Людмила Мартова

Стереть из памяти

© Мартова Л., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Памяти моего мужа.

Спасибо, что ты был.

Все события вымышлены,

любые совпадения случайны.

Лика сидела на лежаке у бассейна и задумчиво смотрела на танцующие по воде блики. Лето в этом году было таким теплым, что если закрыть глаза, то вполне можно представить себя в турецком отеле, да и с открытыми глазами привязку к местности выдают лишь сосны вместо пальм. А так обычный курорт с обязательными атрибутами: бассейн с подогревом, лежаки на деревянном настиле, два джакузи с всегда горячей бурлящей водой, коктейли, принесенные из находящегося за спиной ресторана, взрослые в белых банных халатах и визжащие дети в разноцветных надувных кругах. Лето. Отпуск. Курортное счастье.

Ну да. Даже название это подтверждает. Этот район называют Сестрорецким курортом. За соснами вперемешку с лиственными растениями, подтверждающими принадлежность к южной подзоне тайги, в которой, собственно говоря, и располагается город Санкт-Петербург, плещется море. Волны Финского залива с шумом набегают на берег, громко кричат чайки, пахнет соснами и летом… Запах был таким знакомым, что у Лики немного щипало в глазах и носу. Как же она, оказывается, соскучилась.

Когда-то давным-давно, фактически в прошлой жизни, она проводила здесь, в Сестрорецке, каждое лето. Разумеется, не в отеле «Зеландия», который открылся после реставрации в 2001 году, за два года до того, как Лика была здесь в последний раз, а в доме бабушки и деда, располагавшемся недалеко от «Зеландии», среди таких же старых дач в проулке, имевшем выход на тот же пляж.

Бабушка продала дом и уехала отсюда после смерти деда, родившегося и выросшего в Сестрорецке и полностью обустроившего свой фамильный дом. Отличный военный инженер, после отставки работавший на Сестрорецком инструментальном, бывшем оружейном, заводе, он все-все умел делать своими руками.

В доме, построенном в самом начале двадцатого века, были оборудованы «удобства», чтобы не бегать по нужде во двор, и проведено водяное отопление, работающее от дровяного котла. В сильные морозы дед топил большую изразцовую печь, но летом, когда Лика приезжала на каникулы, в этом, как правило, не было нужды.

Еду готовили на плите, подключенной к баллонному газу. А в жаркие дни спать можно на летней веранде, и такие ночи Лика любила больше всего. Развевались от малейшего дуновения ветра легкие кисейные занавески, норовящие улететь в приоткрытое окно, в котором виднелся кусочек звездного неба. В начале лета, в сезон знаменитых белых ночей, на нем мало что рассмотришь, но к концу августа, когда до возвращения домой оставались считаные дни, ночи становились, как им и положено, темными, и маленькая Лика перед сном искала на небе Большую Медведицу. Правда, найти ее удавалось нечасто, ведь августовские ночи были уже холодными, предосенними, и спать на веранде ей обычно не разрешали.

По узкой улочке, фактически тропинке, виляющей между дачами, можно было выбраться на Пляжную улицу, по сути променад, ведущий вдоль пляжа, а потом пройти через песочные дюны с вцепившимися в них корнями старыми соснами и оказаться собственно у моря, слишком холодного, чтобы купаться в нем больше нескольких раз за лето. Под соснами росло много черники, и Лика вместе с друзьями (на лето сюда съезжались толпы детворы) вволю объедалась сладкими сочными ягодами, чернящими рот.

Воспоминания о детстве, проведенном в Сестрорецке, были одними из самых ярких и счастливых за всю ее тридцатишестилетнюю жизнь, вот только обрывались они одним днем, точнее одной темной, дождливой августовской ночью. Той самой ночью, когда умер дед.

Лика знала, что это она нашла его мертвым на пляже, по рассказам взрослых, но то, что предшествовало этому печальному обстоятельству, стерлось из памяти, вход в закоулки которой прочно закрывал большой тяжелый валун. Сдвинуть его не получалось ни самостоятельно, ни с помощью врачей. В том последнем дне дедовой жизни в памяти Лики зиял большой черный провал.

Заглядывать в него бабушка категорически запрещала, потому что любые попытки потревожить прошлое приводили к тяжелой панической атаке. Лика начинала задыхаться, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег Финского залива рыба. Ее била крупная дрожь, в особо тяжелых случаях переходящая в судороги, после чего она закатывала глаза и падала на пол в глубоком обмороке, а после выхода из него несколько часов лежала обессиленная, с бьющимся в бешеном ритме сердцем.

Из-за этих приступов в старших классах школы ее считали не совсем нормальной, да и в студенческие годы тоже. Еще у Лики иногда бывали странные то ли сны, то ли видения, в которых ей чудились всполохи молний, разрезающих небо над Финским заливом и освещающих пляж, покрытый пеленой дождя. Эта пелена скрывала что-то важное, и каждый раз, когда приходил этот сон, Лика силилась рассмотреть, что именно за ней прячется, но неизменно просыпалась раньше, чем удавалось сорвать эту завесу.

Бабушка запрещала ей об этом думать, пичкая внучку на ночь отварами из успокаивающих сборов. Те шли в довесок к седативным препаратам, которые Лика принимала по предписанию врачей. И назначенная ей терапия действовала, потому что она видела тревожащие сны все реже и реже.

Годам к тридцати она, кажется, совсем успокоилась, по крайней мере, дурные сны теперь навещали ее не чаще раза в год. Вот только воспоминания о детстве, в котором был жив дед, водящий ее на экскурсии по Сестрорецку, придуманные специально для Лики и ее друзей, вызывали все более сильную ностальгию.

Ей ужасно хотелось вернуться в Сестрорецк, чтобы снова увидеть их старый дом, по тропинке выбежать на променад, сорвать чернику под соснами в дюнах и очутиться на пляже, зайти по колено в холодную, желтую от цветущей пыльцы воду, покрошить хлеба настырным чайкам. Вот только бабушка категорически запрещала совершать попытку вернуться в прошлое, убежденная, что это отрицательно скажется на Ликином здоровье.

Минувшей зимой бабушка умерла. Просто не проснулась утром, и в этой естественной смерти восьмидесятипятилетней женщины не было ничего необычного, однако последняя ниточка, ведущая в детство, разорвалась, а еще препятствовать ее поездке в Сестрорецк стало некому. Мама и папа не понимали, зачем ворошить прошлое, но не сопротивлялись. Езжай, раз хочется. И Лика, купив билет на поезд, приехала в обожаемый до слез и дрожи Санкт-Петербург, в котором не была двадцать лет.

Поселившись в мини-отеле неподалеку от Невского проспекта, пять дней она просто бродила по улицам, млея от счастья, сходила во все возможные музеи, покаталась по каналам, посидела в нескольких ресторанчиках на крышах, а потом уехала в Сестрорецк, где на целых две недели арендовала неприлично дорогой номер в загородном клубе «Зеландия».

Бабушкин и дедушкин дом, в котором она выросла, давно продали, друзей, к которым можно было бы попроситься пожить, за двадцать лет не осталось, да и не хотела Лика никого обременять, решив, что вполне может себе позволить не экономить на собственном отдыхе.

Будучи финансовым директором в крупной строительной компании, она неплохо зарабатывала. Столько и не нужно одинокой женщине, живущей в провинциальном областном центре и далекой от гламурного образа жизни. У нее была своя двухкомнатная квартира в комфортном микрорайоне «Зеленый город», вполне приличная машина, возможность носить ту одежду, которая нравится, есть то, что ей хочется, и отдыхать там, где интересно.

В этом году ее интерес распространялся на клуб-отель «Зеландия» и Сестрорецк, а потому цена отпуска особого значения не имела. Перед самой поездкой Викентий кинул ей на карту сто тысяч, сопроводив перевод-подарок сообщением «на рестораны». Подарок Лика приняла, поскольку это являлось компенсацией за то, что отправится в отпуск одна.

Генеральный директор ее фирмы, а по совместительству Ликин любовник, Викентий Леонтьев был давно и прочно женат, и если в начале их романа Лику это обстоятельство огорчало, то за шесть лет их отношений огорчение растворилось в бытовом комфорте. Работать вместе с Викентием, проводить время в ресторанах, получать цветы и пару раз в год выбираться куда-то вдвоем было интересно и имело привкус праздника. Жить вместе, готовить обеды и ужины, стирать рубашки и слушать храп по ночам Лика не хотела. Или за шесть лет убедила себя в том, что не хочет.

– Я постараюсь приехать к тебе на пару-тройку дней, – пообещал ей Викентий, сажая в поезд на вокзале. – Больше не получится, сама понимаешь.

– Понимаю, – легко согласилась Лика. – Больше и не надо.

В ее путешествии, картой которого служили детские воспоминания, Викентий ей был не нужен.

Из номера своего отеля в Питере она выписалась в понедельник в районе полудня, в половине второго была в «Зеландии», убедилась, что забронированный номер уже свободен, разложила вещи, переоделась и теперь полулежала у бассейна, лениво наблюдая за окружающими людьми и пытаясь сформулировать внутренние ощущения. Что-то ее страшило.

Неуютное чувство тревоги появилось, когда ее такси только въехало в Сестрорецк. Смотреть на сильно изменившийся, но все-таки узнаваемый город было так невыносимо, что Лика даже глаза закрыла и открыла только тогда, когда такси остановилось перед первым шлагбаумом, преграждающим вход на территорию, где располагалась «Зеландия».

Сидящий в будке охранник шлагбаум открыл, и такси покатило дальше. Вокруг за высоченными заборами стояли современные, совсем незнакомые особняки. Деревянных дач из ее детства, кажется, больше не существовало, и сердце вдруг забилось быстро-быстро, и Лика задышала открытым ртом, стремясь предвосхитить возможную паническую атаку. Может, права была бабушка? Не надо ей было сюда приезжать?

У второго шлагбаума, ведущего собственно на территорию отеля, такси остановилось. Въезд туда был запрещен, и от стоянки до входа пришлось идти пешком, катя за собой чемодан, подпрыгивающий и громыхающий на мощенной камнем мостовой. Впрочем, идти совсем недалеко, метров пятьдесят.

Уходящая вдаль дорожка тянулась к кованой калитке, ведущей на променад. Там шумело море, и Лика, внезапно отчаянно струсив, быстро нырнула в дверь отеля. На стойке ресепшена дежурили две женщины: одна молодая, лет двадцати пяти, а вторая – дама хорошо за сорок, со следами былой красоты на лице.

– Ой, Эльмира Степановна, у меня опять не получился ваш замечательный пирог с мясом, – говорила молодая. – Начинка сухая. Папа съел, конечно, но я же видела, что ему просто не хочется меня расстраивать.

– Не переживай, Иринка, у меня послезавтра будет выходной, я испеку пирог, такой, как любит твой папа, и вам занесу. Договорились?

– Приходите, конечно, я всегда вам рада, и папа тоже. Но вы ведь научите меня, как правильно, да?

– Конечно, научу, моя девочка. Просто в фарш перед обжаркой нужно обязательно добавлять воду. Здравствуйте, вы к нам? Номер заранее бронировали?

Последнее относилось уже к Лике.

– Да, конечно, – ответила она, протягивая паспорт.

– Ковалева Гликерия Павловна. Рады видеть вас среди гостей «Зеландии», – дежурно улыбаясь, сказала женщина, которую звали Эльмирой Степановной. – Надеемся, что ваш отдых здесь будет незабываемым.

– Я тоже на это надеюсь, – согласилась Лика.

За десять минут ее зарегистрировали, рассказали правила внутреннего распорядка, показали, где проходят завтраки, где находится бесплатная баня по-черному, а где платный спа-салон с весьма приличным набором процедур, выдали электронный ключ и проводили в номер, расположенный на первом этаже. Окна выходили на бассейн, и его отливающая бликами гладь манила к себе так сильно, что Лика поспешила туда, решив не пропускать ни минутки возможного отпускного удовольствия.

Вволю наплававшись в бассейне, вода которого, как она теперь знала, была теплой круглый год, она завернулась в прихваченный из номера пушистый халат и уселась поудобнее, думая о том, с чего бы начать путешествие в прошлое. Сходить к их старому дому и попробовать упросить жильцов, чтобы ее пустили внутрь? Пройтись по Парковой улице, чтобы понять, насколько сильно тут все изменилось? Найти прокат велосипедов и проехаться до реки Сестры? Поискать чернику в дюнах? Сходить к морю?

От последней мысли по рукам и всему телу побежали мурашки, как будто Лика внезапно замерзла. С пляжем было связано что-то плохое, вот только она совершенно не помнила, что именно. Психолог, с которым Лика проводила еженедельные сеансы, говорила, что все ее проблемы и страхи уходят корнями в детство, и, пока она не разберется с ними, вызвав из подсознания живущего там зверя, они так никуда и не уйдут.

Правда, так, наверное, говорили все психологи, берущие по шесть тысяч рублей за сорок пять минут компьютерного сеанса. Все мы родом из детства. Это аксиома, не требующая доказательств. И совершенно необязательно иметь какого-то особенного зверя, мешающего теперь строить личные отношения с людьми. А пробелы в памяти связаны лишь с сильным аффектом, вызванным смертью деда. Лика его очень любила.

Перебороть себя и сходить на пляж? Психолог утверждала, что всегда надо делать то, чего боишься больше всего, иначе через год перестанешь выходить из комнаты. С пляжем был связан сильный страх, значит, надо встать с лежака, сходить в номер, переодеться и отправиться в то место, которое ее так пугает.

Лика была хорошим менеджером, достигшим высот в карьере благодаря силе воли и характеру, а потому она решительно отправилась выполнять свой план борьбы со страхами. Натянув белье, футболку с джинсами, толстовку и мягкие парусиновые тапочки, которые легко можно скинуть с ног на песке, она повесила сушиться купальник, убрала халат, кинула в небольшой рюкзак пластиковую карточку, заменявшую ключ от номера, и бутылочку с водой, нацепила на нос темные очки и вышла в коридор.

В отеле стояла тишина. Толстый ковролин глушил звук ее шагов. На стойке ресепшена, еще не видной из-за угла, девушка Ирина разговаривала по телефону.

– Папуль, ты позавтракал? Да, я сегодня на сутках. Приду только утром. Пап, Эльмира Степановна обещала послезавтра пирогов напечь и принести. Ты же не против? Пап, да вовсе я не сводня. У нее просто отличные пироги, почти такие же, как были у мамы, и я под ее руководством хочу поднять уровень своего мастерства. Вот и хорошо. Все, пока. Я тебя целую.

Лика уже спускалась по мраморным ступенькам, ковролин кончился, и Ирина обернулась, нацепив на лицо дежурную улыбку.

– У вас все в порядке? Осмотрелись?

– Да, все хорошо, – тоже улыбнулась в ответ Лика. – Пойду погуляю.

– Хорошего дня.

Выйдя из дверей «Зеландии», Лика повернула направо и по каменистой дорожке дошла до резной калитки, за которой открывался променад. Положив руку на кованую скобу ручки, она на мгновение зажмурилась, а потом сделала глубокий вдох и шагнула наружу. Туда, где почему-то жили ее страхи.

Серый асфальт променада, называемого Пляжной улицей, уходил налево и направо. «Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – жизнь потеряешь, прямо пойдешь – жив будешь, да себя позабудешь». Слова из какой-то детской сказки вспомнились сейчас так отчетливо, что Лика снова зажмурилась. Если пойти налево, то можно добраться до их старого дома, нет там никакого коня, которого можно было бы потерять. Если двинуться направо, она придет к знаменитому Сестрорецкому курорту, где Ликина жизнь точно никому не нужна.

Прямо, через короткую полосу песчаной дюны, располагался тот самый пляж, на котором она двадцать лет назад уже потеряла себя, но осталась жива. Нельзя второй раз потерять одно и то же. Можно только найти. Лика перешла полосу асфальта и ступила на покрытый иголками хвои песок. До пляжа всего шагов пятьдесят, не больше. Она остановилась.

Вдоль берега моря сновали люди, знающие о пользе морского моциона, некоторые из них использовали палки для скандинавской ходьбы. Весело бегали собаки, периодически возвращающиеся к хозяевам, чтобы убедиться, что все в порядке. Неожиданно проехали два конника. Лошади, породистые, чистые, ухоженные, вышагивали гордо и степенно. Лика проводила их взглядом, в ее детстве не было тут никаких лошадей.

На оборудованной прямо на пляже площадке играли дети. Их мамаши сидели рядом на лавочке и о чем-то беседовали. Картина выглядела мирной и доброй, как и положено ясным летним днем, однако пригвожденная к месту Лика не могла заставить себя сделать те несколько шагов, которые отделяли ее от песка.

Сердце колотилось уже не в груди, а в горле, а это означало, что основательно подзабытая паническая атака совсем близко. Что будет дальше, Лика знала очень хорошо, а потому решила не упорствовать. Для первого раза вполне достаточно. Она повернулась спиной к пляжу и снова шагнула на асфальт улицы, вытерла о джинсы вспотевшие ладони, чувствуя, как сворачивается внутри кольцом поднявшая было голову змея паники. Фу, кажется, пронесло.

Прислушиваясь к внутренним ощущениям, она пошла налево по улице, решив, если организм позволит, все-таки найти дом, в котором проводила лето в детстве. Сердцебиение стало ровным, дышалось легко, то есть против ее встречи с домом тело не возражало. Хорошо, значит, так тому и быть.

Тропинка, ведущая от променада внутрь участка, где располагался дом, никуда не делась. Лика повернула на нее. Их участок был вторым от береговой линии. На месте первого теперь располагался огромный домина в три этажа, отстроенный из дорогого кирпича и оснащенный камерами видеонаблюдения. Раньше тут стоял другой дом, в нем жила семья Батуриных. Ольга Станиславовна и Иван Ильич, у которых были две дочери. С младшей, кажется ее звали Катей, Лика дружила, практически все лето девочки проводили вместе. А старшая, Регина, считалась чуть ли не первой красавицей Сестрорецка.

И вроде тем последним летом она собиралась замуж. В памяти внезапно всплыло счастливое смеющееся лицо красивой юной девушки в белом, развевающемся на ветру платье и в венке из полевых цветов на голове. Ее кружил на руках высокий, молодой, тоже смеющийся парень в военно-морской форме. Точно, жених Регины Батуриной был курсантом Военно-морской академии.

Надо же, двадцать лет Лика о них не вспоминала. Интересно, это по-прежнему их участок, и новый современный дом тоже их, или Батурины продали его, как бабушка, и теперь здесь живут совершенно посторонние люди? Как узнать? Хотя какая разница? Она прошла еще немного вперед и остановилась, с облегчением выдохнув. Их дом был все тот же. Новые владельцы, сколько бы раз они ни менялись с того времени, его не снесли, а лишь покрасили.

Забор, правда, теперь новый. Из современной металлической зеленой сетки, заменившей их деревянный штакетник. Лика внезапно обрадовалась, что новые хозяева выбрали именно такую конструкцию, визуально расширяющую пространство, а не глухое ограждение из металлопрофиля, коих в округе наблюдалось довольно много.

Через сетку ей хорошо была видна веранда, в открытых окнах которой все так же развевались легкие белые занавески. Интересно, раз окна открыты, значит, хозяева дома? В центре участка стояла круглая беседка. У бабушки с дедом ее не было. Вдалеке виднелся основательный гараж, тоже новшество. Дед машину загонял на участок и держал под открытым небом. А на месте гаража у него стоял небольшой сарайчик, в котором он слесарничал понемногу да и вообще хранил все необходимые инструменты.

Почему-то в памяти вдруг мелькнула картинка, как бабушка с совершенно белым, каким-то остановившимся лицом с остервенением протирает стоящий в сарайчике верстак, а также лежащие на нем инструменты. Странно, женщинам всегда категорически запрещалось приближаться к этому дедову царству и уж тем более что-то там трогать.

Открывшаяся дверь и вышедшая на улицу женщина заставили Лику отвлечься от неожиданных воспоминаний. Женщина, держащая в руках таз с бельем, была лет пятидесяти пяти. Заметив нерешительно топчущуюся у забора незнакомку, она сбежала со ступенек и подошла ближе.

– Вы что-то хотите?

– Здравствуйте. Я и сама не знаю, – призналась внезапно смутившаяся Лика. Ее ностальгический поступок сейчас казался ей глупым и неуместным. – Дело в том, что этот дом когда-то принадлежал моим родным. Я сюда на лето к бабушке и дедушке приезжала, а потом дед умер, а бабушка дом продала и переехала жить к нам. Мой папа – ее сын.

– Нам и продала, – спокойно сказала женщина. – Точнее, моим родителям. Отец мой нефтяником был. Сам-то он отсюда, из Сестрорецка, но после института в Сургут завербовался, там всю жизнь и прожил. А когда на пенсию вышел, решил в родные места податься. А тут как раз бабушка ваша дом продавала, причем довольно дешево. Отец тогда даже удивился. Конечно, двадцать лет назад цены не такие были, как сейчас. Это нынче тут каждая сотка по цене золота, не как тогда, да и у родителей деньги имелись, все-таки нефтяник, не шантрапа. Но вышло гораздо дешевле, чем он планировал. А дом нам нравится. Вот скоро газ подведут, и совсем хорошо будет.

– А вы до сих пор печь топите? – спросила Лика, сама не зная, зачем ей эта информация.

– Нет, отец электрический котел поставил. А система отопления все та же. Ей сносу нет. На совесть сделана.

– Это дед мастерил, – похвасталась Лика. – Он у меня был инженер. Очень хороший.

– Да и мой отец тоже с руками. Так что кое-что тут за двадцать лет изменилось.

– Гараж появился, беседка…

– Да, это тоже папа сам строил. Ну, муж мой ему немного помогал, конечно. Мы же всей семьей переехали. Дом большой, места всем хватило. Сейчас-то дети наши выросли, отдельно живут. В Питере. А мы со стариками тут. Им пригляд нужен. Да вы заходите, если хотите. Меня, кстати, Светлана зовут.

– А меня Лика. Я бы с удовольствием зашла, если удобно. Двадцать лет здесь не была. Столько воспоминаний с этим домом связано.

– Так чего ж неудобно? – удивилась женщина. – Сейчас будем чай пить. Только я белье развешу, с вашего позволения, чтобы не закисло.

Лика прошла на участок и уселась на стоящие перед входом качели с тентом. Если бы в ее детстве были такие качели, она была бы счастлива, но для нее дед соорудил обычные, деревянные, с дощечкой на крепкой веревке. Она повернула голову. Ее качелей, разумеется, не осталось, на их месте новые владельцы оборудовали мангальную площадку.

Зато яблоня в дальнем углу участка, посаженная в честь ее рождения, то есть Ликина ровесница, была цела и невредима, шелестела листвой и гордо выдерживала тяжесть усеянных плодами веток. Год выдался урожайным, яблочным. Лика так явственно почувствовала вкус «ее» яблок с присущим только им сочетанием кислинки и сладости, что рот у нее непроизвольно наполнился слюной.

– Светлана, пока вы заняты, можно я по участку пройдусь?

– Конечно, – согласилась женщина. – Гуляйте сколько хотите, я чай в беседке накрою.

– Если я вас отвлекаю, то не нужно, – запротестовала Лика. – Я только немножко тут поброжу, и все.

– Так от чего отвлекаться-то? – засмеялась хозяйка. – У меня, слава богу, пока еще каникулы. Я учительницей в местной школе работаю. Как после переезда устроилась, так и тружусь вот уже двадцать лет. Надоело ужасно. На пенсию бы вышла, так пенсионный возраст подняли. А муж мне говорит: «Это ты сейчас так говоришь, потому что не можешь. А могла бы, так не захотела бы. Как же ты без своей школы и своих учеников?» На самом деле-то прав.

Она снова засмеялась.

– Родители мои в санаторий уехали. Недалеко, в Репино. Подлечиться да обстановку сменить. Им же обоим по восемьдесят уже, но ничего, держатся. Здоровье позволяет, хотя силы, конечно, уже не те.

Лика сняла свои парусиновые тапочки и пошла, с наслаждением испытывая давно забытые ощущения, когда трава щекочет пятки. Бабушка запрещала ей ходить босиком, боялась, что внучка простудится, а дед, наоборот, настаивал, утверждая, что ничто не может заменить силу, которую дает матушка-земля. Сделала круг по двору, с интересом разглядывая новшества: большой пластиковый куб для воды, две стеклянные теплицы, заменившие бабушкины парники, сделанные, разумеется, дедовыми руками, стоящую неподалеку самоходную газонокосилку. Дед косил косой, и Лика всегда завороженно смотрела, как плавно ходят его руки, как вздуваются бицепсы под простой полотняной рубахой, как напрягаются жилы на шее.

Малинника у дома, в котором она паслась почти весь июль, нет. Свежие кусты малины растут теперь в отдалении, у самого забора, а вот крыжовник остался на месте, и налитые темно-зеленые ягоды, покрытые черными волосками, казались все теми же, из детства. Лика протянула руку, сорвала ягоду, положила ее в рот, прикусила крепкими белыми зубами. Ягода лопнула, сладкий сок вперемешку с кашицей зерен растекся по языку. М-м-м-м как вкусно!

– Вы ешьте сколько хотите! – издали крикнула Светлана, и Лика отпрянула, словно ее поймали на чем-то неприглядном. – Крыжовник – чудо как хорош. Планирую варить царское варенье. Знаете такое?

Конечно, Лика знала. Царское варенье всегда варила бабушка. И Лику привлекала, хотя внучка всячески пыталась от этого занятия уклониться, уж больно оно казалось монотонным. Для начала нужно собрать крыжовник с колючих кустов, но эту часть дед всегда брал на себя, чтобы жена и внучка не исцарапали руки. Их задача – перебрать ягоды, отделяя хвостики, затем тщательно промыть колодезной водой и дать стечь, чтобы ягоды хорошенько просохли. Именно эту часть работы и поручали Лике.

Затем бабушка усаживалась за стол и не вставала несколько часов, которые уходили на то, чтобы проколоть каждую ягодку, выдавить из нее мякоть в отдельную посуду, начинить дроблеными кусочками грецкого ореха, залить на сутки горячим сахарным сиропом, а назавтра добавить бадьян, прокипятить две-три минуты и разлить по банкам.

Сваренное таким образом варенье становилось прозрачным и золотистым, на просвет отливая зеленью. Наверное, за это его и называли изумрудным, хотя легенда гласила, что именно изумруд царица Екатерина Великая подарила готовившей ее любимое варенье кухарке.

Из красных сортов бабушка варила такое же точно варенье, только добавляла в него вишневые листья, и оно получалось огненно-красным, как рубин. Стоящие рядом в подполе банки очень красиво смотрелись рядом, да и разложенное по розеткам варенье выглядело сказочно. А из оставшейся после варки варенья мякоти бабушка закатывала крыжовниковый компот, в который добавлялись яблоки. Получалось тоже очень вкусно.

Надо же, Светлана, оказывается, тоже не ленилась варить такое варенье. Или это магия места сказывается? Еще немного пощипав крыжовниковые кусты, Лика дошла до «своего» дерева, сорвала одно яблоко, погладила глянцевый наливной бок, приятно холодящий пальцы. Другой рукой провела по шершавой коре.

– Привет, – тихонечко сказала она. – А мы с тобой еще обе ничего, правда? Только ты плодоносишь, а я так, пустоцвет.

Обычно Лика спокойно переносила свою незадавшуюся женскую судьбу. Из-за особенностей психики сначала ей было трудно общаться, нет, не с мужчинами, просто с другими людьми. Те обычно пугались ее внезапных панических атак, считали ненормальной. Потом, когда с помощью врачей и психологов атаки сошли на нет, осталась привычка к одиночеству, а вскоре появился глубоко женатый Викентий, который наотрез отказывался даже слышать о возможных совместных детях.

Сколько бы Лика ни говорила, что его это ни к чему не обяжет, поскольку финансово она способна сама позаботиться о ребенке, он и слушать об этом не хотел. Потерять Викентия она не решалась, и только в последний год все чаще задумывалась над тем, чтобы нарушить табу и родить. А возлюбленный пусть катится ко всем чертям, если хочет. Вот только вместе с ним под откос могла укатиться и работа, дававшая финансовую независимость, необходимую для воспитания ребенка. В общем, все было непросто и довольно болезненно, впрочем, как и все остальное в незадавшейся Ликиной жизни.

– Идите чай пить, – голос Светланы вывел ее из оцепенения.

Сунув сорванное яблоко в рюкзак, она пошла к беседке, где уже стояли исходящий паром самовар, правда электрический, вазочка с клубничным вареньем, явно домашним, тарелка с блинами и сахарница.

В ее детстве самовар всегда был настоящим, на сосновых шишках.

– Мне неудобно, – снова смутилась Лика. – Получается, я вам на голову свалилась.

– Ну так и хорошо, что так, – отозвалась Светлана, разливая чай. – Муж у меня на работе, родители в санатории, дети только на выходные приезжают, а сегодня понедельник. Я гостям всегда рада.

Они не спеша пили чай и ели блины. Очень вкусные.

– Чудесный дом, – рассказывала Светлана. – Я так за эти годы к нему привыкла, словно он всегда был наш. И место отличное, и обустроено все с любовью. И почему ваша бабушка так дешево его продала? Из-за смерти деда переживала, наверное.

Продав после похорон дом и переехав к сыну и невестке, которые жили в провинциальном городе, бабушка не только никогда не ездила в Питер, но и могилу деда не навещала ни разу. Да и не говорила о муже, с которым прожила сорок лет, никогда, и все Ликины разговоры и воспоминания обрывала, словно эта тема была ей неприятна.

Когда Лика как-то обсуждала этот феномен со своим психологом, та объяснила, что так может выражаться слишком сильное горе. Мол, психика выставляет блок на все, что связано с дорогим человеком, чтобы не было мучительных воспоминаний о потере. Лика это объяснение приняла, хотя ей подобное и казалось странным.

– А может быть, это те убийства на ней так сказались, – продолжала Светлана, и Лика от неожиданности подавилась горячим чаем.

– К-какие убийства? – спросила она сквозь кашель.

Светлана похлопала ее по спине, протянула салфетку, чтобы промокнуть облитые колени.

– Ну как какие? В Сестрорецке же летом две тысячи третьего года банда подростков пять человек убила. Сначала четверых мужчин. На последнем преступлении они привлекли внимание, и их вскоре задержали, но они до этого еще успели девушку молодую жизни лишить. Из-за сотового телефона, уму непостижимо. Тогда весь город об этом говорил. Мы, когда приехали и дом искали, уж начали сомневаться, стоит ли тут жить. Но потом убийц поймали, а тут и вариант с вашим домом подвернулся. Мы сначала сомневались, последнее-то убийство совсем неподалеку произошло, но больно уж цена оказалась привлекательной, да и раскрыли преступления-то. Ничего нам больше не угрожало.

В голове у Лики словно раздался маленький взрыв. Откуда-то из глубин памяти, той ее части, которая казалась намертво заблокированной, вдруг всплыла картинка, да такая яркая, что Лика опять зажмурилась. Впрочем, и за закрытыми веками она видела надежно скрытый вечерней темнотой пляж и узкий направленный свет чьего-то фонарика, разрезающего тьму.

Вот в этом луче вдруг появляется лежащее на спине тело девушки в белом платье. Она лежит, уставившись в ночное небо широко раскрытыми глазами, а в груди у нее что-то торчит. Кажется, нож.

– Вы что? Вам плохо?

Обеспокоенный голос Светланы вырвал Лику то ли из воспоминаний, то ли из фантазий. Ну да, не с ее подвижной психикой слушать про подобные ужасы. Она поняла, что тяжело задышала, как поступала всегда, когда на нее наваливалась паника, и хозяйку, гостеприимно угощающую ее блинами и вареньем, это напугало. Руки снова стали влажными и липкими, и Лика вытерла их салфеткой, которой до этого оттирала брызги чая со своих брюк.

– Нет-нет, все хорошо. Просто я не помню ни про какие убийства. Странно, потому что я все лето жила здесь. Но я вообще этот период не очень хорошо помню. Последствия шока, вызванного смертью деда. Именно я его нашла, понимаете?

– Какой ужас! – искренне посочувствовала Светлана. – Какой удар для ребенка. Это ж сколько лет вам было?

– Шестнадцать. Не такой уж и ребенок.

– Но все равно ужасно. Бедненькая, через что же вам пришлось пройти.

– В том-то и дело, что я не помню, через что, – мрачно ответила Лика и встала. – Спасибо вам, Светлана. И за угощение, и за любовь к этому дому. Я рада, что он достался именно вашей семье. Вы о нем достойно заботитесь.

– А как же иначе? Вы, Лика, заходите, когда захочется. Всегда будем вам рады. Вы остановились-то где?

– В «Зеландии».

– Хорошее место, говорят. Дети иногда зимой туда в бассейн поплавать ходят. Там можно деньги заплатить и услугами спа-комплекса пользоваться. Вот они иногда и балуются. Рада была познакомиться. Приходите.

Распрощавшись, Лика дошла до калитки и остановилась, вспомнив, что хотела спросить про Батуриных. Если семья Светланы жила тут двадцать лет, значит, соседний дом перестраивали уже на ее глазах. Интересно узнать, где сейчас Регина и Катя. Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но не успела, потому что к забору подъехал молодой человек на велосипеде.

– Здрасьте, теть Свет, – весело проговорил он, – я в магазин собрался. Надо что-нибудь?

– Нет, дорогой, спасибо. Дети на выходные приезжали, навезли всего. Да и мы с дядей Колей затоварились перед их приездом, чтобы вкусненьким побаловать, так что все есть.

– Ну ладно. Тогда держите, я тарелку из-под вашего пирога захватил.

Он снял со спины рюкзак, достал из него довольно большое блюдо, в центре которого щипали траву два гуся, протянул Светлане, которая с готовностью его приняла.

– Ну как? Вкусный пирог-то был?

– Объедение, теть Свет. Ваши яблочные пироги – лучшее, что я когда-либо ел.

– Ладно уж, угодник. Захвалишь совсем, – зарделась Светлана.

– Всего доброго, я пойду, еще раз спасибо, – поспешила Лика, которой не хотелось присутствовать статистом при чужой беседе.

Она переступила порог калитки, вышла на тропинку, повернула в сторону Пляжной улицы, по которой ей предстояло дойти обратно к отелю, и замерла, услышав свое имя, произнесенное удивленно-радостным мужским голосом.

– Луша? Неужели это ты? Не может быть! Луша!

* * *

– Луша! Не бегай босая по траве, застудишься. – Анна Ивановна качала головой, но не сердито, а озабоченно. Внучку она любила. – Иди сюда.

Двенадцатилетняя девочка, которую Анна Ивановна попросила назвать в честь своей матери Лукерьей, росла умненькой и послушной. Родители, правда, поступили по-своему, поэтому в документах внучка числилась Гликерией, что позволяло всем вокруг звать ее красивым именем Лика. Но для бабушки и деда это ничего не меняло, для них, а также для всей сестрорецкой округи она была Лушей, и к этому своему «летнему» имени она относилась спокойно, как к данности. Луша так Луша. Какая разница?

Оторвавшись от куста с ярко-красным лохматым крыжовником, она послушно подошла к крыльцу, на котором стояла бабушка.

– Да, бабуль?

– Добеги до Талановых, там Антошка опять без тебя есть не хочет.

Талановы жили по соседству, их дом стоял чуть дальше по переулку и наискосок, а Антошка – их четырехлетний внук, которого родители на лето выводили из детского сада и отвозили к бабушке с дедушкой, на свежий сосново-морской воздух. Мальчик рос болезненным, и за зиму его мама, талановская невестка, настолько уставала от постоянного сидения на больничных, что ждала лета, как приговоренный к каторге – окончания ее срока.

В Сестрорецке Антоша тоже болел, но все-таки реже. Как и все часто хворающие единственные дети, рос он капризным и плаксивым, а еще вредным до невозможности. Любая попытка накормить его чем-то, кроме блинов, превращалась в серьезное испытание.

Похожий на ангелочка мальчик вертел своей кудрявой головенкой, от чего каша размазывалась по чистенькой и выглаженной рубашке, а суп разбрызгивался по столу, полу и стенам. Убежденные, что питание должно быть сбалансированным, родители и бабушка наотрез отказывались свести рацион к вожделенным блинам, а потому баталии, связанные с поступлением в организм каши, супа и творога, велись ежедневно и с переменным успехом.

Единственным человеком, который мог заставить четырехлетнего Антона съесть что угодно, была Луша. Когда девочка приходила к Талановым, Антон тут же покладисто усаживался за сбитый во дворе деревянный стол, накрытый клетчатой клеенкой, и послушно открывал рот, как галчонок, которому мама принесла жирного червяка. Роль червяка выполняла ложка с едой, которую Луша споро совала в открытый детский ротик, отвлекая при этом своего подопечного порцией сказок, до которых он был весьма охоч.

Необычный дар Луши Ковалевой выявился случайно в середине июня, и с тех пор она почти ежедневно приходила к Талановым, чтобы скормить Антону очередную порцию столь нелюбимой им еды. Луше льстило, что ей доверяют такое ответственное поручение, и мальчишка ей нравился, потому что, когда взрослые не видели, он тут же забывал про все капризы и становился веселым, покладистым и ужасно смешным.

Луше также разрешали брать его с собой на пляж, правда при условии, что она не будет разрешать мальчику подходить к кромке воды. Также ему запрещалось снимать сандалики и бродить по песку босиком, но он и не пытался делать ничего подобного, просто следуя за Лушей и ее подружкой Катей по пятам. Да, точно. Соседскую девочку звали именно Катей, и была она младшей сестрой Регины Батуриной.

Луше было двенадцать, Кате одиннадцать, а Регине шестнадцать. Она перешла в последний класс средней школы и была так красива, что Луша всегда любовалась старшей сестрой подружки и все норовила подсмотреть, как она одевается, как красится, как надменно держит свою белокурую голову, снисходительно общаясь с мальчишками.

В Лушином представлении Регина казалась сказочной принцессой, в которую обязательно должен влюбиться какой-нибудь принц. Хороводы ухажеров перед домом Батуриных не прекращались практически никогда, но Регина в ожидании своего принца была разборчива и сдержанна, никого не выделяя, никого не подпуская близко и никому не разрешая вольностей.

Бабушка говорила деду, а Луша слышала, что Батурины воспитывают дочерей в строгости, и это правильно, потому что за двумя девочками нужен глаз да глаз. В то лето Регина была особенно загадочна, хороша собой и томна, а в ее движениях появилась особенная плавность, заставляющая всех мужчин сворачивать шеи, чтобы подольше задержать на юной красавице свой взгляд.

Катька как-то доверила Луше страшный секрет. Ее старшая сестра влюбилась, но вот в кого, отказывалась говорить наотрез, лишь только глупо хихикала и многозначительно улыбалась. Луша попыталась вычислить, в кого, но потерпела неудачу, потому что на окружающих мальчишек Регина по-прежнему не обращала никакого внимания.

В другой раз Катька, когда они собирали чернику под соснами, а маленький Антон пыхтел рядом, пытаясь ссыпать ягоды в рот так, чтобы не растерять их из маленького кулачка, заговорщическим шепотом сказала Луше, что она тоже влюблена в Регининого избранника.

– Это ничего, что сейчас он с ней, – убежденно сказала Катька. – Я свою сестру знаю, он ей быстро надоест, а я за это время подрасту и сумею привлечь его внимание.

Луша хотела спросить, что значит «с ней», но в этот момент Антоша зацепился за какой-то торчащий из земли корень и упал, а потому она кинулась его поднимать и утешать, а про любовные страсти сестер Батуриных совершенно забыла.

Любопытство ее было удовлетворено спустя неделю или дней десять. Ушедший ловить рыбу дед отчего-то задерживался к ужину, и бабушка отправила Лушу его позвать. Рыбу он всегда ловил в одном и том же месте, идти до него совсем недалеко, минут семь, и Луша, накинув легкую кофточку, потому что к вечеру в августе уже холодало, отправилась за ним, с удовольствием предвкушая совместный обратный путь. Она любила шагать рядом с дедом, слушая его рассказы. Собеседником он был удивительным.

Двенадцатилетней Луше дед казался образчиком мужской красоты. Отпраздновав шестидесятилетний юбилей, он сохранил статную фигуру без лишнего грамма жира. Его поседевшие волосы казались так же густы, как в юности, глаза отливали синевой, соревнуясь с летним небом, а лицо выглядело мужественным и открытым.

Бабушка, посмеиваясь, говорила, что в молодости ей нелегко пришлось, потому что на ее мужа заглядывались слишком многие, но он никогда не давал повода усомниться в своей верности. Луша знала, что дед был удивительно честным и порядочным. Лучшим человеком из всех, кого она знала. Он и ей никогда не давал повода усомниться в том, что это действительно так.

В общем, она пошла звать деда к ужину, и путь ее лежал по пляжу мимо давно закрытой лодочной станции. В советское время тут брали лодку напрокат, но в Перестройку все здесь пришло в запустение, и сейчас домик был заколочен и заперт на висячий замок.

Луша обходила домик сзади и вдруг застыла, потому что оттуда доносились звуки. Внутри кто-то был, мужчина и женщина, потому что до ушей девочки отчетливо доносились женские стоны и мужское удовлетворенное уханье. Вид занятий, которым со всей страстью отдавались эти двое, ей был совершенно ясен. Луша была начитанной девочкой, освоив и книгу про «Анжелику – маркизу ангелов», и собрание сочинений Ги де Мопассана.

В домике происходило то запретное, что не принято выставлять напоказ и что испокон веков происходит между мужчиной и женщиной. Стоны и уханье сменились протяжным двухголосным вскриком, и все затихло. Луша отмерла, поняв, что ее сейчас застигнут за подслушиванием, рванула в сторону и, лишь оказавшись на приличном расстоянии, оглянулась ровно в тот момент, чтобы увидеть, что из домика, поправляя небесно-голубое платье, выходит Регина Батурина.

О сделанном ею внезапном открытии, что Регина не такая уж скромница, как это представлялось бабушке, она никому не сказала, даже Кате, которая могла проболтаться. Выдавать чужие секреты, даже нечаянно, Луша Ковалева считала стыдным. С дедом она в тот вечер разминулась. На привычном месте ловли его не оказалось, и, когда девочка вернулась домой, он уже в ожидании внучки и ужина чистил рыбу на крыльце, не преминув похвастаться перед ней уловом – одним, но довольно крупным судаком.

Обо всем этом тридцатишестилетняя Лика Ковалева вспомнила сейчас, стоя перед высоким парнем, окликнувшим ее детским именем.

– Да, это я, – вежливо сказала она, не очень понимая, с кем разговаривает.

Парень был довольно симпатичный, только очень молодой, явно меньше тридцати. На носу у него сидели дорогие темные очки, джинсы тоже были не ширпотреб, а вполне себе приличные, от «Кельвина Кляйна». Широкую и видно, что мускулистую грудь обтягивала футболка того же бренда, а на ногах красовались не кроссовки, а аккуратные мокасины из настоящей кожи. Лицо молодого человека украшала аккуратная щетина, создававшая шикарный эффект небритости. Да уж, модный чувак, ничего не скажешь.

– Луша, ты меня не узнаешь? – догадался парень и снял очки. Яснее от этого не стало. – Это же я, Антон Таланов. Помнишь, Луша и Тоша, ну? Ты меня еще кашей кормила.

Вот теперь она его узнала. Это действительно был он, кудрявый ангелочек из ее детства. Приезжая в Сестрорецк в следующие годы, она уже не проводила с ним столько времени. Антоша перерос детские болезни и капризы, ел все и самостоятельно и больше не ходил за соседкой хвостиком, предпочитая мальчишеские компании и игры.

Когда Лика видела его в последний раз, приехав в Сестрорецк тем проклятым летом 2003 года, ей было шестнадцать, а ему восемь. Он уже окончил второй класс, но все равно каникулы проводил в доме своих бабушки и деда. Они тогда вообще не пересекались, лишь здоровались, встречаясь в переулке, на пляже или совместно отмечаемых праздниках. Например, на помолвке Регины Батуриной.

– Привет, Тоша, – проговорила она, улыбаясь. Детские воспоминания, связанные с Талановыми, были добрые и теплые. От них внутри ничего не леденело и не вызывало мурашек. – Конечно, я тебя помню. Ты так вырос! Уже совсем мужчина. Ты по-прежнему проводишь тут лето? А как Ольга Тимофеевна и Василий Игнатьевич?

Имена Талановых-старших всплыли в памяти так легко, словно в последний раз Лика общалась с ними буквально на днях.

– Я теперь тут живу, – ответил он и снова водрузил очки на нос. – После смерти бабушки с дедом дом достался мне.

– Прости, я не знала, – смутилась Лика и выругала себя за то, что проявила подобную бестактность.

Конечно, двадцать лет прошло, и хотя Талановы были младше, чем ее дед и бабушка, но все-таки немолоды.

– Не извиняйся. Ты же не обязана знать. Дед умер пять лет назад, а бабушка пережила его всего на год. Они же всегда смеялись, что два неразлучника, вот она и не смогла без него жить. Зайдешь в гости?

Лика в замешательстве глянула на часы. Половина пятого. До ужина еще далеко, и делать в отеле ей совершенно нечего. Почему бы и не вспомнить детство? Любопытно, каким вырос галчонок, доверчиво открывавший рот для ложки с кашей?

– Да, спасибо за приглашение. Но ты же в магазин собирался.

– Ничего страшного, вечером съезжу или завтра. Луша, если бы ты знала, как я рад тебя видеть!

Пожалуй, Лика тоже была рада его видеть. Именно ради таких встреч она вообще-то и приехала сюда, в Сестрорецк, надеясь вернуться в прошлое и найти в нем потерянную часть себя. Он спешился и повернул обратно в сторону своего дома, ведя велосипед за руль. Приноровившись к его шагам, Лика пошла рядом.

– Кем ты работаешь, Антош?

– Я программист. Пишу коды и программы, что позволяет работать на удаленке. Отсюда, из Сестрорецка, мне это делать очень удобно. Родители по-прежнему в самом Питере, на неделе я езжу к ним, в выходные они навещают меня. Так и живем.

– Не женат?

Задавая этот личный вопрос, Лика совершенно не смущалась. Этот мальчик ей представлялся кем-то вроде младшего брата, скажем двоюродного, а потому нет ничего неприличного в том, чтобы выяснять подробности его жизни спустя много лет разлуки.

– Нет. Не нашел девушки, которая устраивала бы меня в качестве жены. Мама все время намекает, что не прочь стать бабушкой, но я не тороплюсь. Мне и одному неплохо.

– Что ж ты такой привередливый-то? – шутливо спросила Лика. – В жизни не поверю, что в Питере трудно выбрать подходящую невесту.

– Ну, вот мне трудно. – Он картинно развел руками, после чего подхватил падающий велосипед. – У меня жесткие критерии отбора.

– И какие же?

– Я всю жизнь ищу девушку, которая была бы похожа на тебя, – ответил он.

Лика покосилась на него: шутит, что ли? Но лицо Антона было совершенно серьезно. Впрочем, кто там разберет за стеклами темных очков?

– Кто ищет, тот всегда найдет, – ответила она, чтобы сгладить неловкость, которую, кажется, ощущала только она одна. – Ну, раз ты тут живешь, расскажи мне про остальных. Я видела, что на месте батуринского старого дома роскошный особняк построили. Это Батуриных?

– Нет, они же переехали отсюда, – немного удивленно ответил ее спутник. – Ты не знала, да? Хотя, наверное, не знала. Они продали дом, когда твоя бабушка уже уехала. Не смогли тут жить после того, что случилось, уехали во Владивосток за младшей дочерью.

Видимо, Антон тоже имел в виду те убийства, про которые говорила Светлана. Странно, что Лика совсем ничего о них не помнила.

– Понятно, – сказала она. – Жалко, конечно. Я бы с удовольствием сейчас поболтала с Катькой. Мы так дружили. А она, оказывается, во Владивосток переехала. И на Регину интересно было бы посмотреть, какая она стала. Все такая же красивая, несмотря на возраст? Ты не в курсе, она осталась в Сестрорецке или тоже уехала?

Теперь к изумлению в глазах Антона примешивалась легкая тревога, причины появления которой Лика не знала.

– Луша, Регина умерла двадцать лет назад, – ответил он осторожно. – Ты что, не помнишь?

Лика споткнулась, и он был вынужден подхватить ее под локоть. Иначе она бы упала.

– Умерла? – недоуменно спросила она. – Как? Отчего? Я действительно не помню, Антон. У меня после смерти деда начались проблемы с памятью. Я только помню, что тем летом Регина собиралась замуж, и ее жених был морским офицером. А потом чистый лист.

– Да, я знаю, что ты любила деда. Андрей Сергеевич удивительный был человек. Очень добрый. Я это помню, хоть совсем маленький был. Он так интересно рассказывал про оружейный завод, про винтовку Мосина, про историю Сестрорецка. Я любил приходить к вам.

Да, теперь Лика вспомнила, что, став постарше, Антон Таланов частенько прибегал к ним, и дед охотно общался с мальчишкой, приучая его в том числе держать в руках инструменты. Антон допускался в сарайчик, в который женщинам не было хода. Да, она сама с подросшим соседским мальчишкой уже не возилась, а дед наоборот.

– Антон, что случилось с Региной? – спросила она.

Отчего-то Лике казалось, что ей важно это знать.

– Так подростки убили, – ответил он. – На пляже ударили ножом, чтобы отобрать мобильный телефон.

Ах да, Светлана говорила про какую-то банду, которая напала на четырех мужчин и одну девушку. Значит, последней жертвой стала именно Регина Батурина. Какой ужас. Из памяти снова всплыл образ светловолосой красавицы в белом платье и венке из цветов, счастливо смеющейся на руках у своего жениха. Надо же, значит, их свадьба так и не состоялась. Как печально.

Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то о случившемся несчастье. Наверняка, когда оно произошло, бабушка с дедом его обсуждали. Но нет, блок в голове настойчиво не давал всплывать хотя бы смутным воспоминаниям. Проклятье. Неужели эта частичная амнезия никогда не пройдет?

За разговором они дошли до дома Талановых. Он сильно изменился за последние двадцать лет.

– Мы с отцом провели отопление, такое же, как было у Андрея Сергеевича. Сначала тоже топили котлом на дровах, позже перешли на уголь, а сейчас все на электричестве, конечно. Скважину выкопали десять лет назад, так что водопровод теперь работает исправно, воду из колодца таскать не нужно. Ванную комнату оборудовал, туалет с септиком. Я хорошо зарабатываю, так что с этим проблем нет, – рассказывал Антон, водя ее по дому. – Отец предлагал все снести и новый дом построить, из кирпича, чтобы на века, а я не стал. Мне в дереве лучше дышится, да и память все-таки.

С этим Лика согласилась. Новодел на месте батуринского дома раздражал ее, потому что выпадал из рисуемых капризной памятью картинок, а их старый дом и талановский полностью соответствовали воспоминаниям, хотя и стали удобнее и современнее. И Светлана, и Антон бережно относились к прошлому, и за это Лика была им благодарна.

– Я сейчас чайник поставлю, – предложил Антон, когда они, закончив экскурсию, пришли на кухню. – Ты голодная?

– Нет, – покачала головой Лика. – Меня Светлана блинами накормила.

– Как ты вообще тут оказалась? После стольких лет… Я глазам своим не поверил, когда тебя увидел. Хотя сразу узнал. Ты вообще ни капельки не изменилась.

– Ну да, конечно, – рассмеялась Лика. – Не зря Светлана назвала тебя угодником. За двадцать лет я вообще не изменилась. Была шестнадцатилетняя девчонка, а стала тридцатишестилетняя женщина.

– Не изменилась, – серьезно сказал Антон. Свои очки он в доме снял, а потому по глазам Лика видела, что он не шутит. – Все такая же красивая. А кем ты работаешь? У тебя есть муж? Дети?

Младший брат имел право после долгой разлуки задавать такие личные вопросы своей сестре. Скажем, двоюродной. Лика вздохнула, потому что отвечать на них не любила.

– Я финансист, – ответила она. – Заправляю финансами крупной строительной фирмы, так что тоже не бедствую. Замуж я не вышла, детей у меня нет, так что я, как и ты, живу совершенно одна. Родители мои живы и здоровы, бабушка минувшей зимой умерла, а здесь я очутилась, потому что все эти годы ужасно скучала по Сестрорецку, но бабуля была категорически против, чтобы я сюда приезжала. Пришлось ждать, чтобы мой визит в прошлое ее не расстроил.

– Моя бабуля ужасно удивлялась, что за все эти годы Анна Ивановна ни разу не приехала на могилу твоего деда. Но ты не думай, бабуля и дедуля поддерживали там порядок. Весной прибирались, цветы оставляли. Они действительно дружили и очень уважали Андрея Сергеевича. Правда. Теперь мама это делает.

– Спасибо, – тихо сказала Лика. – Антон, а ты знаешь, где его могила? Сможешь отвести меня туда?

– Без проблем, – тут же согласился Таланов. – Скажешь, в какой день тебе удобно, и я тебя отвезу. А хочешь, пешком прогуляемся, тут же недалеко, километра два. Ты вообще надолго приехала?

Лика вспомнила, как однажды они с дедом ходили на Сестрорецкое кладбище, где были похоронены его родители. Дед торжественно заявил, что они пойдут в поход. Лике поручил надеть удобную обувь, а сам взял с собой рюкзак, куда положил термос с горячим чаем и бутерброды. Через Средний парк они прошли до улицы Андреева, добрались до Верхнего парка, потом по Лесной дошагали до набережной реки Сестры, перебрались на другую сторону через Курортный мост, а там до кладбища было уже совсем недалеко.

Было это тем самым последним летом. Лика оказалась достаточно взрослой, чтобы не устать от столь длинной прогулки, и там, на кладбище, дед показал ей могилу прабабушки с прадедушкой, а потом провел через места упокоения людей, чьи имена были ей хорошо знакомы. Именно на Сестрорецком кладбище похоронили конструктора стрелкового орудия Сергея Мосина и писателя Михаила Зощенко. Значит, и дед покоится там же. И как так получилось, что они бросили его там одного на целых двадцать лет? Господи, как же стыдно!

– Я тут на две недели, – ответила она на последний вопрос Антона. – Так что времени у нас достаточно. Ты реши, в какой день сможешь отвлечься от работы, а я подстроюсь. Я же в отпуске.

– Тогда не будем откладывать. Завтра я сдам один важный заказ, и в среду отправимся, – пообещал Таланов. – Точно чаю не хочешь?

– Точно, – заверила его Лика. – Спасибо, ты очень меня выручишь. Я бы вообще с удовольствием по городу побродила. Он так изменился за двадцать лет. Я бы и на территорию инструментального завода сходила. Дед частенько меня туда водил. С этим заводом практически вторая половина его жизни была связана. И на Разлив, и на Сестрорецкий курорт, да и вообще везде.

– Везде сходим или съездим, – заверил Антон.

– На велосипеде? – уточнила Лика. – У тебя найдется второй?

– И велосипед найдется, и машина у меня есть. Просто сейчас я ее на ТО отогнал. Завтра заберу. А захочешь экстрима, то у меня и мотоцикл имеется. Эх, прокачу! Как у Ильфа и Петрова.

– «Водку пить не будете? Голыми при луне танцевать не будете?» – подхватила Лика и неожиданно смутилась. – Ладно, Антоша, я пойду. Давай обменяемся телефонами для связи. И не буду больше сегодня тебя отвлекать.

– Я бы сказал, что ты меня совершенно не отвлекаешь, но раз я хочу завтра сдать заказ, то сегодня мне нужно с головой уйти в работу, – согласился он. – Давай диктуй свой номер, я тебя наберу.

Продиктовав цифры своего телефона и записав высветившийся звонок под именем «Антон Таланов», Лика попрощалась и вернулась в отель в чудесном настроении.

Поужинала она в ресторане на первом этаже основного здания, справа от стойки ресепшена. Здесь был настоящий камин, придающий уют прохладному августовскому вечеру, мягкие удобные кресла. Интересный дизайн светильников, выполненных в виде стеклянных шаров… И еда оказалась вкусной, хотя и довольно дорогой. Но что поделать, отпуск есть отпуск. Нельзя на нем экономить.

Почти все столики были заняты. «Зеландия» пользовалась спросом в любое время года, а уж летом и подавно. Основной контингент отдыхающих составляли либо пожилые пары в возрасте между пятьюдесятью и семьюдесятью годами, либо молодые семьи с маленькими детьми. При этом многие мамы находились в состоянии ожидания второго ребенка, аккуратно неся свои большие уже животы между столиками и при этом следя за старшими детьми, большинство которых представляли двух-четырехлетки. При виде детей Лика привычно взгрустнула.

Одиноко сидя за своим столиком, она невольно привлекала внимание, а потому чувствовала себя слегка неуютно. Быстро поев, она вернулась в номер, скинула одежду, приняла душ, натянула все тот же белый пушистый халат, замотала волосы полотенцем, удобно устроилась на кровати, подложив под спину две подушки, и открыла интернет.

Ей не давала покоя впервые услышанная история с кровавыми преступлениями, случившимися практически на ее глазах, о чем она совсем ничего не помнила. Врачи, занимавшиеся с нею, объясняли, что диссоциативная амнезия, которой страдала Лика, относится к острому расстройству памяти, при котором человек забывает информацию личного характера, связанную с тяжелым разрушительным стрессом, но сохраняет другие виды воспоминаний.

Степень нарушений памяти при этом может различаться – от незначительных пробелов до полной утраты воспоминаний о событиях, произошедших в течение определенного периода. И именно то последнее лето как раз и явилось таким периодом. Понятно, что спусковым крючком, вызвавшим столь тяжелое нарушение, стала смерть любимого деда, но почему так случилось, не мог ответить ни один из специалистов.

– Понимаете, амнезия является защитным механизмом, который включается в попытке уберечь психику от непереносимых нагрузок, – объяснял ей знаменитый в их городе психиатр, профессор Лагранж, к которому Лика пришла на консультацию уже достаточно взрослой. – В принципе, вызвать ее может любой тяжелый психологический стресс, коим для вас, несомненно, явилась смерть деда. Однако такая ярко выраженная клиническая симптоматика обычно развивается в тех случаях, когда человек попадает в условия, представляющие непосредственную угрозу для жизни.

– Что вы имеете в виду? – уточнила Лика.

– Наводнения, пожары, прочие стихийные бедствия, пребывание в зоне военных действий, криминальные инциденты насильственного характера, физическое, психологическое, эмоциональное или сексуальное насилие в семье. В вашем случае не было ничего подобного?

– Что вы, профессор, – засмеялась Лика. – Бабушка и дед прожили вместе сорок лет и никогда не ссорились. Они очень любили друг друга, моего папу, их сына, маму, хотя любить невестку как-то неправильно, а меня так просто обожали. Я выросла в атмосфере полной любви, и всегда знала, что меня любят. А уж дед меня просто обожал. Мне позволялось все. Если бабушка от него хотела чего-то, с чем он был не согласен, то именно меня отправляли парламентером.

– Да, я знаю, что вы имеете в виду, и все же, если вы хотите понять, что именно вызвало такую реакцию вашего организма, то нужно подумать над неочевидными событиями. Бывают мелочи, которые кажутся неважными, на них не обращаешь внимания, ни когда они происходят, ни потом, когда о них вспоминаешь, а вместе с тем именно в них кроется причина очень многих явлений. Стертые случаи диссоциативной амнезии являются достаточно распространенным явлением. Подобные состояния нередко отмечаются в первые дни после смерти близких людей и при некоторых других тяжелых, непереносимых для пациента ситуациях, например при внезапном разрыве отношений с любимым человеком. Иногда они – результат поступков, вызывающих чувство вины. Человек совершает что-то, что считает аморальным или недостойным, и организм выбрасывает это из памяти, защищая себя от стыда.

– Но я ничего подобного не совершала! – воскликнула Лика.

– Или просто не помните об этом. Есть еще вариант, что подобный стыдный поступок совершил кто-то из дорогих вам людей. Настолько дорогих, что вам невыносима сама мысль об этом.

– Мои родные не могли сделать ничего плохого, – твердо заявила Лика. – Это невозможно.

– Не буду настаивать. – Лагранж улыбнулся. – Более того, я вообще не уверен, что вам нужно пытаться вспомнить то, что сейчас скрыто в вашем подсознании. Боль от неожиданного прозрения может оказаться такой сильной, что вы ее не выдержите. В шестнадцать лет, когда вы были если и не ребенком, то не до конца сформировавшимся взрослым человеком, ваше богатое воображение и слабо развитое аналитическое мышление позволили вам отстраниться от текущих обстоятельств, психологически и эмоционально застыть, отрешиться от происходящего.

– Я финансист, – тоже улыбнулась Лика, – и с шестнадцати лет мои аналитические способности развились до уровня гораздо выше среднего, в этом я вас уверяю. Я хочу знать, доктор.

– Одного желания мало. Механизм диссоциативной амнезии до сих пор недостаточно изучен. Память может возвращаться к вам постепенно. Просто какие-то отдельные куски будут всплывать в голове, и поначалу вам будет трудно связать их между собой, но рано или поздно пазл обязательно сложится. Может случиться и иначе. Попав в то же место или в те же обстоятельства, которые и вызвали травмирующее событие, вы ощутите лавинообразное возвращение памяти. Но еще раз предупрежу, что связанный с этим болевой шок может оказаться достаточно силен.

– Я справлюсь, – уверенно сказала Лика. – Нет ничего более болезненного, чем постоянно ощущать провалы в памяти, чувствуя, что внутри твоей головы существует черная дыра.

Именно после того разговора с профессором Лагранжем она и приняла твердое решение вернуться в Сестрорецк, чтобы оказаться «в том же месте и в тех же обстоятельствах». Не давала это сделать только истерическая реакция бабушки. И лишь этим летом наконец получилось.

Проведя в Сестрорецке всего один день, Лика понимала, что старый профессор был прав. К ней уже пришли воспоминания, к которым она не возвращалась много лет. Белое платье Регины, ее секс на пляже с неизвестным мужчиной, завистливый шепоток Катьки, Антон, которого она кормила кашей, поход с дедом на Сестрорецкое кладбище. Это не то, что нужно, но лучше, чем ничего. Лика была уверена, что за оставшиеся тринадцать дней сможет все вспомнить.

Как говорил Лагранж? Наводнения, пожары, прочие стихийные бедствия, пребывание в зоне военных действий – точно мимо. Ничего подобного летом 2003 года в Сестрорецке не происходило. Любой вид насилия в свой адрес тоже точно можно вычеркнуть. Дед никогда бы не допустил, чтобы его любимицу кто-либо обидел. Смерть близкого человека как непереносимая ситуация. Это да. Но это и так давно известно.

Поступки, вызывающие чувство вины, свои или чужие? На этом месте зияло «слепое пятно». Лика считала их невозможными, но, как человек, обладающий развитой логикой, совсем со счетов не сбрасывала. Остаются криминальные инциденты насильственного характера, к коим явно можно было отнести совершенные тем летом преступления, жертвой одного из которых, оказывается, стала Регина Батурина.

Величайшее изобретение человечества – интернет – выдало ответ на вбитый запрос практически сразу. Погрузившись в чтение, Лика довольно быстро смогла составить картину того, что случилось в этом маленьком городке двадцать лет назад. Первое нападение банда из четырех подростков совершила в середине июля, высмотрев у здания Сестрорецкого железнодорожного вокзала подвыпившего мужчину, возвращавшегося домой.

Фамилия первой жертвы была Балалайкин. Несовершеннолетние налетчики пошли за ним следом, в укромном месте недалеко от реки Сестры напали, для начала жестоко избили мужчину, а потом несколько раз ударили его ножом. Денег у погибшего не оказалось, единственной добычей стал старенький сотовый телефон, и, обшарив карманы жертвы, малолетние негодяи сбросили тело убитого в реку.

Действительно обладающая богатой фантазией Лика представила это и поежилась. В ее представлении подобные действия были совершенно невозможны. Как это – лишить человека жизни из-за какого-то телефона? Зачем? Впрочем, помимо легкого удивления, никаких других чувств прочитанное не вызывало. О господине со смешной фамилией Балалайкин Лика никогда не слышала, в доме о нем никогда не говорили, а потому травмирующим фактором его убийство для нее быть никак не могло.

Спустя неделю налетчики совершили второе нападение. На этот раз их жертвой стал сорокалетний Николай Сафонов. Сценарий преступления был тот же: жертву сначала избили, а потом зарезали, орудуя ножом. Эта вторая смерть тоже принесла убийцам лишь сотовый телефон.

В начале августа в районе улицы Ботанической нашли тело тридцатичетырехлетнего Валентина Марэ. У третьей жертвы при себе оказалось около пяти тысяч рублей, которые, разумеется, пропали. И снова убийцы оказались неуловимы. Преступление было совершено около половины двенадцатого ночи, в тихом безлюдном месте, а о камерах видеонаблюдения двадцать лет назад даже мечтать не приходилось.

Четвертым эпизодом стало нападение на сорокапятилетнего Петра Плотникова, произошедшее на улице Володарского. Сначала подростки вместе со своей будущей жертвой и на ее деньги устроили посиделки с выпивкой, а потом затеяли ссору, которая переросла в драку. В ход снова пошел нож, после чего малолетки забрали у убитого очередной сотовый телефон и семь тысяч рублей, а затем попытались перетащить тело Плотникова в подвал.

Однако шум драки привлек внимание соседей, которые вызвали полицию. Бросив труп прямо во дворе, подростки сбежали. Приехавший наряд выслушал показания жильцов, словесное описание юных преступников передали всем полицейским, дежурившим в этот день, и той же ночью всю четверку задержали. К сожалению, за это время малолетки успели убить Регину Батурину. Тело девушки обнаружили на пляже с ножом в груди.

В ходе расследования преступники признались во всех пяти убийствах. Дело передали в суд, который уже в конце сентября вынес группе несовершеннолетних подростков приговор. Сергей Кривоносов, Константин Соколов и Александр Чернов получили максимальные для несовершеннолетних сроки – по десять лет в воспитательной колонии. Четвертый участник банды, Андрей Богданов, признанный виновным лишь в хулиганстве, был приговорен к трем годам условного лишения свободы. При этом двое подсудимых – Кривоносов и Соколов – за полгода до совершения убийств уже представали перед судом за совершенную квартирную кражу.

Ну и что нам это дает? Совершенно ничего. Отложив в сторону телефон, Лика закрыла глаза, попытавшись вызвать в памяти хоть какие-то ассоциации с прочитанным. Труп девушки в белом платье с торчащим в груди ножом услужливо всплыл перед глазами. Видение было не новым, совсем недавно оно уже возникало в голове, но больше ничего не происходило.

Лика снова взяла в руки телефон и перечитала заметку еще раз, более внимательно. Лагранж велел отмечать детали, которые на первый взгляд не имеют значения. Впрочем, ничего нового она не узнала, обратив внимание лишь на даты. Первое убийство криминальная четверка совершила пятнадцатого июля. Второе – двадцать второго июля. Человек с красивой французской фамилией Марэ погиб седьмого августа, а Петра Плотникова и Регину Батурину убили восемнадцатого августа.

В этом месте Лика вздрогнула. Внезапно сотрясшая ее тело дрожь заставила ее залезть под одеяло и обхватить себя за плечи руками. Восемнадцатое августа 2003 года было днем смерти ее деда Андрея Сергеевича Ковалева. Он скончался от сердечного приступа, а его тело на пляже обнаружила неизвестно как оказавшаяся там ночью внучка Луша.

Регину Батурину тоже убили на пляже, неподалеку от ее собственного дома. Что означает это жуткое совпадение, Лика не представляла. Однако оно ей не нравилось.

* * *

Паническая атака, пусть и слабая, знавали и хуже, длилась с полчаса. Когда жуткая дрожь кончилась, а ставшие ледяными руки и ноги согрелись под одеялом, Лика встала, чтобы попить воды. После приступов ее всегда одолевали слабость и сонливость, поэтому, наскоро умывшись и переодевшись в пижаму, она снова залезла в постель и, сама не заметила как, уснула.

Телефон несколько раз звякнул, принеся сообщения от Викентия, но Лика сигналов не слышала, провалившись в глубокий, хотя и беспокойный сон. Снился ей пустынный ночной пляж, по которому она зачем-то брела. Что заставило ее отправиться туда ночью, Лика, точнее Луша, потому что во сне она снова была шестнадцатилетней девчонкой, не знала.

Песок неприятно холодил пальцы, потому что она шла босиком. Фонарик она с собой не захватила, да и не было у нее никакого фонарика, поэтому ночная августовская тьма, пусть и не такая густая, как на юге, но все-таки вполне достаточная, скрывала пространство, в котором лишь угадывались очертания скамеек и растущих неподалеку справа деревьев.

Помимо темноты на пляж еще наползал туман. Видно становилось совсем плохо, накрапывал дождь, вдалеке над заливом гремела гроза, и внутри сна Луша думала о том, что, наверное, надо вернуться домой, где тепло, уютно, безопасно и можно включить стоящий у кровати большой торшер с пушистым абажуром, ярко-желтым и оттого похожим на цыпленка.

Яркий свет фонарика, зажженного кем-то другим, находящимся чуть впереди и сбоку, под деревьями, разрезал белесую от тумана темноту, и во сне Лика снова увидела лежащее на спине тело девушки в белом платье. Только теперь Лика-Луша подошла ближе, с трудом передвигая вязнущие в холодном песке ноги. Еще ближе. Встала рядом с телом, с удивлением глядя в широко открытые в луче света глаза.

На песке лежала Регина Батурина, а в ее груди торчал нож, всаженный по самую рукоятку. Это был нож деда. Лика сразу его узнала по рукоятке. В свободное от других занятий время дед любил мастерить ножи, удобные, острые, подходящие для того, чтобы и колбасу нарезать, и дощечку обстрогать. В их доме имелось несколько таких клинков с фирменной ручкой из бересты.

Фонарик в неведомой руке дрогнул, луч света описал полукруг, из-за чего тело Регины пропало из виду. Луша пыталась закричать, но не успела, потому что ее опередил кто-то другой. Голос походил на дедов, но сильно искажался, она не стала бы биться об заклад, что это был именно он.

– Прочь! – требовал голос. – Прочь отсюда. Беги! Луша, беги!

Она повернулась и побежала, но не к деревьям, под которыми, как ей казалось, притаился кто-то страшный, а в другую сторону, вдоль моря, удаляясь от дома все дальше и дальше. Слева плескались на берег равнодушные воды Финского залива, справа вставали сосны, загораживая выход на тротуар, за спиной оставалось что-то страшное, требующее, чтобы она бежала, уносила ноги, спасалась.

Голос за спиной кричал что-то еще, но его уносил ветер, поэтому слов она разобрать не могла. Потом крик прекратился, точнее превратился в хрип. Стало еще страшнее. Луша не знала, почему остановилась, а потом пошла обратно, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, снова перейдя на бег.

Когда она вернулась на место преступления, а это, разумеется, было оно, что же еще, Регина все так же лежала на спине, устремив в небо глаза, полные то ли боли, то ли бесконечного удивления. Луша поняла, что надо мчаться домой, звать на помощь взрослых, и, преодолевая страх, нырнула под сень деревьев, чтобы выскочить на дорогу, ведущую к жилью.

Внезапно она споткнулась обо что-то, лежащее на земле, упала, больно ударившись головой о корень сосны, выступающий из песка. Лежа на земле, она заплакала от боли, но сквозь их пелену все-таки разглядела, что то, обо что она споткнулась, оказалось телом ее деда. Он лежал не на спине, как Регина, а на боку, немного скрючившись и прижав руки животу.

Не издавая ни звука, Луша поднялась и медленно, словно сомнамбула, пошла в сторону дома. Внутри своего сна она дошла до знакомого крыльца, поднялась по нему, дошла до спальни, где спала бабушка, затрясла ту за плечо. Проснувшись, та повернулась к внучке:

– Луша? Ты чего не спишь? У тебя что-то болит?

Повернула голову в сторону пустой половины кровати.

– А дед где? Что вы колобродите-то, полуночники?

По внучкиному лицу она, видимо, поняла, что случилось нечто серьезное, встала с кровати, потянула с кресла халат.

– Ты молчишь-то чего, Луша?

Не отвечая, девочка повернулась и пошла обратно, к выходу из дома, а потом туда, где под соснами остался дед, а на песке Регина. Бабушка едва успевала за ней, бормоча под нос то ли молитвы, то ли ругательства. Заметив мужа, с криком бросилась к нему, упав рядом на колени, начала расстегивать пуговицы рубашки.

С того места, где они остались, Регину было не видно, поэтому Луша шла дальше, остановившись почти у самого тела, там, где стояла в первый раз, когда неведомый голос погнал ее прочь. Сейчас ее по имени звала бабушка, не понимавшая, куда подевалась внучка. И, лишь заметив ее, выходящую из-под сосен, девочка в глубоком обмороке упала рядом с Региной.

Сейчас, проснувшись, она села в кровати тяжело дыша. Интересно, ей сейчас приснилось то, что случилось в ту ночь на самом деле? Мама говорила, что тело умершего от обширного инфаркта деда нашла именно она. Вот только про убийство Регины ей не сказали ни слова. По рассказам мамы, Луша, проснувшись ночью, зачем-то пошла на пляж и по дороге наткнулась на деда, который к тому моменту был уже мертв. У нее хватило душевных сил сбегать за бабушкой и привести ее к месту трагедии, после чего она упала в обморок, очнувшись от которого совершенно ничего не помнила.

Если Регину Батурину убили той же ночью, то дед вполне мог стать свидетелем преступления либо найти девушку мертвой. От увиденного ему и сделалось плохо. Да, все сходится. Но почему мама не упоминала про убийство? Ответа на этот вопрос у Лики не было.

Еще ее очень смущал увиденный во сне нож, торчащий из груди Регины. Это совершенно точно был фирменный нож Андрея Сергеевича Ковалева с ручкой из бересты. Дед всегда утверждал, что березовая кора является лучшим материалом для изготовления рукоятки для ножа. Бересту он всегда собирал загодя, подходя к этому вопросу основательно, впрочем как и к любому другому. Надрезал квадратики на стволе березы, а затем аккуратно и медленно отделял ее от дерева.

Березы в лесу он использовал только недавно упавшие, живые деревья не трогал, считая это живодерством. Далее в каждом кусочке коры он делал посередине небольшое отверстие, вставлял в него шпильку небольшого диаметра, на одном конце которой накручивал гайку и шайбу в качестве ограничителя. На шпильку надевалась стопка берестяных заготовок, необходимая для того, чтобы смастерить рукоятку.

Стопка закреплялась второй гайкой и шайбой, которая затягивалась до упора, после чего конструкция опускалась в кипящую воду. В процессе варки все это великолепие иногда вытаскивалось из воды, гайки подкручивались, чтобы кусочки бересты оказывались намертво прижатыми друг к другу. После варки заготовка снималась со шпильки и просушивалась, после чего слои склеивались между собой.

У них дома было несколько таких ножей. Лика вдруг вспомнила, что в тот раз, когда бабушка наводила порядок в мастерской, судорожно протирая тряпкой поверхности, она собрала и куда-то унесла все дедовы ножи. Лика тогда хотела спросить, зачем она это делает, но не стала. А потом приехали мама с папой и после похорон увезли ее домой, а потом к ним переехала бабушка.

Лике внезапно стало душно. Откинув одеяло, она спустила ноги с кровати, прошлепала к окну, из которого открывался вид на освещенный бассейн. Красиво! Накинув на плечи халат, она с ногами забралась на широкий подоконник, вдохнула полной грудью воздух, который пах смесью моря, сосен и хлорки, постаралась размеренно дышать, чтобы окончательно прогнать ночной кошмар. Именно так ее учили психиатры.

Интересно все-таки, это был сон-фантазия или всплывающие воспоминания? Она снова и снова возвращалась к тому, что ей приснилось, все больше приходя к мысли, что действительно помнит эти события. Неужели поездка в Сестрорецк поможет вернуть ей память?

Раздавшийся крик, смутный, едва слышный, отвлек ее от мыслей, заставив навострить уши. Крик повторился. Женский, отчаянный, он доносился со стороны пляжа, на который она сегодня так и не заставила себя ступить. Что ж, если она двадцать лет назад и впрямь нашла не только деда, но и мертвую Регину, это неудивительно.

Соскочив с подоконника, Лика взяла с прикроватной тумбочки телефон и посмотрела на часы. Половина третьего ночи. Окна, которые она могла разглядеть из своего номера, были темны. Отдыхающие спали. Здание, различимое сквозь деревья за бассейном, где располагались второй ресторан, спа-комплекс и часть номерного фонда, тоже было погружено во тьму.

И снова крик, на этот раз хриплый. Господи, точно как в ее сне! Лика скинула с плеч халат и решительно начала одеваться. «Делай то, чего боишься», – услышала она в голове голос своего психолога и покрепче сжала зубы. Именно так она сейчас и поступит, чтобы прогнать свои страхи навсегда.

Так, белье, джинсы, футболка, толстовка, носки, кроссовки. Волосы завязать в хвост. Да, телефон. В нем как раз и фонарик есть. И ключ от номера, иначе она потом не попадет обратно. Все. Она готова.

Шагнув на ковролин коридора, Лика придержала рукой дверь, на секунду усомнившись в том, что поступает правильно. Может, позвать на помощь дежурную? Или сразу вызвать полицию? А вдруг ей показалось? Вдруг все это наваждение, вызванное ее сном? Или, как вариант, на пляже просто кто-то дурачится?

– Вот и проверим, – сказала она себе, прогоняя сомнения.

Дверь с мягким щелчком захлопнулась, отрезая путь к отступлению. На ресепшене, положив голову на сложенные на столе руки, сладко спала девушка Ирина. Второй дежурной, той, что постарше, Эльмиры Степановны, она не увидела. Наверное, она заслужила ночной отдых в горизонтальном положении в какой-нибудь подсобке, а может, до утра в гостинице остается только один администратор? Что может произойти ночью?

Тихонечко ступая, чтобы не разбудить уставшую за день девушку, Лика вышла из отеля на улицу и повернула направо, к кованой калитке. На Пляжной улице не было ни души. У Лики мелькнула мысль набрать номер телефона Антона Таланова, но она тут же отбросила ее из-за очевидной глупости. Не хватало еще будить постороннего человека ночью только из-за того, что ей что-то послышалось.

Шагнув под сосны, она достала телефон и включила фонарик, чтобы не споткнуться о коренья и не упасть, как это было двадцать лет назад. Яркий луч рассеял темноту, и Лика очертила рукой в воздухе круг, чтобы убедиться, что под деревьями никто не прячется. Там никого нет, и она вздохнула, чувствуя, как отпускает напряжение. И чего, спрашивается, испугалась?

Дойдя до кромки песка, она снова на мгновение остановилась, как днем, когда внутренняя паника не дала ей идти дальше. Сейчас никакой паники она не чувствовала, и Лика вышла из-под деревьев на широкую песчаную полосу пляжа. От воды пахло морем и немного тиной. Пляж был пустынен и тих. Абсолютную тишину нарушал лишь тихий плеск волн. Ни тебе криков, ни стонов.

Лика повернулась, чтобы пойти обратно в гостиницу, но тут же остановилась, решив хоть немного пройтись. Не зря же она потащилась куда-то в третьем часу ночи! Кроссовки не пропускали песок, идти вполне комфортно, отсутствующее чувство привычного страха было таким приятным, что Лике вдруг захотелось запеть.

Дай мне ладонь, я погадаю.

Забудь про сон – это обманы для тебя.

Твой прежний дом не допускает,

Чтоб ты забыл, где была твоя земля[1], —

затянула она песню, которую исполняла певица Нюша. Шаг, еще шаг.

Сейчас она дойдет до кромки воды, поздоровается с Финским заливом, попросит прощения за то, что так долго не приезжала, а потом вернется в свой номер и крепко заснет. Теперь она знает, что ее напугало так сильно, что она потеряла память. Не каждая психика справится с найденным трупом. Даже дед не справился, получил инфаркт. А на нее, шестнадцатилетнюю девчонку, свалился двойной стресс. Она нашла сразу двух покойников. И теперь, когда все встало на свои места, сможет спокойно жить дальше.

Я не боюсь, я улыбнусь – и, знаешь,

Я не боюсь, если ты рядом, я улыбаюсь…

Я не боюсь, я улыбнусь и, – и знаешь,

Я не боюсь – знаю, ты рядом, я улыбаюсь…

Она снова подняла фонарик, чтобы случайно не шагнуть в воду и не промочить ноги, и отпрянула. На мокром песке лежало тело. Этого просто не могло быть. Действуя машинально, Лика подошла ближе. Молодая женщина примерно ее лет лежала на спине, устремив в небо мертвые глаза. В груди у нее торчала рукоятка ножа. К счастью, не берестяная.

В свете фонарика можно было разглядеть, что она блондинка и довольно красивая. Из памяти всплыло мертвое лицо Регины Батуриной. Незнакомка странным образом на нее походила. По крайней мере, Регина, доживи она до тридцати шести лет, выглядела бы именно так.

Неужели галлюцинации? Конечно, раньше они не проявлялись, но все когда-то случается в первый раз. Она присела и, превозмогая отвращение, прикоснулась к руке женщины. Та была еще теплая, то ли ее убили совсем недавно, то ли женщина жива и ее еще можно спасти. Вскочив, Лика со всех ног бросилась в отель, чтобы позвать на помощь.

Она уже преодолела песчаную косу с соснами и выскочила на дорогу, когда ей послышался шум двигателя автомобиля. Впрочем, ждать было нельзя, а вдруг оставшейся на пляже незнакомке удастся помочь? Лика рванула калитку и со всех ног помчалась по каменистой дорожке к входу.

– Ирина, просыпайтесь! – В этот раз она вовсе не боялась нарушить покой дежурного администратора.

Девушка подняла голову и посмотрела на Лику мутными со сна глазами.

– Что случилось? Вам плохо?

– Нет, не мне. Там на пляже женщина. Ее ударили ножом. Я даже не поняла, умерла она или нет. Звоните!

– Куда?

– В «Скорую». И еще в полицию. Вы понимаете, на пляже совершено преступление!

– Там что, труп? – Голос Ирины поехал куда-то вверх и вбок.

– Я не знаю, – нетерпеливо повторила Лика. – Звоните, пусть полиция разбирается. И врачи.

Ирина принялась послушно набирать номер. Закончив разговор, она положила трубку и с беспокойством уставилась на постоялицу.

– Они велели, чтобы вы тоже ждали.

– Разумеется, я подожду. Может, мы с вами пройдем на берег? Туда, где лежит тело?

– Я не пойду. – В голосе Ирины послышались близкие слезы. Ну да, она же еще девочка совсем. Понятно, что ей страшно. – Да я и не могу, по правилам, оставить рабочее место.

– Может, разбудить Эльмиру Степановну?

– Но ее здесь нет. У нее другой график работы. Она работает день, ночь, потом двое суток выходная. Суток не берет. Ночной портье только один. Работы же немного.

– А если что-то случится?

– Я должна вызвать старшего менеджера. Это несложно. Она живет неподалеку.

– Вызывайте, – решительно скомандовала Лика. – Эта женщина на берегу может быть отдыхающей из вашего отеля. Кому-то все равно придется ее опознать.

– Я не смогу. – Ирина практически плакала. – Я боюсь покойников.

– Тогда тем более звоните менеджеру.

Полиция и «Скорая» приехали через десять минут. Ирина открыла шлагбаум, чтобы они могли подъехать к самой калитке.

– Что тут у вас случилось? – спросил полицейский, представившийся капитаном Спиридоновым.

– Я нашла на пляже женщину, возможно мертвую. Но я не проверяла.

– Так уж и мертвую, – усомнился капитан. – Может, пьяную?

– У нее из груди торчит нож, который ей вогнали практически по рукоятку, – мрачно объяснила Лика. – Пьяная она при этом или нет, понятия не имею. Мне кажется, что в данной ситуации это второстепенно.

– Нож… По рукоятку… А вы, простите, кто?

– Меня зовут Гликерия Ковалева, я отдыхаю в этом отеле. Проснулась ночью, услышала женский крик, пошла посмотреть, что случилось, и нашла на берегу тело. Господи, а еще говорят, что снаряд дважды не попадает в одну воронку!

– Что вы имеете в виду?

– Дело в том, что здесь двадцать лет назад уже было совершено убийство на пляже. Жертву знали Регина Батурина. Она была моей соседкой, я гостила тут неподалеку, у бабушки с дедушкой. И, кажется, нашла на берегу тело Регины.

– Кажется?

– У меня в ту ночь умер дед, который тоже наткнулся на убитую девушку. У него случился инфаркт. Я нашла их обоих и привела бабушку, вот только ничего этого много лет не помнила. Диссоциативная амнезия, вызванная стрессом. Я с тех пор сюда не приезжала. Только сегодня собралась. То есть уже вчера.

– Приехали и вспомнили, значит. Ладно, разберемся. Показывайте, кого вы там нашли.

Они вышли на улицу и зашагали к калитке. Следом за ними шла бригада врачей «Скорой помощи».

– Ты кругом объедь, – отдал указание шоферу врач. – Подгони машину по Пляжной улице. Ближе будет.

В полном молчании они пересекли променад и полоску сосен, вышли на песок и зашагали к кромке воды. Лика уверенно шла впереди и вдруг остановилась. На том месте, где она пятнадцать-двадцать минут назад оставила лежать незнакомку с ножом в груди, сейчас никого не было.

– Ничего не понимаю, – пробормотала она.

– Та-а-ак, – протянул капитан Спиридонов голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – И где ваш труп?

– Труп не мой. Я жива и здорова, – сообщила Лика, озираясь по сторонам. – Это была женщина примерно моих лет, со светлыми волосами, одетая в черный брючный костюм. У нее из груди торчал нож. Это я хорошо запомнила. Может быть, она не умерла, а после того, как я побежала за помощью, сумела встать и пойти?

– С ножом в груди? – скептически поинтересовался капитан и кивнул сопровождавшему ему второму полицейскому, видимо напарнику. – Погляди.

Тот прошел по пляжу в обе стороны, но ничего подозрительного не обнаружил. Бригада «Скорой» маялась неподалеку, явно не понимая, что ей делать.

– Так. Дамочка, вы понимаете, что мы сейчас будем оформлять ложный вызов? – спросил у Лики Спиридонов.

– Он не был ложным. Я. Нашла. На пляже. Убитую. Женщину. Или раненую. И вызвала полицию.

– И куда она, по-вашему, подевалась?

– Без понятия. Я не исключаю, что преступник прятался где-то неподалеку и, пока я ждала вас, просто увез тело, чтобы скрыть улики. Я слышала, неподалеку работал мотор машины.

– Что за машина? Какой марки? Цвет? Кто был за рулем?

– Я ее не видела, только слышала.

– Так, дамочка. Вы зачем нам голову морочите?

– Да не морочит она, – вступил в разговор пожилой врач «Скорой». – Ясно же как белый день, что тут произошло. Двадцать лет назад на этом месте действительно было совершено убийство. Банда малолеток девчонку убила. Если эта женщина действительно была свидетельницей и страдает психическим расстройством, то у нее просто события прошлого наслоились на нынешние впечатления, связанные с приездом, вот и все.

– Я не страдаю галлюцинациями, – рассердилась Лика и осеклась, вспомнив, что в первый момент при виде трупа именно так и подумала.

– Вам могло это присниться. Вы проснулись, пришли на пляж, фактически в состоянии сомнамбулизма, а потом очнулись и приняли сон за реальность.

– Лунатизмом я не страдаю тоже. И я не сумасшедшая. У меня диссоциативная амнезия, но я начинаю вспоминать.

– Вот видите. Вы приняли воспоминания за реальность, только и всего. Хотите я вам угол успокоительного сделаю?

– Мне не нужен никакой укол!

– Тогда мы поедем. Всего доброго.

Медики уехали, полицейские повернулись к Лике:

– Мы тоже прощаемся. Вы вернетесь в отель или тут останетесь?

Нет, оставаться одной на пляже, с которого только что пропал труп, Лика не собиралась и молча двинулась за полицейскими в сторону отеля. Из калитки им навстречу вышла женщина лет сорока пяти, одетая в свитер и джинсы.

– Я старший менеджер отеля «Зеландия» Нина Полунина. Что тут произошло?

– Ничего, – лениво сказал капитан Спиридонов и зевнул. – У одной из ваших постоялиц видения. Ей трупы на пляже мерещатся.

– Мне ничего не померещилось, – проскрежетала Лика.

– До свидания.

Полицейские дошли до своей машины, сели в нее и уехали. Лика и женщина остались стоять перед входом.

– Вам нужна помощь? – спросила администратор участливо.

– Какая помощь?

– Может быть, медицинская?

– У меня все в порядке. – Лика вдруг почувствовала, что очень устала. – Поверьте, я действительно нашла на пляже тело женщины, которое потом исчезло.

– Ну, значит, найдется, – администратор тоже вздохнула. – Или не найдется. Все тайное, знаете ли, всегда становится явным. Идите к себе. Если вам понадобится врач, то обращайтесь к Ирине.

– Мне не понадобится никакой врач. Но в любом случае простите. Из-за меня вас подняли среди ночи.

– Ничего. У меня работа такая. Сейчас успокою Ирочку и поеду домой, досыпать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – пробормотала Лика и пошла в свой номер.

Она была уверена, что не сомкнет глаз, но уснула, едва ее голова коснулась подушки.

Проснулась она от телефонного звонка. Звонила мама, обеспокоенная, что дочка накануне не выходила на связь.

– У тебя все хорошо? – встревоженно спросила мама.

Вот как ответить на такой вопрос? Не рассказывать же, что ночью ее опять понесло на пустынный пляж, на котором она снова нашла труп, только он исчез. А теперь сотрудники отеля, в котором она живет, вместе с сотрудниками полиции считают ее ненормальной.

– У меня все хорошо, – сказала Лика преувеличенно бодрым голосом. – Я вчера побывала в нашем бывшем доме. Ты знаешь, там живет удивительная женщина Светлана. Это ее родителям бабушка продала дом, и они до сих пор все вместе там живут и очень его любят. Они, конечно, многое там переделали, но сам дом цел, и это прекрасно. Рядом настроены такие особняки, что я, увидев их, испугалась поначалу.

О том, что особняк стоит на месте старого дома Батуриных, она умолчала, понимая, что фамилию эту называть нельзя, чтобы не выйти на все остальное, в данный момент запретное из-за исчезнувшего трупа.

– А еще ты не поверишь, когда узнаешь, кого я встретила. Антошу Таланова. Помнишь, соседский мальчик, которого я кормила кашей, потому что он отказывался есть ее из чьих-то рук, кроме моих?

Мама сказала, что помнит.

– Папа считает, что ты правильно сделала, что поехала, – помолчав, добавила она. – Я, конечно, не уверена, что эта поездка пойдет тебе на пользу, но раз вы оба так считаете… Папа убежден, что ничего плохого ты не узнаешь…

Она замолчала, словно поняла, что проболталась. Лика не стала уточнять, что конкретно плохое она могла узнать, теперь понимая, что речь идет о смерти Регины Батуриной. Эта давняя смерть, всплывшая в глубинах подсознания, признаться, интересовала Лику гораздо меньше, чем тайна найденного на пляже трупа.

Часы показывали половину десятого, и она поспешно вскочила с кровати, чтобы не пропустить завтрак. Кажется, при заселении ей говорили, что он до одиннадцати. Приняв душ и собравшись, она вышла из номера и за стойкой ресепшена увидела двух незнакомых девушек, сменивших отдежурившую сутки Ирину. У одной девушки глаза были голубые, у другой – яркие черные.

При виде постоялицы обе оборвали разговор и уставились на Лику со жгучим любопытством. «Уже в курсе», – поняла та и приняла максимально независимый вид, на который только была способна.

– Доброе утро.

– Здравствуйте, – отмерла темноглазая девушка, видимо вспомнив профессиональные обязанности. – У вас все хорошо?

– Просто отлично, – заверила ее Лика.

– Завтрак ждет вас. Он накрыт в соседнем корпусе, который называется «Дача Шаляпина», там Федор Иванович останавливался. До революции еще.

– Гузель, – одернула заболтавшуюся напарницу голубоглазая.

Та смутилась и замолчала.

Завтраки в «Зеландии» оказались на высоте, впрочем, как и все остальное. К ним даже прилагалось шампанское двух видов, розовое и белое, но пить с утра Лика не стала, решив, что ясная голова ей точно понадобится. Ресторан был уже практически пуст, в нем сидели лишь пожилая пара и семья с маленьким ребенком.

Все остальные гости отеля давно позавтракали и разошлись по своим делам. Лежаки у бассейна уже были заняты, на них с удобством располагались пожилые дамы, а молодые мамы занимали пространство детскими надувными кругами, ведерками, игрушками и панамками. Летняя жизнь кипела здесь вовсю.

– Я ужасно спала, – пожаловалась мужу сидящая за соседним столиком старушка.

– Ты же с вечера приняла таблетку, я видел.

– Да, и мне даже удалось уснуть, но я проснулась посредине ночи оттого, что за окном кто-то кричал. И больше я не смогла уснуть. Лишь в районе шести утра забылась.

Лика навострила уши.

– Кто кричал? – спросил пожилой мужчина.

Им обоим было лет по семьдесят, не меньше. Но, судя по одежде и украшениям на женщине, недешевый отдых в «Зеландии» они могли себе позволить.

– Не знаю. Я совершенно точно проснулась от женского крика, а потом слышала еще один. Меня это растревожило.

Значит, не одна Лика слышала женские крики, доносившиеся с пляжа. Их было три, она это точно знала, потому что в тот момент, когда незнакомка начала кричать, в отличие от старушки уже не спала, а сидела на подоконнике, отходя от своего тревожного сна.

– Тебе наверняка показалось, – безапелляционным тоном заявил мужчина. – Кто тут может кричать? Если только от любовных утех.

– Нет, эта женщина кричала от страха, – задумчиво сказала его жена. – Впрочем, ты прав. Нас по-любому это не касается.

Со вкусом выпив вторую чашку кофе, Лика вышла из ресторана и, не заходя в номер, отправилась на пляж. Ей нужно найти другие доказательства, что ночное происшествие ей не привиделось. Однако на пляже ее ждало разочарование. Утром здесь разровняли песок трактором, вдоль всего берега тянулись характерные полосы, свидетельствующие о хозяйском подходе, вот только все следы, если они и были, оказались безжалостно стерты.

На всякий случай Лика прошла от того места, где вчера лежало тело, вправо и влево метров на двадцать, но разрыхленный ровный песочек надежно скрывал все тайны. Немного подумав, она вернулась к началу и теперь пошла в сторону сосен и скрывавшейся за ними дороги, внимательно глядя под ноги. Если услышанный ею вчера шум мотора связан с исчезновением тела, то вполне возможно, что какие-то улики остались под деревьями. Там же не проходила борона.

Поиски были тщетны. Лика уже собралась признать поражение и уйти, как вдруг в траве что-то блеснуло. Она присела, чтобы разглядеть получше. Притулившись к выступающему корню сосны, в песке лежала сережка, по виду довольно дорогая, по крайней мере, россыпь камушков на ней была похожа на черные бриллианты, пусть и некрупные.

Интересно, имела эта находка отношение к вчерашнему трупу или нет? Лежащая на берегу девушка была в черном брючном костюме, но украшения на ней Лика не разглядела. Оно и понятно, в темноте и стрессе это вряд ли возможно. Немного подумав, Лика сфотографировала свою находку с разных ракурсов, чтобы как можно лучше зафиксировать ее местонахождение, а потом вытащила из рюкзака футляр из-под темных очков, достала салфетку, служащую для протирания линз, аккуратно захватила ею сережку, чтобы не смазать отпечатки пальцев, поместила в футляр и прикрыла салфеткой.

Тут потенциальная улика будет в полной безопасности. Если что-то прояснится, то Лика отдаст ее в полицию, а если нет, то перед отъездом оставит администратору отеля. Вдруг она ошибается, сережка не имеет к случившемуся на пляже никакого отношения и ее хозяйка, живая и здоровая, ищет свою пропажу?

Часы уже показывали полдень, возвращаться в отель не хотелось, обозревать окрестности Сестрорецка тоже. Зуд расследования, хорошо знакомый каждому сыщику, будоражил кровь. Немного подумав, Лика решила дойти до Светланы. Вдруг ее семья тоже ночью что-то слышала? Конечно, бывший дом бабушки и деда стоит в глубине и чуть в стороне, но что-то же погнало маленькую Лушу на пляж той ночью двадцать лет назад! Возможно, она что-то услышала, просто не помнит. А вдруг и вчера новые жильцы их дома тоже что-то слышали или видели?

Светлана в беседке возилась с царским вареньем.

– Добрый денек! – крикнула она, завидев Лику у забора. – Заходите.

– Спасибо! – тоже крикнула в ответ Лика. – Давайте я вам помогу.

– Оно вам надо? – усомнилась Светлана. – Это такое дело нудное.

– Я помню. – Лика засмеялась. – Меня бабушка всегда усаживала чистить крыжовник перед варкой этого варенья. Я, признаться, это занятие ненавидела, а сейчас поняла, что соскучилась.

– Тогда сейчас фартук принесу. Ягода сладкая, липкая, испачкаетесь.

В четыре руки дело пошло быстрее. Лика отрезала хвостики и выдавливала содержимое ягоды, а Светлана споро и точно вставляла внутрь кожицы почищенные и мелко порубленные грецкие орехи. Гора ягод в ведре становилась все меньше, а в предназначенном для варки тазу все больше.

– Из сердцевины я джем варю, – рассказывала хозяйка. – Тоже вкусно, хотя и не так красиво, как само варенье. Но с блинами самое то. Мои любят. Как вам тут отдыхается?

– Замечательно, – слегка покривила душой Лика. – Только вот ночью спала плохо. Сначала сон страшный приснился, у меня бывают кошмары. А потом женщина какая-то кричала. Не слышали?

– Нет, – покачала головой Светлана. – Хотя муж что-то говорил. Он, простите, в туалет вставал, так ему показалось, что на пляже какая-то женщина кричала, а потом чуть позже вроде «Скорая» куда-то проехала.

Да, «Скорая» была. Это точно. Лика размышляла над тем, что еще спросить, чтобы побольше узнать по интересующей ее теме, но не успела, потому что калитка открылась и появился высокий, довольно красивый мужчина, по виду ровесник Светланы, отчего-то показавшийся Лике смутно знакомым.

– Светлана Леонидовна, добрый день.

– Здравствуйте, Константин Ливерьевич.

– Был в школе по делам, заодно выяснил, когда приемка к новому учебному году. На двадцать второе число назначена. Пойдете?

– Да, спасибо, обязательно. А то потом не допросишься, чтобы недоделки устранили. Знакомьтесь, это Лика, она в «Зеландии» отдыхает, а раньше в этом доме ее бабушка и дедушка жили. А это Константин Ливерьевич Благушин, мой сосед и коллега.

– А я ведь вас помню, – сказала Лика, потому что действительно вспомнила. – Вы историю преподавали, а летом иногда на пляже вместе с детворой пекли картошку в золе и очень интересно рассказывали про Сестрорецк, Питер и Финский залив. А еще как-то собрали нас и отвезли на экскурсию в Кронштадт. Он тогда совсем закрытый был, но вы как-то договорились.

– Было такое, – улыбнулся Благушин. – А вы, значит, внучка Анны Ивановны и Андрея Сергеевича. Давненько вас тут не было видно.

– Да, я их внучка. И да, давненько. Я двадцать лет тут не была, вот решила приехать, вспомнить детские годы.

– Детство – чудесная пора, – согласился ее собеседник. – А остановились у Светланы Леонидовны? В отчем доме, так сказать.

– Нет, я в «Зеландии» живу, – улыбнулась Лика. – Со Светланой мы только вчера познакомились. А вы, значит, все так же в школе работаете?

– Да-да. Все так же сею разумное, доброе, вечное. История, знаете ли, за двадцать лет совершенно не изменилась. Да и дети тоже.

Со сказанным Лика могла бы поспорить, но не хотелось. Ярко светило солнце, гудели над ухом то ли жуки, то ли шмели, тек по пальцам сладкий крыжовенный сок.

– А у вас еще дочка была, – вспомнила она. – Маленькая такая, смешная, с тоненькими косичками. Ей лет пять было, когда я ее видела в последний раз. Только вот не помню, как ее звали, вы уж простите.

– Да ну что вы! – Благушин засмеялся. – Было бы странно столь серьезной шестнадцатилетней барышне, коей вы были в то время, интересоваться пятилетней пигалицей. Иришкой ее зовут. Ныне уже взрослая совсем девица. Ладно, дамы, рад был вас повидать, но пойду домой. Затеял небольшой ремонт крыши, до конца каникул надо успеть.

– Вы уж простите, Константин Ливерьевич, что я вам чаю не предлагаю, но у нас тут вот! – Светлана провела руками над заставленным столом. – Если придете послезавтра, то угощу свежим царским вареньем. Сегодня сварю, завтра настоится, и готово будет.

– Зайду обязательно, вся округа знает, что в варке варенья вам равных нет. Впрочем, как и в пирогах. Выпечка Эльмиры Степановны вашей в подметки не годится.

– Только ей об этом не говорите. – Светлана озорно засмеялась. – Обидится.

– Женщин обижать нельзя, – заметил гость и ушел, снова оставив хозяйку и Лику одних.

– Чудесный человек и учитель от бога, – доверчиво поделилась Светлана, вернувшись к крыжовнику. – Жаль, овдовел рано. Дочка его в выпускном классе училась, когда мать от рака поджелудочной железы умерла. Почитай, за два месяца сгорела. Хотя до этого болела часто. Жили-то душа в душу. Константин Ливерьевич, сами видите, мужчина видный, а в молодости так и вообще красавцем был. Сколько в него школьниц повлюблялось – страсть! Да и учительниц тоже. И все на глазах у жены. Она тоже в нашей школе преподавала, математику. Так вот ни разу он никого в неловкое положение не поставил. Умел так поговорить, чтобы и не обидеть, и место указать. Да и сейчас умеет.

– Это вы про Эльмиру Степановну? – Лика вспомнила разговор, который вели две администраторши при ее заселении. Про пироги, которые эта самая Эльмира должна была занести отцу своей напарницы. А ту зовут как раз Ириной, значит, она Благушина дочка.

– Ну да. В двух улицах отсюда живет. С мужем как развелась, так и положила на Константина Ливерьевича глаз. Вернее, с юности она на него заглядывалась. Правда, на время успокоилась, даже замуж вышла, и вот… На колу мочало, начинай сначала. Прокладывает путь к сердцу мужчины через желудок. И Иришку в помощницы привлекла. Мол, негоже мужчине одному жить, ему ласка нужна и женское внимание, да и в дом хозяйка. Ты, мол, Ирина, замуж выйдешь и о муже заботиться будешь, а отец один останется. В общем, уболтала девчонку, так что в два голоса теперь стараются.

– А Константин Ливерьевич что? – Лика вдруг заинтересовалась, хотя излишним любопытством никогда не страдала.

– А он кремень. – Светлана внезапно рассмеялась так весело и задорно, что разом помолодела лет на десять. – Вы же Эльмиру видели. Ну не пара она ему, что уж греха таить. Он же хоть и мой ровесник, а красавец. Молодые женщины заглядываются, куда уж Эльмире с ними тягаться!

– То есть у него кто-то есть?

– Да уж наверное. – Светлана пожала плечами. – Мужик он еще молодой, здоровый. Почему бы и не быть? Я его как-то с одной женщиной видела даже, но не у нас в Сестрорецке, а в Питере. В торговый центр заехала по дороге от сына, и там Константин Ливерьевич с дамой. Она молодая. Не девочка, конечно, но твоих примерно лет, может, чуть старше. Эльвира бы увидела – умерла. Но блюдет он себя, чтобы никто ничего не узнал. Репутацию бережет. Это и верно. Город маленький, он учитель, вся жизнь на виду. Вот если серьезно сладится с кем, тогда можно и рассказывать. Но это вряд ли, уже восемь лет один да один. Я как-то спросила по-соседски. Шашлыки мы тут у нас жарили, выпили немного, вот я и решилась. А он так серьезно посмотрел на меня и сказал: «Я, Светлана Леонидовна, однолюб». Вот как бывает.

Женщина вздохнула.

Еще за час они расправились с крыжовником, Светлана унесла таз в кухню, где поставила на плиту, а сама накрыла стол к обеду. Лика начала отнекиваться и прощаться.

– И не думай даже, – прервала ее неловкие отказы Светлана. – Ты так мне помогла, я бы одна еще несколько часов корячилась. И незачем тебе в ресторане обедать. Дорого там, поди. А у меня окрошка на домашнем квасе и курочка, с черносливом тушенная. Что ж мне одной обедать, в компании-то веселее!

Лика позволила себя уговорить. Светлана ей нравилась, как и новая атмосфера ее старого семейного дома. Здесь по-прежнему жила любовь, а потому и дом не старел, не болел, не рассыпался, не стонал под ногами. Жизнь продолжается, вот что давал он понять присматривающейся к нему Лике. Впервые за много лет она с этим согласилась.

* * *

У Светланы она просидела до пяти часов. Их ладно текущую беседу прервал телефонный звонок Антона Таланова, сообщившего, что он сдал свою срочную работу и готов приступить к обязанностям сопровождающего.

– Если ты не передумала, то завтра съездим на кладбище к твоему деду. Отправимся на машине, все-таки не близко. Зато сегодня я предлагаю прокатиться по окрестностям на велосипедах. Ты как, готова к физическим нагрузкам?

Лика неожиданно воодушевилась, хотя к сильно спортивным людям себя не относила. Более того, на велосипеде она в последний раз сидела в далеком детстве. Здесь, в Сестрорецке, вся ребятня гоняла на великах, и у нее он тоже был, подаренный дедом. Она никогда не забирала велосипед домой, потому что зимой на нем все равно не покататься. Он оставался ждать ее в Сестрорецке до следующего лета и сгинул после продажи дома.

Бабушка тогда вообще практически ничего с собой не привезла, только одежду. Даже альбом с семейными фотографиями остался в старом доме. Лика все хотела спросить Светлану, куда он подевался, но так и не решилась, боясь услышать, что его выбросили. Кому нужны старые воспоминания?

– Давай прокатимся, – сказала Лика Антону. – Только недалеко. Я не садилась на велосипед двадцать лет.

– Боишься, что разучилась? Так это невозможно.

– Нет, просто боюсь, что вдруг упаду, да болеть все будет с непривычки потом.

– Ладно, недалеко так недалеко. Ты сейчас где? В отеле?

– Нет, у Светланы.

– Тогда приходи к моему дому, а я пока выкачу велосипеды. Ты помнишь, где это?

– Конечно. – Лика даже засмеялась, оттого что, по его мнению, могла это забыть. – Через две минуты буду.

Распрощавшись со Светланой и получив приглашение приходить в любое время, Лика вышла из калитки, повернула направо и по все той же узкой улочке-тропинке пошла к видневшемуся неподалеку дому, поблескивавшему синей, разумеется новой, крышей. Да, многое здесь изменилось за двадцать лет, и даже те дома, которым повезло не быть снесенными, выглядели по-новому.

Антон уже ждал ее снаружи забора, к которому оказались прислонены два велосипеда. Один она уже видела накануне, на нем Таланов приезжал вчера к Светлане, а второй оказался тоже новеньким, блестящим, довольно дорогим и явно женским. Это Лика поняла, хотя совсем не разбиралась в велосипедах.

– Откуда у тебя женская модель? – спросила она на правах почти старшей сестры. – Дамы сердца?

– Нет, мои дамы не посягают на мое сердце, а следовательно, и на территорию настолько, чтобы хранить у меня свои велосипеды. Это моей младшей сестры, Юльки.

– У тебя есть младшая сестра? – Лика удивилась, потому что в ее воспоминаниях Антоша являлся единственным ребенком в семье Талановых, отчего и капризен был без меры.

– Да, родители решились на второго ребенка, когда мне исполнилось десять и им надоело надо мной трястись. Это сильно улучшило мой характер, потому что они наконец-то от меня отстали со своими заботами и переключились на сестру. Юльке восемнадцать, первый курс оканчивает. Чумовая девица, я вас обязательно познакомлю.

Да, привычный детский мир необратимо изменился. Другими стали не только дома, но и люди. Лика подошла к велосипеду, сверкающему на солнце хромированными частями, опасливо взялась за руль, перекинула ногу, коснулась педалей, села и покатила так легко, будто делала это каждый день.

– Здорово! – крикнула она Антону, с улыбкой наблюдавшему за ней. – Догоняй!

Идя сюда, она решила, что Таланов именно тот человек, которому можно рассказать про таинственное ночное происшествие, не опасаясь, что тебя поднимут на смех. Нет, Лика вовсе не думала, что ему что-то известно про случившееся на пляже. Его дом стоял совсем далеко от берега, так что никаких криков он слышать не мог, но ей же очень нужно с кем-то посоветоваться или хотя бы просто выговориться.

Впрочем, сейчас, с велосипеда, это не так-то просто сделать. Они то ехали рядом, то выстраивали своих железных коней друг за другом, да и за дорогой нужно было следить, не отвлекаясь на разговоры. Еще свалиться не хватало. Проехав через Средний парк, они вернулись на берег Финского залива, слезли с велосипедов и уселись на больших камнях, оставшихся с их детства.

– Антош, мне нужно с тобой поговорить, – сказала она, легонько вздохнув.

– Я тебя слушаю, – тут же откликнулся Таланов.

Лика начала рассказывать, четко следуя логической линии, как бывало всегда, когда ей нужно выступать публично. И про сон рассказала, и про сделанные выводы, и про то, как, услышав крики, пошла на пляж, и что было потом.

– Это же опасно, – заметил Антон. – Луша, как ты могла так рисковать? Почему ты мне не позвонила?

– Ночью? Из-за того, что мне что-то послышалось?

– Ладно, это уже случилось. Просто пообещай, что больше ты никогда так не поступишь.

Вид у него был такой серьезный, что Лика даже улыбнулась. Вырос мальчик, ой как вырос!

– Хорошо, обещаю.

– Ладно. Теперь давай рассуждать логически. Я бы разделил эту ситуацию на две части: то, что произошло двадцать лет назад, и то, что сейчас. Основной вопрос: ты вспомнила, что произошло тогда на пляже или тебе это приснилось? Не торопись, подумай, это важно.

– Мне это приснилось, – призналась Лика, помолчав. – То есть когда я проснулась, я была уверена в том, что все именно так и было, потому что это все объясняет. Но гарантировать это на сто процентов я не могу. Обрывочные воспоминания всплывают в голове постоянно, но они не соединяются в общую картину. А сон был связным и очень подробным.

– Хорошо, – продолжил Антон. – Идем дальше. Сколько времени ты отсутствовала на пляже?

Лика снова подумала.

– Мне всегда было трудно оценивать время. От берега, где я оставила ту женщину, до отеля я бежала. Это максимум минуты две. На то, чтобы разбудить Ирину и заставить ее позвонить в полицию, ушло еще две минуты максимум. Приехали они минут через семь-десять. Итого, будем считать, минут пятнадцать. Еще пять добавляем на мой рассказ и дорогу до пляжа.

– Нет, не добавляем, – покачал головой Таланов. – Когда вы вышли из калитки на Пляжную улицу, на ней уже никого не было. Значит, преступник уже подогнал машину, оттащил тело с песка на дорогу, засунул его в багажник и уехал. На все это у него было пятнадцать минут, вполне достаточно.

Лика с благодарностью смотрела на человека, который не крутил пальцем у виска и не говорил ей, что она просто слишком впечатлительная дурочка, принявшая сон за реальность. Женщина на пляже была не сном, а явью. В этом Лика нисколько не сомневалась. Ей не показалось и не привиделось.

– Как, ты говоришь, фамилия полицейского, который приезжал на место преступления?

– Капитан Спиридонов.

– Вадька.

– Ты его знаешь?

– В одном классе учились. Вот что, я ему вечером позвоню.

– Зачем? Чтобы он сказал, что какая-то ненормальная переполошила всех ночью из-за несуществующего трупа?

– Нет, чтобы он поднял сводки и проверил, не значатся ли в нем исчезнувшие женщины тридцати пяти лет. Если эту женщину убили, а тело спрятали, то ее вполне может кто-то искать, понимаешь?

– Да, понимаю. Но времени слишком мало прошло. Заявления об исчезновении людей принимают, если я не ошибаюсь, только через двое суток.

– Официально да, но тревогу люди начинают бить, как правило, раньше. Вдруг кто-то обращался? Женщина не пришла домой ночевать, вполне себе повод панику поднять.

– Антон, а ты можешь попросить своего одноклассника узнать, а где сейчас те преступники, которых осудили за убийство Регины и еще четырех мужчин? Им тогда дали по десять лет, они давно уже должны были выйти на свободу. Вдруг кто-то из них вернулся в Сестрорецк и взялся за старое?

– Да, разумная мысль. – Антон с уважением посмотрел на Лику, и ей отчего-то стало приятно высказанное им одобрение, как будто это она была маленькой девочкой, а он взрослым мужчиной, смотрящим на нее сверху вниз. – Попрошу.

– И еще вопрос. Просто я плохо знаю Сестрорецк, особенно нынешний. Увезя с пляжа мертвое тело, этот человек должен был где-то его спрятать. Не домой же к себе он труп унес. И по городу ездить с мертвой женщиной в багажнике тоже не будешь. Остановят еще, не дай бог. В округе есть места, где можно спрятать труп?

Теперь взгляд Антона стал внимательным, острым.

– Луша, я не понял, ты хочешь этот труп найти, что ли?

– Я хочу понять, что случилось двадцать лет назад и какое отношение то старое происшествие имеет к тому, что я видела вчера собственными глазами. Я ради прошлого сюда приехала. Но сделать я это не могу, потому что мне никто не верит. И если для того, чтобы доказать свою правоту, мне надо найти тело, то я готова его поискать. Не думаю, что мест, где его можно спрятать, так уж много.

– Много, – пожал плечами Антон. – Заброшенных дач, к сожалению, еще достаточно. Но ты права, вряд ли преступник увез тело далеко. Это довольно опасно, особенно если ты не планировал убийство заранее и действуешь в спешке.

– А почему ты думаешь, что он не планировал убийство заранее?

– Да потому что тогда его вряд ли совершили бы на пляже, где убийца мог попасться кому-то на глаза. Нет, он действовал не по заранее продуманному сценарию. Скорее всего, он убил эту женщину в приступе ярости, неожиданно для самого себя.

– Да, ты прав, – согласилась Лика. Ей было ужасно интересно. Сыщицкий азарт, вот как это называлось. – Я об этом не подумала.

– В общем, я поговорю с Вадькой, а потом мы решим, что делать дальше. Только, Луша, пообещай мне еще раз, что ты не будешь ничего предпринимать одна. Если тебе придет в голову какая-нибудь мысль, то ты сначала расскажешь мне. Договорились?

– Договорились, – согласилась Лика.

– Тогда поехали обратно.

Тем же путем они вернулись к дому Антона и слезли с велосипедов перед калиткой.

– Катаетесь, молодежь? – со своего участка к ним обращался школьный учитель Константин Благушин, обрывавший листики с куста черной смородины.

– Покатались уже, Константин Ливерьевич, – отозвался Антон. – Сейчас будем ужинать.

Лика с изумлением уставилась на него, ни о каком ужине они не договаривались. Впрочем, после прогулки на велосипеде она чувствовала голод, просто собиралась попрощаться и вернуться в отель, чтобы перекусить в ресторане. Что ж, если Антон собирается накормить ее у себя дома, то она не против.

– Приятного аппетита, – доброжелательно сказал Благушин. – Меня Иринка тоже сейчас будет ужином кормить. Отоспалась с суток и приготовила. Вот ведь хозяюшку вырастил. Сердце не нарадуется.

– Передавайте привет. Пойдем, Луша.

Он открыл калитку и пропустил Лику во двор, затем завел внутрь оба велосипеда, свой оставил у калитки с внутренней стороны, второй завез в стоящий неподалеку сарай.

– Говоришь, невесты у тебя нет. А чем Ирина не невеста? – лукаво спросила Лика. – Я ее в отеле видела, вполне симпатичная.

– Ага. Сосед спит и видит, что мы начнем встречаться. Вот только в мои планы это не входит. Ирка, конечно, хорошая девчонка, но не для меня. В смысле, меня она не привлекает.

– А в ее планы? Она, наверное, в тебя влюблена, признавайся.

– Да ну, не говори глупости. У нее другой поклонник есть. Она из тех женщин, что предпочитают мужчин постарше.

– В смысле? Ты его видел, что ли?

– Ну да. Встретил их как-то в Солнечном, в ресторане. Я с друзьями был, день рождения отмечали. А Иринка за соседним столиком сидела, с мужиком лет сорока пяти. Представительный такой, я бы даже сказал красивый. Выправка военная. Так что я ей без надобности. А от отца она свой роман скрывает.

– Откуда ты знаешь?

– Да она же в ресторане тоже меня заметила. И назавтра забежала перед работой и попросила держать нашу случайную встречу в тайне. Я, разумеется, пообещал, потому что мне бы и в голову не пришло кому-то об этом рассказывать. Я еще тогда подумал, что этот мужчина, скорее всего, женат, поэтому Иринка и не хочет, чтобы отец знал. Он у нее такой, старых правил. В чем-то зануда. Учитель, что тут еще скажешь.

На ужин были заранее нажарены котлеты, к которым Лика быстро настрогала овощной салат. Антон открыл бутылку красного вина, и они уселись за круглым кухонным столом, вспоминая детские годы.

– Ты больше не болеешь? – спросила Лика. – Сколько я себя помню, у тебя все время вылезали какие-то болячки.

– Нет, после рождения Юльки выяснилось, что я совершенно здоров. То ли уже перетаскал на себе все детские хворобы, то ли от меня действительно нужно было просто отстать.

– Да, я помню, как однажды пришла к вам, кажется, бабушка просила что-то передать Ольге Тимофеевне, уж и не вспомню, что именно, а ты сидишь на горшке в зимнем пальто, шапке, валенках и шарфом повязанный. На улице жара градусов тридцать, а ты весь укутанный, потому что какой-то очередной врач велел твоим родным собрать материал для анализа пота. Пот у тебя тогда с бровей стекал и с носа тоже. Ольга Тимофеевна его в баночку из-под майонеза собирала.

– Ужас. Неприлично говорить мужчине, что ты помнишь его сидящим на горшке, – заявил Антон и прищемил Лике кончик носа. – Кто тебя только воспитывал?

– Тоже мне мужчина. Мальчишка! – высокомерно заявила Лика, помня, что на правах почти старшей сестры ей можно так говорить. – Это я тебя воспитывала, между прочим. Сказки тебе читала и кашей кормила, так что имею право. Отпусти мой нос, хулиган.

И они оба засмеялись.

Это был хороший и какой-то спокойный вечер. По крайней мере, Лике казалось, что сидящего напротив нее человека она знает давно-давно. Много лет. Конечно, так оно и было, но двадцать лет, на протяжении которых они не виделись, словно растворились, канули в небытие. Антон Таланов казался Гликерии Ковалевой не другом, нет, а словно частью ее самой, как рука или нога.

В половине десятого она решила, что пора и честь знать. Прошлой ночью она совсем мало спала, а сегодняшний день оказался богатым и на прогулки на свежем воздухе, и на встречи с разговорами. Лику клонило ко сну, и она раз за разом зевала все шире.

– Я пойду, Антош, – сказала она, вставая. – А то у меня сейчас рот порвется.

– Я тебя провожу.

– Да не надо меня провожать, – запротестовала Лика. – Тут идти-то пять минут. Я уже, если ты не заметил, достаточно взрослая девочка, так что доберусь. Вот только посуду помою.

Она составила тарелки друг на друга, пошла с ними к раковине и вдруг замерла как вкопанная. Рядом с раковиной стояла подставка для ножей. Обычная китайская металлическая подставка, наполненная пластиковой соломкой, в которую были воткнуты три стальных ножа и четвертый, Лика глазам своим не поверила, с характерной ручкой из бересты. Такой, как делал ее дед. Она машинально мыла тарелки, не отрывая взгляда от приметного ножа.

– Это неправильно. Я доведу тебя до отеля. – Антон отвлек ее внимание от подставки. – Вот только маме позвоню. Я всегда звоню ей в одно и то же время, иначе она волнуется.

– Звони маме, а я пойду. – Лика говорила ласково, как будто Таланов все еще был маленьким ребенком. – Антон, правда.

По его лицу была видна вся происходящая в нем борьба. Видимо, Антон Таланов был из тех людей, которые терпеть не могут навязываться.

– Ладно, – сдался он наконец. – Я и так сегодня злоупотребил твоим обществом. Тут действительно близко. Луша, так завтра я заеду за тобой в десять утра. Буду ждать на парковке у шлагбаума. Ты же не передумала ехать на кладбище?

– Конечно, не передумала, – заверила Лика. – Спасибо тебе. К десяти буду готова.

Она помахала Антону рукой, вышла из дома, прошла до калитки, вышла на улицу, вдохнув полной грудью напоенный морем, соснами и травой летний воздух. Повернула налево и зашагала в сторону Пляжной улицы, мыслями оставаясь все еще в небольшом доме Талановых. Мысли эти крутились вокруг ножа. Точь-в-точь как у деда, а еще в ее сне, где такой же точно нож торчал из груди Регины.

Остался позади дом Светланы, когда-то – их с бабушкой и дедом. Теперь Лика шла мимо забора особняка, стоящего на месте дома Батуриных.

Ворота, с которыми она поравнялась, были открыты. Интересно, и кто тут все-таки живет? Лика повернула голову влево, вытянула шею, чтобы вглядеться внутрь двора, плохо различимого в сгущающихся августовских сумерках. В поле зрения вдруг мелькнули ноги в ярко-красных кедах. Увидеть, кому они принадлежали, она не успела. Удар по голове был глухим, но ярким, словно вспышка света. Не успев ни вскрикнуть, ни просто испугаться, Лика рухнула лицом в траву.

В себя она пришла оттого, что кто-то настойчиво и не очень-то церемонно хлопал ее по щекам.

– Эй, вы живы? – услышала она знакомый мужской голос. – Эй, девушка, как вас там, Лора, Лена?

– Лика, – пробормотала она и открыла глаза, обнаружив, что лежит на спине. Видимо, тот, кто ее хлопал, приводя в сознание, до того успел ее перевернуть. Сфокусировав взгляд, она обнаружила сидящего рядом на корточках учителя Благушина и непроизвольно дернулась.

– Это вы меня ударили?

– Помилуйте, – непритворно удивился он. – Зачем бы мне было это надо? Я пошел прогуляться перед сном, а тут вы.

Подозрительная Гликерия Ковалева перевела взгляд на его ноги. Совершенно обычные мужские ноги, одетые в серые кроссовки. Тот, кто ее ударил, был в красных кедах. Не он или успел сходить домой и переобуться?

– Что? Чего это вы меня так разглядываете?

– Ничего. Помогите мне встать, пожалуйста.

Благушин протянул ей руку, и Лика поднялась на ноги, пытаясь прислушаться к внутренним ощущениям. Голова не болела и не кружилась, только затылок, на который пришелся удар, саднило немного. Она потрогала – шишка.

– Куда вы шли? Вас проводить?

– Я шла к себе в отель. Но вы, если можно, проводите меня обратно к Антону Таланову. Мне нужно ему рассказать о том, что случилось. Дело в том, что меня ударили по голове. Кто-то поджидал меня, стоя за воротами этого дома.

– И вы успели рассмотреть нападавшего? – Голос Благушина звучал скептически.

– Нет, все произошло слишком быстро.

– Понимаете, вас не мог никто ударить, потому что в этом доме никто не живет. Хозяева уехали за границу еще в прошлом году. Кроме того, я вышел из своей калитки и увидел вас, вы шли по дорожке, потом остановились, а потом упали. Вы были одна.

– Уже темно. Вы могли просто не видеть этого человека, тем более он стоял внутри двора, за автоматическим забором.

– Но забор закрыт.

Лика посмотрела – действительно, забор, сдвигающийся в сторону на полозьях, сейчас был закрыт. Чертовщина какая-то.

Благушин довел ее до участка Таланова, помог подняться в дом. Открывший дверь Антон, естественно, встревожился, увидев ее перемазанной грязью и с зелеными пятнами травы на джинсах.

– Ты что, упала? Вот я же знал, что тебя надо проводить. Луша, как же так?

Лика принялась рассказывать свою версию случившегося, однако школьный учитель сразу же принялся качать головой, а когда она замолчала, поведал о закрытых воротах и о том, что не видел рядом никакого другого человека.

– Твоя подруга, Антон, просто потеряла сознание, – предположил он.

– У меня не бывает обмороков, – сообщила Лика мрачно.

– Спорное заявление, потому что я нашел вас именно в обмороке.

– Потому что меня ударили по голове, я упала и ударилась. Вот, у меня тут шишка. Антон, потрогай.

Он протянул руку, коснулся шелковистых Ликиных волос, нащупал шишку, а потом погладил затылок. Чуть заметно, но все равно приятно. Похоже, мальчишечка из ее детства вырос и научился неплохо угождать женщинам. И не женат до сих пор, потому что женщин у него много. Очень много.

– Разумеется, шишка. Головой вы, падая, приложились знатно. В общем, Антош, ты же и сам знаешь, что Скоробогатовы уже год как уехали. И забор закрыт, а факты вещь упрямая. В общем, вы как хотите, а я пошел.

– Спасибо за помощь, – бросила в спину Благушину вежливая Гликерия Ковалева и, дождавшись, пока Антон закроет за гостем дверь, выпалила: – Тоша, меня действительно ударили по голове. Это был человек в красных кедах, который стоял внутри двора Батуриных, то есть теперь этих, неизвестных мне Скоробогатовых. Я ничего не придумала.

– Я верю, Луша, – с мягкой улыбкой сказал Антон, и Лика поняла: нет, не верит.

Одну в отель он ее, разумеется, не отпустил. Проводил до самых дверей, даже внутрь зашел, правда, остановился у стойки ресепшена, не претендуя на то, чтобы быть приглашенным в номер. Возможно, у него сегодня на вечер назначено свидание, и позвонить ему было нужно вовсе не маме, а какой-нибудь девушке, которой можно ласково гладить затылок и накручивать на длинные, очень изящные мужские пальцы тонкие пряди женских волос.

Представив эту картину, Лика вздохнула и тут же рассердилась на себя.

«Ты что, с ума сошла? – осведомился внутренний голос. – Это же Тоша, мальчик, которого ты кормила кашей, а не мужчина, с которым может быть что-то романтическое. У тебя есть Викентий, да и вообще тебе никогда не нравились мальчики, только мужчины постарше».

Словно в подтверждение ее мыслей телефон зазвонил, высветив на экране имя любовника.

– Да, Викеш, – сказала она, нажав на кнопку ответа, и, закрыв микрофон рукой, прошептала Антону: – Спасибо. Завтра как договорились.

Голос Викентия в трубке долго и нудно рассказывал про очередную проблему с женой. С ней ему, разумеется, не повезло. Жена была жуткой стервой, выедающей мозг чайной ложкой и создающей невыносимую обстановку в квартире.

Если Лика все понимала правильно, невыносимость быта и выедание мозга заключались в том, что жена требовала обычного мужского внимания, а также участия в воспитании двоих детей, сына и дочери, находившихся в самом расцвете пубертата с его подростковыми проблемами.

Викентий же, искренне полагая, что его роль в семье ограничивается добычей денег, в проблемы влезать не хотел, объясняя жене, что их решение – целиком и полностью ее забота, раз она не работает. Он вполне мог себе позволить остаться у Лики ночевать, сообщив жене, что не придет, под каким-то надуманным предлогом, нимало не заботясь о том, чтобы тот был хотя бы минимально достоверным.

Если бы Лика была его женой, то давно бы выгнала Викентия. Но она была любовницей, товарищем, партнером и другом, хотя в последнее время и этими ролями довольно сильно тяготилась. Те времена, когда она мечтала, что возлюбленный бросит свою стерву и поступит полностью в ее распоряжение, давно прошли.

Да и не возлюбленный он уже. Лика понимала, что рядом с Викентием ее держат только сила привычки и страх остаться совсем одной. И работать он бы ей не дал, а зачем все рушить из-за того, что прошла любовь? Да была ли она…

Монотонно бубнящий голос ввинчивался в ухо, отчего начала надсадно болеть голова. Или это она от удара болела? Должны же быть последствия, если тебя чем-то огрели с размаху? И не надо говорить, что ей показалось.

– Ладно, Викеш, – сказала она устало, перебив его, и Викентий удивленно замолчал, потому что обычно Лика такой нетактичности себе не позволяла. – Давай завтра договорим, ладно? У меня голова болит. Я… поскользнулась на мокрой траве, упала и ударилась. У меня теперь шишка на голове, представляешь?

Она озвучивала Викентию ту же версию, которой так возмущалась, когда ее выдвинул учитель Благушин. Но не говорить же своему начальнику и любовнику о том, что ее ударили по голове? Тогда и про труп на пляже надо рассказывать, а делать этого категорически нельзя. Он не поверит, начнет говорить, что Лика нестабильна, что ей нужно показаться врачу и пропить какие-нибудь таблетки. Нет, ничего она ему не скажет.

– Упала? Надо врачу показаться, это может быть серьезно. А вдруг у тебя сотрясение мозга?

– У меня нет сотрясения и вообще все хорошо. Мне просто надо выспаться. Целую, Викеш. Пока.

– И я тебя целую, – проговорил он. – Но приехать пока не могу. Не получается. Да и стерва эта воспользуется моим отъездом, чтобы…

Разговор заходил на второй круг, и Лика, повторив «целую», просто нажала на кнопку отбоя.

Зевая с риском вывихнуть челюсть, она разделась, умылась, натянула свою пижамку, улеглась в постель, отправила маме эсэмэску, что у нее все хорошо, и тут же уснула. Ей снился сон, внутри которого она тоже спала на своей уютной кровати, заправленной накрахмаленным до хруста бельем. Бабушка признавала только такое постельное белье, накрахмаленное, чуть подсиненное, идеально отглаженное.

Там, во сне, шестнадцатилетнюю Лушу разбудили тихие, словно крадущиеся, шаги. Привстав на локтях, она увидела через открытую дверь деда, который бесшумно, но быстро одевался, причем так, словно собирался на рыбалку. Свет он не включал, видимо не хотел разбудить бабушку. Едва слышно хлопнула дверь, ведущая на крыльцо, и все стихло. Правда, за рыбой, что ли, пошел? Так вроде с вечера не говорил ничего.

Луша откинулась обратно на подушку, намереваясь снова заснуть. Известно же, что предрассветный сон самый сладкий. Однако заснуть не получалось. Мягкая и уютная постель казалась сделанной из камней, от которых начинали болеть бока. Луша ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но оно все не находилось, и она встала, чтобы попить.

Графин с водой стоял в соседней комнате, служившей гостиной и столовой. В нее выходили двери всех спален, и Луша, как давеча дед, старалась идти бесшумно, чтобы не потревожить бабушкин сон. Налив воды в стоящий рядом стеклянный стакан, не граненый, а тоненький, из гладкого стекла, с голубой каемочкой из васильков, Луше они очень нравились, она сделала несколько глотков.

Взгляд ее упал на модные электрические часы, стоящие на телевизоре и светящиеся красными цифрами с мигающими точками между ними. Часы показывали 00:50, и это было странно, потому что время было не предрассветное. На рыбалку в такое время не ходили точно. И куда, спрашивается, отправился дед?

Луша внутри сна испытывала сильную тревогу. Ей отчего-то казалось, что случилось что-то плохое, а если и нет, то вот-вот случится. На цыпочках вернувшись в свою комнату, она накинула поверх трикотажной ночнушки, в которой спала, ситцевый халат в цветочек, сверху теплую, связанную бабушкой кофту, как была босая, выскочила на крыльцо и побежала в сторону калитки.

Дом за ее спиной был по-прежнему погружен в темноту. Как и дед, Луша не разбудила бабушку, и это было хорошо, потому что внучкину ночную прогулку та бы точно не одобрила. Знакомой до мельчайших подробностей дорогой она вышла к песчаным дюнам, за которыми начинался пляж. Почему она была уверена, что дед отправился именно туда, девочка не знала. Наверное, потому, что со стороны пляжа из темноты доносились какие-то смутные голоса. Луша выскочила из-под сосен, ступила на холодный песок и… проснулась от тихого, но настойчивого стука в дверь.

Тяжело дыша, Лика села в постели, откинула одеяло, потому что телу было жарко. Снова неприятно бухало в груди сердце, но паника не распускала свои кольца, не сбивала дыхание, не наполняла сознание ужасом.

Соскочив с кровати, она подошла к двери и открыла ее, удивляясь про себя, кому это понадобилось приходить к ней ночью. Коридор был совершенно пуст. Так, значит, ей показалось. Присниться, что кто-то стучит, ей не могло, потому что во сне снова была та ночь, когда не стало деда и убили Регину. Можно считать, что теперь она знает, как и почему оказалась на пляже? Или все это игры сознания, ложные воспоминания, наведенные во сне, и на самом деле все было по-другому?

Она захлопнула дверь, подошла к журнальному столику, стоявшему у имевшегося в номере дивана, свернула крышечку у бутылки с водой, сделала несколько глотков, посмотрела на часы. Как и прошлой ночью, половина третьего. Со стаканом в руках Лика шагнула к окну, которое не занавешивала на ночь, несмотря на ярко освещенный бассейн.

Картина, открывавшаяся взгляду, была очень красивой. Под темным небом синела в ярком свете фонарей вода в бассейне. Ночи теперь уже прохладные, поэтому от подогретой воды поднимался пар. Уходили ввысь сосны и трясли мохнатыми лапами елки. Деревянное строение бани по-черному, стоящей на краю бассейна, казалось похожим на лесную избушку какого-то сказочного существа.

Все вокруг дышало ночным покоем и негой, и посредине полной безмятежности в бассейне лицом вниз плавало тело женщины. Распущенные волосы, как водоросли, распластались по поверхности воды. Купаться ночью здесь категорически запрещали, но, возможно, кто-то из отдыхающих презрел данный запрет? Мозгу понадобилось примерно с минуту, чтобы понять, что в бассейне плавает труп.

Лика помотала головой в надежде, что тело за окном исчезнет. Вдруг это только видение? Все-таки вечером ее ударили по голове. Однако женщина с распущенными волосами оставалась на месте. Упала, расплескивая воду, бутылка. Лика отскочила от окна, начала судорожно натягивать спортивный костюм, в точности как вчера, когда она, услышав женский крик, бросилась на пляж.

Нет уж, больше она не поступит так опрометчиво. Быстро одевшись и завязав волосы, она схватила ключ и телефон, выскочила из номера и побежала на ресепшен. Стойка оказалась совершенно пуста. И что теперь делать? На глаза Лике попалась кнопка-звонок для вызова персонала. Она нажала на нее раз, второй, третий. Дзынь-дзынь-дзынь.

Из комнаты, служившей подсобкой, показалась Эльмира Степановна. Ну да, сегодня по графику ее ночная смена, как и говорила Ирина. Видимо, будучи старше своих коллег, женщина уходила подремать в подсобку. Что ж, наверное, имеет право. Вряд ли в «Зеландии» что-то часто случается по ночам.

– Вы что-то хотели? – спросила она Лику.

Вид у нее был недовольный, видимо оттого, что ее разбудили.

– В бассейне плавает мертвая женщина, – сообщила Лика, не зная, как сформулировать подобную информацию более осторожно.

– Простите, что?

– В бассейне отеля лицом вниз плавает женщина. Похоже, она мертва.

Эльмира Степановна молчала, видимо будучи не в силах сразу принять подобную информацию.

– Какая женщина? Вы что? Как она могла утонуть, если бассейн с одиннадцати часов закрыт для посещений, после чего его обходят наши сотрудники, обрабатывая очищающими составами?

– Эльмира Степановна, в вашем бассейне труп. Как он там оказался, я не знаю, и разбираться с этим не входит в мою компетенцию. Просто сходите и убедитесь, если хотите, перед тем, как вызвать полицию.

На лице администратора было написано колебание.

– Ладно, пойдемте вместе, посмотрим, – решилась она наконец.

Через дверь, ведущую к бассейну, они вышли на улицу, и Лика полной грудью вдохнула прохладный ночной воздух. Да уж, веселенький у нее отпуск, не соскучишься. Вторая ночь, второй труп. Вслед за Эльмирой Степановной она сбежала со ступенек отельного крылечка, прошагала по выложенной плиткой дорожке по направлению к бассейну и остановилась, уткнувшись администратору в спину.

– Что случилось? – спросила она, поскольку Эльмира Степановна загораживала ей обзор. – Вы убедились, что я права? Боитесь идти дальше? Давайте вернемся и позвоним в полицию. В конце концов, это их работа.

Ее спутница повернулась к Лике со странным выражением лица. Не говоря ни слова, она шагнула в сторону, открывая вид на бассейн. Отливающая синим вода переливалась с приятным журчанием. Никакого тела в бассейне не было.

* * *

Утром Лика проснулась от телефонного звонка. Звонил Антон Таланов.

– Я подъехал, – сообщил он. – Ты уже готова?

Лика очумело посмотрела на часы. Без пяти десять. Ой, они же к деду на кладбище собирались, а она все на свете проспала! Впрочем, и немудрено после очередной безумной ночи.

– Антон, мне надо десять минут, – сказала она виновато. – Так получилось, что я только проснулась. Потом объясню, почему.

– Что-то случилось? – тут же встревожился он.

– Ничего страшного, – успокоила его Лика. – Сейчас, я быстро.

– Я жду, не торопись, – сказал он.

Быстро метнувшись в ванную комнату, Лика начала собираться и через десять минут действительно была уже готова. Она умела действовать четко, а потому ничего не забыла и не перепутала. Вот только краситься не стала. Во-первых, чтобы не тратить время, а во‐вторых, не перед кем ей тут, в Сестрорецке, красоваться. Не перед Антоном же, мальчиком из ее детства.

Пробегая мимо стойки ресепшена, она натолкнулась на любопытно-внимательный взгляд Эльмиры Степановны, что-то объяснявшей двум девушкам. Ну да, у администраторов пересменка.

– Вы как, хорошо себя чувствуете? – участливо поинтересовалась Эльмира Степановна. – Может, вам к доктору сходить?

– Спасибо. У меня все в порядке, – сдержанно ответила Лика и выскочила за дверь.

Вот что ей делать с тем, что ее все здесь считают ненормальной?

Антона она увидела сразу, как оказалась на улице. Его машина – Toyota RAV4 – была припаркована сразу за шлагбаумом, а он стоял рядом, привлекая внимание Лики. В руках он держал стаканчик с кофе и сэндвич.

– На, – протянул его он, когда Лика подошла ближе, – я решил, что ты не успела позавтракать.

– Где ты это взял? – рассмеялась она. – У тебя же времени практически не было.

– Вполне достаточно, чтобы дойти до местного ресторана, – махнул рукой он. – Давай садись, ешь, пей и рассказывай, что опять приключилось.

Лика села в машину, оценив кожаные сиденья салона. Да уж, видимо, заработки программистов не байки, а суровая правда жизни. Мальчишке двадцать восемь лет, а он живет в загородном доме, ездит на такой машине, и видно, что ни в чем себе не отказывает. Молодец, что тут еще скажешь.

Прихлебывая горячий кофе и вонзая зубы в сэндвич, оказавшийся очень вкусным (в «Зеландии» были прекрасные повара, это она уже успела оценить), Лика рассказала о ночном происшествии.

– Антон, я клянусь, что мне ничего не привиделось и не приснилось, – уверяла она с тревогой, потому что Таланов молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. – И я не придумала два несуществующих трупа для того, чтобы вызвать к себе интерес или привлечь внимание. Трупы действительно были. Ты мне веришь?

– Я – да, – спокойно сказал он. – Но я – единственный, кто тебе верит в данной ситуации. А потому нам надлежит самим во всем разобраться. Совершенно очевидно, что происходит что-то странное и непонятное, а самое главное – это странное и непонятное опасно для тебя, и вот это мне уже совсем не нравится.

– Опасное?

– Конечно. Ты находишься в эпицентре событий. Именно ты находишь труп на берегу, который потом исчезает. Тебя бьет по голове неизвестный злоумышленник, после чего ему удается ускользнуть незамеченным. Ты видишь в бассейне мертвую женщину, которая потом тоже куда-то девается, причем за очень короткое время. Кстати, это была одна и та же женщина или разные?

Лика задумалась. У незнакомки на пляже волосы были светлые, у женщины в бассейне тоже. Первой было примерно столько же лет, сколько и самой Лике, лица второй она не разглядела. Первая была в черном брючном костюме, вторая – в розовом купальнике. Может это быть один и тот же человек? Точнее, один и тот же труп? С точки зрения вероятности да, вполне. С точки зрения логики это полный бред.

– Я не знаю, – опешила она. – Лучше честно признаться, чем натягивать сову на глобус.

– Да, сову на глобус мы натягивать не будем, – согласился Антон. – Все, приехали.

Лика и не заметила, как за разговорами они добрались до Сестрорецкого кладбища. Антон помог ей выйти из машины и уверенно повел между рядами могил. Сама бы она ни за что не нашла нужный участок, а он, похоже, неплохо ориентировался тут, потому что довольно быстро они оказались на месте. Антон даже цветы купил заранее, достал с заднего сиденья и вручил ей, недотепе. Надо же, ни одной мелочи из вида не упускает.

К двум памятникам родителей деда, которые Лика пусть смутно, но все-таки помнила с того единственного раза, как дед водил ее сюда, добавился третий, очень скромный. На небольшом куске серого гранита без всякой фотографии было выбито имя «Ковалев Андрей Сергеевич», и годы жизни, оборвавшейся двадцать лет назад.

Могила казалась если не ухоженной, то уж никак и не заброшенной. Даже искусственные цветы лежали. Ах да, Антон говорил, что его родители за ней присматривают. Спасибо им большое.

– Здравствуй, дед, – негромко сказала Лика и присела, прикоснувшись пальцами к прохладной шершавости гранита. – Ты прости, что я так долго не приходила. Я даже не знаю, как так получилось, что мы все тебя бросили одного на целых двадцать лет.

– Мои бабушка с дедушкой тоже удивлялись, если честно, – проговорил Антон негромко. – Я помню, как в моем детстве ваша семья обсуждалась как пример того, что любовь друг к другу можно пронести через всю жизнь. Что случилось, Луша? Мама говорила, что на похоронах твоя бабушка была словно каменная. Слова не произнесла, слезинки не проронила. Словно не могла простить Андрея Сергеевича за то, что он умер.

– Она и потом, когда к нам переехала, наотрез отказывалась о нем говорить, – вздохнула Лика. – Словно раз и навсегда из жизни его вычеркнула. И из памяти тоже. Я, признаться, никогда этого не понимала, но и не спорила. Думала, может, ей так легче?

Они провели на кладбище минут десять, а затем вернулись в машину.

– Куда теперь? – спросил Антон.

– А какие варианты?

– Могу по городу повозить, ты же на территорию индустриального завода хотела. А можем сесть в каком-нибудь кафе и поговорить. Я вчера вечер не впустую провел. Я побеседовал с Вадькой Спиридоновым, и он, хоть и поворчал для вида, всю необходимую информацию мне добыл.

– Да ты что! – оживилась Лика. – Тогда давай ты прямо сейчас мне все расскажешь, а потом мы решим, куда поедем.

– Прямо здесь? На кладбище? – подколол ее Таланов.

– Кладбище ничуть не хуже другого места, – заверила его Лика. – По крайней мере, от мертвых неприятностей гораздо меньше, чем от живых.

– Это точно, – согласился Антон и начал рассказывать.

Во-первых, никаких заявлений о пропаже женщин в полицию Сестрорецка не поступало. Блондинку, труп которой загадочно исчез с пляжа, никто не искал. Или просто времени мало прошло? Зато капитан Спиридонов нашел информацию о малолетних преступниках, убивших двадцать лет назад Регину Батурину и еще четверых человек. Точнее, сейчас они уже совсем не малолетки, а взрослые, еще молодые мужики, но сути дела это не меняло.

Сергей Кривоносов, бывший в банде за старшего, в данный момент четырежды судимый, отбывал наказание в колонии строгого режима «Черный дельфин», крупной тюрьме для содержания убийц в Соль-Илецке под Оренбургом. То ли шил войлочную обувь, на каждую пару которой наносилась эмблема дельфина, то ли работал в реставрационной мастерской, где приводили в порядок картины и иконы. Об этом история умалчивает. Как бы то ни было, совершить новое убийство в Сестрорецке он никак не мог.

Константина Соколова из списка подозреваемых тоже следовало вычеркнуть. Через полгода после суда он погиб в драке на территории воспитательной колонии, в которой отбывал наказание. Александр Чернов, отсидев свой срок десять лет, вышел на свободу, но в Сестрорецк не вернулся, остался на Севере, завербовался бурить нефтяные скважины. Там и живет уже десять лет, числясь при этом законопослушным гражданином.

В Сестрорецке проживает только четвертый участник тех далеких событий, получивший условный срок Андрей Богданов. Неприятностей с законом он с тех пор не имел, судимость его уже давно погашена, работает Богданов в небольшом шиномонтаже, ему же и принадлежащем, имеет жену и двоих детей и характеризуется сугубо положительно.

– Слушай, а ты знаешь, в каком именно шиномонтаже он работает? – воскликнула Лика, когда Антон закончил свой рассказ. – А давай туда съездим.

– И что спросим? Не убил ли он в понедельник еще одну девушку на пляже?

– Решим, что спросить. Для начала посмотрим на него, а дальше как пойдет.

– Ну да, сначала ввяжемся в бой, а потом увидим. – Антон засмеялся. – Луша, все-таки ты удивительная. Не потеряла искреннего интереса к жизни. Ладно, давай съездим, чтобы я был спокоен, что ты не отправишься туда одна. Поехали, я знаю куда.

Через десять минут он остановил свою машину у небольшого вагончика на окраине города. По всей видимости, это и есть шиномонтаж, принадлежащий Андрею Богданову. Им повезло, он сам тоже был тут – невысокий, но ладно скроенный мужичонка тридцати пяти лет, то есть почти Ликин ровесник. Она вспомнила, что, судя по материалам дела, он был самым младшим из нападавших. На момент совершения преступления ему оставалось два дня до четырнадцати.

Утвердительно ответив на вопрос Антона, он ли Андрей Богданов, мужик открыто и без всякой подозрительности спросил:

– А вы что хотели?

– А с чего вы взяли, что мы что-то хотим? – прищурился Таланов, не дав Лике открыть рот. – Может, я колесо пробил.

– Так чтобы колесо поменять, тебе мое имя без надобности, – усмехнулся Богданов. – Так чего надо-то?

Лика молчала, потому что понятия не имела, как сформулировать, что ей действительно надо. Не спросишь же в лоб: а не убил ли ты, мил человек, вчера и позавчера по женщине и не спрятал ли их трупы?

– Эта женщина, – начал Антон строгим голосом, – была фактически свидетелем преступления, которое вы совершили в две тысячи третьем году. Точнее, она была тем человеком, который нашел на пляже труп Регины Батуриной. Помните такое имя?

Богданов изменился в лице.

– Я за те преступления ответил, – хрипло проговорил он. – У меня уже даже судимость снята. Да и вообще, суд доказал, что я никого не убивал. Меня за хулиганство осудили, и все.

– Мы в курсе, – успокоил его Антон. – Тем более сейчас вам нечего скрывать. Просто Луша тогда потеряла память, и сейчас ей очень важно вспомнить, что именно случилось той ночью. Вы можете рассказать то, что знаете?

На лице Богданова появилось еще большее смятение. И это выглядело довольно странно. Двадцать лет прошло, свою установленную судом вину он давно искупил. Тогда чего так волнуется? Новые грехи покоя не дают?

– Да ничего я не знаю. Зачем к этому возвращаться-то через столько лет?

– Затем, что прошлой ночью я на том же самом месте снова нашла мертвую женщину с ножом в груди, – выпалила Лика. – И если вы не хотите, чтобы я подумала, что вы спустя двадцать лет повторили свой старый «подвиг», то лучше вам все-таки рассказать, что тогда произошло.

– Что-о-о-о? – У Богданова в прямом смысле слова подкосились ноги, и он упал на лавку, которая стояла перед входом в вагончик. – Вы что, хотите сказать, что произошло еще одно убийство? Вы из полиции? Вы думаете, что это я?

– Мы не из полиции, – чуть ли не по слогам произнес Антон, стараясь успокоить не на шутку испугавшегося мужика. – Но полиция может прийти следом за нами. Именно поэтому нам и нужно во всем разобраться. Вы ведь ни в чем не виноваты?

Богданов так сильно замотал головой, что Лика испугалась, что она сейчас отвалится.

– Н-н-не я, – заикающимся голосом выдавил он. – Ни тогда, ни сейчас.

– То, что вы не убивали тогда, суд доказал, – сказала Лика. – Поэтому вы можете без страха сказать мне, что тогда произошло. Вы оказались на пляже. Та девушка, Регина, она была там одна? Что она делала, когда ваши друзья на нее напали? После ее убийства вас кто-то спугнул? Вас мог видеть высокий седой человек? Лично вы не заметили там другую девушку? Ту, которой тот высокий седой человек кричал, чтобы она убегала и спасалась? Где вы взяли нож, которым убили Регину? Чей это был нож?

Богданов только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, будучи не в силах сказать ни слова.

– Андрей, все серьезно, – не отставал Антон. – Спустя двадцать лет на пляже убита еще одна женщина, и убийство совершено таким же точно способом. Возможно, эти преступления связаны, возможно, нет. Скорее всего, нет, потому что вы – единственный участник тех событий, который сейчас живет в Сестрорецке, и вы не похожи на убийцу. Тем важнее выяснить, что произошло, чтобы не пострадали другие люди. Вы понимаете?

– Я не убивал! – закричал Богданов, но тут же осекся и стал говорить тише: – Я не убивал. Никого не убивал.

– Андрей, успокойтесь и расскажите про ту ночь. Что произошло во время убийства Регины Батуриной?

Богданов затравленно смотрел на них и молчал. Вид у него стал совсем несчастный.

– Андрей, вам нечего бояться. Все сроки давности истекли. Даже по особо тяжким преступлениям они составляют пятнадцать лет, а прошло уже двадцать.

Их собеседник неожиданно начал смеяться. Все громче и громче. Со стороны это походило на истерику.

– Особо тяжким? – переспросил он, отсмеявшись. – Да в том-то и дело, что бояться мне нечего. Я же сказал, что к убийству той девушки не имею никакого отношения. И парни не имеют.

– В смысле? – не поняла Лика.

– Да в прямом! Тех четырех мужиков мы действительно грабили. Я-то на шухере стоял, как самый маленький. Именно поэтому условкой и отделался. Двоих Соколов убил, одного Кривоносов, одного Чернов. А девку никто не трогал, хотя Кривоносов на себя вину на следствии и суде взял.

– Как не трогал? – взгляд Антона стал острым, внимательным.

– А так. Мы на том пляже вообще не были. Последнего мужика зарезали, с которым вместе водку пили, шум поднялся, мы деру дали. Сначала к Соколовской подруге пошли, Ирке Матвеевой, у нее водкой догонялись, а потом по домам разбежались. А часа в два ночи за нами и пришли. Соседи того последнего мужика, Плотников который, нас увидели и Сашку Чернова опознали. Знакомые его матери оказались. Вот за ним первым и пришли, а потом уже и за нами. А на пляж мы не ходили даже.

– Погодите. Я ничего не понимаю, – жалобно пролепетала Лика. – Если вы не убивали Регину, то в убийстве-то зачем признались? Какой вам был смысл еще один труп на себя вешать?

– Так мент попросил. Начальник городского УВД. Марлицкий Валентин Михайлович. Прямо под утро, когда мы чуть протрезвели, собрал нас в одной камере и сделку предложил. Мол, мы берем на себя убийство телки на пляже, а он делает все, чтобы нас быстро осудили, пока парням еще шестнадцать не исполнилось. Если бы их судили позже, могли бы и большие сроки впаять, а так они по десять лет получили. По-божески, за четыре-то убийства. А я вообще условное получил за то, что согласился молчать.

– А как же вы показания давали, если на пляже не были? – с подозрением спросил Таланов.

– Так нам Марлицкий все рассказал. И фотографии показал. Как тело лежало. Как эта девка одета была. Каким ножом ее убили.

При слове «нож» Лика встрепенулась. В ее сне нож был дедов. С берестяной ручкой, а на самом деле?

– И каким ножом ее убили? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Да не помню я, – взмахнул рукой Богданов. – Двадцать лет прошло. И вообще про нож Кривоносов запоминал, а не я. Это же он, по версии следствия, удар нанес.

Лика чувствовала, что у нее голова идет кругом. Получается, что убийство Регины Батуриной двадцать лет назад совершила не осужденная за это четверка, признавшаяся в этом преступлении? А чужую вину они взяли на себя, потому что их попросил об этом начальник уголовного розыска? Зачем? Почему? Кого он выгораживал?

Самое интересное, что Валентина Михайловича Марлицкого она знала и хорошо помнила. Это был друг детства ее деда, когда-то в молодости влюбленный в бабушку и всю жизнь подшучивавший над тем, что так и не смог ее отбить. Откуда-то из недр памяти всплыло совершенно белое бабушкино лицо, там, на пляже, куда ее привела рыдающая внучка.

Какая картина открылась бабушкиным глазам? Бездыханный муж, а неподалеку тело убитой соседской девочки, у которой из груди торчит нож с характерной ручкой. Нож, сделанный этим самым мужем. Что было дальше? А дальше совершенно точно на место происшествия приехал дядя Валя. То есть полковник Валентин Михайлович Марлицкий, которому позвонила бабушка. Да, точно. Лика помнила, как бабушка привела ее в дом и строго-настрого велела никуда не выходить, а потом появился друг семьи, и они с бабушкой куда-то ушли, а потом она вернулась одна и начала мыть верстак в сарае и выбросила все дедовы ножи, и…

Тут Лика остановилась, потому что не могла продолжать. Следующим звеном логической цепочки ее рассуждений стал непреложный факт, что человеком, убившим Регину Батурину, был ее дед Андрей Сергеевич Ковалев. И именно его честь и спокойствие семьи спасал Марлицкий, уговорив взять на себя вину за это преступление подвернувшихся под руку несовершеннолетних мазуриков, которым все равно было нечего терять.

Они за это прошли по лайтовому варианту и получили всего по десять лет, а дедово имя не покрылось вечным позором. Что ж, если принять версию за рабочую, то она многое объясняет. И то, что бабушка сразу после похорон продала дом и уехала из Сестрорецка навсегда, и то, что она никогда не ездила на могилу деда и не упоминала его имя, и то, что она была категорически против, чтобы ее любимой внучке Луше возвращали память о той ночи. Бабушка не хотела, чтобы Луша вспомнила, что ее дед был убийцей.

Она покачнулась, оглушенная этим невозможным, невероятным открытием. Как говорил профессор Лагранж? Диссоциативная амнезия часто возникает в тех случаях, когда травмирующим психику фактором становится невыносимое чувство стыда за поступок близкого человека. И тогда боль неожиданного прозрения может оказаться слишком сильной. Да, именно такую боль она сейчас и испытывала.

– Спасибо вам, Андрей, мы пойдем, – сказала Лика деревянным голосом.

Антон внимательно посмотрел на нее, видимо, встревоженный и тоном голоса, и исказившимся лицом. В молчании они дошли до машины, и Лика нырнула в нее, словно в защитный кокон, вытащила из дверцы стоящую там бутылку воды, начала пить большими глотками. Вода лилась, расплескиваясь, на колени. Таланов отобрал у нее бутылку.

– Луш, ты чего?

Дыша тяжело, как собака, она рассказала ему о своем неприглядном открытии. Стыдно, конечно, но ей сейчас просто необходимо разделить с кем-то его непереносимую тяжесть.

– Погоди убиваться, – коротко то ли попросил, то ли приказал он. – Еще ничего не ясно. Это всего лишь версия.

– Нам надо ее проверить, – хрипло ответила Лика. – Я не знаю как, но надо. Если я буду твердо убеждена в том, что мой дед – убийца, то мне придется с этим жить. Но тогда я хочу иметь неопровержимые доказательства, что это именно так.

Вместе ответа Антон завел машину и тронул ее с места.

– Для начала нужно ответить на вопрос: зачем Андрею Сергеевичу было убивать Регину? Что такого ужасного она могла ему сделать?

Лика снова вспомнила пустынный пляж и лодочный домик, из которого сначала доносились страстные стоны, а потом выпорхнула Регина, оправляя на ходу платье. И ведь в тот вечер она сама так и не нашла деда на том месте, где он всегда ловил рыбу. Они разминулись, и, когда она вернулась домой, тот был уже там.

А что, если он был не на рыбалке? Что, если именно он был тем человеком, с которым у Регины была многолетняя связь? А тем страшным летом она собралась замуж. Решила связать свою жизнь с другим человеком и тем вечером встретилась с дедом на пляже, чтобы сказать ему, что все кончено. И тогда он убил ее. Из ревности. Чтобы не досталась другому.

Лика вспомнила сосредоточенное и будто отрешенное лицо деда, когда он тихо одевался, стараясь не разбудить их с бабушкой. Зачем он вдруг пошел на пляж посреди ночи, не потому ли, что у него была назначена там встреча? Память снова и снова услужливо подбрасывала картинки, подтверждающие ее правоту.

Вот Регина забегает к ним, чтобы вернуть корзину из-под яблок, и дед нежно обнимает ее за плечи. Вот они стоят на улочке, ведущей к домам, он что-то говорит, а соседская девушка внимательно слушает, с нежностью и покорностью глядя в его лицо. Вот бабушка говорит, какой красавицей выросла Регинка, а дед хмуро отмалчивается, а потом резко переводит разговор на другое.

Ее дед, умница, красавец, честный человек и отличный семьянин, минимум четыре года спал с соседской девчонкой, годящейся ему во внучки, успешно скрывал их связь от всей округи и убил ее из ревности, когда понял, что она уплывает у него из рук. Так выглядела горькая, ужасающая, бьющая под дых правда, с которой теперь предстояло жить.

В тягостном молчании они доехали до дома Антона. Лика прошла в дом, подошла к столу, достала из подставки нож с берестяной ручкой.

– Откуда он у тебя?

– Мы с Андреем Сергеевичем сделали. То есть делал он, конечно, я только смотрел. Мне восемь лет было, так что помогал я, сама понимаешь, немного. Он меня привечал, ты же помнишь, и в его мастерскую я входил затаив дыхание. Он любил делать ножи, и я помню, как Анна Ивановна ругалась, что в доме от них уже не повернуться. Но он все равно их делал и раздаривал всей округе.

– Нам нужно узнать, что тогда случилось, – заявила Лика твердо. – Иначе я не смогу с этим жить. Ты можешь через Спиридонова достать из архива то старое дело?

Антон улыбнулся.

– Для этого мне не нужен Спиридонов. Я легко взломаю любую базу данных и влезу в любой архив. Не переживай, мне нужно пару часов, и дело мы достанем. Что еще?

– Нужно найти Катьку, младшую сестру Регины. Она знала, с кем именно встречалась ее сестра. Более того, была влюблена в того же человека и страшно Регине завидовала. Говорила, что все равно его отобьет. Мол, рано или поздно он Регине надоест, а она к тому моменту станет старше и красивее, и тогда этот человек будет принадлежать ей. Если речь шла про деда, Катька это подтвердит.

– Хорошо, я найду. Базы загсов ломаются легче, чем полицейские, так что это дело, как говаривал Холмс, на одну трубку. Еще распоряжения будут?

– Нужно найти родственников Марлицкого. Он ровесник моего деда, то есть сейчас ему должно быть восемьдесят четыре года. Сам он вряд ли жив, а вот дети и внуки наверняка остались. Вдруг он когда-нибудь рассказывал им про должностное преступление, на которое пошел ради друга, а может, ради женщины, которую безответно любил всю жизнь.

– Ладно, я все сделаю. Вот только пообещай мне, что ты не будешь убиваться из-за скоропалительных выводов, которые поспешила сделать. Еще ничего не ясно. И лично я не верю, что твой дед мог совершить убийство. В моей памяти он остался удивительно светлым человеком.

– Антон! – закричала Лика. – Ты был восьмилетним ребенком!

Горе прорвало плотину, выстроенную достоинством, и она горько зарыдала, не в силах больше сдерживаться. Таланов шагнул к ней, обнял, прижал ее голову к своей груди, словно Лика маленький ребенок, а он взрослый, умудренный жизнью, опытный мужчина. А может, так оно и есть. Мальчик, которого она кормила кашей, вырос, и теперь от него пахло чем-то очень мужским, заставляя голову кружиться от этого аромата.

– Тихо-тихо, – приговаривал он, покачивая ее, словно маленькую девочку, – ничего пока не случилось. Мы во всем разберемся. И, по крайней мере, у твоего деда есть один неоспоримый аргумент в свою защиту.

– Какой? – с надеждой спросила Лика, задирая вверх залитое слезами лицо.

– Он уже двадцать лет как мертв. И точно не может быть причастен к тем двум трупам, которые ты нашла сначала на пляже, а потом в бассейне.

– А может, и не было никаких трупов? – задумчиво сказала Лика. Высвобождаться из кольца его рук ей почему-то не хотелось. Хорошо ей было в этом кольце, спокойно. – Может, это и правда игры моего подсознания, которое противится той страшной правде, которая лезет из его глубин. Может, мне действительно все привиделось. И трупы, и то, что кто-то ударил меня по голове? А на самом деле я просто поскользнулась и упала. Прав Константин Ливерьевич.

– Кстати, Луша, а он не мог быть тем самым человеком, с которым у Регины был роман? В конце концов, твоему деду тогда было уже за шестьдесят, а Благушину тридцать пять. Гораздо более подходящая партия для двадцатилетней девчонки. Да и Катьке в него было влюбиться проще. Учитель, как никак. Все девчонки влюбляются в своих учителей.

– Теоретически мог, – согласилась Лика, подумав. – А практически вряд ли. Я хорошо помню его жену. Они всегда и везде ходили втроем с маленькой дочкой. И Константин Ливерьевич так душевно всегда с ней играл. Он ее просто обожал, понимаешь? И Светлане он рассказал, что однолюб. Вряд ли врал, такие вещи обычно говорят искренне, именно потому, что про них никто не спрашивает.

– Тогда вспоминай, кто мог быть еще? Кто-то взрослый.

– Дядя Дима Ермолаев. Он на соседней улице жил. Лет сорок ему тогда было. Врач из сестрорецкой больницы. К нему еще все бегали, когда кто-то заболевал.

– А уж моя бабушка его просто застращала. – Антон засмеялся широко, раскатисто. – Я же болел в то время постоянно. То сопли, то кашель, то горло, то понос. Так что дядю Диму помню отлично. Да и не забывал, он же по-прежнему на соседней улице живет. Старый дом снес, новый отгрохал. Он как раз после того, как Регину убили, из больницы уволился и в Африку работать уехал. Вернулся спустя лет десять, не меньше. Заработал столько, что и на дом хватило, и на машину. А потом снова в местную больницу устроился, так до сих пор и работает.

– А семью его я не помню, – задумчиво сказала Лика. – Вот совсем. Вот жену Константина Ливерьевича отчетливо, остальных соседей тоже, а дядя Дима всегда один был.

– Так он и есть один. – Антон пожал плечами. – Так и не женился. Всегда говорит, что убежденный холостяк, потому что женщинам веры нет. Все равно предадут. Кстати, а вдруг он так говорит именно потому, что его Регина бросила?

– Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад, – грустно добавила Лика. – Дело в том, что Ермолаева дядя Валя Марлицкий ни за что бы выгораживать не стал. Они друг друга терпеть не могли.

– Из-за чего? У них разница в возрасте двадцать лет.

– Понятия не имею.

У Антона зазвонил телефон.

– Да, Вадь, – ответил он, бросив взгляд на экран и нажав на прием. – Слушаю тебя. Как? Нет, я запомню. Понятия не имею, кто это. Ладно, я понял. Спасибо, что рассказал. Буду должен. Хорошо. Виски. Односолодовый. Вымогатель! Да. Она у меня. Я предупрежу. Не уйдет.

Он отключился и внимательно посмотрел на Лику.

– В полицию поступило заявление о пропаже женщины, – сказал он. – Вадька же помнит, что я интересовался, вот решил сообщить взамен на бутылку дорогого виски. Некто Панфилов Владислав Игоревич сообщил о пропаже своей жены Панфиловой Екатерины Николаевны, тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года рождения. Она ушла из дома днем в понедельник и до сих пор не вернулась. И знаешь, что самое интересное?

– ???

– У нее длинные светлые волосы, и она была одета в черный брючный костюм. Понимаешь, к чему я клоню?

– К тому, что это, возможно, именно та женщина, тело которой я нашла на пляже, – быстро среагировала Лика. – И теперь капитан Спиридонов хочет снова со мной поговорить, потому что вдруг я все-таки не сумасшедшая и труп действительно был, а потом исчез.

– Зришь в корень, – с удовлетворением сказал Антон. – Луша, а тебе когда-нибудь говорили, что ты очень умная?

– Постоянно, – заверила его Лика и легонько щелкнула по носу. На правах старшей сестры, почти двоюродной. – Я взрослая, умная, самостоятельная женщина, а ты мальчишка!

– Не буду спорить. У меня еще будет масса времени доказать тебе, что это не так.

– И когда Спиридонов собирается со мной разговаривать? – спросила Лика.

– Он выезжает сюда. Я заверил его, что ты никуда не уйдешь.

– Я никуда не уйду, – согласилась Лика. – Только вот есть хочется. Я же не завтракала сегодня, а твой сэндвич оказался очень вкусным, но это было давно.

– Сейчас приготовим обед. Я вчера запас продуктов, потому что желал покорить тебя своими кулинарными талантами. Мне хотелось произвести на тебя впечатление.

– Как говорил героий «Служебного романа», тебе это удалось. Уже.

– Усилить хочется. – Он подхватил цитату, и Лика вдруг с удивлением обнаружила, что рада наличию у них одинакового, несмотря на солидную разницу в возрасте, культурного кода.

– Тош, – продолжила она весело, – а давай в четыре руки приготовим обед, поедим, дождемся капитана Спиридонова, ответим на его вопросы, а потом найдем Ермолаева, а? В конце концов, остальных возможных участников тех далеких событий мы уже видели, а его нет. Давай попробуем с ним поговорить и посмотрим на реакцию?

– Давай, – согласился Антон. – Я готов делать что угодно, лишь бы удостовериться, что ты не натворишь глупостей самостоятельно. Не могу себе простить, что вчера вечером отпустил тебя одну, и торжественно обещаю, что больше глаз с тебя не спущу. Так что договорились. По плану у нас обед, Вадька, а потом Ермолаев.

– Интересно, кто такая эта Екатерина Панфилова? – задумчиво проговорила Лика, мозг которой работал как старинная счетно-вычислительная машина, ей казалось, что даже треск слышен. – И если это именно ее я видела на пляже, то куда делось ее тело? И еще, куда делось тело из бассейна и кому оно принадлежало?

– Выяснится, – спокойно сказал Антон. Подошел к холодильнику, достал оттуда тарелку с идеального вида стейками, такими красивыми, что Лика, представив их зажаренными на мангале, сглотнула невольно выделившуюся слюну. – Все тайное рано или поздно становится явным. Ты забыла?

– Я слишком о многом забыла, – покачала головой Лика. – Но я обязательно вспомню. Даже если от этого будет очень больно.

* **

Капитан Спиридонов приехал быстро, Лика с Антоном только-только успели пожарить стейки на мангале во дворе и нарезать овощной салат. От обеда он, разумеется, не отказался, поэтому они втроем уселись на улице за столом, стоящим под большой раскидистой яблоней, увешанной крупными золотистыми яблоками. Лика надеялась, что ей на голову не упадет одно из них, еще предыдущая шишка не сошла.

– Гликерия Павловна, расскажите, пожалуйста, еще раз, как выглядела женщина, тело которой вы нашли на пляже, – попросил Спиридонов, вонзая в кусок мяса крепкие белые зубы.

– То есть теперь вы не думаете, что мне привиделось, – не смогла удержаться от подкола Лика. А нечего было выставлять ее сумасшедшей.

– Я пока не делаю никаких выводов, – сообщил капитан со вздохом. – Просто есть заявление о пропаже человека, который удивительным образом совпадает с описанием женщины, которую вы, по вашему утверждению, видели. Замечу, что я не исключаю, что пропавшая жива и здорова, а ее исчезновение – это инсценировка, но в таком случае я не могу закрывать глаза на то, что вы явно в этой инсценировке участвуете.

– И зачем мне это? Помогать кому-то сбежать от мужа через инсценировку убийства.

– Ну, может быть, затем, что Екатерина Панфилова – ваша подруга. А почему выбран такой странный способ, со временем выяснится.

– Я никому не помогала. Подруг в Сестрорецке у меня нет. Я вообще двадцать лет сюда не приезжала. И тело на пляже действительно было, как и потом второе – в бассейне.

– В каком бассейне? – Спиридонов так удивился, что даже мясо выронил. Кусок шмякнулся на тарелку, разбрызгивая соус.

Пришлось рассказать о ночном происшествии. Капитан выжидательно молчал.

– Если бы не заявление о пропаже Панфиловой, то я бы сейчас порекомендовал вам вызвать врача, – наконец сказал он. – Потому что все, что вы говорите, выглядит полным бредом. Но заявление лежит на моем рабочем столе, и описание пропавшей мне не нравится. Поэтому начнем сначала. Гликерия Павловна, расскажите мне все, что произошло в ночь с понедельника на вторник заново, только уже под протокол опроса.

– Да ради бога, – пожала плечами Лика. – Я проснулась ночью из-за того, что мне приснился не очень хороший сон, подошла к окну и услышала женский крик…

Она снова шаг за шагом описывала все свои действия той ночью. Спиридонов не перебивал, отложив вилку, записывал ее показания, от которых теперь не мог отмахнуться. Лика подробно описала, как выглядела женщина с ножом в груди, какая одежда на ней была, вот только про найденную позже сережку ничего не сказала, потому что не была уверена, что та вообще имеет отношение к данной истории. Лишние детали ни к чему, они только запутывают следствие.

– Гликерия Павловна, вы утверждаете, что не узнали эту женщину?

Лика немного удивилась.

– А почему я должна была ее узнать? У меня здесь, в Сестрорецке, вообще не так уж много знакомых. И все они живут в пределах этого квартала.

– Дело в том, что если вы видели на пляже действительно Екатерину Панфилову, то вполне могли ее узнать, потому что вы дружили в детстве. Ее девичья фамилия Батурина. Екатерина Батурина.

Если бы сейчас Лику снова ударили по голове из-за угла, она не была бы оглоушена больше, чем этим известием. Катька? Ее детская подружка и младшая сестра Регины Батуриной? Это что же получается, обеих сестер убили на одном и том же месте с разницей в двадцать лет? Но тогда Антон прав и дед тут ни при чем? Или он все-таки убил Регину, а сейчас кто-то другой совершил убийство Катьки?

– Я ее не узнала, – опешила Лика, выходя из шока. – Вы знаете, Вадим, в какой-то момент у меня мелькнула мысль, что женщина на пляже очень похожа на Регину. То есть на сильно повзрослевшую Регину, которой она могла стать, если бы не умерла. Но мне и в голову не могло прийти, что это Катька.

– Но это именно она. И с учетом ее исчезновения дело выглядит крайне подозрительным. Кто-то явно инсценирует происшествие двадцатилетней давности. Либо это дело рук самой Панфиловой, которой зачем-то надо, чтобы ее считали мертвой, либо ее действительно убили, и совершивший это преступление человек сознательно воспроизводит обстоятельства гибели старшей из сестер Батуриных. Я же, по твоей, Антон, просьбе поднимал материалы дела. В Сестрорецке живет только один из соучастников того давнего преступления.

– Да никакой он не соучастник, – с досадой поморщилась Лика. – Двадцать лет назад эту четверку малолетних убийц попросили повесить на себя еще одно преступление. Мы сегодня утром встретились с Андреем Богдановым, и он признался нам в том, что на пляже они не были и Регину не убивали. Это сделал кто-то другой.

– Попросили? Да так, что никто не усомнился в этой версии? Ни следствие, ни суд? – В голосе Спиридонова звучало сомнение.

– Да. Потому что человеком, который подтасовал улики, был начальник уголовного розыска Валентин Марлицкий.

– Да зачем ему это было надо? – воскликнул Спиридонов.

– По всей вероятности, он вместе с моей бабушкой считал убийцей Регины Батуриной моего деда, Андрея Сергеевича Ковалева, – с трудом выговорила Лика.

Ну вот, она смогла произнести эти ужасные слова вслух. Возможно, она бы не решилась публично порочить имя деда, если бы не новое убийство. В том, что Катька мертва, она не сомневалась, а значит, ее убийцу нужно найти и наказать. Связь с событиями прошлого оказалась настолько очевидной, что скрывать ее нельзя. Не по-человечески.

– Час от часу не легче. – Спиридонов почесал затылок. Выглядел он совсем сбитым с толку. – Ладно, будем разбираться. Вы, Гликерия Павловна, пожалуйста, не уезжайте из Сестрорецка. У следствия могут возникнуть к вам новые вопросы.

– Пока не уеду, – согласилась Лика. – Но у меня к вам тоже будет вопрос, точнее просьба. Могу я поговорить с Катиным мужем?

Капитан немного подумал.

– Можете, – ответил он наконец. – Тело Панфиловой не найдено, так что уголовного дела пока нет. И никто не может запретить вам общаться с человеком, который подал заявление о пропаже жены. Черт его знает, вдруг это поможет приблизиться к разгадке?

– Тогда будьте добры, дайте мне его телефон.

– Телефон не дам. Давайте сделаем вот что, я сам ему позвоню и попрошу о встрече. В моем присутствии. Хочу посмотреть, как он отреагирует и на ваше появление, и на ваш рассказ. Будете возражать?

– Не буду, – пожала плечами Лика. – Мне совершенно нечего скрывать. Я хочу вытащить на белый свет правду не только о том, что случилось в понедельник, но и о событиях двадцатилетней давности. Я в этом заинтересована, а потому утаивать ничего не собираюсь.

Спиридонов сделал звонок, и через десять минут они втроем уже ехали домой к Панфиловым. Жили они в новом жилом комплексе «Пляж», довольно современном и дорогом, сданном относительно недавно. По окружающей обстановке работающая в строительной компании Лика могла сделать вывод, что Катькина семья явно не бедствовала.

Дверь им открыл мужчина лет сорока пяти с явной военной выправкой. У него было довольно красивое волевое лицо с прямым носом и синими-синими глазами. Он сделал шаг назад, пропуская их в квартиру, поднял на Лику эти невероятные синие глаза, и именно в этот момент она его узнала.

В памяти снова всплыли летний солнечный день и Регина в белом платье с венком из полевых цветов на голове, смеющаяся, счастливая, полная жизни и внутреннего огня, кружащаяся на руках высокого парня в морской военной форме с синими-синими глазами. Владислав Панфилов, ищущий сейчас свою пропавшую жену Екатерину, когда-то был женихом ее старшей сестры, убитой двадцать лет назад, незадолго до свадьбы.

– Влад, – непроизвольно даже не сказала, а выдохнула она, – это ведь вы?

Капитан Спиридонов кинул на нее острый внимательный взгляд.

– Вы что, знакомы?

Панфилов ответил до того, как Лика успела открыть рот:

– Нет. Я никогда не видел эту женщину. Вы – Катина подруга? Вы знаете, где она?

– Нет, я не Катина подруга. Точнее, была ею много лет назад. Я каждое лето приезжала на каникулы к бабушке. Нас приглашали к Батуриным в тот день, когда вы с Региной подали заявление, и я вас запомнила, а вы меня, разумеется, нет. Мне было шестнадцать лет.

Панфилов внимательно смотрел на нее.

– Да, теперь я вас узнаю. Вы соседская девочка, вас еще зовут как-то странно. Нюша? Глаша? Марфуша?

– Луша! Ее зовут Луша, – сердито поправил Антон, которому явно не нравились насмешки над ее именем.

– Да, точно, Луша.

– Так, с этого места подробнее, – сердито прервал этот обмен любезностями Спиридонов. – То есть вы хотите сказать, что сначала были женихом старшей сестры, а потом женились на младшей?

– Ну да. Так получилось, – пожал плечами Панфилов. – Я в тот год окончил Военно-морскую академию, получил распределение на Тихоокеанский флот. Мы с Региной познакомились зимой. Ее подруга встречалась с моим лучшим другом, и они приехали на наш новогодний вечер. Мы начали встречаться, а в начале августа я сделал Регине предложение. Она согласилась, и мы подали заявление. Из-за того, что я должен был улетать к месту службы, нас обещали расписать по ускоренному графику. Свадьбу наметили на первые числа сентября, а потом Регина должна была отправиться со мной во Владивосток. Но ее убили, и я улетел один. Уже во Владивостоке узнал, что состоялся суд над теми мерзавцами, которые на нее напали.

– И что было дальше?

– Я пять лет не приезжал в Питер. Сначала горе было очень острым, я действительно любил Регину. Вы, Луша, наверное, помните, что она была очень красивой. И она меня любила и совсем не боялась улетать со мной на край света, хотя родители ее, конечно, были от такой перспективы не в восторге. Когда она умерла, ее мама плакала, что лучше бы мы успели уехать, тогда ее девочка осталась бы живой. Потом мне дали отпуск, и я прилетел в Питер, хотел сходить к Регине на могилу. Естественно, зашел к ее родным. Не мог не зайти, и там увидел Катю, которой исполнилось двадцать. Она была так похожа на сестру, что я даже на мгновение застыл на пороге, мне показалось, что передо мной стоит Регина.

– И вы сделали ей предложение?

– Не совсем. Скорее она сделала мне предложение.

– Что это значит?

– Катя – очень целеустремленный человек. Она всегда завидовала своей сестре, считая, что той по старшинству достается все самое лучшее. Регина говорила мне, что у нее до меня был поклонник, она с кем-то встречалась, так вот Катя завидовала ужасно и делала все, чтобы обратить на себя внимание этого человека. И когда мы познакомились, она с самого начала строила мне глазки, за спиной у сестры, конечно. Но ей было пятнадцать лет, для меня она была всего лишь ребенком. И вот ей стало двадцать, и теперь она предпринимала недвусмысленные атаки, чтобы заполучить то, что когда-то принадлежало Регине, то есть меня. А я был так зачарован их внешним сходством, что решил, что это действительно хороший выход.

– Вы поженились и улетели во Владивосток?

– Нет, мы сначала улетели вместе, даже не дождавшись окончания моего отпуска. Катя говорила, что ей нужно как можно быстрее уехать из Сестрорецка. У меня тогда даже возникло чувство, что она кого-то боится. Мы уехали вместе, хотя ее родители, конечно, не обрадовались. Мы подали заявление в загс и расписались. Катины родители прилетели на нашу свадьбу и остались во Владивостоке с нами. В Сестрорецке их ничего не держало, кроме грустных воспоминаний. Они продали дом, и много лет мы здесь не появлялись.

– Почему же вернулись?

– Мне исполнилось сорок пять лет, я вышел в отставку. Тестя и тещи уже не было в живых, мы продали все, что у нас имелось, и решили обосноваться в Сестрорецке. Это было около полугода назад.

Лике опять вспомнилось, как Катька со злыми слезами в голосе говорила о том, что вырастет и отобьет у Регины какого-то мужчину. Просто дождется, что он ей надоест, и обратит на себя его внимание. Что ж, по крайней мере с Владиславом Панфиловым так и вышло. Тогда кого она боялась, да так сильно, что фактически сбежала из города с новоиспеченным женихом? Того, с кем у Регины был роман до Панфилова? Того, кого хотела отбить первым? Но тогда получается, что это точно не дед?

– А вы, гражданин Панфилов, где были в ночь с понедельника на вторник? – спросил капитан Спиридонов. Его голос не предвещал ничего хорошего.

– Здесь. Дома. – В голосе Панфилова Лика не расслышала ни отзвука волнения.

– Тогда почему не забили тревогу сразу, когда ваша жена не вернулась домой?

Теперь на лице хозяина квартиры отразилось легкое колебание.

– Понимаете, мы поссорились. И я решил, что Катя осталась ночевать где-то, потому что не хочет меня видеть. Я звонил ей, но телефон сначала не отвечал, а потом стал вне доступа. Я серьезно заволновался, только когда она не появилась дома и на вторую ночь, и отнес заявление в полицию.

Теперь Спиридонов походил на насторожившегося добермана-пинчера.

– Поссорились? Могу ли я выяснить из-за чего? И насколько сильно?

Панфилов явно разозлился.

– Это не имеет отношения к делу. Даже если моя жена ушла из дома из-за нашей ссоры, главное, чтобы с ней не приключилось никакой беды. Поэтому ее просто нужно найти, чтобы в этом удостовериться.

– Ваша жена объявлена в розыск, – осадил капитан Спиридонов мрачно. – Но существует вероятность, что беда с ней все-таки произошла. Вот эта гражданка, – он ткнул пальцем в Лику, – утверждает, что нашла на берегу Финского залива тело женщины, которое по описанию соответствует приметам вашей жены.

Хозяин квартиры изменился в лице.

– Что? Когда? Она умерла? Ей стало плохо? Она покончила с собой?

На последних словах его голос дрогнул.

– А что, было из-за чего? Ваша жена озвучивала суицидальные мысли?

– Нет, разумеется, нет. Но… Как она могла умереть? Ей всего тридцать пять…

– Гражданка Ковалева утверждает, что найденная ею женщина была убита.

Панфилов отшатнулся. На его лицо было страшно смотреть.

– К-к-как убита? – Он начал заикаться и побледнел так сильно, что Лика испугалась, что ему сейчас станет дурно.

– Так же, как и ее старшая сестра Регина, – ножом в грудь.

– Но этого не может быть!

– Владислав Игоревич, так что вы делали в ночь с понедельника на вторник?

– Я уже сказал, что был дома.

– И кто-то может это подтвердить?

– Нет, никто, потому что я был один. Катя собралась и ушла в районе семи вечера. Я смотрел телевизор в гостиной и не вышел, когда услышал, что она начала собираться.

– Куда она пошла?

– Понятия не имею. У нее здесь была только одна подруга, еще со школы. Но она сейчас в отпуске, уехала в санаторий на Алтае, так что уйти к ней Катя точно не могла. А все остальные разъехались кто куда. А новых знакомых Катя еще не успела завести.

– Кем она работала?

– Никем. Она вообще никогда не работала. У меня была неплохая зарплата, так что нам хватало. Мы же вдвоем, детей у нас нет.

– А вы работаете?

– Я? Да! Заместителем управляющего отелем «Зеландия».

Лика вздрогнула. Владислав Панфилов работал в «Зеландии», а значит, мог очутиться на берегу неподалеку той ночью без опаски вызвать малейшие подозрения. Также он мог совершить убийство на территории отеля, а потом вытащить труп из бассейна и спрятать его до того, как Лика подняла шум. Наверняка он знает территорию как свои пять пальцев.

Он сказал, что они с женой поссорились. Вдруг Владислав убил Катьку из-за этой ссоры? А почему не могло быть так, что двадцать лет назад он и с Региной поссорился тоже? Например, она сказала ему, что не хочет выходить за него замуж, потому что любит другого, а Панфилов в припадке ревности ее убил. А дед? Почему он той ночью, таясь, ушел из дома? Почему оказался на пляже? Может, это все-таки его любила Регина и предпочла будущему молодому мужу? Может быть, дед видел, как жених убил Регину, и умер от разрыва сердца оттого, что не мог ее защитить?

В мозгу что-то щелкало и тикало, и Лике казалось, что она чувствует запах горелой проводки. Она закрыла глаза. «Луша, беги!» – раздался у нее в ушах отчаянный, страшный крик деда. Почему он кричал? Если он убил Регину, то точно знал, что его обожаемой внучке ничего не угрожает. Значит ли это, что на пляже той ночью был кто-то еще? И этот кто-то как раз и представлял опасность, от которой дед пытался ее защитить. Да когда же она вспомнит, что тогда произошло на самом деле?

– Мне нужно проехать с вами? – спросил Панфилов у Спиридонова.

– Зачем? Вы хотите в чем-то признаться?

– Мне не в чем признаваться. Но вы сказали, что Луша нашла тело. Значит, я должен его опознать.

– Не должны, – мрачно сообщил Спиридонов. – Дело в том, что тело пропало.

– Как? Простите, я не понял.

– Мы тоже пока не очень хорошо понимаем. Гражданин Панфилов, у вас есть машина?

– Да, есть. Toyota Land Cruiser.

– Я сейчас вызову опергруппу, и нам будет необходимо ее осмотреть. Когда вы в последний раз отгоняли машину на мойку?

– Я не помню. – Панфилов совсем растерялся. – Неделю назад или две. Какое это имеет значение?

– Посмотрим, – неопределенно пообещал капитан. – Но то, что вы не мыли машину вчера, – это очень хорошо.

Владислав блеснул глазами, и Лика вдруг увидела, что перед ней действительно отставной офицер морского флота.

– Вы что? Думаете, я убил свою жену, а потом вывез куда-то ее тело? Да вы с ума сошли.

– Вы так считаете? – осведомился Спиридонов. – А мне вот так не кажется. С разницей в двадцать лет совершенно одинаковым способом погибают две сестры, и с обеими у вас были отношения. Скажите, что я должен подумать?

– Но если тела нет, то нельзя со стопроцентной уверенностью говорить о том, что Катя погибла, – с отчаянием парировал Панфилов. – Луша, вы уверены, что вам не привиделось?

– Уверена, – покачала головой Лика.

– Владислав Игоревич, а могла ваша жена разыграть собственную смерть? Инсценировать несчастный случай, полностью повторив обстоятельства гибели своей старшей сестры, и, дождавшись, пока ее «найдут», просто покинуть место преступления, спрятаться?

– А зачем ей это? – вопросом на вопрос ответил Панфилов. – Что дает подобная инсценировка?

Ответа на этот вопрос ни у кого из присутствующих не было. Спиридонов вызвал коллег для осмотра машины Панфилова, а Лика и Антон уехали, решив, что их миссия здесь выполнена.

– Ну что, к Ермолаеву? – спросила Лика, когда они спустились вниз и сели в машину. – Тебе еще не надоело со мной возиться?

– Нет. Мне никогда не надоест, – спокойно сказал Антон.

Признаться, она не совсем поняла, что он имеет в виду. Она хотела спросить, но не успела, потому что сначала позвонила мама, тревожащаяся, все ли у дочки в порядке, а потом Викентий. С мамой она поговорила, заверив, что у нее все хорошо, даже отлично, а от возлюбленного быстро и ловко отделалась, потому что ей было жалко терять время на пустопорожние разговоры.

Пока она разговаривала, Антон с обманчиво независимым лицом смотрел на дорогу, но Лика была уверена, что он прислушивается к ее словам и к тембру ее голоса, и говорила нарочито сухо и полуофициально, словно подозревая, что ему неприятна ее беседа с Викентием, и чувствуя, нет, не стыд, а скорее неловкость. Странно, и почему бы это?

Часы показывали около шести, поэтому Ермолаева решили искать дома, а не в больнице. Им повезло, он действительно оказался на месте, собирал яблоки в своем саду. Как Лика ни силилась, она никак не могла вспомнить его отчество. Ну не обращаться же к человеку, которого ты не видела двадцать лет, «дядя Дима». Впрочем, как оказалось, она опять зря списала со счетов Антона.

– Дмитрий Владимирович, добрый вечер, – окликнул его Антон.

Тот степенно обернулся.

– А, Антон. Добрый вечер. По надобности какой пришел?

– Вот, привел нашу старую соседку, Лушу, Ковалевых внучку. Она приехала в Сестрорецк, вместе обходим старых знакомых.

– Луша? Ковалева? Как же, помню-помню. Серьезная была барышня. И крайне редко болела.

Лика во все глаза смотрела на Ермолаева. Он тоже был высокий, статный, сохранивший прекрасную для своих шестидесяти лет фигуру – ни грамма жира. Под просторной льняной рубахой перекатывались мускулы бицепсов. В зал он спортивный ходит, что ли? И вообще, очень привлекательный мужчина. Даром, что ему шестьдесят. Такой же привлекательный, каким был и ее дед.

– Проходите, что застыли? – говорил между тем человек, которого Лика так нахально рассматривала. – Чайник сейчас поставлю.

– Мы не хотим чаю, – быстро сказала она. – Вы не беспокойтесь, пожалуйста.

– Тогда вот, яблоки. У меня сладкие. – Ермолаев достал из корзины по яблоку, обтер о свою рубаху, протянул гостям.

Лика взяла, машинально откусила, сладкий сок потек по подбородку. Действительно вкусные.

– Дмитрий Владимирович, мне Антон сказал, что вы в Африке работали много лет.

– Да. Было дело. Рутина повседневная обрыдла, решил, что могу себе позволить экстремальные условия труда. Молодой еще был. Свободный. Так что подписал контракт и уехал в Конго.

– Не пожалели?

– Нет. Интересный опыт. Хотя понятно, что сейчас я бы его уже повторить не смог. Хотите, я вам африканские маски покажу? Я их там начал собирать, и когда вернулся, оказалось, что у меня очень даже неплохая коллекция.

– Хочу, – согласилась Лика.

Она никак не могла понять, с какого боку подойти к интересующей ее теме. Не будешь же спрашивать, не с вами ли, уважаемый Дмитрий Владимирович, двадцать лет назад встречалась Регина Батурина, и не вы ли ее зарезали? И не вы ли два дня назад убили ее сестру Катю, а если да, то за что и куда спрятали тело?

Вслед за хозяином они с Антоном прошли в дом. Он оказался перестроенным, вполне удобным и комфортным для жизни одинокого, не очень молодого человека, но не современными хоромами с обязательным бассейном и бильярдным залом.

В длинном коридоре, открывавшемся сразу за входной дверью, от пола до потолка висели маски, те самые, африканские. Выглядели они страшновато и завораживающе одновременно. Лика, хотя и интересовали ее совсем другие вещи, внезапно увлеклась как масками, так и рассказом Ермолаева, которым он сопровождал их импровизированную экскурсию.

– Произведения художественной пластики используются для отправления культа многими народами Африки, – говорил он. – Вот на этой стене у меня маски, в которых человеческие лица объединяют в себе черты зверя. Их носили члены тайных обществ во время традиционных празднеств или охоты на нечистую силу. Считается, что когда человек надевает такую маску, то он дает временное пристанище духу, которого эта маска изображает. Такое вообще встречается сплошь и рядом, когда маска отображает определенного животного, или дух, или героя местной мифологии. А вот здесь совсем иное. Видите отличие?

– Лица спокойные, умиротворенные даже, – сказала Лика.

– Да, потому что это погребальные маски, которые изображают умерших родственников. У них всегда глаза закрыты. А вот здесь, в гостиной, у меня особая коллекция.

Он сделал приглашающий жест рукой, Лика перешагнула через порог гостиной, заканчивающейся полукруглым эркером. Здесь было очень много света, льющегося через французские окна в пол и отражающегося в очень гладких светлых досках пола. Противоположная окну стена тоже была вся увешана африканскими масками. Таких Лика никогда раньше не видела.

– Это маски людей Lega. – Голос Ермолаева, казалось, отражался от потолка и от стен, звучал отовсюду. – Это такая этническая группа в Демократической Республике Конго. В 1998 году, то есть за пять лет до того, как я туда завербовался на работу, их население составляло около двухсот пятидесяти тысяч человек. Lega живут вблизи северной части озера Танганьика на берегу реки Луалаба. Это очень щедрое место, там флора и фауна очень разнообразны. Водятся различные виды обезьян, шимпанзе, леопарды, буйволы, слоны и антилопы. Круглый год температура держится в районе 24–27 градусов по Цельсию. Есть и горы, и леса, и луга. Люди Lega живут небольшими деревнями без центральной власти, разбивают пастбища, возделывают землю. Живут тем, что вырастят или найдут в лесах. Каждая община имеет главу, и этот статус передается по наследству, а все родственники главы общины имеют самый высокий ранг, а также авторитет в обществе. Эта социальная структура называется Бвами. Она имеет семь иерархических уровней для мужчин и четыре для женщин. Участники могут продвигаться по социальной лестнице через сложную систему, которая включает в себя обучение, оплату, инициацию, для того чтобы добиться более высокого статуса.

Лика внезапно поймала себя на том, что слушает открыв рот. Казалось, какое ей дело до устройства какого-то африканского племени, когда вокруг творятся гораздо более интересные события, имеющие самое непосредственное отношение к ее семье, а поди ты!

– Люди Lega политеистичны и верят в существование множества богов. Их верховный бог – Калага. Это воплощение зла, он помогает колдунам, и только те, кто находится на самых высоких рангах в иерархии, могут иметь защиту от злых ведьм, прислужниц Калаги. Люди Lega всегда были жестокими воинами, захватывающими обширные территории и навязывающими свои обычаи. К середине XIX века Lega были окружены арабами, которые собирали с них дань в виде каучука и слоновой кости. Арабских работорговцев вытеснили с этих территорий бельгийцы в 1880-х годах. Спустя двадцать лет сюда прибыли католические миссионеры, затем началась добыча полезных ископаемых, построили первые шахты. В 1933 году новые бельгийские власти запретили культ Бвами, и официально признан он стал лишь в 1958-м, хотя к этому времени многие части традиций, в том числе и художественных, были безвозвратно утеряны.

– Вы застали войну или приехали в Конго уже после нее? – спросил Антон.

Лика видела, что ему тоже интересно.

– Я очутился в Конго в 2003 году, как раз к окончанию второй войны, в ходе которой мятежники сделали президентом страны Ларана-Дезире Кабилу. Ему симпатизировал сам Че Гевара. Сегодня люди Lega традиционно живут охотой и собирательством, используют дары леса, а также занимаются добычей золота в реках и работой на железорудных рудниках. Маски общества Бвами являются символами ранга владельца. Некоторыми из них можно владеть, только находясь на самом верху иерархической лестницы. Вот смотрите, типичная маска имеет вогнутое сердцевидное лицо. Лоб слегка выступает, нос узкий, глаза в виде щелей, а рот слегка открыт. Каждый раз перед использованием во время ритуала маску натирают белой глиной, и со временем этот налет превращается в патину. Маски эти имеют строго определенный художественный стиль. Разрез глаз похож на кофейные зерна, рот маленький и расположен около подбородка, нос прямой. А вот здесь маски поменьше. Видите?

Лика и Антон подтвердили, что видят.

– Они используются как отличительный знак, который носят не на лице, а на руках или выставляют на видное место в доме. Они называются Lega-паспорт, это своего рода документ, подтверждающий, что его владелец прошел обряд инициации, после чего приобрел особую мудрость и нравственность. Я вас, наверное, совсем заболтал и утомил?

– Нет, очень интересно, – искренне призналась Лика. – Дмитрий Владимирович, а когда вы в последний раз видели кого-то из сестер Батуриных?

Перемена, произошедшая с Ермолаевым за минуту, была так разительна, что Лика ни за что не поверила бы, что такое возможно, если бы не увидела ее своими глазами. Только что радушный и обходительный хозяин стал мрачным, лицо его практически почернело, то ли от гнева, то ли от боли.

– Сестры Батурины – лживые омерзительные гадюки. Что старшая, что младшая, – отчеканил он. – С самой юности обе только и умели, что вертеть подолом и доставлять неприятности другим людям. Двадцать лет ничего о них не слышал и совершенно не соскучился. Лучше бы и не слышал дальше.

– То есть вы в курсе, что младшая сестра Катя вернулась в Сестрорецк?

– Она пришла ко мне на прием. И, разумеется, тут же начала меня шантажировать.

– Простите, чем?

Ответить Ермолаев не успел. Послышался звук открываемой двери, затем шаги в коридоре, и в комнате появилась приятная дама за пятьдесят.

– Ой, Дима, у тебя гости, – сказала она, – а я не знала.

– Они уже уходят.

– Да, мы уже уходим, – подтвердил Антон.

Лика с удивлением посмотрела на него. Они же совершенно ничего не узнали. Не на африканские маски они приходили посмотреть, на самом-то деле. Доктор Ермолаев терпеть не мог и Регину, и Катьку. После смерти Регины он на много лет уехал из родного города в Африку, а вскоре после возвращения в Сестрорецк Катьки та была убита. И Ермолаев знал о том, что она в городе. Более того, он уверяет, что обе сестры ему неприятны.

Да, есть от чего голове пойти кругом. Наверное, Антон прав, нужно спокойно все обдумать и отсортировать информацию. Кроме того, сейчас самое важное – понять, почему убийство Регины повесили на случайных преступников. А для этого нужно найти родственников полковника Марлицкого. Конечно, у них с Ермолаевым была давняя вражда, но, может, он все-таки знает, где они живут?

– Дмитрий Владимирович, у меня еще есть только один вопрос. Не знаете ли вы, по-прежнему ли живут в Сестрорецке родственники Валентина Михайловича Марлицкого? Мне очень нужно поговорить с ними.

Ермолаев смотрел на нее с изумлением, природу которого Лика не понимала. Зато стоящая рядом женщина вдруг звонко рассмеялась.

– Вы вполне можете поговорить, – сказала она весело. – Дело в том, что я – дочь Марлицкого, Анна Валентиновна.

Лика оторопело смотрела на нее. Нет, ну надо же как повезло!

– Анна Валентиновна, я – внучка друга вашего отца Андрея Сергеевича Ковалева. Мне очень нужно понять, что случилось здесь двадцать лет назад. Я не знаю, рассказывал ли Валентин Михайлович вам хоть что-то про произошедшее здесь убийство, но, может, от него остались какие-то бумаги?

– Я вас отлично помню, – заверила ее женщина. – Правда, когда вы в последний раз приходили в гости к моим родителям, то были еще совсем девочкой. А все вопросы, которые у вас есть, вы можете напрямую задать моему отцу. Он, к счастью, жив, здоров и при полной ясности ума.

– Правда? – обрадовалась Лика. – Я на такое чудо даже рассчитывать не могла. Ему сколько? Восемьдесят четыре?

– Восемьдесят пять. Но уверяю вас, что он обладает отличной памятью и каждый день разгадывает по два кроссворда. Приходите, он будет рад вас видеть. Держите адрес.

Анна Валентиновна достала из сумки маленький блокнотик, вырвала оттуда страничку, написала адрес и протянула листок Лике. Та взяла, чувствуя необычайное волнение. Отчего-то она была уверена, что после встречи с полковником Марлицким получит ответы на все волнующие ее вопросы. Сейчас они с Антоном поедут к нему и…

– Правда, я попрошу вас прийти завтра, – охладила ее пыл Анна. – Папа рано ложится спать, зато просыпается в четыре утра. Только у меня будет к вам одна просьба. Пожалуйста, не говорите моему отцу, что встретились со мной у Дмитрия Владимировича. Просто не упоминайте, что я здесь была, хорошо?

– Хорошо, – осторожно сказала Лика, не очень понимая, что именно скрывается за этой странной просьбой. Хотя Марлицкий и Ермолаев – давние враги. Интересно все-таки, почему?

Ладно, выяснится рано или поздно и это тоже. Они с Антоном попрощались с Анной и двинулись к выходу. Хозяин пошел их провожать. Он шагал впереди, и в прихожей Лика чуть замешкалась, потому что у нее развязался шнурок. Она присела, встала на одно колено, чтобы завязать его, и в этот момент взгляд ее упал на обувную полку, неприметно притаившуюся в углу. На ней стояло несколько пар обуви, как спортивной, так и деловой. Машинально она отметила, что доктор Ермолаев тот еще модник – обувь у него была качественная и дорогая. Но только одна пара притягивала взгляд. Это были стоящие на верхней полке ярко-красные кеды.

* * *

В отеле Лика очутилась в районе десяти вечера. От Ермолаева они вернулись в дом Антона, где вместе поужинали, а потом за чаем разговорились обо всем и ни о чем, и так ладно шла эта беседа, что опомнились они, когда уже совсем стемнело. Таланов проводил ее до «Зеландии», но у входа в отель Лика с ним простилась, договорившись, что завтра он заедет за ней в десять утра, чтобы вместе отправиться к Марлицкому.

Легко взбежав по ступенькам, Лика вошла в зону ресепшена и приветливо улыбнулась. Сегодня дежурила Гузель. Личико у нее было расстроенное, и Лика, остро реагирующая сейчас на все проявления эмоций, спросила, что случилось.

– Ой, у нас у заместителя директора жена пропала. Полиция приезжала, много вопросов про Владислава Игоревича задавали. Это так неприятно. Он очень хороший человек, правда. А тут, я даже не знаю, получается, что я его предала.

– Предали? – глядя на милую мордашку Гузель, представить, что она может кого-то предать, было затруднительно.

– Ну да. Так получилось, что я была в курсе одного его секрета. Это случайно вышло, но он очень просил меня этот секрет держать в тайне. А я полиции его рассказала, потому что вдруг это важно? И теперь меня это мучает.

Лика улыбнулась про себя. Эта бесхитростная девчушка сейчас рассказывала очень личные вещи совершенно постороннему человеку. Но в расследовании ее подобная болтливость была только на руку. В том, что она ведет расследование, Лика даже не сомневалась.

– Что же это за такой страшный секрет, который может пригодиться полиции в истории с пропажей человека? – спросила она и затаила дыхание.

Гузель смотрела на нее с легким сомнением, словно осознав, что перед ней незнакомка, да еще и странная, две ночи подряд уверяющая, что нашла труп.

– Что уж теперь, – наконец махнула рукой девушка. – Дело в том, что у Владислава Игоревича роман с моей коллегой Ириной. Точнее, даже не роман. У них все серьезно. Ира мне говорила, что он собирается развестись, чтобы они могли пожениться.

Упс! Час от часу не легче. Получается, что у Владислава Панфилова был роман с дочерью историка Благушина. Мало того, что он изменял Катерине, так еще и хотел с ней развестись. Так вот из-за чего супруги Панфиловы поссорились перед тем, как Катька пропала! Поссорились, и Катя ушла из дома. Куда она могла отправиться? В отель «Зеландия», где работает разлучница?

В понедельник Ирина Благушина как раз была на сутках. До десяти часов вечера она дежурила с напарницей, с Эльмирой Степановной, а потом осталась одна. Когда ночью Лика отправилась на пляж, девушка спала за стойкой. Могла она ненадолго отлучиться с рабочего места, чтобы избавить возлюбленного от жены? Или это все-таки сделал сам Владислав?

Повторить обстоятельства, при которых была убита Регина, он легко мог, потому что хорошо их знал. Хотя зачем ему их повторять, если потом он все равно вывез труп и спрятал его в неизвестном месте? Ирина-то этого сделать точно не могла, потому что в то время, когда тело пропало с пляжа, была рядом с Ликой.

Лика чувствовала, что окончательно запуталась.

– Вы не расстраивайтесь, Гузель, – сказала она ласково. – Вы совершенно правильно сделали, что все рассказали полиции. Дело в том, что с очень большой вероятностью Екатерину Панфилову убили, и именно ее тело я нашла на пляже. Так что к вашему боссу, да и к Ирине тоже, вопросы, разумеется, возникнут.

– Ой, то есть я их подставила, – глаза у Гузель стали как две большие плошки. – А если они ни в чем не виноваты?

– Если не виноваты, то следствие это установит, и никаких вопросов к ним не будет.

Тут Лика осеклась, потому что вспомнила, как за убийство Регины осудили четырех совершенно посторонних парней, и произошло это потому, что такая версия устраивала следствие. Интересно, согласится завтра Марлицкий рассказать, почему он так поступил, или отправит внучку своих старых друзей восвояси, чтобы не бередила прошлое?

– Вы думаете? – Голос Гузель выдернул ее из размышлений. – Спасибо, у меня прямо гора с плеч. А то так неудобно…

– Все в порядке, вы поступили верно, – еще раз заверила ее Лика. – Хорошей вам смены.

– Спокойной ночи, – девушка улыбнулась не дежурно, а совершенно искренне. – Я надеюсь, что сегодня ночью мы обойдемся без приключений.

Так, видимо, весь отель в курсе, что постоялица из сто тринадцатого номера по ночам видит несуществующие трупы. Что ж, рано или поздно Катьку найдут, и тогда все узнают, что Лике на самом деле ничего не привиделось. Придя в номер, она позвонила родителям и написала сообщение Викентию. Она никогда не звонила возлюбленному первой, не хотела ставить в неудобное положение перед женой. Обычно всегда звонил он, и делал это, не считаясь ни с Ликиным удобством, ни с ее расписанием. Раньше ее это устраивало, а сейчас отчего-то перестало.

Отбив дежурную эсэмэску, она выключила на телефоне звук, приняла душ, влезла в махровый халат и улеглась на кровать с пультом от телевизора в руках. Ей хотелось посмотреть какой-нибудь легкий детектив, и она защелкала кнопками, переключая каналы в поисках. Нужный сериал нашелся, и Лика с удовольствием погрузилась в перипетии сюжета, достаточно легкого для того, чтобы можно было параллельно думать еще и о своем.

Как это ни странно, мысли ее крутились вокруг Антона Таланова. Ей нравилось, каким человеком он стал. Мальчик, который в детстве соглашался есть только под ее сказки, вырос настоящим мужчиной. Умным, состоявшимся в профессии, успешным, а главное – надежным и ответственным. Такого мужчину она искала всю жизнь и уже отчаялась найти.

Конечно, Антон не мог претендовать на статус ее избранника в силу возраста, однако, будь он ее ровесником или чуть постарше, пожалуй, ее сердце было бы под угрозой. Именно такой мужчина Ликин папа, а до него был дед, с ними обоими она привыкла сравнивать любого оказавшегося рядом человека, и все они безбожно проигрывали. Все, кроме Антона.

При мысли о деде сердце болезненно екнуло. Господи, как она будет жить, если узнает, что ее обожаемый дед когда-то совратил молодую девушку, а потом убил ее из ревности, когда она собралась замуж за другого? Она просто должна, обязана завтра уговорить полковника Марлицкого сказать ей правду.

Закончилась вторая серия фильма, который она смотрела. Часы показывали половину двенадцатого, и Лика решила, что пора ложиться спать. Может, хотя бы сегодняшней ночью ей удастся выспаться? Выключив телевизор, она сняла халат, облачилась в пижаму и, перед тем как нырнуть под одеяло, подошла к окну. Голубая гладь бассейна была совершенно пуста. Лика выдохнула, вдруг осознав, что на какое-то время затаила дыхание. Нет, еще одной ночи с трупом она не перенесет.

У нее зазвонил телефон. Номер был неизвестный, но Лика взяла трубку.

– Гликерия Павловна, – услышала она знакомый голос, – это капитан Спиридонов.

– Да, Вадим, слушаю вас, – проговорила Лика, недоумевая, зачем могла понадобиться ему ночью.

На мгновение мелькнула мысль, что что-то случилось с Антоном. Ее тут же накрыла липкая волна паники, отключающая разум. Стало трудно дышать, тело забила крупная дрожь, а ноги и руки моментально стали ледяными. Она прислонилась спиной к подоконнику.

– Гликерия Павловна, я сейчас за вами заеду. Мне нужно, чтобы вы съездили со мной.

– Куда? – спросила Лика. Голос поехал куда-то, сорвался на хриплый фальцет. – Что случилось, Вадим? Беда с Антоном?

– С Антоном? – В голосе Спиридонова послышалось недоумение. – Я его не видел с тех пор, как вы вместе уехали от Панфилова. А что с ним могло приключиться?

– Но вы же мне почему-то звоните! Куда вы хотите, чтобы я с вами съездила?

– В бюро судебно-медицинской экспертизы…

Лика слегка перевела дух. Антон тут ни при чем, а больше в Сестрорецке ей переживать совершенно не за кого. Или… Неужели нашли одно из двух тел, которые она видела?

– Найдено тело Екатерины Панфиловой.

– Что вы говорите? Где? Когда?

– В районе восьми вечера. На одной из заброшенных дач. Соседские дети залезли туда, когда играли в прятки, и нашли тело. Муж ее уже опознал. Это действительно Екатерина Панфилова.

– И тогда зачем вам я?

Только что в сериале, который она смотрела, героиню привели в морг, чтобы опознать труп. Лика силилась представить, как будет это делать, и не могла. А что будет, если она упадет в обморок? С ее нервной системой это запросто.

– Мне нужно, чтобы вы сказали, эту ли женщину видели убитой на пляже. Вы же понимаете, Гликерия Павловна, что от ваших показаний зависит ход следствия.

– Да, понимаю. Я готова, – ответила Лика со вздохом. – Вы как скоро будете?

– Через десять минут.

– Хорошо, я сейчас оденусь и выйду к парковке.

Нет, третья ночь подряд не обойдется без трупа. Зря она и надеялась. Стащив бесполезную пижаму, Лика быстро оделась и вышла из номера.

– Снова уходите? – спросила Гузель. Впрочем, довольно доброжелательно.

– Да. У меня важное дело.

– Удачи в важном деле! – На щеках у дежурного администратора появились ямочки.

Она явно решила, что постоялицу пригласили на внезапное свидание. Бог с ней, пусть думает что хочет.

Машина Спиридонова уже стояла с другой стороны шлагбаума. Лика открыла дверцу, уселась на пассажирское сиденье. Капитан искоса посмотрел на нее.

– Спасибо, что согласились помочь.

– Я понимаю, что это важно. – Лика пожала плечами. – Кроме того, мне было довольно неприятно осознавать, что меня принимают за сумасшедшую со странными видениями. А теперь вы убедитесь, что я говорила правду. Кстати, о правде. Вы уже в курсе, что у Влада Панфилова был роман с одной из администраторш «Зеландии»?

– Да, следователь сказал. Но вы-то откуда об этом знаете? Расспрашивали персонал?

– Иногда людей не надо расспрашивать. Они сами готовы все рассказать, особенно если их что-то мучает. Получается, что у Влада была причина для того, чтобы избавиться от жены, и имелась возможность спрятать ее тело. Эта заброшенная дача, на которой ее нашли, далеко отсюда?

– Нет, ехать две минуты.

– Здесь в округе полно новых современных домов. На многих установлены камеры. Машина, звук мотора которой я слышала, могла попасть на одну из них.

Спиридонов с уважением смотрел на нее.

– Камерами уже занимаются, – коротко сказал он. – Дома частные, люди разные. Но работа ведется.

Менее чем через десять минут они уже подъехали к зданию, где располагался судебный морг. Машинально Лика отметила, что он относится к сороковой больнице, в которой работает доктор Ермолаев. Впрочем, вряд ли это совпадение имело отношение к делу. С легким трепетом Лика переступила через порог секционного зала. Никакой дурноты она, впрочем, не чувствовала. Сотрудник в белом халате откинул простыню, и Лика увидела то же лицо, что и двумя сутками ранее на пляже.

Нет, ей не почудилось, ее детская подружка Катя действительно очень походила на свою старшую сестру Регину. Сестры Батурины были очень красивыми женщинами, это надо признать. Лежащее на столе тело было без одежды. Черный костюм, в котором видела Катю Лика, отсутствовал, но сейчас ее больше интересовало другое.

Она смотрела на маленькие, аккуратные, похожие на открывшуюся морскую раковину Катины уши. В одном из них зияла аккуратная дырочка, а в мочку второго была вдета небольшая сережка с россыпью черных бриллиантов. Лика полезла в карман, протянула вперед руку. На ее ладони лежала точно такая же сережка, подобранная неподалеку от места преступления.

– Да, тело этой женщины я нашла на пляже, – сказала Лика громко. – И наутро подобрала там же вот эту сережку. У меня в телефоне есть фотография места, где именно она лежала.

– Ну, вы, блин, даете, – пробурчал за ее плечом капитан Спиридонов.

Вернувшись в отель, Лика снова разделась, легла в постель и тут же уснула. Дело об убийстве Кати Панфиловой казалось ей не стоящим выеденного яйца. Скорее всего, Катьку убил муж, мечтающий о женитьбе на другой женщине. Моложе. Возможно, Катька грозилась не дать развод, или Панфилов не хотел делить имущество. Это следствие установит. Как бы то ни было, Катькина смерть не могла пролить свет на события двадцатилетней давности. А потому Лику она мало интересовала.

Оставался еще вопрос: кому принадлежало и куда делось тело в бассейне? Но, по здравом размышлении, Лика пришла к выводу, что оно ей действительно привиделось. Второй труп – это уж слишком. А вот удар по голове действительно имел место. Она периодически дотрагивалась пальцами до все еще ноющей шишки на голове. Удар был. Это точно. И красные кеды, точно такие же, как в прихожей у доктора Ермолаева, тоже.

Перед сном Лика не забыла поставить будильник, а потому, проснувшись в восемь утра, вдумчиво собралась, привела в порядок лицо и волосы, придирчиво выбрала свитер к джинсам, чтобы произвести хорошее впечатление на Марлицкого, а также сходила на завтрак, чтобы снова не довольствоваться бутербродами, захваченными сердобольным Антоном.

Он приехал ровно в десять, как и обещал.

– Завтракала? А то я на всякий случай захватил термос.

– Да, спасибо.

– На обед нас пригласила Светлана, – информировал Антон, заводя машину. – Специально пришла утром, чтобы сказать, что ждет нас к двум часам. Она хочет отдать ваш семейный фотоальбом, который нашла после покупки дома. Говорит, рука не поднялась выбросить.

Альбом. У Лики перехватило дыхание. В детстве она обожала переворачивать тяжелые страницы, переложенные шуршащими листами кальки, и вглядываться в лица на фотографиях. Здесь были родители деда в странных, кажущихся чуть-чуть нелепыми нарядах середины тридцатых годов прошлого века. Еще совсем молодые, только что поженившиеся, не знавшие, что впереди у них рождение единственного сына Андрюши, а через три года война и разлука.

Ее прадед вернулся с войны после сильного ранения и контузии, последствия которой сказывались на его здоровье всю оставшуюся жизнь. Лика знала, что он мучился страшными головными болями, а прабабушка ухаживала за ним, искренне считая, что ей повезло. Так оно и было, потому что от второго Ликиного прадеда, отца бабушки, осталась только одна-единственная фотография, хранившаяся в альбоме вместе с похоронкой.

Еще там были свадебные фотографии бабушки и деда, изображения маленького Ликиного папы, сначала очень смешного, а потом постепенно превращавшегося в того красивого и уверенного в себе мужчину, которым Лика его знала. И снимки со свадьбы ее родителей, и она сама, совсем кроха, а потом девчушка с бантиками, а после школьница, идущая в первый класс.

Почему бабушка, уезжая, оставила альбом, в котором была запечатлена вся жизнь четырех поколений Ковалевых, оставалось тайной. Неужели из-за того, что знала, что ее обожаемый муж – убийца, а вся долгая совместная жизнь, отраженная в фотографиях, не больше чем иллюзия, мираж?

В десять пятнадцать они подъехали к дому, где жил Марлицкий. Он сам открыл им дверь, сделал шаг назад, мгновение разглядывая неожиданных визитеров, потом вдруг охнул.

– Луша?! Детка! Вот ведь неожиданность. Проходи-проходи. И ты, Антон, тоже.

Стало быть, Марлицкий их узнал, несмотря на то, что не видел много лет. Да, ей бы в восемьдесят пять лет такую память! Впрочем, бабушка на свою тоже не жаловалась, до самой смерти сохранив ясный ум и острый язык.

– Здравствуйте, дядя Валя. Удивительно, что вы меня помните.

– А чего ж мне тебя не помнить? – удивился он. – Ты единственная внучка моего старинного друга и женщины, которую я много лет любил. Извини, если тебе неприятно это слышать, но к моим чувствам и бабушка твоя, и дед относились спокойно, как к данности.

– Я знаю, – просто сказала Лика. – Дядя Валя, мне очень нужно с вами поговорить.

Стоящий перед ней очень старый человек пожевал тонкими губами, поглядел блеклыми, словно выцветшими, глазами из-под седых кустистых бровей, тяжело вздохнул.

– Ну, нужно, значит, давай поговорим. Я знал, что рано или поздно ты приедешь сюда за ответами. Более того, все эти годы я убеждал Аннушку, что нужно обо всем тебе рассказать. Вам всем рассказать. Не дело, что двадцать лет она несла этот груз одна. Даже с Пашей не поделилась.

Пашей звали Ликиного отца.

Они прошли в квартиру. Хозяин провел их в кухню, сел у стола, на котором стоял чайник со свежезаваренным чаем.

– Луша, деточка, похозяйничай сама. Чего-то я разволновался.

На мгновение Лика испугалась, что Марлицкому сейчас станет плохо и она будет в этом виновата. Нет, она не отступится только потому, что старому человеку явно неприятен их разговор. Она имеет право знать.

– Мы не будем чай, – сказала она. – Валентин Михайлович, вам не нужно принять какое-нибудь лекарство?

Снова тот же взгляд из-под бровей, короткая, горькая, но ироническая усмешка.

– Боишься, что помру? Не бойся. Поскриплю еще. Спрашивай. Ты же за этим пришла.

– Валентин Михайлович, я знаю, что вы уговорили четырех малолетних преступников взять на себя вину за убийство Регины Батуриной. Знаю я и то, что на самом деле они этого не делали. Вы были на месте преступления, а потому сумели рассказать им, что именно они должны говорить следствию и на суде. За это они получили меньшие сроки, чем могли бы. Да и условия содержания у них были очень даже божеские. Зачем вы скрыли от правосудия настоящего убийцу Регины? Вы сделали это, потому что убийцей был мой дед?

– Сама додумалась? Аннушка не могла тебе сказать. – В голосе Марлицкого слышалась горечь. – Или все-таки вспомнила?

– Нет, не вспомнила, – честно призналась Лика. – Только какие-то обрывки событий той ночи вижу во сне. Как я просыпаюсь ночью и вижу, что дед тихонечко собирается и уходит из дома, стараясь не разбудить бабушку. Как я, отчего-то встревожившись, бегу босая за ним. Потом пляж и тело Регины с ножом в груди. Это дедов нож, с его фирменной берестяной ручкой. Я протягиваю к нему руку и вдруг слышу голос деда, он кричит: «Беги, Луша, беги!», я и бегу вдоль кромки воды, а потом почему-то возвращаюсь, и теперь рядом с Региной вижу тело деда. Он тоже мертв, и я со всех ног мчусь в дом, чтобы привести бабушку.

– Что ты еще помнишь?

– Ее белое лицо. Неподвижное, словно маска из белого каолина. Как у африканских масок Ермолаева. И то, что она позвонила вам, я тоже помню, а потом провал, пустота. Валентин Михайлович, дядя Валя, что случилось той ночью?

– Самое ужасное, что я до сих пор в полной мере этого не знаю.

– Вы уверены, что это дед убил Регину?

– Да ни в чем я не уверен. Ни тогда, ни сейчас, – с досадой сказал Марлицкий. – Мне позвонила Аннушка. Сказала, что ты нашла на пляже убитую Регину и рядом умершего Андрея. По ее словам, все выглядело так, словно это он ее убил и умер от разрыва сердца. Разумеется, я не поверил, потому что это звучало полным бредом. Я впрыгнул в машину и приехал. Регина лежала на песке, и у нее в груди торчал нож. Как ты верно заметила, очень характерный. Андрей находился чуть поодаль, но его смерть не была насильственной. Там, где лежала Регина, остались следы. Как будто два человека стояли и разговаривали какое-то время. Именно два, а не больше. Песок был влажным. Следы хорошо отпечатались. Это были следы от сапог Андрея. У него были очень характерные набойки, оставляющие след в виде дубового листа. Там эти дубки были повсюду. И все сорок третьего размера. Не было там никого третьего, я все осмотрел, и поверь, я умел хорошо искать.

– И вы решили спасти дедово честное имя…

– Я не мог поступить иначе. Аннушка не пережила бы такого позора.

– Но как вы оба объясняли себе мотивы этого убийства. Зачем дед убил Регину? Вы дружили много лет, вы знаете, что он был очень хорошим и добрым человеком.

– Аннушка полагала, что у твоего деда и Регины была любовная связь. Он проводил с девушкой довольно много времени, всячески ее привечая и выделяя среди других. Твоя бабушка с удивлением это отмечала, но Андрей говорил ей, что девочка попала в беду, ей грозит опасность, и он должен помочь ей.

– Так почему вы не поверили, что это правда? Дед чуял опасность, и именно человек, от которого она исходила, и мог ее убить.

– Какая опасность, Луша? Она собиралась замуж, готовилась уехать в другой город. И последние дни перед ее смертью твой дед ходил за ней по пятам. Он ее повсюду сопровождал, если она оставалась без жениха.

Лика напрягла память. Действительно, в дни, предшествующие трагедии, она действительно видела Регину чаще обычного, потому что та все время оказывалась рядом с дедом. Да, точно. В последний вечер она вдруг прибежала к ним, и дед вышел к Регине в сад, где они разговаривали под яблоней. А когда Лика хотела подойти, дед сердито крикнул, чтобы она занималась своими делами. Никогда раньше он не поднимал на свою обожаемую Лушу голос. И что это доказывает?

– Мы виделись с Андреем накануне, – продолжал Марлицкий. – Я заезжал к вам по дороге с работы. Он был мрачен, и я спросил, что его гнетет. Он сказал, что не может ответить, потому что это не только его тайна, и в ней замешана честь дамы. И еще он сказал что-то вроде «ему придется уехать, потому что я этого так не оставлю». Потом, восстанавливая события, я решил, что Андрей имел в виду Влада, жениха Регины, который должен уехать к месту своей службы один, без невесты. В общем, картина выглядела совершенно ясной. Аннушка была совершенно раздавлена открывшейся правдой, а я всю жизнь слишком ее любил, чтобы заставить пройти через такой позор и унижение. К утру поймали банду малолетних убийц, и я смог все провернуть так, чтобы убийство Регины сошло за пятый эпизод. Следы с дубовым листом я уничтожил. Ручку ножа протер, а потом уже в СИЗО сделал так, чтобы на ней появились отпечатки одного из подозреваемых.

– А бабушка тем временем вынесла из дома и спрятала все такие же ножи.

– Да, она словно окаменела. Ни слезинки не проронила за все это время. Я организовал похороны Андрея, а потом она уехала и больше никогда не возвращалась. Я в одну ночь потерял и Андрея, и ее. Мы не переписывались много лет. Она запретила, а я не хотел ее тревожить. Лишь лет пять назад я получил от нее письмо, в котором она просила дать ей мой электронный адрес, и мы стали общаться через электронную почту. Нечасто, но все же. От нее я узнал, что твоя амнезия так и не прошла, что ты ничего не помнишь из событий той ночи. Пойми, то, что ты вспомнишь, было самым страшным кошмаром твоей бабушки. Она боялась, что ты видела сам момент убийства, хотя и не знала этого наверняка.

– Простите, но это же все какая-то несусветная чушь, – подал голос Антон.

Лика и Марлицкий уставились на него.

– Что ты имеешь в виду, Тоша?

– То, что вы с Анной Ивановной сразу поверили в виновность Андрея Сергеевича. Ну ладно она. Ею двигали эмоции ревнивой женщины, отчего-то решившей, что муж ей изменил. Но вы-то!!! Вы же были сыщиком, умудренным жизнью человеком. Отчего вы сразу так безоговорочно постановили, что ваш лучший друг – убийца? Что, если он действительно просто хотел помочь девушке, которая не знала, как избавиться от назойливого любовника, с которым она решила расстаться? И тот, настоящий любовник, убил ее и остался безнаказанным, потому что вы уничтожили все следы, которые позволили бы его вычислить.

– За прошедшие двадцать лет я много раз об этом думал, – вздохнул отставной полковник. – Но я бы все равно поступил именно так, а не иначе, потому что Аннушка меня попросила.

– Бабушка могла ошибаться, – заявила Лика уверенно. – Я думала, что у вас были твердые доказательства того, что виноват именно дед. Но у вас, как и у нее, были только подозрения. Даже если у деда действительно был роман с Региной, она вполне могла предпочесть его своему жениху. И убил ее именно Влад. Точно так же, как три дня назад он убил свою жену, Регинину сестру Катю.

– Катя Батурина убита? – воскликнул Марлицкий.

– Да. И именно я нашла ее тело на том же самом пляже. Такая вот насмешка судьбы.

Теперь они увидели, что старик совсем разволновался. Грудь у него вздымалась, дышал он часто и тяжело. Достав из ящика стола таблетницу, он кинул под язык кругляшок валидола.

– Если это так, то я виноват перед Андреем, – глухо проговорил он. – Виноват в том, что даже не попытался защитить его честное имя перед женой. Наверное, в глубине души меня радовало, что он все-таки разочаровал Аннушку. Что пусть под старость, но она поняла, какую ошибку совершила, когда-то предпочтя Андрея.

– Валентин Михайлович, а как вы все познакомились? – спросила Лика. – Почему-то эту часть семейной истории мне никогда не рассказывали.

– Мы с твоей бабушкой учились в одном классе. Я ее с детства любил, а она только смеялась надо мной, говоря, что я ей вроде брата. Ее мать одна растила, отец на фронте погиб, жили они бедно, поэтому мама моя Анютку привечала и подкармливала. Говорила, что всегда мечтала о дочке, да и видела, что я влюблен. А когда мы в девятый класс перешли, в нашу школу дед твой перевелся. Его отец не сразу после войны демобилизовался, служил сначала, а потом из-за плохого здоровья вышел в отставку, и сюда, в Сестрорецк, в родительский дом, они и переехали. Отец уж почти из больниц не выходил, так что Андрей рано начал работать, на инструментальный завод устроился. В вечерние смены выходил, чтобы школу не бросать. Он на год младше, но учился всегда хорошо, так что с нами в одном классе оказался, и бабушка твоя сразу «пропала». Мы два года втроем дружили. Он видел, что я Аннушку люблю, поэтому старался с ней дружески держаться, а она расстраивалась, плакала. После школы он в военное училище поступил. Отец его к тому времени уже умер. А Аня на его проводах сказала, что ждать его будет сколько потребуется.

– Бабушка действительно его очень любила, – горько сказала Лика. – Поэтому мне и непонятно, почему так с ходу поверила в его измену и в то, что ее муж способен на убийство.

– Любила и ждала. А я ждал ее. Но не дождался. Андрей окончил военное училище, приехал к матери, а уехал уже с Аннушкой. Ну, я с тоски тоже быстро женился. Дочка у меня родилась, я, разумеется, настоял, чтобы ее Анной назвали. В честь твоей бабушки. Жили мы дружно, я жене никогда не изменял, потому что ни одна женщина мне не нужна была. Твои дед с бабушкой каждый год в отпуск приезжали, папу твоего привозили, Анютке моей ровесника. Вот ради этих тридцати дней я весь остальной год, почитай, и жил.

– А потом дед вышел в отставку…

– Да. Они вернулись сюда, домой, он на инструментальный завод устроился, быстро доброе имя заработал, потому что инженер был действительно от бога. Папа твой медицинский институт окончил, уехал в ваш город по распределению, встретил там твою маму и остался. А Аннушка с Андреем свой век вдвоем доживали. Ну и я при них. Я ведь всю жизнь карьеру делал, сложные дела раскрывал, под пули лез, только чтобы Аннушка знала, какой я герой. Она и знала, только ничего это не меняло. В то проклятое лето, когда Андрея похоронили, я же ей предлагал свою помощь. Развестись был готов, это после сорока-то лет брака. Но она сказала, как отрезала, что ни на одного мужчину в жизни больше не посмотрит. И что раз вся жизнь оказалась миражом и фикцией, то не нужна она ей, ни со мной, ни без меня. И уехала к вам. Господи, а вдруг правда Андрей был ни в чем не виноват? Как же я мог так опростоволоситься, что даже не рассмотрел другие версии?

Голос его звучал чуть фальшиво, но Лика решила, что ей почудилось.

– Валентин Михайлович, прошлого не воротишь, – сказала она успокаивающим тоном. Марлицкого ей было отчаянно жалко. Всю жизнь прожил с одной женщиной, а любил другую. Вот ведь бедолага. Еще бы ему не поверить, что друг-соперник оказался убийцей и сволочью. – Но если все-таки спустя столько лет получится узнать правду, то я буду рада. Валентин Михайлович, можно я расскажу следователю про то, что убийство двадцатилетней давности совершили совсем не те люди, которых в нем обвинили? Это может помочь следствию, но навредить вам.

Старый полковник улыбнулся. Улыбка совершенно преобразила его лицо, словно лампочка внутри зажглась.

– Девочка, мне уже ничего не может навредить, – сказал он. – И дело даже не в том, что все сроки давности по поводу совершенного мной тогда должностного преступления давно вышли. Мне восемьдесят пять лет. Ани больше нет, моей жены давно нет, моего лучшего друга, которого я заподозрил в предательстве и убийстве, нет уже двадцать лет, а я все живу. Чего и кого мне бояться? Рассказывай следователю все, что считаешь нужным. Скажи, что я готов дать показания.

Удостоверившись, что принятое лекарство подействовало, и распрощавшись со стариком, Лика и Антон вышли на улицу и сели в машину.

– Куда теперь? До обеда у Светланы еще есть время.

– Мне надо уложить в голове всю информацию, которую мы раздобыли, – призналась Лика. – А еще лучше составить что-то типа схемы, в которую можно было бы выстроить все известные факты. Я же финансист, мне удобнее, когда есть готовые формулы, описывающие любые процессы.

– Тогда поехали ко мне. Возьмем лист бумаги и будем чертить схему, – предложил Антон. – Я программист, мне эта работа тоже ясна и понятна. И да, я так тоже гораздо лучше соображаю. Кроме того, я раздобыл в архиве материалы по убийству Регины.

Спустя час лежащий перед ними на столе лист был покрыт закорючками, стрелками и черточками. Основная версия гласила, что убийство и Регины, и Кати Батуриных совершил Влад Панфилов. Оставалось непонятным, откуда он мог взять дедов нож с берестяной ручкой, чтобы совершить первое убийство, и куда подевались его следы на пляже, раз полковник Марлицкий утверждал, что обнаруженные им отпечатки сапог принадлежали Андрею Ковалеву, потому что имели характерный рисунок подошвы.

В материалах уголовного дела об этом нет ни слова. Оно вообще было крайне скудным, и Лика понимала, почему. Полковник Марлицкий постарался, чтобы информации в деле был самый минимум, а все острые вопросы затерты, чтобы ни у кого даже мысли не могло возникнуть, что сознавшиеся в убийстве преступники не виноваты.

Вторая версия гласила, что убийство Регины все-таки совершил Ликин дед, а убийство Кати – Панфилов, специально воссоздавший картину гибели своей первой возлюбленной. Вопрос только: зачем? Согласно третьей версии, Панфилов был вообще ни при чем, а убийцей являлся владелец красных кед доктор Ермолаев, отчего-то сразу после убийства Регины Батуриной надолго уехавший из страны. Он сболтнул, что обе сестры были шантажистками. Но чем они шантажировали Ермолаева и не это ли послужило причиной сразу двух убийств?

Четвертой подозреваемой была Ирина Благушина. Кто, как не любовница Влада Панфилова, была больше всех заинтересована в том, чтобы убрать со своего пути его жену? Конечно, к убийству Регины она отношения не имела, ей в то лето исполнилось всего-то пять лет, но сейчас нанести смертельный удар вполне в состоянии. Вот только тело спрятать не успела бы, потому что находилась на глазах у Лики.

Стоп. Ей, к примеру, мог помогать отец, учитель истории Константин Благушин, который явно готов ради счастья дочери на все. Мог он двадцать лет назад зарезать Регину, а потом жить как ни в чем не бывало? Да, почему нет? Люди и не на такое способны. Итак, появился подозреваемый номер пять.

Но ни одна из версий не объясняет, куда подевалось второе тело из бассейна, если оно действительно было, а также почему Лику ударили по голове? Что такого опасного она могла видеть или слышать? Кому помешала?

Все эти вопросы, выписанные в отдельный столбик, ждали своих ответов, и Лика отчего-то была уверена, что те обязательно найдутся.

Пора было идти к Светлане в гости. Антон достал из шкафчика бутылку какого-то коллекционного вина, и Лика тут же почувствовала себя нахлебницей.

– Неудобно идти в гости с пустыми руками, – сокрушенно сказала она. – Я даже не догадалась заехать в магазин и купить какой-нибудь торт. Ты же о вине подумал. У меня все время возникает странная мысль, что из нас двоих ты старший.

– Я не старший, и возраст вообще не имеет никакого значения, – отмахнулся Антон спокойно. – Я просто мужчина, который должен быть готов принимать решения и обо всем думать. Не переживай, бутылки вполне хватит. Светлана очень гостеприимна, и идти к ней со своей едой – значит обидеть.

Действительно, большой стол под яблоней ломился от еды. Навстречу Лике и Антону уже спешила хозяйка, а вслед за ней мужчина, видимо ее муж.

– Знакомьтесь, это мой Коля, – представила их друг другу Светлана. – У него сегодня выходной, вот я и решила пригласить всех на обед. В трудные времена соседи должны держаться вместе.

– И кто будет? – улыбнулся Антон. – Чувствую, придется идти за еще одной бутылкой. Тарелок-то расставлено вон сколько.

– Константин Ливерьевич приглашен. Жаль, Иринка не может, у нее сегодня смена. Доктор придет, у него прием до двух сегодня, так что должен успеть. Эльмира Степановна напросилась. Я, признаться, ее недолюбливаю, навязчивая она слишком, но отказать не смогла. Анечка обещала быть. Подружка моя. Давай, девочка, пока гости не собрались, я тебе альбом с фотографиями отдам. Вот как знала, что рано или поздно смогу передать хозяйке. Никак рука не поднималась выбросить. Вот вроде как и чужая, а все-таки память.

– Я вам очень благодарна, Светлана, – искренне радовалась Лика, принимая толстый альбом с обложкой из красного бархата. Да. Именно таким она его и помнила. – Вы даже не представляете, как мне это важно и что вы для меня сделали. Можно я посмотрю быстренько?

– Конечно. Располагайся на качелях и смотри сколько хочешь. Гости соберутся – за стол сядем, но минут десять-пятнадцать есть.

Лика отошла к качелям, стоявшим в глубине яблоневого сада. С трепетом подняла тяжелую обложку. Погладила пальцами толстые, глянцевые, очень белые листы. С пожелтевших фотографий на нее смотрели знакомые с детства, но двадцать лет не виданные лица: прабабушки, прадедушки, бабушка, дед, папа, мама, она сама. Лика знала, что позже разглядит каждую карточку до последней трещинки, а пока просто бегло листала страницы, словно желая осознать, каким именно богатством внезапно вдруг снова овладела. Ох, бабушка-бабушка, как же вольно ты обошлась с памятью о прошлом! Она ведь была не только твоя, но и наша тоже.

На последних страницах фотографии были уже двадцатилетней давности, для того времени современные, цветные, иногда щелкнутые модным в те времена полароидом. Вот дед снимал их с девчонками на пляже. Они с Катькой тогда баловались и перевернули на песок корзинку с клубникой. Ягод, крупных, сладких, выращенных бабушкой собственноручно, было жалко, и они собирали их липкими от сока пальцами, стараясь не раздавить и безуспешно стряхивая песок. Лица у них на фотографии были серьезные и насупленные.

Отдельно лежала пачка фотографий, перехваченная резинкой. Они были сняты в тот день, когда отмечалась помолвка Регины Батуриной и Влада Панфилова. Ну да. Вот Регина в том самом белом платье и с венком на голове. А вот и та сцена, которая все время всплывает в памяти: Влад кружит свою невесту на руках, и оба заливисто смеются.

А вот еще одна фотография, видимо тоже снятая дедом. На ней Регина одна и явно застигнутая фотографом врасплох. У нее на лице страх, губы сжаты в тонкую-тонкую линию, глаза расширены, но смотрит она не в объектив, то есть не на фотографа, а в сторону. Значит, боится она не Андрея Сергеевича Ковалева, а кого-то или чего-то другого.

– Лушенька, к столу, – послышался звонкий голос Светланы.

Лика подняла голову. Ну да, все гости в сборе.

– Иду! – прокричала она и машинально переложила следующую фотографию в стопке.

На ней дед запечатлел собравшихся у Батуриных гостей. Вот бабушка, она смотрит прямо в объектив, то есть на мужа. Вот рядом она сама, о чем-то шепчется с подружкой Катькой. Та в тот день была недовольна, завидовала сестре, оказавшейся в центре внимания. Она как раз за столом говорила что-то о том, что Влад совершенно напрасно женится на Регине, вот подождал бы пару лет, и она, Катерина, стала бы ему более подходящей женой. Опять зависть и ревность, точно.

На фотографии были и Константин Благушин с женой – маленькой, коротко стриженной женщиной болезненного вида – и дочерью, и Дмитрий Ермолаев, и Анна Марлицкая в клетчатой косынке известного бренда на шее и с довольно напряженным непонятно отчего лицом. Впрочем, это отпечаталось на лицах всех изображенных людей. Лика помнила, что помолвка была веселой и радостной, но именно в тот момент, когда дед поймал всех на фото, что-то сломалось, поскольку практически каждый человек на фотографии выглядел недовольным, расстроенным, напуганным или встревоженным. И все это дня за три до того, как Регину убили.

Лика попыталась сопоставить эту фотографию с другими, которые дед делал машинально, снимая все подряд. Кто на кого смотрит? Кто кого не любит или боится?

– Лушенька, девочка, поторопись. Суп остынет.

Она с сожалением захлопнула альбом, чтобы не заставлять Светлану звать ее в третий раз. Ладно, вечером у нее будет масса времени, чтобы хорошенечко рассмотреть найденные фотографии. Почему-то у Лики появилось предчувствие, что в них, щедро отщелканных дедом, найдутся ответы на многие вопросы. Оставив альбом на качелях, она подошла к столу, вежливо поздоровалась с гостями, невольно вздрогнула, увидев на докторе Ермолаеве те самые ярко-красные кеды.

– Рассаживайтесь, гости дорогие! – Светлана водрузила в центр стола огромный, пышущий жаром курник.

На Лику пахнуло вдруг давно забытой атмосферой детства, когда такие посиделки с соседями были делом само собой разумеющимся. Они часто собирались так в чьем-нибудь дворе, накрывая щедрый стол и зовя всю округу.

– Как в детстве, – шепнул ей Антон, и она поняла, что он тоже помнит ту счастливую безмятежность, оборвавшуюся со смертью Регины Батуриной.

Она окинула взглядом гостей. Все они выглядели вполне довольными и расслабленными. Совсем не так, как на той последней фотографии, которая никак не давала ей покоя.

– Курник! Горяченький. Подставляйте тарелки. – Голос Светланы вывел Лику из задумчивости.

На время она выбросила сыщицкие мысли из головы и набросилась на еду, оказавшуюся удивительно вкусной. Внутренняя тревога – постоянная ее спутница на протяжении двадцати лет – отступила. В данный момент Гликерии Ковалевой точно ничего не угрожало.

* * *

Разумеется, основной темой разговора было новое убийство, всколыхнувшее тихую жизнь их улицы. То, что жертвой неведомого преступника стала Екатерина, младшая из сестер Батуриных, казалось мистикой. По крайней мере, Светлана оценила случившееся именно так.

– Это ж надо, жуть какая, – говорила она, зябко подергивая плечами. – И ведь ровно через двадцать лет. Как будто старшая сестра за младшей пришла. Сказала: «Попользовалась моим, и будет с тебя».

– Что за чушь ты несешь, Светка! – не выдержал ее муж. – Не связаны эти события никак. Судьба просто у девок такая. Что ж тут попишешь? Те, кто старшую девушку убил, уж отсидели давно.

– Вот именно, – горячо поддержала Николая Эльмира Степановна, она сидела рядом с Благушиным и то и дело подкладывала ему в тарелки вкусненького. Ухаживала. – Отсидели и вышли на свободу, где и принялись за старое.

– Да не могли они приняться за старое, – с досадой сказала Лика.

– Это почему? – удивилась Светлана. – Уголовники – они и есть уголовники. Горбатого, как говорится, только могила исправит.

– Да именно поэтому. Один из той четверки давно умер, второй и сейчас в тюрьме, третий в вахтовики-нефтяники подался, так что в Сестрорецке остался только один непосредственный участник тех событий.

– Так женщину зарезать и одного хватит, – заметил Николай.

– Хватит. Только Андрей Богданов этого не делал. Более того, эта четверка и Регину не убивала.

– Как это? – еще больше удивилась Светлана. – Суд же был. Мы как раз этот дом купили и обживались, а весь Сестрорецк только об этом деле и гудел. Я же помню.

– А вот так это. Следствие заставило этих четверых преступников взять на себя вину за еще одно убийство. Это подтвердил тогдашний начальник уголовного розыска, который согласился сейчас передать эту информацию полиции.

Все собравшиеся за столом переваривали услышанное.

– Вот те раз, – первым нарушил молчание Благушин. – А кто же тогда убил Регину?

– Скорее всего, тот же человек, который сейчас избавился от Кати.

– И у следствия есть подозреваемый? Вы уж расскажите нам, раз так выходит, что вы – единственная в курсе.

– Основной подозреваемый – Влад Панфилов, бывший жених Регины и Катин муж, – призналась Лика.

– Свят-свят-свят, – Светлана перекрестилась. – Ишь, душегубец какой. Может, и хорошо, что я их никого и не знала.

– Как же не знали? – удивилась Лика. – Когда вы наш дом купили, Катя с родителями по соседству жили. Это спустя пять лет она за Влада замуж вышла, и они во Владивосток переехали.

– Так то когда было! – Светлана махнула рукой. – Ну, жила девчонка по соседству. Потом уехала. Не общались мы с Батуриными. Они после несчастья со старшей дочерью замкнулись как-то. Я сейчас Катерину-то и не узнала бы, если б встретила. Я и как она тогда выглядела, не очень помню.

– В нашем альбоме фотографии есть, как раз тех последних дней. С Регининой помолвки. Потом покажу, – пообещала Лика и повернулась к Ермолаеву: – Дмитрий Владимирович, а вы, когда Катю увидели, сразу узнали?

Интересно, соврет или нет? В их прошлом разговоре он назвал Катю шантажисткой, значит, видел.

– Да, сразу, – спокойно ответил тот. – Она удивительным образом стала похожа на Регину. Просто одно лицо. Повзрослевшее, но все-таки узнаваемое. И характер у них одинаковый оказался. Поганый. Впрочем, это я уже говорил.

– Ну, Дмитрий Владимирович, – с укоризной сказал Благушин. – О мертвых либо хорошо, либо ничего.

– Ничего, кроме правды, – отрезал Ермолаев. – Гнилые девки были. Что старшая, что младшая.

– А в чем же это выражалось? – не унималась Лика. – Вы сказали, что они вас шантажировали. Чем же? Почему вы после смерти Регины на десять с лишним лет из Сестрорецка уехали?

Ермолаев вскинул голову и сжал кулаки. На мгновение Лике показалось, что он сейчас бросится на нее и разделяющий их стол не станет помехой. Но поверх его сжатого кулака легла невесомая женская ручка. Анна Марлицкая.

– Он уехал из-за меня, – сказала она безмятежно. – Точнее, из-за моего отца.

– Я помню, что вы враждовали с Валентином Михайловичем. – Лика не отводила взгляд. Ей было очень нужно узнать все до конца. От этого зависело ее личное расследование.

– Враждовали? – Ермолаев усмехнулся, как оскалился. – Боюсь, это слово недостаточно точно описывает наши взаимоотношения.

– Луша, вы же видели моего отца, – продолжила Анна мягко. – Это человек железной воли и четких, раз и навсегда установленных правил. К брачным обетам он относится свято. Мы с Димой познакомились в больнице и полюбили друг друга. Однако я была замужней женщиной с двумя детьми, и мой отец считал, что я просто обязана спасти свой брак. Сначала я тоже так считала, мы с Димой скрывали наш роман, и нам это удавалось на протяжении почти пяти лет. Но в то лето наша тайна выплыла наружу. И виновата в этом была Регина Батурина.

– Вот как? Интересно.

– Да. Мой отец запретил нам встречаться. Он сказал, что у Димы будут серьезные неприятности, если он не оставит меня в покое. Он заверил меня, что добьется, чтобы в случае развода дети остались с отцом, моим мужем. В общем, я боялась и старалась соблюдать конспирацию, но Регина как-то выследила нас. Она подкараулила меня у дома Димы, сделала фотографии и в один далеко не прекрасный день пришла к нему.

– Она вас шантажировала. Чего же она хотела?

– Подпольный аборт. На довольно большом сроке. Не критичном, но уже довольно опасном. Она хотела избавиться от нежелательной беременности, причем так, чтобы никто об этом не узнал. Она собиралась замуж, и ей не нужны были никакие пересуды.

– И вы согласились?

Кажется, Лика заранее знала ответ на этот вопрос. Конечно, согласился. В материалах дела об убийстве Регины Батуриной, которые Антон вытащил из архива, как и обещал, не было ни намека на то, что жертва была беременна.

– Разумеется, я отказался.

Час от часу не легче. Значит, на момент гибели Регина ждала ребенка. Это не могло не выясниться на вскрытии, но в уголовном деле эта информация отсутствовала. Почему? Да все по тому же. Марлицкий был убежден, что ребенок Регины – от его друга Андрея Ковалева, а потому изъял из дела информацию о беременности, заставив патологоанатома не указывать ее в своем заключении. Да уж, прикрыл друга, ничего не скажешь.

– Я никогда бы не смог пойти на должностное преступление. И покрывать чужие грехи тоже не собирался. Своих имелось предостаточно. В результате Регина явилась к Аниному отцу, предъявила фотографии и рассказала, что мы встречаемся у меня в доме несколько раз в неделю. Валентин Михайлович нас накрыл с поличным, был жуткий скандал, и он, угрожая благополучием Ани и ее детей, заставил меня уволиться, заключить контракт на работу в Африке и уехать из Сестрорецка.

– А когда вы вернулись, то снова начали встречаться?

– Да, хотя по-прежнему тайно. Аня не хотела расстраивать старика-отца. Да и муж у нее был серьезно болен. Бросить его в такой ситуации – предательство.

Все собравшиеся за столом смотрели на Ермолаева во все глаза. У Светланы на лице было написано сострадание, а у Эльмиры Степановны даже глаза поблескивали от любопытства. Ужас до чего Лике не нравилась эта женщина. На лице Благушина застыло странное выражение, словно вся эта «Санта-Барбара» была ему неприятна. Что ж, Лика его понимала.

– А недавно вас стала шантажировать Катя? – уточнила она у Ермолаева.

– Да. Она вернулась в город, пришла ко мне на прием. Разумеется, мы с ней узнали друг друга. Она знала нашу с Аней тайну от своей старшей сестры. То ли та ей рассказала, то ли девчонкой Катерина имела привычку шпионить и подглядывать за Региной. У меня всегда было ощущение, что младшая сестра отчаянно завидовала старшей. Я даже как-то, на правах врача, беседовал с Батуриными на эту тему. Предупреждал, что недалеко до серьезной беды, потому что у девочки явные психологические проблемы. В общем, она вспомнила эту историю. А потом, видимо специально, выяснила, что мы с Аней по-прежнему работаем в одной больнице и продолжаем встречаться, и заявилась ко мне домой с угрозами, что все расскажет Аниному мужу и отцу, а те не выдержат удара и умрут.

– А ей-то зачем это было надо? – спросил Антон. – Или ей тоже нужен был подпольный аборт?

– Нет. Ей был нужен яд.

– Что-о-о-о? – не выдержала такого поворота событий Лика.

– Ну, не яд, а сильнодействующее вещество, которое можно подмешать в еду или питье, чтобы убить человека. Она считала, раз я врач, то мне относительно нетрудно его достать.

– Катя хотела кого-то убить? Но кого?

– Не сказала, знаете ли, – скептически сообщил Ермолаев. – А я, как нетрудно догадаться, не уточнял. Просто выгнал ее из своего дома, велев больше никогда не попадаться мне на глаза.

– И когда это было?

– В понедельник вечером.

Получалось, что после ссоры с мужем, который попросил у Кати Панфиловой развод, она отправилась к доктору Ермолаеву, чтобы угрозой шантажа раздобыть у него лекарство, которым можно убить человека. И с кем она собиралась разделаться? С неверным мужем? Чтобы не делить имущество? С соперницей? Знает ли Благушин, что его дочь чуть было не погибла?

– Константин Ливерьевич, а вы знали, что ваша дочь встречается с Владом Панфиловым? – спросила Лика.

Историк вздрогнул.

– Что? Конечно, нет. Откуда взялся этот бред?

– Из показаний персонала «Зеландии», – сообщила Лика. – Муж Кати встречался с вашей дочерью и собирался развестись с женой. Именно из-за этого Панфиловы и поссорились в понедельник.

– Так что же, это она Иринку хотела загубить, когда яд просила?! – всплеснула руками Светлана. – Боже мой, ужас какой!

– Чушь! Бред! Женские байки. – Благушин резко отодвинул стул от стола и встал. – Как вам вообще могло в голову прийти, что моей дочери что-то угрожало?

– Эльмира Степановна, а вы знали? Вы же работаете в том же отеле.

– Я понятия не имела, – растерянно пробормотала женщина. – То есть я видела, что Иринка влюбилась. Она вдруг заинтересовалась хозяйством, стала просить у меня рецепты всякие. Но я думала, что это она отца побаловать хочет. А я ей говорила, что и сама могу. Ну, в смысле приготовить вкусненького. Мне нетрудно. А Панфилов… Они скрывали, наверное. Все-таки женатый человек…

Она замолчала и сникла.

– Все беды от прелюбодейства, – в голосе Благушина вдруг послышалась ярость. – Если бы каждый человек понял, что ему на роду предписана только одна большая любовь, и не боролся со своей судьбой, то ничего плохого не случалось бы.

Лика вспомнила, как учитель говорил, что он однолюб. Бывает и такое. К примеру, ее бабушка всю жизнь любила только деда. Но беда все равно случилась. Так что не прав Константин Ливерьевич. Ой не прав!

Убрали остатки еды и посуду со стола. Поставили самовар. Вынесли пироги с яблоками. В ожидании перемены блюд гости разошлись по участку, словно скидывая груз неприятного разговора. Лика, улучив момент, отозвала в сторонку Антона.

– Слушай, а у Ермолаева-то была причина избавиться и от Регины, и от Кати, – шепотом поделилась она, стараясь, чтобы их разговор никто не подслушал.

– В случае с Катериной согласен. Она еще не успела никому ничего рассказать. А вот в случае с Региной какой в этом был толк, если она уже выдала их с Анной тайну?

– Мог захотеть отомстить. За сломанную жизнь и все неприятности. А уж в этот раз нанести превентивный удар. В общем, надо твоему Вадиму и следователю все рассказать.

– Рассказать, конечно, надо, вот только известие о беременности Регины, боюсь, лишь усугубляет вину Панфилова. Если он узнал о том, что его невеста ждет ребенка от другого, то вполне мог взъяриться.

– Кеды, – сказала Лика.

Таланов уставился на нее.

– Что – кеды?

– Ермолаев пришел в своих красных кедах. Именно в таких был человек, который ударил меня по голове. И этот человек совершенно точно стоял во дворе соседнего дома. И ворота были открыты. Антон, как ты думаешь, мы можем туда проникнуть, чтобы все там осмотреть?

– Можем, – подумав, согласился Таланов. – Даже если там есть камеры, мы всегда можем сказать, что залезли собрать бесхозные яблоки. У них там алтайка растет, помнишь? Единственная на всю округу. Ты ее очень любила.

Да, теперь Лика вспомнила. На участке у Батуриных действительно было высажено несколько яблонь сорта «алтайка», на них росли маленькие бело-красные плоды с кисло-сладким соком, которые она обожала. Дед каждый год покупал у соседей целое ведро яблок, которые Лика грызла с середины августа и до самого отъезда. Ни разу за последующие двадцать лет алтайки она не ела.

– Как версия сгодится, – согласилась она. – Заодно и алтайки соберем.

– Мы скоро вернемся! – громко прокричал Антон в сторону хозяев дома. – Мне нужно по работе пару писем отправить, а Луша со мной сходит. Вы все пироги без нас не ешьте.

– Не будем! – прокричала в ответ Светлана. – Самовар еще не закипел, так что поторапливайтесь. Я и варенье открыла. Крыжовенное. Царское. Мне Луша его готовить помогала.

Шмыгнув за калитку, они для вида повернули в сторону Антонова дома, но сделали круг и вернулись к воротам, ведущим на бывший батуринский участок, чьи новые хозяева – Скоробогатовы – теперь жили за границей.

– И как туда попасть? – Лика с сомнением осмотрела высоченный сплошной забор.

– У них вход по цифровому паролю.

– И как нам это поможет?

– Я им вайфай устанавливал. – Таланов вдруг рассмеялся. – И когда велел пароль придумать, они без раздумий восемь цифр продиктовали. Так уверенно, словно они у них на скрижалях записаны. Так что с большой долей вероятности могу предположить, что этот пароль у них везде один и тот же. Так многие люди делают, хотя с точки зрения безопасности это неразумно.

Он протянул руку к небольшой металлической коробочке, откинул крышку, уверенно защелкал пальцами по кнопкам с цифрами. Раздался легкий щелчок, и ворота поползли в сторону.

– Вот видишь, я же говорил!

– То есть чисто гипотетически есть и другие люди, которые могут знать этот пароль?

– Чисто гипотетически есть. Но я их не знаю. Луша, если что, это не я пробрался на территорию этого дома, чтобы ударить тебя по голове.

– Ты что? Я тебя и не подозреваю. – Лика звонко рассмеялась от подобного предположения. – Помимо того, что я субъективно абсолютно убеждена в том, что ты на это не способен, есть еще и чисто объективный временной фактор. Я шла от тебя, когда это случилось, так что выскочить вслед за мной и оказаться здесь раньше меня ты точно не мог.

– Логика! – Антон тоже рассмеялся. – Давай проходи.

Они юркнули в образовавшийся просвет, очутились во дворе, после чего Антон предусмотрительно закрыл ворота изнутри. Привлекать внимание к своему пребыванию на чужой территории им было не с руки. Лика с интересом закрутила головой.

Когда-то, давным-давно, участок Батуриных казался ей довольно большим. Скорее всего, по размеру он совпадал с их собственным, просто ковалевский дом был больше, да и дедова мастерская занимала достаточно много места. У Батуриных же дом был маленький, а хозяйственных построек не имелось вовсе, поэтому все свободное место занимал огород, на котором Ольга Сергеевна, мать Регины и Кати, выращивала приличный урожай, позволяющий кормить всю семью.

Сейчас практически всю территорию занимал огромный, в три этажа, дом, с укором смотрящий на незваных гостей глазницами затемненных стекол, часть свободного места занимала засыпанная гравием парковка у ворот, та самая, с которой несколько дней назад на Лику и выпрыгнула неизвестная тень. Чуть в стороне, у забора, под яблонями алтайками, стояли качели, неподалеку помещалась оборудованная мангальная площадка. Вот и все обустройство. Ни особого уюта, ни простора. Все пространство отдано на откуп огромному дому, который выглядит так, словно ему тесно во дворе-клетке.

Лика двинулась вправо, к яблоням, подняла руку погладить шероховатую кору дерева, которое совершенно точно помнило ее маленькой. И Регину с Катей. И их родителей. И ее бабушку и деда, приходивших к соседям в гости и просто так, поболтать. Она сорвала яблоко, маленькое, с красно-желтым бочком, откусила, почувствовав, как кисло-сладкий сок брызнул в рот. М-м-м как вкусно!

В их детстве между двумя стволами яблонь каждое лето натягивали гамак, в котором они с Катькой часами валялись и ели яблоки, болтая о своих девичьих секретах. Точнее, секреты были только у Катьки, постоянно влюбленной в ухажеров Регины и отчаянно завидовавшей старшей сестре и ее популярности.

Вот ведь глупая! Выросла похожей на Регину как две капли воды, вышла замуж за ее жениха и приняла такую же лютую смерть, как будто из-за того, что не хотела, не смела, не надеялась прожить свою собственную жизнь, а не донашивать чужую судьбу. Как странно все иногда складывается!

Она вспомнила, как однажды подслушала бабушкин разговор с Ольгой Сергеевной Батуриной. Та зашла в гости и жаловалась Анне Ивановне на какие-то проблемы с мужем. Батурин слегка попивал, это вся округа знала, и Ольга Сергеевна в сердцах говорила, что зря все-таки не развелась. Мол, собиралась уже уйти от пропойцы, молодая еще была, да с одним ребенком, может, и устроила бы еще свою судьбу. Но муж тогда не отпустил, уговорил остаться, дав клятвенное обещание не пить, и в знак примирения они и родили второго ребенка, Катьку.

– Детей для скрепления семьи не заводят, Оля, – покачала головой тогда бабушка. – Еще ни один ребенок не зацементировал ничего, чему суждено распасться. Детей рожают от большой любви. К мужу, да и к самим детям. А у тебя Катенька недолюбленной растет. Не можешь ты из сердца выжать ласку и нежность, потому что изначально ты ее рожала из ложного постулата.

– Так заметно? – спросила соседка, помолчав. – И вправду, в тягость мне младшая дочь. Я уж, как могу, себя ругаю, да без толку все. Регинка уже взрослая совсем. Моя радость, помощница. А Катя… Все из-под палки у меня с ней. И родительские собрания, и оценки, и то, что мала еще совсем, одна обходиться не может. Последыш и есть последыш. Ни сил, ни радости не осталось. И от мужа уже не уйти. Кому я нужна с двумя детьми? А он как пил, так и пьет, окаянный.

Пил Батурин, конечно, не всегда. Между регулярными запоями, в которые он впадал примерно раз в два – два с половиной месяца, он всегда был трезв и гладко выбрит. Ходил на работу на инструментальный завод, всю получку исправно отдавал жене, и по дому, и по двору ходил тише воды ниже травы, ни в чем не перечил жене и обожал дочек.

Потом в один прекрасный день он приходил с работы сильно навеселе, принося с собой бутылку водки, обязательно початую и заткнутую почему-то газетой. Зычно материл жену, гонял за закуской дочерей, горланил песни, потом засыпал и выныривал из сна только для того, чтобы залить очередную порцию горячительного, которое ему приносилось по первому требованию, ибо иначе Батурин впадал в буйство, крушил в доме мебель и посуду, и, как говорила Ольга, сгоряча мог и зашибить.

В такие дни сидеть в гамаке между яблонями было некомфортно, к тому же Катька стыдилась пьяного отца, который мог появиться на крыльце в одних трусах – семейных и крайне несвежих – и нести какой-то пьяный бред, щедро перемежаемый матом.

Находясь внутри своих воспоминаний, яблоко Лика съела с семечками и хвостиком, потянулась, чтобы сорвать следующее.

Взгляд ее скользнул чуть в сторону, к кустам черной смородины у самого забора. Там что-то белело. Закончив операцию с яблоком, которое она тут же надкусила, Лика сделала шаг, второй и присела, разглядывая неожиданную находку. Не веря собственным глазам, она протянула руку, раздвинула давно не кошенную траву, взяла в руки предмет, оказавшийся… африканской маской.

Точно такую же она видела совсем недавно в доме доктора Ермолаева. Лика голову бы дала на отсечение, что сейчас держала в руке маску народа Lega. Вогнутое сердцевидное лицо со слегка выступающим лбом, узким носом и щелевидными глазами и приоткрытым ртом было щедро натерто каолином, то есть белой глиной. Это была небольшая маска, предназначенная для ношения на руке в качестве иерархического знака, фактически заменяющего документ. И уронить или просто оставить ее здесь мог только один человек – доктор Ермолаев.

Красные кеды… Маска… Все эти факты прочно увязывались в единую логическую цепочку, подтверждавшую, что именно Дмитрий Владимирович и есть тот самый человек, который прятался за воротами и ударил Лику по голове. Но зачем он маску-то оставил? В этих действиях не было никакого смысла. Ни малейшего.

– Луша, иди сюда, – услышала она голос Антона.

Голос был какой-то странный. Не выпуская свою находку из рук, она пошла к противоположной части забора, слева от входа, где в напряженной позе стоял Таланов и смотрел куда-то вниз. Тоже что-то нашел? Еще одна маска? Подойдя ближе, Лика увидела, на что именно он смотрит.

Женское тело в розовом купальнике лежало лицом вниз, как тогда, когда Лика видела его в прошлый раз – в ночном бассейне. Белокурые волосы, тогда распластанные, словно водоросли, по поверхности воды, теперь беспорядочно рассыпаны по разросшейся из-за отсутствия хозяйского пригляда траве. Неестественно вывернутые ноги и руки никак не могли принадлежать живому человеку. Лике пришлось вдохнуть-выдохнуть, еще раз и еще, прежде чем она поняла, что у забора бывшего участка Батуриных лежит резиновая кукла.

– Вот он, твой второй «труп», – с удовлетворением в голосе заявил Антон. – Теперь понятно, что тело в бассейне тебе не привиделось, просто из-за большого расстояния ты не поняла, что это секс-игрушка, приняла ее за человека. Я в первое мгновение, кстати, тоже так решил. Это кукла очень высокого качества.

– Но зачем? – Лика не высказала, а скорее простонала свой вопрос. – Зачем подкидывать куклу в бассейн? Для того чтобы я приняла ее за тело? Зачем быстро вытаскивать ее из воды, пока я бегаю за помощью?

– Чтобы выставить тебя эмоционально нестабильной и подорвать доверие к твоим показаниям, – серьезно ответил Таланов. – Наш убийца, спрятав тело Панфиловой, видимо, надеялся, что его не сразу найдут. Мальчишек, которые будут играть в прятки на заброшенной даче, он не взял в расчет. Это вряд ли кто-то вообще мог предвидеть. Если человек две ночи подряд сообщает о найденном трупе, который потом исчезает, то его начинают считать неадекватным. А, значит, все, что ты скажешь после этого, обязательно будет подвергнуто сомнению.

– Но твой Вадим уже понял, что я говорила правду. И женщина-следователь, которая протоколировала мои показания в морге сегодня ночью, тоже.

– Да, но это результат случайности. Просто Панфилов сообщил об исчезновении жены, ее тело нашли, и в результате твоя правота стала очевидна. Но могло быть и иначе. Особенно если бы ты никуда не лезла, не поднимала материалы старого дела, не встречалась с вышедшим на свободу преступником из той четверки и Марлицким, через столько лет наконец-то решившим сказать правду. Если бы не твой приезд сюда и не твое активное желание выяснить, как все было на самом деле двадцать лет назад, преступник был бы в гораздо большей безопасности. И это наводит меня на тревожные мысли.

– Какие?

– Не понимаешь? О том, что теперь в реальной опасности находишься ты.

– Да брось ты! – Лика даже засмеялась от такого нелепого предположения. – Все в округе знают, что я совершенно ничего не помню о событиях той ночи, когда погибла Регина. Да, я нашла тело Кати и действительно видела в бассейне тело, оказавшееся резиновой куклой, но это ни на шаг не приближает нас к разгадке обоих преступлений. Кстати, посмотри, что нашла я.

Она протянула Антону каолиновую маску, при виде которой он длинно присвистнул.

– Дела-а-а. Что ж, давай звонить Вадьке.

О чае, пирогах и крыжовенном варенье пришлось забыть. Приехавшая оперативная группа изъяла найденные Ликой и Антоном резиновую куклу и каолиновую маску, записала их объяснения, пожурила за то, что они залезли без спросу на чужой участок. Объяснение про алтайку вызвало у капитана Спиридонова скептическую усмешку, впрочем, как и у следователя по делу об убийстве Екатерины Панфиловой.

Следователем была женщина лет тридцати, может быть с небольшими «копейками», но точно моложе Лики. И не скрывала, что заезжая любопытная фифа ее раздражает. Впрочем, на профессионализме это не сказывалось. Ликино сообщение о том, что двумя днями раньше она получила здесь удар по голове, восприняла со всей серьезностью. О красных кедах и коллекции африканских масок доктора Ермолаева следователь Мария Олеговна тоже послушала с интересом, признав, что, пожалуй, к доктору у нее появились некоторые вопросы, которые она ему обязательно задаст.

Когда все оперативные действия закончились и Антон запер ворота снаружи, оперативники уехали, а Мария Олеговна прошла вместе с Ликой и Талановым обратно во двор к Светлане и Николаю, чтобы поговорить о том, что они видели или слышали из-за соседского забора.

Разумеется, все гости, включая Ермолаева, к этому часу уже разошлись. Светлана убирала со стола.

– Ой, а я уж решила, что вы не придете, – сказала она. – Сейчас чайник подогрею и пироги достану.

– Спасибо, Света, не беспокойтесь. Мы по делу, – сказала Лика. – Вот, это следователь, которая ведет дело об убийстве Кати.

– Следователь Снегова. – Мария Олеговна зыркнула на слишком болтливую свидетельницу, призывая ее не лезть поперек «мамки» в пекло. – Мне нужно с вами поговорить.

– Да чего ж не поговорить-то? – доброжелательно проговорила Светлана. – Вот сейчас за чайком с пирогами и поговорим.

– Вас, гражданин Таланов и гражданка Ковалева, я не задерживаю. – В голосе следователя появился металл. – Ваши показания у меня записаны. Когда вы мне понадобитесь, я вас найду. Можете быть свободны.

– Да-а-а, не будет нам яблочного пирога, – с сожалением в голосе, кажется искренним, сказал Антон.

– Да ладно. Я вам сейчас с собой соберу, – тут же откликнулась Светлана.

Она скрылась в доме, попутно выкликая мужа, чтобы вышел во двор. Тут же появилась снова, неся тарелку с несколькими кусками пирога. От янтарной поверхности шел такой дух, что у Лики голова закружилась, и даже суровая Снегова слегка покачнулась, понимая, что будет не в силах отказаться от подобного совершенства.

Взяв положенную им порцию угощения, Лика и Антон поблагодарили хозяйку и пошли к воротам. Им было что обсудить за чаем у Антона дома.

– Ой, я фотоальбом забыла, – вспомнила вдруг Лика и уже от самой калитки вернулась к качелям, где несколько часов назад оставила вновь обретенную семейную реликвию.

Альбом лежал там же, куда она его положила, вот только как будто стал тоньше, не таким пухлым, да и весил чуть меньше, чем прежде. Нехорошее подозрение возникло в голове, но раньше, чем оно оформилось в четкую мысль, Лика подняла обложку, перелистала страницы и обнаружила, что часть фотографий исчезла. Не хватало перехваченной резинкой стопки полароидных снимков, сделанных в тот вечер, когда Батурины отмечали с соседями помолвку своей старшей дочери Регины.

* * *

Разумеется, ни Светлана, ни Николай не заметили, кто из гостей трогал альбом. Во время перемены блюд все ходили туда-сюда по двору, но занятой хлопотами хозяйке было некогда наблюдать за каждым.

– Что было на тех фотографиях? – устало спросила следователь Снегова.

Похоже, все новые повороты в этом запутанном деле она связывала с Гликерией Ковалевой лично.

– Ничего. Гости вечеринки, которую устраивали Батурины в честь того, что их старшая дочь выходила замуж. Я видела их впервые, потому что за всеми событиями тогда просто не успела. А сейчас разглядывала не очень внимательно, просто перелистала, потому что Светлана позвала к столу.

– А вы эти фотографии смотрели? – повернулась следователь к хозяевам дома.

– Нет, – вздохнула Светлана. – Чужой альбом смотреть – все равно что в замочную скважину подглядывать. Да и неинтересно мне это. Мы же никого из этих людей тогда не знали, только купили дом и переехали. Чем меня мог заинтересовать чужой праздник?

– А позже? Когда вы уже познакомились с соседями?

– А позже я уже про этот альбом и не вспоминала. Выкинуть рука не поднялась, все-таки чья-то память. Вот и унесла на чердак. И достала только сейчас, когда Лика неожиданно приехала.

– Да уж, про неожиданный приезд Лики мы наслышаны. – Мария Олеговна скептически поджала губы. – Равно как и про его последствия.

– Следователь должен более четко и критично выстраивать причинно-следственные связи, – огрызнулась Лика. – Произошедшее убийство Кати никак не связано с моим приездом, а вот взаимосвязь с преступлением двадцатилетней давности выстраивается благодаря тому, что я здесь. Как говорится, почувствуйте разницу.

Снегова предпочла пропустить ее слова мимо ушей.

– И все-таки пусть пару мгновений, но вы же видели, что изображено на этих фотографиях. Раз их кто-то забрал, значит, там могло быть что-то важное. Постарайтесь вспомнить. – Немного помолчав, она решила добавить: – Пожалуйста. Откуда вообще взялись эти фотографии?

– Их снимал мой дед.

– Тот самый, которого Марлицкий подозревал в убийстве, да настолько серьезно, что затер все улики?

– Да. Тот самый. Я вижу, Валентин Михайлович успел с вами поговорить.

– Да. Полковник в нашей среде пользуется настолько абсолютным уважением, что никому и в голову не придет отказывать, если он приглашает к себе. Признаюсь, я была потрясена тем, что услышала. Если бы кто-то другой сказал мне, что Марлицкий может уничтожить улики и повесить преступление на кого-то другого, выгораживая своего друга, я бы ни за что не поверила. Но Валентин Михайлович настаивает, что все было именно так. Однако вернемся к фотографиям.

Лика закрыла глаза, вызывая в памяти картинку. Вот она поднимает тяжелую крышку, обтянутую бархатом. Рассматривает фотографии прабабушек и прадедов, потом смотрит на любимые родные лица… Бабушка, дед, мама с папой. Она сама. Вот пачка глянцевых квадратиков из полароида. Мода на него давно отошла, но дед нашел завалявшуюся кассету и пришел с аппаратом на праздник.

Регина. Красивая, веселая, улыбающаяся, с нежностью глядящая на жениха. И совсем другая Регина, испуганная, зажатая, смотрящая на кого-то в толпе гостей с ужасом в глазах. На кого? Как теперь узнаешь? Еще на одной фотографии те самые гости, соседи и друзья, которых позвали порадоваться за молодых. Кажется, когда она смотрела на эту фотографию, то подумала, что все выглядят какими-то невеселыми. Кто показался ей наиболее мрачным?

Пятнадцатилетняя Катька? Ну не она же зарезала сестру из ревности и зависти? Да и себе в грудь, спустя двадцать лет, нож вогнала не она. Бабушка? Да, та смотрела прямо на снимающего ее деда, и губы ее были сжаты в тонкую-тонкую линию, как бывало всегда, когда бабуля о чем-то напряженно думала. Она уже тогда подозревала, что ее любимый муж крутит роман с юной соседкой? Анна Марлицкая, знающая, что Регина выдала ее страшный секрет? Ермолаев, принявший трудное решение уволиться и уехать в Африку? Благушин? Его болезненная жена? Влад Панфилов, счастливый жених, которому, казалось бы, было совсем не о чем грустить. Или он узнал, что его будущая жена ждет ребенка от другого?

– Регина кого-то боялась, – наконец проговорила Лика. – Но кого именно, по тем фотографиям сказать было невозможно. Я убеждена, что их украли не поэтому.

– А почему?

– Тому, кто это сделал, было очень важно, чтобы фото не увидел кто-то другой. Не я.

– С чего вы это взяли?

– С того, что я их уже видела и ничего важного не заметила. А вот кто-то другой, попадись они ему на глаза, мог и заметить.

– Яснее не стало, – заметила следователь. – Ладно, попробую попрощаться с вами еще раз. До завтра. И напомню, чтобы вы оба никуда не уезжали из Сестрорецка.

– Да мы и не собираемся, – заверил Снегову Антон.

Попрощавшись с хозяевами, они вышли на улицу и остановились у калитки.

– Куда теперь?

– Тош, я, наверное, в отель пойду, – начала Лика поспешно. Отчего-то ей вдруг показалось, что ее присутствие утомило Антона. – Ты и так целый день со мной провозился. А у тебя ведь, наверное, дела, работа, девушки.

– Последнее можно считать ревностью или это простое женское любопытство? – В его глазах плясали чертенята.

Ревностью? Вот еще глупости! Как она может ревновать этого чужого мальчишку, которого помнит сидящим на горшке? Легким движением бровей Лика дала понять, что вопрос неуместен.

– Если можно, проводи меня, – попросила она, оставив его без ответа. – Стыдно признаваться, что я такая трусиха, но мне как-то не по себе.

– Отлично, – с воодушевлением ответил Антон и пояснил, видя ее недоумение: – По крайней мере, я могу быть спокоен, что тебя не понесет ночью на пляж.

Не спеша они дошли до входа в «Зеландию» и остановились перед стеклянной дверью.

– Спасибо, – сказала Лика, которую вдруг сковала невесть откуда взявшаяся неловкость.

– Не за что.

– Тогда до завтра?

– До завтра.

Она шагнула к двери и тут же с готовностью остановилась, услышав за спиной нежное:

– Луша!

– Что? – повернулась она к Антону.

Вместо ответа он притянул ее к себе и поцеловал. Лицо у него при этом было такое решительное, что она, пожалуй, засмеялась бы даже, если бы не опешила от самого факта неожиданного поцелуя. Мысли в голове пришли в полное смятение. Она не может целоваться с человеком, который на восемь лет младше. Ей никогда не нравились мальчишки. Ее идеал – мужчина от сорока до пятидесяти, с седыми висками и уставшими глазами. Так было всегда. И так будет всегда. Он не может ее целовать, она для него старая.

Высвободиться? Решительно пресечь попытку поцелуя? Впрочем, это уже не попытка. Поцелуй длился, становясь самым настоящим, и самое странное, что она отвечала на него со всем не очень-то богатым женским опытом, а главное – с нежностью, которой никогда не замечала в себе раньше.

У Антона Таланова, которого она когда-то кормила кашей, оказались мягкие, но очень настойчивые губы, а еще решительность, которой отчего-то хотелось подчиняться. Как странно… Этот небритый по последней моде мальчик вызывал у нее совершенно конкретный физиологический отклик, которого тот же Викентий добивался долго, умело, настойчиво и иногда безрезультатно.

Лика всегда считала себя холодной женщиной, равнодушно относящейся к сексу и всему, что с ним связано. Обычно она лишь отвечала на желания мужчины, потому что так принято и правильно, а сама страстного влечения не испытывала, считая секс довольно скучным занятием. Гораздо интереснее вместе смотреть фильм или гулять по парижским улочкам. Викентий иногда, пусть нечасто, устраивал ей такие мини-путешествия. Когда мог выскользнуть из-под бдительного ока жены, разумеется.

У Антона Таланова не было жены, седых висков, усталого взгляда и уверенности опытного соблазнителя. И при этом Лика так отчаянно его хотела, что начала дрожать. Электрические разряды неведомых ранее молний этого желания пронзали все ее тело. Она понятия не имела, понимает ли он, что с ней творится. Куда-то исчез стыд, который, наверное, должен был впиваться в нее своим ядовитым жалом. Она не чувствовала стыда, единственное ее желание сейчас – это немедленно утолить пожирающее ее пламя.

Дверь «Зеландии» открылась, и на пороге появился Константин Благушин. При виде целующейся парочки он застыл как вкопанный, а потом смущенно рассмеялся.

– Простите. Не знал, что я не вовремя.

– Это вы простите, – откликнулась Лика. – Вы к Ирине приходили?

– Да, отнес знаменитых Светланиных пирогов. Все пытаюсь доказать дочери, что они гораздо лучше, чем у Эльмиры Степановны.

В голосе его засквозило лукавство. Историк прекрасно знал, что напарница дочери имеет на него виды, но относился к этому с доброй насмешкой. Лике вдруг стало жалко незадачливую Эльмиру, которой явно ничего не светило. И дело, наверное, не только в том, что Благушин, по его собственному признанию, однолюб. Видела же его Светлана в Питере с какой-то молодой женщиной. Дело в самой Эльмире Степановне с ее отросшими корнями волос, слишком облегающей одеждой и выставленным напоказ бюстом. Такие – из дешевой категории женщин. Мужчины со вкусом на них клюнуть не могут.

– Константин Ливерьевич, а вы действительно не знали, что у Иры роман с Владом Панфиловым?

Лика никак не могла остановиться в своем расследовании. Неведомая сила несла ее куда-то, словно она очутилась посреди бурного потока, из которого нет выхода, пока сам поток не вынесет ее на пологий берег. Ну, или не выбросит на скалы.

– Понятия не имел, – сокрушенно признался Благушин. – Если бы знал, то постарался бы отговорить.

– Из-за того, что роман с женатым человеком на двадцать лет старше – сомнительное удовольствие для молодой девушки?

Задав этот вопрос, Лика тут же смутилась. Сама она только что целовалась с человеком на восемь лет младше, и удовольствие оказалось не сомнительным, а очень даже острым.

– Нет, не поэтому, – резко ответил учитель. – Возраст не имеет значения. Значение имеет только та любовь, которую мужчина способен подарить женщине. Панфилов вряд ли любит мою дочь так, как она того заслуживает.

Отцовский взгляд на вещи был естественным. Разумеется, любой мужчина будет любить его обожаемую Иринку недостаточно сильно. Как интересно! Счастье всегда зависит от любви, но и все беды в этой жизни случаются от нее же. От ее наличия или, наоборот, отсутствия. Валентин Марлицкий всю жизнь любил бабушку. А та – деда.

Кого любил дед? Вдруг все-таки Регину Батурину, и именно от него она ждала ребенка? А кого любила Регина? Влада, спустя годы женившегося на ее младшей сестре? Врач Ермолаев любил и любит Анну Марлицкую, которая всю жизнь провела с нелюбимым мужем. Эльмира Степановна влюблена в стоящего сейчас перед Ликой Благушина, а он к ней равнодушен.

У нее, Лики, есть Викентий, но любят ли они друг друга? Панфилов и Катя или Панфилов и Ирина. Светлана и Николай, прожившие вместе всю жизнь и выглядящие гармоничной парой. Смотрящий на нее Антон Таланов, обмолвившийся, что не женат, потому что не нашел такую, как Лика. Господи, как же все сложно. «Бремя страстей человеческих»… Прав был Сомерсет Моэм, ой как прав.

– Ладно, молодежь, я пойду, – вздохнул Благушин. – Хотите – заходите в гости. Завтра Иринка отоспится с суток и приготовит что-нибудь вкусненькое. Антон, она будет рада тебя видеть. Нелегко ей сейчас, сам понимаешь. Панфилова под домашний арест посадили, на работе все судачат об их романе, который они старались в тайне держать, злых языков остерегаясь. Эх…

– Понимаю, – согласно кивнул Таланов. – Мы постараемся зайти, Константин Ливерьевич. А во всем остальном… Если это Панфилов жену убил, так Иришке это просто как-то надо пережить. Отрезать и выбросить. А если он не виноват, то все разъяснится и его отпустят. Может, тогда у них и сложится так, как вы говорите. Чтобы настоящая любовь.

– Кто ж знает, – со вздохом сказал Благушин и, попрощавшись, ушел.

– Я зайду? – Антон смотрел на Лику внимательно и с надеждой.

Она покачала головой. Нельзя идти на поводу у краткосрочных порывов. Нельзя, и все. Они ничем не помогают, только еще больше все запутывают. Если Антон сейчас зайдет в ее номер, то останется в нем до утра. Это Лика знала со всей определенностью. А у нее Викентий. И вообще, это мальчишка, а она взрослая женщина и должна быть умнее и рассудительнее.

– Нет, Тошик, – сказала Лика ласково. – Мы оба устали за сегодня. День был длинный и слишком давно начался. Нужно отдохнуть.

– Хорошо, – покладисто согласился Антон. – Какие у нас планы на завтра?

– Я хочу погулять на территории инструментального завода. Я любила там бывать, когда дед еще работал. Мне интересно увидеть, как там сейчас.

– Обычно. Где-то стройка, где-то производство, где-то пустырь. Но если хочешь, то поедем, конечно.

– Мне неудобно тебя напрягать. Ты же наверняка должен работать.

– Поработать я успею. За это не переживай. И ты совершенно меня не напрягаешь. Мне в радость. Так что я в десять часов за тобой заеду. Как обычно.

Да, у них уже появились свои собственные обычаи. Как странно. Помахав Антону на прощание, Лика зашла в отель. На стойке ресепшена горько плакала Ирина. Перед ней стояла тарелка с нетронутыми кусками яблочного пирога. Жалость к девушке сдавила горло.

– Ира, не плачьте, пожалуйста, – начала Лика тихо. – Поверьте, все образуется. Если Влад не виноват, то его скоро выпустят из-под ареста.

– Он не виноват! – закричала девушка на весь холл. Осеклась, потому что проходящие мимо отдыхающие – муж с женой, шествующие в халатах к выходу к бассейну, – шарахнулись от ее крика. Заговорила тише: – Он не виноват. Он просто собирался с ней развестись. Оставить квартиру и вообще все.

– И где бы вы жили?

– Для начала у папы.

Лика вспомнила непреклонное лицо Благушина и покачала головой.

– А папа был согласен?

– Папа не знал. Я не успела ему рассказать, но я уверена, что он не был бы против. Правда, Влад говорил, что мы снимем квартиру. Он хорошо зарабатывал здесь, плюс у него еще есть военная пенсия. Но я не хотела оставлять папу совсем одного. Я и теперь не хочу, хотя папа очень сердится, что я за его спиной встречалась с Владом.

На Ликин взгляд, если бы папа «очень сердился», то вряд ли носил бы своей кровиночке пироги на работу. Несомненно, после смерти жены Ирина стала для Константина Ливерьевича самым близким человеком, дороже которого было трудно кого-то представить.

– Все устаканится, – сказала она. – Поверьте, Ира. Все встанет на свои места, и вы потом будете вспоминать эти события не с улыбкой, конечно, но с легкой грустью. Полиция во всем разберется.

Оставив девушку наедине с ее печалью, Лика прошла в номер и, как была в одежде, легла на кровать. От всех событий и впечатлений дня ее не держали ноги. Позвонив родителям, она выключила звук на телефоне, закрыла глаза и незаметно для себя самой уснула.

Ей снова снился ночной пляж, на который она прибежала босиком, потому что вдруг испугалась за деда. Песок неприятно холодил ступни. Лика переступала с ноги на ногу, чтобы согреться, пытаясь высмотреть что-то в сгустившейся тьме, и вдруг почувствовала под стопой что-то непривычное, тоже прохладное, но гладкое и мягкое. Наклонилась, чтобы рассмотреть получше, подняла с земли какой-то кусок ткани, оказавшийся шелковым платком в бежево-бордовую клетку, всемирно известного бренда, очень дорогого. Катька Батурина говорила, как он называется. Она, как и Регина, тщательно следила за новостями моды, хотя денег на покупку чего-то подобного у них в семье, разумеется, не хватало. Внутри сна Луша подумала о том, что хозяйка платка наверняка расстроится, что его потеряла. Вещь действительно дорогая, статусная. Она хотела положить ее в карман, чтобы потом отдать, но тут луна вышла из-за туч, и Луша увидела лежащее на песке тело с ножом в груди. Дедовым ножом.

– Беги, Луша, беги! – голос, так похожий на дедов, погнал ее прочь с того места, где она стояла.

Платок прошелестел сквозь пальцы и упал на песок. Поднимать его девочка не стала.

Она бежала и бежала, чувствуя нарастающий стук в голове. Он не прекращался, становился все настойчивее. Лика проснулась и, тяжело дыша, села на постели. В дверь стучали.

– Сейчас. Кто там?

Она спрыгнула с кровати, подбежала к двери и распахнула ее, будучи уверенной, что в коридоре стоит Антон. Однако за дверью оказался Викентий с дорожной сумкой в руках. Лика попятилась, не ожидая его увидеть.

– Ты чего не открываешь? Я уж решил, что ты тут не одна.

Он шагнул в комнату, решительно закрыл дверь, кинул сумку на диван и прижал к себе Лику.

– Я заснула. Ты откуда взялся?

– Приехал к тебе на выходные. Мы же договаривались. Ты забыла?

– Мы не договаривались. Ты сказал, что пока не можешь приехать, – опешила Лика.

В виске у нее билась какая-то очень важная мысль, которую нужно было додумать, а присутствие Викентия этому мешало. Лика прижала висок пальцами.

– Ну вот я постарался. Ты не рада, что ли? Или у тебя голова болит?

– Ага, болит, – согласилась она. – Я не высыпаюсь уже три ночи.

– Это была плохая затея – ехать сюда с твоей нервной системой. Если хочешь, то послезавтра можем уехать отсюда вместе.

– Почему послезавтра? – не поняла Лика.

– Потому что я могу пробыть здесь до утра субботы. Сказал жене, что еду в командировку. Увезу тебя домой, чтобы ты тут одна не кисла.

Давно Лика не проводила время так интересно, как сейчас. Но рассказывать об этом Викентию категорически нельзя. Если он узнает про труп на пляже, резиновую куклу в бассейне, красные кеды и пропавший альбом, то затолкает ее в машину, даже не дожидаясь утра. Хотя нет, не затолкает. Следователь же попросила Лику не покидать Сестрорецк. От этой мысли она слегка взбодрилась.

– Я не кисну, – сказала Лика Викентию. – Ладно, проходи. Я дойду до ресепшена, чтобы сообщить, что у меня остается ночевать гость. Наверное, надо будет что-то доплатить, если не за номер, который и так двухместный, так за завтрак.

– Возьми мою карту, а я пока в душ. Двенадцать часов за рулем. Устал как собака. И жрать хочу. Тут можно еду в номер заказать?

– Можно. Вон, на тумбочку перед телевизором QR-код рум-сервиса наклеен. Разберешься.

Взяв платежную карту, паспорт Викентия и ключ от номера, Лика вышла в коридор и дошла до стойки, за которой должна была находиться Ирина, однако девушки там не увидела. Дверь в комнату для персонала оказалась открыта, и Лика, зайдя за стойку, прошла туда, заглянула внутрь. Никого. Взгляд скользнул по закрытой двери, ведущей прямо на улицу. Понятно, запасной выход. Она пошла обратно, не понимая, куда могла подеваться находящаяся на дежурстве Ирина.

Взгляд упал на длинную поверхность, служившую администраторам столом. На ней лежал платок из искусственного шелка, розовый в белый горох. Точно. Вот от чего ее отвлек приезд Викентия. В ее сне появились новые детали – шелковый платок, который она, кажется, нашла на пляже рядом с телом. Где-то она совсем недавно видела точно такой же. Вот бы еще вспомнить, где.

Если платок действительно был и Лика его вспомнила, а не придумала, значит, он должен попасть в протокол осмотра места происшествия. Конечно, многие улики подчистил полковник Марлицкий, но платок никак не мог принадлежать Андрею Ковалеву, так что забирать его Валентину Михайловичу незачем. Так, это надо срочно выяснить. Неизвестно отчего, Лике казалось это очень важным.

– Вы что-то хотели? – из подсобки показалась Ирина, видимо зашедшая через запасную дверь. Выглядела она получше. Глаза уже не такие заплаканные, хотя и грустные.

– Да, ко мне приехал друг. Что я должна сделать, чтобы оставить его на ночь и накормить завтраком?

– Мне нужно отксерокопировать его паспорт, а завтрак стоит две тысячи рублей. Вы будете бронировать одни сутки или больше?

Ответа на этот вопрос у Лики не было. Она, конечно, не против, чтобы Викентий с самого утра позавтракал и уехал еще до того, как появится Антон, чтобы отвезти Лику на инструментальный завод. Однако он сказал, что собирается уехать только в субботу, а завтра пятница.

– Пока одни, – сказала она решительно. – А дальше видно будет.

– Тогда паспорт и две тысячи.

– Вот, пожалуйста.

Движения Лики были суетливыми. Больше всего ей хотелось вернуться в номер, где она оставила телефон, позвонить Антону и попросить его посмотреть в материалах дела про шелковый английский платок. И где же она его видела? Вот ведь дырявая память! С трудом дождавшись, пока Ирина произведет все необходимые манипуляции, она чуть ли не бегом вернулась в номер, услышала звук льющейся в душе воды, выдохнула. Так, Викентий не помешает. Надо успеть, пока он в ванной.

Быстро набрав телефон Антона, она свистящим шепотом дала тому важное и ответственное поручение.

– Ты чего так странно разговариваешь? – не преминул отметить Таланов. – Что-то случилось? Ты простудилась?

– Нет-нет, все хорошо, – заверила его Лика. – Просто не хочу, чтобы меня слышали. Из коридора…

Почему-то она не хотела говорить Антону про приезд Викентия. Хотя все равно же придется.

– Конспирация – наше все, – засмеялся он. – Ладно, я понял. Сейчас посмотрю и перезвоню.

– Спасибо, – сказала Лика и отключилась, потому что из ванной комнаты вышел Викентий.

Вокруг бедер он обмотал полотенце. От влажного тела шел пар. Мокрые завитки на груди кучерявились, создавая сложный узор. Когда-то Лике нравилась его волосатость – признак повышенного тестостерона, но сейчас при виде торса возлюбленного ее вдруг замутило.

– Я заказал пельмени в горшочке, чай и какую-то выпечку, – поведал он. – Выбор у них не то чтобы очень большой. За такие деньги могло бы быть и лучше.

Лика вдруг поймала себя на мысли, что кроме завтраков была в ресторане «Зеландии» всего один раз, все остальное время ее кормили либо Светлана, либо Антон.

– Меня устраивает, – коротко сказала она.

Чувство сожаления, что Викентий приехал, вторгся в ее воспоминания, ее расследование, всю ее новую кипучую жизнь, в которой куда-то подевались панические атаки, оставив лишь странные сны, оказалось таким острым, что она тяжело вздохнула. Ее гость (да, теперь она думала о начальнике и любовнике как о госте) решил, что вздох относится к несовершенствам загородного клуба, который она выбрала для отпуска. И ведь он с самого начала говорил, что это целиком и полностью дурацкая затея.

– Сейчас пожрем и в койку, – деловито сообщил он. – Давно не валялись. Я соскучился.

От перспективы койки у Лики разом заныли зубы. Она даже застонала тихонько, так, чтобы Викентий все-таки не услышал. Ну зачем он приехал? Все же было так хорошо! В ее прошлой сестрорецкой жизни нет никакого Викентия, и в нынешней он ей здесь тоже не нужен. Вот только как об этом сказать, она понятия не имела.

В дверь постучали. Это был официант из ресторана, принесший заказ: два горшочка, исходившие пельменным духом, маленькие мисочки сметаны и хрена, чайник с чаем, две чашки, два миндальных круассана и бутылку розового шампанского. Шампанское, значит. При виде пельменей ее замутило еще больше.

– Садись, чего ждешь? – удивился Викентий, деловито открывая бутылку.

– Ты ешь. Я не хочу, – сказала Лика, открывая окно, чтобы выветрить из номера пельменный дух. – Я была в гостях и до сих пор сыта.

– Ну как хочешь, я тогда и твою порцию съем тоже. Голодный как волк. А ты пока в душ сходи быстренько. У меня на тебя большие планы.

– Я жду звонка.

– Какого звонка?

– Делового.

Если она и кривила сейчас душой, то самую малость.

– Че-то я ничего не понял, – признался Викентий, энергично работая челюстями. – Ты же в отпуске. Какие деловые звонки? Ты приработок какой взяла за моей спиной, что ли?

– Викеша, какой приработок? – Лика вдруг почувствовала себя бесконечно усталой. – У меня тут в Сестрорецке есть дела, связанные с бабушкой и дедом. Я приехала для того, чтобы их решить. Ты же знаешь. И сейчас жду звонка. Что тут непонятного?

– Странная ты какая-то. – Викентий отодвинул первый горшочек и принялся с аппетитом поедать содержимое второго. – Я тебя вообще не узнаю. И у меня возникает чувство, что ты не очень-то мне и рада.

Лика не успела ответить, потому что у нее зазвонил телефон.

– Да, Тош, – выпалила она, нажав на кнопку ответа, повернувшись спиной к Викентию и тут же о нем забыв. – Что ты нашел? Что? Странно. Этого не может быть. Я не знаю, точно ли я вспомнила. Возможно, мне это просто приснилось. Но все, что мне снится, кажется совершенно реальным. К примеру, дедов нож с берестяной ручкой. Валентин Михайлович же подтвердил, что он действительно был орудием убийства. Значит, и платок я тогда видела тоже. Просто не сразу об этом вспомнила.

– Лика! Ты что несешь? Ты что, проводишь какое-то расследование?

Голос Викентия за ее спиной прогремел как гром среди ясного неба. Лика испуганно замолчала. Вот же незадача, она же собиралась соблюдать конспирацию и ни о чем ему не рассказывать!

– Ты не одна? – тут же спросил голос Антона в трубке. – У тебя все хорошо?

– Нет, у меня не все хорошо, потому что я совершенно запуталась с этим чертовым платком. А в остальном все в порядке. Ой…

– Что? Луша? Что случилось?

– Я вспомнила, где я видела точно такой же платок. На одной из пропавших из альбома фотографий, тех самых, что снимал мой дед на праздновании помолвки, он был повязан на шее у Анны Марлицкой.

– Лика! – Голос Викентия наливался яростью.

Она повернулась и сделала нетерпеливый жест, призывающий его замолчать.

– Луша, а может, ты увидела платок на фотографии и именно поэтому он тебе приснился? Марлицкий, конечно, уничтожал улики на месте преступления, но этот платок никак не мог навредить твоему деду, но в то же время в материалах дела он не значится…

Он вдруг оборвал себя на полуслове. Вспышка, пронзившая мозг Лики, была такой яркой, что она на мгновение перестала дышать. Похоже, они одновременно подумали об одном и том же.

– Старый полковник сказал, что уничтожил все улики, которые могли указать на вину деда, – выпалила она, кое-как восстановив дыхание. – Он затер все следы на песке, потому что, по его словам, там имелись только отпечатки подошвы с дубовым листом. Он вытер ручку ножа, чтобы потом оставить на ней отпечатки пальцев кого-то из пойманной четверки малолеток. Мы знаем об этом только с его слов. Он вполне мог это сделать не потому, что выгораживал своего старого друга, а потому, что знал, что перед смертью Регины на пляже была его родная дочь. Это ее следы он уничтожал, а не деда. И косынку, очень характерную, дорогого английского бренда, подобрал с песка тоже он. И в материалах дела, разумеется, не отобразил.

– Лика, черт тебя подери! – Викентий за ее спиной ревел как раненый медведь.

– Кто там у тебя? – В голосе Антона слышалась тревога, и Лика решилась.

– Вот что, – сказала она в трубку, – прямо сейчас приезжай за мной. Мы поедем к Марлицкому и зададим ему прямой вопрос. Он, конечно, рано ложится спать, но, во‐первых, до этого времени еще час, а во‐вторых, в крайнем случае мы его разбудим. Да, хорошо, я буду ждать тебя у шлагбаума.

Отключившись, она быстро заходила по комнате, собираясь. Хорошо, что она не успела переодеться. Сейчас бы пришлось потратить гораздо больше времени. Так, кроссовки, куртка, телефон, ключ от номера.

– Ты что делаешь? – спросил у нее Викентий, еле сдерживаясь.

– Разве ты не видишь? Собираюсь уходить. У меня появилось срочное дело. И, отвечая на твой вопрос, да, я веду расследование. Я приехала сюда узнать, что такого произошло двадцать лет назад с моим дедом, которого я горячо любила, и почему я потеряла память. Она возвращается, так что мой приезд сюда не был напрасным. Поешь и ложись спать. Ты голоден и устал с дороги. Я освобожусь и приду.

– С кем ты разговаривала?

– С другом своего детства. Его зовут Антон Таланов, и он мне помогает.

– Друг детства? И сколько ему лет?

– Двадцать восемь.

Ей показалось, или лицо Викентия чуть разгладилось? Успешный, состоявшийся, привлекательный мужчина, в свои сорок пять он явно не видел угрозы в мальчишке. Вот и хорошо. Меньше проблем. Ее сейчас интересует исключительно расследование.

– Все, пока.

Лика подошла к Викентию, чмокнула его в щеку и вышла из номера, захлопнув за собой дверь. Ее приехавший издалека любовник оторопело смотрел ей вслед.

* * *

К чему Лика оказалась не готова, так это к тому, что дверь им откроет Анна Марлицкая собственной персоной. Признаться, она рассчитывала поговорить со старым полковником наедине.

– Луша, Антон? – Анна сделала шаг назад, чуть отступила в глубь коридора, давая гостям зайти.

– Мы понимаем, что уже поздно, но у нас появилось еще несколько вопросов к Валентину Михайловичу.

– Да, пожалуйста, папа еще не спит. Сегодня я у него ночую, так что мы чаевничаем на ночь глядя. Проходите. Чаю?

– Нет, спасибо. Анна, раз уж вы тут, то, возможно, наш вопрос скорее адресован вам, а не вашему отцу.

– Не в коридоре же его задавать. – Анна коротко усмехнулась. – Пойдемте в кухню. Мы там расположились.

Они прошли в старую, но чистую кухню, в которой поддерживался стерильный порядок, практически как в операционной. Ну да, Анна же врач, хирург. За столом, в удобном кресле у окна, сидел старый полковник. Увидев Лику, улыбнулся ласково, но тревожные морщинки, побежавшие от глаз к вискам, она успела отметить. Волнуется старик.

Лика тоже заметно волновалась. Клетчатый платок из ее сна мог быть химерой, выдумкой, игрой разума. А если он все-таки существовал на самом деле, то, вздумай эти двое ей солгать, она не сможет понять, что ей действительно не привиделось. Антон слегка пожал ей руку чуть выше локтя. Поддержал. Как же хорошо, что он рядом!

Они оба присели к столу, машинально взяли в руки чашки с налитым Анной чаем. От него поднимался ароматный пар. Напиток был хорошим, качественным. Другого в этом доме не держали. Антон сделал глоток, Лика погрела о свою чашку руки и со стуком поставила ее на стол. Она пришла не чаи распивать.

– Анна, вы ведь были на пляже в ту ночь, когда убили Регину Батурину? – в лоб спросила Лика.

Анна поперхнулась и расплескала чай на колени. Судорожно отставила чашку, начала стряхивать горячие капли, шипя от боли. Ее отец тоже отставил свою кружку, большую, на пол-литра, не меньше. Лика вдруг вспомнила, что полковник всегда пил чай именно из таких вот больших, и у бабушки с дедом дома была специальная, которую доставали из серванта только тогда, когда в гости приходил Валентин.

– Ты вспомнила, что видела Аню той ночью? – напряженно, но с интересом спросил он.

Лика выдохнула. Все оказалось гораздо проще, чем она предполагала. Марлицкий даже не собирался ничего отрицать. Что ж, она тоже не будет врать.

– Только ее платок, – призналась она. – На фотографиях, которые сегодня отдала мне Светлана, у Анны на шее приметная косынка, и я вспомнила, что видела ее рядом с телом Регины. В материалах дела ее нет, а чистили их и место преступления только вы, Валентин Михайлович. Значит, и косынку, принадлежащую вашей дочери, могли забрать только вы. То есть, подчищая улики и договариваясь с малолетками о том, что они возьмут вину на себя, вы выгораживали не моего деда, а свою дочь?

Марлицкий растер лицо руками.

– Я спасал их обоих. – Голос его из-за ладоней звучал глухо. – Я защищал и мою Аню от пересудов, и честное имя моего друга Андрея, и спокойствие твоей бабушки, много чего… Оттого и решился на подлог, чего никогда в жизни не делал.

– Расскажите, как все было, – потребовала Лика, глядя на Анну.

Та взяла свою чашку, сделала несколько больших жадных глотков. Зубы застучали о край – раз, второй. Она вздохнула, поставила чашку обратно, взяв себя в руки.

– Как вы уже знаете, Регина шантажировала Диму, Дмитрия Ермолаева, что если он не сделает ей подпольный аборт, то она расскажет моему отцу о моей измене мужу. Разумеется, он не пошел на поводу у шантажистки, и она действительно отправилась к папе и все ему поведала. Отец велел мне приехать домой. Он ужасно кричал, требовал, чтобы я рассталась с Димой и не разрушала семью. Говорил, что мои дети не должны расти без отца, что я дала клятву супружеской верности и что долг значит гораздо больше, чем любовь. Я была крайне расстроена этим разговором, наговорила отцу дерзостей и убежала из дома. Я поехала к Регине, чтобы, глядя ей в глаза, понять, зачем она это сделала. Ее не было дома. Они с Владом отправились покупать обручальные кольца и застряли в Питере. Младшая сестра Регины рассказала мне об этом.

Ну да… Без вездесущей Катьки не обошлось. Интересно, кому она еще что-то рассказала?

– Я ушла от их дома, но меня так трясло, что я не могла возвращаться к себе в таком состоянии. Я пошла к заливу, на пляж. Уже темнело. В августе вечера уже довольно ранние. Я сняла косынку с шеи, постелила ее на песок и села. Мне нужно было подумать. Может, это и к лучшему, что Регина все разболтала? Может, нужно воспользоваться случаем и, раз отец и мама все знают, признаться мужу, подать на развод, попытаться объяснить все детям и стать наконец счастливой? Я сидела и в деталях продумывала этот разговор. Не помню, сколько времени прошло, уже совсем стемнело. Меня никто не искал, муж думал, что я на дежурстве, а меня Дима подменил, и я сидела и смотрела на море.

– А потом пришла Регина? С кем она была?

– Одна. Она была одна. Я издалека ее заметила и очень удивилась, откуда она знает, что я здесь? Решила, что Катя сказала, что я приходила, и эта мерзавка каким-то шестым чувством догадалась, что я жду ее на пляже. Уже потом, когда она ужасно удивилась при виде меня, я поняла, что она просто пришла на встречу, назначенную кем-то другим. Но этого другого я не видела.

– Вы поговорили?

– Да, я встала с песка и спросила, зачем она так подло поступила? И не боится ли она бумеранга, который всегда возвращается?

– Что вы имели в виду? Вы ей угрожали?

– Только то, что она раскрыла мою личную тайну, и теперь я считала себя вправе выдать ее секрет. Ее тайная нежелательная беременность никуда не делась, и я спросила у нее, готова ли она к тому, что завтра я расскажу об этом ее родителям, жениху, соседям? Я кричала, что пусть я потаскуха, которая изменяет своему мужу, но и она не лучше, потому что изменяет жениху, ждет ребенка от другого и готова убить малыша, лишь бы правда не выплыла наружу.

– Кричали?

– Да. Я плохо контролировала себя и говорила очень громко.

– То есть тот, с кем у Регины была назначена встреча, мог слышать ваши слова, в том числе и про аборт?

– Да.

Анна лихорадочно облизала сухие губы и снова торопливо глотнула чаю.

– И что было дальше?

– Она зашептала, что я не посмею, что она всего лишь защищала свое право на счастье, что я не понимаю, каково это – оказаться в заложниках, что-то еще, какой-то бред, которого я не понимала. Мне стало противно, потому что я – не она, и совершить подлость вряд ли смогла бы. Она упала на колени, умоляя меня об аборте. Ведь я тоже врач и могла ей помочь. В какой-то момент я оттолкнула ее и ушла. Она упала, а я уходила прочь, не оборачиваясь. Про оставшийся лежать на песке платок я, разумеется, не вспомнила.

– И вы, Валентин Михайлович, его нашли? – Лика повернулась к полковнику.

– Разумеется. Все было так, как я тебе рассказывал. Твоя бабушка позвонила мне, я сразу приехал, нашел мертвых Регину и Андрея, но и платок увидел тоже. Я знал, что это Анин, я сам ей его купил, потому что она очень такой хотела. Я подобрал его с песка и засунул в карман, а потом осмотрелся. Вокруг были следы. Отпечатки туфелек, в которых была Регина, следы от сапог Андрея, те самые, с дубком, я тебе говорил, и рельефные узоры подошвы Аниных кроссовок. Я затер их все. У меня в голове мутилось. Я понимал, что Анна сердита на Регину за то, что девчонка все мне рассказала. И боялся, что сгоряча она совершила непоправимое, а Андрей их застукал и просто не пережил увиденного. Он к Ане относился как к дочери, а Регину всегда жалел. Впрочем, виновата ли Аня, или верна версия, которая возникла в одурманенном горем мозгу твоей бабушки, для меня это ничего не меняло. Нужно было скрыть следы возможного преступления, кто бы из них его ни совершил. Я и скрыл.

– Но вы оставили мою бабушку жить с огромным грузом на душе. Она оставшиеся двадцать лет считала горячо любимого мужа изменником и убийцей, в то время как вы подозревали, что виновен не он, а ваша собственная дочь! – воскликнула Лика.

– Я не мог зародить даже тень сомнения, что Аня могла совершить такое! – воскликнул в ответ Марлицкий. – Кроме того, она категорически отрицала свою вину, и у меня не было оснований ей не верить.

– Анна, это вы убили Регину, а сейчас Катю? – спросила Лика строго, понимая, как наивно выглядит в глазах этой сильной женщины.

– Нет, – покачала головой та. – Разумеется, вы можете мне не верить, но я никого не убивала. Ни тогда, ни сейчас. Когда я уходила, Регина Батурина была жива. И если я не мстила за раскрытие своего секрета двадцать лет назад, то сейчас это уж совсем не имело бы смысла. Моему мужу осталось совсем недолго, он смертельно болен, и наши с Димой отношения никому не причинят зла, даже если наконец перестанут быть тайной.

– Ермолаев согласился уехать не просто так, а из-за найденного вами платка? – спросил молчавший до этого Антон. – Я все никак не мог понять, почему он согласился оставить вашу дочь и отправиться в Африку почти на десять лет, после того, как правда выплыла наружу. Почему не боролся за любимую женщину?

– Да, я сказал ему, что Аня взяла на себя страшный грех. Что я закрыл дело, но не могу быть уверенным в том, что она не всадила девчонке нож в грудь, и что после того, что я сделал, он мне должен. Это была его часть платы за совершенное мной должностное преступление.

– Анна, когда вы уходили с пляжа, вы кого-нибудь видели? – спросила Лика.

– Да, – кивнула Марлицкая. – Я его видела.

– Кого?

– Твоего деда. Он вышел из переулка и зашагал в сторону пляжа. Мы с ним столкнулись практически лоб в лоб. Я машинально поздоровалась, а он на мгновение остановился, видимо удивился, что я тут делаю в такой неподходящий час, а потом строго велел мне быстро уходить.

Дед велел Анне Марлицкой уходить. Это означало, что, собираясь тихонько на ночной пляж, он знал, что там должно что-то произойти. Что-то такое, чему Анна не должна стать свидетелем. Его разговор с Региной? Ее встреча с кем-то другим, кого она боялась и от кого дед решил ее защитить? Или Анна лжет, все эти годы лжет, и на самом деле дед обнаружил на пляже убитую Регину, а над ее телом дочь своего лучшего друга? И от этого у него сдало сердце? Как теперь узнать? Деда уже не спросишь, а Анна…

– Вы забрали фотографии из альбома, который я оставила на качелях у Светланы во дворе?

– Нет, – удивленно ответила Анна. – Я видела там какой-то альбом, но мне и в голову не приходило его открывать и что-то забирать оттуда.

– Фотография, на которой вы в той самой косынке, пропала.

– Но я же вообще не знала, что она там была! – воскликнула Анна. – И о том, что ты, Луша, могла видеть на пляже косынку, тоже не догадывалась. А что там еще было, на этих фотографиях?

– В том-то и дело, что все, – мрачно сказала Лика. – Все важное, из-за чего их и украли. Вот только я понятия не имею, что это. Я думала, ваш платок… А получается, что-то еще. Что, я не успела понять.

Распрощавшись с Марлицкими, Лика и Антон вышли на улицу. Воздух уже был по-ночному свеж, сгустились августовские сумерки, размывающие контуры предметов и создающие дымку, стирающую границу между вымыслом и явью. Лика зажмурилась, пытаясь заставить свой мозг вспомнить что-то еще.

Ну почему воспоминания приходят к ней в основном во сне? И почему так медленно? Что еще прячется в глубинах ее сознания, кроме дорогого английского платка в клеточку? Что еще она видела или слышала тогда на пустынном пляже? Как узнать? Почему-то в этот момент Лика почувствовала, что совершенно пала духом.

– В отель? – спросил у нее Антон, мягко обнимая за плечи и выводя из неожиданного транса.

Она хотела кивнуть и тут вспомнила, что в отеле остался Викентий. Нет, она не переживет ни его прикосновений, ни объяснения причин отказа и неминуемого выяснения отношений. Она так устала за последние три бессонные ночи, что четвертую, чреватую скандалом, просто не перенесет.

– Нет, – решилась она и посмотрела Антону Таланову прямо в глаза. – Я не хочу в отель, Тоша. Если можно, давай поедем к тебе.

– Нужно, – коротко ответил он.

Старый дом Талановых встретил их тишиной и какой-то легкой воздушной прохладой. Лика разулась в прихожей, даже носки сняла, прошлась босыми ногами по деревянным половицам, едва слышно поскрипывающим под ее весом. Хорошо здесь, спокойно.

– Хочешь, я камин затоплю? – произнес у нее за спиной Антон.

– Камин?

– Ну да, я обустроил, когда дом ремонтировал. Нет ничего лучше, чем зимой сидеть перед камином на полу и смотреть, как трещит огонь. За окном мороз, снег, с залива ветер воет, а ты сидишь, смотришь на россыпь искр, чувствуешь тепло от камина и понимаешь, как выглядит счастье.

– Как россыпь искр?

– Как возможность сидеть перед камином вдвоем, – серьезно ответил он. – Я никогда этого не делал. А ты?

– А у меня не было камина, – рассмеялась Лика. – Мои родители – сугубо городские жители. Папа всю жизнь наотрез отказывался строить дачу. Да и бабушка слышать о загородной жизни не хотела.

– Почему ты не вышла замуж?

– Не звал никто, – отшутилась она.

– Я серьезно.

– Сначала у меня были достаточно серьезные проблемы со здоровьем, – призналась Лика. – Все эти провалы в памяти, панические атаки… Это отвратительно выглядело со стороны, однокурсники считали меня ненормальной, и парни предпочитали обходить стороной. Да и родительская гиперопека… Они очень за меня испугались, старались оберегать от сильных эмоций, а любовь ведь сильная эмоция, правда?

– Правда, – подтвердил Антон.

– Ну вот. Невозможно ходить на свидания с мамой и бабушкой. Папа, конечно, всегда был на моей стороне, но нам с ним это не очень помогало. Потом я устроилась на работу, начала делать карьеру, мне нравилось, что у меня это получается. Когда я купила квартиру и переехала от родителей, то наслаждалась этой самостоятельностью. Одиночество ведь обратная сторона свободы. Вот я и была одна, зато свободна. Потом появился Викентий.

– Викентий?

– Да, мой начальник и… любовник. – Она помолчала, пытаясь подобрать менее резкое слово, но не смогла, не справилась. – Он женат, конечно, но я смирилась, потому что иначе я бы его потеряла, а мне этого не хотелось.

– И сколько вы вместе?

– Да мы не вместе. – Лика поморщилась, потому что одна только мысль о Викентии вызывала у нее боль, похожую на зубную. – Мы каждый сам по себе. Шесть лет.

– Это его голос я слышал в трубке, когда с тобой разговаривал?

– Да. Он приехал сегодня. На выходные. Точнее, до утра субботы, потому что потом ему нужно отправляться к жене.

– Не противно? Я бы не смог делить ни с кем женщину, которую люблю.

– Да нет никакой любви. – Лика проговорила это с некоторым изумлением, потому что сама только-только осознала эту немудреную истину. – Был интерес, влечение, желание самоутвердиться и что-то доказать, скорее всего самой себе. Остались привычка, рутина и неготовность что-либо менять. Вот и все.

– Я бы так не смог, – снова повторил Антон упрямо.

Сейчас он очень походил на того маленького мальчика из ее детства, который сжимал губы, не давая всунуть в рот ложку каши, набычившись, отворачивался, делая решительный жест рукой: «Не хочу». Это отрезвило Лику, которая вспомнила про существующую разницу в восемь лет, делающую невозможными любые отношения, кроме дружеских.

– Тебе никто и не предлагает, – мягко сказала она.

Подошла ближе, взъерошила светлые волосы, мягкость которых ладонь, оказывается, помнила с детства.

– Я, наверное, пойду. Поздно уже.

В ответ он крутанул головой, высвобождая вихры из ее длинных тонких пальцев, обхватил руками за талию, прижал к себе, так крепко, что и не вырваться.

– Я тебя к нему не отпущу. Я не для этого ждал тебя двадцать лет.

– Как ты мог меня ждать? – рассмеялась Лика, его крепкие руки на ее талии смущали неимоверно. Хотелось, чтобы они продолжили движение по ее телу и были везде. На лопатках, груди, бедрах и… Чтобы изгнать постыдные фантазии, она быстро выпалила: – Мальчишка!

– Молодость – это недостаток, который быстро проходит. Причем с гарантией, что навсегда, – парировал он и поцеловал Лику.

Поцеловал совсем не как мальчишка, а как опытный и умелый мужчина. И какая курица научила его ТАК целоваться? Вспышка ревности, глупой, неуместной, не имеющей под собой никакой основы, пронзила голову и тут же пропала, сметенная другими, очень новыми и до невозможности острыми ощущениями. От этой остроты, заставляющей пузыриться кровь, Лика застонала чуть слышно и тут же устыдилась этого неприличного стона, решительно высвободилась из его объятий. Он покорно отпустил, словно даже не сомневался, что она вернется. Сама и по доброй воле.

– Антоша, мы не можем.

– Почему? – осведомился он.

– Потому что я намного старше тебя. Это неправильно.

Он вдруг засмеялся, показав отличные белые зубы, Лика аж залюбовалась, уставившись ему в открытый рот. И напрягшейся шеей, крепкой, длинной, мускулистой, залюбовалась тоже. Он вообще был ладный: высокий, накачанный, подтянутый, симпатичный, молодой… Молодой… Настроение у Лики начало неудержимо портиться.

– Луша, это Бриджит Макрон намного старше своего мужа, хотя их двадцать пять лет разницы в возрасте не помешали ему стать президентом Франции. И, несмотря на то что ты старше и от этого считаешь себя умнее, взрослее и рассудительнее, ты не понимаешь самых простых вещей.

– Каких, например?

– Например, таких. Не бывает в жизни правильно и неправильно. Бывает только то, что доставляет удовольствие.

– Это ошибочное мнение, – тихо проговорила Лика. – Во-первых, то, что доставляет удовольствие тебе, может приносить боль другим людям. И тогда это делать нельзя, потому что неправильно. К примеру, Ермолаев и Анна любят друг друга много лет, но их любовь причинит боль мужу и детям Анны, и поэтому они держат ее в секрете много лет.

– Тем самым доставляя боль себе. – Антон не собирался сдаваться. – И как измерить, чья боль сильнее? Это их выбор – мучиться самим столько лет, вместо того чтобы сказать правду и стать счастливыми. Возможно, муж Анны давно бы женился во второй раз и тоже был бы счастлив, вместо того чтобы умирать с пониманием, что всю жизнь провел рядом с не любящей его женщиной.

– Хорошо, пусть это плохой пример. Возьмем другой. Маньяку нравится убивать своих жертв. Это доставляет ему удовольствие. Что же, его не надо ловить и изолировать от общества?

– Прекрати рассуждать, – велел Антон, и Лика, удивленная властными нотками в его голосе, послушно захлопнула рот. – Мы не будем брать никаких примеров. Нам и так есть чем заняться.

Он снова притянул ее к себе и поцеловал. Лика, в очередной раз поразившись умелости этого поцелуя, закрыла глаза и покорилась неизбежности, в которую ее тянуло, словно в чертов омут. Его руки, очень крепкие, уверенные, мужские, начали заветное путешествие по ее телу, заставляя Лику вздрагивать от каждого нового прикосновения. Так вот как оно, оказывается, бывает, когда действительно хочешь мужчину, а не просто отвечаешь на его желание, оставаясь внутренне безучастной!

Очень быстро она снова застонала, уже не стесняясь этого звука, а когда Антон начал ловко доставать ее из одежды, еще и порыкивать, путаясь в рукавах и штанинах, не помогая, а скорее мешая, торопясь удалить последнюю преграду, мешающую почувствовать его всей кожей.

Она вдруг вспомнила, что испытывала, когда коротким питерским летом удавалось выкроить пару дней, чтобы искупаться в Финском заливе. Вода здесь прогревалась только в очень сильную жару, а плавать в холодной воде Лика никогда не любила. Но если удавалось дождаться нужной погоды, то она, предвкушая удовольствие, входила в залив, давая воде погладить лодыжки, затем делала несколько шагов, оказываясь в ней по колено, потом по бедра, затем по талию, а затем ложилась на воду и плыла, чувствуя, как нежно-нежно та обволакивает прохладой ее разгоряченное на солнце тело. Ни с чем не сравнимое ощущение.

Вот и сейчас Антон Таланов погружал в негу ее разгоряченное огненным желанием тело. У него прохладная кожа, очень гладкая, шелковистая на ощупь, медленные, размеренные движения, полные нежности, он был в ней, на ней, вокруг нее, и испытываемое от этого удовольствие никак не кончалось, баюкая в себе, словно на морских волнах. До чего же хорошо!

Потом, кажется, начался шторм, и нежная мягкость воды вдруг сменилась бурей, натиском, водоворотом. Волны становились все сильнее, захлестывая с головой, в какой-то момент Лика вдруг испугалась, что они утащат ее на дно, но вместо этого волны понесли ее все выше и выше, в бесконечную синь неба, в котором ярко светило солнце, не обжигающее, а очень теплое, тоже ласковое. Подбросили и снова поймали в сети, и снова подбросили, и в этом качании туда-сюда стремительно нарастало удовольствие, свертывалось в спираль, в тугую пружину, которая должна была, просто обязана распрямиться, выстрелить, вот-вот, вот-вот, да, да, да-а-а-а-а!

Безмятежная легкая прохлада продолжалась и тогда, когда закончилось все остальное. Лика лежала в кольце крепких, очень надежных и ласковых рук, губы Антона то и дело легко-легко касались ее макушки, словно он проверял, что она здесь, рядом, не исчезла.

– Я тут, – сообщила Лика томно, потому что шевелить губами ленилась. Ей хотелось, чтобы то, что происходило сейчас в старом талановском доме, длилось, и длилось, и длилось. И расследование, так увлекавшее ее, отошло на второй план, и прошлое с его темными тайнами, и немного стыдная, но от этого еще более острая любовь к деду, последние двадцать лет вдруг ставшая запретной, и жалость к бабушке, потерявшей любимого мужа дважды. И в жизни, и в памяти.

Где-то далеко есть родители, любившие дочь и переживавшие за нее. И немногочисленные, но все-таки подруги. Не совсем уж одиночка она. И работа. И… Викентий.

Лика вытащила руку и похлопала вокруг себя. Телефон. Тут где-то был ее телефон. Вот он. Часы показывали половину двенадцатого ночи. Не так уж и много, она была уверена, что внутри мощной волны провела несколько часов, а получалось, что нет. Непринятых звонков на телефоне нет, то есть Викентий ее не искал. Обиделся, наверное. Да и ладно.

Лика перевернулась на живот и уставилась на лицо лежащего рядом с ней мужчины. И почему она раньше считала его мальчишкой? Он – мужчина, от вихра на затылке до кончиков пальцев на ногах, и то, что посередине, доказывает его мужскую принадлежность в полной мере. В этом месте своих размышлений она глупо хихикнула.

– Что смешного? – тут же спросил он, скосив глаза на ее довольное лицо.

– Думаю о том, что ты – мужчина, – не очень понятно объяснила она.

– Разумеется, я мужчина, – согласился он. – И намерен тебе это доказать, если ты все еще сомневаешься.

Он тоже перевернулся на живот и одним движением подгреб Лику под себя. Она никогда не считала себя маленькой и хрупкой, но тут оказалась полностью распластанной и надежно укрытой под чужим совершенным, надо признать, телом. Бедром почувствовала, что он не шутит и доказательства уже готовы.

– Как? Уже? – искренне удивилась она и прикусила язык.

Много лет она ложилась в постель со, скажем так, не очень молодым человеком. Конечно, сорок восемь лет – не возраст, да и когда они начали встречаться, Викентию было всего сорок два, но уже в те годы он был крайне зависим от настроения и самочувствия, и приводить в состояние боевой готовности его иногда приходилось довольно долго, так что к тому моменту, как что-то происходило, Лика чувствовала себя уже уставшей. Эта нудная игра ей быстро наскучивала.

Она вспомнила одну из маминых подруг, даму столь же экзальтированную, сколь и раскованную, которая, приходя в гости и убедившись, что Ликин отец ее не слышит, рассказывала о своих новых любовниках, каждый из которых был моложе предыдущего. Сейчас, когда даме уже под шестьдесят, она встречалась с тридцатишестилетним мужчиной, Ликиным ровесником, объясняя подобный мезальянс исключительно рациональными причинами.

– Мужика нужно держать рядом исключительно для постели. А раз так, то главное условие выбора – это отсутствие проблем с потенцией. К сожалению, гарантировать это может только возраст. Всех, кто старше сорока, я даже не рассматриваю. Зачем мне эти унылые акробатические этюды на тему «вира – майна».

– Да ну, – усомнилась тогда Лика. – Сорок лет – это же вообще не возраст.

– Ага, – скептически усмехалась мамина подруга, – деточка, поверь моему опыту, он у меня весьма богатый, все, кто после сорока, способны на что-то либо на кураже, либо на виагре. А оно мне надо?

То, что у Викентия тоже есть «секретные» таблетки, Лика, конечно, знала. Но ей это было безразлично. Как и секс в целом. Отработали номер, если ему надо, а нет, так и ладно. И без этого хорошо. Можно поваляться в кровати и посмотреть вместе какое-нибудь хороший фильм, попивая красное вино. Красота и романтика. И потеть не надо.

Сейчас же ей ужасно хотелось повторения «доказательств». И спустя час она была снова не против повторить. А молодой мужчина, думающий исключительно о ней и ее удовольствии, оставался неутомим. Двадцать восемь лет. Что ж, это гораздо лучше, чем сорок восемь. Права мамина подруга, ой как права.

Уснули они только в половине третьего ночи, причем Лика чувствовала себя так, словно провела многочасовую тренировку в спортзале. От усталости она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, но это была хорошая, правильная усталость, от которой отключался мозг, давая телу полноценный ночной отдых.

Проснулась Лика в половине восьмого, чувствуя себя полностью восстановившейся, как будто спала не пять часов, а минимум восемь. Открыв глаза, она обнаружила себя в кольце все тех же рук, которые словно и не размыкались ни на мгновение. А может, так оно и было? Она пошевелилась, и Антон тут же открыл глаза, примерился, поцеловал в нос, словно это Лика была ребенком, а он старшим, взрослым, опытным.

– Проснулась? Голодная? Сейчас завтракать будем.

Она прислушалась к себе.

– И правда голодная, – призналась Лика. – Мне кажется, я бы сейчас слона съела.

– Слона у меня нет. Поэтому на завтрак будут сырники, – сообщил он. – Я их мастерски делаю, ни мама, ни Юлька так не умеют.

Юлька? Ах да, это его младшая сестра, которой всего восемнадцать. И ее, и маму Антона наверняка хватит удар, если они увидят рядом с их братом и сыном тридцатишестилетнюю тетеньку. Видимо, у Лики помрачнело лицо, потому что Антон внимательно посмотрел на нее.

– Если не хочешь сырники, могу испечь оладьи.

– А ты и оладьи умеешь? – Она засмеялась, глядя на его серьезность.

– Конечно, я живу один, а поесть люблю, так что пришлось научиться готовить то, что мне нравится. Только знаешь, у меня есть идея получше.

На воплощение в жизнь идеи, действительно оказавшейся замечательной, ушел почти час, после чего Лика, стыдливо завернувшись в простыню, отправилась в ванную, а Антон, натянув джинсы на голое тело, действительно встал к плите. К тому моменту, как Лика появилась в кухне, он успел нажарить шесть сырников и небольшую горку оладий. Ко всему этому великолепию прилагались джем, сметана и сваренный современной и очень дорогой кофемашиной кофе.

– И как тебя никто к рукам не прибрал? – искренне удивилась Лика, плюхнувшись на стул и откусив кусочек от нежнейшего, тающего во рту сырника. – Такого идеального.

– Я тебя ждал, – сообщил Антон. Она искоса посмотрела на него, но так и не поняла, серьезно он это говорит или нет. – Я в тебя в детстве был влюблен. Ты разве не знала?

– Тоша, ты это сейчас только придумал, – вздохнула она. – Когда мы в последний раз виделись, тебе было восемь лет, ты перешел в третий класс, и тебя, как я помню, ужасно интересовали динозавры и все, что с ними связано. А мне было уже шестнадцать, я наизусть знала «Анжелику – маркизу ангелов» и представляла себя женой Жоффрея де Пейрака.

– Мне было четыре года, когда я сказал бабушке, что на тебе женюсь.

– А Ольга Тимофеевна что же?

– Ответила, что если я вырасту, получу образование и буду способен достойно содержать свою семью, то могу жениться на ком угодно, а пока должен съесть кашу.

Они оба покатились со смеху. Накормить Антона Таланова было крайне непростой задачей.

– Нет, я серьезно. Я был в тебя влюблен. По-детски, конечно, но был. И потом мне нравились только те женщины, которые совпадали с тобой по типажу. Но ни одна из них не задевала сердце. Я все пытался понять, почему не способен полюбить по-настоящему, а оказывается, я просто ждал, пока ты вернешься в Сестрорецк.

Лика открыла рот, чтобы сказать, что скоро снова уедет, но он не дал ей такой возможности.

– И не затевай снова эту лабуду про то, что ты старше меня на восемь лет. Потому что это не имеет значения, и я тебя никуда больше не отпущу.

– Отпустишь, – ласково сказала Лика, допив кофе, и снова посмотрела на часы.

Десять минут одиннадцатого. Ее гостевание затянулось. И странно, что Викентий ни разу ей так и не позвонил, чтобы узнать, не случилось ли чего. Не мог же он не заметить, что она провела ночь не в своем номере?

– Мне нужно в отель, – проговорила она чуть виновато.

– Мы же хотели сегодня съездить на территорию инструментального завода…

– Съездим, если ты, конечно, не передумал. Мне все время неудобно, что я отвлекаю тебя от работы.

– Ты меня не отвлекаешь. Со своей работой я разберусь. Это не твоя проблема.

– Мне нужно в отель, чтобы переодеться. А заодно сказать Викентию, чтобы он уезжал домой прямо сегодня, не дожидаясь субботы. Через час я буду готова отправиться на нашу экскурсию.

– Хорошо. Сейчас я тебя провожу, а через час буду ждать у шлагбаума.

– Тоша, меня не надо провожать. Тут пять минут ходу.

– Не обсуждается.

Это было сказано таким тоном, что Лика предпочла не спорить.

Через десять минут они уже подходили к отелю. Убедившись, что Лике ничего не угрожает, Антон по-хозяйски, очень по-мужски поцеловал ее в щеку.

– Увидимся. Если что-то пойдет не так – звони.

Интересно, что может пойти не так? Викентий откажется уезжать? Устроит скандал, что она его бросает? Уволит с работы и велит больше не показываться на глаза? Что ж, работу она, несомненно, найдет, у нее отличное резюме и прекрасный опыт. Интересно, а может Викентий ее ударить? Она представила своего многолетнего любовника: выдержанного, осторожного, больше всего на свете ценящего свой покой и комфорт. Нет, такой не может ударить, потому что не способен настолько выйти из себя.

Размышляя, Лика открыла стеклянную дверь «Зеландии», поднялась по ступенькам, потянула на себя вторую дверь и вошла, отметив, что стойка ресепшена пуста. Отдежурившая сутки Ирина уже сменилась, а кто работал сегодня, Лика не знала, да ей было и все равно. Повернув налево, она прошла по коридору, открыла карточкой-ключом дверь своего номера, зашла внутрь и оторопела.

В комнате было темно из-за плотно задернутых штор. Викентий лежал на правой половине кровати, лицом в подушку и свесив вниз руку. По ее безвольности Лика поняла, что случилось что-то плохое. Очень плохое. Он не мог спать до половины одиннадцатого. И со вчерашнего вечера он ни разу ей не написал и не позвонил, хотя она не пришла ночевать.

Затаив дыхание, Лика подошла к кровати, нащупала на свисавшей руке пульс. Он был редкий и тонкий, практически неслышный, но все же был.

– Помогите! – Она пулей вылетела из номера, промчалась по коридору, убедилась, что на ресепшене по-прежнему никого нет. С лестницы спустилась какая-то пара в банных халатах, явно направляющаяся к бассейну, посмотрела на Лику дико и поспешила к выходу. – Вызовите врача, пожалуйста.

Заскочив за стойку, Лика рванула на себя дверь подсобки, в которой, как она знала, переодевались и отдыхали администраторы, ворвалась внутрь и застыла как вкопанная. На узком диване лежала Эльмира Степановна с кровавым месивом на месте левого виска. Лика попятилась, но затем, превозмогая рвущуюся к горлу тошноту, заставила себя подойти поближе и, как и несколькими минутами раньше, прикоснуться к руке несчастной женщины.

Рука была теплая, и это придало Лике мужества. Она снова нащупала тонкую, прерывистую, едва теплящуюся, но ниточку пульса. Эльмира Степановна, так же, как и Викентий, была жива. Не надеясь больше ни на кого, кроме Антона Таланова, Лика вытащила из кармана телефон и набрала его номер.

* * *

Следователь Снегова вместе с оперативной группой, в которую, разумеется, входил и Вадим Спиридонов, приехали в отель через десять минут после звонка. Антон успел раньше их: сорвался сразу, как только услышал в трубке захлебывающийся голос Лики, слушал ее уже на бегу и так же на бегу звонил Вадиму, ворвавшись в отель, еще заканчивая разговор.

Толпа зевак собралась в холле нешуточная, но решительная Лика с белым лицом и дрожащими губами перекрывала доступ за стойку ресепшена, чтобы не затоптали следы. Довольно быстро к ней присоединилась старший менеджер Нина Полунина, за которой сбегал кто-то из горничных.

– Господи, дурдом какой-то творится, – пожаловалась та Лике и начала убеждать собравшихся разойтись по номерам. – И директор, как на грех, в отпуске, Владислав под домашним арестом, все на мне, и тут такое.

– Луша, ты как? Ты в порядке? – Антон обхватил ее за плечи, повернул к себе, заглянул в глаза, коротко кивнул, видимо убедившись, что она не в обмороке.

– Я – да. Тоша, Викентий в номере, ему совсем плохо. Ты вызвал две «Скорые»?

– Да, я все объяснил. Сейчас приедут.

– Кто тут за старшего? – Зычный голос Марии Снеговой перекрыл гомон, создаваемый не желающими расходиться постояльцами.

– Я, – шагнула вперед Полунина. – Эльмира Степановна там, – она мотнула головой в сторону подсобки и сглотнула. – Я не заходила. И никто не заходил. Только вот, женщина, – подбородком она указала на Лику.

Снегова выразительно закатила глаза и жестом показала опергруппе, чтобы начинали работать.

– Ну разумеется! Куда ж без вас. Как вы ее нашли? Почему вас вообще понесло в комнату для персонала?

– Я вернулась в номер и обнаружила, что приехавший ко мне гость без сознания. Побежала на ресепшен, чтобы вызвать «Скорую», тут никого не оказалось, а я… Я, кажется, была в панике и заскочила в подсобку, чтобы найти администратора. Я не знала, что сегодня дежурит Эльмира Степановна.

– Что значит «без сознания»?

– То и значит. Он дышит, но никак не реагирует, и пульс нитевидный.

– Пошли. Где ваш номер?

– Там, по коридору, третий направо.

– Откуда вы вернулись? В какой момент ему стало плохо?

– Я не знаю. Я не ночевала в отеле. Я ушла вчера в начале девятого вечера и вернулась только утром. Нашла Викентия и потом Эльмиру Степановну.

– А где вы, простите, ночевали?

– У меня, – встрял в их разговор Антон, не отстающий от Лики ни на шаг.

Снегова покосилась на него, но промолчала. Они дошли до нужной двери, Лика открыла ее карточкой, пропустила вперед следователя, сама на мгновение прислонилась к стене, потому что ее не держали ноги. А вдруг, пока она возилась с Эльмирой, звонила и ждала полицию, Викентий умер?

Но он был жив, хотя по-прежнему без сознания. Снегова приложила пальцы к шее, чтобы в этом убедиться. В коридоре послышались шаги, и в номер вошла бригада «Скорой помощи». Приехали, значит.

– Что тут случилось?

– Вот, человеку плохо.

– Отойдите, – коротко приказал врач и шагнул к кровати. – Вы знаете, что он ел или пил?

Лика обвела глазами номер. На столике стояли два пустых горшочка из-под заказанных вчера в ресторане пельменей, пустой чайник, а также по-прежнему закрытая бутылка розового шампанского.

– Пельмени из ресторана. Две порции. Чайник чая. Оттуда же. Больше ничего, потому что в номере еды не было, а с собой он ничего не привез. Был ужасно голодный с дороги.

Взгляд ее упал на стоящие на тумбочке у кровати две бутылки из-под воды. Их приносили каждый день при уборке номера и оставляли на столике у дивана. Лика за четыре дня проживания в «Зеландии» успела выпить только три бутылочки. Значит, должно остаться еще пять. Сегодня номер еще не убирали и воду не приносили. Однако кроме двух бутылок, одна из которых была пуста полностью, а вторая наполовину, в номере никакой воды не было.

На всякий случай Лика проверила мусорные корзины у входа и в ванной. Нет, Викентий мог выпить только эту воду. Тогда куда подевались еще три бутылки? Она хотела рассказать об этой странности следователю, но не успела.

– Кто этот человек?

– Мой начальник и друг, – с готовностью пояснила Лика. – Его зовут Викентий Леонтьев, он возглавляет строительную фирму, в которой я работаю. Приехал ко мне на два дня вчера в районе семи часов вечера.

– К вам? Вы состоите в отношениях?

– Да.

– Как долго?

– Около шести лет.

Снегова длинно присвистнула.

– Недурно. И все эти годы он не уходит из семьи, но встречается с вами и вы вместе работаете?

– Да.

– И он приехал вчера вечером, но вы в начале девятого оставили его одного и ночевали у господина Таланова?

– Да. – Лика отвечала односложно, потому что не знала, что еще сказать. Изложенные вслух сухие факты выглядели довольно подозрительно. Не поспоришь.

– И почему вы ушли, если к вам приехал ваш любовник?

Ответить Лика не успела. В их разговор вмешался врач:

– Похоже на отравление какими-то седативными препаратами. Точнее можно будет сказать только после токсикологического анализа. Нужно везти в больницу. Угрозы жизни нет, но насколько пострадали внутренние органы, я не могу сказать.

– Везите, – махнула рукой Снегова. – Документы его где? – спросила она, обращаясь к Лике.

– Вот, – та подошла к лежащей на столе борсетке, вытащила паспорт Викентия, покопалась, чтобы найти медицинский полис, протянула следователю. – Господи, надо же как-то его жене сообщить.

Викентия погрузили на носилки и унесли. Лика, Антон и Снегова остались в номере втроем.

– Я пойду посмотрю, что там со второй потерпевшей, – строго сказала следователь. – Но вы никуда не уходите. Вам придется проехать со мной в отделение, потому что у меня к вам слишком много вопросов. Вы ушли, оставив только что приехавшего любовника одного в номере, вас не было всю ночь, а наутро он найден отравленным. Может, пока я не ушла, вы скажете мне, не вы ли его отравили?

– Я его не травила, – ответила Лика, сцепив зубы. – Когда я уходила, он был жив-здоров и, приняв душ, собирался ужинать. Я не могла с ним остаться, потому что у нас с Антоном было одно дело.

– Точнее?

– Мы собирались проведать полковника Марлицкого. – Рассказывать про платок Анны она сейчас не собиралась, чтобы еще больше все не запутывать. – Я планировала вернуться, просто так получилось, что я осталась у Антона. Мария Олеговна, нужно проверить вот эту воду.

Она показала на полупустую бутылку на тумбочке.

– Почему именно ее?

Пришлось объяснять, что вчера утром, когда она уходила, бутылок оставалось три. Уборщице полагалось оставить еще две, а потому в номере их должно было оказаться пять. Однако тот, кто принес воду, почему-то забрал остававшиеся полными бутылки, хотя предыдущие дни так никто не делал.

– И что из этого следует? – озадаченно спросила Снегова.

– Никто не знал, что Викентий должен ко мне приехать, – пояснила Лика терпеливо. – Я и сама этого не знала. Мы, конечно, говорили о том, что он выкроит время, чтобы провести тут дня два, но когда конкретно это будет, я не знала. Он решил сделать мне сюрприз. Так что препарат, которым его накачали, предназначался не ему, а мне. Скорее всего, его растворили в воде, которую оставляют горничные для постояльцев. Надо спросить у Нины Полевой, кто вчера убирал номер. Скорее всего, окажется, что горничная принесла две бутылочки воды, как делает каждый день. На столике их стало пять. Тот, кто подсыпал лекарство, либо растворил его в имеющейся в номере воде, либо, что вероятнее, уже принес все готовое с собой. Преступник оставил только эти две бутылки, чтобы я гарантированно открыла именно отравленную воду. А чистую забрал.

Снегова снова вздохнула. Лика очередной раз увидела, что ужасно ее раздражает. Просто ужасно.

– Вы так уверенно говорите, словно сами все это проделали. Растворили лекарство, убрали чистую воду, чтобы у вашего любовника не было выбора.

– Я его не травила. Я ушла из номера вчера утром и вернулась за полчаса до того, как приехал Леонтьев. Вы же сами знаете, где я была и что делала. Я проснулась от стука в дверь и очень удивилась, увидев Викентия. И быстро снова ушла.

– Вы могли растворить лекарство, пока ваш гость был в душе, – не сдавалась следователь.

– Да, но я никуда не могла деть лишние бутылки. В номере их нет. А Ирина Благушина, которая работала вчера, подтвердит, что я выходила из номера с пустыми руками. Да и незачем мне было его травить.

– Разберемся, – пообещала Снегова.

Эльмиру Степановну уже тоже увезли в больницу. На месте происшествия работала оперативная группа, снимали отпечатки пальцев, опрашивали постояльцев и сотрудников отеля. Была разбужена после ночной смены и вызвана на работу Ирина. Заливаясь слезами, она рассказывала о том, как утром Эльмира Степановна сменила ее на посту. Вторая администратор, которая должна была выйти сегодня на сутки, рыдала на диване в холле, объясняя, что отлучилась с поста совсем ненадолго, поскольку Эльмира Степановна попросила ее съездить в аптеку за перцовым пластырем.

– Во время работы? – вскинулась Нина Полевая. – Это же строжайше запрещено.

– У нее спина болела, – размазывала слезы по щекам девочка, имени которой Лика не знала. – Сильно. Она охала и морщилась, а весь день рабочий был впереди. Она сказала, что ей всегда пластырь помогает, а если горничных просить, то они заняты, плюс они ж все без машины, а я за рулем. Меня и не было-то всего минут двадцать. Может, тридцать. Она определенный пластырь попросила, я его только в третьей по счету аптеке смогла купить.

– А со мной она нормально разговаривала. И ни слова про спину не сказала, – удивилась Ирина. – Я вообще никогда не слышала, чтобы она на спину жаловалась.

Как интересно! Заступившая на смену в десять утра Эльмира Степановна, никогда не жаловавшаяся на больную спину, вдруг начинает охать и стонать и отправляет свою напарницу с глаз долой, да еще по явно надуманному поручению, заведомо зная, что на его выполнение потребуется время. Для чего ей нужно было остаться на стойке регистрации одной? А ведь нужно было. Это очевидно.

Похоже, следователь Снегова пришла к такому же выводу.

– А вы никого не видели, когда из отеля уезжали? Кого-то, кто мог прийти к Эльмире Степановне.

– Да я много кого видела, – растерялась девушка. – Новых постояльцев, правда, не было. У нас же заезд с двух. А освобождают номера в двенадцать. Мы с Эльмирочкой Степановной потому и решили, чтобы я сразу ехала, пока работы немного. В ресторан люди шли, но тоже мало, все остальные раньше завтракают. Не в десять. Одна пара к бассейну направлялась. В халатах. От парковки такси отъезжало.

– Какое такси? – навострила уши следователь.

– Обычное. Яндекс-такси. Оно доктора привезло.

– Какого доктора?

– Дмитрия Владимировича Ермолаева. Я его знаю, потому что у него моя мама лечилась. Мы поздоровались, я села в свою машину и уехала.

Еще интереснее! Сразу после того, как Эльмира Степановна отослала свою напарницу, в отель приехал на такси доктор Ермолаев. И что ему было здесь нужно? Не с ним ли намеревалась остаться наедине пожилая администраторша? И не эта ли встреча закончилась ударом в висок?

Мария Олеговна что-то писала в своем блокноте. Лика вдруг подумала, что Снегова – хороший следователь и вряд ли упустит что-то действительно важное.

– Гликерия Павловна, пройдите, пожалуйста, в комнату для персонала и покажите, где вы стояли, что делали и к чему прикасались, когда увидели потерпевшую, – попросил капитан Спиридонов.

Лика послушно переступила порог, встала на то самое место, где оказалась, когда вошла сорока минутами раньше, обвела глазами комнату и вдруг замерла, будучи не в силах сказать ни слова. Слева от дивана стояли не замеченные ею ранее ярко-красные кеды.

Отпуск становился все более суматошным. Из отеля им пришлось поехать в полицию, где Снегова запротоколировала их показания. Затем Антон отвез Лику в больницу, узнать, как состояние Викентия. Тот по-прежнему был без сознания, но врачи делали все необходимое для детоксикации организма. Записав перечень вещей, которые необходимо привезти, они вернулись в отель, чтобы собрать все нужное, затем заехали в магазин, чтобы докупить то, чего не хватало, и снова вернулись в отделение, чтобы передать собранные пакеты.

Лика вздрогнула, когда дверь открылась и им навстречу вышел Дмитрий Ермолаев.

– Здравствуйте, – сказал он вполне доброжелательно. – Наслышан уже про ваши приключения. Но вы не переживайте. У вашего друга сильный организм, похоже, что он справится без видимых последствий.

– Уже известно, чем его отравили? – спросил Антон.

– Одним из лекарственных препаратов, содержащих гидроксизин, – ответил тот. – Это транквилизатор современного поколения, очень полезный в малых дозах, но вызывающий изменения сердечного ритма при передозировке. Хорошо, что у вашего друга большая масса тела, был бы на его месте кто-нибудь более щуплый, могли бы и не довезти.

Лика оглядела себя. Да, в ней пятьдесят восемь килограммов, а в Викентии – девяносто четыре. Убийца не знал про Викентия, он рассчитывал дозу, исходя из массы тела в два раза меньше. Если бы она осталась в номере одна и выпила оставленную воду, в которой растворили лекарство, то это ее не успели бы довезти до больницы. По лицу Антона она заметила, что он думает о том же самом.

– Вы так хорошо об этом осведомлены, потому что сами растворили этот ваш гидроксизин в воде и принесли ее в мой номер? – спросила она резко.

Ермолаев посмотрел на нее с удивлением.

– Разумеется, нет. С чего вы это взяли? С какой стати я должен желать вам вреда?

– У вас красные кеды, – выпалила Лика и замолчала.

В комнате для персонала в «Зеландии» тоже стояли красные кеды и принадлежали они не доктору Ермолаеву, а кому-то из персонала. Ирине? Гузели? Администратору, имени которой Лика не знала? Эльмире Степановне?

Доктор смотрел на нее как на больную.

– И что? Какое отношение мои красные кеды имеют к гидроксизину?

– Несколько дней назад меня ударил по голове человек в красных кедах. А потом кто-то стащил фотографии с вечеринки по поводу помолвки, чтобы помешать мне увидеть на них что-то важное. Но этот человек не был уверен, что я уже не увидела то, что может его выдать, поэтому решил меня отравить.

– И почему вы считаете, что это все сделал я?

– Вы ненавидели Регину Батурину, потому что она выдала ваш секрет отцу Анны. Вы сами признались, что теперь вас шантажировала Катя. Обе сестры мертвы. И вы приходили в гостиницу сегодня утром. Как раз в то время, когда Эльмиру Степановну ударили по голове.

– Я не бил по голове ни вас, ни Эльвиру Степановну. Признаюсь, что эта тетка мне никогда не нравилась, потому что была липучей до невозможности. Но за навязчивость не убивают.

– Зачем вы приходили в гостиницу?

– Как врач. У меня с ними договор на оказание консультационных услуг. Одной из постоялиц стало нехорошо. У нее поднялось давление, и Нина Полунина позвонила мне. Я сел в машину и приехал. Моя работа мне это позволяет. Измерил давление, убедился, что ничего страшного не происходит, дал нужное лекарство и вернулся в больницу. Спросите у Нины, она подтвердит. И пациентка тоже. Я был в триста восемнадцатом номере.

– Когда вы пришли в отель, на ресепшене кто-то был?

– Да. Эльмира Степановна. Мы поздоровались, и я поднялся в номер.

– А когда возвращались?

– Это было минут через двадцать. Нет, на ресепшене никого не было.

Врет или нет? Он или не он? Откуда взялись вторые красные кеды? Лика чувствовала, что у нее голова идет кругом. Они попрощались с Ермолаевым, отдали пакет с вещами и снова вышли на улицу.

– Вот что, Луша, – решительно заявил Антон. – Мы сейчас едем в твой номер, собираем твои вещи, и ты переселяешься ко мне.

– Зачем? – удивилась она.

– Затем, что оставаться в «Зеландии» тебе не-безопасно. Этот человек, который открыл на тебя охоту, не успокоится. У него не получилось с транквилизаторами, потому что вместо тебя воду выпил твой гость. Но в следующий раз он придумает что-то еще.

– Но почему? – воскликнула Лика. – Я все равно не знаю, кто он. Понятия не имею. Но получается, что точно не Влад Панфилов. Тот сидит под домашним арестом, так что не мог оказаться в отеле.

Антон помолчал.

– Ладно, скажу, – наконец произнес он. – Я правда Вадьке пообещал, что не проболтаюсь, но ты вправе знать.

– Что еще случилось?

– Сегодня ночью Панфилов сбежал из-под домашнего ареста. Вадька рассказал под большим секретом, что у него вечером браслет сработал. Он его снял и дома оставил, а сам сбежал. Так что вполне мог и в гостиницу прийти, тем более что ночью там Ирина дежурила. Вот такие пироги.

– Значит, перечень подозреваемых остается тем же, – задумчиво проговорила Лика. – Убить Регину могли мой дед, Влад Панфилов, Анна Марлицкая и Дмитрий Ермолаев. Не могли Светлана и Николай, потому что их тогда тут просто не было, и Ирина, которая была совсем ребенком. Ее отец тоже не мог. Я в материалах следствия читала, что, когда соседей опрашивали, выяснилось, что он всю ночь провел дома, рядом с женой, которая страдала приступом панкреатита, и он за ней ухаживал. Но не помогло, поэтому под утро они вызвали «Скорую» и страдалицу увезли в больницу. Убить Катю могли все тот же Влад, Анна и Ермолаев. А также Ирина и чисто теоретически Благушин, Светлана и Николай. А вот мой дед тут ни при чем. Получается, что прямые пересекаются в трех точках: Панфилов, Ермолаев и Марлицкая.

– Две прямые могут пересечься только в одной точке, – засмеялся Таланов, притянул к себе Лику и поцеловал. – Поехали, сыщик ты мой. Как хочешь, но одну я тебя больше не оставлю даже на минуту. Я не хочу, чтобы в точке пересечения прямых оказалась ты.

В номере Лика быстро собрала вещи и выписалась из отеля. Грустная Нина Полунина пообещала, что деньги за неиспользованные дни обязательно вернет.

– Я же понимаю, что это форс-мажор. Тут такие дела творятся, что и другие постояльцы того и гляди съедут. Приезжайте к нам еще. Мы будем вам рады.

– Спасибо, у вас тут чудесно, – сказала Лика. – Я бы ни за что не уехала, если бы не обстоятельства.

Покидать «Зеландию» ей было неуютно. Еще бы, впереди полная неизвестность. Бурно развивающиеся отношения с Антоном ее страшили. Никогда Лика не сходилась с людьми так легко и не доверяла им себя целиком. А вдруг иллюзия близости разрушится и выяснится, что это доверие было напрасным?

Их разделяют восемь лет, это очень много. Они выросли на разных книгах, фильмах и музыке. У них разный опыт, разное прошлое и вряд ли есть общее будущее. Да, они объединились в настоящем, но не будет ли потом в сто раз больнее оттого, что сейчас Лика позволяет себе верить и мечтать? Ответа на этот вопрос у нее не было.

А может, и не надо его искать? Сейчас, когда в окружающем мире так много крови, слез и реального, не выдуманного безумия, а горизонт планирования составляет от силы две недели, если не два дня, зачем думать о том, что будет потом, если хорошо может быть прямо здесь и сейчас?

В этом месте своих рассуждений Лика вспомнила о лежащем на больничной койке Викентии, принявшем удар неведомого злодея вместо нее, и устыдилась. Как ей может быть хорошо, когда близкому ей человеку плохо?

У дома Антона стояла машина. Большая и дорогая. Лика оценила. Вообще-то это был «Майбах».

– Папа приехал, – пояснил Антон, кивнув в сторону машины.

Лика тут же струхнула. Родителей Антона она помнила плохо, потому что в пору ее детства болезненного мальчика сдавали на лето бабушке и дедушке. Вот Ольга Тимофеевна и Василий Игнатьевич отпечатались в ее памяти четко, потому что их она видела каждый день. А воспоминания об их сыне и его жене казались смазанными. Она даже не помнила, как их звали. Сына, кажется, Илья. Да, точно, Илья. Ольга Тимофеевна, рассказывая о нем бабушке, всегда с гордостью говорила: «Мой Илюша».

По участку ходил мужчина лет пятидесяти, неуловимо похожий на Антона. Лика невольно им залюбовалась. Густая седая шевелюра, подтянутый торс, отсутствие даже намека на живот, волевое лицо с умными глазами. Красивый мужчина, породистый. И сын такой же, а с возрастом станет только лучше. Лика снова невольно вздохнула.

– Па-ап, привет! – закричал ее спутник.

Мужчина обернулся, помахал рукой, увидев Лику, пошел по направлению к ним.

– Здравствуйте, милая барышня. Привет, оболтус.

– Здравствуйте, Илья Васильевич, – поздоровалась вежливая Лика.

– А мы знакомы? – На лице Таланова-старшего читалось вежливое недоумение.

– Пап, это Луша Ковалева. Помнишь? Из соседского дома. Внучка Андрея Сергеевича и Анны Ивановны.

– Луша? Как же, как же, помню. Моя матушка нарадоваться не могла, что у соседей такая хорошая девочка. Заставляет нашего обормота есть кашу. Приехали повидаться с детством?

Лике вдруг стало легко и свободно. Никакого напряга с этим человеком не будет, это совершенно ясно. Вот и хорошо.

– Да. Бабушка была против того, чтобы я ездила в Сестрорецк, – сказала она Таланову-старшему. – Этой зимой она умерла, вот я и решила отдать дань памяти. И деду, и прошлому, и собственному детству. Пришла к Светлане, чтобы посмотреть на наш старый дом, а там Антон.

– Вот и хорошо. Надеюсь, мой сын соблюдает правила гостеприимства, – улыбнулся Таланов. – Тоша, насосы я прочистил и фильтры поменял. Все работает.

– Спасибо, пап.

– Чаем напоите? Или у вас другие планы?

Он смотрел с таким хитрым прищуром, что Лика вдруг подумала, что он все про них знает, и заволновалась ужасно, и тут же приказала себе успокоиться. Илья Таланов излучал спокойствие, уверенность и доброжелательность. Не походил он на человека, который полезет с нравоучениями к своему взрослому сыну, да и в его личную жизнь нос совать не будет. Не то воспитание.

– Напоим, – уверенно сказал Антон. Вот уж кто был совершенно безмятежен. Лика даже позавидовала. – У нас есть подаренная Светланой банка царского варенья из крыжовника. Луша помогала варить.

– Только чистить, – запротестовала Лика. – Не надо преувеличивать мой скромный вклад в варку царского варенья.

Они вместе прошли в дом, Лика с Антоном в четыре руки захлопотали на кухне, накрывая на стол. С одной стороны, ей было неудобно хозяйничать на глазах Таланова-старшего, но с другой – просто сесть на стул и ждать, пока Антон ее обслужит, она тоже не могла.

– Кем вы работаете, Луша? – спросил отец Антона, когда они расселись за столом, а ароматный чай был разлит по чашкам.

– Она – финансовый директор в строительной фирме, – вместо нее ответил Антон.

В его голосе прозвучала какая-то многозначительность, природы которой Лика не поняла. Таланов-старший изогнул бровь.

– Вот как? Это интересно.

– Это действительно очень интересно, – призналась Лика. – В этой сфере все так быстро меняется, что каждый день приходится учиться чему-то новому, хотя я и работаю уже больше десяти лет.

– А живете вы где? По-прежнему там, куда ваш папа уехал по распределению? – И он назвал город, в котором Лика родилась и выросла, удивив ее тем, что он, оказывается, держит его название в памяти.

– Да. Наша семья все там же. Вот только бабушки не стало.

– Светлая память Анне Ивановне, хорошая она была женщина. Справедливая, твердая, ничего не боящаяся. Я ее хорошо помню, представьте себе. А в Сестрорецк или Питер переехать не собираетесь?

Лика снова напряглась. Почему он спросил? Боится, что эта невесть откуда взявшаяся, как чертик из банки, женщина средних лет захомутает его сына? Или это просто форма вежливого интереса? Он заметил Ликино замешательство, а потому счел необходимым пояснить:

– Просто если у вас в планах есть переезд в наш город, я бы предложил вам работу. По вашей специальности. Я расширяю бизнес и ищу финансового директора. С ног сбился, если честно. Все, кого мне ищут рекрутинговые агентства, – это категорическое не то.

Лика по-прежнему ничего не понимала.

– У папы крупная строительная фирма, – вмешался Антон, видя ее замешательство. – Она строит жилые комплексы и занимает до сорока процентов рынка. «ПитСтройТрест» называется. Может, слышала?

«ПитСтройТрест»? Разумеется, слышала. Это была очень крупная фирма, за успехами которой бдительно следил Викентий Леонтьев. Следил и завидовал. Его собственной конторе оставалось только мечтать о таком размахе и масштабах. Неужели она и правда могла бы работать в таком строительном гиганте?

– Я никогда не думала о переезде, – растерялась Лика.

– А вы подумайте, барышня, подумайте. Насчет зарплаты сговоримся.

– Илья-а-а-а, – послышалось с улицы.

По голосу Лика узнала Николая, мужа Светланы, видимо вернувшегося с работы.

– Я здесь, заходи! – прокричал в отрытое окно Таланов-старший. Вытащил из угла чехол, из которого, судя по всему, торчала удочка, повернулся к Лике, чтобы пояснить: – Соседу спиннинг купил. Попросил выбрать, потому что я в них очень хорошо разбираюсь.

– Сосед – это Николай?

– Да, он. А знаете, кто меня научил разбираться в снастях и вообще любить рыбалку? Ваш дед Андрей Сергеевич Ковалев. Он нас с вашим отцом еще мальчишками пристрастил к этому делу.

Сколько Лика себя помнила, папа никогда не ловил рыбу. И удочек в их доме отродясь не было. Так она и сказала Таланову.

– Разлюбил, значит, с годами. А я, каюсь, грешен, до сих пор люблю это дело. Думаю, Андрей Сергеевич был бы доволен успехами своего ученика.

Сквозь открытую дверь в коридор они видели, как Николай зашел в дом, стащил и пристроил на вешалку куртку, снял резиновые сапоги. Высокие, добротные, бывалые. Один сапог не устоял, завалился, да так и остался лежать. Николай, не обращая внимания на подобную мелочь, шагнул в кухню.

– Доброго всем вечерочка.

– Здравствуйте, Николай, – вежливо ответила Лика, а мужчины пожали гостю руку.

Долго разбирали укладку со спиннингом, обсуждали достоинства разных видов катушек, грузил и крючков. Лика заскучала и поэтому, не привлекая внимания, ускользнула из кухни, прошла в одну из комнат, куда Антон затащил ее чемодан, открыла его, чтобы переодеться.

Затем она позвонила в больницу, чтобы узнать, как Викентий. Без изменений. Сообщать его жене, что с Викентием произошла беда, или подождать? Он вряд ли был бы рад, если бы жена узнала, что он уехал проведать любовницу. А если представить дело так, что они в командировке? А что, пожалуй, это идея. И можно попросить Илью Таланова, чтобы он ей подыграл.

Да, точно. Она скажет, что они приехали в Сестрорецк на переговоры с компанией «ПитСтройТрест». Она остановилась у знакомых, а Викентий в отеле, и там произошло преступление, в результате которого он оказался в больнице. Позвонить или подождать? А если Викентию станет хуже? А если он, наоборот, придет в себя, то, наверное, захочет, чтобы рядом оказался кто-то близкий. То есть жена.

Еще совсем недавно эта мысль повергла бы Лику в страшное уныние, но сейчас ей было совершенно все равно. Ее не волновали Викентий и его законная супруга, только оставшийся на кухне человек, о существовании которого она не вспоминала двадцать лет. Потерянные годы, что тут скажешь.

Лика вытащила телефон и решительно набрала номер жены Викентия.

– Татьяна, здравствуйте, – сказала она, когда та взяла трубку. – Это Гликерия Ковалева.

– Да, Лика, я вас слушаю, – отозвалась Татьяна Леонтьева.

Если она и подозревала, что коллега мужа – не только его финансовый директор, но и фактически «рабочая жена», то виду никогда не показывала. Впрочем, встречались они нечасто, лишь на новогодних корпоративах да еще на юбилеях, куда принято приходить с женами.

– Татьяна, Викентий в больнице в Сестрорецке.

– Как? Что случилось?

Лика заученно оттарабанила вымысел про командировку, а потом рассказала про отравленную воду в номере.

– Он выживет? – У Татьяны дрогнул голос.

– Да, разумеется. Врачи говорят, что его жизнь вне опасности. Они делают все, что необходимо, но я решила, что вам, наверное, надо знать. И если вы захотите быть рядом, то…

– Разумеется, я сегодня же выезжаю, – твердо заявила Татьяна. – Сейчас позвоню брату, чтобы отвез меня на машине. Так будет быстрее всего. Вы не знаете, где там лучше остановиться?

Лучшей гостиницей была, разумеется, «Зеландия». Но звать туда ее Лика поостереглась. Мало ли что наболтают сотрудники! Конечно, она не ночевала с Викентием, но все-таки это был именно ее номер, и Татьяне совсем необязательно про это знать.

– Я подберу вам варианты, – сказала она в трубку, – и скину в сообщении.

– Да, хорошо.

Словом «спасибо» Леонтьева себя не утруждала. Впрочем, не за что ей было благодарить Лику, совсем не за что. Закончив неприятный разговор, Лика решила, что надолго уединяться в чужом доме все-таки некрасиво, а потому пошла обратно к мужчинам. Голоса, доносящиеся из кухни, свидетельствовали, что тема рыбалки до сих пор не исчерпана. Лика вздохнула.

Запнувшись о валяющийся на полу сапог, она потеряла равновесие и едва не упала. Сапог отлетел к другой стене, Лика наклонилась, чтобы его поднять, бросила случайный взгляд на подошву и остолбенела. На каблуке сапога, принадлежавшего Николаю, был искусно вырезан дубовый лист.

«У него были сапоги с набойками, оставляющими характерный след – дубовый лист. Там эти дубки были повсюду. И все сорок третьего размера», – у нее в ушах звенел старческий, надтреснутый голос полковника Марлицкого. На влажном песке рядом с телом Регины Батуриной всюду отпечатались следы мужских сапог с характерной набойкой. Такие были у ее деда, Андрея Ковалева, и именно эти следы заставили его старого друга поверить, что дед был на пляже и разговаривал с Региной. Там еще были следы, оставленные дочерью Марлицкого Анной. Но они сейчас к делу отношения не имеют.

Она схватила второй сапог. Да, тоже дубок. А в центре подошвы размер. Сорок третий. Сапоги были тяжелые и вид имели заслуженный. Толстая резина местами потрескалась. С сапогами в руках Лика прошла на кухню. Разговаривающие мужчины замолчали, видимо слишком дикий вид у нее был.

– Ты чего, Луша? – спросил Антон с легкой тревогой в голосе.

Его действительно волновали малейшие перемены в ее настроении. Удивительный человек, удивительный.

– Николай, откуда у вас эти сапоги?

– А что, купить такие же хочешь? – удивился сосед. – Так не купишь, дочка. Им уж больше двадцати годов. Я их в сарае нашел. Когда мы ваш дом купили, значит.

Лика испытала огромное разочарование. Не было никакой загадки. Она держала в руках сапоги своего деда. После его смерти бабушка забрала вещи, кинула в сарай. А Николай, когда разбирал все после покупки дома, обнаружил и оставил себе. Добротные сапоги. В хозяйстве наверняка пригодились.

Антон подошел, забрал один сапог из ее рук, перевернул, посмотрел на подошву и, разумеется, все понял. Лику начало трясти. В этих сапогах в тот вечер дед ушел из дома навстречу своей смерти. Если это действительно он был любовником Регины Батуриной, убившим ее за то, что она захотела избавиться от ребенка, то именно в этих сапогах он ее и убил. Она отшвырнула второй сапог, как будто он мог обернуться ядовитой змеей и ужалить.

– Тихо, тихо, спокойно. Все хорошо. – Антон обнял ее за плечи, прижал голову к груди, начал укачивать, словно маленькую девочку.

– Не хотите рассказать, что происходит? – спросил Таланов-старший.

– Хотим, – решительно сказал Антон. – Твои аналитические мозги нам сейчас очень даже пригодятся, папа.

– Ладно, я пойду, а вы разговаривайте. – Николай конфузливо натянул сапоги, вызвавшие такой переполох, забрал свой спиннинг и ушел. Лика осталась с Талановыми, отцом и сыном. С ними было так спокойно и надежно, что в ней появилась и крепла уверенность, что скоро все выяснится и обязательно будет хорошо.

* * *

Илья Таланов уехал домой только в начале девятого вечера. Им как-то ладно и уютно сиделось на кухне втроем. Вино открывать не стали, старший Таланов был за рулем, а Антон рассудительно заметил, что при их нынешней жизни совершенно непонятно, когда может понадобиться куда-то поехать. Да и вообще, трезвую голову иметь не мешало.

На прощание Илья Васильевич еще раз отметил, что будет готов взять Лику к себе на работу.

– Вы подумайте, барышня, – сказал он на прощание, и Лика пообещала, что обязательно подумает.

Пятничный день клонился к закату. Прошел дождь, и пахло свежестью и мокрой листвой. Вдыхать этот воздух было приятно, словно он промывал накопившуюся внутри гарь и накипь. Антон заварил свежий чай с какими-то травами, и они уселись на крыльце, бездумно глядя в сереющее небо, пили чай и говорили обо всем на свете.

– У меня такое странное чувство, что я знаю тебя всю мою жизнь, – задумчиво заметила Лика.

– Так ты и знаешь меня всю жизнь, – улыбнулся он. – По крайней мере, всю мою жизнь точно.

Скрипнула калитка, и на песчаной дорожке появился доктор Ермолаев. Лика напряглась. Он был одет в распахнутую куртку защитного цвета, которые обычно носят охотники и рыболовы, такие же пятнистые штаны и резиновые сапоги, а в руке держал удочку. Да что ж ты будешь делать, кругом одни рыбаки!

– Добрый вечер, соседи, – поздоровался он. – Зашел сказать, что мне звонили из больницы. Пришел в себя ваш приятель.

– Да вы что! – воскликнула обрадованная Лика. – Дмитрий Владимирович, спасибо вам за хорошие новости. Как он?

– Без последствий обойдется. Сердечко, конечно, полечить придется, но организм у вашего знакомого крепкий, так что справится. Придя в себя, первым делом про вас спросил. Мол, все ли у Гликерии Ковалевой в порядке. Я заверил, что в полном.

– Да, у меня все хорошо, – подтвердила Лика. – А вы на рыбалку собрались?

– Да, покидаю удочку с камней. Нужно голову проветрить. Что-то много всего за последнее время произошло, – серьезно заметил он.

С этим утверждением было трудно поспорить.

– Чай будете? – спросил гостеприимный Антон.

– Плесни на пару глотков, – согласился Ермолаев, подошел поближе, оставляя следы на мокром песке дорожки, уселся на ступеньку крыльца, прислонив удочку к стене дома. Лика во все глаза смотрела на отпечатки дубового листа. Сорок третьего, разумеется, размера.

– Дмитрий Владимирович, – спросила она сдавленным голосом, – а вы к Светлане с Николаем заходили? Перед рыбалкой.

– Нет, – ответил Ермолаев, принимая из рук Антона чашку с исходящим паром чаем. – Зачем? Я у них вообще с нашего торжественного обеда ни разу не был. Все альбом с фотографиями ищешь?

Лика не удостоила его ответа.

– А сапоги, – продолжила она выяснять то, что ее интересовало больше всего, – сапоги для рыбалки вы разве не у Николая взяли?

– А зачем мне его сапоги? – Ермолаев искренне удивился. – У меня свои есть. Добротные. Много лет никакого сносу им нет. Правда, в Африку они со мной не ездили, конечно, но здесь, дома, служат исправно.

– А откуда они у вас? – спросил Антон, тоже заметивший следы и подобравшийся, как гончая, идущая по следу.

– Так бабушка этой молодой леди мне их отдала, когда вещи перед отъездом собирала. Я кое-какие инструменты Андрея Сергеевича забрал. И вот, сапоги тоже. Они очень качественные, сейчас такие уже не делают.

Так, что-то не сходилось. У деда были одни сапоги. Это Лика помнила совершенно точно. Он купил их за несколько лет до того, как все случилось. Их тогда завезли в военторговский магазин, а у бабушки там работала какая-то знакомая, и она сумела купить деду сапоги, оказавшиеся с набойками в виде дубового листа.

Если его сапоги бабушка собственноручно отдала Ермолаеву, то Николай никак не мог найти их в сарае. Получается, что сапог было две пары? Одну носил дед, и они достались сидящему сейчас на крыльце и шумно прихлебывающему горячий чай доктору. Но у кого были вторые? И почему этот кто-то потом подкинул их в сарай, где Николай их и обнаружил? Не потому ли, что на берегу у тела Регины Батуриной был именно он, оставив характерные следы, которые Марлицкий принял за дедовы? Полковник не знал, что существует вторая пара. И тот, кто убил Регину, просто поспешил избавиться от опасной улики. Но чья она?

– Молодые люди, вы уделяете слишком много внимания моей обуви, – сообщил Ермолаев серьезно. – Сначала вас тревожили мои красные кеды, теперь резиновые сапоги. Может быть, вы потрудитесь объяснить мне, что происходит?

А если он все-таки виноват? Что, если эти вторые сапоги с самого начала были ермолаевскими, а бабушка ничего ему не отдавала? У нее теперь, к сожалению, не спросишь. Лика вдруг запоздало рассердилась на бабулю, которая унесла с собой столько секретов. И зачем только она хранила их двадцать лет? И зачем пестовала обиду на деда, вызванную то ли существующей, то ли выдуманной его виной перед ней? Не было у Лики Ковалевой ответа на эти вопросы.

Снова скрипнула калитка, и на дорожке появился очередной гость, снимая с Лики и Антона обязанности отвечать на заданный Ермолаевым вопрос. Да они сегодня пользуются повышенным спросом, однако. Теперь по песчаной дорожке к крыльцу понуро брел историк Благушин. Лицо у него было расстроенное.

– Добрый вечер, – поздоровался он, – не ожидал вас всех здесь увидеть. Антон, я вообще-то к тебе.

– Проходите, Константин Ливерьевич. – Антон, отдавший Ермолаеву свою чашку, встал, чтобы принести из дома еще. – Будем чай пить.

– Не до чая, Антоша, не до чая, – нервно заметил тот и зачем-то потер руки, словно они у него замерзли. – Я спросить хотел, ты не знаешь, где моя Ирка?

– Нет, – покачал головой Таланов. – А почему я должен это знать?

– Вы дружили. – Благушин вздохнул. – Признаюсь, я был совсем не против, чтобы вы не просто дружили, а ты вошел в нашу семью. Но у вас, молодых, на все свой взгляд и собственные планы. Не знаю, куда подевалась. Прямо сердце не на месте.

С учетом, что Влад Панфилов сбежал из-под домашнего ареста, Ирина, скорее всего, была именно с ним. Вот только говорить об этом встревоженному отцу Лика не могла. Ей Антон сказал по секрету, не могут они так подставить капитана Спиридонова. По лицу Таланова она видела, что он думает о том же.

– Вы не волнуйтесь, Константин Ливерьевич, – сказал он. – Я уверен, что у Иры все в порядке. Может, к подружке ушла или еще по какому делу. Вы ей звонили?

– Антон, – в голосе Благушина прорезался металл, и Лика сразу вспомнила, что он много лет работает школьным учителем. Голос был такой, специальный, каким разговаривают с нерадивыми учениками, – разумеется, я звонил своей дочери, и не один раз. Вот только телефон у нее вне зоны действия Сети. И даже к дому этого негодяя, который совратил мою невинную девочку, я ездил.

– Вы Влада Панфилова имеете в виду? – насторожилась Лика.

– Да, кого же еще? Только там полиция дежурит у подъезда. Внутрь меня не пустили. Заверили, что Ира там не появлялась.

– А откуда вы знали, куда именно ехать? – спросил вдруг Антон. – Где вы раздобыли адрес Панфиловых?

А и правда. Благушин не был знаком ни с Владом, ни с Катей. По крайней мере, так он утверждал в своих показаниях. И про то, что Влад встречается с Ириной, он узнал уже после убийства. Тогда откуда адрес?

Учитель сердито смотрел на них, словно они были неразумными школярами, вышедшими к доске не выучившими урок.

– Так от Иры, разумеется, – в сердцах бросил он. – Или вы думаете, мы с дочерью совсем не общаемся? Конечно, свой роман она от меня удачно скрывала, но когда все выяснилось, я имел с ней серьезный разговор, в ходе которого она мне, в частности, и поведала, где живет ее… любовник.

Последнее слово у него прозвучало как ругательство. Ну да. Он же однолюб и моралист. После смерти жены не смотрит ни на одну женщину, потому что считает, что полюбить по-настоящему можно только один раз в жизни. Впрочем, кажется, Светлана говорила, что видела его с какой-то женщиной? В Питере, в торговом центре. Хотя это мог быть кто угодно. Коллега, случайная знакомая… Ладно, уж до чего ей точно не может быть никакого дела, так это до личной жизни Константина Ливерьевича. Она только одного человека интересовала – Эльмиру Степановну. Да и то совершенно напрасно.

Вспомнив про несчастную администраторшу, Лика повернулась к Ермолаеву.

– Дмитрий Владимирович, про Викентия вы нам рассказали, а про Эльмиру Степановну-то я у вас не спросила. Как она?

– В коме, – вздохнув, ответил доктор. – Состояние очень тяжелое. Немного шансов, что выживет.

– Ужас, какой ужас! – воскликнул Благушин. – Столько зла на земле. И как я в такой ситуации могу быть спокоен, что с Ирой ничего не случилось?

Его бледное лицо мелко-мелко дрожало. Лике тут же стало его жалко. Она всегда жалела людей, которые сильно расстраивались и переживали по-настоящему.

– Ирина обязательно найдется, Константин Ливерьевич, – мягко сказала она. – Вы поймите, ей сейчас непросто. Ее возлюбленного обвиняют в убийстве жены, да и сама Ирина под подозрением.

– Что-о-о-о? – вскричал Благушин. Вид у него стал совсем безумный. – Это еще на каком основании?

– Катя Панфилова была ее соперницей. А Влад обещал развестись, но жена не давала ему развода. Конечно, Ирина была на смене, когда произошло убийство, и я, как никто другой, могу подтвердить ее алиби, но…

– Нет никакого «но», – решительно заявил историк. Лицо у него больше не дрожало, а казалось высеченным из камня. – Моя девочка не может никого убить. И алиби у нее действительно есть.

– На момент убийства, да. А на момент нападения на Викентия и Эльмиру Степановну?

Лика не хотела быть жестокой и мучить Благушина. Она просто проговаривала вслух все свои сомнения. А их было много. Так много, что мыслям становилось все теснее в черепной коробке. Алиби. В ночь убийства Регины у Благушина тоже есть алиби. И с Катериной он даже незнаком. Хотя почему незнаком, когда-то давным-давно он вел у нее уроки в школе. И что? Что это меняет? Да ничего.

– Да зачем ей могла понадобиться эта старая курица?! – взорвался спровоцированный ее словами Благушин. – Я терпел ее только потому, что она могла существенно испортить Иринке жизнь. Знаете, каково это, работать в женском коллективе? Начала бы мстить, Иринке бы мало не показалось. Да и жалела моя дочь эту бестолковую. Подбадривала, рецептами интересовалась. И что взамен? Подозрение в покушении на убийство? Ну уж нет. Так дело не пойдет. Лучше тогда меня подозревайте. А что? У меня и повод есть. Эта женщина меня домогалась, вот я ее и убил.

– Эльмира Степановна жива! – воскликнула Лика.

– Да и черт с ней! – с раздражением повысил голос учитель. – Антон, я пойду. Если Ирка объявится, скажи ей, что я волнуюсь.

– Да с чего бы ей у меня объявляться, Константин Ливерьевич? – Похоже, терпение Антона тоже подходило к концу.

Махнув рукой, Благушин ушел, вслед за ним засобирался и Ермолаев. Лика и Антон наконец остались одни.

– Я сейчас все уберу, а ты ляжешь спать, – сказал Таланов строго и ласково одновременно. – Тебе нужно отдохнуть.

– А ты?

– А мне нужно сделать одну важную работу. Думаю, что часа за четыре управляюсь.

– Ночью?

– Днем я был занят совсем другими делами. – Антон улыбнулся и ласково чмокнул Лику в нос. – Извини, но сегодня тебе придется побыть в постели без меня. Зато утром я обещаю наверстать упущенное.

Лика представила, как именно он собирается наверстывать, и покраснела. От того, что ей придется ждать до утра, а пока отправляться в постель одной, она слегка расстроилась, впрочем, тут же приказав себе иметь совесть. У Антона Таланова есть работа, которая его кормит, а он и так забросил дела, тратя время на несносную Лушу Ковалеву, явившуюся откуда-то из далекого детства. Она не хочет быть в тягость, а потому ни за что не будет ему мешать.

– Иди работать, – сказала она, вставая и забирая у него чашки. – Я все помою и уберу, а потом отправлюсь спать. Не теряй времени, тебе тоже нужно успеть выспаться.

Спорить Антон не стал, ушел в комнату, служившую ему кабинетом. Проходя мимо, Лика не удержалась и заглянула, увидев, как он сидит перед огромным, во весь стол, монитором, погруженный в какие-то дела. Что именно было на экране, она не разглядела. Какие-то бесконечные строчки с цифрами.

Она прибрала на крыльце, заперла входную дверь, вымыла всю посуду и даже протерла пол на кухне, после чего сходила в душ, вытащила из чемодана пижаму, переоделась и прошла в спальню, задумчиво встав перед большой кроватью. Ложиться здесь или в гостевой комнате, в которую Антон отнес ее чемодан? Как узнать? Спрашивать неудобно. Спать в отдаленной комнате без надежды на то, что хозяин, выполнив свою работу, завалится ей под бочок, грустно.

Она аккуратно сложила покрывало на большой кровати, юркнула под одеяло, свернулась калачиком и уснула. Прошлой ночью она спала совсем мало, потому что они с Антоном без устали занимались любовью, а потом был длинный день, полный ужасов и страстей. Лика спала, и ей снилась свесившаяся с кровати в гостиничном номере безвольная рука Викентия, лежащая на диване Эльмира Степановна с запекшейся кровью на пробитом виске, россыпь фотографий с помолвки Регины Батуриной, шелковый платок Анны и следы. Много-много следов с отпечатками на подошве в виде дубового листа и ноги в красных кедах, преследующие ее по мокрому песку.

Ноги приближались, дистанция между задыхающейся от бега Ликой и ними неумолимо сокращалась, остро кололо в правом боку, она чувствовала, что вот-вот упадет, увидела здание лодочной станции, за заколоченными окнами которой почему-то пробивался свет, подбежала и забарабанила по шершавым занозистым доскам.

– Откройте, откройте!

Стук становился все более настойчивым, от прилагаемых усилий до крови сбились костяшки пальцев.

– Откройте, откройте!

Послышались шаги босых ног по доскам пола, щелчок замка, приглушенный голос, мужской и отчего-то знакомый.

– Ты? Проходи. Проходите.

Почему во множественном числе? Она же одна. Лика во сне переступила порог спасительного дома, а наяву проснулась и села в постели, вдруг осознав, что стук, шаги и тихий голос были не во сне. Кто-то действительно пришел к Антону Таланову, и он разговаривает с гостями в прихожей. Вскочив с кровати, она бросилась к двери, решив, что ему может угрожать опасность, но тут же остановилась, потому что выходить в пижаме к незнакомым людям – не самая хорошая идея.

Она заметалась по спальне, обнаружила в кресле у окна небрежно брошенную футболку Антона, натянула ее прямо поверх своей фривольной пижамки. Антон был намного выше ее, поэтому футболка доходила ей до середины бедер, надежно скрывая неприличность пижамы. Вот и хорошо, вот и достаточно. Остается надеяться, что это не Илья Таланов вернулся, привезя с собой жену. Вдруг маме Антона захотелось своими глазами увидеть «старуху», захомутавшую ее сына?

Сунув ноги в тапочки, она вышла в коридор, поправила волосы и решительно проследовала на кухню, откуда доносились голоса. Один из них совершенно точно был женским. Войдя, она остановилась у входа, щурясь из-за ударившего по глазам яркого света, а когда они привыкли, остолбенела, потому что за стол усаживались Ирина Благушина и Влад Панфилов.

При ее появлении Ирина тоже замерла, закусила губу.

– Ты не один? Я не знала, иначе бы не пришла.

– Ты уже пришла, – спокойно сказал Антон. – И предварительно свой визит со мной не согласовывала, так что предъявлять претензии вряд ли можешь. Я не один. Луша теперь тут живет, потому что в отеле я не могу обеспечить ее безопасность. Ирка, а ты вообще в курсе, что твой отец волнуется? Просто с ума сходит.

– Догадываюсь, – нервно ответила Ирина. – Папа всегда за меня переживает, но это сейчас не главное. Антон, мне просто не к кому больше обратиться. Влад в розыске, и мы не можем появиться в тех местах, где его могут увидеть, я решила, что у тебя достаточно безопасно и ты нас не прогонишь.

– Вообще-то обязан, – рассердился Таланов. – Точнее, я должен позвонить своему другу и однокласснику Вадику Спиридонову и сообщить ему, что в мой дом пришел беглый преступник.

– Я не преступник, а подозреваемый, – сообщил Панфилов сквозь зубы. – И я ни в чем не виноват.

– Сбежали-то зачем, уважаемый?

– А вы бы не сбежали? – в голосе незваного гостя прозвучал вызов. – Я морской офицер. Почему я должен сидеть в мышеловке, как мышь, которой перебили хребет? Я считаю своим долгом разобраться, кто и почему убил мою жену.

Интересно, он говорил искренне, или это было частью игры, которую Влад Панфилов затеял, чтобы отвести от себя подозрение? Он мог убить Катьку, как много лет назад – Регину. И отравленную воду поставить в номер к Лике мог тоже. Или попросить Ирину, или поручить кому-то из горничных. В конце концов, все они – его подчиненные. Вот только зачем ему избавляться от Лики? Что такого она могла видеть или знать?

А ведь, пожалуй, это был ключевой вопрос.

– Послушайте! – воскликнула Лика, прошла на кухню, отодвинула свободный табурет и села. Все присутствующие воззрились на нее. – Мы узнаем, кто преступник, когда поймем, почему он привязался именно ко мне. Зачем меня били по голове? Зачем пугали резиновой куклой в бассейне? Зачем подсыпали смертельное лекарство? Я никого не видела на пляже, когда нашла тело Кати. Я не в курсе про бушующие тут романтические страсти. Между Ермолаевым и Анной, между вами, Влад, и Ириной. Я не могу никому ничего рассказать, потому что ничего не знаю. И все же представляю угрозу. Чем?

– Это понятно, – с легкой досадой сказал Антон. Досада, надо понимать, была вызвана тем, что Лика не понимает очевидных ему вещей. – Ты что-то видела. Не сейчас. Тогда, двадцать лет назад. Ты видела что-то опасное для преступника, когда нашла на пляже тела Регины и твоего деда. Ты просто об этом не помнишь. Но, попав в похожие обстоятельства, твоя память потихонечку разблокируется. И когда ты вспомнишь, ты моментально станешь опасна. Сначала преступник выбрал путь дискредитации твоих воспоминаний. Он спрятал труп Катерины, и отсутствие тела посеяло у полицейских сомнения в твоей адекватности.

– Ну да, потом я заявила, что меня ударили по голове, хотя в доме с уехавшими хозяевами не могло быть посторонних. Потом я увидела плавающую в бассейне резиновую куклу, но ее успели убрать до того, как я привела свидетелей, и окончательно превратилась в дамочку, у которой не все дома и которой мерещатся трупы.

– Да. Но потом все пошло не по плану. Тело Кати обнаружили раньше времени. Преступнику явно не повезло, что местные детишки забрались именно на эту заброшенную дачу. Потом мы с тобой нашли куклу из бассейна и поняли, что тебе ничего не привиделось и не померещилось, а потому кому-то пришлось менять план и устранять тебя, пока ты не стала смертельно опасна. Мне это очевидно, поэтому я и забрал тебя из гостиницы, чтобы ты все время была у меня на глазах.

– Да, но я по-прежнему не могу ничего вспомнить, – уныло сказала Лика. – Это ужасно, потому что, если бы память наконец вернулась, мы бы точно знали, кто преступник, и весь этот ужас кончился бы.

– Кто у нас есть из подозреваемых? – спросил Панфилов.

Действительно проводит расследование или хочет выяснить, что им известно?

– Вы, Влад, по-прежнему номер один в списке, – сообщила ему Лика. – Регина была вам неверна и ждала ребенка от другого мужчины, а Катя не давала вам развода. Вполне себе весомые аргументы для морского офицера.

– Мог бы поспорить, но не хочу тратить время, поэтому пусть так, – мрачно согласился Панфилов. – Кто дальше?

– Доктор Ермолаев и Анна Марлицкая. На участке, где лежала резиновая кукла, мы с Антоном нашли каолиновую маску из коллекции доктора. У него есть сапоги с отпечатками дубков, и хотя он говорит, что их ему отдала моя бабушка, сапоги деда нашел в сарае Николай. Так что откуда такие же у Дмитрия Владимировича, мы доподлинно не знаем. Анна была на месте убийства Регины. Ее отец уничтожил все указывающие на это следы. У них обоих был повод убить и одну, и вторую сестру, и оба знали, какое лекарство использовать, чтобы вызвать у человека необратимые изменения. Викентий не погиб только потому, что намного тяжелее меня, лекарство было рассчитано, исходя из моего веса. И кеды. Человек, ударивший меня по голове, был обут в красные кеды. В таких ходит Ермолаев, но вторые такие кеды я видела в комнате для персонала в отеле. Вы, кстати, не знаете, чьи они?

– Эльмиры Степановны, – сказала Ирина, до этого молчавшая. – Мы на работе по дресс-коду должны ходить в черных лодочках, но у нее иногда уставали и отекали ноги, и тогда она ненадолго переобувалась в кеды. Пока никто не видел.

– Значит, по голове меня ударил либо Ермолаев, либо Эльмира Степановна. Кстати, она тоже могла убить Катю, потому что в тот день работала в дневную смену, и к моменту, когда произошло убийство, уже ушла. Весь вопрос в том, зачем? А она вообще кто? Откуда взялась?

– Отсюда, из Сестрорецка. – Ирина пожала плечами. – Когда-то работала медсестрой, а потом уволилась и ушла в администраторы отеля. Говорила, что работа спокойнее и график ее больше устраивает.

Панфилов вдруг встрепенулся.

– А ведь у Регины была подруга, которую звали Эльмира, – сказал он. – Они в медучилище вместе учились и потом в больнице работали в соседних отделениях. Я ее пару раз видел, когда Регину с работы встречал. Запомнил больше из-за редкого имени, чем из-за внешности, конечно. Регина говорила, что та ужасно переживает, что молодые люди не обращают на нее внимания. За ней никто не хотел ухаживать, потому что она была жутко прилипчивая. Знаете, есть такая категория женщин, с которыми поговоришь о погоде, а они уже в своей голове свадьбу планируют.

– Она такая и осталась. – Ирина невесело рассмеялась. – Выбрала объектом внимания папу на том основании, что он вдовец. И, уверенная, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, начала осаду всякими вкусностями.

– Но вы, как мне показалось, не возражали, – мягко добавила Лика. – Наоборот, всячески ее притязания приветствовали.

– Я не хотела, чтобы папа остался совсем один после того, как мы с Владом поженимся, – чуть виновато сказала Ирина. – Он за столько лет совсем в бирюка превратился. После смерти мамы ни на одну женщину не смотрел. Но я хозяйство вела, старалась, чтобы он был окружен уютом. Мне казалось, что после того, как мы с Владом станем жить отдельно, с ним рядом должен быть кто-то, искренне к нему расположенный. Так почему бы и не Эльмира Степановна? Она тетка неплохая, просто прилипчивая, но добрая.

Интересно, а Благушин говорил, что привечает Эльмиру, чтобы она не строила козни на работе его ненаглядной доченьке. Но добрый и не очень далекий человек никак не мог строить козни. Интересно, кто из них ошибся в ее характере, Благушин или Ирина?

– Я надеюсь, меня вы не подозреваете? – добавила Ирина с вызовом.

Лика покачала головой.

– Нет. В момент убийства Регины вам было пять лет, а вероятность того, что эти преступления связаны, все-таки достаточно велика. В ночь убийства Кати вы дежурили в гостинице и если отлучиться на пляж и ударить соперницу ножом в грудь теоретически могли, то увезти и спрятать тело – нет. Я была рядом с вами. Вы могли, надев кеды Эльмиры Степановны, ударить меня по голове, подсунуть куклу в бассейн, специально для этого придя в гостиницу ночью, и поставить в мой номер бутылку с отравленной водой. Вот только вам совсем незачем было это делать. Разве что вы были соучастницей и покрывали Влада. Но тогда мы возвращаемся к первой версии, что убийца – он.

– Я никого не убивал.

– А я ему не помогала, – покачала головой Ирина.

– В свете вновь открывшихся обстоятельств и Регину, и Катю могла убить Эльмира Степановна. Скажем, из зависти или ревности. Однако это версия имеет право на существование с большой натяжкой. Она могла ударить меня по голове. Она, имея медицинское образование, знала, какой транквилизатор нужно подсыпать мне в воду. Есть еще альбом, из которого украли фотографии, и она вполне могла это сделать. Но ее виновность разбивается о неопровержимый факт. Именно Эльмира Степановна сейчас лежит в больнице с тяжелой черепно-мозговой травмой. Не ударила же она по голове сама себя.

Ирина внезапно еще сильнее побледнела, хотя это и казалось невозможным. С того момента, как Лика обнаружила ее сидящей на талановской кухне, девушка была бледнее некуда.

– Вы сейчас начнете подозревать моего отца, – выдавила она из себя.

Лика покачала головой.

– Нет, не начну. На ночь смерти Регины у него было установленное следствием алиби. У вашей матери был приступ панкреатита, после которого она даже попала в больницу, и он всю ночь за ней ухаживал. Он нашел меня без сознания, и на нем были совсем другие ботинки, а не красные кеды. Это не Константин Ливерьевич ударил меня по голове. В ту ночь, когда в бассейн подбросили куклу, он выходил из дома? Вы же были не на смене. Должны помнить.

– Нет, не выходил, – покачала головой Ирина. – Я, конечно, была после суточного дежурства, поэтому спала крепко. У меня вообще очень крепкий сон, потому что при сменной работе привыкаешь использовать любую свободную минуту, но у нас очень скрипит входная дверь. Папа никак не соберется ее смазать. Она скрипит так громко, что я всегда просыпаюсь, моя комната близко ко входу. Так что я совершенно точно знаю, что он никуда не выходил.

– Ну вот, – с удовлетворением продолжила Лика. – И в гостинице его, в отличие от Ермолаева, никто не видел, когда Эльмиру Степановну по голове ударили. И лекарство ему взять было негде. В смысле, что медицинского образования у него нет. В общем, вашего отца я не подозреваю.

– Я рада, – сказала Ирина просто. – Вот только Владу это никак не помогает. К сожалению.

– Вы вообще что собираетесь делать? – спросил Антон. – Ну ладно. Сейчас вы придумали сидеть на моей кухне. Но вы не можете прятаться тут вечно, особенно с учетом, что Вадька Спиридонов действительно мой друг, а потому может заявиться в гости. Сидя здесь, преступление не раскрыть. Должен быть какой-то разумный план действий. Хотя зачем я говорю о разумности человеку, сбежавшему из-под домашнего ареста?

– Мне можно называть вас Лушей? – спросил Панфилов у Лики вместо ответа.

– Меня зовут Гликерия, Лика. Луша – это для очень близких людей, – сухо сообщила она.

– Видите ли, Лика, если вы – ключ к преступнику, или, по крайней мере, он считает, что основная угроза разоблачения исходит именно от вас, значит, нужно этим воспользоваться, – сказал он, не обратив на сухость ее тона никакого внимания. – Надо сделать вид, что вы что-то вспомнили, и сообщить об этом всем потенциальным подозреваемым. Только не одновременно. И после этого просто ждать, кто из них отреагирует на посланный месседж и предпримет еще одну попытку вас устранить. Другими словами, нужно ловить преступника на живца.

– Я против, – тут же решительно заявил Антон. – Нельзя подвергать Лушу опасности. Поиском преступника занимаются полиция и органы следствия, и надо просто не мешать им делать их работу. В частности, было бы неплохо, если бы вы сдались и вернулись под домашний арест.

– После того как я сдамся, мера пресечения мне тут же будет изменена и я отправлюсь в тюремную камеру, – криво усмехнулся Панфилов. – Я готов, разумеется, но только в случае, если буду уверен, что делается все необходимое для поиска убийцы, не для того, чтобы закрыть дело, повесив все на меня. Я, знаете ли, не терпила. Никогда им не был и не собираюсь быть.

Каолиновая маска рядом с резиновой куклой. Красные кеды. Украденные фотографии… Какая-то мысль настойчиво билась Лике в висок, ища выхода. Безрезультатно.

– Ладно, – сказала она мрачно. – Утро вечера мудренее. Пока предлагаю уложить Влада спать в гостевой комнате, а Ирину проводить домой. Половина первого ночи, бедный Константин Ливерьевич там уже, поди, все морги и больницы обзвонил. А утром мы на свежую голову решим, что делать. И еще. Влад, а у вас есть в телефоне Катина фотография?

– Есть, – смущенно ответил он, покосившись на Ирину. Какая же у этих влюбленных тонкая душевная организация! – А вам зачем?

– Не знаю, – честно призналась Лика. – Почему-то мне кажется, что это важно. Я помню ее ребенком, а потом видела только на пляже и, извините, в морге. Вряд ли она была сильно похожа сама на себя.

– Совсем не похожа, – подтвердил Влад со вздохом. – Я сейчас вам перекину, если нужно. Диктуйте номер.

– Не надо меня провожать. – Ирина поднялась с табуретки. – Я же вижу, что Антону страшно оставлять вас наедине с Владом. А со мной ничего не случится, прекрасно сама дойду. Я бы осталась, но папа правда наверняка тревожится.

– Что ты ему скажешь? Где была? – спросил Антон.

– Придумаю что-нибудь. Скажу, что мне нужно было подумать, и я сидела и смотрела на залив. Это не важно, он просто успокоится, что со мной все в порядке, и больше ни о чем спрашивать не будет. Папа – очень хороший. Он кажется малоэмоциональным и закрытым человеком, но на самом деле это не так. Он очень глубоко и тонко чувствует и способен на сильную любовь. Я это знаю, я выросла с этим убеждением. Мама мне всегда говорила: «Человека, способного на столь глубокое чувство, надо уважать, потому что в наше стремительное время, когда большинство людей меняет привязанности как перчатки, такое умение встречается нечасто». И дети его любят.

Да, это Лика тоже помнила с детства. Учитель Благушин часто приходил на их подростковые посиделки у костра на берегу, учил правильно печь картошку, много рассказывал про историю и приучил любить стихи. К примеру, именно от него она впервые услышала о поэте Константине Бальмонте, чьи строки, читаемые на прохладном ветру вечернего июльского Финского залива, почему-то странно задевали душу.

Я люблю тебя больше, чем Море, и Небо, и Пение. Я люблю тебя дольше, чем дней мне дано на земле. Ты одна мне горишь, как звезда в тишине отдаления. Ты корабль, что не тонетни в снах, ни в волнах, ни во мгле.

Странно, много лет Лика не вспоминала эти строки, а сейчас они всплыли в памяти так легко, словно она повторяла их не далее чем вчера. Тогда, в юности, слушая их, она думала: хотелось бы ей быть женщиной, вызывающей столь сильные эмоции, или она предпочла бы более ровную и спокойную любовь? Такую, какая была у ее родителей и у бабушки с дедом.

Впрочем, спустя очень короткое время выяснилось, что бабушка и дед как раз способны на сильные, почти шекспировские, страсти. Но к стихам Бальмонта это уже отношения не имело.

Ирина распрощалась и ушла, Антон закрыл за ней дверь и вернулся в кухню, где у стола все так же понуро сидел Влад.

– Пошли, я вам выдам постельное белье, – сказал Таланов. – Постелите себе сами. Вы извините, но у меня еще работа, а Луше пора отдыхать.

– Разумеется. – Панфилов коротко усмехнулся. – Мне слуги не нужны, я, знаешь ли, за годы службы привык себе койку сам заправлять. Спокойной ночи. И да, спасибо, что не выгнал и в полицию не сообщил.

– Возможно, я еще об этом пожалею.

* * *

Уснула Лика мгновенно, как только снова оказалась в кровати. Впечатлений она сегодня получила с такой лихвой, что мозгу требовалась срочная перезагрузка. Может быть, именно поэтому она спала без всяких сновидений и проснулась лишь в девять утра. Да, в условиях Сестрорецка живущий в ней жаворонок почему-то стремительно превращался в сову.

Антона рядом в кровати не было. Интересно, он уже встал или вообще не ложился, выполняя свой срочный рабочий заказ? Привычное чувство вины, что она своим присутствием мешает Таланову работать, накатило волной и тут же отступило, как морская волна на песке. Она ни в чем не виновата. Антон сам пригласил ее к себе в дом, ее присутствие его явно радует, а в том, что они вынуждены разбираться в крайне неприятных вещах, виноват неизвестный преступник, решивший, что может безнаказанно нападать на женщин.

Она нацепила всю ту же Антонову футболку, в которой, надо признать, было очень удобно ходить по дому, вышла из спальни и громко спросила:

– Эй, где все?

Тишина была ей ответом, и на мгновение Лику объял ужас, что ночью, пока она спала, Влад Панфилов убил Антона. Впрочем, паническая волна спала, не успев превратиться в сбивающий с ног вал, потому что из дверей кухни выглянул Антон, живой и невредимый.

– Привет, соня. Мы здесь. Иди завтракать.

Потенциальный убийца Влад Панфилов сидел на том же месте, у окна, которое занимал и вечером. Он пил кофе из большой кружки с надписью «Silicon Valley». Интересно, Антон там бывал, что ли? Она задала свой вопрос вслух и прошествовала к своему месту за столом. Антон, колдовавший у кофеварки, тут же поставил перед ней чашку поменьше и без всяких надписей, но тоже с кофе, и пододвинул тарелку, на которой горкой лежали толстые, румяные оладьи.

– Пей и ешь. Да, я там бывал, разумеется, годовую стажировку проходил. Пришлось ради этого даже в институте в академку уйти. Но оно того стоило. Опыта набрался бесценного, друзей приобрел. Так что все к лучшему.

– А почему вернулся?

Антон вдруг засмеялся. Необидно, но все равно, как над маленькой.

– А мне нравится тут жить. У меня свой дом в Сестрорецке, работа, позволяющая делать все, что я люблю, при этом без необходимости сидеть по десять часов в душном офисе, родители, друзья… Да и вообще, я же тебе говорил, что ждал тебя. Если бы я остался в Америке, то как бы мы с тобой снова встретились?

Против такого аргумента трудно поспорить. Действительно, никак. Лика сделала глоток кофе и взяла оладушек, откусила кусочек, снова хлебнула кофе. Божественно!

Последнее слово она сказала вслух, как последнее время делала часто.

– Договорились, – ответил Антон.

– О чем? – не поняла Лика.

– О том, что, когда ты переедешь из своего города в Сестрорецк, уволишься с работы, устроишься в фирму моего отца и начнешь новую жизнь, у тебя каждый день будут на завтрак пышные оладьи, вкусный кофе, ну, и что ты еще любишь. Я обещаю.

Кажется, ей только что сделал предложение мальчик, которого она помнила сидящим на горшке. Мужчина на восемь лет младше. Человек, которого она начала узнавать заново пять дней назад. Или обещание каждое утро кормить ее завтраком не равнозначно предложению выйти замуж? Последний вопрос ей, к счастью, удалось удержать при себе, а то бы вышло совсем неудобно.

– Какие у нас планы? – спросила Лика поспешно, скрывая смущение.

– А что ты предлагаешь?

– Я бы хотела съездить в больницу и проведать Викентия, раз он пришел в себя. Я чувствую себя немного виноватой, он получил предназначавшуюся мне отраву, а это нечестно.

– Хвала богам, что это именно так, – в сердцах сказал Антон. – Страшно представить, что было бы, если бы эту воду выпила ты. Хорошо, мы съездим в больницу, а потом?

Лика повернулась к Владу.

– Есть какие-то идеи? Что мы должны сделать, пока вы тут сидите как мышь под веником?

– Идеи есть. – Панфилов предпочел не обижаться. – Я долго думал, как именно я могу доказать свою невиновность. Я действительно всю ночь был дома один. Никто не сможет это ни подтвердить, ни опровергнуть. Есть только один способ доказать, что ни я, ни моя машина не появлялись на Пляжной улице той ночью. Это камеры на частных домах.

– Да. Мне эта мысль пришла в голову, как только я узнала о том, что нашли тело Кати, – сообщила Лика с удовлетворением. – И я тогда сразу сказала капитану Спиридонову, что в округе немало новых современных домов, владельцы которых позаботились о безопасности. То есть камер действительно много. Спиридонов заверил меня, что полицейские этим занимаются. Обходят дома с просьбой показать записи видеонаблюдения, на которые могла попасть машина убийцы, которую он подогнал, чтобы вывезти тело. Антоша, ты можешь аккуратно выяснить у своего друга, что именно им удалось установить?

– Спрошу, – кивнул Антон. – Он, правда, не в восторге от моего интереса к следствию, но, к счастью, у меня есть кое-что, что ему нужно. Так что, думаю, сговоримся.

– Если камеры есть, то при минимальном везении нам удастся доказать, что моей машины там не было. При максимальном – полиция найдет машину убийцы.

– Я бы на вашем месте особо не надеялся, что камеры помогут, – мягко предупредил Антон.

– Почему?

– Потому что если убийца – вы, то вы могли приехать на любой другой машине, необязательно на своей. Если убийца – кто-то другой, то он точно не идиот и тоже был в состоянии провернуть трюк с машиной. Что еще? Где вы были во время нападения на Эльмиру Степановну?

Панфилов печально улыбнулся.

– Не надо ловить меня на такой очевидности, – сказал он. – Я не знаю, когда на нее напали, поэтому не могу сказать, где я был.

– Вчера в половине одиннадцатого утра. Вы уже сбежали из своего дома, оставив там браслет, и теоретически могли добраться до гостиницы.

– Я и добрался, – мрачно продолжил Влад и, заметив насторожившийся Ликин и Антонов взгляд, поспешно пояснил: – Нет, в гостинице я не был. Я понимал, что мне туда нельзя. Я ждал неподалеку, за калиткой, ведущей к пляжу. Стоял под деревом, ждал Ирину, я знал, что она этой дорогой домой пойдет.

– Зачем ждали?

– Чтобы предупредить. Позвонить-то я не мог. Я телефон дома оставил, чтобы меня по нему не вычислили. Пересменка в десять, спустя несколько минут я увидел Иру. Мы с ней договорились, что она поспит после смены, чтобы не вызвать подозрений у отца, а после обеда мы с ней встретимся в Среднем парке. Так мы и поступили. На назначенную встречу Ира пришла очень расстроенной и рассказала мне о происшествии в гостинице. Мы сходили в гости к одной ее школьной подружке, а потом свалились к вам на голову.

– Тогда у вас не было возможности напасть на Эльмиру Степановну, – сказала Лика. – На нее напали, когда Ирина уже ушла, а напарница была отправлена за лекарством.

– Да, но это при условии, что Ирина не была сообщницей, – буднично заметил Антон.

Панфилов сжал кулаки.

– Такое чувство, что выхода вообще нет. А так не может быть. Выход всегда есть. Это аксиома.

– Ладно, тогда будем надеяться на камеры. Пойду звонить Вадьке.

На лице Панфилова отразилась тревога.

– Я надеюсь, он сюда не заявится?

Антон усмехнулся.

– Вообще-то может. Мы действительно дружим, еще со школы. Да ладно, не журись, у нас так-то не принято заваливаться друг к другу в гости без предупреждения, так что в случае чего будете уходить, как писал Жванецкий, «огородами, к Котовскому».

На лице Панфилова читалось непонимание. Он этой фразы явно не знал, зато Лика засмеялась. Антон Таланов нравился ей все больше. Еще и чувство юмора у него отличное, и Жванецкого знает, что для нынешних двадцативосьмилетних мальчиков скорее исключение из правил.

Оставив Панфилова в доме одного, они сели в машину и отправились в больницу. По дороге Антон позвонил капитану Спиридонову.

– Слушай, помнишь, ты просил меня об одной штуке? Так вот я все сделал. Если ты не передумал, то уже сегодня вечером можешь получить свой керамбит. Да ладно, не стоит благодарности. Точнее, стоит. Взамен поделись со мной информацией по ходу расследования. Кто вымогатель? Я – вымогатель? Вадик, ты оскорбляешь меня, своего друга, в лучших чувствах. Мы же должны понимать, что происходит, раз уж оказались в эпицентре событий. Тем более что это ни на что не влияющая мелочь. Скажи, вы уже опросили жителей особняков, выходящих на Пляжную улицу? У кого-нибудь на камере видеонаблюдения видно машины, которые проезжали туда и обратно той ночью, когда убили Екатерину Панфилову?

Он замолчал, внимательно слушая ответ. Лицо его ничего не выражало, и Лика затаила дыхание, так ей было интересно.

– Ладно, понял тебя. И на старуху бывает проруха. Нет, керамбит по-любому твой, я же обещал. Давай, увидимся.

Он нажал на кнопку отбоя.

– Зеро. Пустышка. В ту сторону домов немного. В одном месте стройка идет, так у них камера на двор настроена, чтобы стройматериалы не украли. В одном из домов хозяев нет. За границу уехали. Что там у них на камерах, непонятно. А все остальные дома довольно старые, либо камер видеонаблюдения нет, либо есть, но выключены. В общем, определить, на какой машине вывозили тело Катерины, не представляется возможным. Не повезло Панфилову. А может, наоборот, повезло. Если все-таки убил он, то теперь может быть уверен, что не наследил. Если мы ему расскажем, конечно.

– Расскажем, – задумчиво проговорила Лика. – Хотя бы для того, чтобы посмотреть на его реакцию. А что такое «керамбит»?

– Что? А… Это нож с изогнутым лезвием, имитирующим клык тигра, специально разработанный для юго-восточного азиатского боевого искусства силат. Нож обычно держат обратной хваткой, вдевая указательный палец в кольцо на рукоятке.

– А твой одноклассник увлекается азиатскими боевыми искусствами?

– Нет, – Антон снова рассмеялся, притянул Лику к себе и поцеловал, не отрывая глаз от дороги. Она, кстати, уже несколько раз обращала внимание на то, что он очень хорошо водит машину, легко, быстро, но безопасно, не нарушая правил. – Это игровой нож. Есть такая компьютерная игра Counter strike global offensive. Это – стрелялка, в которую играешь с другими игроками, команда на команду. Вадька на нее подсел пару лет назад и играет вполне себе профессионально. В этой игре есть так называемые скины. Это штуки, которые меняют внешний вид твоего оружия. То есть у игрока есть стандартное оружие, например, «АК-47», который выглядит как обычный автомат Калашникова. Но если купить на него скин, то он будет выглядеть по-другому. Скинов этих очень много и на каждый вид оружия. И их надо покупать за реальные деньги, причем цены начинаются от нескольких центов и доходят до сотен тысяч долларов, в зависимости от редкости.

– Да ты что? – не поверила своим ушам Лика. – И люди выкладывают такие деньги просто за то, чтобы изменить вид автомата в компьютерной игре?

– Люди выкладывают весьма солидные деньги и не за такое. В игре есть встроенный магазин, но также есть и черный рынок – сторонние сайты, которые торгуют скинами. И вот нашему Вадику позарез нужен был керамбит определенной окраски. Он стоит девятьсот восемьдесят шесть долларов, так что Вадик для начала копил деньги, чтобы его купить. А когда накопил, то начались санкции, Pay Pal не работает, в общем, оплатить эту хреновину нет никакой возможности.

Кажется, Лика начинала понимать, в чем состоит услуга, оказанная Антоном бывшему однокласснику. Он же программист, причем, похоже, хороший.

– И ты взломал для него этот магазин, чтобы не купить, а просто так получить этот самый изогнутый нож? – спросила она. – Что и говорить, хорошо иметь друга-хакера. Ради этого можно и информацией по ходу расследования поделиться. Ради экономии почти тысячи долларов.

Антон снова рассмеялся.

– Луша, во‐первых, это расхожий стереотип про программистов и хакеров, которые взламывают что угодно. Раздобыть информацию в Сети я действительно могу практически любую, но воровать игровое оружие – это все-таки другое. Красть некрасиво, даже если речь идет о керамбите.

– И что ты тогда сделал?

– Создал кошелек Pay Pal через VPN, зарегистрировал его в Европе. Перевел на него деньги со своей заграничной карты. У меня она есть, потому что я работал в Силиконовой долине. В общем, сегодня вечером я куплю этот керамбит, а Вадька, разумеется, отдаст мне эквивалент его стоимости в рублях. Он честный, неподкупный мент. Взяток не берет.

Почему-то Лике было приятно это слышать. Капитан Спиридонов ей нравился.

В больнице они быстро выяснили, в какой палате искать Викентия, и направились туда. Лика отметила, что ее начальник уже не в реанимации, а это означало, что его жизни и здоровью ничего не угрожает. Вот и хорошо, потому что чувство вины так и не отпустило ее до конца. Запоздало она подумала о том, что не договорилась сразу о платной одноместной палате. Леонтьев был снобом, вряд ли ему понравится лежать с кем-то рядом. И как же эта мысль не возникла у нее вчера, когда Ермолаев сообщил, что Викентий пришел в себя?

К ее изумлению, его палата оказалась одноместной. В большое окно било августовское солнце, у окна стояла импортная функциональная кровать, на противоположной стене висел маленький телевизор. У входа Лика заметила дверь, ведущую в отдельный туалет. В целом палата выглядела свежеотремонтированной и чистой. Интересно, тут везде такие условия?

Мысль промелькнула и ушла, потому что спящий до этого Викентий открыл глаза, заметил их с Антоном и тревожно завертел головой, словно искал кого-то еще. Не нашел и заметно успокоился.

– Лика?!

– Викеш, доброе утро, – сказала она, подошла поближе, села на стоящий у кровати стул, положила на тумбочку пакет с яблоками и апельсинами, поставила стаканчик с нарезанными кубиками дыни, который они купили в супермаркете по дороге. Викентий любил дыню, и ей хотелось его порадовать, словно это в какой-то степени искупало ее неизбывную вину. – Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, уже лучше. Только спать все время хочется. Врачи сказали, что это – побочный эффект от того лекарства и скоро пройдет.

– Вот и хорошо, что пройдет, – торопливо согласилась Лика, чувствовавшая себя крайне неуютно. – Викеш, я позвонила Татьяне. Извини, наверное, надо было подождать, пока ты придешь в себя, но я так испугалась.

– Да ладно. Ты все правильно сделала. Я пришел в себя, а Таня сидит рядом. Она прилетела и даже заставила, чтобы ее пустили ко мне в реанимацию. А потом развила бурную деятельность, организовала мне одноместную палату, вызвала из Питера какого-то профессора, вот пошла его встречать, сейчас вернется. И про командировку ты здорово сообразила. Молодец. Я же ей тоже сказал, что в командировку еду.

Лика выдохнула. Викентий не сердился, что она взбаламутила и вызвала в Сестрорецк его жену. И от присутствия здесь Татьяны ему легче. И ей, Лике, он вовсе не рад, потому что привык рядом с ней ощущать себя крутым мачо, а сейчас чувствует себя слабым и беззащитным, оттого ему и неуютно.

Понимание, накрывшее ее, было внезапным, но – она прислушалась к себе – не приносило боли. Все правильно. Так и должно быть. Когда Викентию плохо, больно и страшно, он предпочитает, чтобы рядом была жена, а не любовница. А ей, Лике, в такой ситуации лучше, что с ней рядом Антон Таланов, которого она когда-то видела сидящим на горшке. И будет готова увидеть снова, если понадобится, вот только пусть лучше окажется, что не надо.

– Викентий, расскажи, как это произошло, – попросила она торопливо. Нужно успеть все выяснить до того, как вернется Татьяна. – Что случилось после того, как я ушла?

– Я позлился немного, что ты бросила меня одного, но потом поужинал. Пришлось съесть две порции пельменей, и твою, и мою. Дальше я выпил чай, лег на кровать и включил телевизор, чтобы скоротать время, пока ты не вернешься, и сам не заметил, как уснул.

Так, понятно. Вечером Викентий не звонил ей, потому что вырубился после долгой дороги.

– А дальше?

– Дальше я проснулся в районе одиннадцати. Удивился, что тебя еще нет, захотел пить. Встал, взял бутылку воды со столика и залпом ее выпил. Эти пельмени были довольно тяжелые, так что пить хотелось зверски, а чая в чайнике не осталось. Со второй бутылкой воды я вернулся в кровать. Решил, что подожду еще полчаса и позвоню тебе с вопросом, когда ты планируешь возвращаться. Я даже начал беспокоиться, если честно.

Вот как! Викентий о ней беспокоился, а она в это время занималась любовью в доме Антона Таланова. У Лики вспыхнули маковым цветом щеки, так ей стало неудобно.

– Потом у меня начались какие-то неприятные ощущения в грудной клетке. Я попил еще воды, а потом стал задыхаться и через какое-то время потерял сознание. Пришел в себя здесь, в больнице. Я сначала думал, что отравился пельменями, но потом приходила следователь и сказала, что в бутылке с водой была растворена какая-то медицинская гадость. Лика, она говорила, что тебя хотели отравить. Во что ты вляпалась, скажи на милость?

– Долго рассказывать, – уклонилась она от ответа.

Впрочем, от необходимости отвечать ее спасла вернувшаяся в палату Татьяна Леонтьева, при виде Гликерии Ковалевой изрядно скисшая. Поверила в версию про командировку или нет? При виде жены Викентий посветлел лицом.

– Танюша…

– Здравствуйте, Татьяна, – поздоровалась Лика. – Рада, что у Викентия все хорошо и что вы смогли так быстро приехать. Кстати, познакомьтесь. Это Антон Таланов. Мой… друг.

Пауза перед словом «друг» была замечена обоими супругами Леонтьевыми. На щеках Татьяны вспыхнул румянец, видно было, что информацию она восприняла с облегчением, но и с любопытством тоже. Она рассматривала Антона, прикидывая, сколько ему лет, стараясь делать это незаметно. Получалось не очень. Викентий же сердито сжал губы. Ему происходящее явно не нравилось.

– И сколько же вам лет, молодой человек? – спросил он. Даже присутствие жены не остановило.

– Двадцать восемь, – ровно ответил Антон.

– И при каких обстоятельствах вы познакомились с Ликой?

– Мы с Лушей знакомы с детства, – голос Антона был все так же безмятежен. – Наши бабушки и дедушки соседствовали и дружили.

– Господи, да когда она оканчивала школу, вы еще под стол пешком ходили! – Викентий с трудом держал себя в руках.

Лика вдруг вспомнила, какой он ужасный собственник. У него и в бизнесе получалось, потому что он все и всегда прибирал к рукам, не давая остальным ни малейшего шанса. Интересно, по итогам одной-единственной встречи с отцом Антона ей кажется, что Илья Таланов совсем другой. Но строительный бизнес у него покруче, чем у Леонтьева. Значит, не в стяжательских талантах дело.

– Когда Луша оканчивала школу, мне было девять лет. – Антон был сама любезность. – Так что под стол я уже не пролезал. Я рос довольно высоким мальчиком. И к тому моменту она уже сюда не приезжала.

– Почему он зовет тебя Лушей? – требовательно спросил Викентий у Лики. – Что это еще за собачья кличка?

– Меня так бабушка с дедушкой звали, – пожала она плечами, – а вслед за ними и все соседи в Сестрорецке. Если тебе не нравится, то это твои проблемы.

– Мне не нравится, – быстро согласился Викентий. – Но почему-то твои проблемы становятся моими. Во что ты тут влезла? Почему меня отравили?

– Полиция разберется, – сказала Лика и встала. Жизни Викентия ничего не угрожало, а все остальное, связанное с ним, ей вдруг стало совершенно неинтересно. – Я рада, что ты поправляешься. И это здорово, что ты не один. Татьяна – вы огромная молодец!

– Я привезла специалиста из Центра Алмазова, – поделилась Леонтьева. – Он сейчас знакомится с медицинской документацией. Викентия или переведут туда, или отпустят долечиваться домой. В любом случае сегодня-завтра мы отсюда уедем.

– Отлично, – согласилась Лика. – Я останусь тут до конца… – Она чуть не сказала «отпуска», но вовремя поймала себя за язык. По ею же придуманной легенде они тут в командировке. – …следующей недели. Закончу все дела, а потом приеду домой и напишу заявление об увольнении. Викентий, я говорю это сейчас, чтобы у тебя было время подумать, кому мне передавать дела. Понимаю, что сейчас не самое лучшее время, ты еще слишком слаб, но думать-то ты точно можешь.

– Увольняешься? Почему? Зачем?

– Я получила выгодное предложение по работе, – сказала она. – Такое, от каких не отказываются.

– Предложение о работе? От кого?

– От генерального директора «ПитСтройТреста» Ильи Таланова. Он расширяет свой офис, и ему требуются финансисты с опытом.

– От Таланова? – услышав фамилию человека, бизнесу которого он завидовал, Викентий побагровел, потом побледнел, глаза его налились бешенством. Лика видела, что он еле сдерживается. – Так, может, ты и в койку к нему успела залезть, а? Иначе с чего такие преференции?

Она не успела ответить.

– Я вам сейчас в морду дам, – тихо и очень вежливо сказал Антон. – И не посмотрю, что вы в какой-то степени пострадавший. Илья Таланов – мой отец. А Луша – моя будущая жена. И оскорблять их обоих безнаказанно у вас, дражайший, не получится.

И у Викентия, и у Татьяны, и у Лики отвисли челюсти. Будущая жена? Это еще что за новости?

– Ты до тридцати шести лет никому не понадобилась, чтобы взять тебя в жены, так теперь решила опуститься на уровень детского сада? – спросил Викентий язвительно.

Теперь Лике захотелось самой дать ему в морду. То есть в самодовольное, лоснящееся, немного осунувшееся за последние экстремальные сутки, но все еще довольно упитанное лицо.

– Пойдем. – Антон потянул ее за руку, не дав реализовать внезапно возникшее желание, и они покинули больничную палату, чувствуя два горящих взгляда себе в спины.

– Куда теперь? – спросила Лика, не глядя на Антона, когда они очутились на улице.

Отчего-то ей было очень неловко, поэтому она и нацепила на себя крайне независимый вид.

Что она будет делать, если он прямо сейчас снова заговорит о женитьбе? Вот встанет на одно колено прямо посредине больничного двора, и надо что-то отвечать. Ответа на столь важный вопрос у Лики не было. Антон Таланов ей нравился. С ним удивительно хорошо заниматься любовью, спокойно спать, вкусно есть, интересно вести расследование, здорово разговаривать и комфортно молчать и просто находиться рядом.

У него прекрасный просторный, хотя и простой дом в Сестрорецке, городе ее детства, а его отец предложил ей работу, взамен той, которую она только что потеряла, причем по доброй воле. Антон Таланов был талантливым программистом, твердо стоящим на ногах и полностью управляющим своей жизнью. Антон Таланов был мальчишкой, на восемь лет младше ее самой, и она видела его на горшке в зимнем пальто и меховой шапке в разгар тридцатиградусной жары, сдающим анализ пота. Сможет она выйти за него замуж или нет? Правильно это или неправильно?

– Давай доедем до «Зеландии», припаркуем там машину и пройдем пешком по Пляжной улице, – предложил он, ворвавшись в девичьи грезы и вовсе не собираясь вставать на колено и делать ей предложение. Размечталась!

– Зачем? – не поняла Лика.

– Раз надежды на камеры не оправдались, должно быть что-то еще, что может нам помочь вычислить преступника. Я не знаю, что это, но Влад Панфилов прав. Выход должен быть.

Оставив машину на парковке «Зеландии», они медленно побрели по Пляжной улице, вглядываясь как в стоящие по правую руку от них дома за заборами, так и в просвет между деревьями слева. Вдалеке виднелся пляж, этим августовским днем живущий своей жизнью. На детских площадках мамы играли с детьми, вдоль кромки моря люди постарше выгуливали собак, проехали несколько всадников на лошадях, принадлежащих местному конному клубу. В Сестрорецке, как рассказал Лике Антон, их было несколько. Она сделала себе зарубку на память обязательно съездить вдвоем на конную прогулку. Потом, когда все неприятности закончатся.

По правую руку открылась большая парковка для машин, на которой их стояло штук двадцать, не меньше. Две машины были с прицепами – домиками на колесах. Антон сделал стойку, и они остановились.

– Это что? Кемпинг? – спросила Лика. – Ты думаешь, они могли быть тут в ту ночь, когда убили Катю?

– Нет, не кемпинг, просто парковка, причем дикая и неохраняемая, – ответил он. – Сюда приезжают заниматься кайтсерфингом. Видишь, сколько воздушных змеев?

Она повернула голову и действительно увидела над морем штук двадцать ярких разноцветных змеев. Между деревьями хорошо виднелись и маленькие фигурки любителей этого водного вида спорта, скользящих на своих досках по водной глади залива, повинуясь требованиям ветра. Кто-то не выдерживал, падал, вставал, кто-то совершал рискованные трюки, но в целом выглядело здорово.

– Юлька моя приезжает сюда кататься, – сказал Антон и пояснил: – Сестра. Она обожает море и ветер, а потому вместе с друзьями бывает тут довольно часто. Тем более что у меня всегда можно переодеться, да и хранить всю эту амуницию удобно здесь, чтобы не таскать ее постоянно в город и обратно. Она просто сейчас на юг уехала, во вторник приедет, я вас познакомлю.

По песчаной тропинке между деревьями не торопясь прошла женщина. Не очень молодая, за пятьдесят, она обладала прекрасной подтянутой фигурой, достоинства которой подчеркивал блестящий на солнце гидрокостюм. Волосы у нее были мокрые, лицо уставшее, но совершенно счастливое. Лика проводила ее глазами. Подойдя к одному из домиков-прицепов, женщина прислонила свой кайт к стене, сняла с руки браслет с небольшим ключиком, отперла дверь фургончика и скрылась внутри.

– Пойдем спросим. – Антон потянул Лику за руку, она как зачарованная послушно пошла за ним.

Владелица кайта согласилась с ними поговорить, лишь попросила подождать, пока она переоденется. Минут через десять она появилась на пороге фургона, одетая уже в джинсы и свободную рубашку под ветровкой. На ногах у нее были кроссовки, мокрые волосы она вытирала пушистым полотенцем.

– Я вас слушаю, – коротко бросила она.

– Вы давно тут расположились? – спросил Антон.

– А что?

– Мы ищем очевидцев одного неприятного события, и решили, что раз вы разбили тут стоянку и остаетесь на ночь, то могли что-то видеть или слышать?

Лицо женщины напряглось, но она явно не испугалась.

– А когда произошло ваше неприятное событие?

– В ночь с понедельника на вторник.

Женщина покачала головой.

– Тогда я не смогу быть вам полезной. Мы с мужем и друзьями приехали сюда только в четверг вечером.

Если Антон и был разочарован, то виду не показал.

– С друзьями? То есть этот второй домик тоже ваш?

– Да, мы вместе.

– Спасибо, – Антон сделал знак рукой, и они с Ликой медленно пошли дальше.

Впереди дорога чуть изгибалась вправо. Лика знала, что пляж тянется вдоль побережья Финского залива еще на несколько десятков километров, но для того, чтобы идти дальше, нужно сойти с дороги и продолжить путь по песочной косе. Пляжная улица же здесь заканчивалась, переходя в уходящую вверх Курортную. По крайней мере на машине дальше было точно не проехать.

Лика остановилась, вопросительно глядя на Антона, но он смотрел в другую сторону, где за деревьями еле виднелась небольшая тентовая палатка. Присмотревшись, Лика увидела также натянутую между деревьями веревку с сохнущим на ней бельем и кострище с подвешенным на рогатине закопченным чайником. Здесь тоже явно расположились любители дикого отдыха.

– За мной! – скомандовал Антон и ступил с дороги на песок.

Палатка оказалась пустой, однако с пляжа раздавались веселые голоса.

– Эй, хозяева! – прокричал Антон громко.

Голоса стихли и тут же раздались вновь.

– Идем! Сейчас будем!

Лика скрестила пальцы в надежде, что на этот раз им повезет. Владельцами палатки оказались три молодых парня, лет двадцати четырех – двадцати пяти, не больше. Лица у них заросли, причем не щетиной, а вполне себе оформившимися бородками, дающими право полагать, что не брились парни дольше чем неделю.

– Привет, – поздоровался Антон, когда троица подошла ближе.

– И вам не хворать, – откликнулся один из парней. – Чего надо?

– Поговорить. Ребята, вы давно тут ночуете?

– Неделю, – чуть настороженно сказал тот же молодой человек. – А что? Мы что-то нарушили? Тут нельзя разбивать палатку?

– Можно, наверное. Вернее, я понятия не имею, можно или нельзя, – признался Антон. – Но мне без разницы. Если вы тут неделю, значит, в ночь с понедельника на вторник тоже были здесь?

– Ну да, – вступил в разговор второй. – Мы в прошлую субботу приехали. Завтра уезжаем.

Да, пока им везло. Лика сжала скрещенные пальцы на левой руке еще крепче.

– Парни, помощь нужна, – серьезно сказал Антон. – Понимаете, можно сказать, что это вопрос жизни и смерти.

– Слушаем, – ребята подошли поближе, расселись на траве, скрестив ноги.

Антон начал рассказывать. Про убийство Кати Панфиловой, про то, как Лика нашла тело, про то, как оно исчезло, пока она бегала за помощью, про машину, гул которой слышался неподалеку.

– Понимаете, шум мотора доносился именно с этой стороны, – говорил он. – Машина, на которой преступник мог вывезти тело, должна была свернуть с Курортной улицы на Пляжную именно здесь. Постарайтесь вспомнить. Вы, случайно, не видели, какая именно машина это была? Правда, дело происходило ночью, но вдруг.

– Ночью мы спим, – рассудительно начал первый парень. – Ну, не раньше одиннадцати ложимся, конечно, но все-таки довольно рано. Темнеет, делать-то совершенно нечего. Ну, у костра посидим с гитарой, ну, пива выпьем – и на боковую. Зато встаем рано, купаемся. Вас какое время интересует?

– В районе половины третьего ночи.

Второй парень присвистнул и засмеялся.

– Ну вы даете!

– Я видел машину, – это сказал третий. Самый молоденький из всех. – Я просто это, – он покосился на Лику, но все-таки закончил, – отлить ходил. Мы вечером арбуз купили, вот меня и подняло. Я когда проснулся, на часы в телефоне посмотрел. Было два сорок, и машину я сначала услышал, а потом и увидел.

– Таки увидел? В темноте-то? – делано усомнился Антон.

– Так уж не кромешная тьма-то, – рассудительно продолжил парень. – Да я и недалеко был. Как раз у дороги, причем с той стороны. Там заброшенный участок, пустырь. Не на пляж же в туалет ходить. Я застыл, чтобы водитель меня не увидел, неудобно все же. Да и страшновато одному ночью. А машина мимо проехала, не спеша. В смысле, не быстро. А потом, спустя минут десять, снова проехала. Но я не уверен, что та же самая, я уже в палатку вернулся, так что снова ее не видел, а только слышал, но звук был такой же.

– И ты так уверен, что это было именно в ночь с понедельника на вторник? – Лика боялась поверить в такую удачу, поэтому специально уточняла детали, чтобы потом не расстраиваться.

– Я ж говорю, мы арбуз ели, – для непонятливых пояснил собеседник. – А его мы как раз в понедельник купили. В субботу мы приехали, у нас вся еда с собой была и на воскресенье хватало. А в понедельник мы за едой отправились. Туда пешком, обратно на такси. И арбуз купили. Один раз. Так что все точно.

– И какая именно машина ехала мимо тебя? Марка, цвет, номер?

– Номер не заметил, врать не буду, – сказал парень. – И цвет тоже сомнительно. Темно все же было. Точно не светлая. Может, черная или синяя, а может, вишневая. А что касается марки… На Toyota RAV4 похожа.

Лика вздрогнула, потому что у Антона была именно такая машина. Они приехали на ней, оставив ее на парковке «Зеландии».

– Спокойно, – сказал Таланов, заметив ее явный испуг. – Меня в ту ночь здесь не было. Точно «Тойота»? Ни с чем не путаешь?

Парень явно засомневался.

– Темно было, – повторил он. – Я шильдик, само собой, не разглядел. Но по очертаниям похожа. Хотя… У моего отца Chery Tiggo, так она вылитый RAV.

– Ага. И Hyundai Tucson тоже из этой же оперы. – Вид у Антона был задумчивый. – Ладно, парни. Спасибо за помощь. Говорите, завтра домой собираетесь? Я к тому, что, может быть, придется свой рассказ про арбуз полиции повторить.

– После обеда сворачиваться начнем, – сказал самый старший парень. – До этого времени здесь будем. Повторим, если надо. Не сомневайтесь.

Еще раз поблагодарив компанию и выбравшись на дорогу, Лика с Антоном двинулись по Курортной улице, чтобы вернуться к «Зеландии» другой дорогой. Почему они пошли именно этим путем, Лика не знала.

– Как ты думаешь, Спиридонов и Снегова захотят поговорить с этими парнишками? – спросила она. – Или это никакое не доказательство? Но ведь машина действительно была. Когда я услышала крик, было половина третьего. Машина проехала туда в два сорок. У меня как раз десять-двенадцать минут ушло на то, чтобы добежать до пляжа, увидеть тело и броситься за помощью. А потом загрузили тело и проехали обратно. И никаких камер на этом пути нет, преступник это отлично знал.

– Никакое не доказательство, – задумчиво ответил Антон. – То, что машина была, мы и так знаем. Но ни номера, ни цвета, ни модели. Так что это мог быть кто угодно. Как ты справедливо заметила, у меня Toyota RAV4. И у Влада Панфилова тоже. Просто у него черная, а у меня белая.

– Парнишка сказал, что машина была темная.

Антон снова усмехнулся.

– Ночью все кошки серы. Ему могло показаться. В темноте белая машина может казаться темной.

– А какие машины у всех остальных? – спросила Лика и затаила дыхание. – У Ермолаева, у Анны Марлицкой, у Благушина, у Эльмиры Степановны, наконец?

– У Анны и Эльмиры Степановны – не знаю. Я не уверен, что у администраторши вообще есть машина, но этот вопрос мы у Ирины выясним. Они общались, так что она, наверное, знает. А вот у ее отца как раз вишневый Chery Tiggo, а у Ермолаева, ты будешь смеяться, темно-синий Hyundai Tucson. Так что мы с тобой проделали гигантскую работу, нашли свидетеля и все равно ничего не узнали. Круг подозреваемых не изменился.

Он снова остановился, и Лика перевела взгляд с его лица на дом, перед которым они стояли. Участок, огражденный забором из деревянного штакетника, местами покосившегося, выглядел заброшенным. Внутри стоял деревянный, явно нежилой дом, окна которого были заколочены деревянными щитами, кое-где оторванными. На доме висела ржавая вывеска с каким-то старым, похоже еще финским, названием улицы. Не следившая за дорогой Лика не совсем понимала, где именно они находятся. Местность выглядела пустынной, запущенной и отчего-то зловещей.

– Что это за место? – спросила она внезапно дрогнувшим голосом.

– А это тот самый дом, где преступник спрятал тело Екатерины Панфиловой, – ответил Антон.

* * *

Дойдя до «Зеландии» и забрав машину, они вернулись к Антону. Дом встретил их пустотой и тишиной. Влад Панфилов исчез, оставив дверь открытой. Интересно, что это означало? Он ушел, потому что боялся разоблачения? Был уверен, что Антон и Лика обязательно что-нибудь найдут? Или просто оказался не в силах терпеть тишину и одиночество в чужом доме? И куда ушел?

Впрочем, от отсутствия Панфилова рядом Лика вдруг испытала облегчение. Подсознательно она все равно его побаивалась. Да и со всеми остальными вольными или невольными участниками этой истории она не могла чувствовать себя в безопасности. Это чувство дарил только Антон, и она то и дело бросала на него благодарные взгляды.

Позвонила Светлана, пригласила вместе пообедать. Они с благодарностью согласились, потому что готовить не хотелось, да и соседи были людьми хорошими. Зачем обижать отказом? День сегодня оказался прохладнее предыдущего, поэтому стол Светлана накрыла в доме, а не в беседке. Она сварила очень вкусную солянку, потушила в духовке курицу с мини-картофелем, приготовила оливье с языком и испекла фирменный яблочный пирог, цветаевский, как она его назвала, уверяя, что рецепт этого пирога изобретен знаменитой поэтессой.

Разговор за столом, естественно, крутился вокруг последних событий. Лика и Антон рассказывали все, о чем смогли узнать, Светлана ахала и прижимала к груди полные руки в милых ямочках, Николай крякал и налегал на наливку домашнего, разумеется, приготовления, которую его хозяйственная жена делала из растущей на участке черной смородины.

Лика озиралась по сторонам. Ей все казалось, что вот-вот в кухню зайдет дед, подмигнет ей, как делал всегда, сядет на свое законное место во главе стола. Странное ощущение, что она наконец дома, куда вернулась после долгого-долгого отсутствия, не отпускало. Что за магия места! Много лет она не вспоминала этот дом, всю свою жизнь здесь, как будто боялась прячущихся в глубинах сознания чудищ, способных вырваться и сожрать ее всю, целиком.

Сейчас чудища жалобно скулили в намордниках. Они оказались совсем нестрашными. А окружающая ее атмосфера – теплой и доброй. Лика была здесь на месте. Собой. Среди своих. И это ощущение наполняло ее какой-то невиданной доселе легкостью.

– Ой, Светлана, – вдруг вспомнила она. – Я же нашла фотографию Кати Панфиловой. Вы сказали, что сейчас ее и не узнали бы, мол, видели только совсем юной девушкой. Вот я и попросила у… В общем, нашла.

Она чуть не проболталась, что фотографию дал ей Влад. Но видеть сбежавшего из-под домашнего ареста Влада она никак не могла. Не рассказывать же соседям, что они с Антоном половину суток скрывали беглого преступника? К счастью, соседка не обратила на ее оговорку никакого внимания.

– Ой, покажи, – оживилась она, вытирая руки о передник.

Бабушка делала это тем же жестом, перед тем как взять что-то важное. Письмо от сына, Ликиного отца, которое дед забирал из почтового ящика, возвращаясь с работы, газету, в которой он считал необходимым показать ей какую-то заметку, рецепт, выписанный доктором Ермолаевым. Как будто, переселившись в этот дом, Светлана переняла бабушкины повадки и манеру вести хозяйство. Царское варенье, да. У Лики вдруг навернулись слезы на глаза, такой острой оказалась тоска по бабушке.

Она потыкала пальцами в телефон, выводя на экран фотографию, скинутую накануне Владом, протянула Светлане. Та бережно взяла чужой гаджет, стараясь не прикасаться к экрану, потянулась за очками, водрузила их на нос и внимательно уставилась на изображение.

– Красивая, – сказала она с легким напряжением в голосе. Чем было вызвано это напряжение, Лика не знала, но оно ей отчего-то не понравилось. – Вы же с ней ровесницы были, да?

– Она на год младше, – пояснила Лика. – Но я не такая красивая, да.

В этих словах не было ни самоуничижения, ни кокетства. Она просто констатировала факт. Очень похожая на старшую сестру Регину, Катя была действительно очень красивой женщиной. Точнее, ослепительной и яркой, не то что словно сотканная их полутеней и пастельных полутонов Гликерия Ковалева. Их даже сравнивать было нельзя, насколько они были разными. Если оперировать категориями стихий, то Катя – огонь, обжигающий, бесконтрольно распространяющийся на огромные территории, выжигая по дороге все живое, а Лика – вода. Текучая, прохладная, освежающая в летний зной. Как вода может завидовать огню? Кроме того, столкнись они в неизбежной схватке, понятно, кто победит.

От того, что такие глупые мысли лезут в голову, Лика даже засмеялась тихонько.

– Не говори глупостей, – фыркнула Светлана. – Ты тоже очень красивая. Просто у тебя красота другая. Не режущая глаз. Эта Катя – как змея. Те тоже очень красивые, только приближаться опасно и в руки брать не стоит. А вы знаете, я ее раньше где-то видела. Точно. Видела.

– Ну, она же в Сестрорецк вернулась. А город хоть и не маленький, но все равно встретиться можно. В магазине, в больнице, в аптеке или в парке. В общем, нет ничего странного в том, что вы могли встретиться.

– Нет, – подумав, сказала Светлана. – Я ее видела не в Сестрорецке. Скорее в Питере. Вот только при каких обстоятельствах, не помню. Вот ведь память дырявая стала.

– Да не важно это, – утешил ее муж. – Видела и видела. Какая разница?

– Да мучиться теперь буду, пока не вспомню, – с досадой проворчала женщина и вдруг хлопнула себя по лбу. – Варенье. Варенье же забыла в розетку положить. То самое, царское, к чаю.

Она вскочила из-за стола и засуетилась, наводя идеальный порядок. Разговор свернул куда-то в сторону. Они заговорили о невиданном в этом году урожае яблок, который предстояло весь переработать. Компоты, варенья, замороженная начинка для будущих пирогов, сидр и свежий яблочный сок ждали своего часа. Да, у бабушки тоже никогда ничего не пропадало.

Выпив чаю и поблагодарив за обед, Антон и Лика ушли домой. Он вернулся к работе, а она легла на диван в гостиной и моментально уснула. Проснулась, когда часы показывали без пятнадцати восемь вечера. Голова была тяжелой, во рту сухо. А вот не надо спать на закате солнца, неполезно это. Бабушка всегда будила деда после семи, если тот вдруг засыпал не вовремя.

Лика потрясла головой и отправилась на поиски Антона. Тот сидел в своем кабинете и увлеченно стучал по клавишам компьютера.

– О, проснулась, соня!

– Да, чего-то я разоспалась. Ты скоро?

– Разоспалась, потому что организм таким образом сбрасывает напряжение, – назидательным тоном ответил он. – Освобожусь через полчаса. Ты как? Не заскучаешь?

– Ужин пока приготовлю, – благонравно ответила Лика. – И маме с папой позвоню. Они меня, наверное, совсем потеряли. Им, конечно, невдомек, что у нас тут происходит, но успокоить их все равно надо.

– Заверь своих родителей, что у тебя все хорошо. Нынче и навсегда, – сообщил Антон. – Потому что теперь я за тебя отвечаю!

– Прекрасно, так и сделаю. – Лика подошла, чмокнула его в затылок и тут же ретировалась, чтобы не отвлекать от важной и нужной работы.

У мужчины нельзя виснуть на шее. Ему нужно давать свободу, особенно когда речь идет о любимом деле. Так всю жизнь вела себя бабушка по отношению к деду, и мама по отношению к папе тоже. Женщина – важная часть жизни, но не вся жизнь. И это не обидно, а хорошо и правильно. Если женщина занимает собой все пространство, вытесняя из него кислород, то рано или поздно мужчине становится нечем дышать. А в нехватке кислорода мозг погибает. Начинаются необратимые изменения. Ничего хорошего это не сулит. Никому.

Ретировавшись на кухню, Лика приготовила легкий ужин. После Светланиного обеда есть не хотелось, поэтому она нарезала салат из овощей и кинула на сковородку по куску мяса. С бокалом красного вина будет самое то. Антон освободился, как и обещал, через полчаса. С тарелками и бокалами они расположились в гостиной перед телевизором и включили сериал, который, как выяснилось, оба давно хотели посмотреть.

Впрочем, когда еда закончилась, сериал плавно перетек в неспешное, тягучее и сладкое занятие любовью. Сначала они возились на диване, потом перебрались в спальню, но и там то прекрасное, что существовало между ними, не кончилось, а продолжилось, повторяясь снова и снова. Лишь часов в одиннадцать Антон перекатился на свою половину кровати и моментально уснул. Лика улыбнулась. Сама она спать не хотела, сказывался длительный сон на закате, а он работал почти всю прошлую ночь, так что понятно, отчего его срубило.

Выбравшись из кровати и натянув футболку Антона, Лика вернулась в гостиную, навела там порядок после учиненных ими бесчинств, унесла на кухню и перемыла посуду, выключила телевизор и свет по всему дому, уселась в темноте кухни и уставилась в окно. Ей нужно было подумать.

С работы она уволилась, с Викентием явно рассталась. И что дальше? Конечно, предложение устроиться в «ПитСтройТрест» сделано Ильей Талановым на полном серьезе, и если она согласится, то проблем с зарплатой не будет. А вот с личной жизнью? После вскользь оброненной фразы, что Лика – его будущая жена, Антон не повторял подобных опрометчивых заявлений. Где она будет жить, если переедет в Питер работать? Здесь, в этом доме на побережье? Или снять квартиру, а потом заниматься продажей своей и покупкой новой недвижимости? Или просто пока надо подождать, а не бежать впереди паровоза? Рано или поздно туман рассеется, и все встанет на свои места.

Телефонный звонок вырвал ее из раздумий. Она глянула на экран. Ермолаев. Часы показывали уже без десяти полночь, и Лика вдруг встревожилась: что может быть нужно от нее доктору в такое время? Или еще что-то случилось? Викентию стало хуже? Эльмира Степановна умерла? Или совершено новое преступление?

– Да, Дмитрий Владимирович, – сказала она, нажав на кнопку ответа. – Я вас слушаю. Что случилось?

– Добрый вечер, Луша, – ответил голос в трубке. – Или вы предпочитаете, чтобы я звал вас Гликерией?

– Вы можете звать меня как хотите, – заверила она.

– Да. Хорошо. Луша, мне кажется, я вспомнил очень важную деталь. Вернее, я ее не вспомнил, а не поленился найти в архивах больницы. Мне показалось это важным. Наверное, это глупо, и я должен сразу рассказать это не вам, а полицейским. Но мне кажется, что они в лучшем случае поднимут меня на смех, а в худшем решат, что я это все придумал специально, чтобы отвести от себя подозрения. Эта маска, найденная на бывшем участке Батуриных рядом с надувной куклой… Видите ли, она действительно моя. В смысле, из моей коллекции. И это заставляет полицию подозревать меня в двух убийствах.

– Дмитрий Владимирович, вы успокойтесь и говорите яснее, – попросила Лика. – Я пока ничего не понимаю. Что вы вспомнили? Что нашли в архиве? При чем здесь маска? И если она ваша, то как оказалась на другом участке?

– Да-да, я знаю, что вы тоже подозреваете меня. – В голосе Ермолаева зазвучало что-то похожее на отчаяние. – Красные кеды… Сапоги с дубовым листом на подошве… Шантаж сестер Батуриных… Маска… Луша, наверное, именно поэтому я хочу сначала рассказать все, что узнал, вам. Черт его знает, почему, но мне не все равно, что вы про меня думаете. Наверное, дело в том, что я очень уважал вашего деда. Давайте я приду и все вам расскажу, а потом мы вместе решим, что нам делать.

– Хорошо. Приходите, – решительно сказала Лика. – Я в доме Антона Таланова. Только он спит, и я не хочу его будить. Вы будете не против, если мы поговорим на крыльце?

– Нет-нет. Только оденьтесь потеплее, ночь сегодня совсем холодная. Я буду минут через пять-семь.

Пожалуй, нужно воспользоваться дельным советом. Не выходить же на крыльцо в футболке на голое тело! Тихонько пробравшись в спальню, чтобы не разбудить Антона, Лика принялась одеваться, периодически бросая взгляды на кровать. Антон лежал на боку, как ребенок, подложив под щеку обе ладони и согнув в коленках ноги. Он ровно дышал во сне, не издавая никаких звуков. Грудь его мерно вздымалась и опускалась, веки подрагивали, как будто он видел какой-то сон, судя по легкой улыбке, приятный. Лика вдруг решила, что это она ему снится.

Она натянула трусики, джинсы, заправила в них футболку, потянулась за висящей на спинке стула толстовкой. Ее торопливые действия вдруг напомнили ей другую ночь и сборы двадцатилетней давности, когда куда-то так же споро и бесшумно, чтобы не разбудить жену, собирался ее дед Андрей Сергеевич Ковалев. С той ночной вылазки ему уже не суждено было вернуться. Лика вздрогнула.

– Я не буду бояться. Не буду бояться, – строго сказала она сама себе. – Я никуда не пойду, я не буду удаляться от дома. Я просто поговорю на крыльце с Ермолаевым, и в случае чего громко-громко закричу, и тогда Антон проснется и спасет меня.

Закончив одеваться, она засунула в задний карман джинсов телефон, на цыпочках прокралась в прихожую, плотно притворив дверь спальни, нагнулась, чтобы надеть кроссовки, и застыла, услышав стук в дверь. Так, Ермолаев уже пришел. Не надо, чтобы он разбудил Антона.

Так и не обувшись, Лика выскочила на крыльцо босая, лишь успев сорвать с вешалки куртку. Доктор Ермолаев топтался перед дверью. Дождя не было, но одет он был в длинный дождевик, правда без надвинутого на лицо капюшона, и этот дождевик вдруг сдвинул что-то в голове, вызывая прочно забытые воспоминания.

Дождевик. Кажется, в ту ночь, когда убили Регину, там, на пляже, был человек в дождевике. Но это был не дед, ушедший из дома в своей обычной куртке. Это был кто-то другой, мужчина в брезентовом плаще и резиновых сапогах, вот только у него лицо надежно скрывалось за надвинутым капюшоном.

– Луша, спасибо, что согласилась со мной встретиться, – проговорил Ермолаев. – Я не знаю, насколько важно то, что я накопал, может быть, это все глупость неимоверная.

Лика практически не слушала, что он говорит, погруженная в свои воспоминания. Лицо. Ей надо вспомнить лицо человека в дождевике. Почему он всплыл в ее сознании? Что он делал? Где стоял? Почему она вообще сейчас его вспомнила? Бубнеж Ермолаева мешал ей сосредоточиться.

– Дмитрий Владимирович, – с досадой сказала Лика, бросив тщетные попытки вспомнить, – вы бы уже начали рассказывать по порядку, а то мы понапрасну теряем время.

– Да-да, – ее собеседник вздохнул. – В общем, я поднял в архиве историю болезни Насти. Они хранятся двадцать пять лет, а прошло только двадцать, так что, можно сказать, повезло. Так вот, там разночтения, понимаешь? Она действительно поступила с острым панкреатитом, но это было на сутки позже, чем они всем сказали.

Настя? Господи, это еще кто? Лика хотела задать этот вопрос, но не успела. Женский крик разрезал ночную тишину, и в нем было столько страха и боли, что слова застыли у Лики на устах.

– Помогите!!!!!

Крик доносился с пляжа. Лика заметила, как Ермолаев изменился в лице.

– Вдруг это Аня? – пробормотал он, одним прыжком слетел с крыльца, практически не касаясь ступенек.

Он мчался к воротам, не обращая больше на Лику никакого внимания. Немного подумав, она побежала за ним, не тратя времени на то, чтобы вернуться в дом и разбудить Антона. Потом, все потом.

Сначала трава, а потом песок неприятно холодили пальцы. Как и двадцать лет назад, она босая. Фонарика у нее не было, поэтому ночная августовская тьма, пусть и не такая густая, как на юге, скрывала пространство, в котором лишь угадывались очертания деревьев, элементов детской площадки, скамеек.

Помимо темноты на пляж еще наползал туман. Видно становилось совсем плохо, и Луше отчаянно хотелось вернуться туда, домой, где было тепло, уютно и безопасно, где можно было включить свет, разгоняя живущих в темноте демонов, и где спал совсем не похожий на демона мальчик из ее детства. Антон Таланов.

Яркий свет фонарика, зажженного кем-то другим, находящимся чуть впереди и сбоку, под деревьями, разрезал белесую от тумана темноту, и Лика увидела лежащую на спине женскую фигуру. Ощущение дежавю усиливалось, отчего начинала противно кружиться голова. Правда, платье на лежащей женщине было не белое, как у Регины Батуриной, а какое-то темное. В похожем сегодня принимала их во время обеда Светлана, надев поверх фартук, как носила бабушка.

Лика оцепенела, но заставила себя сделать еще несколько шагов, с трудом передвигая вязнущие в холодном песке ноги. Над телом на коленях стоял человек, одетый в дождевик с капюшоном, надежно скрывающим его лицо. Ермолаев? Или у того был какой-то другой дождевик?

Она не осознавала, что хорошо видна в луче света, вырезающего из тьмы ее фигуру. Человек в дождевике медленно повернулся, и теперь ей было хорошо видно его лицо. Да. Тогда, двадцать лет назад, он тоже повернулся к ней, и она его увидела и узнала, просто проклятая амнезия, возникшая в результате шока, надежно запечатала увиденное в памяти.

Фонарик в чужой руке дрогнул, луч света описал полукруг, из-за чего лежащее на песке тело пропало из виду. Луша пыталась закричать, но не успела, потому что закричал кто-то другой. Голос был знакомый, но сильно искаженный, она не могла с ходу определить, кто именно кричал.

– Прочь! – требовал голос. – Прочь отсюда. Беги! Луша, беги!

Она повернулась и побежала вдоль моря, удаляясь от дома все дальше и дальше. Слева плескались на берег равнодушные воды Финского залива, справа вставали сосны, загораживая выход на тротуар, за спиной оставалось страшное, требующее, чтобы она бежала, уносила ноги, спасалась.

Голос за спиной кричал что-то еще, но его уносил ветер, поэтому слов она разобрать не могла. Потом крик прекратился, точнее, превратился в хрип. Стало еще страшнее. Лика остановилась. Господи, да это же все уже было, было! Она не может убежать второй раз. Тогда ее спас дед. Спас своим криком и умер, потому что сердце его не выдержало ужаса от того, что он стал свидетелем убийства, и страха за внучку.

Сейчас ее спасал другой человек, гнал своим криком прочь, но она не могла оставить его один на один со злом. Если он тоже умрет, как дед, она никогда себя не простит. Она должна вернуться и сделать все, чтобы монстр, убивший несколько человек, был наказан. Она повернулась и пошла обратно, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, снова перейдя на бег.

Когда она вернулась на место преступления, то увидела, как две фигуры в дождевиках, хрипя и рыча, катаются по песку. В руке одного она увидела нож, которым он пытался наносить удары. Второй отбивался голыми руками, стараясь пригвоздить противника к земле и обездвижить. В темноте ей было не очень понятно, кто берет верх, и от этого становилось очень страшно.

Женщина, еще недавно лежавшая на песке, теперь стояла на коленях и тоже хрипела, держась руками за горло. Значит, ее пытались не зарезать, а задушить. Жива, это главное. Лика подбежала к женщине, оказавшейся Светланой, наклонилась, обняла за плечи.

– Помощь нужна?

Та покачала головой.

– Беги, девочка, – хрипло сказа она в перерыве между жуткими полувздохами-полувсхлипами. – Беги за подмогой. Буди всех. Николая, Антона, в полицию звони. Всех буди, всех.

Нет, она ни за что не уйдет, оставив соседей в беде. Вспомнив про телефон, Лика вытащила его из заднего кармана и набрала номер Антона. Он взял трубку после второго гудка. Надо отдать ему должное, понял он все сразу.

– Сейчас буду, – коротко кинул он, и Лика слышала в трубке шаги его босых ног по полу и шорох, свидетельствующий о том, что он натягивает одежду. – Луша, береги себя, никуда не лезь. Поняла?

Она отключилась, потому что не собиралась давать невыполнимых обещаний. Покрутив головой в поисках чего-то подходящего, Лика с удовлетворением обнаружила неподалеку суковатую ветку дерева, видимо сбитую летней грозой. Ух какие в ее детстве в Сестрорецке бушевали грозы! Интересно, сейчас тоже так? Надо будет спросить у Антона или у Светланы, или…

Впрочем, думать сейчас о красотах природы совсем не время. Засунув телефон в карман, она добежала до ветки, примерилась, подняла ее двумя руками, подбежала к по-прежнему сражающимся на земле мужчинам, размахнулась и ударила одного из них по голове. Издав короткий вскрик, он обмяк в руках соперника. Тот, перевернувшись, быстро сел всем весом на ноги поверженного врага, вырвал у него нож, отбросил далеко в сторону, скрутил руки за спиной.

– Вытащи у меня из штанов ремень, – распорядился Ермолаев. – Быстро, ну! Пока он не очухался, лучше его связать. Здоровый же бугай оказался. Света, помоги.

Светлана, уже поднявшаяся на ноги, но все еще зажимающая руками горло, подобралась поближе. Вдвоем с Ликой они расстегнули дождевик, неловкими пальцами вытащили из шлевок ремень, протянули Ермолаеву. Доктор быстро и вполне профессионально связал руки лежавшему человеку. Тот, похоже, приходил в себя, потому что начал стонать.

– Проверь на нем ремень. Еще ноги связать нужно. – Ермолаев дышал сквозь зубы с легким присвистом, словно ему было больно, но он старательно превозмогал эту боль.

– Дмитрий Владимирович, вы ранены?

– Ножом он меня задел. Бок, – коротко ответил тот. – Луша, торопись, девочка.

Превозмогая отвращение, Лика просунула руки под живот лежащего на песке человека, ощупала его талию. Нет, ремня не было. Стащив через голову толстовку, она кивнула Светлане, и вдвоем они связали ноги толстовкой, как следует стянув рукава.

– Готово!

Со стороны улицы к ним со всех ног бежал Антон. Добежал, плюхнулся на песок рядом с Ермолаевым, навалился на лежавшего, кивнув, что принял «эстафету». Доктор, чуть пошатываясь, поднялся, скинул свой брезентовый дождевик, задрал надетую под ним толстовку, обнажая бок, где наискосок тянулся длинный кровоточащий надрез. Лика вскрикнула.

– Пустяки, царапина, – успокоил ее Ермолаев. – Не переживай, девочка. Я военный врач, я знаю. Антош, ты полицию-то вызвал?

Словно в ответ на его вопрос где-то вдалеке раздался пронзительный вой сирены. Через пару минут пляж наполнился людьми. Капитан Спиридонов появился вместе с еще двумя оперативниками, следом приехала машина следственного комитета, из которой вышли Мария Снегова, а еще захваченный ею дежурный криминалист. Потом появилась «Скорая», сразу занявшаяся охающей Светланой и морщащимся от боли Ермолаевым.

– Антох, вставай, – сказал Спиридонов, подходя ближе. – Вставай-вставай, теперь мы им сами займемся.

Антон поднялся, шагнул к Лике, которая тут же уткнулась носом в его широкую, очень твердую грудь. От проникающего сквозь футболку ночного холода ее начало трясти. Она с какой-то ленивой медлительностью подумала, что не помнит, куда отбросила куртку. Он стащил свою ветровку, накинул ей на плечи.

– Простудишься.

– Встаем! – Двое полицейских рывком подняли лежащего на песке ничком человека. Со связанными руками и ногами, он висел кулем, злобно оглядывая окружающих. Лика поймала его взгляд. Смело и решительно, не так, как двадцать лет назад, в августе 2003 года.

– А я ведь видела вас тогда, Константин Ливерьевич, – сказала она негромко. – Я просто об этом забыла, а сейчас вспомнила.

Учитель истории Константин Благушин грязно выругался в ответ.

Спустя два часа все закончилось. Благушина увезли в отдел, показания Светланы, Ермолаева и Лики записали. Госпитализация доктору и соседке не требовалась, поэтому они разошлись по домам. Ушли к себе и Лика с Антоном.

– Ты правда вспомнила, что видела его в ночь убийства Регины? – спросил Антон, заваривая чай.

Они оба понимали, что сейчас точно не уснут.

– Да, конечно. Я видела его, и он меня тоже, именно поэтому дед закричал, чтобы я убегала. Он умер, потому что боялся за меня, а еще переживал, что опоздал на пляж, не смог спасти Регину. Я убежала, а Благушину было некогда меня искать. Он вернулся домой, видимо до утра ожидая неминуемого ареста. Но, на его счастье, моя память от шока заблокировала увиденное. А бабушка, которую я привела на место преступления, решила, что во всем виноват дед, и позвонила Марлицкому. Он уничтожил все улики, которые наводили подозрение не только на деда, но и на дочь полковника. Настоящему убийце несказанно повезло. Представляю, как он удивился, когда в убийстве Регины обвинили совсем посторонних людей. А потом деда похоронили, меня увезли, бабушка продала дом и уехала навсегда. И его грех оказался скрыт от людских глаз на долгие двадцать лет.

К вечеру следующего дня дружная компания снова собралась в доме Светланы и Николая, том самом доме, где прошло детство Гликерии Ковалевой. Светлана, несмотря на то что разговаривала по-прежнему хриплым голосом, наготовила столько еды, что глаза разбегались. Антон и Лика принесли дыню и арбуз, Ермолаев и Анна Марлицкая – шампанское и вино, Влад Панфилов – виски. Вадим Спиридонов передал хозяйке большой пакет груш и винограда, а следователь Снегова – коробку с крохотными, на один укус, пирожными.

Наконец расселись за большим круглым столом в гостиной, под свисающей скатертью которого в детстве любила прятаться девочка Луша.

– Ну что? Рассказывайте скорее, – нетерпеливо начала Светлана. – Мне прямо не терпится узнать все детали этой ужасной истории.

– Вы как на пляже-то оказались? – спросила Лика. – Давайте начнем с конца, потому что именно этого я не понимаю.

– Да вспомнила я, где и когда видела Катю Панфилову, – виновато глядя на мужа, призналась Светлана. – Помнишь, деточка, я тебе говорила, что как-то встретила в торговом центре в Питере учителя нашего с молодой женщиной? Так вот это Катя и была. Мне сначала подумалось, что ошибаюсь я, а потом поняла: нет, не ошибаюсь. Точно она. И даже платье на ней было то же самое, что на фотографии, которую ты мне показала. В общем, мне подумалось, что это странно. Когда мы убийство обсуждали, Константин-то Ливерьевич словечком не обмолвился, что с потерпевшей встречался.

– И вместо того чтобы сообщить об этом полиции, вы позвонили Благушину, – с укором прокомментировала Снегова.

Светлана еще больше стушевалась.

– Да. Вот ведь дура старая! Решила, что, может, этому какое объяснение есть, а я хорошего человека под монастырь своими подозрениями подведу. В общем, позвонила я ему. А он предложил встретиться, но так, чтобы никто об этом не знал. Мол, это не его тайна. Да и я не хотела, чтобы Коля знал, что я задумала, поэтому дождалась, пока он спать ляжет, а сама собралась и пошла на пляж.

– А дальше все понятно, – покачал головой Спиридонов. – Благушин-то спер из альбома фотографии, на которых Катерина и Регина в юности, потому что по ним Панфилову вполне можно узнать. Он боялся, что Светлана вспомнит ту их единственную встречу в торговом центре, будь она неладна. Он был уверен, что ему ничего не угрожает, звонок Светланы застал его врасплох, и он занервничал, позвал ее на встречу, чтобы избавиться от очередного свидетеля.

– Подождите, давайте по порядку, – взмолилась Светлана. – Сначала.

– А начало этой истории было положено больше двадцати лет назад, – сказала Лика. – Мария, можно я расскажу, а вы дополните меня там, где я чего-то не знаю.

Следователь кивнула.

Учитель истории Константин Благушин был вполне примерным семьянином, никогда не заглядывающимся на женщин, несмотря на то, что смолоду он был очень красивым человеком. Жил со своей женой Анастасией, воспитывал дочку Ирочку. Жизнь его круто поменялась в тот момент, когда он, как мальчишка влюбился в старшую дочь соседей Регину Батурину.

Страсть, от которой мутилось сознание, возникла, когда Регине исполнилось всего шестнадцать лет. Девушка перешла в последний класс школы, и однажды на общем празднике, который так любили устраивать для соседей летом, Благушин обнаружил, что Регина превратилась в настоящую красавицу, и начал осаду.

Константин к тому же был еще и прекрасным рассказчиком. Девушка быстро попала под его чары, и у них закрутился бурный роман. Встречались они в заброшенной лодочной станции на пляже. И именно свидетельницей такого тайного свидания однажды нечаянно стала Луша.

Катя, страшно завидовавшая старшей сестре, решила, что тоже влюблена в школьного учителя, и вознамерилась рано или поздно отбить его у Регины, о чем и сообщила своей подружке. Разумеется, для остальных роман школьницы и учителя оставался тайной, поскольку иначе возлюбленному грозили бы серьезные неприятности. Связь с несовершеннолетней могла привести не только к увольнению, но и к уголовному делу.

– Связь эта продолжалась четыре года, Благушин показал на допросе, что обожал свою юную любовницу, дарил ей подарки и даже был готов развестись, как только ей исполнится восемнадцать, – встряла в рассказ Снегова. – Однако девушке этот роман уже поднадоел. Достигнув совершеннолетия, она сообщила, что собирается сначала окончить учебу, а потом и вовсе стала водить любовника за нос. Она начала задерживаться после занятий в медучилище, в которое поступила после школы, куда-то исчезать вечерами, отказываться от встреч в лодочном домике, а потом громом среди ясного неба прозвучала новость, что Регина выходит замуж.

В памяти Лики снова всплыло счастливое смеющееся лицо красивой юной девушки в белом, развевающемся на ветру платье и в венке из полевых цветов на голове. Ее кружил на руках высокий, молодой, тоже смеющийся парень в военно-морской форме. Владислав Панфилов.

Узнав про помолвку, Благушин стал преследовать возлюбленную и угрожать, что убьет ее жениха, если она не одумается и не вернется к нему. Она очень волновалась и расстраивалась, и, вконец запутавшись, решила посоветоваться с человеком, которого очень уважала. С Андреем Сергеевичем Ковалевым. Она рассказала мудрому соседу все.

– На фотографиях, которые были в альбоме, украденном Благушиным, видно, с каким напряженным вниманием мой дед всматривается в лицо Константина Ливерьевича, – рассказывала Лика. – На тех фотографиях вообще видны эмоции и чувства всех собравшихся в тот день в доме Батуриных. Напуганной Регины, взбешенного Благушина, сердитой Анны, расстроенного Ермолаева и задумчивого деда.

Все внимательно слушали ее рассказ о том, что параллельно Регина узнала, что беременна от своего преследователя. Ей было необходимо тайно сделать аборт, и она обратилась за помощью к Дмитрию Ермолаеву, шантажируя того из-за его встреч с Анной Марлицкой.

Не добившись желаемого, Регина рассказала о романе дочери полковнику Марлицкому, и Анна решила пристыдить шантажистку, так вольно распоряжающуюся чужими секретами. Она случайно оказалась на пляже, не догадываясь, что там у девушки назначена встреча с Благушиным, на которую должен был прийти и Андрей Ковалев, чтобы положить конец грязной истории.

От Ермолаева Анна знала, что и Регине есть что скрывать. И спросила, насколько девушке понравится, если жених узнает о ее неверности и беременности. Их громкий эмоциональный разговор услышал Благушин, пришедший в ярость оттого, что возлюбленная скрыла от него, что ждет ребенка, да еще и пыталась от него избавиться. Когда Анна ушла, между Батуриной и Благушиным вспыхнула жестокая ссора. В состоянии аффекта он выхватил самодельный нож, который по привычке таскал в кармане дождевика, и ударил девушку в грудь. Тот нож, по иронии судьбы, когда-то ему подарил Андрей Ковалев.

Андрей Ковалев опоздал, появившись на пляже, когда Регина уже была мертва. Он застыл от ужаса, который стал еще сильнее, когда он понял, что распростертое тело Регины с ножом в груди и застывшего над ней в глухом горе убийцу видит и его любимая внучка, пришедшая на пляж вслед за ним.

Его громкий крик заставил Лушу убежать, а когда она вернулась, то ее дед уже скончался от обширного инфаркта. Детская память в состоянии стресса намертво заблокировала все события той ночи, а потому рассказать о том, чему она стала невольным свидетелем, шестнадцатилетняя Луша не смогла.

– Я до сих пор не понимаю, почему бабушка так безоговорочно поверила в неверность деда и в то, что он может совершить убийство, – с горечью поделилась Лика. – Вы простите, Анна, но я все-таки думаю, что немалую роль в этом ее помешательстве, иначе и не назовешь, сыграл ваш отец, который вряд ли поверил в виновность своего старого друга, зато сомневался в вас. Он не мог рассказать моей бабушке, почему на самом деле стер все следы и повесил убийство Регины на каких-то случайных гопников.

– Папа рассказал, что страшно мучился все эти годы из-за того, что заставил двадцать лет страдать женщину, которую так любил, – тихо проговорила Анна. – Просто я и моя безопасность были ему дороже. Впрочем, и Диме тоже. Отец и в него вселил сомнение в том, что я могу быть убийцей, и на этом основании вынудил уехать из Сестрорецка, да и вообще из страны.

– Благушину это было только на руку. Врач Ермолаев мог свести воедино тот факт, что в больницу с панкреатитом по «Скорой» Анастасия Благушина попала не той ночью, когда убили Регину, а следующей. Алиби Благушина было фальшивым, просто, имея на руках признание банды малолеток, в нем никто особо не копался, да и в уликах тоже: про телефон Регины никто и не вспомнил. И только сейчас Дмитрий Владимирович, заподозривший что-то, поднял в архиве историю болезни и пришел с этой информацией ко мне. Свои купленные в военторге сапоги, в которых Благушин был на месте преступления, он подкинул в сарай к деду. В конце концов, дед был на пляже, а потому отпечатки дубовых листьев никого не должны были смутить, – вздохнула Лика и продолжила свой рассказ.

Прошли годы. Вернулся из своей африканской командировки Дмитрий Ермолаев и снова стал тайком встречаться с Анной. Отсидела положенные сроки банда малолетних убийц. Умерла тяжело болевшая жена Константина Благушина. Семья Ковалевых не возвращалась в Сестрорецк, и Константин Ливерьевич все реже вспоминал юную Лушу, ставшую свидетелем его преступления, но отчего-то промолчавшую. Он был уверен, что ему ничего не грозит.

– А Катя? – тихо спросил Влад. – Почему он убил Катю?

– Катя была очень похожа на свою старшую сестру и при этом всегда и во всем отчаянно ей завидовала, – мягко сказала Лика. – Сначала, когда первый шум после смерти Регины улегся, она выполнила свой давний план и стала любовницей Благушина. Он не врал, когда говорил, что однолюб. Он за всю жизнь испытывал страсть только к одной женщине – Регине Батуриной, и ее черты отчаянно искал и, видимо, нашел в ее младшей сестре.

– Однако история повторилась, – согласилась Снегова. – Когда в отпуск приехал господин Панфилов, Екатерина решила, что может забрать себе не только любовника старшей сестры, но и ее жениха. Благушина она, кстати, очень боялась, поэтому до последнего держала их роман с Панфиловым в тайне, улетела во Владивосток до свадьбы и вышла замуж уже там.

– Мы не были очень уж счастливы, – помолчав, признался Влад. – Но когда мы вернулись в Сестрорецк, то Катя как-то похорошела и снова расцвела, словно второе дыхание у нее открылось. Я, признаться, был этому рад, потому что в моей жизни появилась Ирина.

– Как она, кстати? – спросила Светлана участливо.

– Плохо. Плачет все время. Еще бы! Ее отец убил двух человек и покушался на жизнь еще пяти. Я, кстати, скоро пойду. Не хочу надолго оставлять ее одну. Анна вколола ей успокоительное, но она скоро проснется.

– В общем, после возвращения в Сестрорецк Катерина сама пришла к Благушину, и роман между ними вспыхнул с новой силой, – продолжила Снегова. – Они встречались несколько месяцев, а потом Влад признался жене, что любит другую, и попросил развод. Как же взбесилась Катерина, когда она узнала, что пассия ее мужа – дочь любовника! Тем вечером, когда они с Владом поссорились, она сначала отправилась к Ермолаеву, чтобы добыть у него отраву. Хотела избавиться от Ирины, а когда у нее не получилось, поехала в дом к Благушину. Она выпила для храбрости, чего Благушин терпеть не мог. Известие о том, что Ирина встречается с мужчиной, отбившим у него сразу обеих возлюбленных, Константину Ливерьевичу не понравилось. Однако, подумав, он решил, что все к лучшему. Мол, Ирина останется с Владиславом, а Екатерина переедет к нему, и они наконец-то будут вместе. Однако в планы Панфиловой это не входило. Она подняла на смех Благушина, сказав еще, что он жалкий старик, и она не собирается жить с ним. Как и Регина не собиралась. И что его задача состоит в том, чтобы держать свою сучку-дочь подальше от ее мужа. И не приближаться к ней самой.

– И он ее убил?! – воскликнула Светлана.

– Да. Панфилова хлопнула дверью и убежала, а Благушин отправился за ней, умоляя ее вернуться. В кармане у него оказался нож. И когда Катерина стала бросать ему в лицо особенно обидные слова, он снова, как и тогда на пляже, ударил ножом в грудь. Он быстро сообразил, что тело нужно спрятать. Во-первых, везение двадцатилетней давности вряд ли могло повториться. А во‐вторых, он уже знал, что в Сестрорецк вернулась ковалевская девчонка, потерявшая память, которая, услышав про схожее убийство, могла все вспомнить. По иронии судьбы, именно вы, Лика, нашли Панфилову, пока Благушин ходил за своей машиной. Но он успел хладнокровно увезти тело и спрятать в заброшенном доме, после чего затеянная им операция вступила в следующую фазу.

– Какую такую фазу? – это спросил Николай.

– Выставления меня сумасшедшей, – улыбнулась Лика.

По плану Благушина возвратившуюся после долгого отсутствия Гликерию Ковалеву нужно было как следует дискредитировать в глазах общественности. После того как она сообщила о несуществующем трупе на пляже, нападении у бывшего дома Батуриных, которого «не было», а также о бездыханном теле в бассейне отеля, ей вряд ли кто-то поверил бы, начни она говорить о каких-то воспоминаниях двадцатилетней давности, появившихся после длительных провалов в памяти.

И у полиции, и у окружающих не должно было остаться ни малейших сомнений в неадекватности ковалевской внучки. Для воплощения этого плана Благушину понадобилась помощь Эльмиры Степановны. Давно и безнадежно влюбленная в него женщина, разумеется, была готова сделать все, что просил Константин.

Узнав от вернувшейся с суточной смены дочери о ночном происшествии на пляже и увидев перст судьбы в том, что тело нашла именно Лика, Благушин размышлял недолго. Эльмире он задурил голову рассказами о том, что молодая женщина вернулась в Сестрорецк, чтобы испортить ему жизнь из-за его давней ссоры с ее дедом. Он объяснял жадно слушающей Эльмире, что нужно сделать все, чтобы напуганная Гликерия Ковалева как можно быстрее покинула Сестрорецк.

Именно она была тем человеком, который, пробравшись на соседский участок, подкараулил Лику и ударил ее по голове, вызвав обморок, из которого ее вывел «случайно» оказавшийся рядом Константин Ливерьевич, заверяя, что она просто грохнулась в обморок и при падении получила шишку. Красные кеды очень удачно заодно вывели его из-под подозрения, ведь Лика хорошо запомнила, что обувь на нем была совсем другая.

И именно Эльмира Степановна запустила в бассейн надувную куклу, а потом подкралась к двери номера и разбудила спящую Лику стуком в дверь, чтобы та гарантированно увидела затеянное специально ради нее представление. Конечно, был риск, что куклу увидит кто-то другой из постояльцев, но тогда это можно легко списать на чью-то глупую шутку. Как бы то ни было, Эльмира Степановна вряд ли чем-то рисковала.

– Когда я прибежала ночью на ресепшен за помощью, дежурной там не было, – вспомнила Лика. – Эльмира Степановна появилась из комнаты для персонала пару минут спустя. Эта комната имеет свой выход на улицу, я его заметила позже. Разбудив меня стуком, она выскочила на улицу, дождалась, пока в моей комнате зажегся свет, быстро вытащила куклу и спрятала ее где-то неподалеку, а потом вернулась к стойке, где я в нетерпении топталась, чтобы вызвать помощь. Потом, когда мы с ней вместе пришли к бассейну, она очень убедительно разыграла недоумение, а потом и тревогу из-за моего странного состояния. Осталось только рассказать о том, что я не в себе, как можно большему числу людей. И любым моим словам уже вряд ли кто-то поверил бы.

– Так и было бы, – согласилась Снегова. – Вот только судьба нанесла преступнику непредвиденный удар. Соседские дети залезли в дом, в котором он спрятал тело Екатерины Панфиловой. То есть труп нашли раньше, чем Благушин надеялся, а потому стало ясно, что первое происшествие на пляже Гликерия Павловна не придумала. А раз так, то и все остальные ее «видения» вряд ли были таковыми. И теперь это – не плод ее фантазии, а чей-то злой умысел.

– Когда дискредитировать меня не получилось, пришлось вводить в действие план «Б». Помня о том, как удачно получилось повесить свою вину в убийстве Регины на посторонних людей, Благушин начал планомерно подставлять Дмитрия Ермолаева. В частности, подбросил украденную из его дома африканскую маску на соседний участок. Кроме того, он понял, что меня лучше убить. Для этого все та же Эльмира Степановна подменила бутылки с водой в моем номере. Благушину не повезло, что вместо меня в ту ночь там ночевал Викентий, кроме того, я заметила, что бутылок с водой стало меньше. – Лика вздохнула. – А еще Эльмира Степановна начала задавать вопросы. Она знала об убийстве жены их замдиректора, была в курсе, что вы, Влад, встречаетесь с дочерью Константина Ливерьевича, и свела одно к одному. Я думаю, что она, придя на работу после того, как заменила воду, узнала от Ирины, что я не ночевала в своем номере, оставив там постороннего человека. Может, она даже заглянула в номер, обнаружив Викентия без сознания, а может, просто позвонила своему возлюбленному в панике. Как бы то ни было, Благушин пришел в гостиницу и попытался избавиться от опасной свидетельницы, нанеся ей смертельный удар по голове.

– Мария Олеговна, а когда вы начали его подозревать? – спросил Антон у Снеговой.

Та поморщилась.

– Да в том-то и дело, что Благушин не входил в круг подозреваемых. Когда стало ясно, что настоящие события связаны с преступлением прошлого, мы посмотрели – в материалах уголовного дела по факту смерти Регины Батуриной черным по белому было написано, что у него алиби. А господин Ермолаев, – она неодобрительно покосилась в сторону доктора, – не счел нужным поделиться с нами своими подозрениями по поводу несовпадения даты поступления Анастасии Благушиной в больницу с ее свидетельскими показаниями. Основным подозреваемым проходил господин Панфилов, тем более что его поведение и побег из-под домашнего ареста выглядели крайне подозрительно.

Еще один неодобрительный взгляд теперь был брошен в сторону Влада. Тот, побледнев, встал из-за стола, с грохотом отодвинув стул.

– Хорошо, что все разъяснилось. Я, пожалуй, пойду. Боюсь, Ира проснется. Не хочу надолго оставлять ее одну.

– Да. Все разъяснилось, но достаточно дорогой ценой, – тихо отметила Лика. – Светлана чуть не стала очередной жертвой обезумевшего человека, да и Дмитрий Владимирович мог погибнуть. И еще дед. Мой дед, оболганный после смерти! И бабушка, утратившая веру в человека, которого любила всю жизнь. До сих пор не понимаю, как она могла поверить в то, что ее любимый муж оказался негодяем?

– Благушин показал на следствии, что написал ей письмо, – сказала Снегова. – Анонимку. Отправил за пару дней до того, как все это произошло. Сразу после той вечеринки, на которой были сделаны украденные им фотографии. Он их, кстати, так и не выбросил. Мы изъяли их и приобщили к материалам дела. Потом вернем. Ваш дед, Гликерия Павловна, принимал деятельное участие в судьбе Регины Батуриной. Он, видимо, был очень хорошим человеком. И видел, что с девочкой творится что-то не то. Он несколько раз разговаривал с ней, мягко выпытывая, какая беда у нее приключилась. Благушин, который следил за Региной, об этом знал. И написал письмо, в котором сообщал вашей бабушке, что муж изменяет ей с соседской девчонкой. Так он хотел очернить вашего деда, чтобы его словам, если что, не поверили. Возможно, ваша бабушка письму-то не поверила, но картина, представившаяся ее глазам в ночь убийства, идеально укладывалась в подобную версию… Плюс господин Марлицкий, отводя подозрения от своей дочери, немало постарался, чтобы поддержать вашу бабушку в ее заблуждении. Не пожалел свою давнюю любовь…

– Любовь… – горько сказала Лика. – Иногда она принимает такие причудливо уродливые формы, что просто диву даешься. Благушин ведь тоже любил Регину. И убил и ее саму, и ее отражение в Катерине. А Эльмира Степановна ради любви дважды пошла на соучастие в преступлении. Нет. Это не любовь. Это ее эрзац, суррогат. Настоящая любовь не может стать оправданием подлости.

Эпилог

Над Сестрорецким кладбищем стояло нежаркое, но все еще согревающее своими лучами августовское солнце. Лика положила цветы на надгробную плиту, по которой деловито полз муравей, тащивший какую-то соломинку, выпрямилась, подставив лицо солнцу, сглотнула невесть откуда взявшийся в горле ком.

– Дед, ты прости нас, – тихо сказала она. – Меня за то, что не сразу вспомнила. Папу с мамой за то, что не сломили сопротивление бабушки и не приезжали к тебе столько лет. И бабушку прости. Она же не со зла. Она от огромной боли, с которой не могла справиться. Я тебе обещаю, что теперь все будет иначе.

Шелестела листва, не давая Лике расслышать ответ, на который она так надеялась. Знак. Должен же быть какой-то знак, что дед их простил.

– Андрей Сергеевич! – Антон, до этого стоящий у нее за спиной, шагнул вперед. Голос у него поехал куда-то в сторону и вниз, как будто Таланов только что внезапно охрип. Лика с беспокойством покосилась на него, не простудился ли. – Андрей Сергеевич, я прошу у вас благословения на брак с вашей внучкой. Я хочу вам сказать, что люблю ее всю свою жизнь и обещаю, что буду любить до самой смерти. И в обиду никому не дам. Никогда.

Лика замерла. С того самого момента, как он заявил Викентию, что она станет его женой, он больше ни разу не возвращался к этому разговору. И Лика, несколько дней ожидавшая предложения и не знавшая, как на него отреагировать, расслабилась, решив, что он сболтнул для красного словца, чтобы просто покрасоваться перед Викентием.

– Эй, – сказала она чуть сердито, – а меня ты спросить не хочешь? Хотя бы из уважения к моему почтенному возрасту.

– Я обязательно тебя спрошу, – ответил Антон, – как только Андрей Сергеевич меня благословит.

Снова зашелестела листва деревьев, закрывающих небо над их головами. Лика задрала голову и вдруг увидела, как с неба камнем падает какая-то птица. На ее глазах в голубой выси она вдруг распростерла крылья и теперь уже медленно и плавно спланировала вниз, усевшись на памятник и оказавшись ослепительно-белым голубем. Это было настолько сродни чуду, что Лика снова замерла, не в силах вымолвить ни слова. Белый голубь сидел на могиле ее деда, слегка потряхивая сложенными крыльями.

– Спасибо, Андрей Сергеевич. Я буду ее беречь. – Антон повернулся к Лике, достал из кармана невесть откуда взявшуюся коробочку с кольцом. Керамика тонкого ободка была белой, а в нее была вделана бриллиантовая дорожка, ослепительно сияющая на солнце. – Луша, ты станешь моей женой?

Она снова сглотнула, потому что ком в горле разрастался, набухал непрошенными слезами. Впервые за много лет это были слезы счастья.

– Да, – сказала Лика и откашлялась, прогоняя и ком, и непролитые слезы. – Да. Я буду твоей женой. И мне все равно, что я видела тебя сидящим на горшке.

Конец

Примечания

1

Цит. здесь и ниже из песни Нюши «Не боюсь».

Content

Людмила Мартова
Стереть из памяти

Эпилог

Примечания