дети росли вместе, возились в пыли на улице, ходили в детский сад, устроенный в таком же бараке, ездили в школу в город на автобусе номер 18, который ходил раз в час по разбитой дороге.

Иерусалим был разделен тогда забором, и за забором, где остались и Стена Плача, и разрушенные синагоги Старого города, и еврейское кладбище, где арабские вандалы разбивали надгробные плиты для изготовления строительного камня, за забором ждала смерть, жалящая исподтишка пулями иорданских снайперов. Как-то меня вез таксист, старик, у которого не было на правой руке мизинца и безымянного пальца. На мой немой вопрос он рассказал нехитрую историю, как потянулся за игрушкой, стоящей на перилах балкона, и в него выстрелил снайпер, но пуля – на счастье – попала в ручку ребенку, оторвав ему два пальчика. «Указательный остался цел», – спокойно рассказывал таксист, – «и я в 1967 и в 1973 отомстил тому подонку, который метил в меня». Больше он ничего не стал рассказывать. Я молча пожал его беспалую руку крепким пожатием. Он, как и многие другие дети его поколения, жил в разделенном Иерусалиме.

В 1954 году началось первое строительство. Те самые, некрасивые двухэтажные домики, на четыре квартиры, неказистые, с низкими потолками, с узенькими лестницами. Но это были дома, настоящие дома, с электричеством и водой, с канализацией и надежными стенами. Частично в них заселили чиновников из Сохнута, но и жителей «Асбестонов» начали переселять в квартиры. А в начале 60-ых развернулось строительство так называемых «блоков». Домов в три-пять этажей, совершенно не похожих на те архитектурные чудеса, которые предполагалось строить в Столице. Их стены были из голого, отштукатуренного и окрашенного бетона. Квартиры по две и три комнаты, с кухонной нишей вместо кухни, без балконов, от 35 до 50 квадратных метров площадью, с хлипенькими дверями, которые никогда не закрывались – в память об «Асбестонах» жили одной семьей.

Даже после победоносного объединения Иерусалима в 1967 году, строительство в трех районах – Кирьят Йовеле, Кирьят Менахеме и Ир Ганиме продолжалось со все возрастающим темпом – до середины 70-ых годов. Были отстроены такие «известные» улицы как Штерн, Колумбия, Ольсвангер и Бразиль. Их застроили стоящими на склоне девятиэтажными домами, вход в которые был расположен на уровне пятого этажа, и в него вел бетонный мост. А из узкого парадного можно было спуститься либо подняться на четыре этажа. Те же крохотные трехкомнатные квартирки в 50 метров вместили, наконец, последние семьи из «Асбестонов», и асбестовые бараки были разрушены.

Десять этажей – вход с пятого. Потому лифт не нужен

Три юго-западных района города оставались «кварталами бедноты». Здесь процветали наркотики, воровство и другой криминал. В 1980-ых годах полиция навела относительный порядок в иерусалимском Гарлеме, а в 1990-ых районы стали облагораживаться за счет приехавших из бывшего СССР репатриантов. Русская речь зазвучала на улицах Кирьят Йовеля. Одновременно с этим, поблизости появились новые кварталы – Манахат, Гиват-Масуа, Рамат-Шарет, где проживал средний класс. Пришло время облагородиться и «Гарлему». Началась достройка дополнительной площади в домах, посадка деревьев, исчезли свалки и мусорные кучи, склоны холмов оделись в опорные стены, сложенные из камня. В районах появилась новая прослойка населения – ультраортодоксальные молодые семьи, с детишками. А старые дома перестраивали в виллы. Сегодня от былых кварталов бедноты не осталось ни следа. А трущобные девятиэтажные дома планируют сносить, строя вместо них 20—30 этажные жилые комплексы высокого класса.

Кроме всего этого, через Кирьят-Йовель и Кирьят-Менахем пройдет трамвайная линия.

А недавно, при закладке нового строительного проекта был разрушен последний асбестовый барак, напоминавший о былых днях квартала.

Прекрасный Муристан

Рынки восточные, иерусалимские. О вас хочется сложить поэму, полную томных вздохов, мавританских красавиц, улыбающихся сквозь решетки окон, пирамид пряностей и куч коралловых бус. Но – спустимся на землю, и пройдемся сегодня по христианскому кварталу Иерусалима, где между Храмом Гроба и протестантской церковью Erloserkirche, чья сорокаметровая колокольня вонзается в кубово-синее восточное небо Города, между Яффскими воротами и армянским кварталом шумит и сверкает варварскими пестрыми красками рынок Муристан.

Он лежит несколько в стороне от улицы Давида, и посещается туристами чуть менее основного арабского рынка Старого Города Иерусалима, но его плотное соседство с главной святыней христианского мира, а также с церковью Искупителя и русским подворьем Александра Невского приводит туда российских туристов, причем их количество в последние годы увеличилось, в связи с введением безвизового режима. И русский язык появился на вывесках муристанских лавочек, и зазвучал в воздухе старого рынка, где плеск воды одного из самых старых городских фонтанов вносит успокоение в мелодию улиц.

Муристан – странное имя, эдакое искаженное персидское слово. Это может быть и «бимаристан» – больница на фарси, и «тимаристан» – дом для умалишенных на том же языке Авиценны и Фирдоуси. Ларчик открывается просто – как в славной сказке Льюиса Кэролла, Муристан – слово-бумажник. В нем несколько отделений. В 12 веке, когда Иерусалим был столицею Иерусалимского королевства крестоносцев, на том месте, где сегодня находится церковь Искупителя, точнее, чуть правее ее находилась больница ордена Госпитальеров. После захвата Иерусалима Саллах-ад-Дином ее разрушили. А в 1948 году в одно из зданий, расположенных в районе Муристана перевели больницу святого Иоанна, которая до этого находилась в здании, где нынче расположена гостиница Ар-Цион, на склоне горы, нависшей над долиной Бен-Инном. Вскоре эта больница вновь переехала, на сей раз в квартал Шейх Джаррах. Но «больничные» названия остались за рынком.

На самом деле, рынок Муристан не так уж и стар. Его заложили в 1903 году, на территории, которую турки продали Православной греческой церкви. А фонтан – в стиле барокко – построили еще раньше, как дар турецкому султану Абдул-Гамиду от православной греческой общины Иерусалима.

В лавочках Муристана вы не встретите снеди и напитков, в них, кроме сувениров продают в основном изделия из кожи, начиная от сандалий и заканчивая пальто и мебелью из кожи, одежду, ювелирные украшения. Среди толпы пробираются менялы, продавцы прохладительных напитков с подносами, уставленными стаканами, нищие, бездельники-мальчишки. Чинно шествуют монахи и монахини, гусиными стаями летят за гидами туристы.

На главной площади, у мокрого фонтана (который снова начал работать в 2008 году, восстановленный на деньги иерусалимской мэрии) – столики многочисленных кафешек, где «агуа им хель» – кофе с кардамоном распространяет пряный чудесный запах, где вам нальют стакан свежевыжатого апельсинового сока и подадут традиционный хумус с добавками. И вы можете сидеть, касаясь плечами друг-друга под тентами кафе, в приятной восточной тесноте и сутолоке и наслаждаться этой кипучей, разноязыкой и пестрой атмосферой восточного города, в котором жизнь никогда не прекратится. А потом прогуляться по лавкам, купить себе сувенир на память, или сумку, или простые библейского вида сандалии.

И, если очень хочется, поднимитесь на сорокаметровую колокольню церкви Искупителя и полюбуйтесь панорамой Старого Города – нелегкий подъем по винтовым лестницам окупится сторицей.

Рынок Старого Города

После Иудейской войны и восстаний против Рима, после того, как последнее из них – восстание храброго Бар-Кохбы – закончилось страшным поражением и очередным избиением еврейского народа, римская власть в новообразованной колонии Сирия-Палестина получила личный приказ императора Адриана – разрушить до основания мятежный город Иерусалим, и построить на его месте правильный римский полис (город), который назвали Элия-Капитолина.

Надо отдать должное римским строителям, они воспользовались некоторыми строениями Иерусалима, в частности, третьей оборонительной стеной, возведя над нею новые стены нового города. Но в основном, стараясь полностью уничтожить память о ненавистном и непокорном иудейском народе, римские архитекторы распланировали новый город по принятому в то время римскому плану градостроительства. С севера на юг тело города пересекала торговая улица Кардо, поперек нее с запада на восток шла улица Декуманус. На перекрестье этих двух проспектов была заложена площадь – Тетрапилон.

Но рельеф Иерусалима, даже разрушенного, наложил свой отпечаток на Элию Капитолину. Так, Декуманус проложили вдоль высохшего ручья Нахаль Цолев, по которому проходила одна из оживленнейших улиц Иерусалима иудейского. Сегодня это улица Давида, начинающаяся от Яффских ворот Старого Города, и заканчивающаяся у ворот Шальшелет Храмовой горы. А Кардо начиналась на площади у главных городских ворот, где стояла высокая колонна со статуей императора. Эти ворота соорудили на останках ворот времен царя Ирода. Сегодня они называются Шхемскими, а по-арабски – «Баб Эль-Амуд», «Ворота Колонны». Видимо, колонна осталась в памяти арабского населения, завоевавшего Иерусалим в VII веке н.э.

Вдоль этих основных артерий Иерусалима и расположился старый рынок, видавший много на своем веку. В нем продают все – от электроники бытовой техники до сувениров и носовых платков, от мясных туш, висящих рядком на крюках, до кожаных диванов, от гор пряностей и рахат-лукума до женских платьев. Через узенькие переулки рынка толпа ползет медленно, от толчеи и тесноты порой захватывает дух, а смесь запахов, витающая в плотном воздухе, может свести с ума неподготовленного туриста. Часть рынка, когда-то представлявшая собой упомянутый выше Тетрапилон, была разделена на три улицы – стараниями королевы Иерусалимской Мелисенды, той самой, по приказу которой построили церковь Успения Марии. То был короткий период истории города, когда власть в нем принадлежала крестоносными европейским королям, и дух средневековой Европы проник в Великий Город, дыбясь стенами романских базилик и монастырей, вонзаясь крестами в голубое небо. Рынок, созданный Мелисендой, состоял из трех переулков с торговыми рядами – рынок Благовоний, Мясной рынок и Ювелирные ряды. А соединял их четвертый переулок – Красильные ряды. Там окрашивали ткани, шерстяные, льняные и шелковые. Этим традиционно занимались еврейские мастера, в Красильных рядах звучала еврейская речь, и на косяках магазинов были мезузы, до того памятного 1947 года, когда иорданский легион выгнал всех евреев из Старого города и разрушил синагоги.

Интересно отметить, что вонь и антисанитарию рынка отмечали еще во времена крестоносцев, причем одну из рыночных улиц называли «улицей дурной пищи». Можно только представить себе, какие запахи витали тогда по рынку, где лавки с золотом перемежались кучами отбросов, где крысы рылись в мусоре, не боясь ни котов, ни торговцев. И весь этот пестрый и смрадный рынок жил до 1967 года той самой жизнью, которая началась еще в римско-византийское время, служа, тем не менее, притягательной туристической зоной для христианских паломников, направлявшихся через его душные улицы к Храму Гроба Господня.

В 1967 году, когда Иерусалим был вновь объединен под рукой своих коренных жителей, когда Государство Израиль вернуло себе древнюю Столицу, вопрос о модернизации старого рынка стал одним из многих вопросов по общей модернизации города. Сделано с тех пор немало. Новые мостовые, канализация, водопровод, удобные указатели для туристов и гостей города, чисто покрашенные стальные двери лавок, ежедневная уборка улиц и переулков превратили некогда грязную восточную клоаку в презентабельный и очень интересный гостю города рынок. Здесь можно неплохо поесть, купить себе дешевую одежду, сувениры, предметы религиозного культа, антиквариат, красивую керамику, пряности, просто походить и поглазеть на пеструю толпу и выпить кофе с кардамоном в любой кофейне. Здесь можно увидеть священника в облачении, идущего бок о бок с ультраортодоксальным евреем, арабскую молодую дамочку в хиджабе, заглядевшуюся на новые духи в витрине, босяковатых подростков, снующих с подносами, уставленным чашками кофе и чая, водоноса с кувшином за плечами, русских туристов, ходящих толпой и удивленно глядящих на все это великолепие, и вашего покорного слугу с фотоаппаратом или без, тихо сидящего в кофейной и играющего в нарды с другим посетителем этого заведения. Рядом стоит разожженный кальян, и облака ароматного дыма вьются под низким сводчатым потолком. А вечером, когда закроются стальные двери лавок, рынок становится тихим и безмолвным, и только евреи проходят его улочками к Стене Плача, да одинокие стайки туристов ходят по ночному Иерусалиму, ведомые торопливыми гидами.

Рынок тканей – Сук аль-Каттанин

4. Поистине, Мы приготовили для неверных цепи для ног, оковы для их рук и шей и пылающий огонь.

5—6. Поистине, те, которые искренне уверовали, пьют напиток, смешанный с камфарной водой, из источника, из которого пьют рабы Аллаха, легко заставляя её течь везде, где они хотят.

13. Они будут возлежать на ложах, не испытывая ни знойной жары солнца, ни сильного холода.

14. Он воздаст им раем, тень деревьев которого будет осенять их, и плоды будут к ним опускаться, чтобы им легко было достать их.

15—16. И будут их обходить слуги с серебряными сосудами для питья и тонкими чашами из серебра соразмерно с желанием пьющих.

17—18. В саду праведников будут поить напитком, смешанным с чем-то, по вкусу напоминающим имбирь, из источника, названного благодаря тому, что его напиток полезен, приятен и вкусен, Салсабилем.

Коран, сура 76, аяты 4—16, 13—18.

Мотив напитков, чаш и вод пронизывает данную суру Корана. Видимо, эта была одна из причин, по которой мамелюкский наместник провинции Бильад Аль-Шам (включавшей в себя нынешние Сирию, Иорданию и Израиль, никакой мифической «палестины», как мы видим, у арабов тогда не было) выбрал себе гербом чашу. Танкиз звали его, и его биография довольно слабо известна историкам. Он прославился как один из строителей Иерусалима; вопреки приказам из Египта, где сидел султан мамелюков, Танкиз приказал отстроить «башню Давида» и еще ряд укреплений в Иерусалиме (который мамелюки не планировали усиливать и развивать). Кроме того, Танкиз был последним из тех, кто приказал восстановить и привести в действие древний акведук Хасмонеев от Соломоновых прудов, воду которого велел использовать в банях у Храмовой Горы и в знаменитом, построенном по его приказу фонтане – чаше («Аль-Кас») для омовения ног недалеко от павильона Купола над Скалой.

Танкиз любил Иерусалим. При нем в городе появились несколько крупных зданий, в частности, так называемое медресе Танкизия, одно из самых красивых и крупных строений Иерусалима мамелюкского периода. Недалеко от Танкизии по приказу правителя были заложены три бани, Хаммам аль-Айн, Мустахам Дардж-аль-Айн и Хаммам а-Шифа (Баня Здоровья), источник воды в которой по легенде начинался из вод колодца Зем-Зем в Мекке. Так, про этот источник рассказывают следующее

Некий паломник из далекой Индии, приехал помолиться в Мекку, дабы припасть к подножию Каабы. Он, омывая ноги в колодце Зем-Зем, уронил в него свою медную чашу для омовения. После чего произнес: «Если Аллах хочет явить мне чудо, он, воистину, вернет мне чашу, которой я так дорожу». И вот, как-то, будучи с караваном в Эль-Кудс (Иерусалиме) он пришел омыть ноги в Хаммам а-Шифа, и вдруг увидел, как из устья источника лодочкой выплыла к нему его медная чаша, которую он уронил в Мекке в колодец Зем-Зем. Индус пал на землю и сказал «Бисмилла…", восхвалив Аллаха за мудрость его и чудеса, которые он творит истинно верующим.

Как бы то ни было, все три бани уже не функционируют, хотя еще в 80-ых годах Хаммам аль-Айн и Хаммам аль-Шифа притягивали к себе местное население.

Сук аль-Каттанин

Рядом с банями по приказу того же неутомимого Танкиза был построен Хан-аль-Танкиз, гостиница, в которой останавливались купцы. И тогда же Танкиз приказал замостить заново улицу, где стояли все эти строения, построить на ней двухэтажные дома с лавками в первом этаже, и покрыть сверху крышей. Так возник рынок Сук-аль-Каттанин, в начале которого стоял Хан-аль-Танкиз, а в конце новые ворота, прорубленные в стене Храмовой Горы (называвшиеся Баб-аль-Каттанин). Когда-то на месте этой улицы лежала долина Тиропеон, начинавшаяся от Гэй Бен-Инном и охватывающая Город Давида с левой стороны. Теперь на ней возник новый рынок, где торговали, в основном, тканями, откуда и произошло его название. Интересно, что до сего дня он сохранился в своем первозданном виде, поэтому если турист интересуется мамелюкской городской архитектурой XIV века – ему должно быть очень интересно посетить этот средневековый прообраз нынешних торговых пассажей.

Сук аль-Каттанин сначала имел большую популярность в среде торговцев и посетителей города Иерусалима, по его улице мусульмане восходили на Храмовую Гору. Но все же основным путем для паломников была улица Давида и ворота Шальшелет в конце ее, поэтому постепенно первоначальная слава Рынка Тканей начала меркнуть, и если в начале 15 века он еще являл собой пеструю и веселую картину, то в конце 19 века, перед приездом в Иерусалим кайзера Вильгельма II, турецкие власти обеспокоились внешним видом некогда славных торговых рядов. Срочно были произведены покраска стен и потолков, новым камнем замостили улицу, и вычистили лавки от мусора и камней. Кроме того, для каждой лавки, даже давно заброшенной, соорудили красивые деревянные двери.

В 1918 году эти двери пошли на растопку, а лавки снова превратились в мусорные кучи. Турки оставили Иерусалим, на их место пришли англичане.

Англичанам понравился пришедший в запустение рынок, они увидели в нем потенциал для туристов, и по приказу главного иерусалимского архитектора, старый рынок уже который раз расчистили, и в нем появились разного рода кустарные мастерские по изготовлению тканей, поделок из дерева и камня, ювелирные лавочки и многие другие, интересные туристам предприятия. Но вновь ненадолго. Во время арабского восстания против англичан в 1936—38 годы рынок опустел.

Только в 90-ых годах прошлого века иерусалимская мэрия дала деньги на восстановление Сук-Аль-Каттанин. С этого времени мамелюкский рынок служит местом притяжения туристов, любителей старины, желающих купить сувениры и антиквариат. В Рамадан на рынке устраиваются представления. Жизнь снова начала кипеть на старой широкой улице между лавок, и идут по ней степенно арабы, направляясь помолиться на Храмовую Гору.

Многие воды Иерусалима

Водоснабжение Иерусалима от глубокой древности до наших дней, связанные с этим проблемы, источники вод вокруг города.

Начиная с глубокой древности, Эрец Исраэль страдала от недостатка воды. Земледелие на достаточно плодородных землях полностью и целиком зависело от сезона зимних дождей. Недаром каждый день в обязательной трехразовой молитве верующий иудей зимой молит о дожде, а летом – о росе утренней. Эта древнейшая молитва произносилась все 2000 лет изгнания еврейского народа, даже в тех странах, где в ней не было никакого смысла, символизируя неразрывную связь каждого молящегося с Землей Израиля. Тема воды красной нитью проходит сквозь Тору и весь иудаизм, вода связана с ритуальной и физический чистотой. В Торе приводится записанная Моше древнейшая песнь евреев времен кочевки по Синайской пустыне

Кладезь, излейся!

Пойте ему!

Кладезь! – князья ископали его,

добрые из народа изрыли его

посохами своими, своими жезлами!

(Бемидбар (Числа), 21, 17—18)

А в своем плаче о погибших Шауле и Йонатане царь Давид говорит

Да не будет вам ни росы, ни дождя,

горы Гильбоа!

Да не будет вам плодоносных полей!

Ибо там повержен мощный щит,

щит помазанника Шауля!

Без крови мертвых, без тука мужей

не возвращался Ионатанов лук,

не возвращался без дела Шаулов меч!

Шауль и Ионатан,

радость и краса!

Не разлучились они и в смерти своей.

Были они легче орлов,

Были они крепче львов!

(Шемуэйл 1, 1, 19—27)

То есть самое страшное проклятие для плодородных галилейских гор Гильбоа – лишение росы и дождя.

В те времена, когда евреи пришли в Землю Израиля, она же Ханаан, в стране были следующие источники воды:

1. Река Ярдэн (Иордан) и озеро Киннерет (Генисаретское),

2. Река Яркон, впадавшая в Средиземное море севернее Яффо,

3. Река Кишон, впадавшая в Средиземное море у Кармеля,

Остальные реки и речушки, которые русский человек пожалел бы и называть так за их мелководье, наполнялись водою только зимой, когда дожди лили непрерывно, а в горах иной раз выпадал снег. Летом же вся территория Земли Израиля высыхала. Но положение спасали многочисленные родники, и вырытые колодцы.

Зимой наполняется водохранилище Бет-Зайит

В районе основанного более 4000 лет назад Иерусалима было всего два источника – Эйн-Рогель и Гихон (Геон), из которых самым многоводным считался Гихон. Он-то и являлся основным источником воды для маленького городка Уру-шалема, в котором жило хананейское племя иевусеев, народа, родственного евреям по языку и происхождению, но полностью отличавшегося от них религией. Иевусеи почитали многих богов, в том числе Ашейру, Анат, Баала, Эля и других богов общехананейского пантеона. Сам по себе Уру-шалем, окруженный стенами, находился немного поотдаль от источника Гихон, и поэтому иевусеи прорыли к нему почти вертикальную шахту, а сам источник окружили циклопическими укреплениями. Эта шахта была использована царем Давидом, который послал отряд специально тренированных воинов, пробравшихся по шахте и захвативших Уру-Шалем в Х в. до н. э. С тех пор город стал столицей Давида, и имя Иерушалаим вошло в душу и кровь еврейского народа, как символ самого народа и его более чем трехтысячелетней государственности. Но речь сейчас будет не об этом.

Кстати, иевусейскую шахту вновь обнаружил археолог Чарльз Уоррен в XIX веке, с тех пор ее называют «шахта Уоррена».

Несмотря на то, что иевусейская шахта продолжала функционировать, вскоре иерусалимцы столкнулись с проблемой водоснабжения при возможной осаде города, в том случае, если враг разрушил бы укрепления источника и перекрыл воду, городу грозила бы смерть. При царе Хизкиягу (Езекии) иудейские инженеры проложили в скалах туннель, по которому воды Гихона направлялись внутрь городских стен в так называемый бассейн Шилоах. Оттуда можно было черпать их свободно. Этот более чем пятисотметровый туннель сегодня – одно из любимых мест для молодежных экскурсий, пройти тоннель по пояс в прохладной воде летом – развлечение, необычное и запоминающееся. В целом вода источника Гихон в период Первого Храма была в достатке для водоснабжения столицы Иудеи, а воды маленького источника Эйн-Рогель использовались в основном на нужды сельского хозяйства в примыкающей к городу Кидронской долине. В VIII веке до н.э был вырыт также Овечий бассейн у северной части Храмовой горы, в нем брали воду для нужд Храма (арабы называли его до недавнего времени Биркет Исраил), известный как Бейт Хисда или в русской транскрипции Вифезда. После возвращения из вавилонского плена, уже в III веке до н.э Овечий бассейн был снова расширен. Этот бассейн также связан с именем Иисуса, точнее с «чудом излечения».

Уже в эпоху Первого Храма, в X – VI вв до н.э иудеи задумывались о дополнительном водоснабжении столицы – дело в том, что источник Гихон дает воду крайне неравномерно, иной раз он почти пересыхает. Позже – в эпоху Второго Храма, когда город Иерусалим достиг почти полумиллионного населения, а на праздники Шавуот, Суккот и Песах в нем собиралось более миллиона паломников, проблема обеспечения города пресной водой стала настолько острой, что потребовала принятия срочных мер.

Одним из первых водосборных сооружений города, собиравшим дождевые воды, стал акведук Хасмонеев, по которому сегодня проходит подземный маршрут в туннеле у Стены Плача. Вслед на ним были вырыты бассейн Хизкиягу и бассейн Мамилла вода в которых накапливалась за сезон дождей и текла по акведукам в город. Бассейн Хизкиягу Йосиф Флавий называет Амигдалон, описывая его по соседству с главными башнями городской цитадели. Подобный бассейн под названием Струтион был вырыт у северной стены, там, где царь Ирод приказал возвести цитадель Антония, а после разрушения Иерусалима императором Адрианом на этом месте был возведен форум нового города Элия Капитолина. Чуть восточнее Струтиона царь Ирод приказал основательно расширить еще одно водохранилище для дождевой воды – Овечий бассейн, о котором речь шла выше. Но самым мощным гидротехническим сооружением города явились так называемые пруды Соломона, которые на самом деле были заложены еще при царях Хасмонейской династии (II—1 вв. до н.э) в районе Бейт-Лехема, оттуда вода, накапливаемая во время сезона дождей, текла под действием силы тяжести по акведуку, ведущему к Яффским воротам города. Пруды Соломона сохранились и до наших дней, их посещение туристами затруднительно из-за местонахождения в пределах палестинской автономии, а остатки акведука археологи вскрыли в юго-восточном квартале Иерусалима Армон-А-Нацив. Объем прудов Соломона – 288000 куб. метров, они снабжали водой Иерусалим и построенный по приказу Адриана город Элия Капитолина до конца византийского периода владения Иерусалимом. Арабы, завоевав Святой Город, продолжали использовать акведуки, ведущие от прудов Соломона, но про происшествию нескольких сотен лет это великолепное гидротехническое сооружение пришло в негодность. Последний ремонт акведука осуществил правитель Иерусалима Танкиз, это было связано с нуждами снабжения мечетей на Храмовой Горе свежей водой для омовения ног. Построенный по приказу Танкиза фонтан «А-Кас», «чаша» по-арабски, до сих пор функционирует. Так как Иерусалим в Средние века превратился в небольшой городок, для его водоснабжения хватало источника Гихон и бассейнов Мамилла, Хизкиягу и Струтиона. Кроме того, воду брали в еще нескольких небольших источниках. Это положение сохранялось до 1536 года, когда по приказу турецкого султана заложили новый бассейн – неподалеку от стен Старого Города, называемый до сих пор «Бассейн султана». Это водохранилище собирало дождевую воду, а плотина, которая огораживала его с юга, проходила по насыпи, на которой когда-то размещался нижний акведук от Соломоновых прудов. В городе появились многочисленные водоносы, с огромными кувшинами за спиной. Их можно было видеть еще во времена британского мандата. А иногда – даже сегодня в районе Старого города, но сейчас они скорее выполняют роль приманки для туристов.

В 1918 году, когда англичане выгнали турок из Земли Израиля, британское правительство решило восстановить систему водоснабжения Иерусалима. Были проведены работы по проведению водопровода от бассейна Мамилла, несколько расширены пруды Соломона, но вскоре англичане решили, что эти работы нерентабельны, и провели новый водопровод от источников Эйн Прат, а затем от источников в Рош-а-Айн.

В 1948 году Израилю досталась в наследство английская водопроводная система, которую за эти годы сильно расширили и оснастили Столицу Израиля вполне современным водопроводом. Из источников Эйн-Прат вода больше не берется. Водоснабжением в городе ведает компания Гихон, Иерусалим снабжается хорошей водой высокого качества. А исторические источники стали местами проведения экскурсий. Кроме маленького источника Эйн-Рогель, о котором я упоминал в начале заметки – он высох в 20-ых годах прошлого века.

В целом, далеко не все источники водоснабжения в районе города разведаны. Недавно, при проведении работ по прокладке рельсового пути иерусалимского трамвая, в районе Дворца Наций неожиданно была обнаружена длинная подземная пещера, с небольшим, но достаточно сильным подземным ручьем, дающим около литра воды в секунду. По всей видимости, археологов, геологов и просто жителей города ждет еще много интересных сюрпризов, связанных с водой.

Бухарский дворец в стиле барокко

Нам, евреям из бывшего СССР, архитектура городов израильских сразу показалась непривычной. Многих, особенно коренных ленинградцев и москвичей, смущало отсутствие зданий XIX века, дворцов, колонн и барельефов. Конечно, дом Йегудаева-Хефеца в Бухарском квартале Иерусалима не может по богатству архитектурных элементов сравниться со зданиями Северной Пальмиры или Третьего Рима, да что там, даже в уездном Днепропетровске можно увидеть здания века девятнадцатого, намного более величественные и прекрасные, чем этот двухэтажный дом. Но история здания, и аура, которая вокруг него существует, не может не заинтересовать пытливого читателя. А если этот пытливый читатель найдет время прогуляться по Бухарскому кварталу Столицы (на иврите это звучит как «Шхунат Бухарим»), то он найдет для себя много интересного.

В конце 19 века евреи Узбекистана и Таджикистана, входивших в состав Российской империи, начали массово переселяться в Иерусалим, словно движимые неслышным зовом. Это была богатая и процветающая община, с большими финансовыми возможностями. Купив в Иерусалиме 65 гектаров земли, выходцы из Бухары, Коканда и Самарканда начали возводить новый квартал за стенами Старого Города Иерусалима, мечтая о том, чтобы место их проживания выглядело «по-европейски» и строя его с восточной пышностью. Длинные улицы, пересекающиеся под прямым углом, зеленые насаждения, столь непривычные в городе, роскошная синагога, камни для которой были взяты возле Стены Плача, песок с Храмовой Горы, а вода для цемента – из источника Гихон, многолюдный рынок и сами дома, поражали воображение иерусалимцев.

Одним из самых удивительных домов стал дом Йегудаева – Хефеца. Богатый купец Йегудаев дал деньги на его строительство, а заведовал им его зять – выходец из Иерусалима Хефец, житель Старого Города, полностью оправдавший надежды своего тестя из Коканда. По масштабам Святого Города это здание можно было легко назвать дворцом. Высокий красивый фасад в стиле барокко, с колоннами, возвышался над улицей, по которой текла толпа к рынку и синагогам. А внутри стены и потолки расписал художник Шмуэль Мельник, уроженец Варшавы. Многие здания расписывал Мельник в Иерусалиме. Самая известная его работа – роспись колонн мечети Аль-Акса на Храмовой Горе, его кисти принадлежат потолки и стены здания YMCA (Молодежной христианской организации), гостиницы «Палас» (построенной по приказу иерусалимского муфтия), многих частных домов. Мельник стоял у истоков израильской монументальной живописи, основав вместе с Меиром Розином «Первый Израильский Дом Искусств», в котором занимались росписями стен общественных зданий в новом стиле, который сегодня бы назвали «фьюжн», потому что в нем, кроме чисто еврейских мотивов искусно переплетались мотивы восточные и европейские. Как бы то ни было, расписанный Мельником, дом получился настолько красивым, что жители Святого Города поговаривали, что в таком доме будет жить Машиах, помазанник Божий, когда он наконец-то придет в Иерусалим. Прекрасные стены дополнялись мозаичными полами, и все это буйство красок освещалось ярким иерусалимским солнцем через широкие и высокие окна.

К сожалению, Машиах пока не пришел к своему народу и не вошел в свой дворец. Вместо него в 1918 году в него заселили британского генерала Алленби, и в нем же евреи-солдаты британской армии праздновали пасхальный седер. В 40-е годы двадцатого века в доме размещался штаб еврейской сионистской организации «Эцел», и в нем же готовились антибританские акции бойцов этой организации. А затем… затем здание дворца – по сей день – стало зданием школы. И в стенах, расписанных Мельником, зазвучали голоса еврейских детишек, каждый из которых мог стать потенциальным Машиахом, но никто не стал им. Тем временем Бухарский квартал медленно менялся, выходцы из Бухары уже не составляли большинство его населения, в огромных домах с удовольствием покупали квартиры ортодоксальные евреи. Тем не менее, дворец Йегудаева сохранял свою аристократическую пышность, и старые деревья, выросшие на улицах квартала за многие десятки лет, бросали прохладную тень на тротуары, по которым прогуливаются с колясками и многочисленным потомствам иерусалимские мамы.

YMCA в Иерусалиме

Про американскую организацию христианской молодежи многие знают только по ставшей популярной песенке «YMCA». Следует рассказать о здании иерусалимского отделения этой организации, сопроводив рассказ фотографиями. Вдруг читателю станет интересно во время своего визита в Иерусалим остановиться в отеле «YMCA»?

Иерусалим небогат такого рода зданиями. А этот «билдинг» в корне отличается от всех остальных иерусалимских домов и общественных зданий. В нем есть высокая башня-колокольня, но он не является церковью, каждый иерусалимец знает его – кто по разрушенному недавно стадиону во дворе (в свое время это был любимый городской стадион, где тренировались местные команды «Бейтар» и «Апоэль»), кто по концертному залу с органом, а кто по ресторанчику со вкусными блюдами. Но высокая башня этого сооружения, видная со многих мест столицы, стала одной из визитных карточек города, наряду с соседней мельницей Монтефиори и Стеной Плача.

Когда-то, еще в конце XIX века, когда городишко Иерусалим умещался почти целиком внутри городских стен 16 века, построенных турками, а точнее – в 1878 году, группа священников – возрастом помоложе – решила основать в Иерусалиме отделение Союза Христианской Молодежи, которое появилось в Англии в 40-ых годах того же века. В основном Союз Христианской Молодежи занимался созданием и поощрением спортивных организаций. Первые отделения Союза появились в США (тогда их называли САСШ – Северо-Американские Соединенные Штаты) в Канаде, и в Австралии. В Иерусалиме отделение Союза – совсем маленькое – помещалось на улице Яффо неподалеку от Яффских ворот, затем организация стала расти и кочевать по разным помещениям, а в годы Первой мировой войны прекратила на время свое существование.

Но в 1917 году Союз Христианской Молодежи полностью восстановил свою деятельность в Иерусалиме – в город пришла «родная» английская власть, приехало немалое количество англичан. Руководил организацией в то время доктор Арчибальд Харт. Его мечтой стало построить мощный центр Союза в Святом Городе Иерусалиме. И мечта его претворилась в жизнь – ей увлекся американский миллионер Джеймс Джарви. В 1926 году был заложен фундамент, а в 1933 – красивое здание начало функционировать. Ленточку у входа перерезал сам генерал Алленби, завоеватель Иерусалима, победитель турок и покровитель спортивных состязаний в английской армии.

Здание получилось необычным – оно состояло из трех частей. Центральной, над которой высится мощная колокольня, увенчанная большим куполом и четырьмя куполами поменьше, левой – где помещается бассейн и баскетбольный зал, и правой – в которой расположен концертный зал с органом. Это здание – по замыслу архитектора Артура Лумиса Хармона – должно символизировать христианское триединство. Здесь следует добавить, что Артур Луис Хармон, известный американский архитектор, помимо проекта ИМКА участвовал в проекте такого колоссального и самого высокого на то время здания в мире – Импайр Стейт Билдинга в Нью-Йорке. Как и в этом гигантском небоскребе, в здании ИМКА Хармон использовал причудливую смесь классических мотивов с мотивами христианскими и модерными. Так у здания появились многоколонные портики, ведущие к двум флигелям, каменные статуи на фасаде, фонтан у входа, мозаичная копия карты в Медабе, на которой изображен Иерусалим, перила лестниц в стиле «модерн» и мебель в стиле XVIII – XIX веков, специально изготовленная для внутренних помещений ИМКА. Внутри здание было богато расписано по штукатурке несколькими еврейскими художниками, в частности, Меиром Гуром Арье, Шмуэлем Мельником и Батьей Лишински.

Некоторые источники рассказывают о том, что три части здания символизируют, на самом деле, три монотеистические религии. А 12 огромных кипарисов во дворе здания – 12 колен Израиля, 12 учеников Иисуса, 12 последователей Мухаммада. Вообще во всем здании был заложен смысл объединения всех трех религий (под невидимой эгидой Союза Христианской Молодежи), причем этот лозунг был начертан у входного парадного крыльца на английском языке, иврите и арабском. Любопытно, что правая надпись – на иврите – соответствует правому крылу здания, в котором помещается концертный зал и конференц-залы, средняя – на английском – роскошному среднему корпусу с его башней и гостиницей внутри, левая – на арабском – левому крылу со спортивными сооружениями (читателю остается домыслить и добавлять ассоциации по вкусу). На заднем дворе здания помещался огромный футбольный стадион на 6000 мест и теннисные корты, лучшие в городе. Здесь же помещался английский клуб, приглашавший молодежь города, независимо от вероисповедания и расы, посещать соревнования и бассейны, вечера и посиделки.

Еврейская пресса отреагировала на приглашения этого клуба следующим объявлением в иерусалимских газетах:

Берегитесь! Сиим мы обращаемся к еврейской молодежи с предостережением – не посещать чужих клубов, особенно клуб «Христианской молодежи», чья цель – захватить в свои сети лучших сынов наших…

Несмотря на пафос этого предостережения 80-летней давности, в нем звучат отголоски борьбы Хасмонеев в эллинистами, и оно, как не странно, актуально и сейчас.

Как бы то ни было, после Войны за Независимость, несмотря на отчаянную близость здания к границе разорванного города, здание ИМКА приобрело огромную популярность у населения города благодаря своему стадиону. Целые два поколения болельщиков иерусалимского «Бейтара» выросло на этом стадионе и до сих пор вспоминают его с теплом, особенно те моменты, когда им удавалось в обход сторожей забраться на матч не купив билета. В 2009 году стадион был разрушен – на его месте возник роскошный комплекс жилых домов «Корона Давида», и тишина опустилась на фешенебельный район, страдавший от рева болельщиков в прошлые годы. В ИМКА все так же функционирует один из лучших бассейнов города, а в гостинице любят селиться туристы. Тем не менее, еврейская молодежь не особо посещает спортивные клубы ИМКА, видимо, памятуя о газетных страницах тридцатых годов, а скорее всего – из-за многочисленных тихих конфликтов с арабской молодежью, посещающей эти клубы. Но удовольствие зайти в старинное красивое здание (мэрия Иерусалима определила его как объект национального достояния), посидеть в беседке ресторана, где мандариновое дерево роняет плод на столик в зимнюю пору, и посетить один из многочисленных концертов в органном зале остается всегда.

Иерусалимский аэропорт Атарот

В 1912 году Земельный Фонд Израиля (Керен Каемет ле-Исраэль) приобрел у арабов из малюсенькой деревушки Каландия, что к северу от Иерусалима, по дороге в Шхем и Рамаллу, большой участок сухой и каменистой земли. А в 1914 году еврейские мотыги – как три тысячи лет назад – вновь вгрызлись в эту землю.

Атарот – такое имя присвоили новому сельскохозяйственному поселению. Древнее имя бывшего здесь когда-то еврейского городка. Парадоксально, но арабские названия многих местностей в Земле Израиля хранят в себе искаженные еврейские имена. Так холм в окрестностях Атарота назывался по-арабски Аль-Атара или Хирбет-Атара (таких «арабских» топонимов в Эрец-Исраэль тысячи – о них можно писать целую работу). Как бы то ни было, в новое еврейское поселение влились такие яркие и знаменитые в истории сионизма и Израиля личности, как Леви Эшколь, Берл Каценельсон, Яаков Пат и другие.

Вести сельское хозяйство в этой пустынной местности было крайне непросто. Приходилось втридорога покупать воду из арабских колодцев, позже поселенцы выкопали небольшой водоем для сбора дождевой воды.

Тем временем, после Первой мировой войны, власть в Земле Израиля поменялась – англичане сменили турок, гражданская администрация англичан – военную. Новые колонизаторы решили построить аэропорт рядом с Иерусалимом, преследуя как военные цели (этот аэропорт должен был служить базой Королевских ВВС Британии), так и гражданские – авиация быстро становилась новым, надежным и быстрым средством перевозки грузов и пассажиров, а прошедшая война дала толчок развитию авиационных технологий. Самолеты летали все быстрее, их грузоподъемность росла. Для взлета-посадки воздушного судна требовались уже не свободные участки ровного поля, а специально устроенные полосы, рос объем аэродромных служб, для которых тоже требовались помещения. Англичане вступили в борьбу с маленьким поселением Атарот, стремясь отторгнуть от него лучшие земли, где поселенцы насадили фруктовый сад для постройки аэродрома. Соседи-арабы с удовлетворением взирали на то, как английская администрация уничтожает еврейское поселение. Никакие жалобы евреев не помогли – Атарот был фактически уничтожен, лучшие земли отошли под взлетно-посадочную полосу и аэродромные постройки, поселение отрезали от дороги Иерусалим-Рамалла (единственной транспортной артерии в районе) и полностью лишили возможности развиваться. Это была схватка дворового хулигана с тихим «ботаником», грубый и бесцеремонный напор англичан, их полное пренебрежение к нуждам еврейского населения на фоне потакания арабам стали фирменной маркой британского мандата на Земле Израиля.

С 1924 по 1927 год аэропорт использовался только для полетов специального назначения, поскольку его службы еще не были достроены, а взлетно-посадочная полоса представляла собой грунтовую дорогу. Восьмого марта 1927 года аэропорт принял первый самолет регулярной линии Лондон-Палестина – Индия. На празднестве в честь этого события присутствовали высокопоставленные члены сионистского руководства, богатые арабские деятели и главный чиновник подмандатной Палестины – сэр Герберт Самуэль. Евреям бросили косточку – первый самолет на линии Лондон-Палестина-Индия назывался «Град Иерусалим». Впрочем, в 1931 году английские власти «спохватились» и попробовали завершить полное отчуждение земель Атарота в пользу аэропорта. На сей раз – после продолжительных переговоров – еврейское поселение отстояло свои последние земли.

Но в 1937 англичане вышли победителями из этой борьбы – аэропорт расширили.

Про Пинхаса Рутенберга (он же Петр Моисеевич Рутенберг) можно рассказывать много. Этот российский революционер, переехавший в подмандатную Британскую Палестину в 20-ых годах прошлого века сделал много для становления и расширения еврейского присутствия и закладывал фундамент будущего государства. Ставши респектабельным бизнесменом, он основал Израильскую Электрическую компанию, получив концессию на электрификацию всей тогдашней Палестины. Кроме того, он основал и первую еврейскую авиакомпанию, самолеты которой базировались на аэропорте Атарот. Рейсы между Иерусалимом и Хайфой стали обыденностью… до начала Второй мировой войны, когда все самолеты компании конфисковали в пользу британских ВВС.

В 1948 году из иерусалимского аэропорта в Атароте вылетел последний британский самолет, который уносил в далекую Англию крупных чиновников британской администрации. Вскоре и аэропорт, и маленький Атарот, и поселение Неве-Яаков (ныне один из кварталов Иерусалима) накрыли снаряды пушек Иорданского легиона. Флаг Иордании взвился тогда над восточной частью разделенного Иерусалима. А по другую сторону границы появилось и зажило своей новой жизнью возрожденное еврейское государство.

Несмотря на то, что иорданское правительство не было заинтересовано в переносе своей столицы в Иерусалим, аэропорт в Атароте был восстановлен по приказу короля Абдаллы. Более того – взлетно-посадочную полосу удлинили и расширили, с особым удовольствием разрушив для этого остатки еврейского поселения и его кладбище. В 60-ых годах прошлого века аэропорт зажил довольно активной жизнью, получил статус международного, и начал служить туристическим компаниям, привозившим иностранцев в Восточный Иерусалим – полюбоваться на Храм Гроба Господня. Но это иорданская «идиллия» продолжалась совсем недолго – до 1967 года, когда в ходе Шестидневной войны Израиль освободил Иудею и Самарию от арабских захватчиков.

Для аэропорта в Атароте началась новая жизнь. Его переименовали в Иерусалимский аэропорт, и он стал промежуточной остановкой в рейсе компании «Аркия» из аэропорта Дов в Эйлат. Казалось, что для израильских авиационных перевозок наступили светлые дни. В 1972 году аэровокзал прошел модернизацию, в ходе которой планировалось сделать его крупным международным терминалом, но под давлением ООН и «мирового сообщества», не признающего Иудею и Самарию израильскими землями, этот план был отменен, и Атарот постепенно перешел в пользование израильских ВВС, сегодня там находится завод по ремонту вертолетов, а близость арабских деревень и неудобные подъездные пути полностью лишили Атарот статуса пассажирского аэродрома.

В 2000 году, когда в результате неудавшихся переговоров в Кэмп-Дэйвиде вспыхнула вторая интифада, Атарот стал полностью военным объектом. Тогда в Кнессет был представлен план строительства аэропорта местного значения, который должен был обслуживать Столицу. Новый аэропорт – по идее проектировщиков – должен находиться на горе Эйтан (Ар-Эйтан) к юго-западу от города. Проект этот – по всей видимости – похоронен. А Столица пользуется аэропортом Бен-Гурион, благо до него всего 45 минут езды, а к 2017 пустят быстрый поезд, который домчит иерусалимца до заветного полета за рубеж (или из-за рубежа) всего за 20 минут.

Бака или Геулим?

У иерусалимского квартала Бака есть еврейское название – Геулим. Несмотря на это, арабское имя квартала, означающее «равнина» прижилось настолько, что до сих пор используется населением Столицы. А все начиналось с железной дороги.

Когда в 1892 году турки построили железную дорогу Яффо-Иерусалим, в Святом Городе появилось очень своеобразного вида здание – железнодорожный вокзал. Следует заметить, что это было одно из единичных крупных строений, возведенных в Иерусалиме за всю четырехсотлетнюю историю турецкого правления, не считая крепостных стен; турки не баловали древний город строительством и не особо развивали его. Тем не менее, турецкий султан Абдул Гамид – большой поклонник модернизации и любитель железнодорожного транспорта – пошел на этот важный для развития города и всего района, шаг.

Красивая треугольная крыша здания была пристроена позднее – уже в эпоху британского мандата. А использовался старый вокзал долго, более ста лет – до 1998 года, когда ветка Иерусалим-Тель-Авив, нуждавшаяся в ремонте, закрылась. В 2005 году, когда Управление Железных Дорог Израиля вновь открыло движение поездов между Столицей и финансовым центром страны, конечной станцией в Иерусалиме стала новая, современная и удобная станция «Малха» на южном конце города, построенная в непосредственной близости к крупнейшему торгово-развлекательному центру, футбольному стадиону и строящемуся баскетбольному крытому стадиону. А старый вокзал, называемый также Вокзал Хан (напротив него располагается здание постоялого двора турецкого же строительства – «хана», в котором ныне работает театр) и Вокзал Бака остался пустым памятником оттоманской архитектуры. На его территории, среди старых складов и пакгаузов, мэрия основала развлекательный центр, с открытой концертной площадкой, пабами и ресторанами, здесь же проходят фестивали пива, еды и вина и разного рода хэппенинги, радующие иерусалимскую молодежь.

Улица в квартале Бака

А в 1892 году, когда вокзал только-только отстроился, вокруг расстилалась пустошь, ровная, бурая, безводная и покрытая одиночными редкими кустиками да валунами. Город Иерусалим только-только начал выходить за пределы крепостных стен, и его граница проходила в двух километрах от железнодорожной станции. Но очень скоро вокруг вокзала, как грибы, стали расти небольшие простые домики железнодорожников (сегодня от них не осталось ни следа), а в начале 20-ых годов вокруг вокзала и далее к югу, по направлению к Бейт-Лехему – вдоль дороги на него – начали появляться красивые двухэтажные дома-виллы, окруженные садами, принадлежавшие в основном арабам-мусульманам, а также арабам-христианам и армянам. В целом этот район – один из немногих нееврейских районов Иерусалима вне стен Старого города – напоминал своих «братьев» – Катамоны и Тальбию, разве что домов в нем было поменьше, и были они победнее. Но тот же архитектурный эклектический стиль, характерный для первых двух, преобладал и в Баке – так назвали новый квартал. Его близость к железнодорожному вокзалу и стратегически важное расположение на трассе Иерусалим-Бейт-Лехем, казалось бы, должно было способствовать бурному росту населения – но до 1948 года в Баке появились лишь несколько десятков новых домов.

После раздела Иерусалима в ходе Войны за Независимость, Бака осталась на еврейской стороне уставшего от побоищ города. Арабское население бежало, в дома заселились изгнанные из Еврейского квартала Старого города, евреи. Как и в Тальбии и Катамонах, они заселялись по нескольку семей в каждый дом. А в пятидесятых годах на месте пустошей и сельскохозяйственных угодий возвели многоквартирные дома-ульи, знаменитые бетонные «шикуним», от которых пострадал внешний вид многих израильских городов. Эти простые четырехэтажные длинные дома – «блоки» с маленькими квартирками внутри послужили первым домом на Родине для сотен тысяч репатриантов в пятидесятые и шестидесятые годы. Интересно, что по времени их возведения они совпадают с советскими «хрущовками» – как видно, проблема перенаселения в социалистическом Израиле и коммунистическом СССР решалась одинаково, несмотря на вражду между странами. В 80-ых годах остаток пустующих площадей застроили домами для «среднего класса», с обкладкой иерусалимским камнем наружных стен, с глухими и тенистыми внутренними двориками. В 90-ых Бака пережила ренессанс – старые «шикуним» модернизировали и обложили камнем, отремонтировали канализацию, тротуары, посадили много новых деревьев. Бака определенно становилась районом для состоятельного населения. А в связи с недавним строительством деревянного променада на месте железнодорожной колеи, этот квартал Иерусалима стал цениться не дешевле, чем соседняя Мошава Германит (Немецкая колония), и прочно вошел в список фешенебельных иерусалимских районов.

Прогулка по Баке, неспешная и спокойная, любование старыми добротными домами и зелеными переулками, запоминается надолго. Весной, летом и осенью здесь обильно благоухают разноцветные цветы, на лавочках целуются молодые пары, а в сквериках и на детских площадках звенит в ушах от детского смеха. Если прокатиться на велосипеде по аккуратно выложенной деревянными балками велосипедной дорожке от старого вокзала до Мекор-Хаим, разглядывая чинно гуляющих иерусалимцев, дам с колясками, молодежь с детьми, людей преклонного возраста с собаками, поневоле забываешь о том, что ты на Ближнем Востоке – такую картину можно видеть в любом европейском городе. Ночью рекомендуется посетить район пабов в недрах бывших вокзальных пакгаузов – кулинарные впечатления обеспечены. В пабе «Заппа» почти каждый вечер – гастроли рок-групп и других музыкальных коллективов. В ресторане «Колони» вас ждет великолепное богатое пиршество – вкусное, обильное и разнообразное. А сама территория вокзала превращена стараниями иерусалимской мэрии в развлекательный центр под открытым небом – с ресторанами, сувенирными магазинами, концертами и выставками. С павильоном, где подают холодное пиво и со станцией проката велосипедов.

Кнессет Исраэль и другие проекты для набожных евреев

В самом конце девятнадцатого века Иерусалим переживал ренессанс еврейской общины. Волны первой и второй алии (репатриации – ивр.) приносили на священную Эрец-Исраэль не только евреев, мечтавших заняться сельским хозяйством и торговлей, но и многих набожных и тихих обитателей местечек Украины, Молдавии и Польши, которые в жизни своей знали лишь как служить Богу, прилежно изучали Тору, готовые целый день «питаться горсточкой плодов стручкового дерева (хофен харувим)», как один из почтенных талмудистов древности.

Эти набожные тихие люди селились в переполненном Старом Городе – но мест там просто не хватало. И тогда в районе нынешних Нахлаот, в центре сегодняшнего и на дальней окраине тогдашнего Иерусалима, начали расти кварталы для ортодоксальных евреев.

«Кнессет Исраэль» ночью

«Кнессет Исраэль» стал одним из первых таких кварталов.

Еще за 50 лет до его основания, ашкеназийская еврейская община Иерусалима жила, в основном, благодаря пожертвованиям из-за рубежа. Действительно, в бедной, находившейся под турецким владычеством Эрец-Исраэль было очень мало занятий для евреев, кроме торговли и ремесел. Из многих городов диаспоры приходила помощь – и распределялась она среди тех евреев, которые происходили изначально из данного городка в диаспоре. Таким образом, ашкеназы Иерусалима раскололись на множество мелких общин, сгруппированных каждая вокруг своего колеля.

Колелем называлась общинная организация, которая ведала денежными средствами общины. Колель занимался также религиозными делами. Но финансовый аспект его деятельности оставался одним из важнейших – именно стараниями членов колеля пожертвования зарубежных евреев прибывали определенной общине и поровну справедливо делились среди ее членов. В 1866 году в Иерусалиме появилась организация под названием «Ваад клали кнессет Исраэль», объединявшая представителей более чем 30 иерусалимских колелей. Ее целью было объединить все маленькие общины под одной крышей, заботиться о них и поддерживать их более централизовано. Кроме того «Ваад клали Кнессет Исраэль» заботился о тех евреях, которые не принадлежали ни к одному колелю и производил за рубежом сбор пожертвований от тех городов и еврейских организаций, которые не были напрямую связаны с колелями. В то время, как каждый колель заботился о строительстве квартальчика для нужд своей микрообщины, «Ваад» строил для тех бедных евреев, которые не относились к общинам. Так появились в Иерусалиме кварталы «Кнессет Исраэль».

Чудо способствовало созданию квартала именно в этом месте. Дело в том, что в 1888 году там планировалось возвести железнодорожный вокзал, в связи с чем цена земли в районе резко подскочила. Евреи, которые уже собрали некоторую сумму на покупку земли, были в панике. Объявили день траура, поста и молитв – все раввины Иерусалима молились со своими учениками, словно внеочередной Йом Кипур случился в Иерусалиме. И – о, чудо – план строительства вокзала в районе Нахлаот отменили. Вокзал перенесли южнее – в сторону нынешней Мошава Германит. Евреи смогли купить большой участок земли. Фактически, земля была куплена «Ваадом клали Кнессет Исраэль», и именно эта организация начала строительство квартала, давшего приют многим беднякам города.

Получился типичный для Иерусалима квартал вокруг внутреннего двора, полностью закрытый стенами домов с трех сторон и открытый с четвертой. С 1891 по 1901 год – медленно строился квартал. В нем было 32 дома, получение квартир в этих домах шло по строгим критериям отбора, в первых рядах стояли новые репатрианты. Население «Кнессет Исраэль» жило в основном на пожертвования, некоторые открывали на дому крошечные лавочки. Продовольствие покупали на рынке в Меа-Шеарим (рынок Махане-Йегуда поблизости тогда только-только основался, и качество продуктов там было не ахти). Посреди двора, вокруг которого стояли дома, была вырыта огромная цистерна для сбора дождевой воды.

Первые дома квартала поражали своей нищетой – они, по словам одного из иерусалимских писателей «напоминали козьи загоны. Два длинных одноэтажных дома, разделенные на маленькие полуторакомнатные квартирки, к которым позже пристроили деревянные строения, вмещавшие в себя кухню и прихожую. Высота потолка в этих пристройках была такова, что его можно было достать рукой. К крыше пристройки присоединена водосточная труба; в сезон зимних дождей вода стекает по ней в цистерну во дворе. Сама синагога – бедная и тесная, в ней евреи проводят основную часть времени дня».

В 1908 году через дорогу от первого «двора» возник второй, на сей раз дома в нем построили двухэтажными. «Отцом» этого нового квартала (его называют Кнессет Исраэль Бет) стал литовский еврей Шрага Фейвел Якобсон. Кроме «Кнессет Исраэль» он отстроил еще один подобный район – рядом, названный Бейт-Бройде. А третью «очередь» – Кнессет Исраэль Гимель построили уже в 1925 году, причем краеугольный камень квартала заложили в присутствии самого раввина Кука. И этот – третий – квартал, и Бейт-Бройде стали двухэтажными, причем высота потолков в них в корне отличалась от низенького Кнессет Исраэль Алеф.

Сам Бейт-Бройде назван так в честь одного из филантропов, давших щедрую сумму на строительство. В нем 21 квартира из 2 комнат («больших и прекрасных» – как писали тогда в газете). Как было принято в иерусалимских домах того времени, двери квартир второго этажа выходили на галерею, в конце которой в специальной пристройке помещались туалеты. Такие же туалеты были и на первом этаже. На галерею поднимались по наружной лестнице.

Квартиры в Бейт-Бройде отдавались бесплатно молодым ученым евреям на три года, после чего они должны были подыскивать себе другое жилье. Эти молодые евреи происходили из Вильно и других литовских городов, и среди них не было ни одного хасида.

Сегодня население Бейт-Бройде – бедные ортодоксальные еврейские семьи. Над красивыми, но испорченными бетонной перегородкой, воротами в квартал, высечена на камне надпись, цитата из пророка Иешаягу (Исайи):

«И дам Я им в доме Моем и в стенах Моих память и имя, (которые) лучше сыновей и дочерей, имя вечное дам им, которое не истребится». (Иешайягу, 56, 5)

Любопытно, что кроме евреев, цитаты из Священного писания над входом в дом любили высекать немецкие колонисты-темплеры.

Но и хасиды не остались в обиде. На той же улице Тавор, бок о бок с Бейт Бройде в 1909 году основали похожий квартал, Батей-Ранд.

Создан он был на деньги Менделя Ранда, богатого хасида из польской Галиции, из города Цанз (сегодня – Новы-Сонч в Малопольском воеводстве). Мендель приехал в Эрец Исраэль в 1901 году, жил в Меа-Шеарим, затем в еврейском квартале Старого Города, затем купил дом, вплотную прилегавший к «Сук Аль-Каттанин» – «Рынку тканей», арабскому рынку у самой Храмовой горы. Дом Ранда («Хацер Ранд» стал самым близким к Храмовой горе еврейским зданием. В 1909 году Мендель дополнительно купил землю в Нахлаот – для того, чтобы построить на ней дом для бедных хасидов.

О земле, на которой стоит Батей-Ранд рассказывают легенду, согласно которой на ней были два поля пшеницы. Одно поле принадлежало еврею набожному, который соблюдал все законы Торы, связанные с урожаем, отделял десятину и не сеял в год «шмиты» (седьмой год). Второе поле тоже принадлежало еврею, но совсем «не знавшему Бога». Когда оба еврея принесли зерно с полей на продажу – у грешника оно оказалось гнилым и прелым, а у набожного – чудесным и крупным. По преданию, дома квартала стоят именно на земле, где прежде колосилась пшеница праведного еврея.

Батей-Ранд строил частично тот же самый подрядчик, который строил Бейт Бройде. 25 квартир, галерея на втором этаже, туалеты в отдельной пристройке – точно так же выстроен и Бейт Бройде. Только Батей-Бранд лучше сохранились за эти более чем сто лет, которые отделяют их строительство от нынешних дней. Но население Батей-Ранд не изменилось. Небогатые ортодоксальные евреи живут в этом более чем столетнем квартале. И точно так же, как сто лет назад «характер этих людей добрый и спокойный, и хоть живут они бедно, но их духовная жизнь полна света и абсолютно цельна» (так описывал жителей Батей-Ранд Ицхак Шапира, писатель начала ХХ века).

При посещении этих ортодоксальных кварталов постарайтесь одеваться скромно, не шуметь, и не фотографировать местных жителей без разрешения. Годы и десятилетия жизни в замкнутом дворе, где все ходят в одну синагогу и живут одной общиной, наложили свой отпечаток на жителей ортодоксальных кварталов Иерусалима. Но если вы будете вести себя вежливо и с уважением – вас могут легко пригласить в гости и покормить кугелем и чолнтом, напоить чаем и просто поговорить с вами о жизни. Поверьте мне – это незабываемое впечатление.

Эвен Исраэль – «Хеврат-Ломдим»

Понятие «хеврат ломдим» для израильской социологии – не ново. Оно появилось в середине 19 века, когда сама наука социология только-только училась ходить, когда до рождения Абрахама Маслоу с его теорией потребностей должно было пройти более полувека, когда сионизм еще не существовал в своем современном виде, и настоящими сионистами были ученики Гаона ми-Вильно, приезжавшие в Эрец-Исраэль и населявшие ее по завету своего учителя. Именно тогда евреи Земли Израиля, зачастую лишенные средств к существованию, кроме «цдаки», поступавшей из-за рубежа, заложили основы современного «харедимного» еврейства, положившего изучение Торы началом и концом своей деятельности, и занимающегося этим с раннего утра до поздней ночи.

Нет, я далек от того, чтобы в данной заметке говорить о «харедим», их роли в создании Государства Израиль, их полезности, как общины, сохраняющей и раздувающей пламя Торы. Лучше я расскажу тебе, читатель, о тогдашних иерусалимских микрорайонах, или, как любят сегодня говорить, спальных районах.

Еще в начале 19 века весь Город помещался ровнехонько в то малое пространство, которое было окружено стенами, построенными по приказу султана Сулеймана Великолепного в 16 веке. За стенами, ворота в которых запирались на ночь, шла совершенно иная, отличная от городской, жизнь. По лысым склонам Иудейских гор бродили стада бедуинов, и сами бедуины, особенно под покровом ночной темноты, занимались разбоем. Зачастую одинокий путник находил себе могилу среди негостеприимных гор, плохо защищенные караваны грабились, мало кто рисковал выйти за стены Иерусалима в одиночку, не взяв с собой доброе оружие или ватагу смелых товарищей. Эти бедуинские шайки свирепствовали в стране и во время мамелюкского, и во время турецкого правления, и в годы Британского мандата.

Постоянный приток евреев в Иерусалим, усилившийся в 19 веке, привел к тому, что Город начал чувствовать на себе все «прелести» перенаселения. Это заключалось не только в недостатке пресной воды в колодцах, в кучах грязи на улицах и в ужасной вони, пропитывающей Иерусалим летом. Зачастую для новоприбывших евреев не хватало жилья. И вот, начиная с 50-ых годов 19 века за стенами Города, в неприветливых, наводненных шайками разбойников и дикими зверями, горах вокруг Иерусалима, один за другим появились еврейские кварталы. Первые пять кварталов назывались Мишкенот Шаананим (он же Йемин Моше сегодня), Махане Исраэль (населенный евреями из Марокко), Нахалат Шива, Бейт Исраэль и Меа-Шеарим. Эти пять «первопроходческих» кварталов имели свои «лица», их население по существу отличалось гомогенностью и принадлежностью к определенным еврейским общинам.

Шестой квартал, названный Эвен-Исраэль, возник неподалеку от Нахалат Шива, уже после того, как первые еврейские жители появились в первых пяти кварталах. Его начали строить в 1860 году, и полностью закончили в 1874. Сегодня от Эвен-Исраэль до стен Старого Города всего 7—8 минут езды на трамвае, или минут 20 пешком по аккуратной улице Яффо. В те годы новые дома отделялись от стен Города сравнительно большим расстоянием и немалым риском «нарваться» на «лихих людей». Поэтому Эвен Исраэль – как и все новые районы вне стен Города – построили наподобие крепости. Внешние стены домов имели узенькие окна – бойницы, проход вовнутрь квартала запирался на ночь воротами, а внутри находились внутренние, мощенные камнем, дворы с колодцами и общественными печами для выпечки хлеба, где днем бегали и кричали дети, да хозяйки чинно переговаривались, либо визгливо ругались друг с другом, пока их ученые мужья сидели за изучением Торы. В квартал вели двое ворот – одни, северные, с улицы Яффо (Яффский тракт того времени), другие, южные, с нынешней улицы Агриппас (Дер-Ясинский тракт того времени). Стены домов укреплялись стальными рельсами, на основании которых можно было достраивать балкончики. Эти рельсы до сих пор хорошо различаются в каменной кладке.

Я не зря упомянул в начале нашего повествования о хеврат-ломдим. Именно такого рода социальная ячейка заняла дома нового квартала Эвен-Исраэль, и были в ней евреи из Марокко и Йемена, Польши и Курдистана, Румынии и России. Вне всякой зависимости от страны исхода, эти богобоязненные люди сообща занимались исполнением самой большой заповеди – изучать и комментировать Тору, посвящая этому все время своей жизни, от того момента, когда мальчика учат алфавиту по медовому прянику, до того дня, когда потускнеют глаза под седыми бровями, и не будет более сил сидеть за скамьей в ешиве, вчитываясь и постигая смысл черных строк на пожелтевшей бумаге.

Имя квартала происходит из Торы, в книге Берешит (Бытие) в главе 49, строке 24 сказано (в пророчестве Яакова об Йосефе)

Но пребывал в силе его лук, и в золоте были руки его, – из рук Могучего Бога Яакова, оттуда он стал пастырем камня Исраэля (Эвен Исраэль на иврите – прим. автора).

Изначально в квартале было 53 дома – ибо числовое значение слова «эвен» – «камень» именно 53. Более того, есть связь между библейским Йосефом, сыном Яакова, и верой в Машиаха Бен-Йосефа (посланного Богом помазанника из рода Йосефа, который начнет собирать евреев с четырех концов земли перед приходом Машиаха Бен-Давида (из рода царя Давида), который совершит духовное и нравственное возрождение евреев). Интересно, что один из отцов-основателей квартала носил имя Йосеф. Йосеф Ривлин, самый самоотверженный и известный в то время инициатор еврейского заселения земель вокруг Иерусалима, свято верил в то, что своими действиями он, и его сотоварищи, приближают приход Машиаха. Йосеф Ривлин, которого на идиш называли «ребе Йосеф Дер Штетелех Мехер» (ребе Йосеф, градостроитель), являлся внуком известного рабби Ривлина из города Шклов, последователя Гаона ми-Вильно (Виленского Гаона), яркого носителя идеи возвращения евреев в Эрец Исраэль и расширения Иерусалима, как действия, необходимого для возрождения еврейского народа в Земле Израиля. Внук не посрамил славу своего деда. Благодаря его бешеной энергии и удивительному самопожертвованию, Иерусалим стал тем городом, который мы видим сегодня. При своей жизни раввин Ривлин написал множество стихотворений, вышедших отдельной книгой под названием «Завет отцов в буре пророка Элиягу». Он жил крайне бедно, будучи аскетом и бессребреником, все свои небольшие средства тратил на благотворительность. После его смерти в 1896 году, семья Ривлиных осталась без средств для существования и жила за счет общины. Именем раввина Ривлина названа улица в квартале Нахалат Шива, несмотря на то, что при жизни своей ребе Йосеф Дер Штетелех Мехер неоднократно указывал, чтобы этого ни в коем случае не случилось после его смерти.

Кроме раввина Ривлина, в квартале проживали такие известные иерусалимцы, как Давид Елин (один из отцов-основателей израильской педагогики), раввин Иехиэль Пинес – поэт и деятель религиозного сионистского движения, главный сефардский раввин Яаков Эльяшар.

Двор «Хеврат ломдим»

В этом же квартале возник первый в Иерусалиме жилой дом в три этажа, последний этаж которого обшили кровельным железом – для лучшей теплоизоляции и защиты от косо секущих зимних ливней. Этот дом стоит до сих пор.

И сегодня квартал Эвен Исраэль сохраняет то обаяние маленькой и тихой крепости, которое он получил при постройке. Сменились его жильцы. Никто, даже старожилы уже не помнят голосистую соседку-сваху, во всю мощь легких объявлявшей жителям квартала о свадьбах, обрезаниях, похоронах и других интересных новостях. Никто уже не берет воду из давно замурованного колодца. И только старые деревья помнят еще те события полуторавековой давности, когда группа евреев под руководством раввина Ривлина строила первые дома нового микрорайона на пустынных иудейских холмах, мечтая о расширении Иерусалима и приходе Машиаха. Да аккуратно построенный во дворе небольшой амфитеатр наполняется в праздники веселой детворой и взрослыми, наблюдающими за уличными артистами.

Впрочем, посмотрите сами.

Лютик азиатский в горах Иудеи

(1) Так сказал мне Г-сподь: пойди, купи себе льняной пояс и возложи его на чресла свои, но в воду не клади его. (2) И купил я пояс по слову Г-сподню, и возложил его на чресла свои.

(3) И было ко мне во второй раз слово Г-сподне сказано: (4) Возьми пояс, который ты купил, который на чреслах твоих, и встань, пойди к Перату и спрячь его там в расселине скалы. (5) И пошел я, и спрятал его у Перата, как повелел мне Г-сподь. (6) И было, спустя много дней сказал мне Г-сподь: встань, пойди к Перату и возьми оттуда пояс, который Я велел тебе там спрятать. (7) И пошел Я к Перату, выкопал и взял пояс из того места, где прятал его; и вот, пояс сгнил, стал ни на что не годен

(8) И было сказано мне слово Г-сподне: (9) Так сказал Г-сподь: вот так же сломлю Я надменность Йеуды и непомерную надменность Йерушалаима. (10) Этот негодный народ, что отказывается слушать слова Мои, что следует своеволию сердца своего и идет за чужими Б-гами, чтобы служить им и поклоняться им, да станет он таким же, как этот пояс, который ни на что не годен.

Иермиягу (Иеремия), гл.13, 1—10.

Место, где – по предположению историков и археологов – закопал Иермиягу-пророк свой льняной пояс, носит имя Эйн-Прат, источник Прат. Арабы называют это место Эйн-Фарра, в арабском топониме сохраняется древнее еврейское имя. Как в большинстве арабских топонимах Земли Израиля.

Впрочем, некоторые археологи, не нашедшие в этих краях ничего, что связывало бы их с Иермиягу, не согласны с такой трактовкой. Действительно, кроме остатков акведука времен Маккавеев, проводившего питьевую воду к дворцам ниже по течению, кроме развалин византийской мельницы и монастыря, да кроме действующего маленького монастыря Харитона, в этом удивительном месте вы сможете обнаружить лишь старую насосную станцию английской постройки, трубы британского водопровода, проржавевшие насквозь, и более – ничего.

Бассейн источника Эйн-Прат

Мы в Эйн-Прат, оазисе посреди жгучей и знойной Иудейской пустыни, в которую летом не сунется ни один, самый отчаянный, путешественник. Но здесь, где журчит маленькая и славная горная речка, да растут старые эвкалипты, фиговые деревья и две одиноких финиковых пальмы, прохладно и спокойно. Нахаль-Прат, речушка, берущая начало у восточного края иерусалимского района Неве-Яаков, сбегающая с высоты в 800 м над уровнем моря, принимает в себя здесь воды нескольких источников, из которых наиболее известны Эйн-Прат и Эйн-Тамар. Сейчас, в конце февраля, здесь прохладно, ручейки и речечки причудливо виляют среди огромных валунов, и вдоль их берега – усеянного пещерами всех размеров и видов – можно с удовольствием гулять, наблюдая за стаями рыб, за цветением красного азиатского лютика и фиолетового колокольчика – гадючьего лука, на иврите называемого намного приятней – «Кадан сеголь» – «Фиолетовый кувшинчик». Отчего-то настойчиво лезет в голову выученное еще в школе стихотворение незаслуженно позабытого Алексея Константиновича Толстого:

Вот уж снег последний в поле тает,

Теплый пар исходит от земли,

И кувшинчик синий расцветает,

И зовут друг-друга журавли…

Кувшинчик фиолетовый растет вперемежку с красным лютиком, с анемонами, с какими-то маленькими желтенькими цветочками… а в теплом воздухе ущелья Нахаль-Прат вокруг неторопливо и басовито жужжат пчелы, шершни и летают белые бабочки. В большом квадратном и глубоком бассейне Эйн-Тамар лениво плавают крупные рыбы, которым пытливый турист может отдать на растерзание свои ноги – всю лишнюю кожу эти добродушные рыбы объедят с задубевших от ходьбы пяток. А можно просто поплавать вместе с ними – только, замечу сразу, вода необычайно холодна.

Если же прогуляться по направлению к монастырю Харитона, угнездившемуся на склоне горы над журчащим потоком. По преданию, Харитон, святой и устремленный в молитвы, попал в этом ущелье в лапы к разбойникам, те связали его и засунули в пещеру, а сами куда-то ушли. В пещеру заполз ядовитый аспид, но, услыхав молитвы Харитона, излил свой яд в кувшин с вином, которым собирались побаловаться разбойники. Святой Харитон был достаточно умен, чтобы разбойников не предупреждать. История умалчивает о том, как распутался Харитон, поглядывая украдкой на трупы своих недавних мучителей, но сообщает о том, что благодаря огромным сокровищам, бывшим у бандитов в пещере (Али-Баба тогда еще не родился), набожный грек построил монастырь на этом месте. Пещера, где держали Харитона, напоминающая огромный зев, находится совсем рядом с монастырем, но здание не имеет ничего общего с первым монастырем, от которого в долине речушки сохранились развалины – в 614 году персы, отвоевавшие Палестину у Византийской империи, перебили монахов и разрушили церковь, мельницу, и стены Харитоновой обители. До начала 20 века всякая попытка населить это место монахами терпела неудачу, пока на деньги Российской Империи в 20 веке обитель не была вновь отстроена. Сегодня в ней проживает один монах, и еще полтора десятка облюбовали пещерные кельи вокруг, из которых спускаются в главное здание монастыря в субботу и воскресенье – на совместную молитву и трапезу. В монастырь мне не удалось проникнуть – калитка с крестом была заперта накрепко. В пещеру Харитона – где запрещающая табличка указывает на то, что там опасно – я тоже не влез, и спустился вниз (кстати, пещерой Харитона в Израиле называют совсем другую пещеру – в районе Ткоа), где обнаружил старые ржавые трубы английского водопровода. Этот водонапорный комплекс, построенный в годы британского мандата, снабжал Иерусалим питьевой водой, после того, как в Войне за Независимость Израиль утратил контроль над восточной частью Города, иорданцы продолжали задействовать насосы для доставки пресной воды – до 1970 года, когда после трех лет работ Иерусалим, воссоединенный и отстроенный, начал снабжаться пресной водой из всеизраильского водовода. И река Прат вновь, как и в древности, продолжает журчать вдоль остатков небольшого акведука хасмонейской эпохи (II в. до н.э), чьи глиняные оранжево-бурые трубы можно видеть на отдельных участках.

Ворота монастыря Харитона

А если подняться немного от источника Эйн Тамар по склону горы, можно прийти к холму Тель-Фара, где сохранились остатки большого каменного здания византийской эпохи. Там хорошо сесть на камень, и слушать, как поет в небе жаворонок, и жужжат пчелы, перелетая с цветка на цветок.

И, хотя пророчество Иермиягу сбылось, и народ иудейский ушел в Вавилон, а через пять сотен лет – в Рим, но вот, вернулся он в Иудею, и вновь цветет эта земля, и потомки пророка населяют ее.

Да, а рыбалка в Нахаль Прат – запрещена!

Церковь Иисуса Искупителя

Его звали Фридрих Вильгельм Николай Карл Прусский, а в историю он вошел под именем Фридриха III, и как один из монархов, чье царствие продлилось всего 99 дней. Второй кайзер Германской Империи скончался от мучительной болезни, и наследовал ему «бешеный пес Европы» – его сухорукий старший сын Вильгельм II. История не терпит сослагательного наклонения, но до сих пор многие историки порываются написать историю Европы, в которой Фридрих III продолжал бы царствовать дальше. При этом либерально настроенном монархе Первая мировая война могла бы и не произойти. Не случилось бы нагнетания враждебности между европейскими державами. Картина мира могла стать иной. Но Господь распорядился иначе.

Итак, в 1888 году, году Трех Императоров, Германской империей успели править Вильгельм I, его сын Фридрих III, и начал свое правление кайзер Вильгельм II. Красивый год… три восьмерки, с единичкой перед ними. Ровно за тысячелетие до этого жег Париж в 888 году норманский вождь Рорих, которому было суждено стать основателем Рюриковой династии (так, по меньшей мере, считают некоторые историки). Но кто думал о походах викингов и разрушении Парижа в 1888?

Впрочем, вернемся в тогдашнюю турецкую провинцию Аль-Шамс, и в городок Иерусалим. В 1869 году бывший еще только кронпринцем, Фридрих III получил от турецкого правительства знатный дар – землю совсем рядом с Храмом Гроба Господня. В этом году здоровый и крепкий кронпринц ездил на торжественную церемонию открытия Суэцкого канала, и проезжал через Иерусалим. На подаренной ему земле он торжественно заложил краеугольный камень новой немецкой церкви, названной церковью Иисуса Искупителя. В 1898 году построенную церковь с высокой колокольней, с которой был виден весь Иерусалим, освятили в присутствии кайзера Вильгельма II. Cухорукий монарх не без удовольствия поглядывал на массивное, в неороманском стиле, здание, олицетворявшее мощь молодой Германии и ее стремление занять достойное лидирующее место среди европейских держав. В корпус здания были аккуратно включены мощные каменные ворота времен крестоносцев. Когда-то здесь – на участке, примыкающему к церкви, находилась больница святого Иоанна, построенная крестоносцами, а затем используемая мусульманами. Последние называли ее по-персидски «Бамаристан», «госпиталь», затем искаженное название – «Муристан» – перешло к рынку, раскинувшемуся рядом, с его шепчущим фонтаном и лавками. На месте же самой церкви в 12 веке – еще в эпоху владычества в Эрец Исраэль крестоносных королей – существовала построенная на пожертвования из итальянского города Амальфи церковь. Называлась она именем Марии – Санта Мария Маджоре. На ее месте воздвигли немцы свою новую церковь. Иисус Искупитель встал на месте Марии. Ворота Санта Марии Маджоре, с их романским барельефом, изображавшим времена года, стали частью церкви имени ее сына.

В церкви Иисуса Искупителя есть две достопримечательности, каждая из которых стоит внимательного рассмотрения и 15 шекелей за вход.

Если войти в здание, пройти его до алтаря и возле правой его части спуститься по лестнице вниз, попадаешь в каменоломни времен Ирода, находящиеся глубоко внизу, и в раскопанные рядом с ними развалины времен Адриана и Константина, а также византийского Иерусалима 5—6 веков новой эры. Этот подземный археологический парк открылся трудами немецких археологов сравнительно недавно. Из него можно попасть в прекрасный внутренний дворик, построенный во времена крестоносцев, так называемый клуатр (claustrum), окруженный романскими старыми колоннами и принадлежащий гостевому дому церкви. Летом клуатр залит солнцем, на стене греются тихие иерусалимские коты, в воздухе пляшут пылинки.

Второй достопримечательностью является сорокаметровая колокольня церкви. Ее построили по личному рисунку Вильгельма II, вдохновившегося колокольней в Тиволи неподалеку от Рима. В глухих стенах винтовая лестница возносит смелого покорителя ступенек на верхнюю площадку, откуда виден весь Старый Город. Граффити на стенах спиральной лестницы говорят сами за себя. Тут есть и проклятия в адрес Израиля, и его восхваления.

Туристу, который побывал в Храме Гроба Господня, восхождение на колокольню послужит полезным довеском в его экскурсии. Ну и простой иерусалимец не без удовольствия поглядит с сорокаметровой высоты на Город. Пусть даже это стоит 15 шекелей. А кто-то не без удовольствия пролистнет в голове страницы истории – и подумает над тем, как судьбы европейских монархов прихотливо вплетались в древнее полотно истории Эрец Исраэль.

Парк Независимости

Для города, в котором каждый квадратный метр площади дорог и важен для застройщиков, где бедная сухая земля и мало источников воды, любой парк, сквер или даже группа деревьев – это счастье. Для иерусалимцев Ган Ацмаут – Парк Независимости – это приятное зеленое пятно в центре города. История превращения городских пустырей в парки нам известна. В СССР в парки превращали не только пустыри, но и кладбища, и места захоронения строительного мусора, и много чего еще. А иной раз сам парк превращался в свалку, где валялись в беспорядке бутылки и объедки, и даже днем можно было напороться на гоп-стоп.

Парк Независимости в Иерусалиме когда-то был пустым и голым скалистым амфитеатром естественного происхождения, находившимся западней старого мусульманского кладбища и верхнего бассейна Храма, так называемого бассейна Мамилла. В его восточном конце помещались погребальные пещеры, из которых в седьмом веке сделали водосборник для дождевых вод, и брали оттуда воду для полива скудных полей в районе Иерусалима времен арабского владычества, эта традиция продолжалась крестоносцами, мамелюками и турками. Так было до начала ХХ века, когда англичане в 1918 году начали прокладку водопровода и канализации в городе Иерусалиме. Впрочем, дождей в те времена выпадало больше чем сейчас, и даже бассейн Мамилла в самой середине лета был полон воды. Но речь не об этом.

Осень в Городе

В Иерусалиме бытует легенда, что первые деревья на пустыре, отделявшем еврейские кварталы Нахлаот, Махане Йегуда и Нахалат Шива от нееврейских – Катамон и Тальбия посадили те же вездесущие гордые бритты, которым безлесный и палимый солнцем город ужасно не нравился. Таким образом, честь основания Парка Независимости принадлежит чиновникам британского мандата. Подтверждения этому я не нашел, хотя группа старых, огромных деревьев старой посадки мне помнится отчетливо. Вообще, в начале 90-ых, до своего обновления, парк представлял собой довольно дикую рощу, днем тенистую и приятную, а ночью кишащую продавцами наркотиков и гомосексуалистами, которые отчего-то облюбовали себе это место для тусовок. В середине 90-ых старые деревья вырубили – вызвав некоторое количество протестов со стороны «старых иерусалимцев», но на их месте посадили новые, обновили газоны и возвели фонтаны и каскады, в которых зажурчала, радуя глаз и слух, вода. Появились чистые удобные скамейки, на зеленом фоне прекрасно смотрелись окрестные белые дома, вырастающие в центре города как грибы, на траве выгуливали породистых собак, лежали влюблённые парочки. В парк проникло солнце, и всякого рода неприятные его ночные посетители почти полностью его покинули.

Сегодня в Парке Независимости, который, судя по всему, начал называться так с 1948 года, когда им занялось вновь основанная мэрия новой столицы, планируют построить «зеленое» кафе, экологически чистое, со вкусным меню, новую детскую площадку, специально отгородить места для выгула собак. В целом, этот маленький – по масштабам СССР – призван облагородить город. И, надо отдать ему должное, справляется с этой задачей на «пятерку».

Иерусалимский Сентрал Парк

Сентрал-Парк в Нью-Йорке стал неким символом города, слава которого звучит далеко за рубежом. По фильмам, рассказам туристов, повестям, и романам, этот огромный (340 гектаров) зеленый массив в центре Нью-Йорка представляется неким городом внутри города, священной рощей новоязыческого культа, местом, где можно отдохнуть на траве, написать роман, покататься на лодке, найти себе подругу на ночь, много чего можно сделать в огромном Сентрал-Парке, над которым поднимаются небоскребы Манхеттена.

Парк Сакера

Иерусалимский «сентрал парк», название которого для русского уха звучит несколько странно, Ган-Сакер (Парк Сакера) не достигает и десятой доли размеров своего заокеанского прототипа. 16.3 гектара – вот и вся площадь его зеленых лужаек и тенистых рощ. Но для иерусалимцев Ган-Сакер – это культовое место. В День Независимости Израиля, когда каждый уважаемый себя израильтянин занимается жаркой шашлыков, уже в ранние утренние часы собираются на прохладных от росы газонах обыватели, в целях застолбить себе и своей семье достойное место, чтобы тень была в полдень, чтобы было где поставить свой родовой мангал, где можно стоять, приспустив штаны и вывалив живот, обмахивая шкворчащее на шампурах мясо специальным веерком, поглядывая гордо на таких же соседей, переговариваясь важно и неспешно, радуясь независимости своей страны и вкусным запахам кошерного мяса.

Впрочем, не только один день в году любят коренные иерусалимцы свой Сентрал Парк. Каждый выходной, да и вечерами будних дней, когда солнце уже не столь беспощадно к прохожим, приходят в парк любители скейтборда, волейбола, баскетбола, крокета и бейсбола. Бесчиленые семьи с кучей шумных ребятишек и связками мячей всех форм и размеров любят явиться в Ган Сакер. Приходят и ультраортодоксы с колясками и десятком одетых в белые рубашечки отпрысков – покачаться на качелях, посидеть на скамеечках и на травке. Арабские семьи тоже не гнушаются посидеть рядышком, иной раз арабские и еврейские дети с удовольствием возятся рядом в песочке, заставляя поверить на пару минут в миф о сосуществовании и разрушая другой миф – о «государстве апартеида».

История Ган-Сакера довольно интересна. Когда-то в северной его части находилась арабская деревенька на несколько домиков, называемая Шейх-Бадер. Ее жители ушли в 1947 году, опасаясь мести евреев за многочисленные случаи воровства и разбоя, следы которых вели в деревеньку. Сама территория парка в годы Войны за Независимость использовалась как временный аэродром, на котором могли приземлиться небольшие самолеты, поставлявшие в осажденный Иерусалим боеприпасы, воду и провиант. После Войны за Независимость, когда впервые в своей истории Город раскололся надвое, еврейское кладбище на Масличной горе осталось в руках Иордании. Евреи стали хоронить своих покойников на западном склоне долины, которая вскоре станет городским парком. Продолжалось это недолго, поэтому кладбище само по себе не имеет больших размеров, и мало кто из молодых иерусалимцев знает о его существовании. Зато все прекрасно знают те достопримечательности и интересные места, которые окружают Ган Сакер. Это – прежде всего Кнессет с его Садом Роз, здание Верховного Суда, Музей Израиля, Правительственный квартал, кампус Еврейского университета в Гиват-Раме, здание новейшего кинотеатра «Синема-Сити», исторический квартал Нахлаот с востока и «птичья обсерватория» с запада.

На «птичьей обсерватории» хотелось бы остановиться особо – это место представляет собой последний приют для певчих птичек, которые летят в Африку с севера. Далее их будут ждать пустынные горы и вади Негева и Синайского полуострова. Здесь птички делают остановку и отъедаются перед полетом через пустыню. В 1994 году орнитологи Иерусалимского университета построили «птичью обсерваторию» в укромном уголке Ган-Сакер. Здесь птиц подкармливают, окольцовывают, наблюдают за их поведением. Более крупные птицы, например, аисты, пролетают над Иерусалимом и не садятся – их полет проходит выше, и они парят в теплых струях воздуха, обходя Город с востока, по пустынному маршруту, и лишь курлыканье птичьих стай напоминает иерусалимцам о приходе осени или весны – сообразно направлению полета птиц.

План Ган-Сакер разработали парковые архитекторы Липа Яалом и Дан Цур в 1965 году, они распланировали его как английский парк, со свободно стоящими деревьями, обширными газонами и тенистыми уголками. Возможно, они бессознательно пытались сотворить нечто подобное Гайд-парку в Лондоне. Кое в чем им это удалось. В Ган-Сакер часто происходят политические демонстрации, иной раз на его территории, прямо на зелени газонов, возникают палаточные городки с разного рода лозунгами. Горожане уже привыкли к ним, и совершенно не обращают на «протестантов» внимания. Их больше привлекает зелень, открытые поляны и детские площадки, раскинувшиеся в долине между высокими зданиями Кирьят-Вольфсон с одной стороны и Кнессета с другой стороны. А любители истории и археологии могут прогуляться к югу от Ган-Сакер, где в долине Креста расположился одноименный монастырь Креста, принадлежавший когда-то грузинской, а сегодня греческой православной церкви.

А кем же был Сакер, в честь которого назвали центральный иерусалимский парк? Гарри Сакер (Sacher) родился в Великобритании в 1881 году. Он был адвокатом по профессии. Его жена происходила из семьи Маркс, основателей торгового дома «Маркс энд Спенсер». Таким образом именитым родственником Сакера стал лорд Саймон Маркс, который помог Гарри в карьерном росте, сделав его директором торгового дома. У жены Сакера была родная сестра, мужем которой являлся лорд Исраэль Зив, известный сионист, пламенный поклонник идеи воссоздания еврейского государства в Эрец-Исраэль. Это приблизило Гарри Сакера к идее сионизма. В феврале 1917 года Сакер находился вместе с видными деятелями сионистских кругов в государственной комиссии. С ним сидели бок о бок Уолтер Ротшильд, Джеймс де Ротшильд, Исраэль Зив, Герберт Самуэль, Нахум Соколов и Хаим Вейцман (будущий первый президент Государства Израиль). Эта комиссия была призвана определить будущие границы еврейского национального очага, и результатом ее работы стала декларация Бальфура. Черновик этой декларации был составлен Сакером совместно с Нахумом Соколовым.

В 1918 году Гарри Сакер переехал в Эрец Исраэль, проживал в Иерусалиме и работал в адвокатской конторе. Его услугами пользовались Пинхас Рутенберг (отец израильской электрификации), Еврейский университет в Иерусалиме, Сохнут. А в 1927 году Гарри избрали в правление сионистского конгресса – вместе с Генриеттой Сольд (основательницей больницы Адасса) и Фредериком Кишем.

После смерти Гарри Сакера все его состояние было завещано его детьми на создание в Иерусалиме парка, который станет настоящим городским садом (старый гордской сад в районе улицы Кинг Джордж ни размерами, ни месторасположением не удовлетворял требованиям к городскому парку). Так имя этого пламенного сиониста было увековечено в городе, который он так любил. Кроме парка именем Гарри Сакера назван НИИ на базе юридического факультета Иерусалимского Еврейского университета.

Заброшенные дома Иерусалима

А разве на эти чудеса посягает еще кто-нибудь?

– Да.

– Вы, вероятно, имеете в виду сталкеров?

– Я не знаю, что это такое

– Так у нас в Хармонте называют отчаянных парней, которые на свой

страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти.

Это настоящая новая профессия.

Братья Стругацкие, «Пикник на обочине»

Сталкеры – термин сравнительно новый, но популярный и модный. Особенно в свете зародившегося так же недавно нового вида туризма, туризма индустриального.

Действительно, не музеями едиными сущ любой город, и не только картинами и дворцами может заинтересоваться современный искатель приключений. Цивилизация, помимо дворцов, создавала и создает заводы, теплицы, доменные печи. Река времен в своем стремлении не уносит дела людей полностью, оставляя на поверхности городов заброшенные, для кого-то уродливые, но для кого-то прекрасные здания. Есть целые города, вымершие от той или иной причины – Припять, Кадыкчан, Колманскоп, Агдам, Гуанкадзима. Особая эстетика мертвых домов привлекает к ним особый вид туристов – сталкеров. Эти люди могут часами скитаться по вымершим коридорам и комнатам, спускаться в грязные подвалы и, с риском для жизни, пробираться по лестничным пролетам, поднимая тучи пыли, распугивая котов, бомжей и наркоманов, нашедших себе приют в «заброшке».

Сталкер у заброшенного дома

В живом и тесном городе Иерусалиме, где земля необычайно дорога, и новая малогабаритная квартира стоит безумных денег, есть, тем не менее, много заброшенных домов, более 450000 квадратных метров площади, которая могла бы использоваться по назначению. Периодически в Столице возникает то или иное движение, ставящее своей целью возрождение мертвых домов и приведение их в порядок. Чаще всего никаких поставленных целей эти энтузиасты не добиваются, и продолжают стоять заброшенные здания, привлекая к себе бомжей, наркоманов, безумцев и просто искателей приключений.

Дом на Кинг Джордж 47

Один такой дом, очень известный широкой публике благодаря своему месторасположению, находится на улице Кинг Джордж 47. Когда-то он считался образцом новой израильской архитектуры и принадлежал строительной компании «Солель Боне». Эта компания появилась в 1924 году и называлась «Еврейская строительная компания по общественному домостроению», или, другими словами, «Еврейский домостроительный комбинат». Ее история заслуживает отдельного рассказа, мы же вспомним об этой, уже почившей в бозе, компании (ее расформировали в 1996 году) лишь в связи с домом номер 47 на улице Кинг Джордж. Это здание построил архитектор Реувен Тростлер (он же Рудольф Тростлер), известный автор проектов в «интернациональном» стиле. Его детищем является одетая пиленным камнем гостиница «Мигдаль Иерушалаим» на улице Гилель. Сын австрийского столяра, Тростлер родился в 1908 году, а в возрасте 30 лет успел уехать с женой в подмандатную Палестину, где продолжал работать архитектором. Его дипломный проект, над которым Рудольф работал еще в Вене, был посвящен тебе компактной и функциональной архитектуры. В Израиле им спроектированы – помимо гостиницы «Мигдаль Иерушалаим» еще несколько десятков больших зданий, таких как дом профсоюзов медицинских работников на улице Штраус в Иерусалиме (когда-то в этом здании помещался «Русский центр» и кафешка, известная у репатриантов под кличкой «идиотник»), здание центра телевидения в Ромеме, в Иерусалиме и этот самый дом на улице Кинг Джордж 47. А также много-много безымянных, серых, функциональных жилых домов-хрущевок, или, как называют их в Израиле «блоким».

Умер Реувен Тростлер в 1999 году. Ему был 91 год. А любимое им детище – дом «Солель Боне» – на момент смерти архитектора уже 12 лет стоял в запустении.

Внутри «Дома Тростлера»

Уже в 1987 году, зарывшись в долги, «Солель Боне» продала это здание частному подрядчику. Пятиэтажный (пятый этаж полуподвальный), своеобразной архитектуры, с балкончиком на фасаде и козырьком-веером над входом, добротно построенный дом стал местом жизни бездомных. На верхних этажах в выбитые окна врывался свежий иерусалимский ветер. По красным перилам широкой лестницы скатывались на заднице забежавшие в дом-призрак пацаны из соседней гимназии. И пожимали плечами работники Еврейского агентства, располагающегося напротив, поглядывая, как красавец-дом становится призраком.

Таким он представал до недавнего времени перед сталкерами. Совсем недавно сталкеры обнаружили, что дом Тростлера разрушен – на его месте должно быть построено 19-этажное здание. Радует одно – в Иерусалиме еще достаточно таких заброшенных домов

Лифта – разбойничье гнездо опустело

Всякий, кто приезжает в Иерусалим со стороны Тель-Авива по шоссе номер 1 и, стоя в пробке на въезде в город, смотрит со скукой в левое окно автобуса, может заметить на склоне холма, на котором сверху топорщатся дома иерусалимского района Ромема, развалины каких-то довольно старых строений, буро серого цвета, с выбитыми окнами и деревьями, прорастающими сквозь их стены и полы. Это бывшая арабская деревня Лифта, которая на иврите носила во времена Второго Храма название Эйн-Нафтоах.

Источник Мей-Нафтоах

Собственно арабская деревня возникла на склоне холма над источником довольно давно – в 13 веке, и до начала двадцатого века представляла собой крупный хутор с населением, едва превышавшим 400 человек. В годы британского мандата в деревеньку начался активный приток арабского населения со стороны Сирии, привлеченного обилием рабочих мест, создаваемых англичанами в Иерусалиме. Население, надо сказать, было самое что ни на есть бандитское – в 1929 году арабы Лифты вовсю участвовали в еврейских погромах, а в середине 30-ых годов их ночные нападения на еврейские кварталы Иерусалима, бесконечные грабежи и насилие, стали притчей во языцех. Именно поэтому после Войны за Независимость, в 1948 году, когда большая часть земель Лифты оказалась под израильским контролем, ее жители массово бежали, оставив пустые дома.

Правительство заселило туда евреев-беженцев из разоренного еврейского квартала Старого Города и новоприбывших репатриантов из Курдистана. Но те не смогли долго существовать в арабской деревне, абсолютно не приспособленной для жилья – в Лифте не было электричества, водопровода и канализации, а многолетние отложения мусора испускали такое зловоние, что вскоре последний житель эвакуировался оттуда в другие городские кварталы. Так и осталась Лифта деревней-призраком на склоне холма у въезда в Столицу.

Местечко оказалось неудачливым. Там селились бомжи, наркоманы, просто странные сумасшедшие люди, отбросы общества. В середине 90-ых годов прошлого века полуразрушенные дома облюбовала неформальная тусовка русскоязычной молодежи. Кто-то просто тусовался, кто-то баловался наркотиками. Кто вышел из Лифты с новыми впечатлениями, а кто навсегда остался в ней, погибнув от передозировки. И лишь полноводный источник продолжал журчать, впадая в большой бассейн, ледяная вода которого манила молодых иерусалимцев в жаркие дни. А еще бассейн облюбовали молодые религиозные ребята, окунаясь в него как в микву.

В 2004 году у мэрии Иерусалима были планы построить в Лифте микрорайон. Они так и остались на бумаге.

Сегодня в полуразрушенной деревне, дома которой превратились в каменоломни, берлоги для бомжей и тренировочную базу для солдат (там проводятся учения) открыта маленькая йешива (в ней 15 учеников) и все чаще приходят сюда экскурсии любителей природы на своем пути по руслу ручья Сорек.

Иерусалимские сказки и легенды

Все события и имена в этих рассказах – плод авторского вымысла.

Чудо (рассказ одного гида)

«Знаете, каждому Господь дает хоть раз в жизни увидеть чудо», – сказал маленький худой мужчина, похожий на мальчишку, иерусалимский экскурсовод, которому уже порядком надоело водить безразличных усталых туристов по извилистым переулкам израильской столицы. При этом он показал группе столпившихся вокруг него туристов на желтый прямоугольник Храмовой Горы. «Вот в этом месте когда-то Господь Бог творил чудеса для всего народа!»

Были последние дни августа, когда солнце все еще жжет по-летнему, кубово-синее небо над Градом Божьим уходит куда-то вверх и вдаль, и в расширенной до предела чаше пространства лежит на холмах огромный горячий Город, белый, с зелеными пятнами садов, с курчавыми головами финиковых пальм, качающимися над белесым маревом дрожащего раскаленного воздуха. Смотровая площадка, на которой стояли туристы, выбитая в склоне Масличной горы, не вмещала всю группу. Две женщины уселись поодаль, устало опустив руки между колен, крупный, атлетического вида мужчина в шортах и с огромным золотым крестом торговался с арабским мальчонкой за пачку дурно напечатанных открыток, странноватая молодая девица с выгоревшими волосами, с длинными, покрасневшими от неумеренного загара, ногами, в бейсболке с надписью «Шалом» пыталась выдавить последние капли воды из почти пересохшего питьевого фонтанчика. Жара томила российских туристов. Большинству из них уже наскучил этот необычный Город, пропитанный запахами елея и фруктов, кислым потом базарных торговцев, терпкой и вонючей ослиной мочой, пряной вонью мусорных куч у арабских лачуг, Город, чья многоголосая шумная песня заползала в уши и закрывала их, словно ватой. Надоели постные и похотливые лица монахов в Храме Гроба, угрюмые гурские хасиды в меховых шляпах, цепкие взгляды туземных мужчин, евреев, арабов, армян, коптов, звонкая приставучая болтовня мальчишек в узких рыночных переулках, где мостовая стала липкой от многовековой грязи. Туристам хотелось скорее в гостиницу, где в звенящей скуке кондиционированного холодного воздуха вскипали в бокалах пенные шапочки пива, хлопали пробки охлажденного шампанского, услужливые мальчики приносили пахлаву и апельсины, где в пенных бассейнах-джакузи проходила боль в ногах, а по ночам в саду пели соловьи.

Один из туристов стал возражать гиду, скупо цедя слова сквозь прокуренные гниловатые зубы:

«Это в древности, знаете ли, многие явления принимались безграмотными евреями как чудо! И вода, которую Моисей, так сказать, посохом заставил течь из горного склона, и манна небесная, знаете ли!». Тонкие губы кривились в усмешке, с высоты двухметрового почти роста смотрел российский турист на маленького еврея, с высоты превосходства технически подкованного российского инженера над местечковым мечтателем.

Неожиданно от каменной стены отделился худой бородатый мужчина, в песочного цвета шортах и такой же майке, и подошел к группе. На вид ему было лет 40, грустные глаза его слезились от яркого солнца, голос его был глух и низок.

«Почтенные дамы и господа русские туристы», – сказал он, и все повернули к нему головы, – «я расскажу Вам кое-что, а Вы можете верить мне, или не верить! Сегодня ночью сон мне был, что умею я творить одно, очень маленькое чудо. От Г-спода это умение мое!»

Туристы недоуменно переглянулись. В стране святых и юродивых, раздираемой полувековой войной, в стране, где каждый житель хранит в себе древнюю застоявшуюся тысячелетиями кровь странников и искателей утраченного Бога, в этой стране можно услышать что угодно. У них в России святость была уделом избранных, здесь же каждый нищий корчит из себя пророка.

«Оно очень маленькое, это чудо», – продолжал незнакомец. Его руки двигались в такт словам, а лицо жило собственной жизнью, было что-то зловещее в этом бесконечном движении, в мимике, которой было столько же лет, сколько древним камням кладбища внизу на склоне горы.

«Смотрите!!» – он неожиданно вскинул руки над головой и направил их туда, где на покрытой камнем площади Храмовой Горы сапфирово поблескивала изразцами мечеть Купола над скалой, – «вот мечеть на месте Соломонова Храма, а вот и Храм Соломонов, вот Он, вот творение Божие, сокрытое доныне, и открытое сейчас!».

Марево горячего воздуха над Храмовой Горой задрожало, переливаясь всеми цветами и оттенками желтизны – от куминовой, желтково-пронзительной, до мертвенно-бледной соломенной желтизны. На месте приземистой мечети, золотой купол которой минуту назад отражал нестерпимый солнечный блеск, поднималось высокое здание, с медными зубцами на крыше, белая громада, закрывшая собой кварталы Старого города. И бассейн медный стоял у ворот, и жертвенник с четырьмя рогами по бокам, обагренный кровью жертвенных животных, был явственно виден. И звуки труб на галерее для трубачей возвестили о полуденной молитве.

Туристы прижались друг к другу, пытаясь спрятаться от охватившего их пронзительного, тонкого ужаса. Они воочию видели, как простер над ними ладони Невидимый Древний Бог Иудеев, как темными потоками побежали прочь от Храмовой Горы арабы, как затих Город в предчувствии. То неведомое, что приходит темными ночами и жаркими днями, чему нет названия, чего боятся дети и от чего дрожат взрослые – было везде.

Незнакомец удовлетворенно посмотрел на молчащую в ужасе аудиторию, медленно опустил руки. Храм Соломона растаял в воздухе. Кто-то осторожно кашлянул, кто-то хмыкнул, истерически всплакнула женщина.

«А, скажите, это… это как Вы смогли… вот так?» – спросила старушка, испуганно стиснувшая руку своего седенького спутника?

Но вопрос повис в воздухе. Незнакомец исчез, словно снова слился с желто-коричневой известняковой стеной. И остался лишь огромный, белый Город, прихотливо раскинувшийся на склонах гор, Город пророков, мечтателей, поэтов и художников, Город, в котором чудо так же обыденно, как утренняя газета…

Камушек

Он любил лежать поутру под одеялом, когда солнце щекочет нос и гладит, и дразнит закрытые веки, заставляя их открыться. Тогда он зарывался поглубже в недра узкой кровати и видел, как среди Иудейских гор неожиданно разливается море, глубокого сине-зеленого цвета, с барашками волн, криком чаек и скрипом снастей. Хлопают паруса на ветру, звонко поет дудка боцмана. Белоснежные паруса проносятся мимо узких окон закованных в камень домов-крепостей, пахнет рыбой и древностями, найденными на дне морском. А потом солнце будило его и под одеялом, трещал немилосердно будильник, купленный в лавке на улице Короля Георга, надо было идти учиться.

Иногда духота лекционных залов, открытые рты полусонных товарищей по учению, монотонный голос лектора и сухая пыльная вонь старого учебника из библиотеки, захватанного поколениями студентов, вставала поперек горла. И тогда он выходил из аудитории, бросая в рюкзак белые листы ненаписанного конспекта и дешевую ручку, и шел пешком в Город. Вокруг – в жарком безмолвии первой половины осени – шли люди. Разные. Озабоченные и безбашенные. Торопливые или такие что идут, словно у них вечность в запасе. Грустные и влюбленные. Шли куда-то, и он помнил, что две параллельные прямые никогда не пересекаются, и ужас вдолбленной ему в голову аксиомы трансформировался в умилительное любование параллельностью и несходимостью судеб. Он шел, словно некий юный Бог, смеясь про себя и сочиняя стихи, записывая их на клочках бумаги и даря проходящим девушкам. Те озадаченно улыбались и бросали странную бумажку в урну, а некоторые смотрели ему вслед долгим пронзительным взглядом, начиная постигать жестокость евклидовой геометрии.

Рынок тянул его с детства. Он мечтал в годы отрочества о восточных рынках, как мечтал сегодня о море, лежа в иерусалимской маленькой квартирке в доме с окнами-бойницами. Караваны верблюдов со смуглыми погонщиками, закутанные в паранджи женщины, горы тюков с товарами, пирамиды фруктов, блеющие овцы и горы пряностей. Гортанные крики торговцев и болтовня покупателей, старик —водонос у мокрого фонтана, мухи, облепившие выброшенную требуху, худые коты и проворные желтоухие собаки, бегающие за котами. Между улицами Агриппас и Яффо он нашел свою мечту – хотя верблюдов и закутанных в пестрые ткани женщин в ней не было. Но все так же хрипло орали торговцы, тянули за края одежды живописные нищие, шумел люд торговый, и зеваки шатались среди рядов, пробуя то одно, то другое лакомое блюдо. Знакомый фалафельщик, у которого наш герой обедал, с удовольствием протягивал ему шарик фалафеля, обильно смоченный в тахинном соусе, и осведомлялся о здоровье. Студент отвечал ему, усердно копируя гортанные «хет» и «айн», вызывая улыбку одобрения на лице собеседника.

– Ай да «русский», – удивлялся тот, – совсем как наш… как йеменец, разговаривает…

Пирамиды красной паприки и желтой куркумы не интересовали нашего героя. Он искал счастья в лавочках, где торговали стариной. Долго вертел в руках старинные столовые приборы, номерки от квартирных дверей, старые монеты, погнутое пенсне почившего в бозе доктора, перелистывал выцветшие афиши, вдыхая запах нафталина, нырял в тюки с подопревшими старыми одеждами, взвешивал в руке погнутый перочинный ножичек и вздыхал о своем безденежье. Как же хотелось ему прийти в эту лавку с мешком золотых цехинов или, хотя бы, с толстой пачкой кофейного цвета стошекелевых купюр, и, не торгуясь, купить себе ровно те вещи, которые усладили бы его взор в узких стенах комнаты… Чего греха-то таить, тогда и дом купить можно, тоже старинный, в квартале Нахлаот, что за улицей Агриппас, на другой ее стороне, где в тени лениво читают газеты старики, где молодая девушка аккуратно катит коляску с первенцем, и по Шаббатам раздается из синагог дружное пение молитв, и в каждом окне горят свечи.

Так, мечтая и пропуская лекции, бродил студент по базару, ища золотую рыбку, а воздух с каждым днем становился все холоднее, и вот, пришли тучи вслед за дождем. И помрачнел рынок, залитый тугими струями воды, и наступил светлый праздник Ханука, когда множество свечей загорается в специальных ящиках со стеклянными стенами, выставленными за окна, у калиток во дворы, где одинокое дерево да закрытый металлической крышкой старый колодец, где летом играют дети, а зимой свищет унылый и страшный иерусалимский ветер.

В этот день он забрел в лавку старьевщика и удивился – вместо говорливого и нудного старика-хозяина в лавке сидела молодая женщина, аккуратно и просто одетая. Глаза у нее были серые и бездонные – студент глянул в них острым взглядом прожженного донжуана и утонул в ответном взгляде. Время остановилось, старые часы на стене перестали болтать языком маятника, в груди стало сладко-сладко, и ноги сами подкосились. Студент опустился на старый арабский резной табурет и осовело уставился на незнакомку. Та улыбнулась ему:

– Ищете шкатулку с секретом? Или табакерку с мечтой? Или книгу, где все написано?

– Мне бы…, – промямлил он, подыскивая слова и выражения, – мне бы.., – и вдруг неожиданно выпалил

– Мне бы научиться летать!

Улыбка на лице новой хозяйки лавки стала еще шире. Казалось, ее глаза излучали тепло. Она ласково потрепала студента по голове нежной округлой рукой, отошла ко стенному шкафу, за затуманенными стеклами которого не было видно ничего, кроме отражения, и вынула оттуда небольшой камушек янтарно-желтого цвета. Это и был янтарь, в котором миллионы лет назад, когда Бог был молодым и веселым Творцом всего, застыла маленькая мушка. Камень ожил на нежной ладони, от него потянулись желтые лучики, заиграли в них пылинки. Вся комната наполнилась каким-то жужжащим жаром, пламя свечей выросло и начало переплетаться, образуя буквы, огненные буквы, свивавшиеся в слова:

«Огонь, любовь, вечность, душа»

Ошеломленный, глядел наш студент на неведомый новый «мене, текел упарсин», не в силах отвести глаз от танцующего пламени. Через силу пробормотал

– Дорогая вещь… а у меня ни гроша.

– Бери так, – улыбнулась ему женщина, подошла ближе. Длинная черная юбка скрывала ее движения, и лишь покачивались в ее ушах серьги, древние, золотые, чудесной работы.

Студент протянул руку. Камушек оказался холодным на ощупь, и слегка покалывал обожженную кислотами ладонь.

– Тебе дать коробочку, – почти пропела женщина тонким ласковым голосом, – или в кармане унесешь?

– В кармане, – булькнул студент, сунул камушек в маленький кармашек потертых джинсов, где обычно торчала дешевая зажигалка, и стал бочком пятиться к двери лавочки.

– Да не бойся, милый, – захохотала ему вслед хозяйка, пока не полюбишь по настоящему, и не поймешь, что параллельные прямые пересекаются, не суждено тебе взлететь!

Годы шли. И наш герой до сих пор носит чудесный камушек в кармане. Иногда он заходит в ту самую лавку, где достался ему чудесный сувенир, и подолгу разглядывает старинные вещи, аккуратно выставленные на продажу. Он прибавил в весе, ходит медленно, растит детей и лелеет жену. Годы пролетают над ним как птицы, и уже не шумит воображаемое море за узкими окнами закованного в каменную броню дома. Но он знает – в один прекрасный день параллельные прямые пересекутся, и тогда ноги его оторвутся от земли, и засвистит в ушах веселый морской бриз, и напрягутся паруса, заскрипят мачты, зашуршит вода за бортом, и чайки веселыми криками проводят его в кругосветное путешествие из Города, в котором каждую зиму дождь смывает с каменных мостовых летнюю легкую пыль.

Шабрири

Закусочная «Йеменский фалафель» располагалась на некогда славном и оживленном, а ныне полузабытом, но все еще людном перекрестке улиц Хавацелет и Невиим, где некогда проезжали кареты богатых горожан, спешащих в Старый Город на базарный день или молитву. В конце улицы Невиим жили еще в начале прошлого века евреи из Грузии, славившиеся своим трудолюбием и страстью к денежным делам. А сегодня рядом с перекрестком в форме буквы «Т» расположилось здание иерусалимского колледжа Адасса, и веселый пестрый поток студентов течет мимо «Йеменского фалафеля», периодически затекая вовнутрь. Веселый продавец по пятницам упаковывает пряные фалафельные шарики, с одной ему ведомой формулой пряностей, в йеменскую питу – лахух, ноздреватую мягкую лепешку, от всего сердца смазанную «хильбе» – беловатым йеменским соусом, с необычным кисло-остро-соленым вкусом, от которого начинает яростно свербеть в носу, и хочется есть еще больше.

– Апчхи! – реагировал я на хильбе, и откусывал от горячей питы огромный кусок, запивая его купленным в соседнем магазинчике пивом.

А потом шел себе дальше, где влево сворачивал узенький переулочек. Там, в его конце, старое здание, в котором помещались неизвестные мне конторы, манило своим внутренним двориком. Он был окружен по периметру сетчатым забором. В одном месте сетка уже порвалась от долгой службы, и обнажала довольно широкое отверстие – в него я аккуратно залезал и оказывался на тихой лужайке, на которой росла высокая зеленая трава, и ни души не было вокруг. Ночь становилась все темнее и бархатней, прозрачный воздух Иудейских гор вливался во двор колодец, словно ключевая вода. С бутылкой пива в руке и сигаретой во рту, лежал я в мягких травяных зарослях посредине дворика, невидимый никому. Окна, выходящие во двор, были темны и пыльны, а по покатой черепичной крыше ходили только коты, которым до меня не было дело. Сквозь дым сигареты я видел мир таким, какой он есть, смотрел снизу на высокие белые звезды в черном квадрате неба, говорил с Богом и сам с собой, пел песни, которые знал, и сочинял новые, о которых никто не слышал, и, добавлю, не услышали. Многократное эхо отражало кривые строки студенческих стихов:

– Я человек, сидящий на стекловате,

Моющий небо потоками слез крокодильих,

Дайте мне драный цилиндр и старую куртку на вате,

Буду словами я мерить круглый простор Пикадилли!

Стены, наверное, засмеялись про себя, но я этого не услышал, и продолжал – размахивая руками словно мельница:

– Посреди фигур, в углу согбенный,

Из бутылки пиво пьет мертвец…

А потом, выдохнув и отхлебнув глоточек дешевого «Маккавейского» пива, хитро улыбался молчаливым стенам, выплевывая двустишие

– В отдаленьи, над скопленьем гама

Свет дрожащий льет во тьме реклама!

Вдоволь накуражившись и наиздевавшись сам над собой, бросив бутылкой в пробегавшего за крысой кота, я уходил в улицы ночного города.

Город жил своей жизнью, в душной ночи звучала музыка из открытых окон, кто-то большая и громкая вывешивала белье, не переставая спорить с невидимым мужем, и ее голос поднимался до фальцета и опадал до баса среди дворов старого квартала Меа-Шеарим, в который занесли меня непослушные ноги. Глубоким вечером этот квартал вымирал практически полностью, шли спать веселые мальчишки, стайками гонявшие по мощеным переулкам, склонялись над толстыми фолиантами их ученые отцы, и склонялись матери над кухонной посудой и колыбельками чад. Изредка в распахнутое окно раздавалась фраза на идиш и доносился теплый запах простой домашней еды, аромат жареной рыбы, неожиданный дух томленого в масле лука. Горели яркие фонари, освещая старую мостовую из каменных плит, мои шаги гулко отдавались в стенах домов. Вдруг неожиданно передо мной возникла тоненькая фигурка и дрожащий девичий голос спросил меня который час.

В Меа Шеарим женская скромность доходит до своего логического завершения. На входах в квартал (а когда-то он запирался воротами) висят объявления, просящие гостей одеваться скромно и не нарушать святость Шаббата. Да и люди живут тут простые, без компромиссов. Разговаривать же, и даже просто смотреть на молоденькую девушку в переплетении узких улочек – это очень нехорошо. Это даже совсем нехорошо. И поэтому девушки в Меа Шеарим могут ничего не бояться – ни днем, ни ночью их никто не обидит.

Я поднял глаза на голос. На небольшой скамейке, полуспрятанной тенью, сидела молодая девушка. На вид ей было не более пятнадцати лет. Одета она была скромно, как любая порядочная девушка, но в ореоле светлых волос, охватывающих ее голову словно бы нимбом и светившихся в свете фонаря, я заметил что-то необычное. Она словно пришла сюда из какого-то совершенно другого мира, что-то потустороннее было в ее бледной, почти прозрачной коже, в ее тоненькой высокой шее, в курносеньком носике и веснушчатом личике, а потом я понял, что так привлекло меня – ее глаза светились. Как два маленьких месяца. Светились зеленоватым светом, как у кошки. И при этом она доброжелательно глядела на меня.

Отчего-то я на секунду пожалел, что не знаю какого-нибудь охранительного заклинания, мои ноги отказывались двигаться.

Девушка продолжала смотреть на меня. Потом она неожиданно спросила меня голосом моей матери, которая ушла в мир иной два года назад:

– Сынок, беспутный мой! Отчего ты шляешься по городу?! Отчего не идешь учиться?! И кипу в карман засунул, беспутный ты! Я вижу, как ты шатаешься по улицам, смотришь на женщин… я вижу, куда ведут тебя глаза твои…

– Мама? – пораженный ужасом, я стоял на месте, пытаясь оторвать глаза от взгляда неизвестной. Ноги и руки кололо иголками, колени задрожали. Мне хотелось и убежать, и броситься и обнять девушку – голос матери звал меня, но это была не она…

– Голос… голос-то Яакова, а вот руки… руки Эйсавовы, – только и смог пробормотать я.

– Иди ко мне, – голос девушки снова поменял тембр. Теперь это был голос зрелой женщины. Ее губы, тонкие и бледные, неожиданно стали карминово-красными и полными, грудь начала расти на глазах, тугая и высокая, разрывая почти ткань голубой рубашки, налились бедра. Она приподняла юбку, обнажив голую ногу великолепной формы, и облизнула губы, – иди сюда, дурачок, я порадую тебя!

Потерявший волю, обессиленный и ужаснувшийся до глубины души, влекомый похотью, смешанной со страхом, желанием, смешанным со священным ужасом, я сделал шажок к ней, и еще шажок…

И тут передо мной, откуда ни возьмись, вырос из каменной мостовой низенький старичок, с белой, длинной бородой, в шляпе с полями и длинном потертом лапсердаке. Он заслонил меня от девушки и громовым голосом, странным для такого худенького тельца, закричал

– Шабрири, Брири, Рири, Ири, Ри!!! Сгинь, Ашмодай! Сгинь, Шабрири, сгинь, нечисть, заклинаю тебя именем Эль-Шаддай! Сгинь, чудовище, высасывающее мозг и доводящее до безумия! Шма, Исраэль!

Протяжный стон раздался в горячем ночном воздухе, девушка подскочила в воздух, взвыла, обратилась котом и юркнула в дыру в стене, оставив за собой запах паленой шерсти и кошачьей мочи.

Старик перевел дух, покачнулся, глядя на меня. Я подбежал к нему и поддержал за сухонькую руку, осторожно помог ему сесть на ту же скамейку, где только что сидел демон. В окнах вокруг горел свет, возбужденные голоса наполнили двор – колодец, из темного дверного проема выбежала женщина, неся мне стакан воды, какие-то добрые бородатые лица окружили меня, чьи то руки хлопали по плечам, мелькали перед лицом, восхищенно жали руку старику, на все голоса повторялось: «реб Янкель, реб Янкель!».

Потом, заметив, что все в порядке, евреи тихо разошлись по домам. Реб Янкель тяжело поднялся со скамейки, положил мне сухонькую руку на голову.

– Господь не оставил тебя в беде, отрок! Он послал меня сюда, когда я возвращался с авдалы и захотел пройти дворами. Ты столкнулся с Шабрири… это дух. Злой. И он обитает в том дворе, где трава в рост человека, в этот двор не заходит никто, потому что ночью Шабрири в облике кота выходит оттуда и охотится за людьми, как охотился до этого за крысами. Береги себя, майн зон! Господь да благословит тебя и сделает тебя подобно Аврааму, Ицхаку и Яакову…

С этими словами реб Янкель улыбнулся долгой, мудрой улыбкой, и словно зажег в груди моей свечу.

С тех пор я обхожу квадратный дворик, заросший травой, стороной. И когда мне рассказывают о том, что там нашли очередной труп наркомана, покончившего с собой, а полиция – несмотря на примятую траву и следы борьбы никого не находит, я мысленно говорю про себя «Шма, Исраэль!».

Лилит

Ночью Город не спит. Если вас, читатель, сморил сон, это не значит, что-то же самое может произойти с самим Городом. И не в том дело, что допоздна открыты двери ресторанов и ночных магазинов, что молодежь прогуливается по узеньким улочкам, и до полуночи, позванивая, взад-вперед ходит трамвай. Не об этом речь…

Те, кто не побоялся после полуночи заглянуть в переулки и проходы Старого Города, может обнаружить в них неожиданных гостей. Тихо проходят они по пути ночного ветра, светлые и почти прозрачные, тени ушедших в мир иной. Души умерших в Городе. Они останавливаются у темных проулков, где пахнет плохо и душно, куда выбрасывают ненужный мусор арабские торговцы, где в темноте крысы работают челюстями. Они беседуют друг с другом, вспоминая прошедшие дни, и звучит из шепот, как шепот ветра. И только старый иерусалимец может порой разобрать отдельные слова…

– Высохли водоемы… нет воды в прудах Шеломо…

– Ах, какие сегодня рабыни шомронские продавались у Скотского пруда…

– Пряники, пряники, кому пряники, налетай, детвора, отцы, матери, братья и сестры. Народ иудейский, пряники…

– Народ во тьме ходящий, идолам молящийся! Истуканы ваши – тлен!

– А я вот иду давеча по Тиропеону, гляжу, Нериягу сидит в лавочке и что-то там подсчитывает…

– Бедный Иегояхин, жена его бросила. Рога наставила…

– А Двора-то, сплетница, снова соседок против меня мутит…

Ходят, ходят души умерших и на меня поглядывают. Что это за одинокий человечишко повадился по переулкам бродить, фотоаппаратом целиться в разные места? Авось, не запечатлеет нас его фотоаппарат!

Вьются вокруг, через плечо заглядывают, а мне того и надо:

– Скажи, старый, – обращаюсь к седобородой тени, согбенной и чинной хромающей рядышком, делающей вид гордый и безразличный, – когда на базаре рыбой торговали, в какой-такой день это бывало?

– Так ведь в йом-шени[1], – отвечает призрачный дедушка, – а в ришон[2] ездили на телегах в Экрон, и закупали рыбу у плиштим. Те нам ее выгодно продавали – ведь не продашь, испортится. Всю ночь возы вонючие брели назад в Иерушалаим. А под утро рыбку-то и выносили на торг. Только проверяли сначала, чтобы кошерная была…

– Спасибо, – говорю старику, – дай Б-г тебе старости спокойной.

Тот кивает мне, сконфуженный… потому что не любят тени мертвых, когда кто-то их видит. А я вижу. Порой, идешь себе по Городу, и даже удивляешься, как другие их не видят? Иной раз за живым еще человеком гуськом идут: папа с мамой, дедушки с бабушками, еще какие-то совсем древние прадедушки, с пейсами, в черных шляпах. И тут понятно – пришли за потомком. Не жилец он уже. А он и не подозревает. Знай себе, мороженое ест и по мобильному телефону разговаривает… Не понравилось мне это, но ведь строго-настрого запрещено человеку судьбу его предсказывать. Вот и промолчал я. За угол свернул, прошел четыре шага, а сзади как грохнуло! Меня на живот бросило, ветер огненный надо мной пролетел, оглушил. Поднял глаза – стоит передо мной тот самый господин, который с мобильником… только прозрачный уже, и улыбается. Посмотрел на меня с полминуты, и исчез. А в ушах у меня звуки возвратились, вой сирен, да плач, и крики людские. Встал, голову поднял – рука человечья на дереве висит. И аккуратно так ее взрывом оторвало, даже лохмотьев мясных не было видно. Такая вот история.

Впрочем, речь не об этом. Город рвало взрывами, как когда-то римскими таранами, вавилонскими и ассирийскими катапультами, ядрами из пушек. Великий Город, которому суждено прожить столько, и остаться живым и сильным, возродившимся из пепла. И ночью, когда все стихает настолько, что можно слышать, как капают с потолка пещеры Цидкиягу капли из подземных источников, голоса слышатся отовсюду. Только слушай и запоминай.

На улице Давида в ту полночь было совершенно пусто. Ни одного человека. Ни души. Ничего. Какая-то непонятная грусть струилась из закрытых дверей лавок, серый туман покрывал скользкие камни мостовой и исчезал в люках канализации, где возились крысы. Неожиданно серая тень встала передо мной, и женский голос, тонкий и властный, произнес:

– Молодой человек, проводите-ка меня к странноприимному дому австрийской церкви, я заблудилась.

Не спрашивая ничего, тень, оказавшаяся дамой средних лет, завернутой от вечернего холода в серый плащ хорошего покроя, взяла меня холодной рукой под локоть и засеменила рядом, звонко цокая каблучками. В ее семенящей походке было что-то звериное. Так семенит лапками крыса, бегущая вдоль ночной улицы. Так семенит старушка с кошелкой, идущая в магазин – а ведь даме было на вид не более сорока пяти. Я удивился про себя, но продолжал идти, отмечая попутно, что холодные пальцы с длинными ногтями не становятся теплее. От дамы пахло сигаретами. Она поежилась и коротко усмехнулась.

– Я приехала с группой из Москвы, – сказала она. Знаете, руссо-туристо. Все такие галантные, пока не напьются. Я – учительница русского языка и литературы. Люблю быть ей. Это мое призвание. Литература… (тут ее глаза мечтательно посмотрели вверх, а потом искоса на меня). Как мало ребят сегодня читают книги. В Москве, представляете? Центр мировой культуры. К чему это я? А вот к чему – все мужчины в нашей экскурсии, эдакие галантные кавалеры, каждый вечер напиваются и пытаются влезть ко мне в комнату. Я – дама одинокая. Комнату взяла с компаньонкой. Но та напивается вместе с ними. Какая мерзость!

Тут незнакомка передернула плечиками, узкими и острыми, и снова посмотрела на меня исподлобья.

– Ну, знаете… мужчины, они такие, – невразумительно пробормотал я. Мне не нравился запах табака и странных горьковатых духов, который исходил от нее, не нравились ее ледяные руки, хотя, признаюсь, я сам поглядывал на нее. Тонкая, изящная, ухоженная женщина… только вот этот проклятый запах…

Мы продолжали идти по крытым улицам закрытого в это время Рынка Пряностей, запах которых, слышный днем, ночью перебивался запахами сточных канав, мусора, гниющих отбросов, ладана, плесени, канализации. Все тот же туман скрывал наши ноги, фонари в этой части рынка светили тускло. Вдруг моя спутница повернулась ко мне. Обхватила меня руками, холодными и сильными, словно веревками обвила. Улыбнулся карминово-красный рот, сверкнули острые маленькие зубки.

– Поцелуйте же меня, глупый мальчишка, вы же давно хотите этого!

Она тяжело дышала, ее грудь касалась меня, она прижималась ко мне сильно, словно обвивая меня своим узким холодным телом. И все ближе я видел ее кровавый рот, пахший все теми же сигаретами. А вокруг все так же было безлюдно, и ни одной тени, ни одной души…

– Лилит! – воскликнул я в ужасе, неожиданно я понял все. Это была Лилит. Ночной демон, другая жена Первочеловека Адама, змея, дьяволица, страстная, развратная, чувственная. Мне до боли хотелось ее, хотелось стиснуть ее в руках, поднять в воздух, прижать к стене и овладеть ей прямо сейчас, посреди пустынного рынка. Но голос разума, голос, звучавший громко и победно в голове моей, раскрыл мои губы

– Лилит, змея! Заклинаю тебя Именем Господним, исчезни. Шма, Исраэль! Исчезни, возвращайся к себе в преисподнюю…

Она зашипела и разжала кольцо своих тонких рук. Только сейчас я увидел, что у них нет суставов. Они изгибались словно хвост крысы. И зеленым светом горели ее глаза, словно два ярких светильника.

– Не хочешь меня, дурачок!? – прошипела она?

– Не хочу, – неожиданно твердо сказал я, – от тебя разит сигаретами и мертвечиной. Ты не та женщина, которая может понравиться мне. Вон!

– Ты еще пожалеешь! – взвизгнул суккуб, и вдруг превратился в крысу и резво засеменил по улице Рынка Пряностей в направлении к Австрийскому хоспису.

Я еще минут пять приходил в себя. Когда дыхание стало спокойней, туман, покрывавший улицу, вдруг рассеялся. Ко мне шли души. Прозрачные, тихие. Адам, Авраам, Давид-царь, сжимающий в руках серповидный меч, рабби Акива в разорванном талите, израненный и изувеченный римскими палачами, храбрый Бар-Кохба, на груди которого зияла рана, еще какие-то неизвестные мне мудрецы и герои, а впереди всех медленно и с достоинством шла необычайно красивая, чуть полная, молодая женщина, с нежным, полным достоинства, круглым личиком. Я узнал ее – это шла праматерь Ривка. Мать народа. Когда они обступили меня, Ривка улыбнулась и сказала мне:

– Ты устоял перед чарами Лилит, мальчик мой. Ты достоин награды. У тебя родится девочка, которая станет великой праведницей. Она сохранит род свой, и будет тебе отрадой на старости лет, и дети ее прославят имя твое и предков твоих. А теперь – иди. Ты шел к Котелю. Эта дорога не ведет к нему, поверни назад… и иди. И пусть Господь услышит твои молитвы.

Я молился ночь напролет, пока не появилась розовая кайма над стенами, над Масличной горой, не запели птицы, и утренние ласточки понеслись в своем ломаном полете над древними камнями Города.

Через девять месяцев и один день я родил дочь и дал ей имя Ривка.

Король фалафеля

В фалафельной на углу улиц Короля Георга и Агриппас пита с фалафелем стоила всего два шекеля.

Зимой, когда Город секли острые струи дождей, когда мокрые спины улиц становились предательски скользкими, и холодный пронзительный ветер задувал мороз и влагу под коротенькую курточку и сдувал с головы шапку, в закусочную «Король фалафеля» грех было не заглянуть.

За стеклянным прилавком торчал мордатый веселый продавец, в мгновение ока сооружавший страждущему обладателю двух шекелей маленькую питу, смазанную изнутри хумусом и острой приправой с шестью традиционными шариками фалафеля внутри. Фалафель имел зеленый оттенок, выдававший присутствие в нем трав и гороха, от него шел сытный пар, и, залитый ложечкой тхины и приправленный салатом, он согревал не только руки, но и живот. А иной раз и душу. И хотя из недорогих пит, немного надорванных иногда твердой и быстрой рукой фалафельщика, тхина капала на подбородок, куртку и пол, едок не замечал этого. Настолько вкусен и ароматен был этот подарок кулинарного искусства Города.

Совсем недавно я снова зашел в маленький угловой ресторанчик. Народу почти не было, а цента порции возросла до 10 шекелей. Мордатого весельчака сменил худосочный юноша в кипе, а сам весельчак переместился на фотографию на стене – к сожалению, судьба не оказалась к нему благосклонной. Новый продавец, зевая от безделья, рассказал мне, как три года назад, в самый разгар летнего ясного дня, Мордехай – так звали прежнего продавца вкусной снеди – неожиданно покачнулся и упал, и два шарика фалафеля, которые он уже успел положить в питу, выкатились из нее и неподвижно застыли на полу, рядом с безжизненным телом. Вызванные доктора констатировали инфаркт. Ему было сорок два года. От него ушла жена. Сбежала с каким-то таксистом. Он никому ничего не говорил.

Я вспомнил, как одним зимним вечером, особенно злым и дождливым, как обычно спасался под гостеприимной кровлей «Короля фалафеля». Несмотря на то, что в открытые двери задувал ветер со снегом, за единственным столиком в углу можно было сидеть не опасаясь. Когда я, получив свою питу, взгромоздился за него, рядом со мной опустился усталый худой человек, шляпу которого аккуратно облегал целлофановый кулек – от дождя. По неброской черной одежде в нем сразу можно было распознать жителя ортодоксальных кварталов Столицы. Он поздоровался со мной, положил на стол перчатки и отошел в угол, где у крошечной раковины – а в «Короле фалафеля» все было миниатюрным, даже питы – совершил омовение рук, осторожно полив холодной воды на покрасневшие тонкие пальцы.

Не люблю лезть в чужую жизнь. Но разговоры в таких вот местах мне нравятся – своим спокойствием. А добрый, ныне покойный, Мордехай положил мне в питу лишний фалафельный шарик, что сделало лицо мое добрым, а желудок – спокойным. Поэтому, когда незнакомец заговорил со мной – я благодушно слушал его.

Он сначала ругал правительство и газеты, ополчившиеся против святого народа, вспоминал о 9-ом ава, грозил всеми карами небесными Ицхаку Рабину и Шимону Пересу. Потом он неожиданно сменил тему. Оказалось, что неизвестный ортодокс недавно женился, а жена его сварливая, сидит дома, палец о палец не стукнет, а его работать посылает.

– Я только Тору учу всю жизнь, – взывал ко мне собеседник, – и что я могу делать? Кем работать? Я на стройку пошел – чуть ногу не сломал. Пытался меламедом в школу устроиться – не приняли. Торговал посудой – лавку прикрыли из-за неуплаты налогов… но на все воля Б-жья! А не дадите ли вы мне, молодой человек, 10 шекелей взаймы? Я обязательно верну их вам! С Б-жьей помощью, верну!

Мне стало отчего-то жаль этого интеллигентного человека, попавшего в беду. Он был весь промокший и какой-то серый, а старые очки на кончике носа делали его похожим на филина, которому злые соседские птицы выщипали крылья. Я представил себе, как боится он идти домой, где ждет его опостылевшая супруга, пустой суп без мяса и плачущие, с висящими до земли соплями, дети. У меня до конца недели были припасены 20 шекелей. Я вынул серенькую купюру и отдал ему.

– Храни тебя Б-г, юноша! – вскричал, вскочив, худой мужчина, и кинулся пожимать мне руку. Потом он выскочил в дождь и исчез, оставив за собой едва надкушенную питу с фалафелем.

Подошедший Мордехай смел ее со стола в мусорное ведро.

– Фраер ты, русский, – доверительно сказал он мне, – этот дядя сюда каждый день по три раза наведывается. Сколько ты ему дал?

– Двадцатку, – пробормотал я. Мои недельные планы рушились на глазах.

– Фраер, – с достоинством повторил Мордехай, – все вы, русские, какие-то легковерные очень. Не получишь ты у него и агоры!

С этими словами он вновь зашел за стойку и умелые руки его замелькали, накладывая шарики фалафеля в питу.

Прошло 7 лет, я женился, у меня родился сын.

В зимний вечер января меня выгнали с работы. Я шел домой, не зная, как быть. Дома меня ждал маленький мальчик 4 месяцев от роду, неработавшая жена, боявшаяся повязать ему памперс, и пустой холодильник. На рынке, полупустом в это вечернее и прохладное время, меня неожиданно окликнули. Передо мной стоял незнакомец – в черной шляпе, на которой аккуратно сидел, прикрывая ее от дождя, целлофановый кулек.

– Из ядущего стало едомое, а из сильного – сладкое, а я торгую здесь на рынке – вином и сладостями, – произнес смутно знакомый голос, – вот, заходи.

И чуть ли не насильно он затащил меня в лавку. Здесь было тепло и пахло конфетами и шоколадом. Я узнал продавца – это был тот самый худой еврей, которому я ссудил когда-то давно двадцать шекелей в «Короле фалафеля». Он как колдун двигался среди полок и шкафчиков, что-то вынимал и бросал в большой белый пакет, шептал себе под нос слова псалмов и напевал какую-то мелодию. Когда он закончил – в пакете лежали сладости.

И какие! Дорогой шоколад с орехами, кругленькие леденцовые конфетки, шоколадное драже с изюмом, зефир, кулечек с маршмало, несколько пакетов тянучих лакричных конфет, медальки из белого шоколада, а сверху венчала все это бутылка вина.

Завтра ты возьмешь эту бутылку, – сказал он, хлопнув меня по плечу, – и зайдешь в гостиницу «Гора Сион». Там спросишь директора, и, зайдя к нему в кабинет, поставишь бутыль на стол. Им требуется работник, который будет надзирать за порядком. Иди! И пусть Вс-вышний благословит тебя.

Я пытался отнекиваться, отдать пакет в худые руки, но хозяин так же неожиданно крепко взял меня за руку, вывел на центральную базарную улицу и… исчез! Я бросился ему вслед – но не нашел ни его самого, ни его лавки. А на белом пакете, который я держал в руке, не было обычных для таких пакетов адреса магазина.

Наверно, молоко матери в этот вечер было очень сладким, потому что мой сын напился его и безмятежно заснул, а рядом с ним прикорнула мать, держа в сонной руке надкушенную шоколадку.

Назавтра меня приняли на работу в гостиницу «Гора Сион».

Я до сих пор ищу эту лавку, я знаком уже со всеми продавцами на базаре, разнюхал и выведал все тайные ходы и щели нашего славного рынка – но тщетно.

Все это я рассказал новому хозяину «Короля фалафеля». Он положил мне тонкой жилистой рукой десяток ароматных горячих шариков в бумажный пакет и подмигнул на прощание. А когда я обернулся – двери закусочной были плотно закрыты, и на них висела табличка «Сдается внаем». Но фалафельные шарики в белом пакете все так же тепло пахли, и где-то совсем рядом с моим ухом раздался легкий смешливый шепот:

«Жена моя сварливая, сидит дома, палец о палец не стукнет, а меня работать посылает».

У Мертвого моря

У мертвоморья свои причуды.

Летом, когда ад раскаленный кругом, когда в тени более сорока градусов, редко кто отважится выйти на палящее солнце. Это может закончиться смертью. Дневные часы в отелях у берега превращаются в сиесту. Только когда багровое зарево заката озаряет окрестные зубчатые голые горы, легкая прохлада напоенного ароматами соли воздуха зовет прогуляться по набережной. Слабые огни неведомых городов на другом берегу озера едва видны, постепенно стихает гул машин на трассе, и лишь из отелей несется музыка, слышится детский плач и женский смех, стайка молодежи танцует хип-хоп, да чинно гуляют папаши с детишками и тискаются в кустах молодые парочки.

У моря Мертвого, в стране Израиль, на Святой Земле, политой кровью поколений гонимого народа, в некотором отдалении друг от друга, как постоялые дворы древности, как оазисы пустыни, расположены пляжи с торговыми точками, магазинчиками, торгующими сувенирами, косметикой из целебных солей Моря, харчевнями, где за малую денежку усталые туристы могут вкусить нехитрые и вкусные порции риса, свежих салатов и мяса, запивая это ледяными напитками и алкоголем. Один за другим останавливаются у этих островков цивилизации огромные туристические автобусы, выходят из них, жмурясь от яркого солнца, туристы, и разбредаются купить сувенирчик, поесть или просто выпить водички. Тут-то оживляется оазис, и звенят в воздухе иностранные голоса, и усталый – как всегда – бедуин подводит поближе к приезжим блохастого своего верблюда, диковинный корабль степей. Авось большой белый господин посадит на костистую спину животного любимое чадо свое, и даст бедуину щедрою рукой зеленый американский банковский билет. А затем туристы вновь собираются в автобус, обсуждая еврейские цены и еврейского бога, и пустота, молчание тысячелетий окутывают придорожный оазис.

Как-то, сидя в тени кафе вот в таком именно оазисе на южной оконечности моря и потягивая ледяной апельсиновый сок, я заметил странного человека. Коричнево-бурый от загара, в затертой белой панаме с полями, в дорогих, но немодных солнечных очках, он пристально наблюдал за туристами, выходящими из автобуса, вызывая недоуменные взгляды, едкие замечания и глупые ухмылки. Незнакомец не походил на нищего, и когда какой-то тучный престарелый американец в широкополой шляпе пытался дать ему милостыню, он вежливо и твердо отодвинул его руку.

Поведение этого необычного человека меня отчего-то разволновало. Когда он грустно смотрел вслед уезжавшему в сторону Иерусалима автобусу, я подошел к нему и протянул бутылку с водой. Незнакомец поглядел на меня, и улыбка на мгновение прорезала его усталое, хотя еще молодое, загорелое лицо. Он снял очки и пристально посмотрел на меня умными карими глазами, немного подслеповатыми и очень грустными. Мне стало ясно, что загорелый, сорокалетний на вид, мужчина, не прочь поговорить со мной, потому что – как оказалось потом, я был прав в своих догадках, последние свои разговоры он вел сам с собой, чем весьма тяготился. Мне пришлось почти силой затащить его на веранду кафе за столик – он боялся пропустить очередной автобус с туристами. От стакана пива незнакомец отказался, но с удовольствием, шумно прихлебывая, начал пить каркаде, приговаривая: «Ах, как она его любит…». Разделавшись с напитком, он рассказал мне свою нехитрую историю.

«Знаете, я любил ее еще со школьной скамьи, только боялся признаться в этом самому себе. Она была такая… особенная, что ли, очень благородная, со строгими и красивыми чертами белого лица, с нежной кожей, и красивыми тонкими руками. Но я ничего ей не говорил. А потом… потом я уехал в Израиль. Знаете… она оказывается очень опечалилась по этому поводу… Только я об этом узнал много позже»…

Незнакомец сделал большой глоток каркаде, алая капля пробежала по его подбородку, покрытому короткой рыжей бородкой.

«Кстати, она рассказала мне в свой приезд, что каркаде – это напиток из гибискуса, и я присылал ей гибискус посылочками в Россию. Впрочем, давайте по порядку – нас снова, после долгой разлуки, свел интернет, это изобретение дьявола, к которому я дал обет не притрагиваться. Знаете социальные сети? „Одноклассников“ знаете? Вот тут мы с ней снова встретились…»

Он поднял голову на шум проезжавшего автобуса, но это не был туристический лайнер. То Армия обороны Израиля везла куда-то утомленных жарой солдат, и стриженные мальчишеские сонные головы подпрыгивали, прислонившись к окнам армейского автобуса изнутри.

«Моя любовь вспыхнула снова,» – продолжал свой рассказ мой загорелый, худой и изможденный, собеседник, – «я мог разговаривать с ней до глубокой ночи, иной раз, до раннего утра, когда за окнами просыпался Город, и чириканье воробьев сменяло ночные рулады соловья на ветке дерева у меня под окном. Знаете, соловей пел почти каждый раз, когда я сидел у своего старого ноутбука, и невидимая нить прорезала 3000 километров сквозь пространство, и связывала наши сердца, заставляя биться их в унисон. Ни от одной, слышите, ни от одной женщины я не слышал в ответ на мои горячие признания таких слов любви, такого понимания, такой горячей и благородной нежности… Понимаете, что бы она не говорила, нравилось мне. Даже наши частые ссоры – она такая,» – тут его голос задрожал и он поправил черные очки на носу, – «такая чувственная, такая темпераментная… такая,» – тут его голос задрожал опять, – «такая МОЯ, понимаете?».

Я кивнул.

«Зовите меня Измаил», – усмехнувшись, продолжил собеседник, допивая каркаде и нетерпеливо подозвал ленивого араба, налившего ему еще кружку, – «я был тогда беден, оправлялся после болезни, знаете… депрессивен… я наобещал ей много и искренне верил, что смогу выполнить свои обещания… я верил в свои силы, а потом понял, что могу только лишь сильно любить ее, но никогда не смогу уехать в Россию и жить с ней там. Не смогу. Я связан кровью с моей Землей. Я вижу иногда, как из развалин иудейских городов вырастают новые здания, как наполняется водой полуразрушенный акведук в долине у Вади Кельт, слышу звуки храмовых шофаров, призывающих евреев к молитве, слышу голос горлицы в стране нашей ушами царя Соломона. Меня разрывало – любовь к ней была такой сильной, что я иногда плакал от восторга, и гладил пальцами компьютерный экран, говоря с ней по «Скайпу», но днем я понимал отчетливо и ярко, что не смогу более ничего…

Она оказалась смелее меня. Она, будучи в Шарм-аль-Шейхе, приехала на однодневную экскурсию в Город.

Знаете эти экскурсии? Бессонная ночь в трясучем автобусе, нудная проверка на границе, галопом по Европам среди скучающих одногруппников по Иерусалиму, а затем Вифлеем и назад – вдоль Мертвого Моря в Египет. Трудно, жарко, но она проделала это, чтобы я увидел ее живой, чтобы узнал, как пахнут ее черные густые волосы, какая шелковистая и нежная ее кожа… как звучит ее голос. Я видел ее на экране компьютера. Я помнил ее девочкой 16 лет, тоненькой, как былинка. Она осталась такой же тоненькой, когда я увидел ее возле автобуса в Иерусалиме. Только лицо ее было взрослым, красивым и грустным. Она ужасно устала от длинного пути. А я… я ошалел. Мы немного поговорили с ней. Она поехала со своей экскурсией в Вифлеем. А я даже не сообразил, что ей хотелось погулять со мной по древнему просыпающемуся городу. По прошествии двух часов я бросился в бюро по прокату машин, взял первую бывшую в наличии – ей оказался «Хенде Аксент» – и бросился догонять ее автобус. Несясь вдоль Мертвого Моря, я изо всех давил на газ, слабый мотор ревел под капотом, машину раскачивало и бросало на поворотах. Один раз я чуть не врезался в обгонявший по встречке грузовик – только бессознательно-точное движение рулем спасло меня. Я кричал ее имя, я звал ее, я был безумен.

Догнал я ее здесь – где мы сидим с Вами“, – он повел рукой вокруг, – „мы посидели и поговорили еще. Я смотрел на нее не отрываясь. Мои губы помнят вкус ее шеи – я поцеловал ее на прощанье, обняв за плечи сзади, и ее голова на мгновенье откинулась на мою грудь. От нее пахло нежным горьковатым запахом полевых цветов, и маленькая жилка билась на ее виске, и мне хотелось обнять ее и прижаться губами к этой жилке. Но я не сделал этого. Мне хотелось взять ее на руки и понести прочь от проклятого автобуса, уносившего ее от меня прочь, во вражий Египет, но мне некуда было нести ее.

Мы расстались через два года. Вышло так, что я своим бездействием и разговорами о любви обманул ее. А ведь я люблю ее до сих пор – намного сильнее и намного страшнее. Ночами я говорю с ней немыми словами внутри своей головы, а днем, бросив все, еду попутной машиной сюда и встречаю автобусы. Я знаю», – и тут его голос стал безумно звонким, и он поднял сухую, выжженную солнцем руку жестом пророка, – «она приедет снова, сойдет с автобуса и мы обнимем друг-друга, чтобы никогда более не расставаться. Я знаю!»

Я глядел на Измаила, щурясь от сильного предзакатного солнца. Он был безумен в своей огромной, сильной как смерть, любви, лежащей на его сердце печатью. Он не понимал, что жалок, что та женщина презирает его за то, что в России было принято считать немужским поведением, но я видел в нем безумного поэта древности, готового ради любви своей убить себя самого, и не видящего простого решения, ясно видного приземленному человеку сегодняшнего мира. Он был страшен – но такая всепоглощающая любовь звучала в надтреснутом его голосе, такая боль пронзала его тело, что мне было не по себе.

«Знаете,» – сказал ему я, – «Измаил… Вам стоит успокоиться. Найти себе другую женщину. Или другим делом заняться. Вы же не работаете, еду вам из милости здесь подают. Нехорошо это!»

Он посмотрел на меня с усмешкой.

«Не могу, почтеннейший. Она приедет. Скоро приедет. Я так знаю!»

Собеседник мой крепко пожал мне руку и побежал в сторону парковки – туда заезжал белый красивый автобус с надписью «Dead sea tours».

«Так он каждый день сюда приезжает», – заметил официант-араб, – «и чего ждет, не знаю. Больной он человек, пропащий, маджнун».

И с этими словами он налил мне чашечку крепкого кофе с кардамоном и принес стакан холодной воды. А Измаил на парковке пристально всматривался в выходящих из автобуса туристов, и все так же, как раньше, опускалось за Иудейские горы усталое солнце.

День пятничный отцветает…

День пятничный отцветает, подобно осеннему листу, желтеет и падает, неслышно, невидимо, вот он висел в воздухе на ветке, а вот уже лежит на земле.

Гаснут дневные шумы, воздух становится густым и теплым – запах снеди разносится в нем, по дворам, где старые деревья, да дети играют в прятки, по улицам, где отзвенели трамваи и не гудят автобусы, где редкий автомобиль проскакивает, стремясь до субботы успеть домой.

С лязгом падают жалюзи последней открытой лавочки, мертвое ржавое железо хранит ее вкусности до следующей недели, недовольный араб выметает бумажки от конфет, старые газеты и прочий хлам, скопившийся за день.

Я иду в синагогу, странный, худой, неверно одетый человек. И рубашка у меня пестрая, из благотворительного склада, и шляпы у меня нет, и кипа вязанная, не черная, неправильная такая кипа, но я стараюсь. Стараюсь четко печатать шаг вровень с солидными мужчинами в черном. От них пахнет табаком и стиральным порошком, некоторые знают меня в лицо и ласково улыбаются мне, некоторые шутливо грозят пальцем, мол, не по чину мундирчик у тебя, студент.

Да, я студент еврейского университета в Иерусалиме. Я уже два года в Стране, учусь и ловлю жизнь широко раскрытыми глазами и руками. Да, я вешу всего 60 килограммов, и мои ребра можно посчитать. Я учусь с утра до ночи, ворочая обоженными кислотами пальцами страницы фолиантов на английском, засыпаю над капающей бюреткой, вместо того, чтобы титровать раствор двухосновной кислоты, урываю минуты сна в переменах между лекциями на душистой траве Гиват-Рама[3], где рядом в причудливых позах лежат мои друзья и подруги по курсу, но я не гляжу на них. Мне хочется спать и есть, я жду с нетерпением, когда придет пятница, любимый мой йом-шиши[4], в который я работаю. Знаете, кем я работаю? Я гордый работник метлы и швабры. Убираю подъезды в ортодоксальном иерусалимском районе, на улице со смешным названием Сороцкин, где еще крепкий нестарый дом, с кучей подъездов, скамейками, на которых сидят гордые мамаши с колясками, и огромной поземной автостоянкой, которую я выскребаю метлой и мою из шланга. А какие разнообразные мусорные штучки валяются на этой автостоянке! И одноразовые, со всем содержимым, использованные памперсы, и детские поломанные игрушки, старый велосипед без колеса, ручка от двери, туалетная бумага… уф, чистая, потрепанная, потерявшая вид, туфелька. Но мне хорошо платят, я, можно сказать, миллионер… а ведь мне надо купить квартиру вместе с отцом. И мы откладываем, откладываем, откладываем… копейка к копейке, агора к агоре. Хумус и питы, овощи с рынка «под конец продажи» за бесценок – и растет на счету та сумма, за которую будет куплена первая квартира.

Все началось с ее сына.

Мальчик лет пяти сидел на ступеньках, в его маленьких аккуратных руках покоилась огромная книга, в которой не было ни одной картинки. Мальчик читал сосредоточенно, не замечая потоков льющейся по ступеням мыльной воды – я гнал ее шваброй сверху, сопя и ухая, как дровосек, при каждом взмахе швабры.

– Мальчик, мальчик, вода! Двигаться! – крикнул я ему на тогдашнем моем иврите. Мне было легче произнести фразу, типа: «Осаждение меди из раствора медного купороса путем электролиза последнего платиновыми электродами при энном напряжении электрического тока». Я до сих пор говорил с торговцами на базаре фразами вроде: «Дайте мне, будьте добры…», «Не будете ли любезны», взамен надо мной смеялись, добродушно, но меня это задевало. И тогда, презрев иврит университета, я начал говорить неопределенными глагольными формами, путая роды и отчаянно раскатывая букву «хет». Меня тут же стали понимать, хотя удивленно смотрели на мои старые советские очки с огромными уродливыми стеклами, отчаянно соображая, откуда у «русского» такие хорошие гортанные «хет» и «айн». Понял меня и мальчишечка, сидевший на пути у потоков грязной воды. Он привстал с лестницы и стал в сторонке, безучастно наблюдая, как водяные струи обтекают его крепкие и грубые ботинки.

– Чего за книга? – спросил я с участием.

– Это Тора с комментариями Раши, – дружелюбно произнес мальчик, – хотите, господин, учиться вместе со мной?

Заинтересованный, я спросил, сколько мальчику лет. Оказалось – пять. Он жил в квартире номер 7, и была у него сестра, младше его, и мама. А папа – как рассказал мне мальчик – умер. И живет в лучшем мире, потому что был праведником и хорошо знал Тору.

У меня у самого совсем недавно умерла мать. Я рассказал об этом мальчику (его звали Моше), и тот удивительно спокойно и лаконично утешил меня, рассказав мне о приключении души в этом и будущем мирах, о том, что мир есть узкий мост, и не надо бояться его перейти, о том, как души праведников отдыхают от работы рядом с Господом. Я не все понял, откровенно говоря, потому что мозг мой был привычен к формулам, английским текстам статей, графикам и компьютерным программам для их построения. А Моше, рассказав мне о душах, и став моим проводником из пустыни египетской к Горе Синай, каждую пятницу беседовал со мной на лестнице – недолго, но с достоинством, и выносил мне на одноразовой тарелочке кусок кугеля, или фаршированной рыбы.

На еду я набрасывался с жадностью. Она пахла домом, уютом, женскими нежными руками, которые ее приготовили. Для меня, точившего вареную картошку да дешевую колбасу, такая нехитрая субботняя еда становилась манной небесной. Я восторженно глядел на своего маленького товарища, как глядели евреи три с половиной тысячи лет назад на самого пророка Моше-Рабейну. Как-то во время нашей беседы дверь его квартиры под номером «7» распахнулась и оттуда выглянула шаловливая белокурая Ривка, сестра, а потом на лестничную площадку вышла и мама, и позвала меня вовнутрь.

Мне было немного неудобно – в своих высоких грязных ботинках, засмальцованных джинсах и клетчатой рубахе я походил на ковбоя-бродягу, или на батрака с американской фермы.

– Ты часто говоришь с моим сыном, а он с плохими людьми разговаривать не станет, – улыбнулась мне хозяйка, – меня зовут Рахель. А тебя?

Я представился. Мне было немного конфузливо – двадцатилетний студент с растрепанными вихрами, я, наверное, выглядел ужасно. А Рахель… она была необыкновенной красавицей!

Знаете этот тип благородной еврейской женщины, молодой жены и матери, относящейся к ортодоксальной, самой еврейской части нашего народа? Нет, Рахель не была экранной или плакатной красоткой. Невысокая, худенькая, одетая в неброское платье, длинное и простое, закрывавшее ее руки и ноги, с умным нежным лицом, расцветающим от неожиданной улыбки, с белыми-белыми руками и аккуратно убранными волосами (позже я понял, что это парик, но это было позже). Но столько внутренней, затаенной, огромной красоты было в этой женщине, что я обомлел. Она посадила меня за стол, и хорошо накормила. Я ел не разбирая – махом выпил две тарелки бульона, отправил в рот вкусную лапшу с гречневой кашей, жареную рыбу, и запил все стаканом простенькой воды с сиропом.

– Как ты вкусно ешь, – сказала, улыбаясь, Рахель, – приходи к нам на Шабат. Ты ведь соблюдаешь Его?

Разомлев от домашней еды, я чуть не задремал на стуле, но идея провести Шабат вместе с Рахель разбудила меня моментально. Я согласился. На последнем, гудевшем, как улей, автобусе, я помчался домой, хорошенько вымылся, нашел у себя одну рубаху, которую можно было носить, и уже пешком отправился на улицу Сороцкин.

Там, успев как раз к началу субботней молитвы, я с удовольствием стоял в синагоге – поближе к выходу – рядом с теми людьми, чьи полы я драил еще несколько часов назад. Склонялись над молитвенниками древние старики и молодые ребята в черных шляпах и лапсердаках, синагога гудела как улей, и, раскачиваясь в такт молитвам, пел народ мой о переходе через Ярден, о Синайском откровении, а потом вся синагога содрогнулась от вставших одновременно евреев, и в тишине началась «Шмоне-эсре»[5], и я бил себя кулаком в грудь напротив сердца, произнося страшные слова молитвы:

«Прости нас Отец наш, ибо мы преступны, прости нам грехи наши…».

А потом хором, под затейливую мелодию, которая так и звала пуститься в пляс, запели хасиды, и я пел вместе с ними:

«Лехо доди ликрас кало! Пене Шабос некабело![6]»

Шла к нам царица Суббота. Из-за Масличной горы, откуда струилась потоками ароматная ночь, шла она, украшенная звездными блестками, и молодой месяц сиял в короне ее, и я шел из синагоги домой к Рахель. На сердце моем лежало какое-то нечеловеческое спокойствие. Молчала улица, не было слышно машин, прохладный ночной ветер овевал мою буйную голову. Мимо меня шли, степенно беседуя, молившиеся со мной обитатели дома на улице Сороцкин, хлопали меня по плечу, желали хорошего Шабеса. Я был дома. Дома. Это ощущение еще усилилось, когда передо мной открылась дверь квартиры номер семь.

Сегодня я понимаю, что Рахель жила бедно. Вдова с двумя детьми, она покупала самые простые продукты. Но как же славно и вкусно она готовила! Какие чудные запахи витали над столом! И когда я присел в приготовленное мне место во главе стола – мне преподнесли бокал для кидуша[7], и Рахель подвинула ко мне халу под простым белоснежным полотенцем.

Да, евреи… Я сотворил кидуш, как положено. Этому я уже научился. Я аккуратно разломал халу и посыпал ее солью, и разделил ее по числу сидевших за столом.

А потом… потом Рахель протянула мне маленькую книжечку в сафьяновом переплете. В ней надо было прочитать на иврите короткую речь, показавшуюся мне длинной. Запинаясь, я начал читать:

«Жену достойную кто нашел…»[8]

Моему удивлению не было предела. Я никогда не думал о женитьбе, но когда я посмотрел в серые, глядевшие на меня с нежностью, глаза этой женщины, чьи маленькие руки приготовили вкусную еду, хлопотали по дому, убирали каждый уголок перед субботой, я сглотнул ком в горле… и продолжал читать.

Мой иврит оставлял желать лучшего. Поэтому потом я молчал, смакуя фаршированную рыбу, упругие и мягкие куриные «пульки», густой наваристый бульон с крутым яйцом, и сладкий с перцем иерусалимский кугель. Я ел, и ловил на себе любопытные взгляды Моше и Ривки, и нежный взгляд их матери, подкладывающей мне особенно лакомые кусочки.

Я готов был упасть перед ней на колени и заплакать. Я готов был целовать ее маленькие ноги в праздничных туфельках на невысоком каблуке. Я давил в себе желание взять ее на руки и носить по комнате. Я пел про себя от восторга.

После субботнего ужина она не отпустила меня домой. Дети ушли играть в свои комнаты. А мы сели с Рахелью на старый кожаный диван, стоявший несколько в тени – в комнате горела всего одна лампа. А зажигать остальные было нельзя – ибо зажжение огня в Шабат есть величайший грех. Мы сидели в разных концах дивана, я, зная, как следует себя вести с религиозной женщиной, старался поддерживать беседу, не спрашивая при этом нескромных вопросов. Мы немного поговорили о жизни, потом она вдруг всплеснула руками:

– Ты так напомнил мне моего покойного Дова… Особенно когда ты солил халу! У него тоже был такой сосредоточенный вид.

– Да я …как химик, умею аккуратно рассыпать порошкообразное вещество, – ввернул я умное слово на иврите.

– Ты милый, – сказала Рахель, – я понимаю, что тебе надо домой… но я не хочу, чтобы ты уходил.

Она дала мне сверток с фаршированной рыбой и долго махала мне рукой из окна, когда я переходил пустынную в этот вечер улицу Сороцкин.

На следующий Шабат я снова пришел к Рахель. И на следующий после него.

Мой отец с удовольствием ел фаршированную рыбу, которую готовила Рахель, и слезы текли по его постаревшему лицу. Тогда впервые я понял, что отец слабее меня. Мне было страшно.

А когда я приходил в ее дом, уютный и чистый, и меня весело встречали ее дети, которым я покупал самые дорогие конфеты в прозрачных бумажках, и с порога по-субботнему опрятного дома, вместе со свечами на столе, мне светила и грела улыбка Рахели, в душе словно бы распахивались какие-то ворота, и становилось легко и свободно. А ночью Рахель приходила ко мне во сне, и я не хотел просыпаться утром, ловя сны за хвостик.

Однажды, когда я был у нее на Шабат в очередной раз, на улице зарядил сильный ливень. Рахель уговорила меня остаться. Мы говорили о том, о сем, немного о политике, чуть-чуть о поднятии цен, о детях, постепенно разговор перешел на тему, которую я никогда не задевал. На отношения мужчины и женщины.

Она стояла у окна. На улице сильный дождь стучал в стекла, выл ветер. Рахель взглянула на меня своими серыми глазами, и неодолимая сила бросила меня к ней. Ее руки сплелись у меня на затылке. Мы поцеловались, раз, другой… а потом, под аккомпанемент ветра и бури я взял на руки ее легонькое горячее тело и отнес в спальню, где стояла только аккуратно застеленная супружеская кровать и маленький шкаф для одежды. Я любил ее ночь напролет, неистово, страстно, не останавливаясь… я был молод, и она нравилась мне так сильно, как ни одна женщина в мире не могла мне нравиться. Под утро она тихонько выскользнула из-под моей руки, разбудила меня, ибо детям не следовало видеть меня с утра, и я вышел в серую мглу дождя, со свертком в руках. В свертке, кроме фаршированной рыбы и кугеля, лежала маленькая записка: «Я люблю тебя!», – писала Рахель смешным круглым почерком, – «храни тебя Б-г!».

Мы встречались с ней только по вечерам в пятницу, и я уходил от нее, окрыленный и счастливый, под утро. Мои однокурсницы с удивлением замечали, что я не смотрю на них. А я и не мог – вульгарные местечковые девицы, корчившие из себя светских дам, и спокойно рассказывавшие мне, что у них сегодня течка, и как неслабо они провели ночь с тем-то и тем-то вызывали у меня такое отвращение, что я с трудом сдерживал себя, чтобы не плюнуть. Будни пролетали для меня медленно – я с нетерпением ждал своей пятничной работы, молитвы в синагоге, теплой домашней еды и прикосновения рук и языка любимой женщины. Несколько раз я – честный еврейский мальчик – предлагал ей выйти за меня замуж. Она только вздыхала и гладила меня по голове… ей было 28 лет.

А потом ее сосватал добрый и хороший человек, у которого была бакалейная лавка, и который остался холостяком из-за своей отталкивающей внешности – на лице у него царили одни сплошные огромные губы и толстый мясистый нос. Он не знал Торы, но его толстый бумажник, который он то и дело вынимал волосатыми сильными пальцами, перекрыл все.

Они пригласили меня на Шабат.

Я мучительно улыбался так, что сводило скулы. С уважением принял от мужа Рахели – а звали его Хаим – кусок халы, долго смотрел, как он, некрасиво морщась, с шумом втягивал в себя бульон, зажав ложку в мохнатом кулаке. А Рахель с гордостью смотрела на нового мужа, изредка приободряющим взглядом глядя на детей. Те с настороженностью глядели на нового папу.

Когда я выходил, Рахель сунула мне в руки завернутый в белую бумагу сверток. Я развернул его под фонарем. Там была маленькая записка. Тот же смешной круглый почерк: «Прости, милый, Господу было угодно…». И лежала вкусная фаршированная рыба.

Был месяц апрель. Пахло новой листвой. Над Городом, в темной глубине шабатнего неба, летели стаи перелетных птиц, курлыкая и хлопая крыльями.

Словно огнем пронзило мне сердце. Дыхание сперло. Я бросил вкусную рыбу прямо на мостовую, и, давясь рыданиями, вытащил из кармана мятую пачку сигарет, с отвращением закурил…

Дома отец, не получивший порции рыбы, отец, которого я – ничтоже сумняшеся – уже не считал никаким авторитетом, долго смотрел на меня. Он плохо понимал в жизни, мой отец. Так мне казалось.

– Вот ты и повзрослел на Субботу, сынок, – сказал он неожиданно. И налил мне стакан виски.

Иерусалим, 2016.

Примечания

1

понедельник

2

воскресенье

3

Кампус Еврейского Университета в Иерусалиме

4

Йом Шиши —, «шестой день», пятница (ивр.)

5

Одна из центральных молитв иудейского молитвенного канона, восемнадцать благословений, произносится стоя.

6

«Идем, друг мой, навстречу невесте, радостно встретим Субботу» – гимн, который поется в пятницу в синагоге вечером. Автор гимна – поэт и каббалист Алкабец, живший в городе Цфате в 15 веке.

7

Молитва перед трапезой – благословление вина и хлеба.

8

Обязательный отрывок из ТАНАХ, который муж читает жене за субботним столом.

Content

Иерусалим и его обитатели
Иерусалимские прогулки
Лев Виленский

От автора

Введение

Кулинарное

«Народные» рестораны Иерусалима

Старая история о том, как готовить маклюбе

О кугеле сладком

Штрудель с яблоками и захерторт

Меурав йерушалми – сытно и с удовольствием

Парижский стол в Святом Городе

Пекарни столицы – целебный хлеб и сладкие булки

Моррис и компания

Проклятые дома

Дом на бульваре Бен-Маймон

Ориент-Хаус

Министерство здравоохранения и мертвый жених

Проклятые дома нового времени

Ограбление по-еврейски

Археологическое

Стены Старого Города

Иерусалимский камень

Рамат-Рахель – дела давно минувших дней

Между горой Храма и горой Олив

Подземные ходы и пещеры

Шилоах, квартал могил

Улица Больничная, Консульская, пророков, она же Невиим

Лепрозорий

Борьба с безумием – женское дело

Врата справедливости

Долгая дорога к излечению

Глаза у них – и не видят

Иерусалим мамлюков

Емин Моше или печальная сага о распрях

Первая электростанция города

Дом номер 38 и его сосед

Купаться так купаться

«Сады Рехавии»

Полет цеппелина и немецкий след на земле

Дома улицы Кремье

Извините – подвиньтесь

Улица Хавацелет и ее обитатели

Старый Кнессет, отель «Эден» и кафе«Таамон»

Монастырь св. Антония – повесть о суде

Шаарей Хесед – островок праведников

О железных дорогах и железнодорожном вокзале

И дороги автобусные

Об экстравагантной «княгине» и «доме над супермаркетом»

Отель «Палас» или арабский ответ «сионистским захватчикам»

Мошава Германит – немецкая колония в Святом Городе

Свастика над Иерусалимом

Еврей-католик воспитывает сирот-маронитов

Бейт-Тавор и его хозяева

Дворцы эфиопских императоров

Интересные моменты из жизни «французского подворья»

Бейт-Кадима – в борьбе обретешь ты право свое

Вилла Леи и одноглазый генерал

«Белый дом» и его хозяин

Памятники британского мандата на улице Яффо

Памяти иерусалимского кинематографа

Под лозой виноградной

От Говарда Эбенизера до Байт ва-Ган

Тропа источников и «малая стена плача» в долине у Эвен-Сапир

Маленький монастырь у источника

Красные горы красной пустыни

Мимо Небе-Муса вглубь пустыни

Гэй Бен-Инном и Хакель Дама – проклятые долины

Мир мертвых в центре столицы

Как прекрасна Столица, восставшая из пепла!

И в ночь меня трамвай умчит, звеня

Миква у дороги и милевой столб

Музей природы

Музей библейских стран

Погребение царя Давида

О башне восьмигранной, о древностях и о судьбе музея

О двух могилах одной праматери

Юго-запад Иерусалима – взгляд в будущее

Прекрасный Муристан

Рынок Старого Города

Рынок тканей – Сук аль-Каттанин

Многие воды Иерусалима

Бухарский дворец в стиле барокко

YMCA в Иерусалиме

Иерусалимский аэропорт Атарот

Бака или Геулим?

Кнессет Исраэль и другие проекты для набожных евреев

Эвен Исраэль – «Хеврат-Ломдим»

Лютик азиатский в горах Иудеи

Церковь Иисуса Искупителя

Парк Независимости

Иерусалимский Сентрал Парк

Заброшенные дома Иерусалима

Лифта – разбойничье гнездо опустело

Иерусалимские сказки и легенды

Чудо (рассказ одного гида)

Камушек

Шабрири

Лилит

Король фалафеля

У Мертвого моря

День пятничный отцветает…

Примечания