Дэвид Ирвинг

Гибель конвоя PQ-17

Величайшая военно-морская катастрофа Второй мировой войны

1941–1942 гг.

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2022

* * *

От автора

Во всех книгах есть то главное, ради чего автор берется за перо. Некоторые преуспевают в этом, и читатели остаются приверженными их точке зрения на всю оставшуюся жизнь. Другим авторам это не удается, и после того как перевернута последняя страница, изучена последняя сноска, читатель спрашивает себя: о чем же все-таки это?

Боюсь, что я подпадаю под эту последнюю категорию. И чтобы я не был понят превратно, прежде чем углубиться в книгу, читатели должны знать, что в решении о том, на каких фактах этой трагической истории остановиться подробно, а какие обойти вниманием, определяющим было убеждение, что героизм лучше всего может быть показан в реальных конкретных обстоятельствах; моряки на судне – обычные люди со свойственными человеку страхами и сомнениями. Слишком часто приходилось читать о героизме, но истинная картина подвига тускнела, и только оттого, что это не имело никакой связи с реальными человеческими характерами. Так что эта книга населена обычными людьми: мы увидим, как человек вел себя в ситуациях катастрофы и грозящей ему смерти, но на этом мрачном фоне тем отчетливее мы увидим, как ярко проявлялась подлинная отвага, поражающая нас и сегодня.

А что у истории с PQ-17 мрачный фон, нет никакого сомнения. Здесь и мятежи команды, членов которой заковывали в цепи в подпалубных помещениях; капитаны грузовых судов спускали союзнические флаги и поднимали сигнальные флажки, означающие «безоговорочную сдачу»; они намеренно сажали суда на мель и покидали их; девять грузовых судов были оставлены их командами, хотя вполне сохраняли мореходность, причем некоторые еще до того, как их атаковали; американские капитаны добровольно затопляли свои суда в целях собственной безопасности. Но именно на этом мрачном фоне особенно восхищает героизм моряков, которые, столкнувшись с теми же опасностями, израненные, сумели привести свои суда в порт, порой и против воли команд; поражает, как один британский лейтенант потребовал от американцев отказаться от намерения затопить свое судно, а валлийский капитан спасательного судна проявлял такую смелость, что одним из трех первых офицеров торгового флота был награжден военным орденом «За боевые заслуги».

Из истории PQ-17 мы видим, что на войне действительно есть два вида смелости: выдающиеся проявления отчаянной отваги героя-одиночки Королевского военно-морского флота и отважная стойкость, которая одна способна поддержать офицера не поддаться обычному человеческому инстинкту, когда он из полученных им приказов делает вывод, что это и есть единственный способ, каким он может служить высшей цели. Последовательное выполнение капитаном 1-го ранга Лофордом, командиром корабля ПВО «Посарика», полученных им инструкций – вопреки просьбам капитанов грузовых судов, – это пример стойкости и отваги, которой мы восхищаемся в такой же степени, как и яркими подвигами командиров и капитанов более мелких кораблей и судов.

Здесь, я надеюсь, мы увидим более убедительные проявления истинного мужества, чем образчики того псевдо-героизма, которыми насыщена военная пропагандистская литература.

Поскольку было написано так много неверного об этой трагической операции – конвое PQ-17, – отчасти в попытке изобразить всех участников героями, а отчасти в стремлении возложить ответственность за несчастье на офицеров, которые были менее всего виноваты в трагедии, я чувствовал себя обязанным во всех случаях опираться на имеющиеся источники, так что читатель может быть уверен, что даже кажущаяся наименее достоверной часть этого повествования опирается на современную военную летопись.

Первые исследования для работы над этой книгой были проведены в 1962 году в кёльнском издательстве «Нойер ферлаг», и я благодарен Эгону Файну за разрешение использовать в своей работе все собранные тогда материалы; к ним потом добавились новые, среди которых заслуживают внимания сделанные в свое время личные записи лейтенанта Королевского военно-морского флота Джеймса Карадуса из Новой Зеландии, подробная хроника операций крейсеров прикрытия, написанная Дугласом Фербенксом-младшим, в то время лейтенантом резерва ВМФ США. Хочу выразить свою благодарность мисс Джин Гамильтон и капитану 1-го ранга Генри Гамильтону, которые дали мне разрешение использовать бумаги своего покойного отца контр-адмирала сэра Льюиса Гамильтона, одной из центральных фигур этой книги и по этой же причине – хранителю рукописей Национального морского музея. Лео Грэдуэлл, капитан 2-го ранга Питер Кемп, Ф. Петтер, доктор Юрген Ровер и капитан 2-го ранга М. Сондерс оказали мне особую помощь; я благодарен контр-адмиралу Э. М. Эллеру, капитану 1-го ранга Ф. Кенту Лумису, Дж. Алларду и мисс М. Д. Майо из исторического отдела ВМФ США за предоставление мне копий германских документов, различных американских военных дневников и рапортов. Мне также оказали помощь владельцы конвойных судов: в Британии это компании «Chapman and Willan Ltd», «Clyde Shipping Co. Ltd», «General Steam Navigation Co. Ltd»; «J. & C. Harrison Ltd», «Hunting and Son Ltd» и «Royal Mail Lines Ltd»; в Соединенных Штатах Америки – «Isthmian Lines Inc.», «Matson Navigation Co.», «States Steamship Co.», «United States Lines» и «Waterman Steamship Corporation»; в Норвегии – «Wilh. Wilhelmsen» из Осло. Федеральный архив в Кобленце предоставил мне ряд документов, много газет этой страны и американских, включая местные газеты, а Американский национальный морской союз (American National Maritime Union) и Национальная ассоциация взаимопомощи морских механиков (National Marine Engineers’ Beneficial Association) помогли мне в поиске очевидцев тех событий и уцелевших моряков. Я нашел их всего более трех сотен – американцев, британцев и немцев. Вот имена тех, которым я наиболее благодарен: Джеймс Эйкинс, покойный Александр, граф Хиллсборо, капитан 1-го ранга Д. Д. Аллен, капитан 1-го ранга И. Дж. Андерсен, капитан 1-го ранга Хамфри Арчдейл, Уильям Арнелл-Смит, Роналд Бакстер, Филипп Биард, Патрик Бисли, П. Р. Б. Беннетт, Харви Бенсон, контр-адмирал сэр Р. Г. Бивен, Дж. Р. Биссилф, Отто Борк, С.Дж. Боуден, покойный адмирал сэр Э.Дж. П. Бринд, Джеймс Брюс, Дэвид Берроуз, Дж. Ф. Картер, капитан 1-го ранга Гарольд Чарлтон, Джон Квостел, Джон Дж. Коллинз, Уильям О. Коннолли, Дж. Б. Корлетт, контр-адмирал Дж. Кромби, Ричард Кроссли, Хуго Дайринг, вице-адмирал сэр Норман Деннинг, Гюнтер Дешнер, покойный коммодор Дж. Даудинг, У. Э. Данк, адмирал сэр Джон Экклз, Хью Эдвардс, капитан 1-го ранга Джон Эванс, Р. Б. Фернсайд, Эрик Фиске, капитан 1-го ранга Дж. Р. Финдли, Н. Форт, Джон Гисс, адмирал Дж. Годфри, Томас Гудвин, капитан 1-го ранга Стэнли Гордон, Элберт Грей, капитан 1-го ранга Дж. Хейнс, Уильям Харпер, Алан Харви, капитан-лейтенант Г. Р. Хиггинс, адмирал Г. У. Хилл, капитан 1-го ранга Арчибальд Хобсон, подполковник Карл Отто Хоффман, капитан 1-го ранга Руперт Ф. Халл, доктор Хюммельхен, Ричард Китинг, вице-адмирал Э. Л. С. Кинг, капитан 2-го ранга У.Э. Б. Клайнфелд, Иэйн Лэйнг, капитан 1-го ранга К. Т. Леннард, Франк Левин, Э. А. Лейкок, капитан 1-го ранга Джон Личфилд, член парламента, доктор Норман Макколлем, Норман Макмахел, Шон Мэлони, Норман Маккорисон, капитан 1-го ранга Гай Монд, Дж. Миккелберг, адмирал сэр Джеффри Майлс, Э. К. Миллер, Т.Дж. Муни, адмирал сэр Г. Р. Мур, капитан 1-го ранга Оуэн Моррис, К. Мортон, Тед Наровас, капитан 1-го ранга К. Николс, Т. Д. Нилд, капитан 2-го ранга Р. Ньюстед, Л. Норгейт, доктор Артур Дж. О’Фрилл, капитан 1-го ранга Джон Паско, Эмиль Пламбек, Уильям Портер, Н. Плат, капитан 1-го ранга Э. Рейнберд, капитан-лейтенант Дж. Рэнкин, капитан 2-го ранга Райнхард Рехе, Роберт П. Раккер, адмирал А. Д. Губерт Шмундт, Герман Швабе, вице-адмирал Р. М. Сервес, Лесли Ф. Смит, Э. П. Солимен, капитан 2-го ранга С. С. Стэмвиц, капитан 1-го ранга Мервин Стоун, Д. Д. Саммерс, Г. Саммерс, У. Тэйлор, Ллойд Томас, Г. Б. Турс, П. Вэнс, Дж. Уотерхаус, С. Уэбстер, капитан 1-го ранга Дж. Уортон, Александер Уильямс и Джек Райт.

Я также в глубоком долгу перед своим отцом, покойным Джоном Ирвингом, капитаном 2-го ранга в отставке, который внес ценный вклад в рукопись на всех этапах моей работы над ней, но умер за несколько месяцев до того, как книга смогла увидеть свет.

Глава 1

«Постоянный жернов на шее»

1942

Эти арктические конвои становятся постоянным жерновом у нас на шее…

Адмирал Дадли Паунд адмиралу Кингу, ВМС США, 18 мая 1942 года

1

Летом 1942 года германская военная машина находилась в состоянии полной готовности и была целиком укомплектована. Волны бронетехники и солдат в обмундировании серого цвета катились на восток по Советскому Союзу и проникли глубоко в Египет, расширив территории, находившиеся под германским правлением, до самых крупных размеров, которые когда-либо были у немцев. Все, кроме островка британских бронетанковых войск в ближневосточной пустыне, было сокрушено ими. Пал тридцатитысячный Тобрук, и британская 8-я армия отступала. Началась эвакуация крупного порта Александрии. К началу июля 1942 года Каир был в панике, и британское посольство и военные штабы уничтожали документацию, а городской вокзал был до отказа забит толпами беженцев.

В начале четвертой недели июня немцы развернули крупное летнее наступление в Советском Союзе, прорвав линии обороны русских и начав стремительное продвижение к Волге и Кавказу. Именно в это время один из консервативных членов британского парламента внес резолюцию о том, что палата общин потеряла доверие к методам ведения войны Уинстоном Черчиллем. Во время дебатов 1 июля Арчибальд Саутби, консервативный член парламента от Эпсона, выступил с протестом против продолжающегося уничтожения союзнических судов, которые следуют в составе конвоев на север России: «Следует признать, что на торговом флоте союзников держится наша надежда на победу и надежда на спасение всех тех, кто порабощен осью зла. Мир никогда не сумеет оплатить свой долг офицерам и рядовым морякам торгового флота. И если из-за глупой стратегии мы терпим неудачу за неудачей, которые не только приближают нас к военному поражению, но растрачивают нашу морскую мощь, на которой базируются все наши военные усилия, мы тем самым делаем невозможным выполнение задачи сохранения тех грузовых судов, от которых мы все зависим».

Три дня спустя британское адмиралтейство приняло определенное решение и направило приказы союзническому конвою, направлявшемуся в Россию, которые привели к потере двух третей его судов. Очевидно, что этот конвой, PQ-17, никогда не вышел бы в море, не будь на то личного распоряжения премьер-министра. Но то, что трагедия приняла такой масштаб, объяснялось отнюдь не только «безрассудной стратегией».

2

«Русский конвой, – заявлял контр-адмирал Гамильтон, – есть и всегда был нездоровой военной операцией». Первый вышел из Великобритании в Россию в августе 1941 года, через два месяца после того, как германские вооруженные силы вторглись в Советский Союз. К весне 1942 года только одно судно из 103 в составе конвоев было потеряно, всего же было 12 конвоев. Одно грузовое судно потопила германская подводная лодка в начале нового года – это было первое появление немецких подводных лодок в Арктике. Их присутствие принесло новую угрозу крейсерам сопровождения, для которых было небезопасным ходить со скоростью 8 узлов[1] – средней скоростью конвоев. Крейсерам впоследствии было приказано оставлять конвои в зоне между 14° и 26° в.д. – зоне наиболее вероятного действия подводных лодок, – проходить эту зону на повышенной скорости и встречать конвои на выходе из нее. В то время считалось, что вряд ли немцы будут рисковать своими надводными силами в водах, кишащих их подводными лодками, и поэтому в этой зоне можно временно обойтись без крейсеров.

Следующий конвой, PQ-8[2], был также атакован подводными лодками – северо-восточнее Кольского залива, у входа в порт Мурманск, а 18 января был потоплен один из двух эсминцев охранения – «Матабеле» – почти со всей командой. Ближе к весне британские власти стали особенно озабочены участившимися нападениями на конвои: ледяной барьер в начале весны еще не успевал отодвинуться к северу, чтобы позволить им держаться подальше от Норвегии с ее германскими авиабазами; хорошая погода и короткое время темноты также давали противнику огромные преимущества.

Обеспечение безопасного прохождения этих конвоев стало основной задачей адмирала Джона Тови, командующего британским флотом метрополии. Он заявлял адмиралтейству, что атаки на конвои могут по своим масштабам превзойти все эскортные возможности флота метрополии. Он предлагал добиваться от русских патрулирования в водах Кольского залива, чтобы сделать их свободными для германских подводных лодок; русские должны, по его предложению, также предоставить свои истребители для охранения конвоев, поскольку для британских крейсеров было бы безрассудством проводить конвои через опасные зоны действия подводных лодок только ради обеспечения дополнительной противовоздушной обороны конвоев. В течение некоторого времени его призывы оставались без внимания.

Для Германии триумфальному лету 1942 года предшествовали разочарования зимней кампании в России, горькие месяцы, когда немцы были остановлены у самых ворот Москвы, а их войска в Северной Африке также перешли к обороне. Это была зима, которая вновь принесла им давление на их выдвинутый фланг в Арктике, где новый комбатант – Соединенные Штаты – оккупировал Исландию. В рождественский день 1941 года германское Главное командование вооруженных сил (OKW) сослалось на информацию о том, что Соединенные Штаты и Великобритания планируют крупную операцию в районе Скандинавии, и отдало приказ изучить возможности воспрепятствовать попытке вторжения союзников в Норвегию. Выводы оказались не вдохновляющими.

По совпадению двумя днями позже Королевский военно-морской флот провел рейд на Лофотенские острова у северо-западного побережья Норвегии, и это предприятие, хотя и никак не связанное с планами вторжения союзников, весьма обострило опасения немцев: взгляды высшего германского военного руководства обратились на Северный театр военных действий, и упрямая вера самого фюрера в надвигающуюся опасность высадки союзников на этих берегах снова стала определяющим моментом в ближайших стратегических планах Германии. С целью нейтрализации этой угрозы выдвинутому северному флангу Гитлер дал указание усилить береговую оборону в Норвегии и сосредоточить основную мощь военно-морских сил Германии в норвежских водах. В связи с поставленными задачами усиливалась и противовоздушная оборона Норвегии. Для отражения нависшей угрозы Гитлер делал ставку и на торпедоносную авиацию.

«Германский флот должен использовать все свои силы для обороны Норвегии (как сообщалось, такое решение фюрер принял 29 декабря 1941 года). В этих целях было бы целесообразным перебросить туда все линкоры. Например, можно было бы использовать для нападения на конвои».

Командующий германским флотом и начальник штаба ВМФ гросс-адмирал Эрих Редер не согласился с тем, что эти корабли подходят для столь активной роли. Несмотря на его возражения, в середине января 1942 года новый линейный корабль «Тирпиц» оказался переведенным в Тронхейм. Этот ход германский военно-морской штаб планировал на самом деле с ноября, и прежде всего для того, чтобы эффективно сковать британские тяжелые военно-морские соединения. Линкор бросил якорь в Тронхейме 16 января 1942 года. Этот корабль, которым командовал капитан 1-го ранга Карл Топп (Чарли), был самым грозным из действующих военных кораблей. Начальник разведки британского адмиралтейства, весьма озабоченный проблемами, связанными с германскими надводными кораблями, позже заявлял, что «Тирпиц» и «Бисмарк» были, по его мнению, двумя самыми совершенными линкорами из когда-либо построенных. При водоизмещении 42 000 тонн и восьми 15-дюймовых орудиях главного калибра «Тирпиц» мог противостоять любому кораблю союзников. Стратегический эффект перехода линкора к берегам Норвегии был велик. Черчилль в то время считал, что ситуация на море во всем мире коренным образом изменится, если удастся уничтожить этот линкор. В частности, это позволило бы союзникам восстановить военно-морское превосходство в Тихом океане.

Через несколько недель после перехода «Тирпица» немцы перебросили в Норвегию еще несколько тяжелых надводных кораблей. Гитлер понял, что прошло время для дальних рейдов со стороны военно-морской группировки, базирующейся в Бресте и состоящей из линейных кораблей «Шарнхорст» и «Гнейзенау» водоизмещением 31 000 тонн каждый и иногда называемых «линейными крейсерами», а также тяжелого крейсера «Принц Ойген» водоизмещением 14 000 тонн. Брест был теперь единственной атлантической базой, доступной немцам, и, если бы военным кораблям пришлось оставаться там заблокированными на неопределенное время и в пределах досягаемости со стороны командования бомбардировочной авиации Королевских ВВС, немцам рано или поздно пришлось бы столкнуться с тем фактом, что их корабли разрушены в результате авианалетов. По приказу Гитлера во вторую неделю февраля 1942 года эту боевую группировку вывели через Ла-Манш в восточном направлении. Прямая выгода от этого прорыва на восток была уменьшена из-за того, что оба линкора пострадали во время этого броска от мин, а «Гнейзенау» был поврежден, попав под бомбы уже в Киле, и находился в доке. Только «Принц Ойген» оказался в состоянии выйти 20 февраля в Тронхейм вместе с тяжелым крейсером «Адмирал Шеер» водоизмещением 11 000 тонн[3]. Но злой рок неотступно преследовал германские корабли: у норвежских берегов с британской подводной лодки «Трайдент» «Принцу Ойгену» торпедой снесло руль, и он был вынужден возвратиться на ремонт из Норвегии в Германию. Хотя германский план сформировать эскадру в составе кораблей «Тирпиц», «Адмирал Шеер» и «Принц Ойген», «чтобы проводить из Тронхейма наступательные и оборонительные операции в северных водах», провалился, немцы еще могли собрать в Норвегии грозную ударную группу.

Двойная роль ожидала теперь флот метрополии, что вселяло в адмирала Тови новое беспокойство: как препятствовать прорыву этой мощной германской группировки северными путями в Атлантику и одновременно прикрывать прохождение конвоев на север России. Он предупредил, что никакая диспозиция кораблей флота метрополии не в состоянии обеспечивать адекватное прикрытие и конвоев, и северных путей. При таком средоточении германских тяжелых кораблей в Норвегии Тови ожидал, что любой из них или все сразу будут атаковать конвои к западу от острова Медвежий, а восточная часть их маршрута станет объектом нападения со стороны исключительно подводных лодок и авиации. Были соответственно составлены планы прикрытия западной части маршрута русского конвоя действиями флота метрополии.

В то же самое время штаб германского ВМФ решил, что простого присутствия их военно-морских сил в Норвегии недостаточно, чтобы сковать действия тяжелых кораблей союзников в северных водах, и послал «Тирпиц», чтобы атаковать следующий конвой союзников, который пойдет на восток. Развитие этой операции имело громадное значение для понимания поведения германского флота во время более поздней операции – против PQ-17.

3

О чем Гитлер не знал и в возможность чего гросс-адмирал Редер упрямо отказывался верить, так это в тот факт, что британцы разработали в высшей степени секретную технику, оказавшуюся способной распознавать шифры шифровальной машины «Шлюссель-М», использовавшиеся германским флотом. Быстрота дешифровки была различной, но результаты наносили непоправимый ущерб немцам.

Эти декодированные сообщения с грифом высшей секретности вывели британский флот на «Бисмарк» в мае 1941 года. А когда самолеты-разведчики Королевских ВВС не сумели обнаружить «Тирпиц», именно данные перехвата сверхсекретной информации позволили британскому адмиралтейству узнать о приходе корабля в Норвегию 6 января 1942 года. И когда нацистская военно-морская группа «Север» 22 февраля радировала на подводную лодку U-377, чтобы та обеспечила фланговое охранение тяжелых крейсеров «Принц Ойген», «Адмирал Шеер» и пяти эсминцев, «которые сегодня вечером или очень скоро совершат переход из Бергена в Тронхейм», перехват этого сообщения позволил адмиралтейству направить британскую подводную лодку на подходы к Тронхейму и на следующее утро вывести корабль «Принц Ойген» из строя. 5 марта командующий германской арктической группировкой направил радиосообщение, что воздушная разведка обнаружила конвой, а вскоре приказал, чтобы 5-я флотилия эсминцев находилась в трехчасовой готовности к выходу; эти ценные данные перехвата спустя несколько часов также легли на стол адмирала Тови. 6 марта в 17.00 последовал новый перехват:

«От: группа «Север».

Кому: всем кораблям.

Срочно.

Флагманский линейный корабль «Тирпиц» и три эсминца выйдут из квадрата AF 6717 в 17.00/6/3 курсом на север со скоростью 25 узлов, чтобы действовать против конвоя противника».

Соответствующие приказы почти тут же были переданы по радио на подводные лодки. Из перехвата сообщения 8 марта от группы «Север» в адрес 5-й флотилии эсминцев британское адмиралтейство смогло прочесть, что рандеву «Тирпица» с другими кораблями состоится следующим утром в 8.00 в квадрате AC 4735 по сетке секретной нацистской военно-морской карты. Поскольку британцы уже давно ею не владели, адмирал Тови убедился, когда пришло время, что не только германские эсминцы – участники рандеву с «Тирпицем».

Британский конвой PQ-12 вышел в первую неделю марта в то же время, как с русской стороны в западном направлении вышел конвой QP-8. Линкор «Тирпиц» под флагом вице-адмирала Цилиакса (командующего линкорами) вышел с тремя эсминцами 5-й флотилии эсминцев, чтобы атаковать конвой. Согласно оперативному приказу, они должны были «избегать столкновения с превосходящими силами противника», но могли принять сражение с равными или уступающими по мощи кораблями, если это не воспрепятствует выполнению их главной задачи – уничтожению конвоя. Одиночные грузовые суда им не следовало атаковать, чтобы сохранялся элемент внезапности.

Адмирал Цилиакс и не думал о принятии сражения с «равными силами», поскольку поединок с таким линейным кораблем, как «Кинг Джордж V», был чреват для «Тирпица» по меньшей мере сильными повреждениями, а возможное уничтожение или нанесение повреждений одному из многих вражеских линкоров не стоило бы этого. Германский военно-морской штаб в Берлине впоследствии одобрил позицию Цилиакса.

План выглядел как нельзя лучше, но по пути германские эсминцы наткнулись на русское грузовое судно, значительно отставшее от шедшего на запад конвоя, и, несмотря на запрещающие пункты приказа, открыли по нему огонь. Прежде чем неудачливое русское судно затонуло, оно передало радиосообщение о нападении и координаты своего местонахождения. Вскоре в радиорубке «Тирпица» получили подтверждение о приеме сигнала бедствия радиостанцией в Клиторпсе.

После трехдневного крейсирования и провала попыток обнаружить конвой PQ, который к тому времени был развернут адмиралтейством в обратную сторону, германские корабли получили приказ возвратиться. Погода была хмурой, но ранним утром 9 марта стало проясняться, и в 8 часов с «Тирпица» в разрыве облаков увидели несколько самолетов, явно следивших за кораблем. Серьезность положения сразу стала очевидной: самолеты были «Альбакорами», а это значило, что где-то поблизости находится авианосец союзников. Адмирал Цилиакс срочно запросил по радио, чтобы прислали истребители с ближайшего аэродрома в Боде, но радиостанция там не работала, и самолеты не прилетели. Немцы слишком поздно поняли опасность своего положения, неприятно сходного с тем, в каком очутился в мае 1941 года «Бисмарк», а семью месяцами позже – также «Принс ов Уэльс» и «Рипалс». Осмотревшись вокруг, Цилиакс увидел, что только один эсминец сопровождает его, два же других были приданы для дозаправки, да и этот оставшийся эсминец не годился для дела из-за ледовой обстановки и бурного моря; у линкора не было никакого воздушного прикрытия, а в пределах нанесения удара находился вражеский авианосец. Почему в радиорубке «Тирпица» не слышали никакого радиообмена между находившимися поблизости кораблями союзников? Цилиакс знал, что авианосец союзников не рискнул бы глубоко заходить в норвежские воды без соответствующего боевого охранения. «Тирпиц» оказался в ловушке.

Цилиакс развернулся, чтобы ринуться под защиту Лофотенских островов, и запустил с помощью катапульты самолет, чтобы тот отогнал преследователей, но самолет встретился с тучей «Альбакоров», пошедших в атаку на германский линкор. Двадцать пять самолетов-торпедоносцев атаковали «Тирпиц» в течение девятиминутного сражения, которое вряд ли суждено забыть германским морякам. Британцы заходили в атаку группами по три и шесть самолетов под разными углами, не думая об оборонительных средствах, вынуждая линкор уклоняться, рыскать и менять курс, то есть совершать маневры, не свойственные такому кораблю. На сей раз, как потом превратно комментировали немцы, удача была на их стороне: «Тирпиц» оказался способен читать траектории торпед, и все они прошли мимо. Единственными германскими потерями оказались три офицера на мостике линкора, они были ранены пулеметным огнем с самолетов.

В то время союзники не понимали испуга, который охватил немцев из-за внезапного столкновения с самолетами авианосца. Но в результате потери «Бисмарка» у немцев появился «авианосный комплекс», который сопровождал все дальнейшие операции крупных германских кораблей.

В связи с упущенной возможностью завязать бой с «Тирпицем» среди офицеров Королевского ВМФ, принимавших участие в операции, имели место некоторые взаимные обвинения. Контр-адмирал Л. Гамильтон, незадолго до сражения назначенный командующим 1-й эскадрой крейсеров, обратил особое внимание на трудности флота в ситуациях, когда главнокомандующий флотом адмирал Тови был в море и оказывался не способен нарушить радиомолчание даже во время такой простой операции, как эта. Подчеркивая, что противник будет принимать всевозможные предосторожности, чтобы не вовлекать «Тирпиц» в сражения, и, «как следовало полагать, принял адекватные меры по радиопеленгации», Гамильтон отметил, что было нереалистично ожидать, чтобы главнокомандующий ВМФ хранил молчание в эфире во время жизненно важной операции, длящейся несколько дней: дело в том, что единственного движения телеграфного ключа в радиорубке крупного корабля, находящегося на позиции, с которой он мог бы перехватить «Тирпиц», было бы достаточно, чтобы тут же загнать «Тирпиц» под защиту фьордов.

Прямым следствием пребывания в море британского главнокомандующего ВМФ во время последней операции и связанной с этим необходимости хранить строгое молчание в радиоэфире было то, что на каком-то этапе Тови командовал передвижениями своих линкоров и авианосца, в то время как адмиралтейство командовало его крейсерами и эсминцами; 8 марта в 17.22 Тови в конечном счете был вынужден связаться по радио с адмиралтейством, сообщив о своей позиции и намерениях и попросив переподчинить ему его крейсеры и эсминцы. Это, прокомментировал Гамильтон, вряд ли был самый эффективный способ действий. Несмотря на эту критику, главнокомандующий упорно настаивал на своем выходе с флотом метрополии в море на конвойные операции вплоть до случая с PQ-17, после которого, как будет отмечено, он стал воздерживаться от этого. А пока что адмиралтейство продолжало вмешиваться в операции флота, «к серьезному неудовольствию» Тови.

Не только британцы сделали важные выводы из нападения на «Тирпиц» самолетов с британского авианосца 9 марта. На характер операций германского линейного флота против конвоя PQ-17 и на отношение самого Гитлера к таким операциям весьма повлияли красноречивые заключения, сделанные Редером и штабом германского ВМФ из первой вылазки «Тирпица»:

«Ход событий показывает нашу собственную военно-морскую слабость в этих северных водах. Враг отвечает на каждую германскую вылазку направлением мощных боевых группировок, особенно авианосцев, которые следует признать наиболее опасными противниками тяжелых кораблей!

Свидетельством чрезвычайной уязвимости наших позиций является тот факт, что враг осмеливается вторгаться в наши северные прибрежные воды, не подвергаясь риску быть уничтоженным германскими ВВС. Наши собственные эскортные силы (эсминцы, торпедные катера) настолько численно слабы, что крупные корабли неизбежно оказываются под предельным давлением во время нападений с воздуха и в боях с врагом».

Делая доклад фюреру три дня спустя после спасения «Тирпица», Редер настаивал на том, что, пока Германия не имеет авианосцев, германские ВВС должны обеспечивать самую плотную поддержку с сухопутных аэродромов для любых планируемых военно-морских операций из Норвегии. Сам Редер придерживался того мнения, что поскольку в Арктике не могло быть крупных военно-морских операций без вовлечения всего германского флота, базирующегося в Норвегии, то крупным кораблям лучше всего стоять там на якоре и обозначать присутствие флота с целью отвратить союзников от проведения десантных операций, и что ими нужно рисковать в арктических операциях только в тех случаях, когда германские ВВС смогут точно и несомненно устанавливать позиции врага и будут достаточно сильны, чтобы нейтрализовать любые вражеские авианосцы поблизости.

Заключительный вывод, который немцы сделали из случая с «Тирпицем», не годился для скорого воплощения в жизнь: немцам следовало спешно приступить к строительству собственных авианосцев и обзаведению соответствующими самолетами. Гитлер признался, что теперь верит в срочную необходимость этого. Работы на единственном строящемся авианосце «Граф Цеппелин» были фактически до этого заморожены из-за нехватки стали[4]. Теперь Гитлер осознал, что чем скорее будет сформировано соединение в составе, скажем, «Тирпица», «Шарнхорста», авианосца, пары тяжелых крейсеров и двенадцати – четырнадцати эсминцев, тем лучше: это изменило бы военно-морское положение Германии в северных водах, да, в сущности, и везде, эффективнее, чем какая-либо иная мера.

Двумя днями позже упомянутого доклада гросс-адмирала Редера в «Вольфшанце», своей штаб-квартире в Восточной Пруссии, Гитлер издал первый приказ об интенсивных мерах против северных союзнических конвоев, «которые мы пока почти не трогали». Флот должен был сосредоточить с этой целью больше подводных лодок на севере, а ВВС – усилить свой состав разведывательных самолетов дальнего радиуса действия и бомбардировщиков в этом районе, а также перебросить самолеты-торпедоносцы с других театров военных действий. Военно-воздушным силам было приказано подвергать Мурманск постоянным ударам с воздуха, держать под наблюдением воды между островом Медвежий и побережьем близ Мурманска, препятствовать движению конвоев и атаковать корабли сопровождения.

Пятью днями позже новый тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» водоизмещением 14 000 тонн также вышел из Германии в Норвегию, где стал на якорь рядом с «Тирпицем» в Тронхейме. Пока шло наращивание сил для крупномасштабных надводных атак против русских конвоев, немцы начали нападать легкими силами. Три эсминца 8-й флотилии вышли в море 28 марта, чтобы напасть на PQ-13, проходивший тогда лишь в сотне миль от мыса Нордкап. Из-за неудовлетворительной воздушной разведки эсминцы не сумели обнаружить конвой, который широко рассеялся; они обнаружили и потопили одно панамское судно, спасенные члены команды которого раскрыли им состав и поведение кораблей эскорта бывшего конвоя. Эсминцы изменили свои планы преследования конвоя и в штормовых условиях тем же вечером столкнулись с крейсером «Тринидад» и двумя британскими эсминцами. Во время боевых действий «Тринидад» был поврежден торпедой (своей собственной), а на эсминце «Эклипс» были выведены из строя два орудия. Конвой же потерял четверть судов в результате атак германских самолетов и подводных лодок. Немцы объявили это «заметным успехом».

Оценивая ситуацию с северными русскими конвоями на этот момент, адмирал Тови обращал внимание на важность, которую противник придает усилиям по срыву движения конвоев. Доказательств этому вполне хватало в переброске на север вражеских надводных кораблей, подводных лодок и авиационных подкреплений: становилось ясно, что каждый северный русский конвой будет выливаться для союзников в крупную военно-морскую операцию. Адмиралу были обещаны для последующих конвоев эсминцы и корветы с западных подходов к Британии, и в начале апреля он получил возможность достаточно увеличить противолодочное охранение каждого конвоя – до десяти кораблей. На русских также нажимали – и они согласились – принять миссию берегового командования Королевских ВВС с целью помочь им в организации собственной воздушной разведки над морем и действий истребительной авиации по охране конвоев с восточного конца их пути длиной 2000 миль от Исландии. Их просили также бомбить германские аэродромы в Северной Норвегии. «Результат был разочаровывающим», – комментировал впоследствии Тови[5].

В начале апреля первый морской лорд адмирал сэр Дадли Паунд предупредил правительственный Комитет обороны, что географические условия в Арктике настолько выгоднее врагу, что потери, которые несут конвои, могут привести к тому, что они станут невыгодными с экономической точки зрения. Однако политическое давление в пользу их продолжения нарастало как в Лондоне, так и в Вашингтоне. Встревоженный увеличивающимися масштабами вражеских атак, адмирал Тови на третьей неделе апреля предложил: если конвои нельзя отложить до тех пор, пока ледовая граница не отодвинется подальше к северу, они должны быть, по крайней мере, ограничены в размерах. Но 27-го числа того же месяца президент Рузвельт в телеграмме Черчиллю напомнил, что США приложили такие «огромные усилия», чтобы их поставки дошли до России, что, по его мнению, будет серьезной ошибкой, если они окажутся заблокированными; исключением могут быть лишь «вынужденные причины». Возражения, выдвинутые Тови, не были отнесены к категории «вынужденных причин». Конвои не были ограничены в размерах, а с каждым новым конвоем постепенно увеличивались сверх всяких разумных пределов, установленных оперативными исследованиями адмиралтейства.

Президент Рузвельт вскоре после этого информировал Черчилля, что на конец апреля есть 107 груженых или стоящих под погрузкой в Британии и Америке судов; он хотел бы, чтобы они двинулись в путь в течение следующего месяца. 2 мая Черчилль ответил: «При величайшем уважение к тому, что вы предлагаете, выполнение этого сверх наших сил». И добавил, что не может оказывать дальнейшее давление на адмиралтейство. Четырьмя днями позже Сталин также обратился к Черчиллю с просьбой «принять все возможные меры», чтобы обеспечить прибытие судов в Россию в течение мая: «Это крайне важно для нашего фронта»[6].

В этом же месяце адмирал Тови пошел даже на то, чтобы защитить идею сокращения числа конвоев в ближайшие месяцы; улучшение аэродромных условий для германских бомбардировщиков и их воздушной разведки весьма облегчит операции противника, в то время как ледяной барьер все еще не отступит достаточно далеко на север, чтобы позволить конвоям уклоняться от атак немцев. К этому времени на протяжении тридцати дней было совершено три налета авиации Королевских ВВС на стоявший на якоре «Тирпиц», но эти дорогостоящие операции не увенчались ни единым попаданием. И тем не менее Соединенные Штаты настаивали на безусловной приоритетности конвоев. Казалось, перспектив на их сокращения было мало.

4

Нет сомнения, что к тому времени Адольф Гитлер верил, что окончательная победа Германии может зависеть от уничтожения как можно большего тоннажа союзников: если бы Германия смогла добиться устойчивого истощения численности торговых флотов, она смогла бы замедлять все наступательные операции союзников или даже вообще задушить их. В этой связи он вновь подтвердил на совещании по вопросам ВМФ 13 февраля 1942 года, что «атаки на мурманские конвои наиболее важны в настоящее время». Ясно, как он пришел к этой стратегии: «Черчилль вновь и вновь говорит о тоннаже торгового флота как о своей самой большой тревоге».

Гросс-адмирал Редер до тех пор не считал тактические условия благоприятными для широкомасштабных атак германского флота на конвои PQ, но 1 мая немцы развернули операцию по уничтожению британского крейсера «Эдинбург», поврежденного подводной лодкой, когда он днем раньше находился примерно на 15 миль впереди шедшего на восток конвоя PQ-15. Адмирал Губерт Шмундт, германский командующий военно-морскими силами в Арктике, направил три эсминца, включая большой «Герман Шеман» (командир Шульце-Хинрикс), чтобы добить британский крейсер, находившийся в беспомощном состоянии, с будто бы поврежденными орудиями. После стычки с четырьмя эсминцами, сопровождавшими направлявшийся домой конвой QP-11, немцы нашли «Эдинбург» на следующий день вместе с четырьмя малыми кораблями, суетившимися вокруг крейсера. Немцы приблизились, чтобы добить «Эдинбург». Вопреки их ожиданиям, главный калибр крейсера был в порядке, и, пока эсминцы маневрировали, стараясь занять удобную позицию для пуска торпед, главные орудийные башни «Эдинбурга» внезапно развернулись на них и открыли огонь. Вторым залпом крейсер накрыл флагман германской эскадры «Герман Шеман», вывел из строя обе его машины и снес трубу. Под градом огня экипажу пришлось покинуть и затопить поврежденный эсминец. Оставшихся в живых членов команды взяли на борт другой германский эсминец и подводная лодка U-88 (командир лейтенант Хайно Боман). Британцы попытались спасти свой «Эдинбург», который был поражен еще одной торпедой, но вскоре отказались от этого и открыли кингстоны, чтобы затопить крейсер.

А крейсер «Тринидад» с его самострельной торпедной раной провел легкий ремонт в Мурманске, а 13 мая вышел и взял курс на Соединенные Штаты для более основательного ремонта. Корабль был обнаружен на другой день немецким самолетом, подвергся бомбардировке и был оставлен командой.

Потеря «Эдинбурга» и «Тринидада» отчетливо показала британскому главнокомандующему ВМФ серьезный риск, которому постоянно подвергаются тяжелые военные корабли из охранения конвоев в водах к востоку от острова Медвежий не только со стороны германских подводных лодок, но и германской авиации. На большой части маршрута против них действовали до восьми подводных лодок, длительные преследования которых были невозможны из-за необходимости экономить топливо. Их загоняли вглубь, не давали действовать, но редко уничтожали. Так, хотя было признано, что крейсеры могли обеспечивать эффективное прикрытие только в непосредственной близости к конвою, они в этих местах и подвергались наибольшей опасности со стороны вражеских подводных лодок.

Неизбежным результатом было то, что так же, как немцев, их мучил «комплекс авианосцев»; британцы, переживавшие потерю двух крейсеров, теперь равно опасались за свои крейсеры перед лицом атак германских подводных лодок и бомбардировщиков. Адмирал Тови зашел в своих предложениях настолько далеко, что даже рекомендовал следующее: если вражеские аэродромы в Северной Норвегии не будут нейтрализованы или пока не настанет полярная ночь, конвои должны быть совсем приостановлены. «Если они будут продолжаться по политическим причинам, – предупредил он, – то следует ожидать очень серьезных и тяжелых потерь». Но политические причины были весьма весомыми. 17 мая Черчилль информировал Комитет начальников штабов:

«Не только Сталин, но и президент Рузвельт будут очень возражать против нашего отказа сейчас от направления конвоев. Русские ведут тяжелые бои и будут ожидать от нас, что мы пойдем на риск и заплатим цену, вытекающую из наших обязательств. Суда Соединенных Штатов присоединяются к нам. Мое собственное чувство, смешанное с большим беспокойством, – что конвой [PQ-16] должен выйти 18-го числа. Операция оправданна, если доберется половина».

Это он считал, что отказ от попытки ослабил бы британское влияние среди обоих главных союзников, с другой стороны, капризы арктической погоды – а если не они, то везение, – могут помочь британской стороне. Адмиралтейство не разделяло жестокой позиции Черчилля. «Эти арктические конвои становятся постоянным жерновом у нас на шее, – сказал сэр Дадли Паунд адмиралу Кингу, американскому командующему военно-морскими операциями. И добавил: – Все это дело весьма болезненная операция, и как ни бросай кости, они будут выпадать против нас». Настроения Паунда отзывались эхом в каждом офицере, связанном с передвижением северных конвоев. Но эти чувства были побеждены – конвойные операции под давлением сверху неизбежно двигались к кульминационному моменту, который составляет главный предмет этой книги.

5

Точный вывод, сделанный немцами на основе вылазок их легких сил в Баренцевом море (23 марта и 2 мая), состоял в том, что их флотилии эсминцев не годились против союзнических конвоев, прикрытых крейсерами, если немцы не собирались нести такие потери, которые сделали бы эти операции невыгодными.

Тяжелые военные корабли германского флота не получали никакой возможности нанести удар по русским конвоям начиная с первой тревожной вылазки «Тирпица» в марте; сами немцы признавали, что их воздушная разведка все еще была неадекватна, чтобы позволить крупные надводные операции. Короткая мартовская вылазка «Тирпица» с тремя эсминцами обошлась германскому флоту в 7500 тонн топлива и ввергла в соответствующую ситуацию тыловые службы флота в Норвегии. И это исключило любые продолжительные операции флота, если перед этим противник не идентифицировал и не установил в точности координаты. Это не касалось подводных лодок: они работали на дизельном топливе, реальной нехватки в котором пока еще не ощущалось.

К началу мая наращивание наступательного вооружения, по приказу Гитлера, отданного два месяца назад, принесло свои плоды: флот имел теперь на побережье Норвегии в Тронхейме, Нарвике и Киркенесе отнюдь не средний линейный корабль, два тяжелых крейсера, восемь эсминцев и двадцать подводных лодок. Из этих двадцати двенадцать были приданы для операций против конвоев, а остальные несли оборонительные функции. Германские ВВС приняли также безотлагательные меры по воплощению в жизнь приказа фюрера: немецкие летчики, взятые позже в плен в ходе сражения вокруг PQ-17, сообщили британским офицерам спецслужб, что они находились на курсах переподготовки для полетов на бомбардировщиках-торпедоносцах в Гроссето, в Италии, «примерно в конце марта они в ускоренном темпе прошли остаток курса» и были направлены в Норвегию. К началу мая первые двенадцать бомбардировщиков-торпедоносцев – недавно переделанные стандартные средние бомбардировщики «Хейнкель-111» – прибыли в части в Северную Норвегию. Девять торпедоносцев их эскадрильи – 1-й эскадрильи KG26 – участвовали в атаках на конвой PQ-15 во время их первого вылета в Арктике 2 мая. По утверждениям пленных, эти самолеты потопили три судна.

Ко второй половине месяца германское наращивание сил завершилось. Пришел в Норвегию и тяжелый крейсер (карманный линкор) «Лютцов» водоизмещением 11 000 тонн. Таким образом, там были собраны все боеспособные единицы германского флота в ожидании приказа своего главнокомандующего впервые всеми средствами развернуть атаку против союзнического конвоя на Мурманск.

Несмотря на наименее благоприятное время года для арктических конвоев, PQ-16, который вышел из Исландии 20 мая с тридцатью пятью грузовыми судами, был пока что самым крупным конвоем на север России. Описание того времени, сделанное одним американским моряком, его участником, дает полное впечатление об опасностях службы на судах северных конвоев. «Карлтон», старое американское грузовое судно водоизмещением 5217 тонн, груженное взрывчаткой, танками и боеприпасами, направлявшееся в Мурманск с командой из сорока пяти человек, вышло из Филадельфии в марте, за день до того, как Гитлер подписал приказ об интенсификации атак на мурманские конвои. Оно вышло из Филадельфии в пятницу 13-го числа: даже новички в команде судна знали, что это означает не что иное, как дразнить неумолимую судьбу. Названию «Карлтон», словно птице, несущей дурное предзнаменование, суждено было витать над катастрофой PQ-17: всюду, где это судно появлялось, в кильватере следовали неприятности и неурядицы; и даже после того как ржавый бродяга в конце концов скрылся под водой, проклятие продолжало преследовать невезучую команду судна.

Одним из его моряков был Джеймс Эйкинс, который написал по горячим следам воспоминания о последнем плавании на «Карлтоне». Он поступил в команду судна в Филадельфии прямо перед выходом и узнал о том, что «Карлтону» предстоит идти в Мурманск, только потом. Эйкинс был циником: «Мы были загружены военным грузом, включая 450 тонн мощной взрывчатки, от носа до кормы: у него не было никаких шансов добраться с нами до России…»

«Карлтон» в одиночку совершил переход к Галифаксу, Новая Шотландия, и его моряки получили мрачное предупреждение об опасности их миссии, когда проходили мимо голых стальных каркасов судов, оказавшихся, как говорили, жертвами германских подводных лодок. Одним судном был танкер «Галф». Его нос торчал на сотню футов из моря подобно какому-то уродливому часовому, поставленному, чтобы отметить начало дистанции в 6000 миль из Америки в Россию. В Галифаксе «Карлтон» простоял в бездействии семь дней. Затем он вошел в состав атлантического конвоя из шестидесяти пяти судов, часть из которых направлялись к берегам Исландии, а другие – в английские порты.

Двадцатого мая «Карлтон» вышел в составе конвоя PQ-16, следовавшего в Мурманск. Немцы планировали развернуть свою первую атаку всеми средствами именно на этот конвой, но из-за нехватки топлива надводные корабли не были включены в операцию. Конвою придали большой эскорт: пять эсминцев, четыре корвета, четыре вооруженных траулера, тральщик и корабль ПВО, а также самолет-истребитель «Харрикейн», запускаемый катапультой с грузового судна. Прошли дни, и моряки увидели самолет, целыми днями кружащийся вокруг конвоя. Только через два дня один из эсминцев открыл по нему огонь, когда американцы поняли, что это германский самолет-разведчик. Он ушел к горизонту и продолжал кружить там, недосягаемый для огня кораблей эскорта. «Я начал задаваться вопросом, – записал Эйкинс, – за что же получают ордена, если это было то, что называют войной».

Тремя днями позже, 25 мая, он получил ответ: на горизонте показалось звено из восьми бомбардировщиков, которые шли низко над водой, а высоко над ними появилось около двух десятков пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-88». Последние один за другим стали отрываться от группы и пикировать на грузовые суда. Один самолет близко подошел к «Карлтону», и с судна по нему открыли огонь из пулеметов. Они выпустили с пять сотен пуль, прежде чем самолет загорелся. Из него выпрыгнул человек, а самолет – это был тот самый истребитель «Харрикейн» – рухнул в море.

Атака едва успела закончиться, а Эйкинс заступил на вахту впередсмотрящим, прямо над люком, под которым находился основной груз взрывчатки. Он признался, что отдал бы тогда правую руку на отсечение, лишь бы избежать этой вахты: «Еще один самолет спикировал на нас и дал нам жару. Три или четыре бомбы упали в пределах трех футов от нас. Они ушли под воду футов на пятьдесят и затем стали взрываться по одной». Судно подбрасывало, «словно яичную скорлупу», и Эйкинс услышал, как капитан крикнул, чтобы команда заняла места у спасательных шлюпок. Эйкинс сознался, что побил все рекорды скорости, бросившись к своему месту у шлюпки. Когда он подлетел туда, все было окутано паром, поднимавшимся из машинного отделения. Капитан «Карлтона», норвежец Хансен, отказался покинуть судно, но попросил, чтобы механик установил характер повреждений. «Механик не узнал и, похоже, не горел желанием узнать, что там произошло, поэтому капитан Хансен попросил, чтобы я пошел и посмотрел, что повреждено. Я сказал, что пойду, но, поскольку я простой моряк, не пойму, что там за повреждение, если и увижу».

Наконец два моряка спустились вниз – одному из них не суждено будет пережить нападение немцев на PQ-17. Они доложили, что перебиты все паровые трубопроводы. Затем пошли вниз Эйкинс и боцман – с заданием спуститься настолько низко, насколько это возможно, и проверить линию вала. «Мы пошли, но без радости». Они занимались осмотром, когда взорвались еще две бомбы, одна за другой, прямо рядом с «Карлтоном». Эйкинс утверждал, что боцмана отбросило футов на тридцать.

Два британских эсминца подошли к поврежденному судну и оттуда сообщили, что, к сожалению, у них есть приказ затопить судно, поскольку оно задерживает эскорт. Капитан Хансен спросил механика, можно ли устранить повреждение; механик ответил, что за пару часов это можно было бы сделать. Хансен попросил эскорт остаться с ним: мол, все равно конвой ушел. Командующий эскорта дал ему траулер, «Нодерн Спрей», чтобы тот отбуксировал судно обратно в Исландию. «Все это время черная банда [команда машинного отделения] была на палубе, отказываясь спуститься вниз, если с ними не пойдет и механик, как это принято при чрезвычайных ситуациях. Ну, капитан Хансен прикрикнул на них, и все они спустились вниз, оставив механика на палубе – «наблюдать за самолетами».

Но и тогда «Карлтон» не оставили в покое: приблизительно после двенадцати часов хода на буксире у крошечного траулера возбужденные американцы – чья естественная жажда кофе осталась, к сожалению, неудовлетворенной из-за того, что в питьевую воду попала грязь из пробитого масляного трубопровода, – увидели второй самолет, шедший в атаку на судно. Траулер открыл огонь по немецкому самолету, «Карлтон» тоже выпустил восемнадцать снарядов из своей 4-дюймовой пушки. Бомбардировщик спикировал слишком поспешно, и его бомбы не долетели. Самолет пролетел над ними, поливая судно из пулеметов. Американцы потом говорили, что им удалось попасть в самолет.

Как обычно, Эйкинс был на вахте, когда возникла новая угроза: «Третий помощник, Фрэнкс, давал нам наставления, что делать, если нас снова побеспокоят, когда кто-то сообщил о кораблях прямо по корме. Американцы, конечно, засуетились и разглядели целый германский флот, идущий на нас. Скоро с одного из кораблей направили в нашу сторону самолет, и моряки с облегчением разглядели на нем британские опознавательные знаки. Кораблями оказались авианосец «Викториес» в охранении трех эсминцев. Они просигналили: «Поздравления с удачным спасением».

Американское грузовое судно дохромало до Исландии 30 мая, и моряки толпой сошли на берег «в предвкушении хорошей выпивки», но самым крепким напитком, который они смогли достать в Исландии, был кофе. Эйкинс выразил некоторую неудовлетворенность по поводу почти неприличной спешки, с которой судно латали и чистили для следующего конвоя: «Я думаю, они считали, что если мы простоим там подольше, то потонем прямо в гавани». Но настроение поправилось, американские моряки устроились на месте, чтобы долго ждать следующего конвоя, PQ-17.

В то время как «Карлтон» находился на пути к Исландии, начались главные воздушные атаки на PQ-16, и продолжались они почти без пауз до 30 мая; немцы совершили двести сорок пять самолетовылетов своих бомбардировщиков и торпедоносцев против конвоя, потопив еще пять судов и повредив три. Немцы считали, что потопили девять судов, то есть добились успеха, который подсказал им, что атаки на конвои с одновременным применением «на втором этаже» обычных бомбардировщиков, а под ними – бомбардировщиков-торпедоносцев повергнут охранение союзнических конвоев в максимальную растерянность.

Ко времени, когда PQ-17 в конечном счете отправился в путь, в конце июня, немецкие ВВС собрали силы в мощный атакующий кулак близ мыса Нордкап под общим командованием командира 5-го соединения ВВС генерал-полковника Штумпффа. Эта воздушная армада включала в себя сто три двухмоторных бомбардировщика «Юнкерс-88», пятнадцать торпедоносцев-гидросамолетов «Хейнкель-115», тридцать пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» и семьдесят четыре разведывательных самолета, включая четырехмоторные «Фокке-Вульф-200» («Кондор»), «Юнкерс-88» и «Блом унд Фосс-138»; все сорок два бомбардировщика-торпедоносца «Хейнкель-111» из 26-й авиаэскадры также были сосредоточены в Бардуфоссе. Завершена была и подготовка всех экипажей. Таким образом, в распоряжении Штумпффа было двести шестьдесят четыре самолета, готовых к боевым действиям.

Не следует думать, будто организация германских ВВС в Норвегии была подчинена лишь наступательным целям. Была там и авиационная часть, занятая исключительно важными разведывательными делами. Одна рота 5-го полка связи ВВС была размещена в Киркенесе с главнейшей обязанностью слежения и перехвата радиосообщений противника, будь то западные союзники или русские; особенно важным был перехват радиосигналов самолетов. Германская дешифровальная служба достигла к тому времени пика эффективности, и мы знаем теперь из германской военно-морской документации того времени, что радиосигналы адмиралтейства регулярно перехватывались и расшифровывались до определенных пределов. Служба в целом была настолько эффективна, что ее весьма беспокоило, как бы союзники не осознали, до какой степени прослушивалась их радиосвязь; отчеты из Киркенеса шли без ссылок на то, из каких источников они получены, чтобы не раскрывать методы работы.

Все немецкие тяжелые корабли были сосредоточены теперь в норвежских водах. Линкор «Тирпиц» стоял в Тронхейме вместе с тяжелым крейсером «Адмирал Хиппер» и 5-й и 6-й флотилиями эсминцев, а значительно более медленные карманные линкоры «Лютцов» и «Адмирал Шеер» вместе с 8-й флотилией эсминцев и лидером эсминцев стояли значительно севернее – в Нарвике. Такое размещение надводных сил диктовалось поставленными перед ними задачами. Корабли, базировавшиеся в Тронхейме, должны были составить «1-ю боевую группу» – ее нельзя было бы назвать «эскадрой», потому что это соединение было более гибким, – под тактическим командованием адмирала Шнивинда, под флагом которого ходил «Тирпиц», в то время как корабли, базировавшиеся в Нарвике, входили во «2-ю боевую группу» под командованием вице-адмирала Кумметца, флагмана крейсеров. (Шнивинд временно заменял вице-адмирала Цилиакса как флагмана линкоров на время болезни последнего.)

Поначалу в военно-морской группе «Север», которой в оперативном плане подчинялся Шнивинд, с сомнением отнеслись к идее участия их тяжелых кораблей в атаке на PQ-17. В конце мая там отмечали, что к следующему месяцу граница льда отступит достаточно далеко на север и авиации будет довольно трудно с гарантией обнаружить тяжелые корабли противника, без определенных гарантий германский военно-морской флот не считал возможным делать какие-либо вылазки. Однако, чтобы сохранить некоторый элемент внезапности, адмирал Карльс, командующий группой, рекомендовал, чтобы тронхеймская группировка отложила свой бросок на север до того, как следующий конвой, PQ-17, будет обнаружен, и тогда она выйдет в море вместе с карманными линкорами, в то время как подводные лодки будут держаться за конвоем.

Адмирал Шнивинд был подчеркнуто настроен в пользу крупномасштабной операции, и, когда главнокомандующий гросс-адмирал Редер 30 мая посетил Тронхейм, Шнивинд воспользовался возможностью доложить ему о своей собственной оценке военно-морской ситуации в Арктике на пятнадцати страницах. Он заявлял, что не склонен принимать за чистую монету частые предупреждения разведки о надвигающейся высадке союзников в Норвегии; с другой стороны, он считал, что союзники будут делать все, что в их силах, чтобы помочь русским теперь, когда на Восточном фронте развернулось германское весеннее наступление. Шнивинд предлагал молниеносную демонстрацию германского военно-морского превосходства: нападение на следующий русский конвой. Идеальным временем, по его словам, будет июнь, поскольку двадцать четыре часа светового дня позволят вести непрерывную разведку с воздуха и поскольку его флот получил подкрепление и эсминцами, и торпедными катерами. Прежде всего, группа «Север» подготовила к июньской операции около 15 500 тонн топлива, что является значительным улучшением положения по сравнению с маем. Короче говоря, адмирал Шнивинд рекомендовал «одновременное нападение всеми военно-морскими соединениями в северных водах, включая корабли «Тирпиц» и «Хиппер»»; он считал, что полное уничтожение конвоя PQ будет иметь огромные последствия для хода войны на море.

Военно-морской штаб в принципе поддерживал это предложение, и 1 июня вице-адмирала Кранке, постоянного представителя Редера в штаб-квартире фюрера, попросили сообщить Гитлеру, что разрабатывается план, который позволит «Тирпицу» выйти в море. Июнь, конечно, казался наиболее благоприятным месяцем для такой операции: период весенних штормов будет позади, и более спокойное море позволит эсминцам в полной мере использовать свою высокую скорость. Туман в июне бывает гораздо реже: в среднем только девять дней против девятнадцати в июле. К тому же граница льдов будет простираться еще достаточно далеко к югу, так что любому конвою придется идти в 220–240 милях[7] от германских военно-морских и военно-воздушных баз в Северной Норвегии. Если германский флот будет стоять глубоко в самых северных фьордах, он сможет подойти к конвою в течение восьми часов после подъема якорей и уйти до того, как подоспеет дальнее охранение союзников и вступит в бой. Последний опыт показывал, что до этого союзники будут держать эти силы к западу от острова Ян-Майен, чтобы иметь возможность присматривать и за тем, чтобы какой-нибудь карманный линкор не прорвался в Атлантический океан.

4 июня военно-морская группа «Север» составила оперативную директиву нападения на конвой PQ-17, и генерал-адмирал Рольф Карльс устно обрисовал план адмиралу Шнивинду, адмиралу Шмундту (командующему военно-морскими силами в Арктике) и вскоре после этого – 5-му соединению ВВС. Письменные приказы шли под грифом «Совершенно секретно» и содержали приписку: «Число посвященных должно быть ограничено до минимума». Карльс планировал, что по кодовому сигналу обе боевые группировки выйдут из своих передовых мест базирования, чтобы всем вместе прийти в район мыса Нордкап, откуда пойдут и уничтожат конвой. «Прежде всего вражеская диспозиция требует быстроты нападения и проведения всей операции. Первейшая цель атаки – нарушение судоходства. Для достижения этого следует уничтожить грузовые суда с помощью орудийного огня с кораблей… Важно получение призов[8], особенно танкеров». Операции предлагалось дать кодовое название «Ход конем».

Военно-морской штаб в Берлине официально одобрил рекомендации группы «Север» и детальные предложения адмирала Шнивинда, но вскоре после этого стало известно, что Адольф Гитлер по-прежнему с осторожностью относился к привлечению тяжелых кораблей. Кранке сообщал в штаб, что фюрер согласился с тяжелым сердцем, но, с другой стороны, план в целом не отверг. Для штаба это было разочаровывающим фактом, но оттуда Кранке наставляли заверить Гитлера, что тут нет и намека на азартную игру, что в штабе относятся к операции как делу огромнейшей важности. Кранке также должен был объяснить Гитлеру, что полный успех операции в немалой мере зависит от степени взаимодействия с военно-воздушными силами. Есть подозрения, что германский военно-морской штаб уже готовил тем самым оправдание за возможную неудачу.

Поначалу ВВС постарались соответствовать поставленной задаче. Их оперативный штаб сообщил флотскому руководству, что в то время, как 5-е соединение ВВС будет осуществлять разведывательные функции для ВМФ, это ни в коей мере не должно будет влиять на боевые действия бомбардировщиков, которые были столь наглядно продемонстрированы во время нападения на PQ-16. Мысль о том, что только ВВС важны в кампаниях против мурманских конвоев, весьма раздражала военно-морской штаб, и там указывали, что, несмотря на все успехи авиации, двадцать пять судов из состава PQ-16 добрались-таки до России, «а операция вроде «Хода конем» обещает перспективу при умеренно благоприятных условиях уничтожить конвой весь до последнего судна». В таком духе был подготовлен детализированный план для адмирала Кранке или – если тот раньше увидит фюрера – для самого гросс-адмирала Редера, чтобы представить его Гитлеру и убедить его дать свое одобрение операции.

Тем временем фотоснимки, сделанные германской авиаразведкой в Скапа-Флоу[9] в последний день мая, показывали огромную концентрацию британских и американских кораблей, стоявших на якоре, включая три линкора, три тяжелых крейсера, четыре легких крейсера и двадцать два эсминца, а агентурные сообщения и воздушная разведка показывали, что союзнические корабли, включая авианосцы, собираются и в Исландии.

В начале июня германские агенты сообщали, что у юго-западного побережья Исландии формируется конвой PQ-17. 11 июня адмирал Шмундт приказал трем своим подводным лодкам (U-251, U-376 и U-408) занять позиции для патрулирования в Датском проливе[10] для наблюдения за появлением PQ-17. Эти подводные лодки были сгруппированы в стаю[11] «Ледовый дьявол». Этим лодкам и нескольким другим, которым Шмундт приказал выйти в море в последующие несколько дней, были даны следующие инструкции:

«В продолжение совместных операций с нашими надводными силами следует исполнять следующие особые приказы по получении пароля «Eintracht»: поддержание соприкосновения с конвоем имеет приоритет перед атакой на конвой; надводные корабли, от эсминцев и выше, могут быть атакованы только тогда, когда точно будет установлено, что они вражеские. В неблагоприятных погодных условиях или при отсутствии уверенности все атаки на боевые корабли запрещены; наши надводные силы имеют приказ не атаковать подводные лодки, но в других случаях действовать так, как если подводные лодки, которые они встречают, являются неприятельскими».

14 июня адмирал Шнивинд завершил составление приказа по операции «Ход конем». Он был представлен Редером Гитлеру в Берхтесгадене на следующий день.

Не оперативная ошибка погубила конвой, а излишняя разведывательная прыть. 18 июня британский военно-морской атташе в Стокгольме капитан 1-го ранга Генри Денем направил в Лондон информацию, полученную от шведской разведки: она начала перехватывать и расшифровывать германские сообщения наземной линии связи с Северной Норвегией и таким образом получила в свое распоряжение приказ германского командующего флотом от 14 июня, направленный в Нарвик. Секретное сообщение Денема в Лондон гласило:

«Весьма срочно.

Ниже следует немецкий план нападения на следующий русский конвой:

1. Воздушной разведке обнаружить идущий на восток конвой, когда он достигнет Ян-Майена. Затем последуют бомбардировочные налеты с баз Северной Норвегии.

2. Карманные линейные корабли и шесть эсминцев выйдут к Алта-фьорду, а «Тирпиц» и «Адмирал Хиппер» – к району Нарвика, вероятно к Боген-фьорду. Военно-морские силы, можно ожидать, приступят к действиям со своих якорных стоянок, как только конвой достигнет 5° в.д. Ожидаются одновременные атаки, когда конвой достигнет меридиана острова Медвежий, со стороны двух группировок надводных кораблей при поддержке подводных лодок и авиации. Степень А-3».

Откуда было Денему знать, что Гитлер в тот самый день вмешался и своими оговорками изуродовал план?

Глава 2

«Ход конем»

Суббота 15 июня – среда 1 июля

Когда шансы обеих сторон равны, то именно разведывательная служба позволяет одной стороне смотреть свысока на противника и двигаться вперед, не просто надеясь на лучшее (метод, ценимый только в отчаянных ситуациях), но оценивая действительное состояние фактов и таким образом получая более ясное видение того, чего ожидать.

Перикл к афинянам (Фукидид. Пелопоннесская война, кн. II)

1

Краткий отпуск, который Гитлер запланировал провести в своем доме в Берхтесгадене в начале мая, был тогда прерван неожиданным для этого времени года снегопадом. Гитлер не любил снег и сократил свой отпуск. А 11 июня он выехал из Мюнхена в своем специальном поезде, чтобы возобновить отдых в Берхтесгадене.

Четыре дня спустя гросс-адмирал Редер, начальник военно-морского штаба, поспешил в Берхтесгаден из Берлина, чтобы изложить фюреру план нападения на конвой PQ-17. Он подробно обрисовал Гитлеру, как их военно-морские силы, включая тяжелые корабли, планируют осуществить «Ход конем», и обратил его особое внимание на благоприятные погодные условия, которые ожидаются в июне. Он заверил фюрера, что операция будет проведена, если только авиаразведка с точностью установит, что флоту не грозит ввязаться в бой с превосходящими силами противника. Гитлер указал, что один аспект операции все еще вызывает у него беспокойство, и Редер впоследствии писал:

«Фюрер рассматривает авианосцы как большую угрозу крупным кораблям. Следует обнаруживать авианосцы и устанавливать их местоположение до начала атаки, а наши самолеты («Юнкерсы-88») должны заранее сделать их безопасными для нас».

Единственной приемлемой альтернативой этому было бы, если авианосные силы оказались бы обнаруженными так далеко, что возможность их вмешательства в действия германского флота исключалась. Редер обратил внимание Гитлера, что флот зависит от адекватной разведки с воздуха; он предложил, чтобы ВВС сосредоточили свои усилия на выполнении этой задачи даже в ущерб участию в атаках на конвой. Учитывая перспективы того, что флот добьется полной победы только своими кораблями, просьба не казалась необоснованной. (В таком случае выяснилось бы, что воздушная разведка является самым слабым звеном операции.) Гитлер одобрил план Редера насчет выдвижения двух боевых группировок в высокие широты, как только конвой будет обнаружен.

Редер особо отметил, что приказ к выходу будет «зависеть от одобрения фюрера».

Приказ по операции, подготовленный адмиралом Шнивиндом на борту его флагманского корабля «Тирпиц» в день до встречи в Берхтесгадене, учитывал любое непредвиденное обстоятельство. Целью было «уничтожение конвоя PQ совместно с подводными лодками и авиацией». Стратегической целью атаки являлось истребление тоннажа противника; потопление конкретных грузов было задачей второстепенной. Вражеские корабли эскорта должны быть нейтрализованы только в той мере, в какой это необходимо для достижения главной цели. Согласно данным германской разведки конвой должен был оказаться в районе острова Ян-Майен приблизительно 20 июня. Предыдущие конвои пробирались близ ледяного барьера широким фронтом в четыре-пять колонн, сопровождаемые одним-двумя крейсерами и несколькими субмаринами; PQ-16, в частности, охранялся к тому же примерно пятью эсминцами, шедшими на дистанции от 3 до 10 миль впереди конвоя, а несколько эсминцев сопровождали конвой по флангам и замыкали строй. Предполагалось, что конвой должен быть встречен на приближении к 35° в.д. эскортом русских эсминцев и подводных лодок. Группировка, в которую входили один-два линейных корабля, авианосец, несколько крейсеров и эсминцев, стояла на своей обычной позиции прикрытия между Исландией и Ян-Майеном, в то время как крейсерская группа прикрытия, состоявшая из двух тяжелых и двух легких крейсеров и эсминцев охранения, сопровождала PQ-16 до примерно 10° в.д., а на этом меридиане повернула обратно. В том случае авиация союзников проводила непрерывную разведку над Тронхеймом и Нарвиком как перед прохождением конвоя, так и во время него, следя за передвижениями германского флота.

Командная структура, созданная для операции «Ход конем», была сложной и запутанной, и Шнивинд позже видел в этом источник возможных затруднений. В то время как сам он сохранял бы тактическое управление атакой со своего флагманского корабля, оперативное управление было возложено на адмирала Карльса из штаба военно-морской группы «Север» в Киле; Карльс, предполагалось, принял бы командование всеми силами – и надводными и подводными – во время самой атаки. Передвижение и действия подводных лодок предполагалось передать под непосредственную ответственность командующего арктической группировкой адмирала Губерта Шмундта, который должен был находиться в Нарвике на борту своего флагманского корабля «Танга». Его штаб должен был дублировать все сообщения с подводных лодок, наблюдательные донесения и тому подобное командующему силами ВМФ Шнивинду на «Тирпиц». А связь Шмундта с авиацией была еще менее прямой, и в нескольких случаях во время последовавшей операции разведывательная информации от ВВС приходила в его штаб в Нарвике несвоевременно. Причина состояла в том, что базировавшееся в Осло 5-е соединение ВВС, на которое возлагалось осуществление всех воздушных операций, разместило выдвинутую штаб-квартиру в Кеми[12]. Поскольку радиосвязь между двумя штабами могла перехватываться противником, все сообщения шли тысячи миль наземными путями с применением шифровального печатающего устройства, что требовало много времени, но немцы считали, что сообщения по этой связи не могут подслушиваться недружественными ушами. Линии связи между Осло и Нарвиком и между различными военно-морскими штабами были такого же рода.

Весь германский флот в Норвегии был призван сконцентрировать свои усилия на конвое: это 1-я боевая группа, включавшая «Тирпиц», «Адмирал Хиппер», пять эсминцев 5-й и 6-й флотилий и два торпедных катера – все в данный момент находившиеся Тронхейме, и 2-я боевая группа, включавшая в себя «Лютцов» – флагманский крейсер под флагом вице-адмирала Кумметца – и тяжелый крейсер «Адмирал Шеер», а также пять эсминцев 8-й флотилии – все размещенные в Нарвике. Силу этой боевой единицы трудно переоценить. Мощнейшее вооружение, установленное на новом линкоре «Тирпиц», включавшее восемь 15-дюймовых орудий, уже упоминалось. «Адмирал Хиппер» имел на борту более обычные 8-дюймовые орудия, но и «Адмирал Шеер» и «Лютцов» имели 11-дюймовые орудия главного калибра.

Как только приказ вступает в силу, все военные корабли должны были перейти севернее, на выдвинутые базы: 1-я боевая группа должна была перейти из Тронхейм-фьорда в пролив Гимсей, в Вест-фьорде, в то время как несколько более медлительная 2-я боевая группа – из Нарвика вправо до северного подхода к Алта-фьорду, в проливе Сере, где ей предлагалось ждать дальнейших приказов. Там эсминцы должны были заправиться топливом с ожидавших их танкеров. (Эсминцы 1-й боевой группы должны были заправляться с танкеров «Нордмарк» и «Тигер», а если необходимо – то и с самого «Тирпица», а 2-й боевой группы – с танкера «Дитмаршен».) Обе группы должны быть в готовности прийти на новые базы в пределах двадцати четырех часов после выхода из Нарвика.

Как только воздушная разведка обнаружит приближающийся конвой союзников и военно-морская группа в Киле передаст кодовое слово, сигнализирующее начало операции, обе боевые группы пойдут на максимальном ходу и встретятся в сотне миль к северу от мыса Нордкап, покрыв к этому времени около половины пути до места сражения к востоку от острова Медвежий. К востоку от острова Медвежий! Адмирал сэр Джон Тови ожидал, что нападение германского флота произойдет к западу от этой тоскливой необитаемой горы, торчащей посередине Арктики. Но Шнивинду с этим было все ясно: «Наиболее благоприятные условия для нападения в настоящее время – это район моря к востоку от острова Медвежий, приблизительно между 20° и 30° в.д.».

По крайней мере за четыре часа перед операцией Шнивинд должен был передать сообщение обо всех деталях, касающихся выбора времени, места и направления нападения, командованию на берегу, которое доставит один из его палубных самолетов – но не радиотелеграфом! – во избежание перехвата противником. Два торпедных катера должны были ждать возвращения боевых кораблей в район мыса Нордкап.

В это же время от германских ВВС требовалось проводить непрерывные разведывательные полеты маршрутами, по которым намерены были выдвинуться в район боевых действий германские корабли, начиная приблизительно за пять часов до того, как они снимутся с якорей, и расширять полеты в пределах дуги в 200 миль от побережья и ограниченной 68-й параллелью и 25-м меридианом восточной долготы. От 5-го соединения ВВС ждали, чтобы оно обеспечило кораблям прикрытие истребителями, пока они будут стоять на базах, а также на пути к месту боя и обратно в течение такого времени, которое позволяла бы продолжительность полета истребителей.

Шнивинд понял, что флоту необходимо было напасть и уничтожить конвой одним быстрым сосредоточенным ударом, прежде чем союзнический флот примчится на выручку конвою, и отсюда возникала необходимость постоянной надежной воздушной разведки. На случай, если конвой будут сопровождать несколько мощных кораблей, он намеревался напасть совместно обеими боевыми группами с одной стороны конвоя. Уничтожение какого-либо крейсера или крейсеров охранения выпадало на 1-ю боевую группу – «Тирпиц» и «Хиппер», в то время как остальные военные корабли должны были иметь дело с легкими кораблями и грузовыми судами. Боя с превосходящими или равными силами следовало избегать любой ценой. Германский флот мог бы зайти спереди по курсу конвоя, где его меньше всего бы ожидали. Если же, с другой стороны, будет получена надежная информация, что охранение конвоя состоит лишь из одного или двух крейсеров, то Шнивинд намеревался приказать двум боевым группам окружить конвой и напасть с двух сторон с самого начала, что обеспечит более быстрое уничтожение конвоя.

Если конвой прижмется к ледяному барьеру, то вначале надо обойти его с севера, чтобы отогнать суда ото льда и таким образом позволить своим эсминцам вести атаки, не опасаясь плавучих льдин. Была и еще одна вероятность, к которой Шнивинду следовало быть готовым, – это тот маловероятный случай, когда союзники дадут для сопровождения конвоя на часть его пути мощное охранение, включая один линейный корабль или более. Тогда бы он продолжал атаку, пока баланс сил позволял бы надеяться хоть на какую-то перспективу нейтрализации союзнической мощи. В германскую военно-морскую стратегию не входил бой с превосходящими силами противника.

Адмирал Шнивинд предусматривал такой сценарий: первая из боевых групп, которая обнаружит конвой противника, даст другой группе световой сигнал. Военные корабли врага, вероятно, сразу постараются навязать бой, в то время как конвой спрячется за дымовой завесой. Противник, вероятно, вначале пошлет свои эсминцы, чтобы начать торпедную атаку; затем они постараются выманить германские корабли на ожидающие их союзнические подводные лодки, которые будут сопровождать конвой. Контрмерой было бы продолжение движения, в то время как орудия всех кораблей с самого начала открывают огонь по нескольким целям, а главные боевые корабли, и прежде всего «Тирпиц» и «Адмирал Хиппер», приступают к уничтожению крейсеров охранения. Германские флотилии эсминцев должны вступить в бой с эсминцами противника и помешать им выполнять маневры для нанесения торпедных ударов, в то время как сами они должны использовать каждую возможность пуска торпед по крейсерам противника и, если позволит дистанция, по эсминцам и транспортам. Но эти действия не должны отвлекать их от их главной задачи – охранения тяжелых германских кораблей. Германские корабли могли открывать огонь по любым грузовым судам, находящимся в пределах их досягаемости, как только появится возможность, даже в течение предварительных действий против сил прикрытия, но как только эти действия закончатся и силы охранения будут обращены в бегство, тогда и начнется массовое уничтожение конвоя.

При нападении на конвой будет достаточно вывести грузовые суда из строя. Не будет ни времени, ни смысла ждать, пока судно будет полностью уничтожено. Оставшееся без движения судно будет потоплено потом подводными лодками или бомбардировочной авиацией. Если возможно, следует захватывать призы – это должны делать эсминцы. Особенно важны танкеры, но только в том случае, если нет вероятности, что подойдут новые силы противника и решительно изменят ситуацию. Эсминцы могли бы также пытаться заставлять вражеские грузовые суда брать курс на занятые немцами порты, не стремясь высаживать призовую команду на борт каждого такого судна. Эсминцы могли бы попытаться взять несколько пленных в разведывательных целях, но их первостепенная задача остается неизменной: охрана главных кораблей.

Видимость на поле сражения будет плохой из-за пожаров, пара, дыма, дымовых завес и, возможно, тумана. Германским кораблям было предписано проявлять особую осторожность, чтобы не нанести ударов по собственным кораблям, обращать внимание на радиолокационное оборудование, которое позволяет им отличить своих от противника. Германские подводные лодки были, со своей стороны, проинструктированы не пускать торпеды в ходе сражения, если цели не идентифицированы с абсолютной точностью как вражеские; любые подводные лодки, с которыми столкнутся надводные корабли, должны будут восприниматься как вражеские вплоть до того, что их следует вынуждать погрузиться, но не топить. Немецким экипажам бомбардировщиков напоминалось, что верх и бока орудийных башен на германских кораблях будут выкрашены в ярко-желтый цвет, а на носовой и кормовой частях палуб нанесены большие красно-бело-черные свастики, чтобы не возникало никаких сомнений.

Задача германских ВВС состояла в том, чтобы обнаружить и не упускать PQ-17 и его охранение, последнее особенно после того, как конвой пройдет район между 15° и 30° в.д., обращая при этом особое внимание на численность линейных кораблей и крейсеров, если таковые будут, на дистанцию от ледяного барьера, на состав и расположение кораблей ближнего охранения, а также на то, есть ли в охранении подводные лодки и авианосцы, несущие истребители; на них возлагался также сбор общей метеорологической информации перед самым началом сражения. Под постоянным наблюдением должны были находиться и союзнические военно-морские базы. После начала боя ВВС должны будут обеспечить также корректировку огня с кораблей. В конце концов на 5-е соединение ВВС возложили и задачу нанести массированный бомбовый удар по конвою до его выхода на германский флот, чтобы последний смог эффективнее воспользоваться замешательством в рядах противника. После окончания боя у всех эсминцев должно остаться в запасе по меньшей мере три торпеды для возможных боевых действий на обратном пути. Адмирал Шнивинд закончил приказ фразой, свидетельствующей о предусмотрительности на случай несчастья: «Буксирам «Атлантик» и «Пельворм» стоять в постоянной готовности в Нарвике, как только 1-я боевая группа выйдет в море со своей маневренной базы».

16 июня адмирал Шмундт приказал подводным лодкам U-657 и U-88 выйти в море; U-355 уже выходила из Нарвика, а U-334 вышла из Тронхейма днем раньше; 17 июня он приказал, чтобы U-457 на следующий день вышла из Тронхейма, а 23-го – U-255 и U-456 соответственно из Нарвика и Бергена. Все эти подводные лодки получили одни и те же задания – присоединиться к стае «Ледовый дьявол», сформированной для нападения на конвой PQ-17[13].

Но середина июня, когда, судя по «ритму» выходов предыдущих конвоев, предположительно должен был выйти PQ-17, прошла, а конвой все не показывался.

Германские ВВС полностью изменили свое прежнее отношение к ВМФ и теперь обещали выполнять тотальную воздушную разведку в радиусе до 300 миль от мыса Нордкап; свежие разведданные поступали уже через четыре часа. Это намного превосходило самые смелые ожидания флота и перевело возможный успех операции «Ход конем» в область реальности. Сразу же о таком развитии событий передали капитану 1-го ранга фон Путткамеру, военно-морскому адъютанту Гитлера.

Несмотря на отсутствие точных сведений о выходе конвоя, штаб германского ВМФ рассудил к концу июня, что пришло время поколебать союзнические планы сопровождения конвоя PQ-17 линкорами настолько далеко на восток, чтобы для «Тирпица» стало возможным безболезненное участие в нападении. 29 июня были приняты меры по доведению до британской разведки «надежной» информации, которая заключалась в том, что карманные линкоры «Адмирал Шеер» и «Лютцов» загружены, заправлены и полностью готовы вместе прорваться в Атлантику «через Датский пролив», как только позволит погода. Была сообщена достоверная информация, что корабли стоят в Нарвике.

Наконец-то, похоже, заканчивалось изматывающее нервы бездействие десяти подводных лодок, посланных адмиралом Шмундтом, чтобы патрулировать акваторию к югу от Ян-Майена: в 16.40 30 июня воздушная разведка увидела большой конвой – QP-13, шедший в западном направлении всего в 180 милях к северу от мыса Нордкап. Теперь в военно-морской группе «Север» знали, что PQ-17 тоже должен был выйти. Жертва «Хода конем» была где-то в море.

2

На протяжении июня задержки с загрузкой судов в исландских портах приняли значительные масштабы. В Рейкьявике стояло множество судов, ожидавших формирования конвоев. Длительные задержки и ожидания на якоре среди крутых и обледенелых утесов вели к растущему беспокойству среди команд союзников, уже предельно измученных ожиданием предстоящей им опасности. Команды судов вернувшихся конвоев бесчинствовали в Исландии, возмущая местных жителей. Они затевали настоящие сражения с применением дорогих гагачьих яиц в качестве метательных снарядов, устраивали «братания» с местными женщинами. Все увольнения на берег были в конце концов отменены.

Две трети судов PQ-17 являлись американскими, а Соединенные Штаты вступили в войну только шесть месяцев назад: их грузовые суда были укомплектованы непомерно высокооплачиваемыми (500 долларов в месяц плюс плата за опасность) профессиональными моряками, наемниками и интернациональным сбродом головорезов. Каждое судно имело «вооруженную охрану» из американских военных – для обслуживания орудий[14]. Типичным среди таких судов был «Трубадур», заезженная посудина водоизмещением 5808 тонн, построенная за двадцать два года до этого английской фирмой и уже успевшая стать ветераном и бельгийского, и итальянского торговых флотов. Теперь судно находилось в американской собственности, но плавало под панамским флагом. Необузданная команда этого ржавеющего парохода сбежала с него в Джэксонвилле, когда Америка вступила в войну, а теперь на него была набрана команда, состоящая из семнадцати наций – бывших уголовников и отбросов из лагерей депортации США. Когда судно за месяц до этого стояло на якоре в Нью-Йорке, «неустановленным лицом или лицами» был преднамеренно затоплен артпогреб судна. Офицерам из вооруженной охраны судна было выдано перед выходом восемь автоматических кольтов: «Это было сочтено необходимым ввиду непредсказуемого поведения команды судна».

20 июня в Исландии двадцать членов команды «Трубадура» взбунтовались, после того как им сказали, что судно направляется в Россию; они послали депутацию к капитану, норвежцу Георгу Салвесену, и сказали ему, что они отказываются далее находиться на судне. Начальник рейкьявикского порта приказал Салвесену использовать вооруженную охрану, чтобы усмирить бунт. Американские военные окружили бунтовщиков и заперли дюжину из них в вонючем трюме в форпике[15], где было тесно и грязно. Просидев там пятьдесят часов, бунтовщики сдались. «У нас не было больше заметных неприятностей до прибытия конвоя в Россию», – сообщил офицер охраны Ховард Карреуэй по команде[16].

Дни шли, а суда продолжали стоять на якоре. В начале июня начальник оперативного отдела штаба ВМФ в Вашингтоне был уведомлен, что британское адмиралтейство отложило выход PQ-17 до 24 июня, но число судов в этом и следующих конвоях должно остаться неизменным. Неделю спустя в Вашингтон снова сообщили, что PQ-17 должен выйти 24 июня, но конвой так и не вышел. Примерно в то же самое время американское военно-морское командование узнало, что общепринятое правило – по каждому борту каждого судна должно иметься достаточное количество спасательных шлюпок, чтобы шлюпки одного борта могли вместить всю команду, – было отменено британским министерством военного транспорта на том основании, что суда располагали достаточным количеством плотов и спасательных жилетов. Это послабление в правилах не было бы само по себе опасным, если считать, конечно, что суда будут оставаться в составе конвоя, рядом с другими.

В Исландии американским морякам не разрешалось слушать радио, и они в обход запретов изготовляли собственные приемники и даже настраивались на передачи Уильяма Джойса (Лорда Хо-Хо), которые велись из Германии[17].

Американских моряков развлекали советы Джойса перед самым походом PQ-17 держаться подальше от Баренцева моря. Естественно, морякам больше нравились успокоительные сводки о войне на море, которые передавались по Би-би-си. «Нам придется узнать позже, к нашему неудовольствию, о том, что Би-би-си слишком вольно обращалась с правдой», – скажет офицер с американского судна «Беллингем».

В течение июня разведка союзников разобралась, что немцы намерены задействовать свои тяжелые надводные корабли для нападения на следующий восточный конвой, PQ-17, в акватории к востоку от острова Медвежий. Это был резкий пересмотр противником своей прежней тактики, и можно было ожидать, что адмиралтейство будет подталкивать британское правительство к тому, чтобы отложить операцию до тех пор, пока условия станут менее благоприятными для врага. Вышло так, что политическое давление возобладало, и было принято решение о выходе конвоя, хотя в кабинете знали, что их военно-морские силы не в состоянии защитить конвой в том районе, где германский ВМФ планировал нападение на него. Это было ошибкой, но очевидно, что PQ-17, подобно его предшественнику, рассматривался бы «оправданным», даже если только половина его пробилась бы к цели.

Кабинет поставил перед британским адмиралтейством задачу, которую оно не могло бы выполнить: если «Тирпиц» собирался атаковать к востоку от острова Медвежий, то обстоятельства были полностью в его пользу: «Тирпиц» воевал бы вблизи своих берегов, под мощным авиационным «зонтиком», при максимальной поддержке разведывательной и бомбардировочной авиации с баз у Нордкапа. Союзнические военно-морские силы не имели бы никакой воздушной поддержки с береговых баз – они были бы в 1000 миль от них, – a их эсминцы – достаточно топлива, чтобы эскортировать какое-нибудь поврежденное судно в порт.

Адмиралу Тови, командующему флотом метрополии, виделись только два способа успешного противостояния немецкой надводной атаке на PQ-17: союзнические подводные лодки, расположившись у норвежских берегов, могли бы пытаться остановить германские корабли, на что было мало шансов; как альтернатива рассматривалась возможность завлечь вражеские тяжелые суда на запад дальше, чем те планировали, и подставить под орудия кораблей Тови. Последний вариант можно было бы осуществить, предлагал адмиралтейству Тови, развернув конвой назад, как только он достигнет примерно 10-го меридиана восточной долготы, куда, вероятно, подойдет германский флот. Конвой ляжет на обратный курс на двенадцать-восемнадцать часов – в надежде, что германские корабли или соблазнятся его поисками дальше на западе, войдя в соприкосновение с флотом метрополии, или будут, по крайней мере, вынуждены находиться в течение продолжительного времени в отдалении от мыса Нордкап – там, где их будут поджидать подводные лодки союзников. Предложение Тови, которое, как показало более позднее ознакомление с намерениями немцев, не увенчалось бы успехом, а адмиралтейством вскоре было отклонено.

Дальнее прикрытие адмирала Тови состояло бы из линкоров «Дьюк ов Йорк» (его флагманский корабль) и «Вашингтон» (под флагом контр-адмирала Р. Гиффена, командующего 99-й американской оперативной группой); туда были включены также три крейсера, авианосец «Викториес» и четырнадцать эсминцев, которые должны были занять позиции к северо-востоку от Ян-Майена. PQ-17 был первой операцией, во время которой существенные американские силы были поставлены в подчинение британцам. Тови издал приказы, согласно которым британский крейсер «Лондон» (под флагом контр-адмирала Л. Гамильтона, командующего 1-й эскадрой крейсеров) вместе с британским крейсером «Норфолк», американскими «Уичито» и «Тускалуза» составили бы крейсерскую группу охранения для PQ-17, которую прикрывали бы три эсминца: американские «Уэйнрайт» (капитан 1-го ранга Д. Мун) и «Роуэн» и британский «Сомали» (6-я флотилия эсминцев). В соответствии с приказом крейсеру «Уичито», который находился на патрулировании в Датском проливе, было предписано немедленно направиться в Хваль-фьорд, в Исландии. В тот же самый день адмирал Тови приказал крейсерской группе охранения быть готовой подойти к PQ-17 2 июля и оставаться в охранении до 4 июля «или как продиктуют обстоятельства».

Конвой, как прежде, обеспечивался бы ближним охранением под командованием англичанина Дж. Брума; Брум имел бы в распоряжении не менее шести эсминцев, четырех корветов, трех тральщиков, двух кораблей ПВО и четырех вооруженных траулеров как средства защиты против германских подводных лодок и самолетов на всем пути конвоя. В конвое имелись также две подводные лодки, которые должны были оставаться скрытыми от противника как можно дольше; если немцы развернут атаку надводными силами, то подводные лодки должны будут атаковать германские тяжелые корабли.

Контр-адмирал Льюис Гамильтон был назначен командовать 1-й эскадрой крейсеров за четыре месяца до этих событий. Известный своим прозвищем Черепаха не только в своем семействе, но и во всем Королевском военно-морском флоте, он был из первого выпуска Осборнского кадетского корпуса 1903 года. Служил в Дартмуте; после службы на учебном крейсере «Камберленд» был награжден Королевской золотой медалью за «весьма джентльменское поведение» и за благотворное влияние на своих товарищей-кадетов.

Королевский ВМФ стал делом его жизни, и он смотрел на хулителей этой профессии с гордым презрением. В 1915 году был награжден первым орденом «За выдающиеся заслуги» за участие в поддержке армейской операции в глубине Западной Африки. После командования кораблями «Норфолк» и «Дели» он был в январе 1940 года назначен командиром «Авроры», получил пряжку к ордену за участие в неудачной Норвежской кампании. Гамильтона любили все – и это в службе, где характерно соперничество. Это был гуманный офицер и рыцарь в бою, он еженедельно писал матери в Лондон, за исключением тех черных недель, которым посвящена эта книга.

Когда весной 1941 года ему присвоили звание контр-адмирала, он был одним из тех, кто отнесся к этому с неодобрением: это было первым исключением из военно-морской традиции двух столетий, когда присвоение столь высокого звания делалось в обход принципа очередности и старшинства. Ему поручили командование 1-й эскадрой крейсеров только в феврале 1942 года. Во многих отношениях он был старомоден в своих джентльменских взглядах на службу.

Подобно другим высшим офицерам флота, он сам отнюдь не поклонялся Черчиллю и не терпел идолопоклонства по отношению к этому человеку, который был дважды первым лордом адмиралтейства во времена полного попрания интересов флота. Он относился к Черчиллю как к «законченному диктатору» с необузданной жаждой власти, не способному выносить оппонирования ни с чьей стороны.

Письма Гамильтона домой были интересным отражением того, какие настроения царили во флоте. В частности, он видел в Черчилле человека, который намеренно душил флот, лишая его жизненно необходимой авиации, ради того чтобы вести безжалостную и безнравственную войну против гражданского населения противника. Поскольку все высокопоставленные офицеры, которым выпадет пережить трагедию конвоя PQ-17, позже должны будут согласиться, что обеспечение в адекватных количествах разведывательными самолетами дальнего радиуса действия и самолетами – охотниками за подводными лодками, не говоря уже об эскортных кораблях дальнего действия и поддержке со стороны бомбардировочной авиации, предотвратили бы бедствие, взгляды Гамильтона имели определенное значение. Он писал, что надеется, что недавняя потеря кораблей «Принс ов Уэльс» и «Рипалс» в результате атак японских бомбардировщиков-торпедоносцев и бегство немецких линкоров из Бреста приведет Кабинет в чувства. Гамильтон понял, что потеря корабля «Принс ов Уэльс» приведет к потере Сингапура и, вероятно, Рангуна и Голландской Ост-Индии, но он надеялся, что потеря господства на море на востоке была только временной: как только оно будет восстановлено, легко будет возвращено и потерянное там. Гамильтон писал: «Сторона войны, которая действительно интересует меня в настоящее время, – это насколько твердую политику Уинстон собирается проводить в отношении Королевских ВВС после случая с «Принс ов Уэльс» и бегства немецких кораблей из Бреста. Весь вопрос, конечно, был и есть предельно очевиден для офицеров флота с самого начала войны, и теперь это должно быть очевидно даже Уинстону, несмотря на его предубеждение против флота. Мы безнадежно невоенная нация, чтобы вообразить, что мы можем выиграть войну, бомбя немецких женщин и детей, вместо нанесения поражения их армии и флоту».

Черчилля он к невыгоде для него сравнивал с сэром Фредериком Ричардсом, грозой политиков на рубеже столетия, первым лордом ВМФ, упрямым и невосприимчивым к контраргументам, когда на кону стояли интересы флота. «Наши дела обстояли бы намного лучше, если бы у нас перед войной побольше первых лордов были больше похожи на него!»[18] – писал Гамильтон. Не был ли самолет теперь таким же военно-морским оружием, как подводная лодка или эсминец? «Как ты знаешь, – писал он матери 11 апреля, – я всегда утверждал, что недостаток надлежащей военно-морской авиации представлял собой солидный гандикап против нас, в условиях которого мы сражались. Сейчас это стало неотложным требованием, если мы собираемся выигрывать войну. Я с ума схожу от того, что вижу, как воздушная мощь страны направлена на убийство женщин и детей в Германии, в то время как японцы ежедневно вынуждают нас терять наш флот и империю…»

Сказать, что пришествие авиации «сделало бесполезными» линкоры, – нонсенс: «Она сделала бесполезными наши линейные корабли потому, что нас лишили поддержки истребителей».

В то время как Тови всерьез считал, что потопление «Тирпица» имело бы «несравненно большую важность для ведения войны, чем для безопасности любого конвоя», позиция Гамильтона состояла в том, что никакое другое отдельное событие не могло бы оказать столь глубокого влияния на весь ход войны. Через пять дней после того, как в марте самолеты с авианосца «Викториес» атаковали «Тирпиц», Гамильтон написал: «Этот корабль – адская помеха, и наиболее важным делом в войне в настоящее время является его повреждение или уничтожение. Это только освободило бы корабли для других театров военных действий». И далее: «Я по-прежнему думаю, что наиболее неотложное требование войны – разделаться с «Тирпицем», после этого дела начнут немного поправляться».

Утром 25 июня флагман Гамильтона «Лондон» встал на якорь в двух днях хода от Скапа-Флоу – в Хваль-фьорде, Исландия, где уже стояли американский линейный корабль «Вашингтон» и крейсеры «Уичито» и «Тускалуза». Несколько часов спустя у американского лейтенанта Дугласа Фербенкса-младшего, флаг-адъютанта адмирала Гиффена, появилась на борту крейсера «Уичито» «временная дополнительная обязанность»: в течение предстоящей операции на Фербенкса была возложена обязанность вести почасовую хронику событий о соединении крейсеров для личного боевого дневника его адмирала. Этот дневник лучше, чем любые другие документы той поры, отражает настроения и чувства американских моряков во время операции. Фербенкса немедленно принял старший помощник корабля капитан 2-го ранга Орем и подчеркнул необходимость соблюдения предельной секретности предстоящей операции. «Помимо командира корабля Хилла и капитана 2-го ранга Орема, никто на борту не знает, куда мы идем или в чем должна состоять наша миссия, – записал Фербенкс. – То, что команда корабля «что-то почуяла в воздухе», – это точно. У моряка очень развита интуиция и крепкий здравый смысл. Он видит, например, что в узкой гавани порта Хваль-фьордур стоят на якоре около трех дюжин тяжело груженных транспортов. Он видит, что в порт пришли корабли его величества «Кент» и «Лондон», а командиры кораблей сопровождают адмирала на обед, что может делаться и ради дела, и для приятного времяпрепровождения».

Вот офицеры-визитеры скрылись от внимательных любопытствующих взглядов американских моряков, и начался обед. Адмирал Берроу, предшественник Гамильтона, однажды назвал такие посиделки перед операцией «охотой за чужими мыслями». Адмирал Гиффен, адмирал Гамильтон и командир флагмана последнего, Р. М. Сервес, встретились за столом у контр-адмирала Фредди Далримпла-Гамильтона, командующего силами ВМФ в Исландии. Там были также командиры всех других тяжелых кораблей и их эскортных эсминцев. Командиры «Кента» и «Лондона» рассказали о своем опыте предыдущих операций по проводке северных русских конвоев, а затем Гамильтон изложил планы адмиралтейства относительно предстоящей операции. Конвой будет сопровождаться самым усиленным охранением из эсминцев, корветов и других противолодочных кораблей, когда-либо придававшимся какому-либо конвою; также четыре крейсера, которые будут находиться вне поля зрения, за горизонтом, с главной задачей вступить в бой с любыми надводными кораблями противника, которые могли бы появиться. На данный момент было известно, что «Лютцов» и «Адмирал Шеер» находились в Нарвике, готовые атаковать, как только получат приказ. После того как конвой благополучно минует зону, которую Гамильтон охарактеризовал как опасную с точки зрения угрозы нападения со стороны надводных кораблей противника, крейсеры должны будут возвратиться. Если в конвое окажется много пострадавших, то три спасательных судна, которые будут с ним, проследуют до самого Архангельска и передадут своих раненых в тамошние госпитали.

Южнее будут патрулировать главные силы флота метрополии, готовые вмешаться, если немцы решат использовать против конвоя «Тирпиц». Отнюдь не один из присутствовавших офицеров понимал, что предстоит историческое сражение, но ни один не сомневался в его исходе.

Адмирал Гиффен, который незадолго до этого перенес свой флаг с «Уичито», попрощался со своими старыми друзьями на борту корабля и вернулся на линкор «Вашингтон». В 17.00 «Вашингтон» с адмиралом Гиффеном на борту вышел в море, взяв курс на Скапа-Флоу, чтобы присоединиться к главным силам флота метрополии. Капитан 2-го ранга Орем послал ратьером напутственное пожелание Гиффену и его штабу с шуткой личного характера, окончив словами: «Счастливого круиза». Пока линкор, сопровождаемый четырьмя эсминцами, медленно выходил из Хваль-фьорда, Гиффен ответил: «Желаю всяческой удачи и помнить, что наука и умение не могут не взять верх над невежеством и предрассудками». Вскоре корабли вышли из поля зрения друг друга и клацанье ратьеров прекратилось.

Контр-адмирал Гамильтон возвратился на «Лондон» и составил оперативные приказы по соединению крейсеров. «Первая цель, – подчеркнул он, – по-прежнему довести до России PQ-17, а побочная – создать условия для того, чтобы тяжелые корабли противника втянулись в бой с нашими линейными кораблями и крейсерами охранения». Чтобы с большей вероятностью вовлечь германские корабли в сражение, предлагалось на некоторое время развернуть конвой в обратную сторону по достижении 10-го меридиана восточной долготы.

«Есть надежда таким образом выманить противника подальше от его баз или продержать его подольше в море в зоне действия наших подводных лодок».

В действительности операция с конвоем была призвана стать ловушкой для «Тирпица» с приманкой из более чем трех десятков тяжело груженных судов, в большинстве своем американских. Коза будет привязана к дереву, и все будет зависеть от охотника, который должен успеть добраться до козы раньше, чем тигр, что будет также зависеть от выдержки охотника. Однако все это предстояло понять лишь впоследствии.

Гамильтон правильно предположил, что «Тирпиц» и «Адмирал Хиппер» будут, вероятно, работать как одна боевая группа из-за их сопоставимых скоростей, в то время как карманные линкоры «Адмирал Шеер» и «Лютцов» составят вторую боевую группу. Британские подводные лодки заняли позиции к северо-западу от Норвегии, а флот метрополии до восьмого дня хода конвоя (4 июля) должен занять дальнюю позицию прикрытия, с которой могли бы вылетать самолеты-торпедоносцы, чтобы вовремя достигнуть конвоя, если вдруг появятся германские боевые корабли. (Гитлер проявил большое благоразумие, предупредив Редера, чтобы, прежде чем давать приказ флоту выходить на операцию, командование ВМФ выяснило намерения авианосцев союзников.)

Эти четыре крейсера должны будут находиться в непосредственной близости к конвою приблизительно до восьмого дня или «дольше, если это будет продиктовано обстоятельствами». Сам Гамильтон не намеревался перебрасывать свои крейсера в зону действия германских самолетов или группы подводных лодок; он не должен был обеспечивать противовоздушную оборону во время налетов авиации на конвой, а защищать его от надводных сил. Это было существенным отступлением от практики его предшественника при охране конвоя PQ-16. По тактическим соображениям корабли Гамильтона оставались бы вне поля зрения конвоя и к северу от него на большей части пути конвоя.

Поговорив с другими командирами, он решил, что будет делать, если начнется атака германских надводных сил: быстро подойдет к противнику примерно на 14 000 ярдов[19], направив перед этим, если возможно, свою авиаразведку (его соединение располагало одиннадцатью самолетами). Если там окажется только один германский рейдер[20], крейсеры выдвинутся и вступят с ним в бой с разных направлений, в то время как эсминцы будут ставить дымовые завесы и проводить торпедные атаки; если там будут два корабля противника, то два дивизиона вступят в бой с одним из них с разных направлений, с заходом на фланг. Но если, как планировали немцы, будет задействован «Тирпиц», то эсминцы прежде всего займутся разведкой и заманиванием «Тирпица».

«В мои намерения не входит вступать в бой с любым соединением противника, куда войдет «Тирпиц»; за ним будут следить с большой дистанции и выводить на позицию, где его перехватом займется главнокомандующий».

На следующий день Гамильтон распорядился о полном молчании в радиоэфире на исландских базах, где собирались силы охранения конвоя. Днем он собрал американских командиров кораблей и прошелся по всем аспектам оперативных приказов и тактике, которая предположительно будет применена против двух германских карманных линкоров, если они объявятся. Американские командиры крейсеров были уверены, что эффективная дальность огня их кораблей составляет 21 000 ярдов, так они и сказали. Их, похоже, озадачила британская тактика. Гамильтон записал: «Хотя они, возможно, все еще считали нашу тактику странной», но активно выражали свой энтузиазм по поводу совместных действий с британцами.

Во второй половине дня соединения эсминцев, корветов и тральщиков из ближнего охранения конвоя начали приходить в Хваль-фьорд. Среди них был лидер группы эсминцев «Кеппел» (под командованием капитана 2-го ранга Дж. Брума из Королевского ВМФ) и две подводные лодки – Р-614 и Р-615, которые должны были сопровождать конвой до Архангельска. Гамильтон встретился с их командирами и рассказал о задачах. Тем временем, однако, вмешалось адмиралтейство и занялось перекройкой конвойной операции, определив иной порядок: утром 27 июня адмиралтейство направило указания адмиралам Тови и Гамильтону, в которых отклонялось предложение первого развернуть конвой в обратную сторону на двенадцать-восемнадцать часов и объявлялось о возможности самим адмиралтейством отдать приказ о разворачивании конвоя, но время этого маневра заранее обусловлено не будет, таким образом и будет осуществлен замысел Тови. Адмиралтейство также особо подчеркнуло, что безопасность конвоя против германских надводных атак в районе к западу от острова Медвежий возлагается прежде всего на союзнические надводные силы, но любая германская надводная атака к востоку примерно от 19-го меридиана будет отражаться союзническими подводными лодками, патрулирующими в водах у норвежского побережья.

Крейсерам Гамильтона запрещалось заходить к востоку от острова Медвежий, если только конвою не будет угрожать враг и могут быть пущены в ход 8-дюймовые орудия крейсеров – что, в сущности, означало, что они могут использоваться против любых германских сил, в которые не включен «Тирпиц». Им в любом случае запрещалось заходить на восток за 25-й меридиан. Эти инструкции оставляли меньший простор для собственной интерпретации, чем указания Тови крейсерам: Гамильтон уже не мог продолжать прикрывать конвой, «как продиктуют обстоятельства». В качестве генерального принципа адмиралтейство добавило: «Наша главная цель – довести как можно большую часть конвоя до места, и лучший способ для этого – чтобы он продолжал двигаться, несмотря на наносимый ему ущерб». И наконец, адмиралтейство оказалось способным предвидеть, что, как только конвой окажется к востоку от острова Медвежий, могут возникнуть обстоятельства, когда судам конвоя придется рассеяться и получить приказы двигаться к русским портам самостоятельно и в полном одиночестве[21].

3

Для крейсеров 27 июня 1942 года было рутинным днем, чего нельзя было сказать о грузовых судах, потому что для них это было время «икс» после месяцев ожидания. Этим утром «Уичито» проводил проверку, его оркестр был в своем полном блеске. Бейсбольная команда сошла на берег, чтобы сыграть с командой другого корабля. Но среди грузовых судов от одного к другому сновали катера, собирая капитанов и их помощников на совещание в связи с предстоящим походом, которое было намечено на 13 часов.

Совещание проходило в просторном новом зале Молодежной христианской ассоциации (YMCA) в лагере, построенном службой королевских саперов морской пехоты в Хваль-фьорде. Это было грязное и неудобное место, но хорошо охраняемое морской пехотой и расположенное вдали от любопытных глаз. Когда капитаны судов собрались, они увидели в зале командующего военно-морскими силами Великобритании в Исландии, командиров крейсеров и эсминцев соединения Гамильтона, а также командующих соединениями ближнего охранения Брума (Гамильтон считал, что встреча командующего эскортом с капитанами грузовых судов перед походом будет в интересах обеих сторон). «Эту длинную избу скоро заволокло густым дымом в результате объединенных усилий примерно двух сотен трубок и сигарет, – написал впоследствии лейтенант Фербенкс, – там не было ничего волнующего, говорили об обычных, всем известных вещах. Много ходили, сидели на длинных скамьях или за длинными столами, которыми был заставлен зал». В дальнем конце офицеры сортировали большие конверты со штампованной надписью «На службе его величества», содержавшие инструкции для конвоя и коды для каждого судна.

Капитаны британских судов были в шляпах-котелках, темных костюмах и старательно делали записи в продолжение всего совещания. Американцы были одеты куда менее официально: в бесформенных джинсах, свитерах, ярких рубашках в клеточку. После того как к собранию обратился британский коммодор – командующий конвоем Дж. Даудинг («Вы не услышите никаких новостей о внешнем мире, пока не получите наилучшую из всех – «благополучно прибыли в порт»), затем капитан 2-го ранга Брум, который заверил всех насчет намерений оказать любую возможную помощь своими эсминцами, встал и коротко выступил контр-адмирал Гамильтон.

Он начал с предупреждения, что конвой не будет «увеселительной прогулкой», но пообещал, что будет очень сильное ближнее охранение, включая два корабля противовоздушной обороны и одно грузовое судно с катапультируемым самолетом. Участникам совещания не сообщили разведданных о том, что враг собирается бросить против конвоя свои главные силы, но обилие за главным столом высоких чинов вселяло в капитанов судов скорее беспокойство, чем уверенность: с чего этому конвою придается такая особая защита? Не легче стало им и оттого, что среди собравшихся они узнали не менее трех капитанов «спасательных судов»: Макгоуэна, Морриса и Бэннинга. Суда двух последних – «Замалек» и «Рэтлин» – были вызваны в Исландию в столь срочном порядке за три дня до этого, что не успели завершить установку дополнительного вооружения, и «Замалек» вышел в море с рабочими верфи на борту, продолжавшими стучать молотками и делать заклепки, устанавливая новые тяжелые зенитные орудия, четыре пушки «эрликон», ракетные пусковые установки, называемые «свиные корыта», и параваны[22]. Два судна-спасателя спустились вниз по Клайду[23] первыми номерами, безостановочно, и прямым ходом последовали до Хваль-фьорда. Ясно, адмиралтейство ожидало, что это будет отнюдь не обычный конвой.

Гамильтон заверил капитанов судов, что в дополнение к ближнему эскорту Брума будет мощное прикрытие из британских и американских крейсеров и дополнительное дальнее прикрытие из британских и американских линкоров и других тяжелых кораблей. «Во время похода вы не сможете видеть множество этих кораблей, – объяснил он, – но они будут близко и все время станут поддерживать вас». Он добавил, что будут британские и русские подводные лодки, которые займут позиции, откуда можно перехватывать вражеские надводные силы, а самолеты Королевских ВВС «будут работать» по норвежским аэродромам противника. Учитывая все вкупе, он считал, что конвой пройдет «практически нетронутым». Добавление Гамильтона капитаны судов приветствовали с явным энтузиазмом, и, как он заметил несколькими днями позже, это сделало роль, которую ему пришлось играть вечером 4 июля, «тем более неприятной»[24].

Гамильтон объяснил, что больше всего конвой будут беспокоить немецкие атаки с воздуха, так что будет важно не тратить впустую боеприпасы: «Доведите до вашего личного состава необходимость строгой огневой дисциплины. Весь опыт ведет к тому, что бесполезно вести огонь по самолету, после того как он сбросил свои бомбы или торпеду». Далее было сказано, что ожидается излюбленная германская тактика: вначале высоко в небе начнут кружиться над конвоем «Юнкерсы-88», чтобы отвлечь внимание от бомбардировщиков-торпедоносцев, которые затем появятся низко над морем. «Внимание к торпедоносцам – и будьте осторожны, не попадите от возбуждения в другое судно».

После совещания у Гамильтона были краткие беседы с коммодором и вице-коммодором, а также капитаном «Эмпайр Тайд» – судна с катапультируемым самолетом. С пилотом этого самолета «Харрикейн» он обсудил, когда предпочтительнее катапультировать самолет: поддаться искушению напасть на первые самолеты слежения, когда они начнут кружиться над конвоем, или ждать массированной атаки и появления более неуклюжих торпедоносцев. Он пришел к выводу, что сбитый разведчик доставит немцам только кратковременную неприятность, если же «Харрикейн» запустить во время воздушной атаки, то шансы будут намного выше. Он предложил катапультировать самолет только к востоку от острова Медвежий, где опасность нападения с воздуха была максимальной; он также приказал сделать деревянный макет самолета, чтобы установить его, как только будет запущен настоящий.

Из его выступления на совещании одна сказанная экспромтом фраза осталась в памяти тех, кто был там. Гамильтон сказал: «Вы вполне можете быть причиной еще одной крупнейшей военно-морской операции – возможно, еще одной Ютландии»[25].

«Возможно, еще одной Ютландии!» Эти слова звучали в ушах капитанов судов, когда они толпой выходили из зала под проливной дождь и шли по пирсу к катерам, которые должны были доставить их на их суда, мрачно черневшие во фьорде. Они молча наблюдали разъезд высших военно-морских офицеров. Потом, когда командир траулера «Эйршир», оснащенного гидролокатором, и два командира танкеров-заправщиков ВМФ ступили на борт катера, командир одного из этих танкеров под названием «Грей Рейнджер», Гэмсден, спросил командира траулера: «И что вы извлекли из речи адмирала?» Лейтенант Грэдуэлл ответил: «Что касается меня, я не думаю о сражениях. Я хочу лишь, чтобы этот конвой прошел».

Тремя часами позже флагманский корабль Гамильтона поднял якорь и ушел с эсминцами в Сейдис-фьорд наблюдать за выходом океанского эскорта конвоя – первой группы эскорта под командованием Джека Брума из Королевского военно-морского флота.

Брум, широкоплечий офицер, был известен своим чувством юмора и способностью выражать его в карикатурах. Офицеры тайно хранили его дерзкие открытки, немногие из которых пропустила бы самая либеральная цензурная служба на берегу. Одна из них изображала легкоузнаваемого адмирала, купающегося в ванной с одной также узнаваемой особой из женской вспомогательной службы ВМФ. Адмирал объяснял: «Торпеда идет вот так, мисс Снодграсс». Этот адмирал узнал о карикатуре и обиделся на нее, но Брум впоследствии вернул доброе отношение к себе вышестоящих, сделав отличный плакат, который украсил стены сооружения Молодежной христианской ассоциации, где проходило совещание по PQ-17. Говорили, что этот плакат был одним из любимых у Черчилля, который, вероятно имел слабость к флотским офицерам, напоминавшим ему адмирала Дэвида Битти[26]. Озаглавленный «Как присоединиться к клубу отстающих», плакат изображал одинокое грузовое судно, плетущееся далеко позади конвоя, в то время как к нему подбираются германские самолеты и подводные лодки. Плакат имел грозный подзаголовок: «Запишись, пожалуйста, заранее».

После обеда капитан 1-го ранга Хилл и капитан 2-го ранга Орем с «Уичито» осмотрели некоторые грузовые суда, стоявшие на якоре. Поговорив с двумя летчиками «Харрикейна» на борту британского «Эмпайр Тайд», они перешли на совсем новое американское судно «Уильям Хупер», четвертое из серии «Либерти» – «чуда за девяносто дней». Перед этим оно совершило свое первое плавание – из Северной Каролины. Хотя его палуба вполне успела поистереться, внутри оно блистало чистотой и новизной. Судно вышло в начале апреля с грузом боеприпасов и танков. «Резина на танках уже начинала портиться от воздействия соленого воздуха, – писал лейтенант Фербенкс, – мы поговорили с молодым лейтенантом, который командовал вооруженной охраной из пятнадцати человек. Он больше всего был обеспокоен их неопытностью. Это были начинающие моряки, рвения – хоть отбавляй, но умения не хватало. У лейтенанта было совсем мало боеприпасов – только 90 снарядов на его 4-дюймовую пушку. За два часа до выхода на «Уильяме Хупере» все еще не было достаточного запаса боеприпасов. Капитан Хилл делал все, что мог, чтобы приободрить команду».

4

В 16 часов 27 июня суда PQ-17, самого гибельного конвоя этой войны, выскользнули в кильватерном строю из Хваль-фьорда. «Как множество грязных уток, – писал Фербенкс, – они переваливались через сети и уходили в море. Никаких почестей и салютов, как это принято в отношении военных кораблей. Но каждый, кто смотрел на них, молчаливо отдавал им почести и мысленно читал молитву». Тридцать пять тяжело груженных судов, трюмы которых были набиты военным снаряжением, а палубы стонали под тяжестью танков, орудий и упакованных в ящики самолетов, предназначавшихся для наших русских союзников, три отважных спасателя, один из которых не вернется, и два танкера-заправщика, заполненные под завязку топливом для ненасытных эсминцев эскорта. Какой груз для русских! И какой приз для противника! На 700 миллионов долларов вооружения: 297 самолетов, 594 танка, 4246 грузовиков и орудийных тягачей и более 156 000 тонн разных грузов между ними – всего этого хватало для укомплектования армии в пятьдесят тысяч человек, если бы это достигло русских портов.

При плохой видимости суда построили в две колонны, они пошли к северу в обход Исландии и мимо минных полей в Датском проливе. Из тридцати пяти судов все, кроме восьми, направлялись в Архангельск; эти восемь – все американские – должны были в конце пути отколоться от общего конвоя и отдельным вместе со своим судном из серии «Либерти» («Кристофер Ньюпорт») в качестве флагмана пойти на Мурманск. Из двух танкеров-заправщиков, сопровождавших конвой, один, «Грей Рейнджер», должен был сопровождать конвой до конца, а другой, «Олдерсдейл», 2 июля отколоться от конвоя и вместе с одним старым эсминцем «Форс Q»[27] ждать конвоя с востока QP-13, находясь у острова Ян-Майен.

Вскоре после того, как конвой перестроился в две колонны, он «потерял» первое судно: в густом тумане «Либерти» «Ричард Блэнд» наскочил на скалистую мель возле самой Исландии, получил серьезную пробоину и вынужден был вернуться в порт, но прежде опрометчиво подал сигнал бедствия. Возле Стромнесс-Пойнт суда перестроились в девять колонн по четыре в каждой и в таком построении шли на северо-восток до острова Ян-Майен. На этом отрезке пути конвою придали временное охранение из трех тральщиков и четырех противолодочных траулеров во главе с «Хэлсионом». А постоянный эскорт под командованием капитана 2-го ранга Брума покинет Сейдис-фьорд и выйдет на рандеву с конвоем во второй половине дня 30 июня.

Пока никакого соприкосновения с противником не было, но немало было судов, которые, развернись бой, почувствовали свою слабость. Пока противника не было, огневая мощь конвоя казалась огромной, но каждое судно в отдельности было вооружено плохо, не хватало боеприпасов, особенно крупного калибра. Старший помощник американской плавбазы «Мелвилл» в частном порядке показал американским офицерам вооруженной охраны распоряжение вскрывать грузы и использовать боеприпасы и орудия, которые найдут, если это потребуется для обороны. 28 июня лейтенант Карреуэй обсудил с капитаном судна и старшим помощником вопрос о нехватке боеприпасов на «Трубадуре», и они решили вскрыть печати на одном из трех американских танков, что были погружены на палубу, чтобы посмотреть, нельзя ли использовать 37-миллиметровое орудие. В подпалубных помещениях вскрыли несколько ящиков с бронебойными и трассирующими снарядами, и два человека стали упражняться в применении танковой пушки. На другой день вскрыли еще один танк и подготовили его пушку к бою. Все это делалось, конечно, в высшей степени нелегально, но офицеры разумно считали, что прибытие вскрытого груза принесет русским больше пользы, чем неприбытие груза вообще.

В 5 часов[28] 29 июня, когда конвой шел медленно, на 8 узлах, при тумане, ограничивающем видимость менее чем полусотней ярдов, суда попали в район тяжелого плавающего льда; четыре грузовых судна серьезно пострадали. Американский «Эксфорд» радировал, что не может продолжать путь, и командующий конвоем разрешил ему вернуться в порт. С пробоиной в носу «Грей Рейнджер» потерял скорость хода до 8 узлов и в конце концов был оставлен на дежурной позиции, которая по плану была отведена другому заправщику – «Олдерсдейлу», а последний продолжил вместе с конвоем путь курсом, на котором его через пять дней ждало несчастье.

В 8 утра две тихоходные британские подводные лодки, которым было приказано сопровождать конвой, вышли из исландского порта вместе со своей плавбазой – корветом «Дианелла» класса «Флауэр». Два часа спустя капитан 2-го ранга Брум созвал на борту «Лондона», флагманского корабля Гамильтона в Сейдис-фьорде, заключительное совещание по эскорту. Присутствовало командование всех кораблей эскорта дальнего радиуса действия. Надо сказать, что океанский конвой PQ-17 был настолько же велик, насколько и неподготовлен. Или подготовлен в спешке. Как жаловался сам капитан 2-го ранга Брум, командиры кораблей не имели возможности встретиться перед выходом, что было не принято в эскортной практике, которая так успешно применялась командованием западной зоны военно-морской обороны Великобритании. Офицеры, которые пытались поодиночке пробиться к Бруму на совещании по PQ-17, получали отказ. Да и сам эскорт был подобран не лучшим образом. Там был даже корвет «Фри Френч»[29], на котором развевался французский трехцветный флаг рядом с британским военно-морским, а команда на сто процентов состояла из британцев; были приданы два «крейсера» ПВО – переделанные «банановые лодки» Макэндрюса, бронированные палубы которых ощетинились зенитными орудиями всех калибров.

На устроенном Брумом совещании контр-адмирал Гамильтон сообщил офицерам более конфиденциальные сведения общего плана, включая вероятные направления движения тяжелых кораблей охранения; кажется, именно на этом совещании офицеры эскорта впервые услышали: адмиралтейство полагает, что противник выведет для нападения на конвой свои главные силы[30].

После того как эсминцы закончили свою сложную заправку в Сейдис-фьорде с одного из заправщиков, весь эскорт Брума в 15.30 29 июня вышел в море.

Пока эскорт шел на рандеву с конвоем, командующий флотом метрополии был занят – как окажется, критически важным – телефонным разговором из Скапа-Флоу с первым морским лордом в Лондоне: Тови обсуждал с Паундом отрицательные стороны посылки тяжелых крейсеров для охраны конвоя в Баренцево море к востоку от острова Медвежий, где они станут целью подводных лодок и авиации. Адмиралтейство считало плотную поддержку конвоя крейсерами весьма важной – у немцев, по последним подсчетам, в Норвегии стояло десять эсминцев. Но Тови оценивал риск для крейсеров как более серьезный, чем считали в адмиралтействе. Кроме того, хотя ближнее охранение под командованием Брума было достаточно большим, Тови считал его неадекватным такому крупному конвою, как PQ-17, в условиях, столь благоприятных для противника. Паунд был непреклонен, говорил, что конвой отменять нельзя.

Именно тогда, как вспоминал Тови эту беседу, первый лорд впервые упомянул возможность того, что адмиралтейство может приказать конвою рассеяться, если он окажется перед лицом прямой угрозы нападения со стороны кораблей противника. Само по себе это было бы установившимся принципом конвойной стратегии и не первым случаем, когда конвой рассеивался; существовала изложенная в документах инструкция по методике рассеивания. Но Тови позже признавался, что был в ужасе от мрачного предположения Паунда, хотя Паунд имел в виду только вероятность, которая все больше казалась близкой к реальности.

В 5 часов пополудни того самого дня, когда произошла эта тревожная телефонная беседа с Паундом, военные корабли адмирала Тови покинули Скапа-Флоу. Линкоры «Дьюк ов Йорк» и «Вашингтон», тот же авианосец «Викториес», участвовавший в нападении на «Тирпиц» четырьмя месяцами ранее, два крейсера и восемь эсминцев вышли в Северное море. Они держали курс на восток на широте Фарерских островов, своим построением создавая впечатление, что это группа X, фиктивный конвой, который вышел из Скапа-Флоу в тот же самый день и был предназначен имитировать боевую группу, собирающуюся совершить рейд на Южную Норвегию. Но там два дня не было никакой немецкой разведки или каких-либо боевых частей, и их никто не видел; однако в любом случае не похоже, чтобы немцы, задолго предупрежденные относительно приближения конвойной операции PQ, дали бы ввести себя в заблуждение.

Американская половина крейсеров охранения, переведенная в тот день из Хваль-фьорда в Сейдис-фьорд, получила сообщение от британского старшего военно-морского офицера в Мурманске о том, что конвой QP-13 был засечен немецкой авиацией через день после выхода, поэтому немцы должны знать: что-то затевается[31]. Незадолго до полудня следующего дня, 30 июня, два крейсера и три эсминца вошли в узкий канал, ведущий в Сейдис-фьорд, окруженный со всех сторон холодными и угрюмыми горами, уходящими своими вершинами в облака. Вид гигантского и неживого вызвал священный трепет у американских моряков. «Будто целый город сполз с увенчанных облаками горных вершин вниз по сотням мелких водопадов и остановился, когда дошел до воды» – так Фербенкс описывал фьорд. Американские корабли, проходя мимо, обменялись приветствиями с кораблем его величества «Норфолком» и флагманом Гамильтона «Лондоном». Скоро загремели якорные цепи, и к 14 часам корабли группы встали на якорь, а военно-морские танкеры стали закачивать в их пустые животы густое топливо. Между кораблями и берегом ходили суда типа «Либерти». На берегу было не на что смотреть, разве что на черные свастики, которые какие-то негостеприимные исландцы нарисовали на некоторых городских стенах домов.

Командование кораблей собралось на борту «Лондона» на обед с контр-адмиралом Гамильтоном, и он провел последнее совещание. На «Уичито» старший помощник собрал всю команду и рассказал о предстоящей операции. Команда слушала с «торжественными, напряженными лицами».

После обеда командир корабля Хилл приказал, чтобы все его офицеры собрались в кают-компании крейсера. На месте киноэкрана висела карта Баренцева моря. Командир объявил, что они должны подойти к конвою в 2 часа и прикрыть его на 25° в.ш. – так далеко крейсеры эскорта еще не заходили. Он напомнил офицерам о военной важности PQ-17: «Его груз стоит более семисот миллионов долларов». Далее он заговорил о том, что есть вероятность проведения боевой операции: редко какой-нибудь корабль может заранее знать, где и когда надо будет вступить в бой; на этот счет он рассчитывал получить разведданные, которыми его офицеры сумеют воспользоваться. Всегда важна строгая дисциплина, подчеркнул он. Вышедший конвой PQ-17 пока еще не обнаружен немцами, так что дела идут пока хорошо. Прежде чем закончить, он изменил своей бесстрастной командирской манере, и Фербенкс, сидевший недалеко, отметил в своих записях, что Хилл оперся на стол, улыбнулся и сказал: «Вы понимаете, что я был во флоте, когда многие из вас еще не родились? – Когда он продолжил, глаза его заблестели. – Всю свою жизнь я учился, практиковался и ждал этого момента – и вот он пришел! – Затем вздохнул, покачал головой и, приветственно подняв руку, добавил: – Удачи всем вам!»

Весь вечер капелланы выслушивали исповеди, у дверей их каюты выстроились очереди молчаливых молодых моряков с молитвенниками в руках. В 2 часа эскадра крейсеров Гамильтона, сопровождаемая эсминцами «Уэйнрайт», «Сомали» и «Роуэн», вышла из Сейдис-фьорда и на скорости хода 18 узлов взяла курс на северо-восток, чтобы занять свою позицию в эскорте конвоя.

Все союзнические военно-морские силы были теперь в море.

Глава 3

Жертва – PQ-17

Вторник 30 июня – суббота 4 июля

Русский конвой есть и всегда был нездоровой военной операцией.

Контр-адмирал Л. Гамильтон, 30 сентября 1942 года

1

В подземном помещении для карт Военного кабинета Великобритании[32], в офисе первого лорда адмиралтейства, на огромной прямоугольной карте в комнате слежения за местонахождением британских подводных лодок, в здании «Цитадели», за Уайтхоллом, на всех военно-морских картах начали появляться первые следы шести линий, берущих начало у разных берегов, окаймляющих Северный Ледовитый океан. Там был огромный конвой PQ-17, на 8 узлах вышедший за четыре дня до этого из Хваль-фьорда, там были маршруты эскорта Брума и эскадры крейсеров Гамильтона, спешащие к конвою, там был путь флота метрополии под командованием адмирала сэра Джона Тови, спрямленный маршрут псевдоконвоя, который тщетно пытался отвлечь внимание противника от настоящего конвоя, и, наконец, далеко к востоку было изображено движение конвоя QP, который шел из русских портов в сторону западного мира.

Если такие карты были в германских штабах в Киле, Нарвике, Кеми и Берлине, то они на тот момент были пустыми, за исключением букета флажков в районе острова Ян-Майен, где крейсировали подводные лодки адмирала Шмундта из стаи «Ледовый дьявол». Немцы пока что не обнаружили никаких передвижений союзников.

В понедельник 30 июня сразу пополудни некоторые линии на картах стали соединяться и сливаться, по мере того как главные действующие силы занимали свои места. В 15.15 дня, когда горизонт очистился от облаков и дымки, с кораблей эскорта капитана 2-го ранга Брума заметили конвой, и в течение получаса его корабли заняли позиции по периметру плотно сбитого конвоя, который по-прежнему сохранял четкий строй, несмотря на плохую видимость. Было достаточно холодно.

Немцы начали подозревать, что конвой PQ-17 покинул Исландию, когда на несколько дней установилась внезапная тишина на исландских рейдах, в то время как в Мурманске резко возрос объем радиообмена. К тому же интенсифицировались разведывательные полеты самолетов Королевских ВВС над Тронхеймом, где стоял «Тирпиц», как и возросла британская разведывательная активность над самыми северными норвежскими фьордами. Наконец, германские ВВС сообщили днем 28 июня и на следующее утро, что британские военно-морские силы замечены у берегов Исландии. Плохая погода до конца июня мешала германской авиаразведке действовать над водами как между Исландией и Ян-Майеном, так и в районе Мурманска и Кольского залива, и только 30 июня немцы обнаружили конвой на запад QP-13, когда он уже достиг острова Медвежий, находясь милях в 180 от мыса Нордкап. Немцы решили дать своей авиации свободу действий в отношении этого конвоя на запад, в то время как их боевые корабли оставались без движения, дожидаясь более драгоценного конвоя PQ, который уже точно вышел из Исландии в Россию. Опыт подсказывал, что конвои встретятся у Ян-Майена, на востоке от него в точке, которую ветераны конвоев называли «перекрестком самоубийства». Вряд ли германские корабли могли бы выйти в течение суток, поэтому днем 1 июля между адмиралом Шмундтом и генерал-адмиралом Карльсом состоялось телетайпное совещание, в результате которого последний вернул Шмундту командование операциями подводных лодок против PQ-17, пока не будет готов к действиям надводный флот. У Шмундта было десять лодок, карауливших у Ян-Майена появление конвоя[33].

Вскоре после полудня было получено сообщение, которое приняли на крейсерах и других кораблях конвоя: оно касалось неспокойной ситуации в Мурманске. В результате сильных германских воздушных бомбардировок, сообщал старший британский военно-морской офицер, треть города была сожжена, и британский штаб эвакуировали в предместья города; он не рекомендовал, чтобы какое-либо из судов конвоя прибывало в Мурманск, поскольку город не имеет адекватной противовоздушной обороны. Адмиралтейство немедленно ответило, что все суда соответствующего водоизмещения проследуют до Архангельска. Затем пришла телеграмма из Уайтхолла для Тови.

«Разведка Тронхейма не удалась, утро 1 июля было неподходящим для аэрофотосъемок. Так как группа Х из-за тумана осталась незамеченной, она не может иметь отвлекающего эффекта. Если вы хотите повторить операцию, запросите одним словом – «повторить».

Вскоре получили ответ Тови: «Повторить» – так маневр с фиктивным конвоем должен был быть предпринят снова. Настроение на американских военных кораблях можно было охарактеризовать теперь как «сильное возбуждение»: «Морские пехотинцы, как обычно, демонстрировали, что готовы в бой хоть сейчас. Их два молодых капитана весь день носили на лице широкие улыбки, хотя некоторые сержанты постарше, ветераны прежних кампаний, выглядели посерьезнее». Внизу в кают-компаниях, кубриках и рубке радистов специально настроенная станция передавала танцевальную музыку: Ноэль Кауерд пел свой новый хит – «Гордость Лондона», а в это время шифровальные машины стрекотали, обрабатывая все новые сообщения.

Лейтенант Фербенкс, все время ведя наблюдения и фиксируя на бумаге свои впечатления для адмирала, записал в этот день:

«Британский флот является предметом постоянного придирчивого внимания со стороны наших старых «морских псов». Его легендарное превосходство, говорят они, ушло в прошлое. Его нынешнее состояние дает пищу для удивления и дискуссий. Как великий флот, управляемый великими моряками, мог позволить себе так отстать в техническом отношении – это выше понимания поступающих ныне на флотскую службу. Трудности трех лет войны, нехватка материалов и рук только частичные ответы. Точность стрельбы, качество и типы артиллерийского вооружения, управление огнем, контроль за повреждениями и навигационное оборудование – все это, по мнению наших экспертов, давно отстало от времени. Оценка и использование военно-морской авиации принесло несколько ненужных ошибок… Они все еще остаются великими моряками, но хочется, чтобы такие достойные люди, чья история – это история моря, имели в своих руках более достойные инструменты».

В этот день, вскоре после половины третьего, противник дал знать о себе. В тумане далеко позади конвоя услышали отдаленный гул самолета. Корабль ПВО «Паломарес», избегавший направлять радиолокационные волны в сторону вражеских берегов, обнаружил самолет, когда он приближался с кормы, а затем его увидели и наблюдатели – огромный четырехмоторный «Фокке-Вульф-200». Но выстрелить по нему было невозможно. Прошло около часа, прежде чем самолет послал сообщение в Норвегию. Командир эскорта капитан 2-го ранга Брум почувствовал облегчение: наконец-то спала напряженность ожидания. В частности, можно было прервать радиомолчание. Брум считал, что никакой метод управления конвоем и эскортом не мог сравниться с простым радиотелефоном. Теперь можно было дать на все суда указание настроиться на волну радиотелефона его эсминца, а в 15.30 конвой сообщил в Уайтхолл: «Один самолет ведет слежение за PQ-17 в позиции 71°11′ с.ш., 05°59′ в.д.»

Брум почувствовал также, что теперь оправданно нарушение радиомолчания, и снова начал посылать более длинные телеграммы в адмиралтейство Гамильтону, Тови и адмиралу – командующему флотом в Исландии; он сообщил, в частности, что два судна из состава конвоя, находящиеся к северу от Исландии, повреждены, и их пришлось развернуть назад и что заправщик эскорта также получил пробоину, поэтому он предложил поменять его ролями с другим заправщиком, «Олдерсдейлом».

Эти длинные радиосигналы были именно тем, что немцам нужно было, чтобы точно установить, что обнаруженный конвой – это действительно PQ-17. Пока Шмундт ждал в Нарвике десять часов сообщения с «Фокке-Вульфа» об обнаружении конвоя, в 17.40 германская военно-морская станция радиоперехвата в Киркенесе сообщила ему, что конвой, за которым его лодки только начали следить, был слышен в 15.30, когда оттуда передали сигнал о том, что видят разведывательный самолет. Более того, корабль из состава конвоя передал длинное «оперативное сообщение в адмиралтейство и еще по трем другим адресам, и этот сигнал позволил уточнить позицию конвоя; данные о позиции оказались весьма близки к тем, что передала первая подводная лодка, увидевшая конвой сегодня днем»[34].

Первой подводной лодкой, увидевшей конвой, была U-456 под командованием капитан-лейтенанта Макса Мартина Тайхерта; примерно в 15.30 он увидел более двадцати пяти грузовых судов и по крайней мере четыре эсминца эскорта; некоторые из них причинили ему вскоре значительный дискомфорт, так как преследовали глубинными бомбами настолько долго, что он благоразумно решил подождать со своими сообщениями о наблюдении за конвоем и сделал это несколько часов спустя после полуночи. Именно эта предусмотрительность сделала Тайхерта одним из наиболее надежных командиров подводных лодок Шмундта; того самого Тайхерта, который двумя месяцами раньше торпедировал крейсер «Эдинбург». Но в то время как U-456 пока хранила разумное молчание, другая лодка, патрулировавшая в тех местах, – U-255 под командованием капитан-лейтенанта Райнхарда Рехе, – тоже засекла суда на горизонте, и через полчаса после того, как свое открытие сделал Тайхерт, Рехе передал сообщение в Нарвик: «Легкие силы противника в позиции АВ.7166».

Это было в 60 милях к востоку от острова Ян-Майен. Для Шмундта это была первая информация о наличии каких-либо сил в районе, и он был ошеломлен, узнав, что противнику удалось уже пройти так далеко на восток. Сообщение из Киркенеса подтверждало сигнал Рехе. Вскоре после того как он передал свое сообщение, британский эсминец «Лимингтон» заметил подводную лодку и предупредил «Кеппел»: «Одна подводная лодка курсом 233, скорость хода 10 миль». Так что британцы теперь знали, что за ними ведут слежку и самолеты, и подводные лодки.

2

Адмиралу Губерту Шмундту, изучавшему ситуацию в своем штабе в Нарвике, теперь казалось делом огромной важности, чтобы его подводные лодки не отставали от конвоя, так на удивление далеко продвинувшегося на восток. Он направил радиограмму подводным лодкам стаи «Ледовый дьявол»:

«Всем подводным лодкам, не имеющим соприкосновения с противником или не следующим за ним, идти курсом 50° на скорости хода 10 узлов».

Погода в зоне действия подводных лодок была все еще крайне неблагоприятной для атак: свинцовое море, почти безветрие, низкий слой облаков, клочья тумана, перемежающиеся с участками чистого неба, когда видимость достигала 15 миль и более. Командиры подводных лодок считали невозможным атаковать в таких условиях – их обнаруживали корабли эскорта, вынуждали глубоко погружаться и изматывали глубинными бомбами.

В середине второй половины дня командир U-408 капитан-лейтенант фон Химмен доложил, что, поскольку на короткое время прояснилось, он увидел конвой, но два эсминца вынудили его погрузиться. Сообщение фон Химмена означало, что теперь по крайней мере две лодки находились в близком соприкосновении с противником. Шмундт приказал этим двум и паре других лодок держаться за конвоем, а другим выйти на линию патрулирования примерно посередине между островами Ян-Майен и Медвежий. Это был испытанный маневр. Одиннадцатая лодка, приданная операции, обозначила себя коротким радиосигналом Шмундту, проходя 67-ю широту по пути в Баренцево море, а в 19.45 Шмундт приказал и этой лодке – U-703 капитан-лейтенанта Бильфельда – идти полным ходом на боевую позицию.

У немецкого адмирала теперь были все необходимые данные, чтобы составить первый примерный расклад подводных сил в районе конвоя, и в 9 часов он приказал подводным лодкам:

«Согласно данным нашего радиоконтроля и сигналу от Рехе, PQ-17 находился на 16.00 в точке АВ. 7166. Курс северо-восток, 9 узлов. Рехе, фон Химмен, Тайхерт – держаться за конвоем. Тимм, Ла Бауме, Гёльниц, Боман, Бранденбург, Маркс – к 14.00 2 июля занять патрульную линию между точками AB.5155 и AB.5515».

Разведывательный самолет к этому времени потерял из виду идущий на запад конвой. Через два часа после того, как он сообщил об этом, Шмундт рассчитал, что QP-13 пересечет зону патрулирования подводных лодок, и предупредил их командиров, чтобы дали ему пройти, если только не представится возможность атаки, от которой трудно будет удержаться. Жертва – PQ-17.

В 18.30 группа крейсеров контр-адмирала Гамильтона получила радиограмму из Уайтхолла, где сообщалось о том, что одна подводная лодка противника заметила PQ-17, сообщила о нем, и другие лодки сосредоточиваются в районе к востоку от нахождения конвоя.

В это время флот адмирала сэра Джона Тови крейсировал к северо-востоку от Исландии, меняя курсы то на северо-запад, то на юг. В 18.00, когда некоторые из его эсминцев ушли на заправку в Сейдис-фьорд, с кораблей заметили германский разведывательный самолет; вскоре после этого, когда эсминцы вернулись, командующий приказал группировке идти на северо-восток, чтобы занять позиции к югу от маршрута конвоя.

Впервые англо-американский флот охранения увидел противника. «Фокке-Вульф-200» немедленно передал сообщение своему северо-западному командованию ВВС в Тронхейме, а оттуда с допустимой задержкой передали его дальше, командованию ВМФ. Состав союзнического флота представлялся группировкой из трех линейных кораблей, одного авианосца, шести крейсеров, шести эсминцев и трех других эскортных кораблей, находящейся примерно в 120 милях к северо-востоку от Исландии – более чем в трех сотнях миль от последней позиции конвоя – и идущей на скорости 10–15 узлов в юго-западном направлении. Поскольку видимость ухудшилась, разведчик потерял группировку в 21.00, когда корабли были приблизительно в 45 милях к северо-востоку от Исландии. Самолет-разведчик сделал незначительные ошибки в своих докладах, но о позиции и составе он сообщил с большой точностью. Тот факт, что союзнический флот был пока так далеко от PQ-17, давал основания предполагать, что он не только собирался обеспечивать дальнее охранения конвоя, но подстраховаться против предполагаемого прорыва в Атлантику «Адмирала Шеера» и «Лютцова». Генерал-адмирал Карльс заключил со значением, что «из этого следует, что британцы твердо придерживаются прежних планов».

На данный момент не было ничего, что мешало бы осуществлению операции «Ход конем» – передвижению флота на выдвинутые базы в Северной Норвегии: тронхеймской боевой группировке было приказано занять позицию на расстоянии трех часов хода от конвоя в полдень следующего дня, 2 июля. К 9 часам этого дня две из четырех лодок слежения адмирала Шмундта оставались в плотном соприкосновении с конвоем, а шесть других спешили занять позиции на линии патрулирования поперек маршрута движения конвоя к 14 часам. Для осуществления планов немцев было крайне важно, чтобы конвой непрерывно оставался в поле зрения.

Обнаружение в предыдущий день PQ-17 было главной темой на совещании утром 2 июля у гросс-адмирала Редера в Берлине. Германский штаб ВМФ согласился, что противник, как и опасались, задержал выход и западного, и восточного конвоев до прихода печально известных июльских туманов. И вот этот месяц наступил. Как он изменит их шансы на успех? Штаб так оценивал возможности флота:

«В оперативном плане мы выглядим значительно хуже, чем можно было бы ожидать от нас в июне. Даже в этом случае чрезвычайно вероятно, что наш военно-морской флот получит шанс нанести удар, и кажется разумным придерживаться планов переброски двух боевых групп севернее, особенно потому, что пока еще невозможно на основе тех сведений, которыми мы располагаем, прийти к каким-либо заключениям насчет вероятных намерений эскорта противника».

Редер уполномочил военно-морскую группу «Север» в Киле издавать соответствующие приказы, и около 13.00 дня было передано кодовое слово. Тронхеймской группировке, «Тирпицу» и «Адмиралу Хипперу», надлежало выйти в море в 20.00 часов; нарвикской группировке, включая «Адмирала Шеера» и «Лютцова», следовало оставить свои якорные стоянки в заливе Боген Вест-фьорда четырьмя часами позже. Связались с адмиралом Кранке, постоянным представителем Редера в ставке фюрера в Восточной Пруссии, и договорились, чтобы он получал подробные оценки от начальника оперативного отдела штаба в Берлине о передвижениях противника и о приказах по флоту из Киля.

До адмирала Губерта Шмундта в Нарвик к этому времени доходили весьма запоздалые сообщения о результатах авианаблюдений за конвоем предшествующего дня, а также более свежие отрывочные наблюдения несколькими часами позже от капитан-лейтенанта Тайхерта. Рано утром в четверг 2 июля Тайхерт снова доложил, что видит конвой, идущий на северо-восток на 7 узлах. Он добавил, что испытывает некоторые трудности из-за полос тумана, а затем вскоре сообщил, что на него идут эсминцы противника и он вынужден погрузиться. При видимости меньше 500 ярдов командиру Рехе также трудно было держаться за конвоем, полагаясь исключительно на приблизительные показания гидрофона. Шмундт начал опасаться, что его подводные лодки потеряют конвой прежде, чем смогут напасть корабли, и по его просьбе немецкая авиация интенсифицировала разведывательные полеты тем утром. Самолеты в конечном итоге нашли конвой в 14.01 – тридцать восемь грузовых судов, охраняемых десятью эсминцами, он шел курсом на север, а через девять минут капитан 2-го ранга Брум сообщал в Лондон о самолете-разведчике[35].

Несмотря на точность, с которой авиация и подводные лодки немцев определили теперь местоположение конвоев – и QP-13 и PQ-17, – с прошедшего дня они не видели ни одного тяжелого корабля союзников. С другой стороны, благодаря плотной слежке со стороны лодок и авиации сообщения о PQ-17 поступали в Киль в среднем по одному в час. Тайхерт (U-456) по-прежнему держался за конвоем, сообщая курс, скорость и позицию PQ-17 с максимальной точностью; к 14.30 держал конвой в поле зрения и командир U-457 Бранденбург. Вскоре после 15 часов U-255 выпустила залпом две торпеды по конвою из-за границы охранения, вынудив американское судно «Беллингем» сделать резкий поворот на 45° вправо. Никакого ущерба торпеды не нанесли[36]. Противолодочные корабли начали бросать глубинные бомбы, и их взрывы по периметру конвоя, наводя страх на команды подводных лодок, продолжали звучать весь остаток дня. С линии патрулирования к востоку от конвоя U-88 сообщила, что следует за QP-13, идущим на запад, но была вынуждена погрузиться из-за появления немецкого разведывательного самолета[37], а когда лодка всплыла снова, конвой уже ушел. Шмундт приказал, чтобы U-88 оставила QP-13 в покое, и снова передал на все подводные лодки, чтобы они не трогали QP-13. «Жертвой» – целью – оставался PQ-17. Он должен был быть полностью уничтожен. Но пока не потопили ни одного судна.

В течение большей части дня 2 июля Нордкап был окутан плотным туманом, что не позволяло взлетать большинству немецких самолетов с колесными шасси, и для оперативных целей годился только Киркенес с его эскадрильей I./406 громоздких бомбардировщиков-торпедоносцев – поплавковых гидросамолетов «Хейнкель-115», и между 5-м штабом ВВС в Осло и выдвинутым штабом в Кеми был согласован план нападения на конвой поздно вечером с применением этих самолетов. В 14.38 адмирал Шмундт передал на подводные лодки данные воздушной разведки и сообщил, что ВВС запланировали атаку на конвой с применением семи самолетов «Хейнкель-115», а через полчаса Тайхерту было приказано держаться позади конвоя и передавать для самолетов наводящие сигналы.

В радиорубке контр-адмирала Гамильтона ясно слышали немецкий самолет-разведчик, занимавшийся наведением на конвой, – он давал ряд букв «а», через регулярные интервалы вставляя в него закодированный сигнал, и Гамильтон не удивился, когда из адмиралтейства пришла информация о том, что около 21.00 ожидается нападение бомбардировщиков-торпедоносцев на конвой. Он послал американский корабль «Роуэн» к конвою, чтобы тот предупредил капитана 2-го ранга Брума о скором воздушном нападении, заправился горючим от заправщика «Олдерсдейл» и укрепил собой охранение. Позже днем ему сообщили, что плохая погода снова сорвала разведывательные полеты над германскими военно-морскими базами, хотя теперь полеты над ними совершались беспрерывно. Но германские корабли пока что стояли на якоре. Оба конвоя и крейсеры охранения окутал туман, облака висели над морем на высоте менее 200 футов. Это была идеальная погода для бомбардировщиков-торпедоносцев.

3

Германский флот всегда смотрел с неодобрением на возраставший интерес авиации к торпеде как оружию для атаки на суда противника с воздуха. Когда в самом начале войны было решено создать германские эскадрильи бомбардировщиков-торпедоносцев, для них не стали создавать специальных торпед, и первые испытания были отмечены значительными неудачами. Штаб ВМФ старательно препятствовал доступу ВВС к технической информации о работах с торпедным оружием, а когда авиация попыталась наладить сотрудничество с частными фирмами в деле разработки подходящих торпед, то флот сознательно препятствовал этим усилиям. Только в январе 1942 года Геринг получил право иметь для авиации собственную экспериментальную и учебно-тренировочную базу. К концу апреля, помимо самолетов-торпедоносцев «Хейнкель-115» германского берегового командования, имелось двенадцать подготовленных экипажей для самолетов «Хейнкель-111» для первой эскадрильи KG26, ожидавших и готовых к действию на недавно построенных аэродромах в Банаке и Бардуфоссе в Северной Норвегии. Ко времени прохождения PQ-17 береговое командование собрало пятнадцать поплавковых гидросамолетов-торпедоносцев «Хейнкель-115» и сорок два бомбардировщика-торпедоносца «Хейнкель-111» первой эскадрильи KG26.

В 12.20 2 июля возле конвоя появился самолет-корректировщик «Блом унд Фосс-138», а в пределах одного-двух часов к нему присоединились еще два самолета; через сильные бинокли было видно, что это торпедоносцы, а не разведчики. Три самолета продолжали кружиться вблизи конвоя на почтительном расстоянии более часа. Вскоре Тайхерт (U-456) радировал в Нарвик, что грузовые суда конвоя поднимают в воздух аэростаты ПВО. Орудийные расчеты на кораблях стояли в боевой готовности два часа, напряженно ожидая первых признаков нападения. Брум сообщил с «Кеппела», что его радиорубка принимает сигналы трех кружащихся самолетов, явно наводящих на конвой другие. Атака началась вскоре после половины седьмого, когда два бомбардировщика-торпедоносца внезапно развернулись и пошли на конвой на высоте лишь нескольких футов над волнами. Колокола на кораблях и судах пронзительно забили боевую тревогу.

«18.36. Открыл огонь. Видно, что сброшена одна торпеда.

18.40. Курс 105°.

18.47. С «Кеппела». От неизвестной станции – торпеда приближается к конвою.

18.50. Красный 160°. Два самолета. Курс 100°.

18.51. Красный 90°. Самолет, идущий на нас. Зеленый 140° [38].

18.52. «Кеппел» стреляет по самолету прямо по курсу».

Среди хаоса приказов, распоряжений, комментариев и предупреждений нападение закончилось, не успев начаться: два самолета «исчезли в тумане». Была одна опасность, которую нельзя было упускать из виду: эта долгая подготовка немецкими самолетами к атаке на конвой предназначалась для того, чтобы отвлечь его внимание от подводных лодок, ждавших своего часа за границей охранения. В 18.56, однако, «Лимингтон» уже предупреждал о новой атаке: «Самолет противника заходит в атаку по пеленгу 160°».

На сей раз вахтенные офицеры смогли разглядеть не менее семи торпедоносцев, шедших на конвой справа по корме. Четыре самолета отделились от остальных и пошли на конвой низко над водой, обстреливая суда из пушек. Конвой открыл заградительный огонь. Один самолет, похоже, шел прямо на русский танкер «Азербайджан»; три спасательных корабля в хвосте конвоя – «Рэтлин», «Заафаран» и «Замалек» – встретили их градом огня. «Заафаран» сумел поразить из пушки 4-дюймовым снарядом один из самолетов, попав ему в носовую часть, но огнем с подбитого бомбардировщика было нанесено сильное повреждение «Замалеку»: отрикошетившие снаряды разбили стекла в ходовой рубке этого маленького спасательного корабля и ранили трех матросов. Одному стрелку осколком снаряда выбило глаз. Хирург лейтенант Макколлем – корабельный врач – и один больной из корабельного лазарета доставили его и двух других стрелков в лазарет – приспособленное для этих целей трюмное помещение – и приготовились делать им операции, как только станет потише.

«Хейнкели-115» были крепкими самолетами, и те, которые приближались на выстрел, выдерживали больше ударов, чем представлялось возможным. Один из офицеров с американского грузового судна потом вспоминал: «Казалось, что огонь калибра 0,5[39] почти не наносил повреждений самолету: пули ударялись в самолет и отскакивали». Только один из бомбардировщиков был подбит – вероятно, тяжелым снарядом с корабля «Заафаран». Самолет, пилотируемый немецким командиром эскадрильи, прошел сквозь шквал огня с грузовых судов, поскольку снизился прямо между двумя колоннами, но захромал прямо у передней границы эскорта, стал постепенно терять высоту, пока внезапно не клюнул носом и не нырнул в море, прямо перед конвоем.

Корабли ближайшего эскорта Брума сразу, словно почуяв кровь, бросились к державшемуся на волнах бомбардировщику. Брум сообщил на эсминец «Уилтон» класса «Хант»: «Сбит самолет, он на плаву, – и добавил: – Проверить!» Через бинокли офицеры с эсминца могли видеть несчастных немецких летчиков, выбравшихся на крыло своего тонущего бомбардировщика и возившихся с желтой резиновой лодкой. Можно было смотреть на них и не как на человеческие существа – это были враги, но их положение вряд ли могло быть более отчаянным. Еще два эсминца подходили к ним с другой стороны, находясь в миле от них.

И тут случилось нечто такое, о чем пережившие гибель PQ-17 будут говорить с благоговением и как о чем-то невероятном: второй «Хейнкель-115» внезапно вынырнул из низких облаков и стал снижаться. Стало очевидным, что он собирается сесть рядом со сбитым самолетом и спасательной лодкой, прямо по курсу эсминцев. Командир «Уилтона» лейтенант Эдриен Норди обернулся к командиру артиллерии и спросил, не хочет ли он накрыть их:

– Мы не должны стрелять в поверженного, но ведь, черт возьми, если мы дадим ему уйти, он может вернуться на другой день и перетопить многих из нас. Открывайте огонь!

Эсминец открыл огонь из главного калибра по снизившемуся на воду самолету. Вокруг немцев выросли столбы воды, снаряды ложились все ближе. Другие эсминцы также открыли огонь.

Второй «Хейнкель» шел к лодке с немецкими летчиками на нулевой высоте над волнами до полной остановки среди гигантских столбов соленой воды, поднятых снарядами. Трое летчиков за какие-то мгновения вскарабкались на борт самолета, его пилот открыл на всю дроссельные заслонки, самолет устремился вперед среди взрывов, набрал достаточную скорость, чтобы оторваться от воды и исчезнуть в облаках.

Все это произошло быстро, в считаные минуты. Орудия «Уилтона» прекратили стрелять, и с тем характерным чувством разочарования, которое может понять только обманутый охотник, корабль возвратился на свое место в конвое. Мимо пустого самолета и желтой резиновой лодки они прошли минуту спустя. Немцы проиграли первую стычку с PQ-17: они потеряли один самолет, не нанеся серьезных повреждений судам конвоя. И при этом их подводные лодки не смогли прорваться через охранение конвоя. Вой авиационных двигателей затих, стрелки собрали драгоценные гильзы, грузовые суда восстановили строй. Но самолеты-разведчики по-прежнему составляли компанию конвою.

4

Поздно вечером две германские боевые группы покинули Тронхейм и Нарвик, чтобы перейти, как было запланировано, на свои маневренные базы в Вест-фьорде и Алта-фьорде. В 20.00, лишь полчаса спустя после драматического спасения севших на воду немецких летчиков под самыми дулами британских эсминцев, группа «Тирпица» пришла в назначенное место по защищенным каналам между норвежским континентальным побережьем и прибрежными островами. Сквозь сгущавшиеся полосы тумана линкор «Тирпиц», крейсер «Адмирал Хиппер» и сопровождавшие их эсминцы преодолели узкий и извилистый пролив Нерей-Саунд. «Тирпиц» ни разу не прибег к стоявшему поблизости буксиру – лучшее свидетельство высочайшего морского мастерства его командира Топпа. Когда линкор совершал чуть было не окончившийся для него катастрофой мартовский выход, норвежские лоцманы советовали Топпу обойти стороной предательский Вегас-фьорд. На сей раз он провел здесь свой корабль без затруднений. Топп вышел из-под укрытия проливов только на небольшом отрезке между Каура и Гринна и прошел этот путь на 25 узлах менее чем за три четверти часа.

К половине первого ночи, когда нарвикская группа снялась с якорей в заливе Боген, туман сгустился и плотным одеялом покрыл залив Тьелд-Саунд. В 2.15, когда флагман вице-адмирала Кумметца «Лютцов» продирался сквозь туман через самую узкую часть входа в пролив, этот тяжелый крейсер задел грунт, сильно повредив носовую часть и затопив несколько водонепроницаемых отсеков.

Знатоки морских суеверий могли теперь позлорадствовать: считалось, что над военными кораблями, которые поменяли название, висит нечто вроде проклятия. Тяжелый крейсер был спущен на воду под названием «Дойчланд», но с началом войны Гитлер счел психологически более верным переименовать его в «Лютцов»: не хватало, чтобы корабль «Дойчланд» – «Германия» – оказался потопленным[40]. Теперь «Лютцов» сел на мель и должен был быть вычеркнутым из остальной части операции «Ход конем». Кумметц перенес свой флаг на «Адмирала Шеера», а «Лютцов» отослал обратно в залив Боген.

У тронхеймской группировки дела шли не намного лучше. Когда корабли вошли в пролив Гимсей Вест-фьорда, три из эсминцев, эскортировавших «Тирпиц», один за другим наскочили на подводную скалу, находившуюся в стороне от глубокого фарватера, и настолько повредили линии вала и винты, что вынуждены были также выпасть из операции. «Тирпиц» и «Адмирал Хиппер», следуя главным фарватером, сумели избежать не отмеченных на карте препятствий. Норвежские почтовые пароходики и корабли прибрежной обороны с мелкой осадкой беспрепятственно пользовались этим каналом десятки лет, но германские эсминцы имели осадку фута на три глубже.

Эти несчастные случаи еще раз показали немцам опасность прибрежных проливов: на них не было надлежащих лоций, и они были печально знамениты неожиданными туманами, заволакивавшими узкие проходы. Немцы спокойно отнеслись к потерям и убедили себя, что они никак не должны повлиять на ход операции. Гросс-адмирал Редер узнал об этих событиях утром в Берлине на информационном совещании: штаб ВМФ отметил, что, сколь ни достоин сожаления вывод «Лютцова» из операции, это не окажет «никакого воздействия» на осуществление операции «Ход конем». Действительно, машины и вооружение корабля находились в исправном состоянии, и командир корабля обратился с просьбой вернуться в строй и принять участие в операции. Военно-морская группа «Север» право принять окончательное решение оставила за адмиралом Шмундтом в Нарвике, но последний, выслушав заключения специалистов о повреждениях, исключил возможность участия корабля в операции. «Лютцов» вынужден был вернуться в Германию на ремонт, который занял четыре месяца.

Ко времени, когда первая боевая группировка накануне вечером покинула Тронхейм, еще три подводные лодки заметили конвой – теперь таких стало пять. В ту ночь, однако, погода и видимость ухудшились, и всерьез задумались о том, чтобы лодки держались поглубже: всю ночь напролет глубинные бомбы с кораблей эскорта вздымали столбы воды, сотрясали грузовые суда и делали невозможным сон для трех тысяч человек личного состава эскорта. Капитан-лейтенант Хайно Боман, который держал свою подводную лодку впереди конвоя всю туманную вторую половину дня, рассчитывал провести типовую атаку на него: погрузиться перед конвоем, затем всплыть на перископную глубину после прохождения над ним передней линии противолодочного охранения; дважды он подвсплывал, но оба раза слишком поспешно: в нескольких сотнях ярдов он видел идущие на него эсминцы. Когда он всплыл под перископ еще раз, туман ограничивал видимость до 200 ярдов, и на сей раз конвой ушел из вида. Такой же опыт имел и Гюнтер Ла Бауме на U-355. Он докладывал:

«В точке АВ.4895 вынужден был эсминцем уйти обратно. Снова соприкосновение с конвоем в точке АВ.5159, но в точке 5271 замечен корветом и вынужден погрузиться. Шесть взрывов глубинных бомб, повреждений нет…»

В 21.30 вечера только U-476 (Тайхерт) и U-255 (Рехе) все еще держали конвой в поле зрения; Тайхерт сообщал, что видимость постепенно ухудшается. Через десять минут после того как Рехе произвел залп двумя торпедами по эсминцу и промахнулся, его U-255 всплыла и обнаружила, что конвой исчез. Контакт поддерживала только U-456. Видимость оставалась скверной, и в 22.30 Тайхерт следовал за конвоем, ориентируясь лишь на след масляных пятен и полагаясь на сигналы гидрофона. Потом он совсем потерял конвой.

Авиация держалась за конвоем примерно до полуночи, а затем он был поглощен туманом. Союзнические тяжелые силы прикрытия все еще не были обнаружены немцами.

Только наутро подводные лодки снова увидели конвой. Это не помешало адмиралтейству передать в 7.15 сигнал – оперативное сообщение по флоту метрополии о том, что запеленгованы сообщения немцев в 4.47 и 6.37 о позиции PQ-17; в действительности же если кто и сообщал о конвое, то только не немцы. Единственными сигналами с подлодок, переданными в эти ранние часы, было сообщение с U-456 в 3.30 для Нарвика о том, что лодка идет за конвоем по нефтяному следу, от U-355 в 7 утра – о ее позиции (очевидно, значительно южнее конвоя) и улучшении видимости, а также еще от двух подводных лодок – U-376 и U-251 соответственно в 4.07 и 8.40 утра – о том, что у них заканчивается топливо, которое позволит им следовать за конвоем приблизительно только до 30° в.д., а затем им придется возвращаться в Киркенес для заправки.

Для немцев появилась опасность отставания подводных лодок от конвоя. Шмундт передал на лодки в 7.48 по радио позицию, курс и скорость хода конвоя по данным на полночь и информировал их, что намеревается установить теперь новую линию патрулирования за островом Медвежий. Вскоре после этого U-255 и U-456 заметили большие нефтяные пятна; U-255, проходя через полосы тумана с видимостью менее 200 ярдов, услышала шум конвоя далеко слева по корме. «Известно, как далеко разносится звук под водой», – объяснял потом командир лодки Рехе. Он поспешил дать сообщение в Нарвик, а сам развернул лодку и пошел в направлении шумов.

Другие лодки ловили разведданные, нет-нет да поступавшие из Нарвика. На U-88 гидрофонное устройство барахлило, но грубые расчеты и сведения на основе информации Рехе позволили Боману двигаться в верном направлении, и в 14.30 сообщил: «Снова вижу конвой».

Одна из причин, почему подводные лодки с таким трудом снова обнаружили конвой, состояла в том, что приблизительно в 7 часов он сменил направление движения, взяв курс прямо на восток. На подходе конвоя к месту поворота Гамильтон намеренно старался держать свое соединение из четырех крейсеров и трех эсминцев вне поля зрения немцев, идя в условиях низкой видимости значительно севернее конвоя, чтобы его не обнаружил какой-нибудь разведывательный самолет противника. Гамильтон вполне верил в здравый смысл немцев, понимая, что те могут подозревать наличие охранения из крейсеров, но, держась скрытно, он заставлял их гадать насчет своего местонахождения. По его первоначальной оценке, «Тирпиц», чтобы выманить на себя флот метрополии Тови, мог пойти в направлении конвоя QP, шедшего теперь значительно южнее, в то время как два карманных линкора, которые взяло бы на себя соединение Гамильтона, совершат отдельно нападение на PQ-17 – вероятно, где-нибудь в районе острова Медвежий. Поэтому чем дольше он будет оставаться незамеченным, тем легче ему удастся заманить в ловушку два карманных линкора и втянуть их в бой. К полудню 3 июля, однако, стало казаться, что затея не удалась: не видно было, чтобы «Тирпиц» двинулся на конвой, и Гамильтоном овладело, как он выразился, «неприятное чувство», что он находится не с той стороны PQ-17, чтобы защитить его от надводных сил противника: «Была вероятность, что карманные линкоры совершат нападение и уйдут невредимыми».

Гамильтон решил, что пора приступать к реализации второй части «генерального плана» адмиралтейства: теперь надо дать противнику, как только видимость улучшится, увидеть крейсеры эскорта.

И в соответствии с этим в 8.45 Гамильтон взял курс на восток параллельно конвою, находясь пока еще в 25 милях севернее его. В течение короткого времени крейсеры проходили по району, усеянному залитыми водой спасательными шлюпками и плотами потопленных судов – острое напоминание об ударе, нанесенном в этом районе пять недель назад германской авиацией по конвою PQ-16. Спустя некоторое время рассеялись последние сомнения насчет того, будет ли германский флот атаковать PQ-17: на крейсерах получили срочное сообщение о том, что главные силы противника вышли в море. В 14.20 британский разведывательный самолет «Спитфайр» пробил облачный слой над Аас-фьордом, в 15 милях восточнее Тронхейма, и обнаружил стоянку «Тирпица» пустовавшей. Адмиралтейство передало на крейсер, что, по данным аэрофотосъемок в районе Тронхейма, «Тирпиц», «Адмирал Хиппер» и четыре эсминца находятся в море. Морское патрулирование к югу от Исландии и в Датском проливе было усилено, чтобы воспрепятствовать прорыву группировки в Атлантику, а вся свободная разведывательная авиация была брошена на обнаружение «пропавших» немецких кораблей. Нарвик пока что не был разведан с воздуха.

По мнению Гамильтона, именно в это время немцы узнали о присутствии его соединения: видимость у воды к этому времени улучшилась до максимума, но небо все еще было затянуто облаками. Первым признаком конвоя, который увидел Гамильтон, был немецкий разведывательный самолет, а затем на горизонте показался и конвой, верхушки его мачт торчали, как неровный частокол. Он сразу отвернул, надеясь, что немецкий самолет заметил его и доложил о нем в Норвегию. Но на 17 часов не имелось никакого подтверждения от адмиралтейства, что такое сообщение было передано. Немцы видели, казалось, только конвой.

Как поняло германское Верховное командование из потока разведывательных сообщений о конвое PQ-17, он был намерен держаться основную часть пути у границы паковых льдов, как можно дальше к северу; теперь PQ-17 был, очевидно, милях в 90 к западу от острова Медвежий и собирался, похоже, пройти между этим островом и Шпицбергеном – это был первый конвой, который обходил Медвежий с севера. Сообщалось, что конвой состоит из тридцати восьми грузовых судов, построенных в четыре колонны позади заслона эсминцев, и буксирует аэростаты заграждения. Гладкая поверхность моря все еще делала невозможным подход подводных лодок к грузовым судам, и они вынуждены были ограничиваться наведением авиации. В 16.44 Шмундт передал, что всего две подводные лодки сохраняют соприкосновение с конвоем: «Главная задача – слежение».

Британское адмиралтейство действительно хотело, чтобы PQ-17 прошел как можно дальше от мыса Нордкап. Приблизительно тремя часами ранее из Уайтхолла передали адмиралу Гамильтону неожиданные результаты самой последней воздушной разведки ледяной кромки на севере. Собирались как раз катапультировать с целью проведения ледовой разведки самолет «Уолрас» с «Лондона», когда поступило это сообщение – в 17.45. Ледовая разведка в полдень предыдущего дня показала, что проход между островом Медвежий и паковым льдом составлял на тот момент 90 миль. Лед откалывался и таял, на пути следования конвоя видно было только скопление плавающего льда, вполне проходимое, попадались отдельные айсберги до 30 футов высотой. До сих пор у Гамильтона не было никаких оснований полагать, что проход может составлять в ширину более 40 миль, как показывала разведка неделей раньше. Гамильтон сказал потом, что теперь будущее вселяет «гораздо больше надежды». Он отменил задание «Уолрасу» и вместо этого послал самолет к «Кеппелу», флагману эскорта конвоя, с предложением Бруму взять на 70 миль севернее острова Медвежий, а затем держаться у границы 400-мильного радиуса действий немецкой авиации с базы Банак в Норвегии.

В 19 часов, когда самолет приблизился, «Кеппел» заправлялся с «Олдерсдейла»; это был второй круг дозаправки для измученных жаждой эсминцев. Капитан 2-го ранга Брум следил за миганием сигнального прожектора с самолета, передававшего новые инструкции для него, а также информацию о том, что Гамильтон намеревается оставаться в 30 милях к северу и, наконец, что американский эсминец «Роуэн» должен возвратиться к эскадре крейсеров. В 20 часов Брум изменил курс конвоя на северо-восток (53°).

У адмиралтейства в это же время возникла та же идея, что и у Гамильтона, и в 7.08 оттуда на «Кеппел» поступил приказ двигаться по крайней мере на 50 миль к северу от острова Медвежий. Но когда старший офицер конвоя в 9.30 передал в адмиралтейство измененный курс конвоя, он решил подправить его восточнее, чем считали целесообразным и Гамильтон, и адмиралтейство ввиду опасности вражеского воздушного нападения. Можно было поспорить насчет того, что с точки зрения нападения разница была весьма невелика: идти ли конвою на его 8 узлах в 300–500 милях от аэродромов противника. Брум был склонен идти восточнее при благоприятной низкой видимости и не тратить впустую время на огибание границ радиуса действия немецких бомбардировщиков. Не он ли неделю назад получил приказ адмиралтейства, где было четко прописано, что конвой должен продолжать «двигаться восточным курсом, даже если ему будет наноситься урон»? Тови впоследствии поддержал его.

Приблизительно в 21 час из Уайтхолла пришло радиосообщение о том, что «Тирпиц», «Адмирал Хиппер» и четыре эсминца определенно покинули Тронхейм, но часов через пять после этого адмиралтейство дополнительно сообщило, что, хотя эти корабли идут на север, непосредственной угрозы нет. Поскольку туманная погода в Баренцевом море благоприятствовала проходу конвоя, адмиралтейство пока не предпринимало никаких дальнейших мер, ожидая дальнейшего развития событий. На грузовых судах и военных кораблях элементы нервозности стали вытеснять показной оптимизм предыдущих ночей – теперь, когда они входили в вероятную зону сражения. Многие моряки избегали спать на своих штатных местах, опасаясь ночной торпедной атаки. Коки и другие, кто обычно проводил основную часть суток в подпалубных помещениях, подыскивали себе места для сна как можно выше ватерлинии. В 4.30 Гамильтон сигнализировал на свои корабли, чтобы они придерживались теперешнего курса примерно до 6 часов, когда они развернутся и пойдут к югу, пока не достигнут конвоя, а затем займут позицию на южном фланге конвоя – близком к Норвегии.

Все немецкие корабли были теперь в Вест-фьорде и Алта-фьорде, за исключением поврежденных – «Лютцова» и трех эсминцев, которые выпали из операции. Корабли ждали только кодового слова из Киля, чтобы двинуться дальше и атаковать конвой; но Киль не мог действовать без разрешения из штаба ВМФ в Берлине, а штаб был связан по рукам и ногам приказом фюрера, что до нападения на конвой должны быть обнаружены и обезврежены авианосцы союзников.

К вечеру 3 июля германский штаб ВМФ стоял перед важнейшим решением, так как один такой военный корабль союзников был обнаружен, но снова потерян. В 1.50 разведывательный самолет обнаружил и в течение трех часов следил за мощной военно-морской группировкой противника, включавшей авианосец, примерно в 300 милях к юго-западу от конвоя. На самом деле самолет заметил эскадру адмирала Тови, когда она двигалась к своей позиции охранения южнее пути следования конвоя[41]. Но тут возникает некоторая загадка: час спустя второй самолет сообщает, что увидел подобное соединение в сотне миль к юго-востоку от первого; похоже, это второе также включало в себя авианосец, а также два линкора. В действительности этого второго соединения не существовало: ни Тови, ни Гамильтон (который держал свое присутствие в секрете, находясь в сотнях миль севернее) не сообщали ни о каком разведывательном самолете в это время. Очевидным воздействием этого ложного обнаружения на планирование немцами своей операции было «размещение» где-то в арктических водах второго авианосца, который следовало найти и нейтрализовать, прежде чем к конвою двинется германский флот. В принятие германского решения был внесен элемент неуверенности.

Немцы быстро почувствовали какую-то ошибку: штаб ВВС проявил проницательность, выдвинув предположение о том, что речь идет об одном и том же соединении, координаты которого неточно установил первый или второй самолет. В таком случае мощь соединения могла составлять один авианосец, два линейных корабля, три крейсера и пять эсминцев. Несмотря на то что командование группировки ВВС Лофотенских островов стало защищать своих летчиков и их профессионализм в области воздушной разведки и аэронавигации, адмирал Шмундт разделил точку зрения, что сосредоточение в такой близости двух крупных военно-морских соединений кажется маловероятным. Военно-морская группа «Север» в Киле также склонялась к этому, но предупреждала, что присутствия двух мощных соединений нельзя полностью исключить. Позиция отрицания не объясняла, например, куда делись другие тяжелые корабли – один линкор и три крейсера, – которые определенно были идентифицированы в составе крупного соединения в водах близ Исландии двумя днями раньше[42]. Неуверенность и колебание преобладали в Германии даже при том, что в ВМФ на всех уровнях – от командующего флотом Шнивинда до Карльса и Редера – считали, что такие удаленные силы противника не могли всерьез поставить операцию под угрозу, тем более что германский флот мог в случае необходимости прервать атаку по первому сигналу. Германский штаб ВМФ был убежден, что передвижение двух германских боевых соединений еще не обнаружено противником. Все же ограничение фюрера относительно авианосцев противника по-прежнему оставалось в силе, а они хотя и были обнаружены, но не нейтрализованы. А туман препятствовал всяким попыткам нового установления местоположения боевой группировки противника.

Поэтому в полдень генерал-адмирал Карльс приказал Шмундту:

«Подводным лодкам действовать в экономном топливном режиме (особенно Тимму и Марксу) против соединения тяжелых кораблей противника, используя остатки их топлива для атаки и возвращения на ближайшую базу для заправки».

Шмундт был покороблен столь нереалистичным приказом: хотя он, как подчиненный Карльса, должен был выполнить приказ, он направил Карльсу возражения, что о флоте противника ничего не слышно в течение десяти часов, что две упомянутые подводные лодки находятся в 400 милях от кораблей противника и что он планировал использовать их остающееся топливо в действиях против PQ-17, приближающегося теперь к «решающей фазе», и затем вернуть их в Киркенес на заправку, а также что операции против соединений боевых кораблей легче проводить более крупными группировками подводных лодок и соответственно заправленных для длительных действий. Карльс не отвечал несколько часов.

В 16 часов Карльс позвонил начальнику оперативного отдела Генштаба ВМФ в Берлине и попросил, чтобы было принято так или иначе решение – продолжать «Ход конем» или нет. Он предлагал, чтобы тем временем группа «Тирпица» вышла из Вест-фьорда на соединение с другой группой в Алта-фьорде, и тогда обе боевые группы могли бы следовать далее вместе, если позволят обстоятельства. Штаб ВМФ доводит это предложение до Редера, но тот не пожелал одобрить даже этот шаг без разрешения Гитлера[43]. Редер приказал сначала, чтобы об этом было доложено фюреру. Из доклада следовало бы, что, с одной стороны, он, Редер, понимает, что соблюдено не все необходимое и что воздушной разведке не удалось в точности установить последние перемещения соединений противника, а с другой – что штаб ВМФ и группа «Север» согласны, чтобы соединение во главе с «Тирпицем» перебазировалось в Алта-фьорд к другому соединению, чтобы избежать пустой траты времени, если выйдет приказ атаковать. Вице-адмирал Кранке был специально проинструктирован дать однозначно понять, что согласие фюрера было желательно как промежуточное решение для перебазирования кораблей, а не как приказ к началу атаки.

Генерал-адмирал Карльс настойчиво просил, чтобы окончательный приказ о нападении был издан до 22 часов, если возможно. Но хотя Кранке (представитель Редера в штаб-квартире фюрера) сделал попытку увидеть Гитлера, чтобы положить перед ним документ Редера, он узнал, что фюрер «не доступен»[44]. Кранке заверил Редера, что по общему тону его бесед с Гитлером он был удовлетворен тем, что здесь не будет возражений. Военно-морской группе «Север» было приказано проследить за немедленной переброской соединения «Тирпица» из Вест-фьорда в Алта-фьорд.

Конвой PQ-17 уже приближался к северному барьеру пакового льда: незадолго до 19 часов вооруженный траулер «Лорд Остин» с гидролокатора передал взволнованный сигнал на «Кеппел» о том, что он видит впереди «подозрительное судно», но несколько минут спустя внес поправку, что в его поле зрения оказался айсберг. Через полчаса появился второй айсберг, затем и третий. Скоро немецкие подводные лодки, шедшие по следу конвоя, сообщили в Нарвик, что конвой пробивается с устойчивой скоростью 8 узлов через поля плавучих льдин, часто возвышающихся над свинцовым морем на 7–8 ярдов.

В то же самое время адмиралтейство передавало на корабли эскорта:

«По отдельным показаниям пеленгаторов в 4.21 и 5.10 можно предположить присутствие корабля или кораблей противника, вероятно, подводных лодок, вблизи PQ-17 – по всей видимости, следящих за конвоем».

Тот факт, что в оперативном отделе слежения за подводными лодками адмиралтейства были способны зафиксировать только «отдельные» пеленгования радиосигналов в этих опасных северных водах, придет в голову позже, в контексте событий. Обычно двух пеленгов на передатчик противника было достаточно для определения его местонахождения, но в водах к северу от мыса Нордкап ситуация была менее благоприятной, ибо по причинам, которые нетрудно угадать, русские отказались разрешить британцам установить у себя на Севере станцию радиоперехвата. Во время прохождения PQ-17 можно было получать только неадекватные обстановке дальние пеленги с очень узким лучом с подводных лодок к северу от мыса Нордкап.

К этому времени англо-американское боевое соединение двигалось на новую позицию, чтобы быть готовым нанести удар по германскому флоту. Адмирал Тови, которого одолевали серьезные сомнения в отношении того, где находятся германские подводные лодки, получил от адмиралтейства информацию, что лодки собираются ближе к конвою, к северо-востоку от него. В 17.23 британский главнокомандующий соответственно изменил курс своего флота на север так, чтобы пересечь линию движения конвоя достаточно далеко за кормой последних кораблей, чтобы избежать обнаружения подводными лодками противника, возможно отставшими от основной стаи. Было важно, чтобы это перемещение на новые позиции осталось незамеченным.

Тови рассчитал, что нападение германских надводных сил вряд ли начнется ранее 6 часов следующего утра, 4 июля, а к тому времени его корабли займут такую позицию с дальней стороны конвоя, что германские суда окажутся вполне в пределах досягаемости самолетов с его авианосца. Когда немцы появятся, его самолеты с авианосца могли бы внезапно атаковать германские тяжелые корабли и, возможно, надолго сделать их небоеспособными, а там подошел бы и флот, довершая дело. Наживка насажена на крючок, западня установлена. Но клюнут ли немцы?

5

Для германского главнокомандующего соединением адмирала Шнивинда, находившегося на борту своего флагманского корабля «Тирпиц», длительная задержка с получением кодового слова для начала атаки вылилась в нервотрепку и не поддавалась объяснению. Не зная о телефонных переговорах между Килем и Берлином и между Берлином и ставкой фюрера, он не мог понять, почему два соединения – его собственное в Вест-фьорде и другое, с карманным линкором «Адмирал Шеер» в Алта-фьорде, – не должны немедленно двинуться в атаку. Оба соединения без осложнений встали на якорную стоянку на своих маневренных базах: «Тирпиц» и «Адмирал Хиппер» – в 14 часов в проливе Гимсей Вест-фьорда, а «Адмирал Шеер» со своими эсминцами – почти на четыре часа позже в Алта-фьорде. Эсминцы к этому времени закончили дозаправку.

В 17 часов самолет, запущенный катапультой с «Тирпица», достиг Нарвика, принеся три сообщения, относительно которых Шнивинд хотел, чтобы находящийся поблизости штаб – Шмундта – передал их для него. К своему ужасу, Шмундт увидел, что первое из этих трех сообщений было приказом по флоту приступить к операции «Ход конем» в 10 часов следующего утра. Шмундт это прокомментировал так:

«Очевидно, флот сделал ошибку, поскольку военно-морская группа «Север» еще не передала кодового слова, означающего сигнал к атаке».

Шмундт не дал хода сигналу. Тут же началось телетайпное совещание на высоком уровне между Нарвиком и Килем. Шмундт сообщил генерал-адмиралу Карльсу о действиях командующего соединением и двух других сигналах, которые он получил от Шнивинда, одним из которых тот запрашивал о более свежей информации относительно передвижений противника, в то время как другой представлял собой первое сообщение о повреждениях, полученное тремя эсминцами из группы «Тирпица»: «Риделем», «Гальстером» и «Лоди». Карльс одобрил, что Шмундт воспрепятствовал преждевременному приказу о выходе, и пообещал со своей стороны позаботиться о скорейшем принятии решения о передаче кодового слова на корабли.

Адмиралу Шнивинду ответили: «Ждите возвращения вашего самолета».

Тем не менее пятнадцать минут спустя, в 18 часов, немецкий командующий соединением поднял якорь в Вест-фьорде, и «Тирпиц» со своим сопровождением вышел в море.

Успешная британская разведка раннего места стоянки «Тирпица» в Тронхейме залихорадила германскую телетайпную сеть. Немцы поняли, что обнаружение союзниками того факта, что «Тирпиц» пришел в движение, произвело, вероятно, сильный эффект на их планы по охране конвоя.

Приблизительно в то время, когда «Тирпиц» высовывал нос из Вест-фьорда, генерал-адмирал Карльс послал подробный сигнал Шмундту, Кумметцу, в штаб ВМФ, 5-й эскадрилье ВВС и адмиралу Шнивинду:

«Оценка ситуации на 18.00.

1. Дальнее охранение в последний раз замечено в 16.30. Авианосная группа, вероятно, одна, но две не исключены. Авианосная группа, возможно, следует на восток.

2. Обеим боевым группировкам вначале соединиться в Алта-фьорде. Дальнейшие указания последуют.

3. PQ-17 замечен подводными лодками в точке AB.3740 (к западу от острова Медвежий) в 15.25. Полеты «Спитфайров» над Аас-фьордом (Тронхейм) в 14.20, возможно, связаны с передвижениями противника.

4. «Лютцов», «Ридель», «Гальстер», «Лоди» выбыли из операции.

Военно-морская группа «Север».

Совершенно секретно».

Двумя часами позже Карльс передавал для командующего группой: «Перейдите в Алта-фьорд. Решение идти внутренними каналами или вне их лежит на вас. Решение о посылке кодового слова последует позже. Доложите о намерениях»[45].

«Тирпиц», однако, не стоял терпеливо на якоре в ожидании приказа из Киля. В то время когда пришел первый сигнал от Карльса, линкор уже двигался в сторону конвоя. Второй сигнал уже передавали, когда самолет с «Тирпица» вернулся в Нарвик; от его пилота потрясенный Шмундт узнал, что боевая группа «Тирпица» по собственной инициативе Шнивинда в 6 часов начала движение. По получении приказа генерал-адмирала Карльса группа изменила курс и направилась к мысу Нордкап[46]. К 10 часам следующего утра, субботы 4 июля, весь германский флот послушно стоял в Алта-фьорде, ожидая, когда придет приказ из Киля атаковать.

Поздно вечером 3 июля Гамильтон вновь почувствовал, что для успеха генерального плана адмиралтейства важно позволить немцам бросить взгляд на его крейсерское соединение, и в соответствии с этим в 21 час он изменил курс на юго-восточный, чтобы приблизиться к конвою на дистанцию 20 миль. В 22.15 он увидел над горизонтом аэростаты ПВО конвоя и почти одновременно был замечен двумя самолетами-разведчиками «Блом унд Фосс». Конвой в то время проходил всего милях в 30 к северу от острова Медвежий. Несколько минут спустя он узнал из Уайтхолла, что немцы сообщили о его присутствии, «что весьма обрадовало меня», сообщал Гамильтон наверх.

Достигнув своей цели, его крейсерское соединение снова легло на курс, параллельный курсу конвоя. Он впервые нарушил радиомолчание, чтобы сообщить адмиралтейству и своему главнокомандующему, что за ним следили, добавив, что он хотел бы, чтобы и конвой, и крейсерское соединение прошли в 70 милях к северу от острова Медвежий.

В течение вечера немецкие подводные лодки стали приближаться к конвою. Одна за другой они делали попытки подойти вплотную к конвою, но полосы тумана и спокойное море очень мешали. «Условия для лодок самые неблагоприятные, какие только можно себе представить», – жаловался адмирал Шмундт в тот вечер. Командиры его подводных лодок отчетливо видели грузовые суда и насчитали четыре аэростата ПВО, готовые к запуску. Один за другим Рехе, Тайхерт, Бильфельд, Боман и Зимон вновь выходили на конвой, но ни один не смог атаковать. «Множество лодок подступают к нам, – писал помощник капитана американского грузового судна «Беллингем» в своем дневнике тем вечером и ночью. – Разрывы глубинных бомб сотрясают корабли целые сутки напролет». За полчаса до полуночи с флагмана Гамильтона катапультировали самолет «Уолрас» на противолодочное патрулирование за кормой у конвоя по просьбе капитана 2-го ранга Брума. Гамильтон передал через экипаж самолета новое предложение Бруму: держать конвой в 400 милях от аэродрома в Банаке.

«Уолрас», неповоротливый, уродливый и медлительный, имел экипаж из трех офицеров военно-морской авиации, его максимальная скорость была чуть ниже скорости германских поплавковых самолетов «Блом унд Фосс-138», от двух до четырех их постоянно кружило над конвоем на почтительном расстоянии от его зенитных средств. Поэтому для «Уолраса» с «Лондона» не составляло труда подходить к конвою и пугать подводные лодки, которые нагло тянулись в надводном положении за конвоем в нескольких милях от него. Но когда горючее подходило к концу, самолету трудно было вернуться на свой крейсер, потому что всякий раз тот или другой из немецких разведчиков атаковал его и открывал огонь. После нескольких попыток пилот «Уолраса» бросил это занятие и приводнился внутри конвоя, где его взял на буксир один из кораблей эскорта.

На самолете все еще были глубинные бомбы, с которыми он не мог садиться, поэтому, когда в последний раз зашел над конвоем, сбросил две глубинные бомбы на открытом месте. К несчастью, там забыли поставить взрыватели в безопасный режим, и бомбы, упав, взорвались, заставив удивленных зенитчиков конвоя думать, что это на самом деле немецкий самолет. С корвета «Лотус» и траулера «Лорд Миддлтон» по самолету открыли огонь из счетверенных малокалиберных зенитных установок. «Уолрас», однако, сел благополучно и был взят на буксир траулером в ожидании лучшей погоды, когда он мог бы вернуться в крейсерское соединение.

Подводные лодки продолжали держаться вблизи конвоя. Вскоре после полуночи из Уайтхолла сообщили на PQ-17, что германские самолеты используют сигнальные буи для наведения подводных лодок на конвой. Сообщили также, что запеленгованы сигналы с нескольких лодок, следящих за конвоем и докладывающих о нем. И это было все. В это время видимость была даже в полночь настолько хорошей, что лодки не могли атаковать. Германский штаб ВМФ без комментариев отмечал, что ни одна из лодок еще не отличилась победой против конвоя. Когда Адмирал Шмундт пожаловался на приказ о подключении двух его подводных лодок к действиям против боевых соединений противника, хотя у них было почти на исходе топливо, а враг был далеко западнее Лофотенских островов, генерал-адмирал Карльс съязвил в ответ: мол, что касается остающихся восьми подводных лодок, то «отсутствие каких-либо побед наводит на мысль, что их роль, похоже, истощилась слежкой, а для этого дела восьми подводных лодок достаточно». Шмундту оставалось ретироваться и зализывать раны.

Ночью офицер-радист «Беллингема» настроился на Лорда Хо-Хо, вещавшего из Германии. На доске объявлений было приколото сообщение, что Уильям Джойс пообещал американским морякам, что 4 июля они «получат настоящий фейерверк». Один моряк с «Карлтона» так рассказывал о добрых старых днях: «Я вспомнил, – писал он своей жене из немецкого лагеря для военнопленных, – что это был канун Дня независимости, и обратился в мечтах к воспоминаниям о тех фейерверках и острых ощущениях в Балтиморе, которые были у нас на каждое 4 июля. И мне так захотелось очутиться там, чтобы вновь почувствовать праздник. Как же неисповедимы пути Господни!»

Вскоре после полуночи германская военно-морская группа «Север» сначала узнала, что в 22.30 их самолет заметил крупное соединения тяжелых кораблей, шедшее приблизительно в 35 милях к северо-западу от острова Медвежий, в непосредственной близости от конвоя PQ-17. К несчастью для хорошо разработанных планов, самолет сообщил, что соединение контр-адмирала Гамильтона состоит из одного линейного корабля, одного тяжелого, двух легких крейсеров и трех эсминцев. Германский штаб ВМФ тут же разобрался: «Возможно, это ближайшее охранение из крейсеров и эсминцев, и идентификация одного из кораблей как линкора – ошибка».

Линейный корабль действительно был крейсером, возможно флагманским кораблем Гамильтона. «Лондон» претерпел изменения силуэта, стал двухтрубным, подобно линкору «Дьюк ов Йорк», так что ошибка в опознании вполне объяснима. Но как только немцы начали подозревать присутствие линкора в составе эскорта, тщательно составленный план их адмиралтейства начал трещать по швам. Как выразился генерал-адмирал Карльс, если в охранении были только крейсеры, тогда все хорошо; но если поблизости был линкор, то вылазку «Тирпица» следовало полностью исключить, если только и линкор, и какой-либо авианосец, который по логике был где-то рядом, не будут нейтрализованы.

Следовало принять как факт, что союзники или уже обнаружили, или вскоре обнаружат переброску на север обоих немецких боевых соединений. В этом случае перед союзниками открывались на выбор четыре возможных образа действий, как их видели в германском штабе ВМФ:

1) развернуть свой драгоценный конвой в обратную сторону;

2) перебросить свои боевые корабли близко к конвою и сопровождать его до тех пор, пока для германских надводных сил нападение на него станет нереальным;

3) если там два боевых соединения, то держать одно при конвое, а другое перевести на северо-запад от Лофотенских островов, чтобы лишить германский флот тактического маневра и атаковать его палубной авиацией;

4) держать свои тяжелые корабли вне радиуса действия германских бомбардировщиков и торпедоносцев, оставив защиту конвоя нескольким легким крейсерам и эсминцам.

В первом случае немцы уже не смогли бы внезапно напасть на союзников, но, с другой стороны, конвой или не достиг бы пункта назначения вообще, или, по крайней мере, эта задача была бы отложена на долгое время. Альтернативой для союзников оставалось бы подставить себя под атаки германских подводных лодок и бомбардировщиков, в то время как в третьем случае немцам грозили такие не поддающиеся учету неприятности, что подвергло бы флот риску.

Только в четвертом и последнем предполагаемом случае штаб видел все основные предпосылки для реализации оперативных планов «Хода конем». Это ситуация, которая возникла бы, придерживайся британское адмиралтейство твердо своего плана.

Пока проходили полуночные часы – темные в Берлине, но неправдоподобно светлые на широте острова Медвежий, – германский военно-морской штаб напряженно ждал новых сообщений разведки, которые подтвердили бы или опровергли существование в эскорте кораблей классом больше крейсеров: «Если эскорт не пошел бы дальше в восточном направлении или если бы выяснилось, что в нем нет тяжелых кораблей, то для наших боевых соединений открывался путь для атаки на конвой 4 или 5 июля». Но когда германский разведывательный самолет снова сделал попытку осмотреть эскортное соединение, то не нашел и следов его: адмирал Гамильтон снова развернул соединение на север, удовлетворенный тем, что его увидели; соответственно в Германии сомнения остались нерассеянными. В 2.20 из группы «Север» Шмундту в Нарвик передали по телефону приказ о некоторых изменениях в участии подводных лодок: им надлежало в данный момент сконцентрировать силы на поиске возможностей для нападения на «авианосцы и линейные корабли»; слежение за конвоем и атаки против его грузовых судов имели второстепенное значение. Трем подводным лодкам, у которых топливо было на исходе, следовало немедленно вернуться на заправку.

6

Примерно в то же самое время наблюдатели на грузовых судах конвоя увидели множество самолетов, кружащих вблизи него. В 2.19 «Кеппел» сообщил на корабли эскорта: вражеские самолеты идут в атаку с правого борта. Атаки не получилось, возможно, из-за ограниченной видимости, так как конвой был окутан плотным слоем тумана, а облака нависали над конвоем футах в 200. Царило безветрие, море было гладким, не считая бурунов, поднимаемых шестью десятками грузовых судов и кораблей эскорта, упорно двигавшихся на северо-восток. С первых не видели ничего, кроме противотуманных бакенов, буксируемых впереди идущим судном, но строй они тем не менее держали почти безукоризненно. Один раз самолет пробился сквозь облака и оказался над конвоем, чуть ли не в трех десятках футах. Пилот, видно, так же опешил, как и зенитчики на судах, ибо те, с которых успели открыть огонь, не произвели ни одного попадания, а летчик не сбросил торпеду. На всех судах прозвучал сигнал боевой тревоги.

В течение двух часов из-за туманной завесы смутно доносился гул авиационных двигателей. Затем, в 4.50, один из самолетов-торпедоносцев «Хейнкель-115», входивший в состав береговой эскадрильи I./906, резко развернулся на расстоянии в полмили, выключил двигатели и стал тихо планировать в направлении конвоя на высоте менее 30 футов: его пилот смутно видел силуэты трех или четырех больших грузовых судов, тускло маячивших перед ним. Затем самолет развернулся и пошел на конвой по диагонали справа. «Самолет не был слышен, пока его не заметили», – сообщал потом офицер вооруженной охраны американского судна типа «Либерти» «Сэмюэл Чейз». Его судно находилось прямо по курсу атакующего самолета.

На борту «Карлтона», шедшего в кильватере «Сэмюэла Чейза» в правой крайней колонне конвоя, поднялась паника, когда с него внезапно увидели «Хейнкель-115», бесшумно планирующий сквозь светящийся туман в сторону судна; подойдя на близкую дистанцию к колонне, самолет сбросил две торпеды, затем включил двигатели и с ревом стал уходить, чтобы не попасть под обстрел. Торпеды быстро неслись к головным судам правой колонны. Старший помощник «Карлтона» крикнул рулевому: «Взять право на борт!» – и дал машинам приказ «полный назад». Судно задрожало всем корпусом, под завращавшимися в обратную сторону винтами закипела вода. Торпеды прошли в десятке футов от кормы американского судна под взглядом замершего от страха впередсмотрящего на баке. Торпеды проскочили между «Карлтоном» и «Сэмюэлом Чейзом» в направлении следующей колонны по левому борту – колонны номер восемь. Медно-желтая боевая часть одной торпеды была явственно видна под поверхностью воды.

«Карлтон» включил сирену, чтобы предупредить головные суда восьмой колонны, но слишком поздно: торпеда шла прямо в центре судна «Кристофер Ньюпорт» типа «Либерти» водоизмещением 7197 тонн, воглавлявшего восьмую колонну. Офицер вооруженной охраны судна сохранил хладнокровие и приказал расстрелять торпеду из пулеметов. Заряжающие «Ньюпорта», обычные гражданские моряки, потеряли контроль над собой и бросились к левому борту. Один стрелок остался на боевом посту, направив шквал пуль на торпеду, идущую на судно, но вода ее защищала. Она попала в машинное отделение, сделав огромную пробоину и выведя из строя рулевое устройство. Взметнулся язык пламени и дыма. Смелый стрелок, рисковавший собой, лежал без сознания на палубе, трое моряков в машинном отделении погибли или умирали там, а беспомощное судно, потеряв управление, отклонилось в сторону шестой и седьмой колонн и едва не столкнулось с другими, прежде чем его развернуло по кругу в противоположном движению конвоя направлении, и оно, наконец, замерло на месте. Уцелевшие суда прошли мимо и исчезли в тумане.

«Кристофер Ньюпорт», кодовое обозначение в конвое «Пенуэй-81», радировал на «Кеппел»: «Поражен торпедой с воздуха». Капитан 2-го ранга Брум приказал на «Лимингтон», «Ледбери» и «Поппи»: «Делайте все возможное, чтобы загнать лодки под воду». Некоторые из кораблей эскорта должны были бы остаться, чтобы позаботиться о торпедированном судне и, если необходимо, прикончить его, и сами могли бы стать легкой добычей подводных лодок, но фактически ни одна из лодок не была на тот момент в соприкосновении с конвоем.

На «Ньюпорте» прозвучал сигнал покинуть судно, к американскому уже спешил маленький, водоизмещением 1567 тонн, спасатель «Замалек». Команде не требовалось приказа покинуть борт. Еще до того как торпеда поразила судно, спасательные шлюпки были готовы к спуску. Две из четырех были повреждены взрывом, но две другие уже отходили от судна, которое пока оставалось в поле зрения, не показывая никаких признаков, что готово в любой момент пойти ко дну, согласно свидетельствам очевидцев.

Двадцать пять минут спустя спасательное судно подобрало всех сорок семь оставшихся в живых американцев, включая его капитана Нэша. Это была странно укомплектованная команда: боцману было за восемьдесят, в то время как самому молодому из стрелков только семнадцать. Первым поднялся на борт пожилой механик-шотландец, за ним со смехом и шумом поднялись другие радостные моряки. Капитан Моррис никогда не видел, чтобы пережившие кораблекрушение выглядели такими восторженными. В большинстве своем это были негры, и все они держали в руках маленькие коричневые или серые чемоданчики, словно собрались на службу в учреждение, некоторые в своих «лучших выходных одеждах», включая белые воротнички и галстуки. Все были сухими – так гладко прошла спасательная операция. Когда Моррис увидел, как его моряки стараются помочь погрузить на борт багаж американских моряков, он наконец не выдержал и закричал, чтобы те не обращали внимания на багаж.

Они были к настоящему времени в 7–8 милях позади конвоя, и только один корвет и два тральщика оставались позади них. Топливозаправочное судно «Олдерсдейл» сообщало, что хочет взять поврежденное американское судно на буксир. Капитан 2-го ранга Брум приказал корвету «Дианелла», чтобы тот остался при американском судне, а тральщику «Бритомарт» («Вет-81») – обследовать состояние судна и сообщить о результатах. В 5.20, после того как Моррис поднял на борт последних спасшихся, «Бритомарт» сообщил на «Кеппел»:

«Капитан «Кристофера Ньюпорта» сообщает, что машинное отделение и кочегарка затоплены. Может держаться на плаву, если выдержат переборки. Рулевое управление не действует».

Брум знал, что нет времени, чтобы взять американское судно с собой. Он приказал «Бритомарту» занять свое прежнее место в миле за конвоем, а «Дианелле» – дать сигнал на подводную лодку всплыть и потопить «Ньюпорт». P-614 выпустила одну или две торпеды в судно, но американец не проявил никаких признаков погружения. Корвет «Дианелла» даже попробовал бросить пару глубинных бомб, но эффект был ничуть не больший. К этому времени уже и «Замалек» исчез за горизонтом, догоняя конвой, так что корвет и подводная лодка наконец бросили свои попытки потопить «Кристофер Ньюпорт» и устремились за конвоем. Новое с иголочки судно «Либерти» было оставлено на плаву.

Капитан спасательного судна Моррис приказал старшему помощнику привести на мостик капитана «Ньюпорта», а старшему коку приготовить большой пудинг с мясом и почками – на случай, если судно подобьют, чтобы, по крайней мере, у всех был запас сил. Некоторое время спустя к Моррису пришел Нэш вместе со своим офицером охраны. Невысокий валлийский капитан с подозрением посмотрел на тяжелый американский револьвер на поясе у Нэша. Моррис прервал многословный рассказ американца о том, как было потеряно судно, чтобы сообщить, что не может разрешить американцам носить револьверы, и осведомился: не будут ли они любезны сдать оружие на хранение старпому «Замалека» мистеру Макдоналду?

Мгновение Нэш ловил ртом воздух, глядя на Морриса, который был на добрых восемнадцать дюймов ниже его.

Нэш запротестовал:

– Господи, парень! А что мы будем делать? У нас же все негры!

Моррис спокойно приказал, чтобы Макдоналд собрал револьверы. Нэш шумел:

– Они же все негры, если они поднимут панику, надо будет стрелять.

Моррис ответил, что на его судне никакой стрельбы не будет; далее сообщил Нэшу, что если американцы не хотят выполнять его приказы, то могут вернуться туда, где он нашел их, – в спасательные шлюпки. Короткое время американцы колебались, а затем отстегнули и сдали свои револьверы. За оставшееся до Архангельска время, в течение которого однажды «Замалек» четыре часа подряд подвергался атакам с воздуха, ни один из негров не проявил ни малейших признаков паники.

В 5.45 «Бритомарт», к тому времени приближавшийся к конвою, доложил на «Кеппел»: «На «Крисе Ньюпорте» убиты один офицер и два матроса. На «Замалеке» 47 оставшихся в живых». Что касается самого судна, то его офицер охраны сообщил своему начальству, что оно «затонуло кормой вниз после обстрела с британских кораблей эскорта».

Потеря грузового судна имела и другие последствия: шум торпед, взрывы глубинных бомб, усилившееся передвижение кораблей эскорта. И в 5.03 командир подводной лодки U-255 Рехе обнаружил конвой своей гидроакустикой; он не слышал конвоя с полуночи. Сведения службы радиоперехвата ВМФ о том, что в 4.50 самолет сообщил о нанесении торпедного удара по судну конвоя, убедили адмирала Шмундта, что вскоре он будет найден снова. В 7 часов с U-457 (капитан-лейтенант Бранденбург) заметили отдельное грузовое судно и самолет-разведчик. Бранденбург включил передатчик, наводя другие лодки на конвой, и приблизился к замеченному судну. Но оно оказалось безжизненным и необитаемым – это был тот самый несчастный «Кристофер Ньюпорт», который не дал потопить себя ни германской авиации, ни британскому флоту. В 8.23, удовлетворив свое любопытство относительно национальной принадлежности судна, порта приписки и груза, Бранденбург выпустил по нему торпеду и наблюдал, как судно пошло ко дну.

Единственной разведывательной информацией, которую конвой получил в это время из Уайтхолла, было радиосообщение в 8.54 о том, что в последний раз конвой видели в 5.15, в то время как данные радиопеленгации показывали, что слежение за конвоем велось и доклады шли «всю ночь». Это было не абсолютно точно, но не из той категории ошибок, что наносят ущерб. На самом деле к 11.30 и германские ВВС, и подводные лодки были вынуждены признать, что не имели соприкосновения с PQ-17.

Начался американский День независимости. В Лондоне было ясно и солнечно, в Арктике – туманно, безветренно и холодно. Температура держалась на уровне минус 30 °C, а конвою предстояло идти дальше на север. На американских грузовых судах потрепанные ветром звездно-полосатые флаги были спущены и на их место подняты новенькие. С мостика британского крейсера «Норфолк» ратьером передали поздравления с национальным праздником на американский крейсер «Уичито»: «Поздравляем с праздником. Соединенные Штаты – единственная страна с известным днем рождения».

Американский капитан 1-го ранга Хилл ответил: «Спасибо. Думаю, что Англия должна отпраздновать сегодня День матери».

Со своего флагмана «Лондон» контр-адмирал Гамильтон послал более официальное поздравление на другие крейсеры и три эсминца эскорта:

«Ввиду вашей великой годовщины кажется весьма невежливым держать вас сегодня на позиции, но даже сегодня Свобода Морей может читаться двояко. Большая честь для всех нас, что вы с нами, и я желаю всем вам самой удачной охоты».

Это было типично британское морское приветствие. Но в основе его лежало мрачное убеждение, что это тот самый день, когда они могут встретиться с германским флотом. Вежливый капитан 1-го ранга Хилл ответил: «Это большая честь быть здесь сегодня с вами при защите идеалов, которые для нас всегда были связаны с 4 июля, и мы особенно счастливы быть частью вашей команды». Празднование Дня независимости, напомнил он Гамильтону, всегда сопровождалось большим фейерверком: «Я верю, что вы не разочаруете нас…»

Глава 4

Решения и крушение

Суббота 4 июля – воскресенье 5 июля

Сердечные поздравления. Лепестки ваших цветов – редкой красоты.

Адмирал Паунд – командиру эсминца после ознакомления с секретными шифрами и документами с германской подводной лодки, захваченной в мае 1941 года[47]

1

Для немцев самым важным было теперь точно установить намерения противника, чтобы соединение их боевых кораблей могло пойти в атаку. Накануне вечером генерал-адмирал Карльс радиограммой в штаб 5-го соединения ВВС вновь подтвердил потребность ВМФ в авиации: если их поиски тяжелых кораблей противника окажутся в течение ночи бесплодными, то он просил в 5 и 9 часов 4 июля направить ему «авторитетное заявление» относительно тех акваторий, которые тщательно осмотрены воздушной разведкой и вражеских боевых единиц не обнаружено. Но ранним утром 4 июля ВВС потеряли конвой PQ-17, и одновременно не было никаких сообщений о боевых соединениях ВМФ или о тяжелых кораблях, сопровождающих конвой, а именно – об эскадре крейсеров контр-адмирала Гамильтона. Германскому флоту волей-неволей приходилось стоять в Алта-фьорде.

Только незадолго до 7.30 германская авиация вновь обнаружила конвой, идущий на восток «в пяти колоннах по семь судов в каждой». Докладывали и о странном биплане-гидросамолете в конвое – это об «Уолрасе», который в полночь пришлось взять на буксир одному из траулеров. Если надводные силы не собираются атаковать, считал адмирал Шмундт (который не знал о результатах последней воздушной разведки), то важно, чтобы его подводные лодки использовали ситуацию максимально эффективно. В 11.20 он передал на все лодки стаи «Ледовый дьявол» из Нарвика:

«Никаких наших надводных сил в районе операции нет. Местонахождение тяжелых кораблей противника в настоящее время неизвестно: они должны быть главной целью подводных лодок, как только появятся. Подводным лодкам, имеющим соприкосновение с конвоем, держаться за ним».

Крейсерская эскадра Черепахи-Гамильтона вступала в опасную зону. Его передвижение все еще регулировалось инструкциями, данными из адмиралтейства неделю назад: прикрывать конвой до 25-го меридиана, затем лечь на обратный курс. А он вот-вот должен был пересечь этот меридиан. Через двадцать минут после приказа Шмундта о «главной цели» подводных лодок Гамильтон решил, что пришло время для его эскадры полностью раскрыться перед врагом, и он снова изменил курс, чтобы подойти к конвою, и не более чем через час за ним уже следил германский самолет-разведчик.

В связи с изменением курса, о котором командующий эскортом Брум сообщил в адмиралтейство накануне вечером, Гамильтон твердо полагал, что присоединится к конвою минут через тридцать после того, как развернется к югу. На самом деле ему потребовалось полтора часа, чтобы найти конвой, который к этому времени был уже на 24-м меридиане восточной долготы, в одном градусе от меридиана, на котором он был обязан повернуть обратно. Четыре его крейсера и три эсминца зашли впереди конвоя и держались там, делая зигзаги в пределах от 10 до 20 миль перед авангардом конвоя. «Видим соединение крейсеров, – записал офицер одного из корветов в своем дневнике. – Это большая моральная поддержка».

Соединение адмирала Тови тем временем держало курс прямо на восток, значительно севернее конвоя, держась вне радиуса действий германской авиации с норвежских баз, но постоянно ожидая, что появятся их тяжелые корабли.

В лондонском адмиралтействе по-прежнему не хватало разведывательных данных о передвижениях противника: поскольку каждая сторона теперь ожидала, чтобы другая проявила свои намерения, – такое положение было предсказуемо. Адмиралтейство первоначально предполагало, что немецкие тяжелые корабли нападут на конвой к востоку от острова Медвежий. Конвой прошел этот остров в полночь, и о немецких тяжелых кораблях было известно, что в предыдущий полдень, как показала воздушная разведка над Тронхеймом, «Тирпица» и «Адмирала Хиппера» там уже не было. Другими словами, они могли напасть на PQ-17 в эту полночь – или двумя часами позже, если их сопровождают из Нарвика более тихоходные «Адмирал Шеер» и «Лютцов»; но всем попыткам разведать последний порт пока мешал туман.

В 11.16 американское военно-морское командование телеграфировало из Лондона в Вашингтон относительно последних событий вокруг PQ-17: «Визуальная разведка, подтвержденная аэрофотоснимками Тронхейма, не показывает наличия там тяжелых кораблей. Адмиралтейство полагает, что эти вражеские судна находятся на пути к северу». Более того, адмиралтейство получило разведывательное сообщение, вероятно из Стокгольма, с отметкой «A2» – очень надежный источник, – что «военные корабли, как ожидается, нападут на PQ-17 между 15 и 30° в.д.». Так что казалось маловероятным, что в ночь с 4 на 5 июля начнется уничтожение конвоя PQ-17.

3 июля данные радиоперехвата также вселил беспокойство в адмиралтействе относительно «Тирпица». Перехваченное немецкое радиосообщение показало, что линкор ушел со своей стоянки. Другой перехват свидетельствовал, что группа «Адмирала Шеера» бросила якоря в Алта-фьорде. Потом наступило информационное затишье.

В состоянии этой неуверенности британский первый морской лорд сэр Дадли Паунд созвал совещание, которое длилось с перерывами целый день, закончившись вечером в безрадостной обстановке. Утром Паунд позвонил адмиралу Кингу в отдел адмиралтейства по грузовым перевозкам и попросил, чтобы капитан 1-го ранга Аллен немедленно прибыл в его кабинет, где бы он ни находился и что бы ни делал. Аллен непосредственно занимался организацией PQ-конвоев. Когда Аллен пришел в кабинет Паунда, то увидел там множество других высокопоставленных офицеров адмиралтейства, включая контр-адмирала Ролингса, контр-адмирала Бринда и вице-адмирала Мура. Вопрос Паунда к Аллену был существенным:

– Грузовые суда в конвое PQ-17 снабжены индивидуальными системами шифросвязи?

Аллен подтвердил, что с большинством судов дело обстоит именно так, насколько он знает.

– Значит, если бы судам по некоторым причинам пришлось рассеяться, – продолжал Паунд, – можно будет связываться с каждым?

Аллен ответил утвердительно. Эта короткая беседа была, видимо, явным признаком того, что у Паунда, который с самого начала возражал против отправления конвоя, по-прежнему в голове сидела идея рассеивания конвоя, если появится германский флот. Даже в этом случае, когда ждали новых разведывательных данных, и прежде всего от авиаразведки, относительно местонахождения германских кораблей, у первого морского лорда не было заготовленных вариантов действия.

В 12.30 адмиралтейство радировало Гамильтону, что, если его главнокомандующий (которому была послана копия сообщения) не распорядится иначе, ему разрешается проследовать на восток дальше 25-го меридиана, если этого потребует ситуация. Однако Гамильтон не обязан был делать этого вопреки своему собственному мнению. Поскольку это сообщение Гамильтон получил как раз тогда, когда должен был ложиться на обратный курс, он почувствовал большое облегчение, получив радиограмму.

Как он позже признавался в конфиденциальных беседах, к перспективе покинуть конвой в тех самых водах, где была наибольшая потребность в сильном эскорте, он отнесся с отвращением с самого начала. Присутствовав на совещаниях по конвою и в Хваль-фьорде, и в Сейдис-фьорде, он чувствовал, что теперь больше обычного связал себя с конвоем и «не мог развестись» с ним. Гамильтон считал, что создавшаяся ситуация настоятельно требовала, чтобы его крейсеры пересекли 25-й меридиан, и фактически решил остаться с PQ-17 до 14 часов следующего дня; это время диктовалось наличием запасов топлива на двух американских крейсерах. «Судя по неопределенной информации относительно главных сил противника, которые он мог использовать, было очевидно, что это мой долг – оставаться с конвоем как можно дольше», – объяснит он двумя днями позже.

Гамильтон послал эсминец «Сомали» заправиться топливом от танкера-заправщика в составе конвоя и с ним отправил капитану 2-го ранга Бруму сообщение о том, что, по его предположению, конвой находится в 30 милях к югу от того места, где он должен был находиться; затем снова посоветовал старшему офицеру конвоя держаться вне 400-мильного радиуса действия самолетов с авиабазы Банак и сообщать ему о своих намерениях через «Сомали». Видимость над морем была теперь максимальная, с очень редкими полосами тумана. Брум принял совет Гамильтона, и вскоре (в 16.45) конвой лег курсом на северо-восток.

В 15.20 Гамильтон, сообщив о единственной пока потере – судне «Кристофер Ньюпорт», торпедированном тем утром с самолета и «потопленном затем своими», – информировал главнокомандующего о том, как он воспользуется предложением адмиралтейства:

«Первая эскадра крейсеров остается вблизи [конвоя], пока не прояснится ситуация с надводными силами противника, но определенно не дольше, чем до 14 часов 5 июля».

Словно подчеркивая важность своих крейсеров для конвоя, Гамильтон одновременно приказал катапультировать два самолета с «Уичито», чтобы патрулировать зону вокруг конвоя и держать субмарины загнанными под воду.

Предложение адмиралтейства Гамильтону было также передано адмиралу Тови, однако и он, возмущенный тем, что это явилось «пересмотром договоренности между ним и адмиралтейством» от 27 июня, решил, что эти четыре крейсера не должны подвергаться лишним опасностям. Никакая информация, находившаяся в распоряжении Тови, не оправдывала изменений, и он радировал Гамильтону в 15.12, что категорически против вмешательства адмиралтейства:

«Как только конвой окажется на 25° в.д. или ранее, по вашему усмотрению, вы должны оставить Баренцево море, если не получите заверений от адмиралтейства, что встреча с «Тирпицем» не может состояться».

К этому времени конвой фактически находился уже к востоку от 25-го меридиана, и в 16.00 соединение Тови легло курсом на юго-запад, чтобы его действия соответствовали предстоящему уходу эскадры крейсеров, о котором он только что распорядился.

Распоряжение адмирала Тови было едва ли в лучших традициях Королевского флота; Гамильтон знал это и жаждал сразиться с немецкими военными кораблями. Вскоре после 18 часов он наконец ответил на возражения своего главнокомандующего, но уклончиво: он утверждал, что намеревается теперь уйти на запад около 22 часов, как только его эсминцы закончат заправку в конвое. («Я попытался, – написал он, – действовать в духе обоих указаний» – то есть и его главнокомандующего, и адмиралтейства.) Адмирал Тови явно примирился с упрямством Гамильтона, потому что, хотя он, должно быть, почти сразу понял, что к 22 часам эскадра крейсеров будет далеко – приблизительно в 250 милях – на восток от 25-го меридиана, он не стал возражать.

Адмиралтейство приняло меры к непрерывному патрулированию северного побережья Норвегии самолетами Королевских ВВС «Каталина», которые перебрасывали из Саллом-Воу в Архангельск; эти полеты, начавшиеся тремя днями раньше, подкреплялись регулярными полетами британских разведывательных самолетов, базировавшихся на берегу. Из-за несчастного случая с одним из них никакой воздушной разведки фьордов не проводилось с 11 часов 4 июля, но, по данным радиоперехвата системы «Ультра», считалось «терпимо точным», что «Адмирал Шеер» и «Лютцов» находились теперь в Алта-фьорде[48]. Что касается «Тирпица» и «Адмирала Хиппера», который к тому времени определенно покинул Тронхейм и был сфотографирован в 14.20 за день до того, 3 июля, то их и след простыл. Таким образом, все, что могло знать адмиралтейство, так это что все четыре тяжелых корабля могли к полудню 4 июля находиться в море и уже направляться к конвою. Ближе к вечеру адмиралтейство направило радиограмму Гамильтону относительно более ранних радиограмм от Тови и непосредственно от адмиралтейства насчет того, как далеко эскадра крейсеров должна пройти на восток:

«Дальнейшая информация может поступить вскоре. Оставайтесь с конвоем до получения дальнейших инструкций».

В 18.15 эсминец «Сомали» возвратился в эскадру крейсеров, шедшую зигзагами впереди конвоя, и Гамильтон направил на заправку американский эсминец «Уэйнрайт». «Сомали» доставил откорректированный маршрут, которым надлежало следовать теперь Бруму и конвою – курсом 45°. Гамильтон был удовлетворен, что командующий эскортом принял его совет.

2

В 10.30 того же дня, примерно в то же самое время, когда «Тирпиц» бросал якорь в Алта-фьорде, а адмирал Паунд в Лондоне разговаривал с капитаном 1-го ранга Алленом, германский военно-морской штаб информировал вице-адмирала Кранке – постоянного представителя гросс-адмирала Редера в ставке фюрера – и оперативный штаб Верховного командования, что присутствие тяжелых кораблей при конвое препятствует началу операции «Ход конем» и что такое положение сохранится, если германская авиация или подводные лодки не выведут из строя эти корабли. Теперь за конвоем PQ-17 шли и самолеты, и подводные лодки.

В течение утра, еще находясь под впечатлением критики со стороны Карльса в адрес его подводных лодок, адмирал Шмундт гордо сообщил в штаб ВМФ в Берлине, что U-457 потопила первое грузовое судно – «Кристофер Ньюпорт». При этом он не упомянул, что судно сначала было повреждено авиацией, а затем его бросили, не завершив атаки.

В ответ на более раннюю просьбу Карльса германские военно-воздушные силы произвели обширную разведку акватории к западу, включая весь район до широты мыса Нордкап и Алта-фьорда (71° с.ш.), но никаких следов противника обнаружено не было. К северу от этой широты разведка была неполной. В военном дневнике группы «Север» отмечалось:

«Таким образом, море, окружающее район, где вчера находилась авианосная группа, полностью обследовано, и никаких следов ее не обнаружено. По всей вероятности, она также проследовала в северном направлении и, как можно предположить, находится в море где-нибудь к северу от 71-й параллели. Это еще раз подчеркивает невозможность начала операции «Ход конем» в настоящее время».

Сообщая это в германский штаб ВМФ утром, в 11.20, группа «Север» добавила, что обоим германским боевым соединениям тем не менее было приказано находиться в трехчасовой готовности к выходу.

В полдень германский самолет обнаружил англо-американскую крейсерскую эскадру – как и предполагал Гамильтон – и верно идентифицировал ее как состоящую из четырех крейсеров и трех эсминцев, хотя была некоторая путаница с их национальной принадлежностью; с самолета не увидели ни одного линкора. Германский штаб ВМФ сделал правильный вывод, что это было ближнее охранение конвоя; но если таким образом они ненадолго поддержали надежды на то, что германский боевой флот в конце концов выйдет в море, то они были вскоре развеяны, и комедия ошибок началась снова. В 13.27 U-457 заметила крейсерскую эскадру Гамильтона, шедшую в восточном направлении, а через полчаса капитан-лейтенант Бранденбург еще и уточнил, что эскадра состоит из «одного линейного корабля, двух крейсеров и трех эсминцев». Шмундт сразу информировал группу «Север» об обнаружении, и разные самолеты и подводные лодки, которые видели крейсерскую эскадру Гамильтона до 21.45, не сообщали ничего, что рассеивало бы впечатление, что там был линейный корабль.

Но это было еще не все. Хотя немцы не нашли никакого авианосца, их самолет-разведчик сообщил в 18.30 о двух «самолетах-торпедоносцах», укомплектованных торпедами, направляющихся на восток, и германский штаб ВМФ был обязан, по крайней мере, какое-то время подозревать наличие авианосца в пределах нанесения удара в районе конвоя. На самом деле это были два поплавковых самолета с «Уичито», которые запустили с помощью катапульты по приказу Гамильтона для отпугивания подводных лодок.

3

В то время как германский флот испытывал колебания, ВВС взяли на себя долг разгромить конвой PQ-17.

К полудню 4 июля они больше не удержатся от запланированной атаки, даже если из-за погоды совместные действия торпедоносцев и обычных бомбардировщиков будут исключены. 5-е соединение ВВС решило, что, пока флот колеблется, участвовать ли ему или нет (из-за обнаруженного у союзников линкора), они начнут атаку с воздуха, если конвой совсем не выйдет за пределы радиуса действия бомбардировочной авиации.

Утром экипажи трех эскадрилий бомбардировщиков-торпедоносцев «Хейнкель-111» проходили предполетный инструктаж на авиабазе в Бардуфоссе. Эти самолеты давно были знакомы лондонцам как главное орудие немцев во время налетов 1940 года. Теперь, превращенные в торпедоносцы, они атаковывали только с высоты нескольких футов над морем, когда выпускали торпеды, и, как могли, уходили от стены огня.

Экипажам «Хейнкелей» было сказано, что конвой PQ-17 состоит из тридцати восьми судов, идущих параллельными колоннами, с эсминцами и другими легкими кораблями эскорта впереди них и по обоим флангам, двумя британскими и двумя американскими крейсерами неподалеку к западу. План состоял в том, что одно соединение «Хейнкелей» нападет справа перепендикулярно курсу конвоя, а остальные самолеты – справа сзади; несколько «Юнкерсов-88» из эскадры KG30 майора Эриха Бледорна сбросят бомбы с большой высоты, чтобы отвлечь зенитчиков от довольно уязвимых «Хейнкелей», которые пойдут чуть ли не на нулевой высоте. KG30 даст также «Юнкерсы-88» для наведения «Хейнкелей» на конвой на последних милях[49]. Вскоре после полудня «Хейнкели» поднялись с аэродрома в Бардуфоссе и пошли над Баренцевым морем на север.

После того как они исчезли из вида, немецкая служба прослушивания радиоэфира поймала сигнал союзников, предупреждающий о близящемся нападении на PQ-17. Самолеты, которые приближались к конвою, чтобы атаковать его, были не «Хейнкелями» из KG26, а поплавковыми «Хейнкелями-115» из 906-й эскадрильи берегового командования. Как только они были замечены с одного из противолодочных траулеров конвоя, где-то в 16.45, капитан 2-го ранга Брум приказал всем кораблям своего эскорта «приблизиться к конвою для его противовоздушной защиты». Три минуты спустя воздушная тревога была объявлена на всех кораблях эскорта, а начальник конвоя приказал, чтобы орудийные расчеты на грузовых судах заняли свои боевые посты и приготовились к бою. На кораблях взмыл вверх флаг «Q» – «воздушная тревога». Суда эскорта с дистанции 3000 ярдов от конвоя подошли на 1000 ярдов к ближайшим судам.

В течение последующих двух часов немецкие поплавковые самолеты неуклюже кружились вокруг конвоя, пробуя выбрать путь для нападения или отвлечь орудийные расчеты, но в конце концов улетели, при этом некоторые сбросили свои торпеды вдалеке от конвоя. Несколько раз в течение этого времени моряки-союзники слышали звуки самолетов, круживших над головой. Незадолго до половины восьмого три бомбы были сброшены сквозь облака, одна упала всего в 150 ярдах слева впереди американского эсминца «Уэйнрайт», когда он подходил к конвою, чтобы заправиться топливом от «Олдерсдейла». Командир эсминца Мун провел корабль сквозь конвой и видел орудийные расчеты грузовых судов, напряженно ожидавших следующей атаки. Он и «Кеппел» патрулировали впереди конвоя в поиске подводных лодок, постоянно готовые к новой атаке с воздуха. Флаг «Q» по-прежнему трепетал на мачтах военных кораблей. Суда эскорта слышали почти непрерывные сигналы наведения на конвой со стороны подводных лодок и самолетов-разведчиков, так что они знали, что массированное нападение с воздуха еще впереди. Под низким слоем облаков видимость на поверхности моря увеличилась до максимальной. Впередсмотрящим было видно, что недалеко от них слой облаков резко обрывается и дальше чистое голубое небо.

Начиная с 15 часов этого дня командир U-457 Бранденбург постоянно передавал сигналы радиомаяка, держа при этом конвой в поле зрения. Он докладывал, что соединение крейсеров находится к северо-востоку от конвоя, а эсминцы исполняют челночные функции между крейсерами. В быстрой последовательности в течение дня Бильфельд, Боман и Зимон также сообщили, что видят конвой, после того как подошли к нему по сигналам с U-457. Из Нарвика адмирал Шмундт радировал стае «Ледовый дьявол», чтобы Боман и Бильфельд держали соприкосновение с конвоем, а Бранденбург наводил другие подводные лодки на то, что Шмундт по-прежнему называл «группой линкора» (это о крейсерах Гамильтона). В 16.12 Бранденбург сообщил, что это соединение находится в 50 милях к северу от конвоя, повторяя его зигзаги.

Тем временем Боман на U-88 занял позицию впереди конвоя, чтобы нанести по нему удар. Он погрузился непосредственно перед ним, дав ничего не подозревающему охранению пройти сверху, а затем всплыл на перископную глубину. Море было гладкое, как масло, он выбрал три грузовых судна, которые в поле зрения его перископа перекрывали друг друга, и дал по ним залп из четырех торпед, целясь в фок-мачту последнего. Но ничего не произошло. Он быстро развернулся и минут через двадцать произвел выстрел из кормового торпедного аппарата, целясь посередине трех накладывающихся друг на друга судов. И снова торпеда прошла мимо. Боман быстро ушел на глубину и подождал, пока конвой не пройдет у него над головой.

Командир Бранденбург продолжал держаться за крейсерским соединением до позднего вечера, в то время как Бильфельд несколько раз передавал сообщения в Нарвик о передвижении конвоя, но атаковать не мог из-за спокойного моря и яркого солнца. Шмундт прокомментировал это так, что у U-88 Бомана были, «очевидно, более благоприятные условия для атаки». Приблизительно в 22 часа Тайхерт (U-456) также сообщил: его лодка находится впереди эскадры крейсеров Гамильтона, идущей курсом на восток, и он планирует атаковать.

К 20 часам того вечера двадцать три бомбардировщика-торпедоносца «Хейнкель-111» из 1-й эскадрильи авиа-эскадры KG26 под командованием капитана Айке[50] были лишь в считаных милях от конвоя PQ-17 и приближались к нему со скоростью 265 миль в час. Каждый самолет нес две стандартные авиаторпеды F4B, временно установленные с «углом опережения», чтобы компенсировать скорость хода конвоя в 10 узлов. Точную установку предстояло сделать при встрече с ним. Когда самолеты подлетели на некоторую дистанцию впереди конвоя, скрытого за тонкой низкой завесой тумана, обещанные «Юнкерсы-88» спикировали над конвоем, показав эскадрилье «Хейнкелей» путь на цель.

Примерно в то же самое время множество «Юнкерсов-88» подошли к конвою сзади, но, прежде чем они успели отвлечь на себя внимание, были отогнаны точным огнем с кораблей эскорта. Грузовые суда и корабли эскорта оставались все время в состоянии боевой тревоги в ожидании атак, и силы эскорта держались – правильно или неправильно – вплотную к конвою. В госпитале спасательного судна «Замалек» хирург только начал сложную операцию, чтобы спасти зрение комендору, раненному два дня назад, и тут снова пронзительно зазвенел сигнал тревоги.

Крейсерское соединение было в тот момент лишь в десятке миль перед конвоем, видимость была исключительно хорошей. В 20.10 Гамильтон приказал конвою: «Держать курс 45° до дальнейших указаний». Капитан 2-го ранга Брум увидел в этом приказании больше, чем в него вкладывал сам Гамильтон, и остался при впечатлении, что германский боевой флот идет в атаку. В 20.17 Гамильтон радировал в адмиралтейство о точных координатах конвоя, его курсе и скорости и добавил, что готовится выполнить разведку ледяной кромки. Самолет с «Норфолка» был подготовлен для запуска, и его экипаж из двух человек занял места в кабине.

Минутами позже стало очевидно, что прилетела эскадрилья «Хейнкелей» капитана Айке, и внезапно началась самая драматическая часть воздушного налета на конвой. Когда эсминец «Уэйнрайт» начал обходить правый фланг конвоя к его голове, радиопеленгатор эсминца уловил беспрерывный поток «а» с кормы справа, и почти тут же на горизонте показался на очень низкой высоте строй бомбардировщиков-торпедоносцев.

«Боевая тревога!» – взорвались динамики кораблей ПВО. В 20.18 траулер «Нодерн Джем» просигналил: «Восемь бомбардировщиков-торпедоносцев 210°, дистанция 5 миль». Несколько мгновений спустя он скорректировал свой подсчет самолетов на десять. Один из кораблей ПВО через мощный динамик, так, что было слышно на большинстве кораблей и судов конвоя, начал объявлять направление и дистанцию до противника. В 20.20 «Ледбери» сообщал: «Восемь бомбардировщиков-торпедоносцев, 210°, расстояние пять миль, – и двумя минутами позже: – Восемь читай десять». Внезапно все корабли эскорта, казалось, одновременно стали передавать сигналы прожекторами. Динамики кричали: «Бомбардировщики приближаются… двенадцать… восемнадцать… Господи, их двадцать пять!» Один корабль ПВО ринулся вперед и изменил курс, чтобы отбить нападение. Коммодор Даудинг послал запрос на «Кеппел», не совершить ли конвою «поворот все сразу» ввиду чрезвычайных обстоятельств. Но было слишком поздно для такого рода маневров: половина судов не успеет принять сигнал. И Брум ответил: «Думаю, что не стоит».

С мостика «Уэйнрайта» капитан 1-го ранга Мун видел, как атакующие торпедоносцы разделяются на две группы – одна заходит справа сзади, а другая обходит конвой, чтобы атаковать его справа спереди, под прямым углом к другой группе. Самолетам второй группы приходилось проделать больший путь для совершения атаки, но она должна была стать более рискованной из-за сложения скоростей торпед и конвоя. «Уэйнрайт» бросился сквозь строй ближайшего эскорта, по-прежнему сбившегося вокруг грузовых судов, чтобы попытаться отвернуть их. Корабли ближнего эскорта также изменили курс, чтобы развернуть свои орудия на атакующие самолеты, и все они одновременно открыли огонь. Не страшась почти настильного огня и трассирующих пуль («Когда комендор начинает стрелять по самолету, он, похоже, ничего кроме него не видит», – жаловался потом Мун), «Уэйнрайт» продолжал стремительно двигаться в сторону приближающихся бомбардировщиков на скорости хода более 32 узлов. Когда корабль очутился тысячах в 4 ярдов от ближайшего грузового судна, Мун резко повернул лево на борт, чтобы орудия правого были обращены к атакующим самолетам. Один за другим эти самолеты посбрасывали свои торпеды, не доходя даже до «Уэйнрайта», и стали уходить, доставив командиру «Уэйнрайта» несколько волнующих моментов, когда он со своим эсминцем оказался среди несущихся торпед.

Ужас пилотов «Хейнкелей» можно было понять. Они шли на высоте всего 60 футов с юго-востока в приятном окружении тумана. Но туман рассеялся на последних 5 милях перед конвоем, моментально оставив экипажи самолетов беззащитными в слепящих лучах солнца. Те, которые заметили эсминец, перегородивший им путь, бросались наутек. Один из самолетов – «Хейнкель», с маркировкой IH+MH – ринулся к конвою, забыв обо всем на свете; его экипаж только в последний момент заметил эсминец, ощетинившийся зенитками. В панике штурман сбросил торпеду, не произведя никаких дополнительных установок. Прежде чем самолет успел сбросить вторую, оказался под градом огня. Один снаряд поразил носовую часть, второй – левое крыло. Пилот, лейтенант Кумайер, и его штурман были ранены. Левый двигатель задохнулся в дыму и замер, огонь проник в кабину. Экипаж попытался развернуть самолет в сторону Норвегии, но другой снаряд попал в кабину, и пламя усилилось. Летчик-штурман сбросил вторую торпеду – она упала недалеко от «Уэйнрайта», а затем и сам самолет плюхнулся на воду примерно в 4000 ярдах от эсминца, справа впереди от конвоя, недалеко от другого эсминца – «Ледбери». Командир «Уэйнрайта» Мун видел, как четыре немецких летчика забираются в резиновую шлюпку. Бомбардировщик же сразу пошел ко дну. Капитан 2-го ранга Брум поприветствовал американцев: «Спасибо за вашу большую поддержку, и поздравления с вашей стрельбой, впечатлившей всех нас и определенно оставившей пустое место в немецком ангаре».

Вид посаженного на воду «Хейнкеля», похоже, охладил пыл других экипажей, напавших на PQ-17 с правого фланга. За две минуты атака этой группы закончилась, все ее самолеты посбрасывали торпеды, не доходя целой мили до «Уэйнрайта». Прежде чем закончилась атака на авангард конвоя, началась вторая – справа на арьергард. Эту группу вел лейтенант Хеннеман, командир эскадрильи, за несколько недель до этого получивший письменную благодарность от Геринга за потопление пятидесятитысячного тоннажа грузовых судов союзников.

Сзади справа не было американского эсминца, готового смело отразить нападение, и здесь британская тактика прикрытия конвоя от атаки с воздуха показала свою несостоятельность перед лицом торпедоносцев. Девять бомбардировщиков-торпедоносцев сумели выйти на дистанцию поражения торпедами. В 6000 ярдах пять отвернули влево, а четыре пошли прямо на конвой.

Громыхание было невероятное. Грузовые суда открыли огонь из всех средств защиты, какие имелись, включая пусковые ракетные установки «свиные корыта», ракеты парашютные и управляемые по проводам, метательные установки Холмена, 4-дюймовые пушки, «бофорты», пулеметы, «браунинги», «эрликоны» и «льюисы». Два «Хейнкеля» пошли прямо на американское грузовое судно «Беллингем», и с дистанции 1500 ярдов его орудия открыли огонь. Задний самолет отвернул влево и сбросил две торпеды. Носовые пулеметы «Уильяма Хупера» открыли огонь, сделав несколько попаданий по самолету, видимо, самолету Айке, левый двигатель того задымил. Третий «Хейнкель» пошел в атаку прямо, на одной высоте, и сбросил торпеды в 500 ярдах. Их зеленые корпуса выпрыгнули раз из воды и затем заскользили под ней. Бомбардировщик продолжал идти на судно, держа курс прямо на его ходовой мостик. Оно выпустило по немцу все свои ракеты, но было слишком поздно. Офицер охраны, оглядываясь на бомбардировщик, правый двигатель которого был охвачен огнем, увидел след торпед, шедших прямо в направлении ходовой рубки. Одна из них попала в судно, пробила балластную цистерну правого борта, прежде чем взорваться, при этом через световой люк машинного отделения взрыв разрушил правый котел. «Уильям Хупер» начал погружаться в облаке поднявшегося асбеста и копоти, под какофонию доносившихся снизу звуков.

Немногие видели взрыв, потому что взгляды всех были прикованы к ведущему, очевидно, немецкой эскадрильи: этот человек, лейтенант Хеннеман, казалось, выбрал для себя судно в середине конвоя – «очень храбрый поступок», как скажет потом капитан 1-го ранга Мун, – и закрыл глаза на все вокруг себя: огненный ад, созданный «бофорами», пулеметами и трассирующими снарядами, устремившимися к его самолету. Двигатели самолета ревели над шестой, пятой и четвертой колоннами, порой ниже мостиков судов. Он, похоже, шел на «Беллингем». Четыре пулемета судна калибра 0,50 поливали самолет в упор убийственным бронебойным градом. Один только «Эль-Капитан» выпустил по самолету 95 снарядов калибра 0,30 и 200 – бронебойных калибра 0,50 из своего «браунинга». Его старпом увидел, как на фюзеляже появился огненный шар величиной с кулак, а затем огнем охватило весь самолет. Самолет Хеннемана вырвался далеко вперед своих. Он шел так низко, что грузовые суда оказались под перекрестным огнем своих, были жертвы. Один из стрелков судна «Эмпайр Тайд» был ранен в бедро пулей из пулемета другого судна, было повреждено многое и из оснастки. Другое судно всадило 4-дюймовый снаряд в носовую часть американского «Айронклэда», вызвав там негодование. Когда «Хейнкель» подходил к «Беллингему», помощник капитана судна взялся за «льюис» и сделал дюжину выстрелов по самолету, после чего «льюис» заклинило. Две торпеды на его глазах отделились от горящего самолета и, хорошо заметные в воде своими зелеными корпусами и ярко-желтыми головными частями, быстро мчались на суда. Одна прошла перед носом «Беллингема» в десятке футов, другая попала прямо в середину британского «Наварино», шедшего в колонне перед «Беллингемом». Взрыв произошел под самым мостиком, члены команды стали прыгать за борт. В ходовой рубке и на мостике разбились все стекла, вода устремилась в трюм номер 3, и судно получило крен на правый борт. Телеграф машинного отделения перестал действовать, и судно пошло резко влево. Две из спасательных шлюпок были торопливо спущены и тут же опрокинулись. «Беллингему» пришлось принять вправо, чтобы не столкнуться с торпедированным «Наварино» или не пройти по морякам, барахтавшимся в воде. Когда «Беллингем» проходил мимо державшихся на воде моряков, один из них помахал кулаком и выкрикнул:

– На Москву… Увидимся в России! – Видно, холодная вода придала ему смелости.

Пылающий бомбардировщик лейтенанта Хеннемана врезался в воду слева впереди «Вашингтона» – головного судна второй колонны. Как только самолет упал в море, громкие аплодисменты раздались на американских крейсерах эскадры Гамильтона, находившихся в нескольких милях от места события. «Мы радовались, как будто находились в Нью-Йорке, на представлении в Бруклине», – говорил потом один из очевидцев. А контр-адмирал Гамильтон, который направил крейсеры ближе к конвою, когда началась атака немцев, и имел, таким образом, «место в первом ряду партера», прокомментировал этот эпизод более официально: «По моему мнению, они уже больше не любители». Когда конвой проходил мимо горящего покореженного бомбардировщика, команда с «Эль-Капитана» ясно видела летчиков, боровшихся за жизнь в горящей кабине. Они, проходя достаточно близко к самолету, державшемуся на воде слева от них, смеялись и выкрикивали ругательства в адрес погибающих врагов. Сейчас не было места для сострадания, а уважение к мужеству экипажа придет только потом, когда все остынут от боя.

Огонь из всех стволов перекинулся на других атакующих. Пилоты производили всевозможные маневры, бросали самолеты из стороны в сторону, чтобы не стать легкой добычей, но никто из них не смог сравниться в смелости с Хеннеманом. Один «Хейнкель» выпустил свои торпеды по русскому танкеру «Донбасс», замыкавшему третью колонну конвоя; стрелки «Донбасса» открыли стрельбу по торпедам и заставили их отклониться в сторону. Когда самолет зашел над судном «Олопана» непосредственно перед «Донбассом», он столкнулся с такой стеной орудийного огня, что развернулся влево и ушел над поврежденным «Уильямом Хупером» через арьергард конвоя, теряя высоту и оставляя за собой шлейф дыма. Он исчез за горизонтом, но казалось маловероятным, что ему удастся дотянуть до базы. Все другие самолеты побросали свои торпеды, даже не долетев до ближнего эскорта, и некоторые настолько торопливо, что торпеды пошли не под теми углами, кувыркались и в конечном итоге тонули. Было подбито еще несколько самолетов. В одном самолете прямым орудийным огнем был убит стрелок. Картина гибели командира охладила боевой пыл немецких летчиков. Неоспоримая храбрость лейтенанта Хеннемана была посмертно оценена Рыцарским крестом; среди союзнических докладов об операции нет ни одного, где бы не упоминалась эта смелая атака перед лицом верной гибели.

В 20.25 атака прекратилась. Моряк с эсминца «Уилтон» написал дрожащим почерком: «Одно судно потоплено, три повреждены». Помимо «Уильяма Хупера» и «Наварино» лишь советский танкер «Азербайджан» в середине конвоя, за кормой судна «Ривер Афтон», был поражен торпедой. С мостика «Уэйнрайта» командир Мун видел, как торпеда попала в танкер: стена пламени высотой две сотни футов бушевала по всей длине судна, затем появились клубы дыма и пара. Взрыв торпеды был фактически не слышен – такой гул стоял от орудийного огня.

В 20.31 установилась относительная тишина, нарушаемая только отдаленными раскатами выстрелов 8-дюймовок «Лондона», все еще стрелявшего на предельной дистанции по уходящим самолетам. Лейтенант Кумайер и три члена его экипажа были подняты из резиновой лодки эсминцем «Ледбери»; над сгоревшим «Хейнкелем» лейтенанта Хеннемана и его погибшей командой уже сомкнулась ледяная вода; «Уильям Хупер», «Наварино» и «Азербайджан» выпали из боевого порядка, три спасательных судна и два тральщика отстали, чтобы приступить к опасной операции по спасению команд. Конвой PQ-17 пережил самое суровое испытание и вышел из него пока что не без потерь, но гордым и неустрашимым.

На мостике «Кеппела» опять появился сигнальщик и передал Бруму розовый формуляр – новую форму для сообщений. Это был сигнал от Гамильтона, отправленный за несколько минут до этого, в 20.40: «Ввиду близости надводных сил сообщите, когда конвой окажется на 045°». Как близко были германские корабли? Вероятно, и сам Гамильтон не знал этого. Брум ответил, что конвой уже лег на курс по приказу адмирала.

На палубах американских военных кораблей разносили ливерные колбаски, бутерброды, пироги и кофе, на британских кораблях эскорта пили чай. Флаг «Q» – «воздушная тревога» – все еще не был спущен, и орудия оставались в полной боеготовности. На крейсерах в 5 милях от них слышны были треск и голоса радиотелефонного обмена между конвоем и эскортом. Брум спрашивал коммодора Даудинга, как у него дела, тот отвечал: «Пока что прекрасно. Благодарю вас, прекрасно». Брум был горд конвоем, который прошел путь «от спокойствия к бедламу и от бедлама к спокойствию». С мостика «Кеппела» он осматривал суда одно за другим, чтобы понять, в каком состоянии они после грозной немецкой атаки. «Прохождение через строй конвоя произвело на меня тонизирующий эффект, – писал он позже. – Суда держали ордер и выглядели более гордыми, чем когда-либо». На палубах всех судов валялись латунные гильзы и пустые коробки из-под боеприпасов: большинство судов продолжало стрелять, пока орудия не заедало или не кончались боеприпасы. Брум спустился в штурманскую рубку эсминца, открыл свой дневник и слегка похвастался: «Были бы боеприпасы, PQ-17 доберется куда угодно». В течение восьмидесяти часов непрерывных воздушных и подводных атак девятнадцать кораблей эскорта Брума обеспечивали весьма умелую защиту. Из подводных лодок – только с «Ледбери» их насчитали семь – ни одна не записала на свой счет победу. На горизонте самолеты «Блом унд Фосс» все еще вели неустанную слежку за конвоем. В 20.55 «Уэйнрайт» наконец направился к топливозаправщику «Олдерсдейлу», чтобы заправиться горючим[51]. Во время боя, к большому удивлению Гамильтона, бомбардировщики не уделили ни малейшего внимания его крейсерам, шедшим в десятке миль впереди конвоя – «еще один пример узкой целенаправленности и близорукости» немцев, отметил он.

Моральный дух PQ-17 был теперь в зените, как показали некоторые примеры. В разгар атаки с одной из двух британских подводных лодок, державшихся в хвосте конвоя – P-614 (командир – лейтенант Бекли), – командующему конвоем пришла радиограмма: «А мне можно пойти домой к мамочке?..» Примерно в то же время противолодочный траулер «Эйршир» под командованием лейтенанта Грэдуэлла беспечно спросил своего соседа: «Ну и как вам нравится такая служба?»[52] Американскому грузовому судну «Хузиер» в течение короткого времени снова пришлось отражать торпеду, направлявшуюся прямо на машинное отделение, открыв огонь по ней и взорвав ее боевую часть, когда она была еще на приличном расстоянии от судна. Один из офицеров на радостях бросился вниз к главному механику, чтобы сообщить ему, что сейчас его разорвало бы на куски, если бы комендоры в самый последний момент не взорвали торпеду. Даже не взглянув на офицера, механик прорычал в ответ: «Ну и сиди там, гляди в оба и продолжай взрывать их!» Сосед неудачливого «Уильяма Хупера», судно «Трубадур», принял на вооружение тот же прием: когда одна из неправильно подготовленных торпед, выделывая зигзаги, пошла на него, с судна по ней открыли огонь не только из «льюиса», пулемета калибра 0,3, но и из 37-миллиметровых пушек стоявших на палубе танков; после того как по торпеде было выпущено около семидесяти пяти снарядов, она застопорила ход, встала вертикально носом вверх, а затем погрузилась в воду хвостом вниз.

Даже при том, что враг находился в большом отдалении, орудие одного судна все еще продолжало судорожно грохотать время от времени – с носовой надстройки танкера «Азербайджан», торпедированного, но остававшегося на плаву и отставшего от конвоя вместе с «Наварино» и «Уильямом Хупером». Море вокруг было усеяно спасательными шлюпками, плотами и плавающими в ледяной воде людьми: моряки орудийных расчетов с «Уильяма Хупера» и танкера либо выбыли из строя, либо попрыгали за борт, и только одна из спасательных шлюпок «Наварино» пережила взрыв. Под звуки ревунов, сигнализировавших о проведении спасательных работ, «Замалек», «Заафаран» и «Рэтлин» стремительно приближались к этому району, спуская на воду спасательные моторные лодки.

Офицеры спасателя «Заафаран» видели русский танкер, окутанный облаком дыма, и предполагали худшее. Моторная лодка помощника капитана направилась прямо к танкеру через море, покрытое толстым слоем маслянистой массы, которая, опасались на лодке, могла загореться в любой момент. Но вот сквозь дым показался нос русского танкера, не проявлявшего никаких признаков погружения. Он перевозил льняное масло, а не горючее. Тяжелое орудие на носу судна, расчет которого состоял из одних женщин, все еще стреляло в направлении давно улетевших самолетов[53]. За кормой танкера барахтались в воде семеро русских моряков. Моторная лодка с «Заафарана» подбирала этих семерых, когда с борта танкера спрыгнул восьмой и поплыл в их направлении. Он был также поднят на борт. Очевидно, это был офицер ОГПУ[54], поскольку он указал британскому помощнику, чтобы лодка развернулась в сторону «Азербайджана» и вернула всех на борт. Британский офицер, Джеймс Брюс, проигнорировал его указания, особенно ввиду того, что один из оставшихся на борту танкера русских размахивал пистолетом. После того как лодка подобрала всех моряков, часть из которых были серьезно ранены, она вернулась на «Заафаран».

В то же время моторная лодка, спущенная с другого спасателя, «Замалека», приближалась к покачивающемуся на волнах русскому танкеру с другого борта. Стараясь, чтобы его услышали за грохотом выстрелов судовой 12-фунтовой пушки, британский помощник капитана «Замалека» Леннард спросил советского коллегу, хочет ли он и его люди покинуть судно. Русский капитан стал взволнованно махать руками, показывая, чтобы лодка уходила. Лодка развернулась от танкера, но, однажды обернувшись, Леннард увидел, к своему изумлению, что русский капитан стреляет из пистолета-пулемета в сторону восьми русских моряков, которые убегали на моторной лодке, по-видимому, с танкера[55].

Леннард направил лодку к горящему «Наварино». Двигатели судна были застопорены. Леннард проходил мимо моряков в спасательных шлюпках и на плотах, потому что те уже спаслись. Но вот он увидел неподвижное тело моряка, покачивающееся на волне. Держался он на плаву только на пузыре воздуха в его клеенчатом плаще. Тело вытащили: оно казалось холодным и безжизненным, глаза были неподвижны и смотрели в одну точку. Тело спихнули обратно в воду, но тут один из людей на лодке – это был плотник «Замалека» – сказал, что слышал стон. Человека достали снова, и оказалось, что в нем действительно теплится жизнь.

Моторная лодка пошла к своему судну, а моряки тем временем сорвали мокрую одежду с тела спасенного и завернули его в сухие одеяла. Человека доставили в операционную «Замалека», где хирург лейтенант Макколлем развернул его: человек был холодный как камень «на три дюйма вглубь», как выразился хирург, но все же живой. Пока помощник делал искусственное дыхание, Макколлем включил два электрических одеяла. Медленно, судорожно, но человек задышал. С койки его перенесли на операционный стол, и врач проверил функции органов, постепенно возвращавшихся к нормальной жизнедеятельности. Примерно через час человек почти полностью оправился. Только одно никогда не вернулось к нему – память. Кто он был, как он попал на судно, как спасся – все это было абсолютно забыто им.

В течение нескольких часов он лежал обернутым в электрические одеяла на койке в лазарете; затем сам проделал путь к котлам в машинном отделении и устроил над ними себе гнездо из одеял. «Оттуда он не сдвинется, – писал позже Макколлем, – даже во время самых сильных налетов, которые последовали. Он больше не хотел мерзнуть».

Счет был таков: три судна торпедированы во время этой первой решительной немецкой атаки на конвой. Но так ли это? Ибо, к всеобщему изумлению, русский танкер «Азербайджан» доложил: «Номер 52 прибыл» – и дальше пошел вместе с конвоем. Оказывается, команда машинного отделения сумела ликвидировать повреждения, и спустя полчаса судно мужественно вновь заняло свою позицию в конвое. Американское судно «Уильям Хупер» и британское «Наварино», хотя и держались на плаву час спустя после нападения, были оставлены их командами, о ремонте не могло быть и речи. Брум направил к ним тральщики «Бритомарт» и «Хэлсион», чтобы те потопили оба поврежденных судна орудийным огнем. Первый корабль израсходовал на них двадцать 4-дюймовых полубронебойных снарядов и оставил их «тонущими и горящими», после того как получил через «Хэлсиона» приказ вновь присоединиться к конвою. Коммодор Даудинг с уверенностью сообщил, что в последний раз, когда он видел оба судна, они были еще на плаву.

Конвой к этому времени ушел миль на 10 или еще дальше. Несколько малых кораблей, оставшихся, чтобы подобрать людей со шлюпок и плотов, теперь подвергались серьезной опасности стать жертвами патрулировавших в этих водах немецких подводных лодок.

Один из десяти спасшихся с «Наварино» на плоту описал, как суда конвоя двигались мимо, но ни одно не остановилось, чтобы подобрать их: «Горизонт опустел, и мы были на плоту посередине арктического океана и начали бояться, что о нас сообщили, будто мы утонули вместе с судном. Мы увидели один приближающийся корабль, но он спешил догнать конвой. Мы знали, что они не остановятся из-за нас, но в шутку встали и подняли руки большим пальцем вверх, как бы прося подбросить. Люди на траулере, который проходил менее чем в 200 ярдах, собрались у поручней и приветствовали нас, но судно хода не замедлило. С нашей стороны это была бравада, но мы предпочли бы, чтобы они остановились…».

Командующий Брум занимался наведением порядка в построении конвоя, когда получил предупреждение от Гамильтона о близости надводных сил противника. Брум предупредил две британские субмарины, чтобы они держались вблизи конвоя и попытались атаковать немецкие корабли, когда те подойдут, а свои эсминцы разделил на две группы, которые должны быть готовыми к прямой атаке или слежению за германскими кораблями. Пока других новостей не поступало, но Брум был уверен, что Гамильтон знает нечто большее. Что же будет дальше? По всей вероятности, германские самолеты разведки в эту минуту были возле своих надводных сил. В 21.15 Брум связался по радио с судном «Эмпайр Тайд», на котором был катапультируемый «Харрикейн», и спросил: «Вы можете сбить разведчика?» Вместо ответа, на грузовом судне немедленно взвился флаг «взлет самолета», и ушей Брума достиг рев разогреваемого двигателя самолета.

Спасательное судно капитана Морриса «Замалек» достаточно долго оставалось на месте спасения, чтобы удостовериться, что в хаосе никого не забыли, а затем на машинном телеграфе появилась команда «оба полный вперед». Каждая минута задержки увеличивала опасность подводного нападения. Почти в последний момент с борта судна на расстоянии в милю увидели плот с «Наварино», там было десять человек. В 21.20 все они были подняты на борт. Почти в это же время в Лондоне было принято решение, которое принесет несчастье конвою PQ-17.

4

В то время как потрепанные «Хейнкели» возвращались на свою базу в Северной Норвегии, а три британских спасателя силились нагнать гордый конвой, теперь в строгом построении прокладывавший себе путь через Баренцево море, в берлинский штаб ВМФ поступило сообщение со станции радиоперехвата в Киркенесе – несколько «оперативных сигналов», переданных между 19 и 22 часами того вечера из Скапа-Флоу и Клиторпса и адресованных командующему флотом метрополии и кораблям из Скапа-Флоу.

Первый сигнал, переданный вскоре после 19 часов, нам уже известен: он предупреждал контр-адмирала Гамильтона и адмирала Тови, что вскоре может последовать «дальнейшая информация»; там также приказывалось, чтобы крейсеры держались с конвоем в ожидании новых инструкций. Вскоре после этого Гамильтон приказал в секретном порядке, чтобы катапультировали гидросамолет «Уолрас» с «Норфолка» для проведения в течение двух с половиной часов ледовой разведки. Самолет уже взлетал, когда из радиорубки «Норфолка» позвонили на мостик, что из Уайтхолла идет «весьма срочное» сообщение. Это был тот самый второй сигнал, перехваченный немцами. Командир корабля Белларс попросил у Гамильтона разрешения повременить с запуском самолета, пока не будет расшифровано сообщение. Гамильтон не разрешил, и самолет был катапультирован с крейсера. Буквально секунды спустя расшифрованный приказ поступил на мостики четырех крейсеров и на флагман адмирала Тови, находившийся в сотнях миль к западу.

На приказе было проставлено время 21.11, и он гласил: «Секретно. Весьма срочно. Крейсерам уйти на запад полным ходом»[56].

Самолет с «Норфолка» еще не успел выбросить свою буксируемую антенну, и ни по радио, ни прожекторами не удалось дать приказ экипажу вернуться. Моряки собрались у леерных ограждений и смотрели, как маленький самолет исчезает за горизонтом. Его экипаж не знал, что, когда они вернутся, крейсеры уже уйдут.

Минутами позже пришел новый приказ из адмиралтейства, вызвавший на мостике Гамильтона эффект разорвавшегося снаряда. Помеченный временем 21.23, он был адресован командующему конвоем и тому же Тови: «Секретно. Срочно. Ввиду угрозы со стороны надводных сил противника конвою рассредоточиться и следовать в русские порты».

Секундами позже пришло еще более срочное предписание: «Секретно. Весьма срочно. На мой 21.23 от 4 июля. Конвою рассеяться».

Для двух адмиралов эта пугающая череда приказов могла означать только одно: германские боевые корабли находятся в непосредственной близости и вот-вот начнут атаку.

На самом деле все обстояло далеко не так: корабли противника продолжали стоять на якорях в Алта-фьорде, и немцы практически не предполагали, что они будут использованы. В то время как в лондонском адмиралтействе по-прежнему царило крайнее беспокойство, в берлинском штабе ВМФ преобладала атмосфера отрешенности. В 17 часов обеспокоенность генерал-адмирала Карльса все более возрастала: когда и какое решение примет Берлин. Он указывал, что через двадцать четыре часа истечет временной лимит проведения операции «Ход конем». Если флот не выйдет в море в течение этого времени, он планировал собрать все боевые корабли, за исключением «Шеера» и двух эсминцев, в Нарвике и Тронхейме. В 20.30 того же вечера, когда заканчивался крупный авианалет на конвой, позвонил гросс-адмирал Редер из Берлина, соглашаясь с таким образом действий. И в конце этих суток в штабе ВМФ все еще расходились во мнениях, хотя верно заподозрили, что два «самолета с авианосца», которые видели вблизи конвоя, были разведывательными, запущенными катапультой с крейсеров Гамильтона, они по-прежнему были вынуждены признать, что не видят логического объяснения поведения крейсерского соединения, в отношении которого германским подводным лодкам, не занятым преследованием конвоя, было приказано быть готовыми к действиям. «Можно только надеяться, что темное время и утренние часы внесут некоторую ясность в этот вопрос», – сделали вывод в штабе ВМФ. А до тех пор их боевой флот не имел перспективы поднять якоря.

Час, предшествовавший передаче из британского адмиралтейства приказов об отводе крейсеров и рассеивании конвоя, был наиболее драматичным в истории британского военно-морского штаба в Лондоне.

Ранним утром британская дешифровальная служба раскрыла германский военно-морской шифр, действовавший в течение суток, – срок заканчивался в полдень. Сообщения, расшифрованные к этому времени, подтверждали имевшиеся подозрения, что «Тирпицу» и «Адмиралу Хипперу» было назначено войти этим утром в Алта-фьорд. Еще более угрожающим был расшифрованный приказ командующего флотом командиру своего крейсера (время – 7.40): «Срочно. Прибыть в Алта 9.00 на якорную стоянку «Тирпица» на выходе из Ваг-фьорда. Вновь приходящим эсминцам и торпедным катерам немедленно заправляться топливом».

Адмирал Паунд провел расчеты по карте и определил, что часов через шесть эти корабли могут напасть на конвой.

Приблизительно в 20.30 первый морской лорд вместе с группой офицеров спустился в «Цитадель», бетонное убежище, сооруженное за зданием адмиралтейства, где размещался подземный оперативно-разведывательный центр. Первым, кого посетил Паунд, был капитан 1-го ранга Дж. У. Клейтон – заместитель начальника центра. Спустя минуту-другую все они, включая и Клейтона, прошли по коридору и всей группой ввалились в кабинет капитана 2-го ранга Н. Деннинга, главного офицера в разведке, занимавшегося операциями надводных сил германского ВМФ. В этот кабинет стекались, по существу, все разведывательные сведения о передвижении германских боевых кораблей, включая данные радиоперехвата и агентурные.

Адмирал Паунд спросил Деннинга, вышел ли «Тирпиц» из Алта-фьорда. Деннинг ответил, что, если бы тот вышел, он наверняка слышал бы об этом. Паунд настаивал:

– Вы можете с уверенностью сказать, что «Тирпиц» еще в Алта-фьорде?

Офицер разведки ответил, что у него источники такого рода, что он не может знать, стоит ли линкор в данный момент на якоре, но сможет узнать, как только тот выйдет в море; на следующий вопрос он ответил, что пока нет свидетельств, что линкор собирается выйти в море в течение ближайших часов. Впоследствии Деннинг будет винить себя, что не сумел передать Паунду своей убежденности в том, что корабли пока еще стоят на якоре.

Деннинг основывал свое убеждение, что «Тирпиц» не в море, на отрицательных свидетельствах: не было слышно никакого радиообмена между группой «Север» и «Тирпицем», перехваченные сигналы командования на подлодки не содержали приказа подводным лодкам стаи «Ледовый дьявол» обеспечивать выход в море надводных кораблей… И норвежский агент в Алта-фьорде, конечно, передал бы словечко, если бы какой-нибудь корабль вышел в море. Но Паунд не спрашивал младшего по рангу о том, какими тот располагает свидетельствами, а сам офицер не стал проявлять инициативы. Когда первый морской лорд наконец вышел из кабинета Деннинга, у последнего создалось впечатление, что начальник принял его точку зрения. Позже станет очевидным, что это не так.

Паунду казалось, что сообщение Денема из Стокгольма верно до последней мелочи: «Ожидаются одновременные атаки, когда конвой достигнет меридиана острова Медвежий, со стороны двух группировок надводных кораблей при поддержке подводных лодок и авиации». Именно это предсказывал Денем.

Паунд пересек коридор в направлении центра слежения за передвижениями германских подводных лодок. Он был таким же, как кабинет Деннинга, но только здесь занимались исключительно подводными лодками противника: все разведывательные сообщения и данные радиоперехвата о местонахождении и действиях вражеских подводных лодок немедленно поступали в этот кабинет. Это было просторное помещение, в котором доминировал огромный квадратный стол в центре, а по всем стенам были развешаны карты отдельных акваторий. Командовал в кабинете Роджер Винн из добровольческого резерва Королевского ВМФ. Он был, наряду с Деннингом, одним из наиболее проницательных офицеров разведки всех трех видов вооруженных сил: мог зафиксировать любой нюанс в германской подводной стратегии, привносимый командованием в Берлине. Немецкие командиры подводных лодок скоро поняли, что дольше живут те, кто меньше выходит в эфир.

Мы уже отмечали крайние трудности, с которыми сталкивался персонал Винна при попытке обнаруживать расположение германских подводных лодок в Арктике путем пеленгации; но теперь картина, складывавшаяся в кабинете Винна, давала самое тревожное представление об опасной ситуации, в которой оказались крейсеры в Баренцевом море. Капитан 2-го ранга Винн вспоминал, что информировал Паунда о серьезности подводной ситуации.

Первым результатом посещения адмиралом Паундом «Цитадели» было то, что к моменту, когда он со своим окружением вернулся в свой кабинет на первом этаже, то уже твердо решил, что крейсеры надо отводить на запад немедленно, потому что они наверняка не выдержат длительного боя с «Тирпицем», и, вопреки всем уверениям Деннинга, решил для себя, что немцы наверняка отправили эскадру «Тирпица» в море или вот-вот отправят – не было никакого логического резона не делать этого. В 21.11 была направлена первая из трех фатальных радиограмм, приказывавшая Гамильтону развернуть крейсеры и следовать «полным ходом» на запад. По причине, которую уже нельзя уточнить, этот приказ предварялся словами «ВЕСЬМА СРОЧНО», хотя не было никакой необходимости в срочном развороте крейсеров: топлива у них хватало еще на целые сутки движения на восток. Нажим на словах «полным ходом» был результатом визита Паунда в кабинет слежения за перемещениями подводных лодок, где ему сообщили о переносе акцента в действиях подводных лодок с конвоя на крейсеры. Было известно, что подводные лодки находились на пути отхода соединения крейсеров.

После того как крейсеры ушли, старший офицер эскорта капитан 2-го ранга Брум оставался самым старшим офицером во всем конвое. Адмирал Паунд выразил недовольство тем, что тяжесть принятия решений оказалась переложенной на плечи офицера столь невысокого ранга. В любом случае именно адмиралтейство владело всей разведывательной информацией, так что соответствующие решения должно было принимать оно. Первый морской лорд опросил по очереди каждого офицера, сидевшего за столом на совещании в его кабинете, относительно того, какой линии действий ему придерживаться, чтобы германские надводные корабли не уничтожили конвой в течение ночи. Сам он высказался за рассеивание. Но все офицеры сказали, что конвой не следует рассеивать. Исключение составил адмирал Мур, заместитель начальника военно-морского штаба. Только он один еще высказался в пользу рассеивания конвоя, и немедленного. Используя карту и циркуль, он доказывал, что через пять часов германские военные корабли могут атаковать конвой: это был не тот случай, когда конвой ждал бы, когда корабли противника появятся на горизонте, как в известном инциденте в заливе Джервиса в 1940 году – здесь PQ-17 держался, понятно, у границ пакового льда на севере, так что рассеивание могло быть только в южном направлении, и в этом случае грузовые суда сами пойдут на пушки немецких военных кораблей. Если конвой следовало рассеять, то это должно было быть сделано немедленно.

По воспоминаниям начальника оперативного отдела, одного из самых молодых офицеров, присутствовавших при этом историческом моменте, то, как адмирал Паунд принимал свое окончательное решение, выглядело почти мелодраматически: первый морской лорд откинулся на спинку своего кожаного кресла, прикрыл глаза, что должно было свидетельствовать о глубоком размышлении при принятии трудного решения; его руки вцепились в подлокотники кресла, и черты лица, которые до этого показывали, какие боль и страдания он переносит, вдруг сделались умиротворенными и спокойными. Молодой начальник оперативного отдела несколько мгновений спустя непочтительно прошептал:

– Смотрите, Папаша заснул.

После долгих тридцати секунд адмирал Паунд протянул руку к бланку радиограммы для кораблей и объявил:

– Конвой должен быть рассредоточен.

Объявляя это, он сделал любопытный, но красноречивый жест для собравшихся, показывая, что это его собственное решение и он принимает его один. Нельзя не восхищаться его смелостью перед лицом такой оппозиции. То, что решение докажет свою несостоятельность, только прибавляло остроты этому моменту. Ошеломленный капитан 1-го ранга Клейтон выскользнул из кабинета Паунда и поспешил к себе в «Цитадель».

Адмирал Паунд сам написал текст радиограммы с приказом конвою «рассредоточиться и следовать в русские порты» из-за угрозы со стороны надводных кораблей. Он дал посмотреть текст адмиралу Муру, а затем спустился в секретариат и отдал сообщение для немедленной передачи приказа в адрес капитана 2-го ранга Брума, адмирала Тови и контр-адмирала Гамильтона. Не успело сообщение уйти, как Муру пришло в голову, что в такой формулировке содержалась погрешность: «рассредоточиться» (to disperse) предполагало, что суда просто ломали бы прежнее построение и скопом продолжали следовать в Архангельск, и это делало бы их удобной целью для противника. Мур сразу же указал на это Паунду и информировал его, что в инструкциях для конвоя применяется слово «рассеиваться» (to scatter)[57]. Первый морской лорд согласился: «Я имел в виду рассеяться».

Вице-адмирал Мур быстро написал второе сообщение – как поправку к первому – и сделал так, чтобы вторая радиограмма пришла примерно в одно время с первой, для чего добавил «ВЕСЬМА СРОЧНО». Новая радиограмма гласила: «На мой 21.23 от 4 июля. Конвою рассеяться (to scatter)»[58].

Теперь жребий был брошен. Вторая радиограмма ушла в 9.36. Сигналы промелькнули в эфире один за другим и оказались на мостиках крейсеров и кораблей и судов эскорта.

И только теперь в кабинет Деннинга запоздало попадают данные свежего радиоперехвата: это приказ командующего германскими военно-морскими силами в Арктике, направленный в 11.30 стае подводных лодок «Ледовый дьявол». Приказ начинался так:

«Никаких собственных военно-морских сил в зоне операции. Позиция тяжелых кораблей противника неизвестна в настоящее время, но они остаются главной целью для подводных лодок в случае встречи. Подводным лодкам, поддерживающим соприкосновение с конвоем, держаться за конвоем. Никакие самолеты не имеют соприкосновения с конвоем в настоящее время. Разведка ведется».

Капитан 2-го ранга Деннинг пришел в ужас. Это подтверждало то, что он чувствовал нутром: германские линейные корабли были не в море.

Когда капитан 1-го ранга Клейтон снова пришел в оперативно-разведывательный центр, находившийся примерно в сотне футов под землей в «Цитадели», он сообщил капитану 2-го ранга Деннингу о принятом решении. Деннинг стал убеждать своего начальника, что германские военные корабли по какой-то неизвестной причине не вышли в море и нет каких-либо указаний на то, что они собираются делать это в ближайшее время. Он убедил Клейтона вернуться в кабинет Паунда и, презрев формальности, убедить того отменить приказ о рассеивании конвоя. Клейтон поспешил наверх и доложил, что оперативно-разведывательный центр удовлетворен тем, что корабли противника все еще стоят на якорях. Паунд ответил:

– Мы решили, что конвою следует рассеяться, так оно и останется.

Есть основания верить, что после приказа конвою рассеяться Паунд звонил Черчиллю и рассказал, что он предпринял (не следует преувеличивать степень боязни первого морского лорда перед премьер-министром); вот почему он воспротивился предложению[59] капитана 1-го ранга Клейтона.

Клейтон возвратился в «Цитадель» и передал Деннингу ответ Паунда.

5

В 20.43 капитан 2-го ранга Брум получил от контр-адмирала Гамильтона первое прямое предупреждение относительно «близости» надводных сил противника и начал готовиться к предстоящим действиям; в 21.47, за двадцать три минуты до того, как к нему поступили два решительных приказа из адмиралтейства о «рассредоточении» и затем «рассеивании», капитан 2-го ранга Брум получил грозный доклад с корабля ПВО «Посарика», имевшего прекрасное радиолокационное оборудование, с помощью которого велось наблюдение за арьергардной стороной конвоя: «Подозрительное соединение, 230°, 29 миль». Это могло быть нечто, движущееся из Норвегии.

Получив составленный в столь решительном тоне приказ о рассеивании конвоя, Брум начал соответствующие действия. В 22.15 он передал на корвет «Дианелла»: «Сообщите на подводные лодки P-614 и P-615, чтобы они действовали самостоятельно и атаковали противника». После того как корвет передал сообщение дальше, лейтенант Ньюстед (Р-615) спросил: «Где, черт побери, противник?» Брум ответствовал: «Бог его знает». Командир другой подводной лодки, лейтенант Бекли, сообщил Бруму, что намерен «оставаться в надводном положении». Брум коротко ответил: «И я тоже». Получив право выбирать позицию, командиры британских субмарин решили вести патрулирование к северу и югу от курса конвоя и ждать появления вражеских кораблей[60].

Командующий конвоем на «Ривер Афтон» отказывался верить, что этот великолепный конвой должен быть рассеян, даже не имея никакого врага в поле зрения. Когда Брум передавал им это сообщение, Даудинг подумал, что, должно быть, произошла какая-то ошибка, и некоторое время колебался, прежде чем передать этот приказ на грузовые суда, соблюдавшие идеальный строй после вечернего авианалета. Брум был вынужден подойти на «Кеппеле» на дистанцию мегафонной слышимости к флагману конвоя судну «Ривер Афтон». Он подтвердил, что конвой должен быть рассеян. Только теперь, в 22.15, все еще не верящий в происходящее командующий конвоем поднимает красный сигнальный вымпел с белым крестом – флаг номер 8. На мостиках всех грузовых судов офицеры хватаются за книгу кодов. Флаг означает: «Рассеяться веером и следовать в пункт назначения на максимальной скорости хода». Все суда должны были расходиться каждое своим курсом согласно заранее запланированной схеме; но каждое судно теперь, казалось, ожидало, пока кто-нибудь первым не покинет походный строй. Что ждет их впереди? На большинстве есть лишь магнитные компасы – неадекватное навигационное оборудование для этих широт, а из вооружения на некоторых судах было только четыре устаревших легких пулемета. Нависла угроза гибели. Наконец, после того как флагман дал сигнал к исполнению приказа, плохо вооруженные грузовые суда медленно и нерешительно стали менять свои курсы, «словно собаки с поджатыми хвостами», как заметил затем в своем рапорте один из капитанов. Только «Ривер Афтон» рванулся вперед, оставляя позади нерешительные суда конвоя: теперь Даудинга не нужно было убеждать, что за ними ведет охоту боевой флот немцев. Старшему механику судна он обещал пару сигар, если тот сумеет выжать пару лишних узлов из своих машин. Бедняга «Ривер Афтон», старый, скрипучий бродяга! Менее чем через сутки его ждал ужасный конец.

И вот теперь капитану 2-го ранга Бруму предстояло принять одно из наиболее неприятных решений за всю его службу на мостике эсминца «Кеппел». Уайтхолл приказал конвою рассеяться, а что было делать кораблям эскорта под его командованием? Относительно них адмиралтейство и словом не обмолвилось, ничто не предусматривалось и в приказах Гамильтону на случай такого развития событий. И Брум дал сигнал всем другим эсминцам эскорта: «Следуйте за мной!» В 22.18 он направил Гамильтону предложение, чтобы ближнее охранение конвоя присоединилось к крейсерам. Гамильтон одобрил это предложение «в том, что касается эсминцев»[61]. Здесь у него не было колебаний насчет того, что наиболее подходящее место для эсминцев было, очевидно, не с рассеянным конвоем, а вместе с силами, которые могут столкнуться с противником. К тому же с рассеявшимися грузовыми судами оставались бы двенадцать противолодочных кораблей. Но капитан 2-го ранга Брум в 22.20 дал приказ на остальные корабли эскорта:

«Все кораблям эскорта от «Кеппела»:

Всему конвою рассеяться и следовать в русские порты.

Кораблям эскорта, за исключением эсминцев, следовать самостоятельно в Архангельск.

Эсминцам присоединиться к «Кеппелу».

В 22.30 Брум направился на запад, вслед за уходящими крейсерами, забирая с собой свои эсминцы. На палубы всех грузовых судов высыпали обескураженные моряки.

В то время как на крейсеры приходили последние роковые приказы из адмиралтейства, у крейсера «Тускалуза» один самолет находился в воздухе, а «Уэйнрайт» заправлялся от топливозаправщика конвоя. «Уолрас» с «Норфолка» исчез за горизонтом, и его не могли отозвать обратно; командир крейсера формально предложил Гамильтону, чтобы ему разрешили уйти на условленное рандеву с «Уолрасом» на 50 миль к востоку, но, получив столь категоричные приказы из Уайтхолла, Гамильтон был вынужден «сожалеть», что это невозможно. Крейсерское соединение на короткое время развернулось на восток, когда был обнаружен самолет с «Тускалузы», а затем, в 22.30, Гамильтон снова развернул свое соединение и лег курсом на юго-запад, проходя между разбросанными грузовыми судами и возможным направлением «атаки немецких надводных сил». С мостика «Уичито» лейтенант Фербенкс наблюдал печальную картину рассеянного конвоя:

«На мили вокруг море усеяно судами. Некоторые еще горят или дымятся после попаданий бомб, другие дымят трубами. Их дымы – словно черные страусиные перья, торчащие из труб».

Когда крейсеры приблизились к конвою, с них увидели идущие на соединение эсминцы капитана 2-го ранга Брума в сопровождении американского эсминца «Уэйнрайт». «Он идет прямо на нас, вспенивая воду, самодовольный и самоуверенный, – писал Фербенкс. – Интересно, как там наш юный энсин с «Уильяма Хупера», у которого было только 90 снарядов для его 4-дюймовых орудий?» Брум вел свои шесть эсминцев на 20 узлах, стремясь догнать крейсеры и эсминцы эскадры Гамильтона, уходившие на юго-запад в стену сплошного тумана. К 23 часам эсминцы почти настигли крейсерскую эскадру. Эсминец «Уилтон» просигналил на «Ледбери»: «Каким ходом идете?» «Ледбери» ответил: «Полный вперед». С мостика своего флагмана Гамильтон передал на эсминцы Брума, чтобы те сильно не надрывались, а «срезали углы». В 23.18 они заняли позицию за кормой флагмана Гамильтона, к этому моменту взявшему курс точно на запад. Когда эсминцы и крейсеры проходили мимо сбитых с толку транспортов, в 23.30 Даудинг пожелал Бруму всего доброго: «Большое спасибо. До свидания и хорошей охоты!» Брум просигналил в ответ, расставаясь со своими подопечными: «Неприятно оставлять вас вот так. Удачи. У вас непростое дело».

Адмиралтейство приказало идти «полным ходом». Контр-адмирал Гамильтон поднял скорость хода до 25 узлов. Скоро корабли шли через масляные пятна и плавающие обломки – последствия вечерней атаки с воздуха. Гамильтон, готовясь к предстоящему, по его мнению, неминуемому бою с противником, приказал на всех кораблях сыграть боевую тревогу.

По просьбе Гамильтона капитан 1-го ранга Дон Мун, старший офицер эсминцев на «Уэйнрайте», перестроил их все в две флотилии, в которых корабли выстроились на траверзе друг друга, готовые провести торпедную атаку против германских кораблей «с максимально близкой дистанции» – менее 2000 ярдов: «в случае внезапного соприкосновения на близкой дистанции атаковать без приказа с максимальным использованием эффекта неожиданности». (План Муна не учитывал того факта, что два эсминца Брума класса «Хант» были эскортными, мало предназначенными для другой роли, помимо противовоздушной и противолодочной обороны; у них не было ни одного торпедного аппарата.) Слух о том, что близится бой, сразу разлетелся по «Кеппелу». Моряки быстро перекусили и стали готовить орудия корабля к бою. Гамильтон строго приказал всем кораблям хранить молчание в эфире. Вскоре после полуночи крейсеры и эсминцы вошли в зону очень плотного тумана, который держался последующие шесть часов.

Другие суда охранения были удивлены таким поворотом событий, а последние приказы их старшего офицера были какими угодно, только не комплексными. Танкер-заправщик «Олдерсдейл», с его 8000 тонн топлива для кораблей конвоя, попробовал войти в контакт с Брумом посредством сигнального прожектора, когда эсминцы проходили мимо. Капитан танкера Хобсон хотел узнать, разворачивать судно назад или тоже последовать париказу рассеиваться. Ответа Хобсон не получил.

Лейтенант Грэдуэлл, командир вооруженного траулера «Эйршир», вспомнил слова Гамильтона на совещании офицеров эскорта за неделю до этого, что конвой вполне может быть причиной еще одной крупной битвы на море – «возможно, еще одной Ютландии». Учитывая уход крейсеров на запад, Грэдуэлл сделал единственный возможный в этих условиях вывод, придя к мысли, что пройдет немного времени, прежде чем на горизонте появится «Тирпиц», и приказал, чтобы команда прикрепила все имеющиеся в распоряжении глубинные бомбы к топливным бочкам. Его план состоял в следующем: сбросить все их на пути линкора, если удастся подобраться достаточно близко, затем поставить «Эйршир» прямо поперек курса «Тирпица» и взорвать траулер при столкновении. Командир корабля ПВО «Паломарес» приказал очистить нижнюю палубу и объяснил команде, что если они увидят «Тирпиц», то их корабль и два корвета в компании с ним поведут себя, как если бы они были крейсером и двумя эсминцами, и пойдут прямо на немцев, чтобы задержать их и дать возможность уйти грузовым судам. Капитан провел короткую мессу и дал возможность всем свободным от вахты поспать, если смогут.

6

Было ли решение об отводе крейсеров частично мотивировано пониманием первым морским лордом того факта, что половина подвергаемых опасности крейсеров американские? Уинстон Черчилль предложил именно такое объяснение в своих послевоенных мемуарах, сначала представленных в серии публикаций 1950 года в «Дейли телеграф». В военно-морских летописях того времени нет ничего, подтверждающего эту точку зрения. Хотя за публикацией мемуаров, описывающих разгром PQ-17, стоял капитан 1-го ранга Аллен, один из многих авторов, которые помогали бывшему премьер-министру в решении этой важнейшей задачи; сам Аллен сообщил мне, что неубедительное объяснение действий Паунда было вставлено в текст самим Черчиллем, так как «он старался найти оправдание для своего старого друга». Мы знаем, что Черчиллю было свойственно при случае придумывать объяснения, которые смягчали бы ошибки его протеже.

Вопреки тому, что нам предлагает официальная историография, Черчилль, однако, не знал в то время, что именно сэр Дадли Паунд принял роковое решение о рассеянии конвоя. Аллен говорил: «Когда я сказал ему (Черчиллю) однажды утром в 1949 году, что из анализа официальных бумаг и своих бесед с офицерами военно-морского штаба я получил информацию, что Паунд был ответствен за решения относительно PQ-17, я увидел настоящие боль и печаль на его лице; он не знал об этом». В мемуарах Черчилля Аллен соответственно написал от имени Черчилля: «Тайна об этих приказах, направленных от имени первого морского лорда, так строго охранялась адмиралтейством, что об этих фактах я узнал только после войны».

Что бы впоследствии ни писали историки, эффект приказов из адмиралтейства имел необратимое воздействие на события в Баренцевом море. Контр-адмирал Гамильтон в частном порядке объяснял потом:

«Хотя в мои намерения не входило искать столкновения с «Тирпицем», казалось вероятным, что я не смог бы избежать его. Очевидно, «Кеппел» оценил ситуацию подобным же образом, и переданные им по радио распоряжения и мой приказ эсминцам эскорта присоединиться ко мне были основаны полностью на этом выводе. Рассеяние конвоя в водах, кишащих подводными лодками и самолетами противника, могло только означать вероятность ближайшей атаки со стороны надводных сил, и в этих условиях надлежащей позицией, которую могли бы занять эсминцы, как казалось очевидным, было сосредоточение с силами, которые могли бы встретить эту атаку, но не рассеиваться вместе с конвоем».

Он отметил, что предусмотрел оставить двенадцать противолодочных кораблей вместе с конвоем, несмотря на предложение Брума, чтобы они также отошли на запад: «Я без колебаний одобрил приказ, чтобы эсминцы присоединились ко мне».

Адмирал Тови ясно изложил в своем рапорте адмиралтейству, что он считает действия и Гамильтона, и эсминцев совершёнными вследствие опрометчивых приказов. «Форма приказов об уходе крейсеров охранения и рассеивании конвоя была такой, что со стороны Гамильтона вполне резонно было сделать вывод, будто нападение «Тирпица» близится», – признал он. И добавил, что в этих обстоятельствах Гамильтон был прав, «приказав» эсминцам охранения присоединиться к нему:

«Уйдя от конвоя, однако, и не получая дальнейшей информации в подтверждение своего впечатления о близости «Тирпица», я полагаю, он должен был отпустить эти эсминцы и приказать им воссоединиться с конвоем. Их важность для противолодочной обороны конвоя, даже при том, что конвой рассеялся, была бы значительной, и если бы объявились главные силы противника, то эсминцы могли бы серьезно отвлечь на себя их внимание и доставить им беспокойство, особенно в условиях малой видимости».

Черчилль повторял эти критические замечания в своих мемуарах. «К сожалению, – писал он, – эсминцы охранения конвоя также ушли». Капитан 2-го ранга Брум, мучимый сознанием того, что он был так или иначе виноват в этом, написал в ответ:

«Это утверждение вполне может создать впечатление, что соединение эсминцев было вольно остаться с конвоем или уходить. То, что эсминцы под моим командованием были отведены, дело не несчастного случая, а следствие прямого приказа адмиралтейства рассеяться конвою. Этот приказ мог быть оправданным только в случае близости противника, а это требовало, чтобы я сосредоточил свои эсминцы при крейсерах»[62].

В то время Гамильтон и все его офицеры еще считали, что «Тирпиц» находится в море и стремится настичь конвой. Корабли по-прежнему шли по боевой тревоге, пробиваясь сквозь туман, подвергаясь опасности напороться на малые айсберги, разбросанные в акватории. Но пока что обходилось. События последних нескольких часов потрясли офицерский и рядовой состав кораблей Гамильтона: люди считали, что немцы вот-вот нападут на грузовые суда, а они в это время бегут от врага, да еще «полным ходом». Ко времени, когда Гамильтон получил приказы, он считал, что «Тирпиц» не сможет подойти к конвою раньше полуночи, а то и до 2 часов ночи, если в компании с ним находится «Адмирал Шеер». Стремительное поступление трех приказов из адмиралтейства, одного с пометкой «срочно», а двух – «весьма срочно», оставило его в убеждении, что адмиралтейство стало обладателем «дополнительной информации», на которую оно намекало за два часа до этого, и что «Тирпиц» находится в море и в непосредственной близости от конвоя: «Я действовал соответственно». Знай он истинную обстановку, он остался бы со своими кораблями в охранении, пока конвой не рассеялся бы как следует, и оставил бы его позже, менее болезненным образом. «Я боюсь, – сказал он Тови двумя днями позже, – что воздействие на моральный дух было оказано самое прискорбное».

Так оно и было в действительности: офицер плохо вооруженного американского грузового судна «Джон Уидерспун» написал в своем дневнике в тот вечер: «Получены приказы распустить конвой. Невероятно, что мы предоставлены самим себе без всякой защиты. На некоторых судах вообще нет орудий. Идут как могут. Некоторые суда собираются по два, по три. Мы уходим одни.»

Что случилось с двенадцатью кораблями эскорта Королевского ВМФ, оставленными командующим охранением с конвоем? Именно с ними связывал надежду на спасение хотя бы некоторых транспортов конвоя контр-адмирала Гамильтон.

Лейтенант Рэнкин (корвет «Дианелла») истолковал последние распоряжения Брума буквально и направился по прямой к Архангельску. В 23 часа корабль ПВО «Паломарес» (командир Дж. Х. Джонси), ставший старшим кораблем охранения после ухода «Кеппела», дал сигнал на все корабли эскорта: «Рассеяться и следовать самостоятельно»; но некоторое время спустя командир понял, что, рассеяв эскорт, он остался без противолодочной обороны точно так же, как и грузовые корабли, и тогда с «Паломареса» на тральщик «Бритомарт», находившийся в 7 милях к северу, поступил краткий сигнал: «Подойти ко мне», а затем, десять минут спустя, – дополнительные инструкции: «Занять позицию слева от меня на траверзе, в одной миле. Курс 077°, 11 1/2 узла». Вскоре после этого «Паломарес» приказал тральщику «Хэлсион» занять место справа на траверзе. Командир «Бритомарта» капитан-лейтенант Стэмвиц потом заметил: «Мне показалось неправильным, что мой противолодочный тральщик использовался только для того, чтобы сопровождать хорошо вооруженный корабль ПВО. Но похоже, для «Паломареса» было важнее обеспечить безопасное прохождение собственного корабля, чем транспортов». Конечно, противолодочные корабли получали таким образом превосходную противовоздушную защиту.

Корвет «Ла Малуин» первоначально шел восточным курсом вместе с однотипным кораблем «Лотус», только что заправившимся. «Туман рассеялся, когда он был больше всего нам нужен», – записал в ту ночь лейтенант Карадус, офицер, обслуживавший гидролокатор на корабле «Ла Малуин». Корвет «Поппи» был неподалеку, а «Эйршир», небольшой противолодочный траулер, так понравившийся всем, был на приличном расстоянии. В течение двух часов на корабли шел непрерывный поток шифрованных сообщений из Уайтхолла. «Подводным лодкам было приказано занять определенные позиции, – записал Карадус, – и мы знали, что германский флот вышел в море». К полуночи рассеивание было закончено, и пока что успешно[63].

Надеясь спасти кое-что из конвоя, другой корабль ПВО – «Посарика» – попросил разрешения взять с собой совместно с пятью другими кораблями эскорта семь самых северных транспортов. Старший офицер конвоя наотрез отказал в этом: суда конвоя должны рассеяться и держаться как можно дальше друг от друга. Столкнувшись с таким ответом, в час ночи корабль «Посарика» попросил корветы «Ла Малуин» и «Лотус» обеспечить его противолодочное охранение с левого и правого бортов. Вместе они легли на северо-восточный курс, направляясь к ледяному барьеру максимально быстрым ходом, с учетом низкой скорости корветов и необходимости сохранить достаточное количество топлива, чтобы добраться до ближайшей земли. Действия «Посарики» вызвали тревогу на корветах. Помощник на «Ла Малуине», не ведая, возможно, о категорических приказах капитана 1-го ранга Лофорда о том, что конвой должен рассеяться, возмущался: «Не хватало еще сжечь наш морской флаг и поднять карантинный». Он не считал, что корабль ПВО должен иметь эскорт, и негодовал на то, что у эскортов Королевского ВМФ в целом «тонка кишка» и слабы нервы. По вибрации корпуса все знали, что корвет идет самым полным ходом.

Лейтенант Карадус перед 4 часами утра прилег на свою койку прямо в непромокаемой накидке на капоковой[64] подкладке, положив под голову вместо подушки надутый спасательный жилет: «Я очень устал, но голова разрывалась от мыслей, а на сердце было тяжело. Сон не шел». Как и все моряки, он стоял по боевой тревоге больше суток. Ему не хотелось отставать от стремительных событий, но, хотя дух рвался действовать, плоть ослабла. Лейтенант надеялся, что на них нападут прежде, чем он проснется.

Карадус был разбужен словами утренней молитвы. Было воскресенье 5 июля. Машины работали не во всю мощь. К их компании присоединилось судно «Рэтлин» со спасшимися членами команды торпедированных «Уильяма Хупера» и «Наварино», он занял позицию в 5 милях слева на траверзе «Посарики». В 8 утра издалека увидели первые ледяные шапки, угрожающе похожие на наледь на боевой рубке подводной лодки. Было холодно, дул колючий ветер, корабль двигался сквозь полосы тумана. Группа кораблей шла в 800 ярдах от ледяного барьера, затем легла курсом на юго-запад. Они следовали вдоль кромки льдов все утро.

После получения приказа всем кораблям эскорта идти в Архангельск командир «Эйршира» лейтенант Грэдуэлл пошел в штурманскую рубку и стал рассматривать немногие имевшиеся карты района. Он решил, что в исполнении приказа Брума мало проку, поскольку немцы будут изучать те же самые карты и немедленно преградят путь к Архангельску либо подводными лодками, либо бомбардировщиками, либо теми и другими. Путь в Архангельск, казалось Грэдуэллу, сулит верную беду. Он решил вместо этого идти в прямо противоположном направлении – к острову Надежды. Казалось невероятным, чтобы немцы обнаружили его там, и он надеялся спрятаться со своим траулером под островом. «Я также думал, – докладывал Грэдуэлл несколькими днями позже, – что мог бы сопроводить одно-два судна в том направлении, не ставя под сомнение приказ о рассеянии». И в соответствии со своим замыслом сообщил на «Айронклэд», одно из грузовых судов, державшихся после рассеивания дальше всех на севере, чтобы оно следовало за ним. С одного из корветов его спросили: «Куда вы идете?» Грэдуэлл ответил уклончиво: «К черту в ад. С надеждой возвратиться».

Георг Салвесен, капитан панамского грузового судна «Трубадур», также взял курс на остров Надежды, и некоторое время спустя Грэдуэлл увидел его, идущего на северо-запад; хотя панамец здорово дымил, Грэдуэлл усмотрел в этом скорее преимущество, чем недостаток, поскольку обильный дым показывал, что судно работает на угле и это поможет ему в трудной ситуации. Когда «Эйршир» и «Трубадур» оказались рядом, Грэдуэлл поприветствовал грузовое судно и спросил: «Вы действительно работаете на угле?» – и получил утвердительный ответ. Далее спросил: «Какие у вас запасы?» – «На шесть месяцев», – ответили ему. Грэдуэлл приказал: «Следуйте со мной!» «Трубадур», обрадовавшись эскорту, присоединился к компании.

Ночью суда шли втроем на северо-запад. Грэдуэлл был доволен своей командой, состоявшей большей частью из рыбаков, народа покрепче военного пополнения. Он был готов к любому немецкому нападению. Примерно в 7 часов утра, когда они приблизились к ледяному барьеру, то встретились с еще одним судном из конвоя – американским «Силвер Суорд», которое шло вплотную к плавучим ледяным полям, простиравшимся к северу. Грэдуэлл понял, взяв с собой этот третий транспорт, что у него нет теперь надежды прорваться к островам, где он собирался затаиться и выждать, и в 8 часов он сообщил на три судна, что собирается повести их сквозь льды, чтобы избежать обнаружения самолетами противника.

Для командира траулера это было весьма смелым шагом: одна ошибка в исчислении пути – и траулер был бы раздавлен огромной массой движущегося льда. Грэдуэлл снял обтекатель гидролокатора с днища «Эйршира» и ввел траулер на малом ходу в зону плавучих льдин, которых становилось все больше по мере продвижения флотилии на север. Так шли всю ночь и следующее утро, и капитаны трех грузовых судов всецело верили в здравый смысл Грэдуэлла. Наконец достигли толстого, неломающегося льда. Теперь они были милях в двадцати пяти от открытой воды. По приказу Грэдуэлла суда остановили двигатели, убрали освещение и перестали дымить. Он послал своего старпома лейтенанта Р. Элсдена из добровольческого резерва Королевского ВМФ пешком по льду на другие суда. По его приказу были заряжены пушки танков M-3, стоявших на палубах, как и собственные орудия. В случае атаки со стороны надводных кораблей немецкие рейдеры, конечно, могли бы получить самый впечатляющий бортовой залп.

Джек Брум, командовавший 1-й эскортной группой на эсминце «Кеппел»

Контр-адмирал Л. Гамильтон, командовавший 1-й эскадрой крейсеров

27 июня 1942 года конвой отправился в путь, «словно огромная стая грязных уток, вразвалку уходящих в море»

Гросс-адмирал Эрих Редер, главнокомандующий германским ВМФ

Генерал-адмирал Карльс, командующий Военно-морской группой «Север»

Вице-адмирал Отто Шнивинд, германский главнокомандующий, на борту линкора «Тирпиц»

Вечером 4 июля «Хейнкели» из 26-й авиаэскадры атакуют PQ-17

Лейтенант Хеннеман провел вторую атаку с кормы

Во время первой атаки, прежде чем его самолет сбили, одна из его торпед попала в «Наварино». Самолет лейтенанта Кумайера был сбит американской подводной лодкой «Уэйнрайт»

Еще одна торпеда поражает русский танкер «Азербайджан»

Когда подходил спасатель «Замалек», восемь русских моряков покинули танкер на спасательной шлюпке

Потопление судна «Болтон Касл»

Две шлюпки со спасшимися с судна «Болтон Касл»

Счастливчики, спасшиеся с судна «Болтон Касл», какими их увидели читатели немецкого военного журнала «Зигнал». Капитан судна Рой Хансен: «Передайте вашим командирам, что, надеюсь, к немецким морякам в Штатах относятся так же, как к нам здесь». Большой Макдонаф: «Брюки, которые я сейчас ношу, мне дал немецкий летчик»

Бомбы упали совсем близко от судна «Паулус Поттер»

На этих двух фотографиях, сделанных командиром подводной лодки U-334 Зимоном, виден буй, которым отмечено место, где затонуло грузовое судно «Эрлстон», и шлюпка со спасшимися с этого судна моряками, приближающаяся к подводной лодке

Командир подводной лодки U-376 Фридрих Карл Маркс наблюдает, как торпеды приканчивают оставленный командой «Хузиер»

Это был не единственный сюрприз, заготовленный лейтенантом Грэдуэллом: на пути сквозь льды капитан «Трубадура» обнаружил на своем судне исключительно большое количество белой краски. Офицер вооруженной охраны судна впоследствии писал:

«Командир «Эйршира» приказал всем судам, чтобы они нанесли как можно больше белой краски на правые борта, обращенные к Норвегии. В течение приблизительно четырех часов все суда выполнили этот приказ. «Трубадур» был окрашен от носа до кормы, от ватерлинии до фор-марса меньше чем за четыре часа. Весь палубный груз, палубные устройства, люки, надстройки были покрыты белой краской».

Этот камуфляж оказался настолько эффективным, что милях в двадцати прошел самолет, но не заметил этого маленького конвоя[65]. Два судна были окрашены только с одного борта. «Это как играть «Гамлета» и «Отелло», – заметил позже Грэдуэлл, – очень маленькой труппой». Пока они стояли во льдах, были спрятаны, и пока были спрятаны, чувствовали себя в безопасности.

7

Пока крейсеры Гамильтона уходили все дальше и дальше от рассеявшегося конвоя, моральный дух его британских и американских моряков падал. В ночь с 4 на 5 июля тайна ухода эскорта стала еще загадочнее: подозрение, что крейсеры бросили конвой, очевидно, ради того, чтобы вступить в бой с кораблями противника, не было развеяно. Но теперь, когда немецкие военные корабли не появлялись, почему бы крейсерам не повернуть обратно? Они продолжали идти на запад со скоростью хода 25 узлов. В один момент, когда корабли вышли из полосы тумана, прямо перед крейсером «Норфолк» оказалась немецкая подводная лодка в надводном положении; командир Белларс попытался протаранить ее, но там раздался сигнал ревуна, и лодка по срочному погружению исчезла под носом у «Норфолка». Эти подводные лодки – хотя Гамильтон об этом еще и не знал – были единственной причиной ухода крейсера на полном ходу.

Пошли разговоры, что Королевскому военно-морскому флоту приказано удирать от немцев; эти слухи разлетались в подпалубных помещениях крейсеров со скоростью степного пожара. Командир «Лондона» позже рассказывал:

«Я живо помню одну деталь. Во время этой операции я буквально жил на мостике, и тем вечером, когда я там ужинал, мой старый главный стюард подошел ко мне и, забирая посуду, прошептал: «Жаль, сэр, что нам пришлось оставить тот конвой…». Я знал тогда, что об этом говорит весь корабль и что нужно было что-то сделать, чтобы поддержать моральный дух команды».

Командир «Лондона» сказал Гамильтону, что команда должна знать все о происшедшем, чтобы положить конец слухам. Гамильтон пообещал сделать это. В 1.15 Гамильтон передал на все корабли общее объяснение, как ему виделась ситуация, в попытке успокоить растущее смятение:

«Я знаю, что все вы будете чувствовать такую же боль, как и я, из-за того, что нам пришлось оставить эти замечательные суда и предоставить им самим добираться до порта. Враг под прикрытием базирующихся на берегу самолетов добился концентрации таких сил в этом районе, которые значительно превосходят наши. Поэтому нам приказано уйти. Все мы сожалеем, что доброе дело ближнего охранения не может быть доведено до конца. Я надеюсь, что у всех нас скоро будет шанс расквитаться с гуннами».

Американский командир Хилл ответил со старшего из американских крейсеров – «Уичито»: «Спасибо. Я чувствую то же самое». Из послания Гамильтона понятно, что он все еще думал, что германские линкоры находятся в море. Это впечатление было вмиг развеяно двумя часами позже: в 3.22 крейсеры получили из адмиралтейства радиограмму, сообщавшую, что, по данным авиаразведки, тяжелые корабли противника ушли из Тронхейма и Нарвика и находятся, «как считается», в районе Алта-фьорда[66]. Для контр-адмирала Гамильтона это было жестоким ударом. Значит, тогда германские корабли не были в море, а сейчас уже нападают на рассеявшиеся суда PQ-17?

С его точки зрения, не было смысла отсылать Брума с его эсминцами обратно. Суда конвоя рассеялись к этому времени по площади более 7500 квадратных миль. Единственно, чего смогли бы добиться корабли Брума, это сопровождать отдельные грузовые суда – если бы сумели найти их. Но к этому времени у них и топливо было на исходе. Гамильтон считал, что при сохраняющейся возможности нападения британского линейного флота на германские тяжелые корабли, может быть с участием авианосца «Викториес», наиболее полезные услуги мечущиеся эсминцы Брума смогут оказать, будучи при эскадре союзников. С таким прицелом Гамильтон начал в 11.30 длительный процесс заправки эсминцев с крейсеров, и через несколько часов четыре из шести завершили заправку.

Капитану 2-го ранга Бруму также было известно о запутанной ситуации, и в первые часы 5 июля он поведал о своем беспокойстве британскому адмиралу:

«Мой последний краткий инструктаж судам PQ-17 и оставшимся кораблям эскорта состоял в следующем: конвою рассеяться и следовать в русские порты; оставшимся кораблям эскорта следовать самостоятельно в Архангельск; подводным лодкам остаться, чтобы атаковать противника, если тот приблизится до того, как конвой рассеется, а затем действовать по приказам старшего офицера. «Паломарес», несомненно, взял на себя обязанность старшего, но я думаю, что оставил свои замечательные корабли эскорта в трудном положении, и предлагаю, чтобы эти поспешные и неадекватные инструкции были поправлены или развиты в требуемом виде при первой возможности».

В Баренцевом море никто не взял на себя обязанность старшего. За некоторыми исключениями, каждое грузовое судно и эскортный корабль уходили полным ходом, думая лишь о собственном спасении. Обуреваемый тяжелыми предчувствиями, Гамильтон во второй половине дня снова связался с Брумом:

«Были ли у вас специальные инструкции о поведении эскорта после рассеивания конвоя? Что привело вас к мысли, что эсминцы должны сосредоточиться и действовать по приказу старшего офицера? Я лично целиком одобряю ваше предложение».

Возможно, приободренный заключительной фразой Гамильтона, Брум ответил:

«Никаких инструкций. Предложение присоединиться к вам исходило от меня самого. Моя оценка основывалась на скудной информации того времени и состояла в том, что этот шаг сдержит противника в момент рассеивания конвоя и что эсминцы будут наиболее полезны под вашим командованием».

Заканчивался ответ словами:

«Решение покинуть оставшиеся корабли эскорта было крайне неприятным для меня, и я всегда готов возвратиться и собрать их»[67].

На двух американских крейсерах «отступление» было воспринято моряками с удивлением и горечью. «Что у нас за Верховное командование, если мы, собрав такую силищу, не можем дать отпор? – задавался вопросом лейтенант Фербенкс. – Что, британцы стали пушкобоязненными? Как таким способом можно выигрывать войны?» Эти злые вопросы раздавались повсюду и на крейсерах США: «Утром все были настроены в таком духе». Командир «Уичито» Хилл сидел в своем кресле на мостике и безучастно смотрел на яркое и такое мирное в тот момент море. Он ощущал растущее недовольство экипажа корабля. Вышел специальный выпуск газеты, издававшейся на крейсере, и в нем последовательно приводились радиограммы из британского адмиралтейства и события предыдущего дня. Передовая статья была прямолинейной:

«Никто не может обвинить нас, что мы когда-нибудь проявляли робость. Никто не может говорить и о том, что у британцев «тонка кишка»; в конце концов, они воюют на этой войне уже примерно три года; в течение целого года они воевали одни, без союзников, без обученной армии и без надлежащего вооружения, их флот тонким слоем расползся по семи морям мира. Каждый, кто видел этот народ в Лондоне, Ливерпуле, Бристоле, Портсмуте, Ковентри или Саутгемптоне, может засвидетельствовать, что это стоящие люди. Любой, кто видел их в действии, будь то в Дюнкерке или на Мальте, также может засвидетельствовать это. Нет, мы родственники и союзники больше чем в одном. Мы находимся в этой игре только семь месяцев. Мы свежие, и все, что нам нужно, это шанс – и для нас может быть сюрпризом то, как скоро этот шанс может выпасть. Как сказал один сигнальщик, «скоро мы дадим этим сукиным детям, ей-богу». Так оно и будет!»

Это был бесславный конец первой крупной совместной англо-американской операции на море.

Примерно в то же время, когда Гамильтон и Брум обменивались беспокойными радиограммами, а на «Уичито» печатались первые экземпляры корабельного спецвыпуска, у контр-адмирала Майлса, главы британской военно-морской миссии в Москве, была первая «спешная встреча» с адмиралом В. А. Алафузовым в здании русского адмиралтейства[68] в Москве. Оба адмирала были не в лучшем состоянии: Майлса секретарь разбудил среди ночи, влетев к нему с радиограммой из адмиралтейства о рассеянии PQ-17 – одной из тысяч радиограмм, получаемых Майлсом из адмиралтейства; не успел он снова впасть в тревожный сон, как снова был разбужен, – на сей раз сообщением о том, что В. А. Алафузов, заместитель начальника Главного штаба ВМФ, настаивает на встрече с ним в полдень.

Алафузов был серьезно болен гриппом и встал с постели ради встречи с Майлсом. Его лицо выглядело крайне утомленным; когда британского адмирала ввели в его кабинет, Алафузов «был в поту от жара и дрожал как осенний лист». Майлс держался на почтительном расстоянии. Русский стал упрекать Майлса за решение британского адмиралтейства рассеять конвой (они, очевидно, читали сообщения адмиралтейства); идет уничтожение грузовых судов, сказал он Майлсу, русские службы контроля за эфиром получили множество сигналов бедствия с судов. На переводчика адмирала Майлса нажимали, чтобы он переводил весь поток брани. Алафузов закончил тем, что потребовал, чтобы Майлс обеспечил получение от адмиралтейства полного и детального объяснения происшедшего. Оно будет представлено адмиралу Н. Г. Кузнецову, главнокомандующему ВМФ в ближайшие несколько дней. Н. Г. Кузнецов получил приказ доложить Сталину.

Поскольку дело о PQ-17 со всей очевидностью вышло на самый высокий политический уровень, Майлс поспешил обратно в свой офис и послал срочную просьбу адмиралу сэру Дадли Паунду сообщить ему оценку ситуации со стороны адмиралтейства на момент принятия решения о рассеянии конвоя.

Глава 5

Высшая доблесть

Суббота 4 июля – понедельник 6 июля

Неужели в британском флоте нет понятия о гордости?

Сталин, лично Черчиллю, 16 августа 1942 года

1

За некоторое время до этого немцы начали понимать, что происходит с PQ-17. Радиосигналы, приходившие в Нарвик, в штаб германского командования зоны Арктики, от подводных лодок, указывали на замешательство и нерешительность. Незадолго до часа ночи 5 июля адмирал Шмундт передал командирам своих подводных лодок результаты самой последней воздушной разведки: «Военно-воздушные силы сообщают на 00.30: конвой растянулся более чем на 25 миль».

Часом ранее он получил радиограмму от U-456 Тайхерта, в которой сообщалось, что эскадра крейсеров союзников – четыре крейсера в двух колоннах с эсминцами на флангах – внезапно ушла на юго-запад; а теперь Шмундт получил другое загадочное сообщение от Тайхерта о том, что к 11.15 части конвоя проходят мимо него на север, в то время как эскадра крейсеров находится далеко к югу и снова резко меняет курс. U-334 капитан-лейтенанта Гилмара Зимона, державшаяся вблизи за конвоем, стала свидетельницей серьезного нападения с воздуха на конвой; вечером приблизительно в половине первого ночи Зимон заметил два судна, торпедированные немецкой авиацией, – «Наварино» и «Уильям Хупер»: в 00.45 U-334 выпустила торпеду с дистанции около 1000 ярдов по первому из них, но судно перевернулось и затонуло, прежде чем торпеда достигла его; в 1.00 лодка выпустила две торпеды по другому судну, которое казалось вполне сохранявшим мореходность, и не более чем через пять минут после взрыва судно затонуло.

В течение некоторого времени после того доклады с подводных лодок свидетельствовали, что конвой снова потерян в тумане, стоявшем стеной. Но в 2 часа Тайхерт радировал, что обнаружил рассеянные суда конвоя, собирающиеся около него, и вскоре после этого командир U-457 Бранденбург сообщил, что потерял из виду эскадру крейсеров, за которой он, как считалось, следил, и просил разрешения атаковать грузовые суда конвоя, которые он теперь видел. Штаб Шмундта рассудил, что теперь уже точно эскадра крейсеров, как сообщал Тайхерт, пошла на запад. В 3.15 пришли сведения от северо-восточного авиационного командования о том, что самолет, следящий за конвоем, сообщил за час до этого, что, похоже, конвой разбился на северную группу, включающую девятнадцать грузовых судов, три эсминца и два корвета, и южную из двенадцати грузовых судов и легкого крейсера, который, возможно, был неправильно идентифицирован одним из хорошо вооруженных кораблей ПВО. Самолет четко подтвердил, что грузовые суда не сопровождает ни один тяжелый корабль.

Не боясь больше выходить в эфир, командиры подводных лодок слали беспрерывный поток сообщений Шмундту, начав охоту за отколовшимися транспортами, что было удовольствием для подводных лодок: в 3.35 U-456 Тайхерта сообщила, что наблюдает, как конвой рассеивается, что там «много неохраняемых одиноких транспортов», идущих курсами на северо-восток и юго-восток. Пятью минутами позже сигнал был получен от Зимона (U-334), который докладывал, что он потопил поврежденное отставшее судно «Уильям Хупер» и видит три тонущих, причем одно из них может быть тяжелым крейсером[69]. Пять минут спустя командир U-457 Бранденбург передал, что преследует одинокий транспорт, и дал свои координаты. Такие сигналы шли в Нарвик всю ночь.

В 7.45 Тайхерт передал в Нарвик, что конвой рассеялся по большой площади и идет на юго-восток; это, мол, очевидно, постепенная перегруппировка в условиях улучшающейся видимости. Адмирал Шмундт приказал всем подводным лодкам из стаи «Ледовый дьявол» сконцентрироваться на атаке «малых конвоев» и одиноких грузовых судов; но они должны были переключиться на атаку крейсерской эскадры, если она вновь появится.

В Баренцевом море на перископной глубине две немецкие подводные лодки уже готовились к торпедным атакам: U-703 неотрывно следила за новеньким британским судном «Эмпайр Байрон», а U-88 маневрировала, чтобы занять позицию и уничтожить американский пароход «Карлтон». Тем временем второй человек в конвое, капитан судна «Эмпайр Байрон» Джон Уортон, наконец-то дал себе возможность расслабиться в кресле, стоявшем на мостике, и уснуть; он не уходил оттуда более полутора суток, и, несмотря на холодный дневной свет, лившийся всю ночь, он был уже не способен более сопротивляться усталости. Свою каюту он предоставил лейтенанту, командовавшему морской артиллерией, поскольку и он, и его люди стояли по боевой тревоге еще дольше. Судно везло в Россию одну из первых партий новых танков «Черчилль»; это был его второй северный конвой.

В 7.15 U-703 выпустила первые две торпеды по цели с дистанции 2 мили. Капитан-лейтенант Бильфельд пошел со скоростью 10 узлов, но обе торпеды прошли перед судном, не причинив ему вреда. На судне не зазвонили колокола тревоги, атака прошла незамеченный. Бильфельд посчитал, что торпеды прошли за кормой судна. Теперь он увеличил скорость до 12 узлов и произвел выстрелы из второго и четвертого торпедных аппаратов – торпеды прошли еще дальше впереди. Пока его команда загружала торпеду в первый аппарат, он развернул лодку, чтобы выстрелить из кормового аппарата. Прошел час. Он точно измерил скорость хода судна – она составила 8 узлов. Теперь выстрел будет произведен с дистанции полумили. В 8.27 U-703 попала своей пятой торпедой в машинное отделение судна. В его кормовой части через перископ Бильфельд увидел белый сноп дыма. Все на лодке явственно услышали металлический удар взорвавшегося боевого отделения торпеды. Судно слегка осело.

Его капитан Уортон спал в этот момент таким здоровым сном, что даже не услышал взрыва. Он был разбужен лейтенантом, который кричал ему, что судно торпедировано. Капитан отказывался верить этому, так как слышал, что оно продолжает идти нормально. Однако он выглянул наружу и увидел столпотворение, потому что команда спешно готовилась покинуть судно; три из четырех спасательных шлюпок были уже спущены на воду, спускалась и четвертая. Уортон вернулся на мостик проследить, чтобы была уничтожена вся документация. Второй офицер-радист, родом из Манчестера, спросил Уортона, взять ли в шлюпки запасную радиостанцию, но Уортон сказал ему, что она уже там. Дюжина комендоров была заблокирована взрывом под палубой, и сквозь шум врывающейся воды Уортон слышал их крики. Но добраться до них было уже невозможно.

Уортон прыгнул в море. Его подняли на плот и перевезли на одну из спасательных шлюпок. Он приказал, чтобы люди собрались на двух, одна из которых была моторной. В море плавало несколько трупов, и в одном из них Уортон узнал, к своему ужасу, того молодого офицера-радиста из Манчестера, с которым он говорил лишь несколько минут назад. Через двадцать минут после попадания торпеды взорвался паровой котел судна, образовав огромную брешь в корпусе, куда с оглушительным шумом устремилась вода, и через несколько минут судно скрылось под водой. Бильфельд в нетерпении выпустил по судну шестую торпеду, через девять минут после пятой, но она ушла в сторону и скрылась вдали. После того как судно затонуло, находившееся неподалеку американское судно «Питер Керр» типа «Либерти» нарушило радиомолчание, чтобы передать по радио SOS за «Эмпайр Байрон», но при этом там забыли дать координаты судна. Спаслись сорок два человека, восемнадцать моряков, включая тех комендоров, погибли.

Капитан-лейтенант Бильфельд дал приказ всплыть, и U-703 направилась к двум спасательным шлюпкам. Сам командир не произнес ни слова, но на палубу подводной лодки спустился высокий белокурый офицер в сопровождении матроса с пулеметом в начищенных до блеска сапогах. Капитан Уортон к этому времени уже отдал приказ офицерам снять форму, чтобы не быть опознанными; капитан Джон Римингтон из Королевской электромеханической службы (REME), который направлялся в Россию, чтобы учить русских обращаться с новыми танками «Черчилль», очень не хотел расставаться со своим белоснежным костюмом спортивного типа и оставался в нем, пока шлюпки подбирали спасшихся.

– Вас что, в британском торговом флоте не учат грести? – кричал блондин с немецкой лодки, саркастически комментируя то, как неумело моряки, орудуя веслами, подгребали к подводной лодке. Когда они подошли поближе, немец спросил: – Зачем вам эта война? Вы же не коммунисты. Почему же вы рискуете жизнью, чтобы перевезти танки большевикам? Кто ваш капитан?

Никто не пошевелился и не ответил.

Взгляд немца упал на импозантного главного стюарда, но тот торопливо сказал, что он не капитан. В конце концов офицер увидел капитана Римингтона и велел ему высадиться на палубу подводной лодки, затем его увели, оставив протесты капитана без внимания. Потом командир высадил на шлюпки механика, выловленного его командой из моря. Одновременно на шлюпки передали банки с галетами и яблочным соком, батон колбасы.

– Далеко до ближайшей земли? – спросил Уортон.

– Миль двести пятьдесят, – ответил блондин.

В лодке прозвучал ревун, и она погрузилась вместе с захваченным в плен армейским капитаном[70].

Некоторое время спустя адмирал Шмундт получил в Нарвике победный рапорт от U-703: «Потоплен «Эмпайр Байрон», 10 000 тонн, в точке AC.2629. Груз: танки. Порт назначения: Архангельск. Капитан судна Джон Римингтон взят на борт как военнопленный… Конвой бежит. Курс 120°. Следую вплотную». Тот факт, что конвой был предназначен для Архангельска, имел, конечно, немаловажное значение для Шмундта.

Примерно в то же время, когда Шмундт читал сообщение от Бильфельда, контр-адмирал Гамильтон в 400 милях к западу от шлюпок с «Эмпайр Байрон» радировал командиру «Уичито»:

«Как я понял, одно судно торпедировано. Но в целом конвой был рассеян успешно».

С «Карлтоном» мы уже встречались. Эксцентричное американское грузовое судно сбило «Харрикейн» с британского судна во время нападения немцев на конвой PQ-16, попало под бомбы и вынуждено было повернуть обратно. В него 4 июля чуть не попала торпеда с самолета, предназначавшаяся для «Кристофера Ньюпорта». Теперь, имея на борту 200 тонн тринитротолуола, танки и боеприпасы к ним, «Карлтон» в одиночестве прокладывал себе путь по спокойным волнам Баренцева моря к Архангельску. Встречались мы также и с Джеймсом Эйкинсом, словоохотливым моряком, который описал для нас все эти события, выпавшие на долю «Карлтона».

Из команды численностью 44 человека (включая одиннадцать флотских комендоров) ни один и не подозревал, что враг был в этот момент так близко: в течение трех часов U-88 капитан-лейтенанта Хайно Бомана приближалась к спешащему судну, постепенно нагоняя его; теперь, вскоре после 9 утра, при видимости не более 3 футов, Боман начал заключительный маневр для проведения атаки. Медленно продвигаясь вперед, его субмарина всплыла на перископную глубину и подготовила к выстрелу первый и третий торпедные аппараты. Первый был нацелен в область фок-мачты судна, второй – на точку приблизительно в полутора десятках ярдов впереди кормовой мачты. В 10.15 «Карлтон» медленно пересек перекрестье перископа Бомана, лишь в 200 ярдах от него, и Боман дал залп обеими торпедами. До цели им было тридцать три секунды.

В это утро, последнее в четырехмесячном странствии «Карлтона» из Филадельфии, Эйкинс был разбужен на вахту в 9.45 и успел за пятнадцать минут перед тем, как заступить, съесть несколько тостов и выпить кофе. Встав к штурвалу, он увидел впереди полосу тумана («до которой, я надеялся, мы доберемся прежде, чем какой-нибудь самолет найдет нас»). В рулевой рубке было тепло, и он снял куртку и обувь. В четверти мили от него на глубине 40 футов команда подводной лодки слушала затухающие шумы винтов двух торпед, несшие в 10 футах под поверхностью моря свои зарядные отделения навстречу цели. Одна из них ударила в корпус, так что был явственно слышен металлический лязг, но потом стал различим шум работающего винта – это означало, что не сработал взрыватель.

Внезапно раздался сильный взрыв, и Боман увидел «черный гриб, полностью закрывший цель». Все, казалось, рушилось. Вторая торпеда попала в цель. Эйкинс в первый момент не мог понять, что случилось, поскольку опасался только самолетов и вовсе не думал о подводных лодках. Он схватил свою куртку и обувь, навигационные приборы, которые могли бы пригодиться в спасательных шлюпках. Две из трех оставшихся были разбиты взрывом, включая шлюпку Эйкинса. Вся команда судна должна была спасаться в уцелевшей и на четырех спасательных плотиках, закрепленных у носовой и кормовой мачт. Помощник и еще трое моряков взяли правый носовой плотик, а Джеймс Эйкинс и пятеро других забрались на носовой плотик левого борта. Боман развернул U-88 кормой к гибнущему «Карлтону» и в 10.22 выстрелил по нему из кормового торпедного аппарата. Но в момент выстрела судно вдруг вздрогнуло и его повело влево, поэтому торпеда прошла мимо.

Плот с Эйкинсом на борту некоторое время держался близ судна, ожидая норвежского капитана Хансена; но тот не хотел покидать «Карлтон» – не столько из привязанности к своему старому судну, сколько потому, что последняя торпеда с U-88, ходила на поверхности, выделывая замысловатые круги вокруг судна, едва минуя плоты и шлюпку, но приближаясь к ним с каждым кругом. Один из наименее выдержанных американских моряков приготовился ударить торпеду веслом, когда она проходила мимо, но другие сумели удержать его от этого. Наконец она скрылась под водой и затонула. Хансен вначале спустился на плот Эйкинса, а затем его перевезли на шлюпку. В 10.50, когда Боман готовился снова выстрелить по непотопляемому, казалось, «Карлтону», судно тихо перевернулось и ушло носом под воду.

U-88 всплыла. «Все мы стояли рядом, ожидая, что нас расстреляют из пулеметов, – писал Эйкинс. – Мы были напичканы пропагандой, что все они так делают. Но командир только, кажется, обратил внимание на название судна и увел лодку – у него, похоже, был впереди трудный день». Боман, пока был на поверхности, отрапортовал Шмундту, что потопил десятитысячник, но не потрудился сообщить его название.

Все плоты подгребли к шлюпке и были взяты на буксир. Туда же собрали из воды все, что могли спасти. Провели перекличку команды; оказались все, кроме кочегаров У. Пелта и Стиллуэлла и смазчика Фрея, которые несли вахту в машинном отделении. Некоторые из спасенных получили сильные ожоги; их перенесли на один из плотов, где они могли лежать. Около часа люди гребли, как могли, предположительно в направлении России. «Все были теперь счастливы, – вспоминал Эйкинс, – так как мы полагали, что все наши неприятности позади. Капитан задумал пойти на спасательной шлюпке с этими девятнадцатью моряками, но без плотов за помощью, поскольку так они дошли бы быстрее. Но вся команда проголосовала против такого предложения, и решили оставаться вместе». Никто не преуменьшал сложности положения: сейчас-то море было как зеркало, лишь слегка вздувалось перекатывающимися волнами зыби. Но они были в 400 милях от земли, и если разыграется шторм, то те, кто на плотах, долго не продержатся. Пока что горизонт был совершенно чист, не считая временами поблескивавших вдали серых айсбергов.

2

К этому времени военно-морская группа «Север» (генерал-адмирал Карльс) также была информирована, что немецкая подводная лодка видела эскадру крейсеров, идущую полным ходом на запад; не было пока никаких сведений о местонахождении каких-либо «авианосных сил», и, похоже, в конвое оставались лишь кое-какие, не больше легких крейсеров, корабли, которые, как сообщалось, были широко разбросаны.

Как только эти рапорты поступили в Киль, Карльс решил немедленно воспользоваться этой благоприятной ситуацией. Итак, его линейный флот в конце концов примет участие в нападении на конвой. В утренние часы военно-морская группа «Север» официально предложила, что если к полудню удастся отделаться от находящегося при конвое линкора, о котором сообщали (впрочем, ошибочно), и если там нет никакого авианосца, то группа «Тирпица» должна будет игнорировать любую авианосную угрозу вообще. Рассуждение звучало здраво: вряд ли авианосец рискнет вторгаться в зону германского воздушного превосходства; тогда он был бы вынужден держаться настолько далеко, что, если «Тирпиц» отложит свою атаку на конвой, пока тот не окажется южнее 72-й широты, самолеты авианосца должны будут действовать на пределе их радиуса действия. Группа снова предупредила, что по тактическим причинам крайний срок начала операции «Ход конем» – ближайший час дня. Группа просила, чтобы ей предоставили полномочие дать в эфир кодовое слово для начала атаки, как только успешно нейтрализуют линкор.

Гросс-адмирал Редер, помня настойчивое желание фюрера, что вначале следует обнаружить и нейтрализовать авианосец, отказался действовать в соответствии с ним, и вскоре после 9 часов военно-морская группа «Север» получила ответ. Но ситуация изменилась еще более радикально в результате того, что немецкая воздушная разведка в 6.55 утра случайно обнаружила в разрыве полос тумана британский линейный флот, отступающий на юго-запад[71]. Был здесь и авианосец, который искали немцы, – в 220 милях к западу-северо-западу от острова Медвежий, более чем в 400 милях от убежища германского линейного флота в Алта-фьорде и восьми сотнях миль от вероятного места атаки, планировавшейся немцами.

Германский штаб ВМФ правильно заключил из этих данных авиаразведки, что адмиралтейство вообще не имеет никакого намерения подставлять тяжелые корабли союзников и авианосец под атаку германских эскадрилий бомбардировщиков и торпедоносцев, базирующихся в Норвегии, и поэтому держит их на почтительном расстоянии от мыса Нордкап. Помимо этого немцы знали, что союзнический флот находится в море по меньшей мере с 1 июля – в это время он крейсировал в районе Исландии – и поэтому, вероятно, будет вынужден либо вообще прервать свои действия из-за нехватки топлива, либо занять позицию в Арктике в ожидании танкеров-топливозаправщиков. Штаб сделал вывод, что «вряд ли следует ожидать какой-либо реальной опасности от авианосной группы противника». Вскоре после 10 часов, приблизительно в то время, когда «Карлтон» был торпедирован, лофотенское авиационное командование подтвердило, что между 14° и 16° в.д. вплоть до ледяного барьера нет никаких сил противника. Это добавило уверенности Берлину.

Военно-морская группа «Север» уже разместила линейный флот на дистанции часа хода до места назначения. В 10.52 флоту было приказано приготовиться к выходу, и Алта-фьорд наполнился шумом поднимаемых якорей и приготовлений к выходу. Зафиксированный уход эскадр Гамильтона и Тови на запад снял последние препятствия для выполнения «Хода конем». Из Киля генерал-адмирал Карльс позвонил сначала в оперативный отдел штаба ВМФ, а затем и самому Редеру, повторив свое предложение, чтобы линейный флот атаковал независимо от любой авианосной угрозы. На сей раз Редер не мог не согласиться с Карльсом. Представителю Редера в ставке фюрера было дано указание информировать Гитлера об изменившейся ситуации и просить его одобрить операцию.

Около 11.30 вице-адмирал Кранке телефонировал в ответ, что он успешно выполнил задание. Оперативный отдел штаба в Берлине через десять минут передал эту добрую новость группе «Север» в Киле, предупредив, что разрешение на проведение атаки по-прежнему действительно при условии, что не будет никаких новых сообщений об изменении координат авианосца противника или передвижение германского флота не будет засечено авиаразведкой противника прежде времени. Минуту спустя, как раз за час до запланированного времени, генерал-адмирал Карльс уже передал в эфир кодовое слово[72] – сигнал для начала атаки.

Ошеломляющие перспективы победы теперь выглядели для немцев абсолютно реальными. В действительности же, проявив силу характера, командующий эскадрой адмирал Шнивинд снова не стал ждать кода: чтобы получить запас времени, он вышел из Алта-фьорда почти сразу после 11 часов и уже преодолевал пролив, когда к нему пришел кодированный сигнал, разрешавший ему поднять якоря. И, несмотря на приказ группы «Север» о том, чтобы «флот покинул проливы в Нордкине», то есть как можно восточнее, Шнивинд придерживался собственного плана и вышел в открытое море к западу от Рельвсея, так как считал, что там меньше риск встретиться с британскими субмаринами.

Карльс принял на себя командование подводными лодками на время операции надводного флота и передал Шмундту:

«Атака наших собственных тяжелых кораблей против конвоя запланирована на завтра в полдень. Время будет сообщено под кодовым словом «Согласие». Сведения о передвижении вражеских линкоров, авианосцев, самолетов будут переданы сразу же».

В 12.15 Киль передал адмиралу Шнивинду на борт его линкора заключительную оценку о передвижениях противника: союзническая крейсерская эскадра идет «полным ходом на запад»; авианосные силы движутся более умеренным ходом в том же самом направлении, находясь по меньшей мере в 400 милях к северо-западу от Алта-фьорда; никаких других кораблей не замечено до самого ледяного барьера; конвой, охраняемый только легкими силами эскорта, распался на две бесформенные группы, поврежденные суда сильно отстали. О нахождении германского флота в Алта-фьорде противник, по-видимому, не подозревает. По предполагаемому курсу движения германских тяжелых кораблей немецких подводных лодок не было, и переход кораблей в место нападения на грузовые суда, намеченный на полдень понедельника 6 июля, обещал быть беспрепятственным.

Даже при таких обстоятельствах на кон ставились наиболее мощные и значительные корабли, и никто не сознавал этого больше, чем гросс-адмирал Редер: по телефону тем утром он снова выразил свою обеспокоенность Карльсу, даже теперь, когда решение наконец было принято. Учитывая опасения Редера, Карльс направил Шнивинду, в то время как «Тирпиц» уже выходил из проливов, необычный призыв к благоразумию и осмотрительности, что, должно быть, повергло в отчаяние храброго флотского командира:

«Краткая операция с ограниченным успехом гораздо важнее, чем полная победа с большой затратой времени. Сообщайте немедленно, если увидите над собой вражеский самолет. Без колебаний прекращайте операцию в случае сомнительной ситуации. Ни в коем случае не давайте противнику шансов на успех против этого ядра нашего флота».

Но в германском военно-морском флоте никто не сомневался, что сложились в высшей степени благоприятные условия для победы. В 15.00 «Тирпиц», «Адмирал Хиппер», «Адмирал Шеер», семь эсминцев и два торпедных катера наконец вышли из проливов в открытое море.

Тем временем германское 5-е соединение ВВС было в полной готовности для проведения разведывательных и боевых действий. 3-я эскадрилья 30-й авиаэскадры «Юнкерсов-88» из Бардуфосса была готова присоединиться к 26-й авиаэскадре на базе в Банаке, как только позволит погода, чтобы совместно бомбить конвой; но теперь оказалось, что и конвой слишком широко рассеян, и его быстроходные суда спешат на предельном ходу в районы, где держится плохая погода. В этот день впервые начались массированные удары с воздуха, поскольку норвежские аэродромы были теперь свободны от тумана. В 14.30 в штаб Шмундта в Нарвике поступило сообщение о частых торпедных и бомбовых ударах с воздуха. И северо-восточное и лофотенское авиационные командования придали должное значение операции, и в течение дня все три эскадрильи 30-й авиаэскадры и несколько самолетов-торпедоносцев прочесывали Баренцево море в поисках отдельных судов конвоя.

Печальные последствия приказа адмиралтейства о рассеивании конвоя все больше давали себя знать. Лейтенант Грэдуэлл, чей вооруженный траулер с гидролокатором по его инициативе собрал вокруг себя три грузовых судна и «пас» их в ледяных полях, был единственным офицером, который интерпретировал приказы адмиралтейства на свой манер. По мере того как радиоэфир полнился сигналами бедствия несчастных жертв, другие грузовые суда искали защиты кто где мог. Корветы находились при кораблях ПВО «Паломарес» и «Посарика», которые шли собственным курсом на восток.

Траулеры, как всегда, были предметом осуждения в эскортах: они были шумными, заметными и медлительными. Дик Элсден, старпом Грэдуэлла, даже составил семь непристойных куплетов про «Ребят с траулеров». Приведем два наиболее приличных:

Мы кто – салаги, а не асы,

Нам хрен кто даст гирокомпасы.

Вот дыма в нас – хоть подавись, ты только нас не торопи:

Мы как одиннадцать дадим —

Так до небес всегда кадим.

Нам лишь бы место сохранить – когда в пи-кью,

когда в кью-пи.

А пушки дали, вашу мать, —

Ну только с гунном воевать!

А к ним снарядов – столько, что не знаешь,

чем стрелять в бою.

Всё нас эсминцам придают,

Те нами знай командуют,

Ведь мы в эскорте состоим – когда в кью-пи,

когда в пи-кью.

Корабли ПВО скоро обнаружили, что траулеры с гидролокатором на борту – «Лорд Миддлтон» и «Лорд Остин», – помимо того что выбрасывают много черного дыма, еще и слишком медлительны для того, чтобы их компания была кому-то приятна. Траулеры запросили, какова их максимальная скорость хода, и оттуда ответили: «Одиннадцать узлов». Дополнительных вопросов не последовало, но скоро траулеры остались позади.

Корабль «Посарика», у которого на борту был военный корреспондент Годфри Уинн, работавший на газетную компанию Бивербрука, собрал возле себя корветы «Ла Малуин» и «Лотус» и шел вдоль кромки льда вместе со спасателем «Рэтлин», стараясь держать неподалеку и корвет «Поппи». Рано утром 5-го американское грузовое судно «Беллингем», которое шло курсом схождения, заметило эту небольшую группу и, несмотря на свои почтенные двадцать пять лет, постепенно догнало их[73]. Через три часа судно ПВО «Посарика» приказало «Беллингему» повернуть на сорок пять вправо, потому что, согласно сведениям командира корабля Лофорда, судно шло на ледяной барьер. Но приказ был понят на «Беллингеме» неверно, и оттуда коротко и грубо ответили кораблю Королевского ВМФ: «Идите к чертям», – после чего «Посарика» просигналил: «Здоровья и всяческой удачи» – и ушел от «Беллингема». Помощник с «Беллингема» с горечью прокомментировал затем этот случай[74].

И у других грузовых судов были подобные встречи с кораблями бывшего эскорта: мы видели, как корабль ПВО «Паломарес» собрал противолодочные тральщики «Бритомарт» и «Хэлсион» и поспешил на восток в гордом уединении. Утром, к неудовольствию командира Джонси, грузовые суда «Фэйрфилд Сити» и «Дэниел Морган» догнали его, показав удивительную прыть; вскоре после 6 утра к ним присоединился «Бенджамин Харрисон», а тремя часами позднее – и «Джон Уидерспун». Четыре американских грузовых судна вцепились в корабли эскорта Королевского военно-морского флота с немой просьбой о защите. Возле этой кучки судов всю ночь держались патрульные самолеты «Блом унд Фосс», по-видимому наводя на них подводные лодки. Что произошло потом, описывается в официальных рапортах офицеров американской вооруженной охраны на борту грузовых судов: в 13 часов, согласно офицеру вооруженной охраны с «Джона Уидерспуна», «эскорт изменил курс и передал прожектором на все сопровождающие суда не следовать за ним, а идти прежним курсом. Офицер с «Дэниела Моргана» доложил по команде, что «военный эскорт ушел, приказав нам держаться прежнего курса». И офицер с «Бенджамина Харрисона» с горечью отмечал: «Корабль ПВО изменил курс и приказал нам сохранять прежний курс». Стряхнув с себя бремя грузовых судов, «Паломарес» и другие военные корабли на максимальном ходу направились на восток[75].

Четыре американских судна торопились укрыться в полосе тумана недалеко от них на юго-востоке. К 2 часам к ним снова прицепился немецкий «Блом унд Фосс», и поэтому, перед тем как четырем судам войти в завесу тумана, «Дэниел Морган» развернулся и обстрелял преследователя из 3-дюймовой зенитки, чтобы помешать ему точно определить курсы других трех судов, входивших в завесу тумана.

Пока «Дэниел Морган» стоял на месте в одиночестве вне полосы тумана, немецкая подводная лодка, следившая за судном несколько часов, выбирала позицию, чтобы нанести окончательный удар. Это была U-88, которая этим утром потопила «Карлтон»; ее торпедные аппараты были перезаряжены, она погрузилась в нескольких милях от «Карлтона» и теперь приближалась к «Дэниелу Моргану» под водой. Капитан-лейтенант Боман уже собрался было произвести торпедный выстрел, когда американское судно вновь пришло в движение: другие суда благополучно поглотил туман, так что «Дэниел Морган» теперь самостоятельно взял курс на Адмиралтейский полуостров Новой Земли. Боману пришлось выждать, затем всплыть и возобновить преследование.

Приблизительно в 15 часов, держа курс прямо на восток, «Дэниел Морган» вышел с другой стороны полосы тумана и увидел «Фэйрфилд Сити», идущий справа по борту параллельным курсом. На «Дэниеле Моргане» все еще не ведали о том, что за ними следит подводная лодка. Тем временем Боман снова нашел судно, и, когда уже почти догнал его, появились три «Юнкерса-88» из 30-й воздушной эскадры. Они начали маневрировать, чтобы начать атаку на «Фэйрфилд Сити». И снова «Дэниел Морган» смело открыл огонь, чтобы отвлечь внимание нападавших, но замысел не удался: первая серия бомб взорвалась рядом с «Фэйрфилд Сити» по правому борту, а второй бомбардировщик прошел над судном вне досягаемости огня «Дэниела Моргана» и сбросил вторую серию бомб, произведя прямое попадание в кормовую часть палубы. Третий бомбардировщик уложил бомбы прямо на ходовой мостик, уничтожив там всех, кроме рулевого, который был тяжело ранен, и двух человек в камбузе. С судна были спущены три спасательные шлюпки, одна из них сильно поврежденная, а пылающее судно быстро затонуло, унося с собой груз – танки – на дно. Спасательные шлюпки отправились в долгий путь к Новой Земле, а «Дэниел Морган» исчез за горизонтом.

Прилетели еще три «Юнкерса-88» и вместе с тремя первыми предприняли серию бомбовых атак против «Дэниела Моргана». Они длились более часа. Капитан маневрировал, бросая судно из стороны в сторону, чтобы не стать легкой целью, и ни одна бомба не попала в него. Орудия судна встречали нападавших на максимальной дистанции. У команды начали проявляться явные признаки перенапряжения, ибо люди находились без передышки на боевых постах более двадцати восьми часов. После короткого интервала, который дал расчетам время подготовить новые комплекты снарядов, пришла другая группа из пяти «Юнкерсов-88». Самолеты поднялись к солнцу и начали атаковать в быстрой последовательности. Зенитчики подбили один самолет, и он потянулся к горизонту с горящим двигателем; бомбы его упали в 50 ярдах от правого борта. Второй и третий самолеты атаковали также неудачно. Но четвертый сбросил бомбы так близко справа от кормы, что разошлись листы корпуса между четвертым и пятым трюмами. Судно сразу накренилось на правый борт и стало оседать на корму, перестало реагировать на штурвальное колесо. Бомбардировщики прекратили атаку и исчезли за горизонтом. Через перископ командир U-88 Боман видел, как неуклюже ведет себя судно, и предположил, что его рулевое устройство выведено из строя.

Груженный 8200 тоннами стали, продовольствия, взрывчатых веществ, танков и автомобилей, «Дэниел Морган» вел бой смелее большинства других, но теперь он был фактически беззащитен. Один моряк был убит взрывом, заклинило снаряд в перегретой казенной части единственного 3-дюймового орудия судна, а большинство боеприпасов калибра 0,50 было расстреляно. Лейтенант Мортон Вулфсон, офицер вооруженной охраны, доложил капитану о ситуации на судне. Капитан был удовлетворен действиями радиста, который передал сигнал о воздушной тревоге и сообщил точные координаты «Моргана». Капитан Салливен приказал команде занять места у спасательных шлюпок. Мортон и два комендора продолжали попытки извлечь снаряд из казенной части пушки, но вышло так, что снаряд отделился от гильзы. Некоторые из моряков были на пределе выдержки. Без каких бы то ни было приказов они в панике спустили спасательные шлюпки и отвалили от судна, оставив половину моряков и большинство комендоров на борту. Одна из шлюпок в такой спешке перевернулась, и ее пассажиры оказались в море. Капитан, маневрируя одними машинами, развернул судно и подвел его к дрейфующим спасательным шлюпкам. Их благополучно подтянули к борту, вычерпали из них воду. Два человека, включая старшего помощника, утонули в этой неразберихе. Как только имеющиеся три спасательные шлюпки были осушены, вся команда покинула судно.

Кто-то из своих, должно быть, заметил подводную лодку, ибо в эфир ушел сигнал о подводной опасности и были переданы координаты «Дэниела Моргана». Командир U-88 Боман через гидракустический прибор слышал металлический стук и предположил, что на борту судна осталось несколько человек, старавшихся исправить поврежденное рулевое устройство. Он выстрелил первым торпедным аппаратом в левый борт судна и увидел выброс серого дыма из его корпуса. Несколькими минутами позже он выпустил торпеду из четвертого аппарата по машинному отделению и отчетливо увидел белые столбы пара от взрыва котлов. Судно стало медленно погружаться, затем разваливаться надвое под аккомпанемент скрежета и треска, потом внезапно перевернулось и ушло под воду, оставив после себя на поверхности три спасательные шлюпки. Боман записал в журнале: «Двумя торпедами потопил судно во время ремонта».

Американские моряки увидели, как немецкая подводная лодка выходит из глубины и направляется к ним. Пока немецкие моряки фотографировали людей в шлюпках, офицер, говоривший по-английски с незначительным акцентом, спросил американского капитана:

– Как называлось ваше судно? Его тоннаж? Что за груз был у вас?

Капитан Салливен отважно соврал, что везли груз общего назначения – продовольствие и кожу. Немцы ответили, что не верят ему, но на этом допрос и закончился. Американцы спросили, в свою очередь, курс на ближайшую землю. Им сказали, что нужно держаться на юг. Подводная лодка следовала за ними некоторое время, но затем ушла в надводном положении на поиск новой жертвы.

Примерно в то же время, когда «Дэниела Моргана» атаковали «Юнкерсы», неподалеку от этого места другой невидимый враг также догонял американское грузовое судно «Хоному» с 7500 тоннами стали, танков, боеприпасов и продовольствия: U-334 капитан-лейтенанта Гилмара Зимона приближалась, готовая выстрелить из первого, второго и четвертого торпедных аппаратов. Судно представляло собой идеальную цель для подводной лодки: сохраняя полное радиомолчание, с десятью моряками на вахте, оно держало неизменную скорость хода 10,5 узла и не делало ничего похожего на противолодочные зигзаги. К 15 часам 5 июля U-334 находилась впереди своей потенциальной жертвы, ожидая, пока судно выйдет на перекрестье нитей перископа. В 15.28, когда «Хоному», переваливаясь с волны на волну и ничего не подозревая, оказался на позиции для поражения всего в 1300 ярдах от подводной лодки, Зимон дал залп веером тремя торпедами. Радист Зимона следил за торпедными шумами по гидрофону больше шести минут: все торпеды прошли мимо. Командир резко развернул лодку на правый борт и в 15.36 выстрелил, продолжая оставаться в подводном положении, из кормового торпедного аппарата. Торпеда только что вышла, а командир уже увидел бурый гриб дыма в районе трюма номер 3 судна. Нос судна уже заметно осел, а в гидрофоне по-прежнему явственно слышался шум торпеды, шедшей в удалении, так, будто кто-то еще торпедировал судно. Некоторое время спустя раздался второй взрыв, после чего все судно окуталось облаком дыма и стало погружаться быстрее.

Вторая торпеда поразила «Хоному» в четвертый трюм, и судно начало разваливаться. Тридцать семь членов команды сумели покинуть его на спасательных шлюпках, включая капитана Фредерика Стрэнда, но девятнадцать моряков ушли на дно вместе с судном. Не успел неудачник «Хоному» с разрушенными котлами и застопоренными двигателями отправиться в свое последнее путешествие, как на поверхности показались три синевато-серые немецкие подводные лодки. Две из них – U-334 и U-456 – всплыли очень близко к дрейфующему пятну нефти и обломкам, оставленным их жертвой, а третья лодка всплыла в четверти мили. Это была лодка Макса Мартина Тайхерта U-456, который выпустил поразившие судно торпеды. Тайхерт подошел к шлюпкам и приказал капитану «Хоному» Стрэнду подняться на борт подводной лодки. Капитан был взят в плен. Моряков спросили, достаточно ли у них воды, офицеры лодки дали им мясных консервов и хлеба. Им сказали, что через несколько дней их подберут эсминцы. Кратко допросив Стрэнда о его судне, Тайхерт сообщил адмиралу Шмундту: «В 15.30 в точке AC.2937 потопил грузовое судно «Хоному», 6977 тонн. Части танков. Быстроходные корабли эскорта затерялись в тумане». Затем подводные лодки пошли на восток и были видны на поверхности еще часа полтора после атаки. Командир Зимон объявил команде по внутренней связи, что погружаться не будут и следующую атаку проведут из надводного положения.

Радисту «Хоному» удалось отправить три сигнала о подводной угрозе, прежде чем его судно ушло под воду, напоследок он успел сообщить и координаты. Сигналы были доставлены на корабль ПВО «Посарика», находящийся далеко к северу и следовавший вдоль кромки льда на восток. Разбудили командира корабля Лофорда. Он изучил сообщения и решил, что невозможно идти на юг, чтобы подбирать оставшихся в живых: надо ли рисковать тремя сотнями членов его команды ради тридцати – сорока моряков затонувшего судна, которое к тому же можно и не найти из-за тумана?

К этому времени сигналы бедствия шли один за другим. Корвет «Лотус» предложил, чтобы их небольшая группа снова сформировалась в боевую часть, пошла на юг и продолжила сражение с вражескими подводными лодками и самолетами, лютующими среди оставшихся в одиночестве грузовых судов. Лофорд отверг эту идею: «Я полчаса обдумывал этот вопрос и пришел к выводу, что приказ рассеяться имел целью избежать попадания во вражеские ловушки, а если вы чувствуете себя твердо уверенными в противоположном, то, я думаю, нам надо придерживаться наших первоначальных договоренностей».

Положение одиночных грузовых судов было весьма незавидным, и многие их капитаны разрывались между ответственностью за жизнь команды и долгом перед страной. Прежде чем каждое судно отправлялось из Америки, его капитану было вручено письмо от морского министра, официально предписывавшее, что не может быть и речи о сдаче противнику:

«Политика правительства Соединенных Штатов предусматривает, что никакому американскому судну не разрешается попадать в руки врага.

Судно должно защищаться своим вооружением, маневрированием и любыми доступными средствами как можно дольше. Когда, по мнению капитана, захват в плен неизбежен, он должен затопить судно. Должны быть сделаны приготовления к открытию кингстонов и затоплению трюмов и машинного отделения, к созданию очагов пожара и принятию дополнительных мер к обеспечению затопления судна.

В случае, если капитан освобождается от командования судном, он должен передать это письмо своему преемнику и получить расписку в этом».

Не многие капитаны транспортов могли выдержать эту игру в кошки-мышки, затеянную германскими подводными лодками, да и командам порой бывало нужно совсем немного, чтобы рвануться к спасательным шлюпкам даже прежде, чем их суда бывали атакованы. Вот рапорт офицера вооруженной охраны на борту американского судна типа «Либерти» «Сэмюэл Чейз», который невозмутимым тоном сообщает о том, какое напряжение испытывали предоставленные собственной судьбе моряки конвоя PQ-17:

«5 июля в 7 часов увидели прямо по корме черную точку, которая к 8.45 обозначилась как германская подводная лодка. Она шла в надводном положении, стала догонять нас справа по борту. Потом в 10 часов исчезла из вида. Затем мы увидели едва заметное за горизонтом судно – предположительно «Дэниел Морган», – а чуть ближе – подводную лодку. Она, как мы видели, повернула на север.

В 10.30 в точке 75°44′ с.ш. и 37°00′ в.д. капитан скомандовал «полный назад», а команде – спустить шлюпки. К 10.45 все шлюпки отчалили от судна и собрались в 600 ярдах от него…»

Ко всеобщему удивлению, германская подводная лодка не сделала никаких попыток атаковать эту соблазнительную цель – новое с иголочки судно типа «Либерти» водоизмещением 7000 тонн, оставленное командой и беспомощно дрейфующее в Арктике. После двух часов ожидания в спасательных шлюпках капитан «Сэмюэла Чейза» заключил, что захвата не предвидится и ему суждено завершить свой вояж в конце концов на борту своего судна. Он и его старпом набрали партию машинистов, чтобы вернуться на свой «Сэмюэл» и развести пары. В 14.00 спасательные шлюпки были снова подняты на борт. «Сэмюэл Чейз» оказался одним из немногих, выживших в катастрофе.

В другой части Баренцева моря немецкий разведывательный самолет кружил над американским грузовым судном, стараясь, видимо, с точностью определить его координаты. Капитан судна «Алкоа Рейнджер», капитан-лейтенант Ялмар Кристофсен из резерва ВМФ США, был одним из многих в спешке мобилизованных на грузовые суда и еще не успел пройти закалку суровыми военными испытаниями: хотя «Фокке-Вульф» не проявлял никаких намерений нападать, Кристофсен «дал приказ поднять флаги, означающие безоговорочную капитуляцию», приказал спустить звездно-полосатый флаг, а команде спустить шлюпки. Он потерял всякий интерес к цели своего перехода – доставке из далекой Филадельфии груза в 7000 тонн – бронированных листов стали, муки и палубного груза – девятнадцати танков. Правда, надо сказать, что «Алкоа Рейнджер» лишь с четырьмя легкими пулеметами был наименее защищенным судном в PQ-17 и никак не мог бы отразить атаку с воздуха. Как бы то ни было, немецкий самолет ушел весьма озадаченный. Помощник судна набрал команду добровольцев, чтобы вести его дальше, а капитана заключили под стражу. В этот момент капитан, очевидно, изменил свои намерения, поскольку приказал снова поднять американский флаг, а расчетам занять место у пулеметов. Позже он восстановил командование судном.

К 15.00 одно британское грузовое судно, столкнувшись с подобной ситуацией, вело себя совершенно иначе: старший помощник «Эрлстона» Хотри Бенсон приблизительно в 3 милях от судна заметил предмет, принятый им за небольшой серый айсберг, едва торчащий из воды, но примечательно, что он, казалось, их преследует. Верх боевой рубки подводной лодки был окрашен белым цветом, и по мере того, как она подходила ближе, капитан «Эрлстона» Хилмар Стенвик подтвердил подозрения Бенсона. Видимость была отличной, ни следа тумана, в котором беззащитное судно могло бы укрыться. Капитан сообщил рулевому новый курс и передал информацию о своей позиции и о том, что «Эрлстон» вступил в бой с подводной лодкой.

Это «вступление в бой» означало, что расчет уже занял свой пост у 4-дюймового корабельного орудия на юте и вел огонь по подводной лодке, которая была к этому времени примерно в 8000 ярдах от судна, но приближалась с большей скоростью. Однако теперь командир лодки понял, что обнаружен. В надводном положении субмарина двигалась с большей скоростью, чем грузовое судно. Капиан Стенвик приказал тем не менее прибавить ходу и спуститься вниз всем свободным от вахты кочегарам, чтобы помочь стоящим на вахте. Судно задрожало всем корпусом, работавшие на пределе машины добавили ему скорости. В эфир ушел новый сигнал: «SOS, SOS, SOS. «Эрлстон» ведет бой с подводной лодкой, курс 207°, подводная лодка идет следом; 15.09». Орудие выпустило несколько снарядов по лодке, и они легли довольно близко от ее рубки. Субмарина стала погружаться, а затем вообще исчезла, все еще находясь в зоне недосягаемости торпедного выстрела. Раз она погрузилась, то у нее не было никаких шансов достать разогнавшийся «Эрлстон». Из всех грузовых судов конвоя это британское судно было единственным, которое проявило стойкость перед лицом атаки со стороны подводной лодки и использовало свою пушку по назначению.

Не один десяток шлюпок и плотов покачивались теперь на волнах спокойного моря там, где прошли подводные лодки из «Ледяного дьявола». В 17 часов семь «Хейнкелей» – торпедоносцев из эскадрильи I./906 берегового командования с базы гидроавиации в Билле-фьорде, к югу от Нордкапа, – прошли низко над шлюпками, и затем моряки услышали звуки взрывов за горизонтом. Самолеты вернулись без торпед. Моряков с «Карлтона», вцепившихся в свои спасательные шлюпки и плотики, после того как они потеряли утром свое судно, весьма обеспокоил интерес к ним со стороны немцев. Самолеты проходили над ними на высоте полсотни футов, поднимая при этом завесу из водяной пыли. В то время как шесть из них исчезли за горизонтом, седьмой развернулся и возвратился. Эйкинс и еще один моряк разделись до нижнего белья, готовые поднырнуть под свой плотик, если самолет откроет по ним огонь. Он пролетел над ними даже ниже прежнего, – очевидно, чтобы посмотреть, нет ли оружия, – а затем снова развернулся, сел на воду и медленно обошел в нескольких ярдах стайку плотов и шлюпок.

Не выключая двигателей, пилот поднял три пальца – значит, три американца должны были вплавь добраться до самолета. Моряки Станкевич, Большой Макдонаф и Хиггенс спрыгнули с плота в холодную воду и поплыли. С первой попытки они не успели к движущемуся самолету, но со второй Хиггенс и Станкевич вскарабкались на борт. Макдонаф, грузный гигант весом полтора центнера, кажется, запутался в сползавших с него брюках, мешавших ему плыть. Самолет развернулся снова, и немецкий летчик вылез на поплавок, держа в руках отпорный крюк. Он сделал несколько попыток зацепить Макдонафа, который к этому времени еле держался на воде; его товарищи чуть не падали со смеху, безжалостно потешаясь над ним. После нескольких попыток немцы забросили это занятие, и Макдонаф поплыл обратно. Они пообещали вернуться, и самолет поднялся в воздух. К тому времени, когда товарищи вытащили Макдонафа из воды, он был едва живой от холода. Его раздели и завернули в одеяло.

Действительно, через два часа рядом с ними сел большой санитарный самолет «Дорнье-24». До этого он напрасно искал германский «Хейнкель», совершивший, как сообщили с разведывательного самолета, вынужденную посадку на море. Немцы спросили, есть ли среди спасшихся кто-нибудь из американского ВМФ. Они взяли к себе девять человек из вооруженной охраны и одного моряка. Через три часа сел другой самолет и взял еще десять человек. Оставшиеся взялись за весла, чтобы погреться, но старались не уходить далеко с прежней позиции, «чтобы, – как один из них записал потом, – не пропустить следующий рейс в Норвегию». Спустя некоторое время сел еще один немецкий самолет и взял Муни, старшего механика, и Чико из камбузного персонала. Осталось семнадцать человек. Моряки спросили пилота, есть ли на подходе другие самолеты, но тот ответил, что, к сожалению, нет, его – последний. Оставшиеся моряки пересели в шлюпку, подтащили плоты и перенесли из них все в шлюпку. Потом они натянули маленький парус и пошли в сторону Советского Союза, бросив плоты.

Несчастная команда «Карлтона»! Беды так и сыпались на них. Немецкие самолеты доставили их в качестве пленных в Киркенес, на военно-морскую базу чуть к востоку от Нордкапа, откуда выходили в море подводные лодки «Ледового дьявола». Моряков поместили в концлагерь наряду с сотнями русских заключенных. Им сказали, что они будут расстреляны, если попытаются общаться с русскими. Старший механик Муни был тщательно допрошен немцами, которые отрицали всякую ответственность за потопление его судна; один из офицеров ВМФ вызвался объяснить ему, почему предполагаемая германская подводная лодка не взяла в плен капитана Хансена и его как старшего механика. Она должна была сделать это по приказу командования германского военно-морского флота. Всякими хитростями он сумел убедить Муни и некоторых других, что это была на деле британская подводная лодка, которая выполнила грязную работу, видя, что «Карлтон» после рассеивания конвоя взял курс на Норвегию. Муни впоследствии признал: «Было общеизвестно, что наш капитан, Регинальд Хансен, норвежец по рождению, был прогермански настроенным, и, возможно, он действительно направлялся к норвежскому побережью…»

Оставшиеся в живых моряки с «Карлтона» давали пространные интервью германской прессе, и их лица, улыбающиеся с явным облегчением, появились в текстах про разгром конвоя на страницах немецкого военного журнала «Зигнал», выходившего каждые две недели. Но это было не все, ибо бацилла вражеской пропаганды уже внедрилась в умы, что принесло потом членам команды «Карлтона» огромные неприятности. Из германских военно-морских рапортов видно, что моряки с «Карлтона» своевременно предупредили германское Верховное командование, что весь конвой переориентирован на Архангельск из-за «недостатка разгрузочных мощностей в Мурманске»[76]. Германские газеты опубликовали подробный список груза судна: «800 тонн муки, 400 тонн свинины, 500 тонн луженого листового железа, 500 тонн стальных листов, 200 тонн снарядов, 50 тонн патронов, тысячи пулеметов и пистолетов и не менее 37 танков, включая шесть 28-тонных танков типа «Генерал Грант», четырнадцать 13-тонных канадских танков и семнадцать грузовиков-двадцатитонок». Через три дня после потопления немецкое радио объявило, что «спасшиеся с некоторых из этих судов дали весьма ценную информацию о характере их грузов. Теперь можно составить точную картину того, в чем нуждается Советский Союз и чего ему не хватает». А в передаче на Латинскую Америку говорилось: «Спасшиеся с «Карлтона» дали ценную информацию относительно организации и эскортирования англо-американского конвоя»; это же было повторено по радио Люксембурга и по множеству других германских станций.

Одна немецкая пропагандистская радиостанция, работая на Америку на коротких волнах под названием «Station Debunk» («Станция «Разоблачение») как якобы американская антирузвельтовская радиостанция, включила следующее сообщение в свою сводку новостей:

«Стокгольм. Наши источники в Швеции сообщают, что два из наших судов, загруженные новейшими американскими танками и тяжелыми автомобилями, несколько дней назад пришли в Тронхейм. Эти 8000-тонные суда были частью большого конвоя, недавно потопленного германскими самолетами и подводными лодками на пути к Архангельску. Так как они были только слегка повреждены, удивительно, почему американские команды покинули их. Они были приведены в порт командами малых немецких подводных лодок со звездно-полосатыми флагами, развевающимися под свастикой. В порт приехали солдаты и офицеры немецкого танкового батальона, чтобы принять 62 американских тяжелых танка и 132 грузовика, сгружаемых теперь с двух американских судов. Один германский офицер сказал, что новые американские танки – это модификация старых, но они не столь хороши, как русские или немецкие»[77].

Необыкновенно быстро по мореходному миру разнесся слух, что одно американское грузовое судно под названием «Карлтон» сдалось немцам и само пришло в норвежский порт.

После того как спасшиеся были допрошены, их отправили под охраной на немецкий войсковой транспорт «Ханс Леонхардт». После нескольких дней хода в составе конвоя через проливы транспорт пришел в Осло. У американцев от удивления глаза вылезли на лоб, когда они увидели, какими силами охраняется этот конвой из трех судов – «к тому же еще и прикрытие с воздуха». В Осло их пересадили на другой войсковой транспорт, «Вури», который совершал свой предпоследний рейс между Осло и датским портом Аальборг. Оттуда их перевезли в Вильгельмсхафен, в главный лагерь для пленных моряков. В этом лагере под названием «Марлаг-Милаг Норд» они оказались в положении презираемых и подвергаемых остракизму со стороны всех других моряков. Так или иначе, но до лагеря дошел слух, что они привели «Карлтон» в Норвегию целым и невредимым и сдали его немцам. Американцы кипели от возмущения, но молчали. «Когда в лагере 5000 британцев, – говорил Муни, – было бы самоубийством говорить, что на виду была только британская подводная лодка, когда нас торпедировали»[78].

3

А где же был немецкий линейный флот в это время? К 15 часам 5 июля немецкий флот – «Тирпиц», «Адмирал Хиппер», «Адмирал Шеер» и семь эсминцев – появился из внутренних проливов у острова Рельвсей и вышел в открытое море. В Берлине их перспективы рассматривались чрезвычайно оптимистично: союзническое прикрытие – что крейсеры, что линейный флот – было замечено уходящим на запад, а «боевые корабли», сопровождающие рассеявшиеся грузовые суда конвоя, вряд ли могли быть чем-то большим, чем отдельными изолированными крейсерами и эсминцами. Одиннадцать кораблей германского флота вполне могли бы справиться со своей задачей даже при том, что конвой был теперь так рассеян, если бы эффективно использовали результаты разведки, проводимой самолетами и подводными лодками.

Германское соединение находилось в море всего пять часов, когда русская подводная лодка K-21 (командир Лунин), которая вела дежурство в районе мыса Нордкап, заметила тяжелые корабли. Сразу же в эфир ушло предупреждение: «Вниманию всех судов. Два линкора и восемь эсминцев 071°24′ с.ш., 023°40′ в.д. (1700/B5)».

Зная, что их увидели, но не зная, что они «торпедированы», как сразу доложил русский командир подводной лодки, «Тирпиц» продолжил вместе со своим эскортом движение к северо-востоку. Через час с небольшим британский самолет, который вел разведку в районе Нордкапа, также заметил немецкий линейный флот. Он передал следующее сообщение: «Вниманию всех судов. Одиннадцать неизвестных кораблей, координаты 071°31′ с.ш., 027°10′ в.д. Курс 065°, 10 узлов (1816/B5)».

Наконец, почти в половине восьмого вечера, союзники вновь увидели все соединение: оно шло по-прежнему курсом на северо-восток к рассеянному конвою. На сей раз его увидел командир британской субмарины «Аншейкн» лейтенант Уэстмакотт. В 21.49 сообщение о первом обнаружении получили на кораблях адмирала Тови вместе с сообщением, что русская подводная лодка произвела два попадания в «Тирпиц»[79]. Немецкая попытка проскользнуть незамеченными в Баренцево море не удалась.

Служба радиоперехвата немцев поймала оба первых сообщения противника. В Берлине не на шутку перепугались: как бы первое же сообщение не заставило линейный флот противника поспешить с запада и отрезать германскому соединению пути отхода после его рейда против конвоя.

Военно-морская группа «Север» в Киле по-прежнему не видела такого риска, чтобы совсем отменять операцию, хотя Карльса обеспокоило, что соединение вышло из проливов у острова Рельвсей, а не у Нордкина – и именно с теми последствиями, которых он хотел избежать. Даже при том, что вылазка немецких судов и направление выхода на цель были преждевременно раскрыты, Карльс отмечал, что флот противника находится далеко и не будет подвергать себя риску в норвежских водах. Он поделился этим мнением по телефонной и телетайпной связи со штабом ВМФ. В то же самое время группа информировала Берлин, что противник начал упорно глушить немецкую радиосвязь – с 19.45, вскоре после того, как впервые была замечена немецкая эскадра; в результате радиосвязь с Норвегией была сильно затруднена. Звучало это весьма зловеще: противник впервые прибегнул к такому средству, и глушение оказалось настолько эффективным, что даже после того, как перешли на другую частоту, с большим трудом можно было расслышать друг друга. В радиорубке «Тирпица» поймали первый сигнал, но вроде бы не смогли передать его в Киль из-за глушения их частоты. Немецкий штаб ВМФ считал, что внезапное применение глушения свидетельствовало о том, что британское адмиралтейство было «извещено» о выходе в море германского соединения.

Сразу состоялось телефонное совещание между штабом Редера в Берлине и группой «Север» в Киле. Последних наконец убедили, что враг может в конце концов применить свои тяжелые корабли и авианосец и перерезать линию отступления германской эскадры. Этот вывод был сделан из неизбежного, похоже, предположения, что союзники будут готовы рискнуть чем-нибудь, чтобы вступить в бой с такой соблазнительной целью, как «Тирпиц», «Адмирал Хиппер» и «Адмирал Шеер».

Группе «Север» представили три возможных образа действия: продолжать операцию и идти на связанный с этим риск, продолжать операцию, но так быстро, чтобы не дать противнику возможности отрезать германским кораблям пути к отступлению или совсем отменить операцию и оставить уничтожение конвоя подводным лодкам и авиации.

Как мы теперь знаем, первый образ действий был бы безопасен для немцев: флот метрополии отклонил предложение адмиралтейства вступить в бой с «Тирпицем» именно в это время. Но генерал-адмирал Карльс в Киле признал, что, если твердо придерживаться условий фюрера, операцию следует прекратить, поскольку не удастся с полной уверенностью избежать противоборства с самолетами авианосца. И даже в этом случае и группа «Север» в Киле, и оперативное управление штаба в Берлине думали, что, если отменить условия фюрера и дать Карльсу полную свободу действий, риск, связанный с продолжением операции, был бы полностью соразмерен с выгодами, которые это сулило. Окончательное решение было предоставлено гросс-адмиралу Редеру.

«Полностью сознавая» свою ответственность перед фюрером, когда речь шла о вопросе «риска нашими всего лишь несколькими ценными кораблями», Редер приказал прекратить операцию «Ход конем». Риск был слишком велик, чтобы его можно было оправдать теми незначительными успехами, которых флот мог бы достичь в борьбе с конвоем, и без того уже поредевшим после атак германской авиации и подводных лодок. В 21.15 группа «Север», используя сверхсекретное шифровальное устройство «KRKR», передала Шнивинду одно-единственное слово – «abbrechen» («прервать»). Карльс вскоре после этого доложил Редеру, что Шнивинду приказано повернуть назад и что оперативное командование подводными лодками в Арктике возвращено адмиралу Шмундту. В 21.50 германский линейный флот развернулся. Шмундт поспешил принять меры к встрече досрочных возвращенцев, которые вошли в проливы в 3.30 на следующие сутки.

В германском штабе ВМФ прокомментировали: «Вторая попытка задействовать наши тяжелые корабли против конвоев в Мурманск и Архангельск оказалась безуспешной. На каждой вылазке, предпринятой нашими тяжелыми надводными кораблями, тяжким грузом висит желание фюрера любой ценой избежать риска потерь или поражений». Было очевидно, что такие операции могут быть начаты, когда нет реального риска. В случае с операцией «Ход конем» возникли именно такие условия, на которые вряд ли можно было рассчитывать в предстоящих маневрах против конвоев PQ. Хотя и были сожаления по поводу того, какое воздействие на моральный дух немецких моряков оказало прекращение операции и отзыв кораблей, однако даже генерал-адмирал Карльс был вынужден признать, что решение было правильным: «Если бы операция была проведена частично, с 20 часов 5 июля до 1 часа 6 июля, то это привело бы, вероятно, к атаке с воздуха, если бы наши корабли не смогли быстро найти три судна, которые, считается, добрались до Мурманска».

Приказ прекратить операцию явился, конечно, горьким разочарованием для адмирала Шнивинда. Он считал, что основной причиной того, что не удалось воспользоваться возможностью атаковать раньше, является разбросанность германской военно-морской организации: он настаивал на том, чтобы тактическое руководство (группа «Север») было переведено ближе к реальной зоне арктических операций, чем Киль. Адмирал Шмундт придерживался одного мнения с ним по этому вопросу, выступая за то, чтобы тактическое командование либо было передано ему, в Нарвике, либо группа «Север» и ее оперативный штаб сами перебазировались к полярному кругу. Военно-морская группа «Север» отвергла предложение и вместо этого сделала упор на важность поддержания тесной связи со штабом ВМФ в Берлине, с политическими лидерами в Берлине и штаб-квартирой фюрера.

Шнивинд доказывал, что, только имея два тактических руководства – флота и авиации, – расположенных одно рядом с другим на Северном театре военных действий, можно быстро использовать предоставляющиеся возможности, и прежде всего будут удостоены «адекватного внимания» его нужды в авиации, ибо взаимодействие между флотом и авиацией во время операции «Ход конем» было явно слабым. Признавая, что по мере ее развития взаимодействие между авиацией и подводными лодками укреплялось и что во время кратковременной вылазки германского линейного флота имелось адекватное воздушное прикрытие, Шнивинд был разочарован тем, что ВВС не сумели сохранять непосредственное соприкосновение с силами тяжелого эскорта противника, хотя адмирал очень просил об этом.

Я вижу причины этого в до некоторой степени понятном колебании в военно-воздушных силах, когда возникает необходимость поделить свои ограниченные силы, которыми они располагают, и придать разведывательные самолеты для слежения за тяжелыми кораблями противника, особенно когда вблизи держится авианосец.

Еще раз мы увидели серьезные неудобства условий, в которых мы работаем, если не имеем собственной морской авиации[80].

Рейхсмаршал Геринг, со своей стороны, не мог понять, почему военно-морской флот отозвал линейные суда. Когда в штабе ВМФ узнали об этом по реплике, брошенной генералом Боденшатцем, была высказана мысль, что не мешало бы четко осведомить фюрера, почему все-таки линейный флот повернул обратно. Гросс-адмирал Редер отклонил предложение, сказав, что этого «не требуется». Адмирал Шнивинд, который также испытывал трудности, когда старался объяснить «посторонним», почему развернулся его флот, предложил следующую лукавую формулировку: «Тяжелые вражеские корабли, включая авианосец, сопровождавшие конвой, были вынуждены развернуться в обратную сторону в результате перемещения нашей собственной тяжелой боевой группы, и это облегчило атаку конвоя подводными лодками и авиацией. Цель вылазки наших тяжелых кораблей была полностью достигнута». Сомнительно, что такое объяснение покажется убедительным «посторонним», и уж меньше всего – подводникам и экипажам бомбардировщиков.

Гросс-адмирал Редер ясно отдавал себе отчет относительно причин, по которым он остановил атаку. Война развивалась так благоприятно для Германии на всех фронтах, что он хотел любой ценой избежать потери или повреждения крупного германского корабля. К тому же основная битва с конвоем уже прошла, и выиграна она была авиацией и подводными лодками. Потом Редер старался отвлечь внимание от той роли, которую сыграла в решении увести флот его твердая приверженность концепции «наличия флота самого по себе», и в послевоенные годы фюрер в этой связи получил от него больше обвинений, чем заслуживал.

Не могло быть и вопроса, чтобы повторить «Ход конем» против одного из следующих конвоев PQ: немецкая стратегия была полностью известна противнику. С другой стороны, вряд ли союзники рискнут провести конвой PQ такого же масштаба, как PQ-17, в летние месяцы. Группа «Север» высказала подозрение, что, хотя британцы не откажутся от конвоев вообще, они переориентируются на маленькие быстрые из шести-семи судов, которые пойдут вдоль льдов до Новой Земли, а затем спустятся к Канину Носу, максимально используя туманы. Адмирал Шмундт рекомендовал, чтобы основная тяжесть будущих атак была перенесена на конвои QP, идущие в западном направлении, поскольку они имели умеренный эскорт, а стратегическая цель – потопить максимум тоннажа противника – все равно достигалась. Редер согласился, что об этом стоит подумать.

Конечно, казалось маловероятным, что после PQ-17 сопоставимый урон удастся нанести какому-либо другому конвою PQ. «Эти успехи стали возможными только в результате непостижимых действий командующего конвоем, решившего его рассеять, дав таким образом моим подводным лодкам подойти к неохраняемым грузовым судам на дистанцию выстрела», – сказал Шмундт. И штаб ВМФ в Берлине, где бились над разгадыванием той же загадки, заключил, что проведение союзниками операции с PQ-17 было настолько катастрофическим, что ею могли командовать только американцы. Штаб серьезно предупреждал: «Несомненно, британцы вернут себе командование и управление эскортом в следующих конвоях PQ после неудачного опыта с американским командованием конвоем PQ-17».

Немедленно после того, как возвратившийся линейный флот стал на якорь в Алта-фьорде, командующий соединением крейсеров вице-адмирал Кумметц предложил повторить ту же вылазку, если необходимо, лишь силами нескольких кораблей. Понимая, что остатки конвоя все еще находятся далеко на севере и что, хотя немецкий линейный флот замечен противником, корабли союзников по-прежнему находятся к западу от 15° в.д., Шнивинд согласился и дал в штаб группы «Север» следующую радиограмму: «Рассмотрите ситуацию, исключительно благоприятную для повторения вылазки».

Предложение было отвергнуто на том основании, что местонахождение тяжелых кораблей противника все еще достоверно не установлено, что двадцать семь из тридцати восьми грузовых судов уже считаются потопленными и что, поскольку остатки конвоя широко рассеяны, там нет стоящей цели для такой вылазки. К тому же у германских эсминцев возникнут трудности с топливом, если они будут преследовать суда, находящиеся так далеко на севере.

С подобным предложением обращался и коммодор Бай[81], командующий эскадрой эсминцев; он просил, чтобы ему разрешили выйти с семью эсминцами против остатков конвоя. Командир «Хиппера» Майзель просил разрешения выйти со своим кораблем и четырьмя эсминцами в восточную часть Баренцева моря. Эти просьбы не были удовлетворены адмиралом Шнивиндом, их начальником, который помнил возражения Редера. После заправки немецкий линейный флот в 18 часов снова вышел в море и направился на юг, к Нарвику, не зная, что на картах британского адмиралтейства он все еще был помечен флажками как движущийся против беспомощных грузовых судов.

Глава 6

Долг – избежать уничтожения

5–6 июля

Лед наступал на нас столь быстро, что у нас волосы вставали дыбом – так страшно было это видеть.

Геррит де Веер.

Путешествие Вильяма Баренца в арктические области, 1594 год

1

В 5 часов 5 июля 1942 года из тридцати пяти грузовых судов, которые вышли из Исландии, три вернулись обратно, а восемь уже были потоплены немецкими самолетами и подводными лодками. Сорок семь офицеров и матросов торгового флота уже лишились жизни, но трагедия еще не достигла своей кульминации. Не пройдет и получаса, как еще шесть судов и танкер-заправщик «Олдерсдейл» будут атакованы бомбардировщиками и потоплены или оставлены командами. Уже американское судно «Питер Керр», груженное продовольствием, танками и бомбардировщиками, было охвачено пламенем, и спасательные шлюпки отходили от него через покрытое масляным пятном море.

Судно оказалось более крепким орешком, чем большинство других. За два часа до этого оно было атаковано не менее чем семью самолетами-торпедоносцами, сбросившими тринадцать торпед, и выжило после этого нападения[82]. Капитан судна Батлер знал, что спасение в зигзагообразном движении, и, ведя судно прямо на юг на более чем 11 узлах, он постоянно менял скорость и рисунок хода. Через два часа торпедная атака закончилась, но с юго-востока появились четыре пикирующих бомбардировщика «Юнкерс-88» и стали атаковать с высоты более 4000 футов – далеко вне пределов возможного поражения судна. Бомбардировщики были из эскадрильи капитана Вилли Флехнера V./KG30. Было сброшено тридцать шесть бомб, три из которых попали прямо в судно, отчего загорелись трюм номер 3, палубный груз и радиорубка. Остальные бомбы падали вблизи судна, выведя из строя рулевое управление «Питера Керра» и вызвав затопление его носовой части. Поскольку пожар потушить было невозможно, Батлер дал приказ оставить судно. Команда спасалась на двух шлюпках. Судно продолжало пылать в течение некоторого времени, а затем взорвалось и затонуло, на поверхности моря остались только эти две спасательные шлюпки с командой. Старший механик, у которого вместо одной ноги был протез, сказал: «Слава богу, здоровая нога со мной!»

Аэродромы в Северной Норвегии теперь наконец освободились от тумана, и стало возможным в массовом порядке использовать «Юнкерсы-88» с обычными колесными шасси: все три эскадрильи 30-й авиаэскадры – это шестьдесят девять таких «Юнкерсов» – взмыли в воздух, прочесывая огромные пространства моря в поисках рассеявшихся судов и уничтожая их одно за другим[83]. Первые сообщения от них в Норвегию гласили, что суда рассеяны на 130 миль с севера до юга, а некоторые идут даже вдоль ледяного барьера, так что не могло быть и речи о какой-либо организованной противовоздушной обороне.

После того как конвой был рассредоточен, немногие из грузовых судов исполняли приказ о рассеивании буквально: капитан американского судна «Хузиер» Холмгрен, например, открыл запечатанные конверты и направился на следующую позицию для рандеву, указанную в них, в смутной надежде, что по мановению волшебной палочки там снова соберется весь конвой. Но в северных широтах магнитный компас – инструмент ненадежный, и Холмгрен в конечном счете отказался от своего замысла, а вместо этого полным ходом направился к северо-западному побережью Новой Земли. Джон Паско, капитан судна «Болтон Касл» водоизмещением 5203 тонны, взял курс на северо-восток, чтобы выйти за радиус действия немецких бомбардировочных эскадрилий, базировавшихся в Норвегии. Больше из инстинктивного нежелания остаться один на один с Арктикой, чем из какого бы то ни было намеренного неповиновения приказам, еще два судна присоединились к британскому: голландское «Паулус Поттер» и американское «Вашингтон» водоизмещением 5564 тонны, на котором уже была течь в результате предыдущих атак. Капитан последнего с тревогой наблюдал, как «траулеры и корабли ПВО убегали на максимальном ходу», в то время как медленные грузовые суда начали рассеиваться, и он для себя решил, что безопасность – в численности. Капитан голландского судна Сиссинг встретился с капитаном судна «Болтон Касл» Паско в то время, когда их суда стояли рядом под погрузкой в Глазго, и между ними возникла крепкая дружба; голландец хорошо присмотрелся к британскому судну, и от его внимания не ушло то, как хорошо оно было вооружено: 4-дюймовое противолодочное орудие, «бофоры», четыре «эрликона» и четыре легких пулемета.

Поначалу было и четвертое судно, тащившееся за ними, – старое американское «Олопана». Оно едва выжимало 9 узлов, и поскольку никто не хотел снижать свой ход до скорости этого судна, то оно постепенно отставало и в конце концов осталось за горизонтом. Так как три других судна держали курс на север, то вскоре обнаружили, что путь им перекрывает поблескивающий в лучах полуночного солнца ледяной барьер, простирающийся насколько мог видеть глаз. Капитан Паско решил повернуть на восток и идти вдоль края льда, но после нескольких часов хода три тяжело груженных судна наткнулись на новую стену льда. Они были вынуждены повернуть на юго-восток, и каждый час движения приближал их к немецким аэродромам. «Мы все время слышали по радио сигналы от атакованных судов. Согласно этим сообщениям, перед нами находилось много подводных лодок и самолетов-торпедоносцев», – записал офицер вооруженной охраны с «Вашингтона». На судне было 350 тонн тринитротолуола в емкостях по левому борту под люками номер 1 и 2, так что офицер посоветовал капитану держаться левым бортом поближе ко льдам, чтобы предохранить его от атак подводных лодок.

В 5 часов посты наблюдения заметили одиночный «Юнкерс-88», летящий на высоте примерно 13 000 футов. У «бофоров» собрались расчеты, но огня не открыли – им показалось, что самолет не заметил трех судов. Но «Юнкерс» зашел в пике на «Вашингтон», открыв по нему огонь из пулеметов и прошив надстройку; одна вмятина появились в ящике аптечки в нескольких дюймах от головы офицера вооруженной охраны. Несколько бомб упало справа у кормы ярдах в пятнадцати; судно тряхнуло, но не повредило. «Вашингтон» передал в эфир сообщение о нападении с воздуха и сообщил свои координаты.

Паско был уверен, что не заставят себя ждать и другие самолеты, вызванные первым. Он приказал, чтобы приготовили к спуску все четыре спасательные шлюпки судна; если дела пойдут совсем плохо, будет достаточно нескольких минут, чтобы благополучно рассадить по шлюпкам семьдесят человек. Он также вызвал боцмана и плотника и конфиденциально сообщил им о своем предположении, что судно в пределах ближайших часов может быть потоплено, а им следует еще раз быстро осмотреть шлюпки и позаботиться, чтобы там было достаточно провизии и воды.

Через полчаса стало ясно, что его предусмотрительность оказалась нелишней: с правого поста наблюдения сообщили, что приближаются еще несколько «Юнкерсов-88». Самолеты принадлежали к печально известной 3-й эскадрилье капитана Хайо Хермана из 30-й авиаэскадры, специально переброшенной из Бардуфосса в Банак, на самую северную авиабазу в Европе. Один самолет напал на «Вашингтон», сброшенные им бомбы приподняли корпус судна из воды; несколько других самолетов тут же последовали примеру первого. Команда судна насчитала двадцать одну бомбу, упавшую рядом с судном. Рулевое управление «Вашингтона» вышло из строя, в судно стала поступать вода, и капитан Ричерт отдал приказ оставить судно; был передан соответствующий радиосигнал, сообщены координаты.

Капитан судна «Болтон Касл» Паско отдался на милость судьбы; он не сделал никаких попыток уклониться, когда подошли бомбардировщики. Самолеты атаковали не с одного направления, а с нескольких и с разных высот. Один самолет спикировал на них от солнца и сбросил серию бомб прямо на судно. Вторая из трех бомб попала в трюм номер 2, где находились сотни тонн кордита[84]. Какие-то мгновения «Болтон Касл» продолжал идти вперед, будто ничего не случилось. Судно не тряхнуло, и Паско даже не слышал взрыва в трюме, но, когда он взглянул через стекла с мостика, все вокруг внезапно позеленело: яркая вспышка ослепила его, и он несколько секунд слышал гул, подобный шуму могучего водопада. Кордит загорелся, но не как взрывчатка – с соответствующим разрушительным эффектом, а подобно гигантской свече. Со спасательных шлюпок «Вашингтона» увидели грибовидное облако на том месте, где находился «Болтон Касл», не более чем в четверти мили от них; но молитва замерла на устах моряков, ибо, как только облако отнесло в сторону, британское судно оказалось по-прежнему на своем месте. Жар расплавлял стальной корпус, и крышка люка просто-напросто исчезла, «стекла ходовой рубки коробились и плавились». Паско прошел вперед и заглянул в зияющее отверстие, где был сложен кордит. Трюм был пуст, но оттуда слышался шум воды, врывающейся в абсолютную тьму.

В это время бомбардировщики переключились на третье судно – «Паулус Поттер» водоизмещением 7168 тонн – и вывели из строя его рулевое устройство. Команда благополучно покинула судно на четырех шлюпках, как это сделала команда «Болтон Касла». За несколько минут было потеряно три судна, но люди не погибли.

Восемь самолетов «Юнкерс-88» спустились до высоты несколько футов над морем и с торжествующим ревом прошли над тремя жертвами, обстреляв оставленные суда зажигательными пулями, а немецкий военный репортер Бенно Вундсхаммер, примостившись в кабине одного из бомбардировщиков, сделал несколько фотографий. После того как самолеты исчезли, «Вашингтон» заполыхал, а «Болтон Касл» медленно встал носом вверх и затонул; «Паулус Поттер» выглядел невредимым.

Американское судно «Олопана», отставшее от них, сохраняло мореходность и команду благодаря ухищрениям своего превосходного капитана Мервина Стоуна. Когда за полчаса до этого его атаковал первый одиночный «Юнкерс-88», Стоун приказал почти всей команде пересесть на спасательные шлюпки, оставив на борту лишь костяк команды: три человека справлялись за всех в машинном отделении, помощник вручную управлялся на корме с рулем, а еще двое готовились спустить спасательные плотики на случай, если по судну будет нанесен удар. «Британская орудийная команда без колебаний заявила, что будет защищать судно до конца», и тоже осталась на борту. Когда самолет начал делать свой первый заход, Стоун приказал зажечь на носу, в средней части судна и на корме имевшиеся на борту дымовые шашки, и через несколько мгновений все судно обволокло плотным удушливым дымом, усложнив задачу помощника, управлявшего на корме рулем. Как бы то ни было, немецкий самолет улетел, посчитав, очевидно, свою миссию успешно завершенной.

И вновь в рассказ об этом конвое вплетается одна из тех почти невероятных историй, которые делают проводку этого конвоя такой непохожей на другие операции на море в ходе Второй мировой войны. После того как самолет, концы крыльев которого были окрашены в желтый цвет, ушел к Норвегии, капитаны судов «Болтон Касл» и «Паулус Поттер» обсудили, как им поступать дальше. Британец Паско объявил, что намерен вести свои шлюпки к русскому материку, приблизительно в 400 милях на юго-востоке, но его голландский друг Сиссинг заметил в ответ, что по его карте ближайшая суша – это Новая Земля и есть смысл вести шлюпки туда. Паско попробовал убедить его, что более короткий путь на самом деле и более опасный, поскольку будет пролегать через районы крайне холодные, близкие к ледовому барьеру. Но голландец был непреклонен, он хотел добраться до суши как можно скорее. Паско с досадой пожал ему руку и пожелал голландской команде доброго пути.

Вскоре после этого на сцене появляется судно «Олопана» с намерением спасти людей с потопленных судов. Его капитан Стоун впоследствии докладывал начальству в Архангельске: «Олопана» направилась к судам, горевшим на горизонте, чтобы подобрать оставшихся в живых. Первыми попались шлюпки с «Вашингтона», но команда так настрадалась, что меньше всего хотела снова оказаться под пикирующими бомбардировщиками» – американские моряки были убеждены, что потопление неохраняемой «Олопаны» было вопросом времени. Они отказались ступить на борт еще одного грузового судна:

«Только капитан поднялся к нам и после изучения карт заключил, что его целью должен быть залив Моллера у Новой Земли. Он попросил проверить его шлюпочный компас.

Мы подошли к спасательным шлюпкам «Паулуса Поттера». Это голландское судно сражалось против тех же самолетов в течение часа и было серьезно повреждено разорвавшимися вблизи него бомбами. В конечном итоге машины замерли, судно получило течь, и команде пришлось оставить его. Она разместилась в четырех весельных спасательных шлюпках и одном мотоботе. Мы догнали их, и, когда оказались рядом, я спросил, есть ли у них раненые или желает ли кто перейти к нам на борт. На оба вопроса ответ был отрицательный. Они попросили сигарет, хлеба и смазочного масла. Их просьбы были удовлетворены, и голландцы ушли, чтобы соединиться со спасательными шлюпками с «Вашингтона», также направлявшимися к заливу Моллера.

Шлюпки с судна «Болтон Касл» уходили на юг и не проявили никакого желания войти в контакт с нами. Мы же продолжили наш путь на север».

Капитан «Олопаны» Стоун заключил, что и британская команда не в восторге от того, чтобы их спасало его судно; капитан Паско показал, что самое последнее, чего бы он пожелал, так это ступить на палубу еще одного грузового судна в этих широтах. Таким образом, к мрачной саге о бедах конвоя PQ-17 добавилась история о том, как полторы сотни моряков с потопленных судов предпочли неделями ползти по бескрайним пространствам Ледовитого океана в открытых шлюпках, чем снова ступить на борт неохраняемого союзнического грузового судна.

Приблизительно в сотне миль к югу немецкая бомбардировочная авиация готовилась атаковать малую группу военных кораблей, которые шли на восток в направлении Новой Земли. Два спасательных судна водоизмещением 1500 тонн – «Замалек» и «Заафаран», бывшие кипрское и сирийское пассажирские каботажные суда, – остались вместе, после того как в конвой пришел приказ рассеяться, поскольку вместе они располагали отнюдь не малой огневой мощью против авиации: двумя 12-фунтовыми пушками, двумя 40-миллиметровыми скорострельными «бофорами», восемью 20-миллиметровыми «эрликонами» и двумя башенными пулеметами. К 17 часам 5 июля эти два судна все еще держались в поле зрения друг друга. Капитан «Замалека» Моррис записал в бортовом журнале, что его судно «постоянно получает со всех сторон сигналы SOS от судов», подвергшихся нападениям самолетов и подводных лодок. Моррис мало чем отличался от валлийского терьера своей внешностью и повадками: он был невысок, быстр в движениях, с темными волосами и жестким взглядом маленьких глаз. Он говорил с явным валлийским акцентом, повышая голос до визга, когда проявлял нетерпение, но хрипло и медленно – обращаясь к членам команды. Он родился и рос в небольших городках и за всю свою жизнь никогда от моря далеко не уезжал.

Насколько же не похож на него был Макгоуэн, строгий шотландец-капитан конкурирующего спасателя «Заафаран», который работал также на «Дженерал стим навигейшн компани»! В свои тридцать девять Макгоуэн был не старше Морриса, но формально был старшим, получив свое судно в компании пораньше. Не то чтобы они дружили и рассорились, но между этими маленькими судами и их командами существовала удивительно стойкая вражда. Вскоре после 17 часов 5 июля Макгоуэн просигналил Моррису, что намерен идти к Белому морю один, потому что его задерживает «Замалек», который по-прежнему держал курс на восток, к Новой Земле.

Действительно, судно Макгоуэна было приблизительно на пол-узла побыстрее, чем «Замалек», – вероятно, потому, что Моррис имел небольшой груз глубинных бомб. Валлиец неохотно признавал, что у его конкурента механик получше, но, как он говорил среди своих офицеров, едва ли в этом была реальная причина такого стремления Макгоуэна на юго-восток. Более вероятно, что «Замалек» с его более старыми машинами слишком опасно дымил – вот почему «Заафаран» так нервно двинулся прочь. Моррис по-прежнему считал, что чем их больше, тем безопаснее, и через час он с радостью столкнулся с небольшой группой судов, включавших танкер-заправщик «Олдерсдейл» водоизмещением 8402 тонны, британское грузовое «Оушн Фридом» и тральщик Королевского военно-морского флота «Саламандер». Моррис запросил последнего: «Можно присоединиться к вам?» «Саламандер» приветствовал присоединение спасательного судна к его компании.

В 17.30 пришли четыре «Юнкерса-88», чтобы напасть на эту малую группу. Первые три самолета были так деморализованы их огневой мощью, что пущенные бомбы упали далеко от судов, вызвав лишь безопасные фонтаны воды. Четвертый самолет рискнул пойти на суда один, сбросив бомбы примерно с 6000 футов. Они под углом вошли под корму «Олдерсдейла» и машинное отделение. Судно получило пробоину по центру.

Механик доложил капитану Хобсону, что машины вышли из строя и не могут быть отремонтированы в море. Тот обдумал ситуацию: на судне никто не пострадал, да и спасатель был под рукой, но танкер полностью потерял ход. Он решил, что судно нужно немедленно покидать. Капитан собрал из судового сейфа в специальный мешок с грузилом все конфиденциальные бумаги, британские и исландские деньги и выбросил за борт. Подошел тральщик «Саламандер» и взял на борт всю команду с «Олдерсдейла»; но, видя, что «Олдерсдейл» ничуть не осел, Хобсон послал обратно на судно механика, чтобы тот еще раз осмотрел машины: возможно, танкер с его 8000 тонн топлива можно в конце концов спасти.

Леннард, помощник капитана «Замалека», видел, как уходит за горизонт на юго-восток «Заафаран», видел множество самолетов, круживших очень низко над ним, словно осы над банкой варенья. Слышать он ничего не слышал, но видимость была исключительно хорошей. Внезапно рядом с ним на мостике с правого борта появился капитан судна Моррис и воскликнул:

– Макгоуэн добился своего!

К этому моменту спасательное судно его конкурента перевалило за горизонт, но видно было, как медленно заваливаются его мачты, затем вдруг над морем поднялся нос судна, словно конец бревна. Моррис приказал положить руль право на борт, а сигнальщику сказал:

– Передать, чтобы корабль ПВО, который нам нужен для противолодочной обороны, пошел подобрать спасшихся. Если откажутся, сослаться на сборник морских правил.

Находившийся далеко «Паломарес» отрядил для этой цели «Бритомарт».

В 10 милях к югу капитан «Заафарана» Макгоуэн контролировал работы по спасению членов команды и пассажиров со своего тонущего судна. Он и его помощники наблюдали за спуском шлюпок, при этом он приказал, чтобы с судна забрали как можно больше плотиков. Затем и они сошли с судна с левого борта. «Я заметил один наш пустой плот, – расскажет потом помощник, – прыгнул в воду и поплыл к нему. Когда я уже подплывал к плоту, то увидел, что то же самое сделал один из наших кочегаров, при этом он пел: «Как глубок океан и высоко как небо». Это трудно объяснить, но с того момента я знал: что бы ни произошло, мы прорвемся». После того как их спасательное судно скрылось под водой, они с механиком обошли на плоту это место, подгребая стальными касками, и подобрали из воды моряков. Вскоре к ним подошел один из эскортных кораблей Королевского ВМФ. Оттуда спросили «название судна, когда было атаковано и где оно теперь».

К 19.03 всех подобрало судно капитана Морриса – всего девяносто семь человек. Погиб только один. Двумя минутами спустя маленький конвой, в котором теперь шли «Замалек», «Оушн Фридом» и «Бритомарт», двинулся на восток вслед за пропавшим из вида кораблем ПВО «Паломарес». На мостике «Замалека» состоялась холодная встреча между Моррисом и его спасенным конкурентом. Макгоуэн потребовал, чтобы Моррис передал ему команду как старшему по должности, но тот наотрез отказался это сделать. Тогда Макгоуэн тяжелой походкой спустился в крошечный судовой госпиталь и, не говоря ни слова хирургу, налил себе ванну, употребив на это весь запас горячей воды, приготовленной к этому времени[85].

Теперь пора было подумать о скорости. Где-нибудь затаившиеся подводные лодки, должно быть, слышали грохот бомб и в этот самый момент, возможно, маневрировали, чтобы выйти на позицию торпедного выстрела. Капитан-лейтенант Моттрам с «Саламандера» сказал капитану поврежденного «Олдерсдейла», что теперь у того выбор: или высадить команду обратно на танкер и постараться запустить машины, или окончательно бросить судно. Хобсон ответил, что не может быть и речи о том, чтобы оставить танкер на плаву, так как немцы уведут его в Норвегию. Моттрам дал ему пять минут на размышление. Механик сообщил Хобсону, что не сможет снова запустить двигатели, потому что в машинном отделении слишком много воды. Хобсон решил, что танкер следует затопить.

«Саламандер» предпринял попытку потопить танкер несколькими глубинными бомбами под машинное отделение, поскольку его единственную 4-дюймовую пушку заклинило. Взрывы были произведены грамотно, но, хотя танкер слегка приподняло, переламываться он не собирался. Моттрам попробовал поджечь танкер, обстреляв из пулеметов резервуар с авиационным топливом, но пули лишь рикошетили от стального корпуса. «Олдерсдейл» был оставлен на плаву. Со стороны он казался невредимым. Небольшой конвой – «Замалек», судно ПВО «Паломарес», тральщики «Бритомарт» и «Хэлсион», а также быстроходное грузовое судно «Оушн Фридом» – находился уже в 10 милях от «Саламандера», поспешившего со спасенными с «Олдерсдейла» к Новой Земле, в безопасное место.

Три немецкие подводные лодки продолжали идти следом за британским «Эрлстоном» в районе чуть к западу от могилы «Заафарана». Они держались на безопасной дистанции от британца, который уже успел доставить неприятности одной подводной лодке своей противолодочной пушкой.

С мостика судна старший помощник видел, как бомбили «Питера Керра» на юге от них, и после этого взяли севернее. В трюмах судна было несколько сот тонн взрывчатых веществ и ящиков боеприпасов. До вечера с ним ничего не происходило, пока звено «Юнкерсов-88», возвращавшихся домой, не заметило судно и не атаковало его. Три бомбы упали перед его носом, обдав стеной воды. Но «Эрлстон» отряхнулся и пошел дальше, а старпом спустился вниз и по пояс в воде проверял, какие повреждения нанесены. Он крикнул капитану, что обшивка держит, и, когда он уже поднимался на мостик, одиночный «Юнкерс-88» стал приближаться к судну на высоте мостика с правого борта. Он бросил одну-единственную бомбу, которая упала в море по левому борту судна. Машины застопорило, судно замедлило ход и стало. Три подводные лодки тоже застопорили ход и стали ждать. Радист передал сигнал бедствия – «атака с воздуха», – и капитан Стенвик приказал команде оставить судно. Команда уже отчаливала, когда увидела со шлюпок, как из вентиляционных отверстий машинного отделения повалил пар и судно оседает в воде. Едва моряки прошли с четверть мили, опасаясь все время, что взорвется содержимое второго трюма, как увидели две подводные лодки, всплывшие одна за другой с промежутком в несколько секунд справа от «Эрлстона», – U-334 и, наиболее вероятно, U-456, которая за три часа до этого торпедировала американское судно «Хоному». Через короткое время появилась на поверхности недалеко от этих лодок и третья. Командир U-334 Зимон стал быстро приближаться к беспомощному судну. Подойдя на 1300 ярдов, он выпустил по нему торпеду из второго торпедного аппарата, целясь в район опустевшего мостика. Торпеда попала в район кормовой мачты. Судно слегка накренилось, но продолжало держаться на плаву. Зимон выстрелил из третьего торпедного аппарата, но торпеда прошла мимо. Тогда он произвел выстрел из четвертого торпедного аппарата, уже с дистанции 700 ярдов. Торпеда устремилась к британскому судну, и моряки со спасательных шлюпок с трепетом наблюдали, как она идет прямо на трюм номер 2. Белый след из пузырьков воздуха тянулся к «Эрлстону», в район фок-мачты, и вдруг прервался.

В течение какого-то времени ничего не происходило. Потом Зимон увидел со своей U-334 столб дыма высотой 200 футов, которому предшествовала ослепительная голубая вспышка. Тяжелый катер, закрепленный над вторым трюмом, подняло взрывом и отшвырнуло над водой на четверть мили. Судно раскололось надвое, и носовая часть ушла под воду почти сразу. Раздался оглушительный звук от тяжеловесного груза – танков «Черчилль», зениток и грузовиков, сорвавшихся с креплений в трюмах, скрежет корпуса судна в результате деформации. Потом и кормовая часть с шумом ушла под воду, оставив на поверхности только аэростат заграждения, который находился на корме. Он плавал на поверхности несколько мгновений, насколько позволяла прочность троса, соединявшая его с тонущим судном. Потом аэростат также исчез под волнами, словно его дернули невидимой рукой. Прошло полторы минуты с того момента, как Гилмар Зимон выпустил третью торпеду.

Капитану британского судна Стенвику было приказано подняться на носовую надстройку U-334. Он спросил, что будет со спасательными шлюпками его судна, но не получил удовлетворительного ответа. Капитан исчез где-то в недрах подводной лодки. Все три лодки ушли в надводном положении. Офицеры громко обменивались поздравлениями по поводу пока что удачной охоты. О самой последней победе сразу сообщили адмиралу Губерту Шмундту в Нарвик.

Через несколько секунд немецкий моряк-наблюдатель, находившийся на боевой рубке U-334, прокричал, что в атаку на них идет самолет. Он прошел на низкой высоте и сбросил две бомбы, которые взорвались близко к правому борту; но атака прошла не настолько быстро, чтобы офицеры подводной лодки не успели заметить, что самолетом был немецкий «Юнкерс-88». Подводная лодка вздрогнула от взрыва, оборвались крепления, отошли металлические листы нижней палубы, сдвинулись с опор дизели, лопнул шов балластной цистерны, туда хлынула вода, вырубилось освещение. В боевой рубке раздался громкий крик: «Оставить корабль, лодка тонет». Самолет вернулся и с очень небольшой высоты обстрелял ее из пулемета. «К счастью, – говорил потом один из подводников, – у него больше не осталось бомб». Затем самолет улетел, предоставив лодке справляться самостоятельно.

Рулевую систему U-334 заклинило, она потеряла способность погружаться. Неподалеку от этой лодки командир U-457 Бранденбург также сообщал, что, по всем внешним признакам, самолеты собираются бомбить его лодку. Капитан-лейтенант Зимон сообщил подробности Шмундту и рекомендовал, чтобы U-456, которая находилась рядом с ним и в настоящее время потеряла соприкосновение с противником, была выведена из операции и сопровождала U-334 назад, на базу в Киркенесе. Шмундт согласился и приказал обеим подводным лодкам не выходить больше в эфир. Он распорядился, чтобы сторожевые корабли и буксиры в Киркенесе были наготове, и послал детальный отчет в штаб ВМФ в Берлине. 5-е соединение ВВС провело расследование инцидента, и копии его отчета также пошли в Берлин, но виновных искать не стали. Третьей подводной лодке, U-657 (командир Гёльниц), также пришлось вернуться в Нарвик, так как обнаружилось вытекание топлива.

Поврежденная U-334 добралась до Киркенеса через два дня после атаки на нее, сопровождаемая двумя самолетами «Мессершмит-110» и двумя тральщиками. В то время как капитана «Эрлстона» Стенвика держали внутри лодки под нестрогой охраной, команда субмарины выстроилась, чтобы принять поздравления местного старшего начальника. Командира Зимона тщательно расспросили насчет «возможного» потопления американского тяжелого крейсера, которое, как он сообщил, наблюдал после сильного авианалета на конвой 5 июля. Он описал, что видел взрыв артпогреба на большом корабле, сразу накренившемся; по его надстройкам и мачте он принял корабль за американский. Это происходило на дистанции в 12 миль. Шмундт отправил соответствующий доклад в штаб ВМФ; группа «Север» заявила по этому вопросу, что бремя доказывания лежит на авиации.

Несколькими днями позже капитана Стенвика привезли в концлагерь для моряков «Марлаг-милаг норд» на территории Германии; там он встретился со спасшимися с «Карлтона». Два американских моряка описали ему, как самолет, в котором они летели, изменил курс, чтобы по пути обстрелять из своих пулеметов «вражескую подводную лодку». Стенвик сказал им, что он догадывается, что это была за лодка[86].

2

В течение дня действия подводных лодок стаи «Ледовый дьявол» направлялись группой «Север», и Шмундту приказали, чтобы три заправившиеся топливом подводные лодки под командованием Тимма, Маркса и фон Химмена – U-251, U-376 и U-408 – были направлены в спешном порядке, чтобы атаковать любые поврежденные суда, находящиеся к северу от Нордкапа и на широте острова Медвежий, довольно далеко от запланированной зоны действия немецкого линейного флота. Ближе к вечеру несколько подводных лодок, включая лодку U-703 капитан-лейтенанта Бильфельда, передали в Нарвик, что они преследуют одиночные грузовые суда. Вскоре после того, как операция с привлечением «Тирпица» была прервана, командование подводными лодками было возвращено Шмундту.

Во многих милях от севера корабли эскорта Королевского ВМФ продолжали идти самым полным ходом. Корабль ПВО «Посарика» шел сопровождаемый тремя корветами и спасательным судном так близко к границе пакового льда, что там слышали «звучный треск», всякий раз когда льдины отламывались от ледяного поля. В нескольких милях за ними, уже вне поля их зрения, шло американское грузовое судно «Беллингем». Радиостанции эскортных кораблей не слышали напрямую ни адмиралтейства, ни Би-би-си, но немецкая радиопропаганда доносилась до них громко и отчетливо.

Все получили первое сообщение о том, что замечены выходящие в море два немецких линкора и восемь эсминцев, а вскоре и второе – что немецкий линейный флот находится всего в 350 милях к юго-западу от эскортных кораблей и идет к ним. К тому времени в эфире хватало тревожных сигналов. «Радист уже протоптал дорожку на мостик, то и дело докладывая о сигналах бедствия, и все из района к югу от нас, – записал помощник капитана «Беллингема» в своем дневнике. – Флагманское судно [ «Ривер Афтон»] передало, что поражено тремя торпедами, много людей погибло, а остальные высаживаются на спасательные шлюпки. Они были на расстоянии 30 миль от нас». Каждые несколько минут приходили сообщения о нападениях подводных лодок или самолетов: пружина мышеловки сработала, и казалось, ни одно судно не спасется.

На корвете «Ла Малуин» радист получил сигналы бедствия с судов «Эрлстон», «Дэниел Морган», «Силвер Суорд» и от трех других судов, которые не назвали себя; все сигналы поступали с южного направления. Маленькая эскортная группа продолжала идти на хорошем ходу. При 14 узлах корветам хватило бы топлива только на три дня. «Вражеские торпедоносцы в то время пировали среди рассеянных судов, на которые они нападали милях в ста от нас, – записал офицер судна «Ла Малуин» в ту ночь. – Полное уничтожение конвоя – вот намерение немцев, и мы, «Ла Малуин», могли бы помочь разрозненным грузовым судам, но слишком заняты охраной хорошо вооруженного корабля ПВО. Это мучительно для всех».

На Арктику спустилась ночь, но это снова была ночь без темноты, ночь без звезд. Солнце ярко освещало американское грузовое судно «Олопана» капитана Мервина Стоуна, медленно тащившееся на восток вдоль ледяной кромки еще дальше «Беллингема». «Ранним утром 6 июля, – сообщал Стоун, – мы столкнулись с незабываемым зрелищем: «Панкрафт», судно, которое было перед нами в конвое, горело во льдах. Дым поднимался из его средней части, из трюма номер 4 вырывались языки пламени. За ним над необъятным ледяным полем сияло солнце». Обе спасательные шлюпки судна, застрявшие во льду в полумиле от него, были пусты. А где же находилась команда «Панкрафта»?

С грузом тринитротолуола, 5000 тонн упакованных в контейнеры авиационных запчастей и палубным грузом в виде бомбардировщиков, судно следовало в 6 милях от «Беллингема» в поле его зрения и вдоль той же ледяной кромки, когда 5 июля в 17 часов на него налетели три «Юнкерса-88» и стали бомбить с высоты более 4000 футов. Это была часть из шести самолетов, наведенных на цель двумя разведывательными «Фокке-Вульфами-200». Судно водоизмещением 5644 тонны было видно за многие мили из-за своих дымных машин и шло, не пытаясь делать зигзаги в дрейфующем льду, – не имело пространства для маневра по уклонению. Солнце висело прямо за кормой, видимость была неограниченной. После третьего захода бомбардировщиков капитан «Панкрафта» Джекоб Джекобсон решил, что судно следует покинуть. Согласно сведениям от спасшихся, он не давал никаких приказов в этом отношении, но был среди первых вместе со старпомом, которые высадились на спасательные шлюпки. Помощник капитана оставался на борту, направляя действия команды до последнего, видя, как отходят спасательные шлюпки и плоты. Радист достаточно долго оставался на борту, чтобы передать сигнал о «нападении с воздуха», и добавил: «Имеем попадание от бомбардировщиков». Затем он спешно покинул судно, не попытавшись уничтожить свои секретные документы. Когда собиралась отойти последняя спасательная шлюпка, один «Юнкерс-88» осыпал палубу опустевшего судна зажигательными пулями. Смелый помощник был убит, не успев добраться до шлюпки. Они ушли, оставив «Панкрафт» на произвол судьбы.

Затем немецкий самолет направился к «Беллингему» и «Уинстону Сэйлему», находившимся в полутора милях от «Панкрафта», – в тот момент суда входили в низкую полосу тумана. Моряки слышали завывания падающих бомб. Три взорвались на ледяном поле, на безопасном расстоянии, в полумиле от «Беллингема». Когда судно час спустя вышло из полосы тумана, на него снова набросился одиночный самолет. С «Беллингема» открыли стрельбу по морю из 4-дюймовой пушки с низким углом наведения, и гейзер воды, казалось, отпугнул самолет. Предохранительные клапаны двигателей «Беллингема» были скручены, скорость хода постепенно довели более чем до 15 узлов, так что корпус судна дрожал на всех стыках – ведь в документах по конвою его максимальная скорость была 12 узлов. Через некоторое время с «Беллингема» увидели спасатель «Рэтлин» и с благодарностью присоединились к нему.

Далеко к востоку радист корабля ПВО «Посарика» принял сигнал бедствия с «Панкрафта» и сообщил об этом командиру корабля Лофорду. Но Лофорд не пожелал пойти на помощь судну: в его голове прежде всего засели срочные сообщения о координатах немецкого линейного флота, идущего на северо-восток, в его сторону. Офицеры сопровождающих корветов очень хотели повернуть обратно и пойти на помощь, но командир «Ла Малуина» считал, что его место – рядом с кораблем ПВО. «После того как мы приняли шесть сигналов SOS от грузовых судов, номер 1 и все мы, кроме одного, но не командир, которому не надо было выражать своего мнения, согласились, что должны идти с «Лотусом» или в одиночку, – записал офицер одного из корветов в ту ночь. – Снова у номера 1 взыграл его ирландский темперамент: он выходил из себя, слушая сигналы тревоги и понимая, что он ничего не может сделать, кроме как эскортировать корабль, и без него способный постоять за себя». «Ла Малуин» остался с кораблем «Посарика», но однотипный с ним корвет «Лотус» просигналил кораблю ПВО, что возвращается один искать спасшихся, что бы ни приказывал Лофорд. Когда содержание радиосигнала стало известно кипевшей от негодования команде «Ла Малуина», там громко стали приветствовать братский корабль за его отвагу[87]. Командир «Лотуса» лейтенант Генри Холл развернулся и отправился в район, откуда были получены последние сигналы бедствия.

Согласно последним данным визуальной разведки, германский линейный флот находился в 350 милях к юго-западу, но расстояние быстро сокращалось. «Это вызывало у всех находившихся на мостике офицеров тяжелые мысли, возникали споры, а впереди нас ждала Новая Земля». В 8 часов три корабля взяли курс прямо на Адмиралтейский полуостров Новой Земли, находившийся в 220 милях. Самое последнее сообщение гласило, что враг находится в 260 милях и изменил курс – идет восточнее, а это означало, что он может отрезать корабли, возможно даже прежде, чем они смогут достичь островов. В полночь корабль «Посарика» изменил курс на южный, направившись не к Адмиралтейскому полуострову, а к Маточкину Шару. Вскоре после этого группа наткнулась на американское судно «Сэмюэл Чейз», чье облегчение при виде хорошо вооруженного корабля противовоздушной обороны и его противолодочного эскорта можно было представить. Но это чувство длилось недолго. Прежде чем американцы смогли перевести дыхание, сигнальный прожектор с «Посарики» предупредил их, чтобы они не пользовались радиосвязью: очевидно, поступил чей-то приказ. Американцы сигнализировали на корабли Королевского военно-морского флота: «Нас перехватывали сегодня трижды к югу от этого района, но нам удавалось затеряться в тумане, взяв на север. Можем мы присоединиться к вам?» Взгляда на список кораблей конвоя было достаточно, чтобы выяснить, что наибольшая скорость хода американского грузового судна была 10 узлов. Лофорд просигналил в ответ: «Иду к Маточкину Шару Новой Земли. Предлагаю сделать вам то же самое на максимальном ходу. «Тирпиц», «Хиппер» и шесть эсминцев идут курсом 060° от мыса Нордкап на 22 узлах». Упрямый американец снова спросил: «Так мы можем присоединиться к вам?» Корабль ПВО ответил: «Мой курс 102° и скорость хода 14 узлов». «Сэмюэл Чейз» просигналил: «Благодарю вас».

Об этом коротком обмене сообщениями офицер вооруженной охраны на борту «Сэмюэла Чейза» записал: «Он сообщил нам, что направляется к Новой Земле на предельной скорости. Несколькими минутами позже сказал, что идет к Маточкину Шару, и посоветовал нам делать то же самое. Вследствие большей скорости его хода мы в конце концов потеряли его из виду». Опустилась плотная завеса тумана – к облегчению британских моряков в их тяжелых испытаниях. Но корабль «Посарика» не снижал хода. Лейтенанту Холлу на «Лотус» был послан сигнал, чтобы он направлялся к Маточкину Шару, как только закончит поиск оставшихся в живых.

Холл достиг места нападения на «Панкрафт» после двух часов упорного продвижения на запад, приблизительно в 19.45. Первого взгляда на оставленное судно было достаточно, чтобы понять: американец, очевидно, вошел в ледяное поле и застрял в нем, до того как подвергся бомбардировке с воздуха. Судно было частично закрыто паром, поднимавшимся над его надстройкой, а спасательные шлюпки, переполненные членами экипажа, состоявшего в значительной степени из филиппинцев, находились на некотором расстоянии от судна в открытом море.

Не теряя времени, Холл взял на борт всех двадцать девять моряков со шлюпок, поторапливая их, поскольку «Лотус» был совершенно один в этом необъятном царстве океана и льда. Затем Холл приказал орудийным расчетам открыть огонь по «Панкрафту» и потопить его. Когда малокалиберная зенитная установка «пом-пом» и 4-дюймовая пушка корвета открыли огонь, капитан обреченного судна вскрикнул от страха и бросился за высадочной сетью в свою спасательную шлюпку. «Пом-пом» укладывал снаряд за снарядом в судно с расстояния всего в несколько сотен ярдов, а «Лотус» подходил все ближе и ближе к «Панкрафту». Надстройку охватило пламя. Джекобсон стал умолять Холла прекратить стрельбу: на его судне было более сотни тонн взрывчатых веществ. И тогда корвет лейтенанта Холла отступил с такой скоростью, какую позволяла мощность машины.

«Панкрафт» продолжал гореть более суток и наконец взорвался в 6 часов 7 июля. Взрыв был настолько громким, что его слышал даже конвой лейтенанта Грэдуэлла далеко на западе. К тому времени, когда судно «Олопана» наткнулось на пылающий «Панкрафт», его пустые спасательные шлюпки были загнаны во льды тем же самым южным ветром, который вынудил в конечном итоге четыре судна Грэдуэлла пробиваться из этих мест.

Три торпеды поразили «Ривер Афтон», и его судьба оказалась худшей среди всех судов.

После рассеяния конвоя в 22.30 предыдущего вечера судно Даудинга держало курс на северо-восток, как ему было предписано, пока не вышло к ледяному барьеру; затем, в густом тумане, оно на ощупь следовало на восток, направляясь к берегам Новой Земли, но достичь ее было не суждено. В течение дня туман рассеялся, а в 22.11 5 июля первая торпеда подводной лодки Бильфельда поразила машинное отделение судна. Через перископ командир U-703 увидел маленькую белую струйку дыма из кормы судна, постепенно замедлившего ход до нуля, но никаких признаков оседания не было. На площадке явственно услышали взрыв спустя сорок четыре секунды после того, как торпеда была выпущена. Его же услышал и Джон Римингтон, британский армейский офицер, взятый в плен за двенадцать часов до этого со шлюпок одной из более ранних жертв. На палубе грузового судна Бильфельд видел большие контейнеры, танки и самолеты.

На «Ривер Афтоне» поднялась неописуемая паника. Его капитан Гарольд Чарлтон дал приказ команде покинуть судно, и некоторые комендоры в спешке стали спускать спасательную шлюпку правого борта; шлюпка левого была разрушена взрывом. К ужасу Чарлтона, Даудинг посчитал, что судно сохраняет мореходность. Тогда Чарлтон напомнил ему, что капитаном судна является он. Даудинг настаивал, что, если после попадания торпеды судно не подает признаков погружения, значит, дойдет куда надо. Даудинг был ветераном со значительным конвойным опытом: он провел первый PQ на север России. Даудинг сказал, что вызовет по радио корвет, чтобы тот пришел и взял судно на буксир: «Ривер Афтон» и его груз стоят миллионы фунтов, и было бы неправильно бросать его. Чарлтон повторил, что он все еще капитан судна, в то время как прерогативы Даудинга как командира PQ-17 исчерпаны, поскольку конвоя как такового не существует. Как ветеран двух северных русских конвоев, он с одного взгляда определял, если судно обречено. Если же Даудинг желает остаться на борту, то пусть делает это под свою ответственность.

Одни моряки почти спустили спасательную шлюпку правого борта, другие два плотика, но их тотчас отнесло в сторону, поэтому никто не успел ими воспользоваться. Чарлтон с разрешения Даудинга сел в одну из шлюпок и, взяв с собой нескольких своих людей, отчалил. Даудинг и его сигнальщики остались на борту, полные решимости организовать спасение судна. Офицер-радист Джордж Гарстин продолжал передавать сигналы бедствия, но не получал никаких подтверждений о приеме, было опасение, что его не слышат.

Несколько офицеров Чарлтона также игнорировали приказ оставить судно и пытались спасти моряков, заблокированных в машинном отделении, куда быстро прибывала вода. Первая торпеда взорвалась в машинном отделении ниже ватерлинии. Четвертый механик только что спустился туда, чтобы принять вахту у второго, и дошел до платформы генератора, когда в него попала торпеда. Тяжелый генератор перевернулся и раздавил его. Второй механик, южноафриканец, лежал в быстро заполнявшемся водой машинном отделении с переломанными ногами. Старший механик, Эдвард Миллер, сразу организовал группу, чтобы спасти второго механика, взял с собой Перси Грея, шеф-стюарда из Ливерпуля, и его девятнадцатилетнего помощника кока Томаса Уоллера.

В этот момент вторая торпеда с U-703 ударила в машинное отделение «Ривер Афтона», уничтожив всех оставшихся внизу. Правую спасательную шлюпку опрокинуло взрывом, и все комендоры были сброшены в море. У старшего механика Миллера нога запуталась в разбитой швартовой лебедке, но товарищи помогли ему высвободиться, и он снова решил заняться спасением второго механика. Даудинг вернулся на мостик судна, чтобы уничтожить официальные бумаги; он увидел, что капитан Чарлтон оставил свои секретные документы нетронутыми, и тогда, положив и их в коробку с грузом, бросил за борт. Затем он пошел к световому люку машинного отделения, где Миллер и его помощники старались вызволить второго механика. Они нашли его лежащим на платформе вентилятора чуть выше пенящейся воды, поступавшей в машинное отделение. Молодой помощник кока Уоллер спустился по канату сквозь решетчатый настил, соорудил строп и поместил в него бесчувственного механика. С предельной осторожностью радист, Даудинг и еще несколько человек подняли его вверх. Стармех положил раненого коллегу на главной палубе на носилки, помещенные поверх спасательного плотика. Даудинг приказал всем занять места у спасательных плотиков, но не спускать их на воду, пока судно держится на плаву.

Море вокруг судна кишело борющимися с волнами людьми, на некоторых были спасательные жилеты. Чарлтон и Кук, средних лет офицер торгового флота, который получил назначение в Россию, кружили возле судна на своих маленьких шлюпках и вылавливали людей, насколько позволяла грузоподъемность.

Командир U-703 Бильфельд повернул на запад, но, к своему раздражению, увидел, что «Ривер Афтон» и не думает тонуть, хотя прошло двадцать минут после поражения первой торпедой. В 22.22 он выпустил по «Ривер Афтону» третью торпеду, когда капитан судна и его люди стояли наготове у спасательных плотиков. Торпеда попала в правый борт в районе трюма номер 5. Храбрый молодой помощник кока Томас Уоллер, которого оставили в машинном отделении после спасения второго механика, был убит на месте. Взлетели в воздух люки трюмов и контейнеры с грузами, раздался грозный шум воды, которая устремилась внутрь судна. Даудинг крикнул, чтобы спускали на воду плоты, и сам сел на малый плот с раненым механиком, главным стюардом и еще одним моряком. Они чувствовали, что судно кренится на правый борт, но затем оно стало погружаться кормой. Плот Даудинга повело через палубу, которую уже захлестывало водой, он цеплялся за краны и люки, с которых возросшим давлением воздуха в трюмах срывало крышки. Нос обреченного «Ривер Афтона» задрался, и судно стало уходить кормой под воду. На плот полилась вода с палубы и надстроек, и капитан судна с ужасом увидел, как фок-мачта идет на него, в то время как плот соскальзывал с тонущего судна. Когда судно погрузилось, эта мачта «поймала» небольшой плот и опрокинула его, сбросив Даудинга и всех остальных в ледяную воду.

Море было пусто, если не считать маленькой шлюпки, плавающих обломков, деревянных брусьев, плотика и цепляющихся за них людей. Даудинг подплыл назад к плоту, подобрал раненого механика, двух юных коков. Поблизости он увидел большой плот с девятью моряками на нем и меньший, с тремя офицерами-радистами и еще одним моряком. На некотором расстоянии находилась шлюпка с капитаном Чарлтоном и еще одна, перевернутая вверх дном, за которую держались с полдюжины людей. Чарлтон подогнал к ним плотик, и они забрались на него. Все попытки перевернуть опрокинутую шлюпку потерпели неудачу. На плотах не было ни компаса, ни продовольствия и лишь четыре весла на все пять плотов. В переполненной шлюпке Чарлтона у него на глазах умирал кочегар. Когда он умер, тело опустили в море, и Чарлтон произнес нечто вроде «прах к праху, пепел к пеплу» – все, что мог припомнить из ритуала похорон в море.

U-703 всплыла на поверхность только на короткое время. Один из ее офицеров спросил у моряков на плотах название их судна и о его грузе. На хорошем английском он выразил сожаление, что не может никого взять на лодку, передал большой кусок колбасы и воду и сказал, чтобы они держались курса на восток, Новая Земля находится в 200 милях. «Без весел это будет трудным делом», – прокомментировал Даудинг. Затем U-703 ушла в надводном положении искать новую жертву. В нескольких сотнях ярдов от шлюпки Чарлтона Даудинг нашел несколько дымовых буев на своем плоту и вскрыл их своим большим складным ножом. Повалил красновато-коричневый дым, но тяжелый дым низко стлался над спокойным морем. Казалось, что всем им пришел конец[88].

Через десять минут после того как третья торпеда Бильфельда поразила «Ривер Афтон», Уильям Джойс сообщал из Германии о первых деталях сражения вокруг арктического конвоя. Он закончил издевательски, сказав, что, мол, русские должны задать себе несколько вопросов насчет британских и американских обещаний военной помощи:

1. Какой процент груза, посланной в советские порты, дойдет до места назначения?

2. Ввиду признания, сделанного мистером Черчиллем и мистером Литтлтоном в палате общин относительно британской политики предпочтения количества перед качеством в вопросах вооружений, сколько из тех военных поставок, которые все же прибыли, стоят того, чтобы их разгружать?

3. Когда собирается материализоваться второй фронт?

3

В 18.30 5 июля, то есть спустя полтора часа после того, как германский линейный флот впервые увидели выходящим в море, британское адмиралтейство передало по радио адмиралу сэру Джону Тови, что, если немцы увидят флот метрополии идущим в восточном направлении, это могло бы лишить их охоты рисковать собственными кораблями вдали на востоке, где скоро будет конвой. Тови, получив сообщение адмиралтейства около 19 часов, не горел желанием принимать какие-либо иные меры, поскольку считал существенным придерживаться той же линии: пусть его эсминцы продолжают идти курсом на юго-запад для заправки топливом. Тем не менее он провел приготовления к тому, чтобы его флот временно развернулся на восток, если будут замечены самолеты-разведчики противника. Тем временем крейсеры Гамильтона только что засекли германский «Фокке-Вульф», а вскоре Гамильтону сообщили из адмиралтейства, что о положении его эскадры было сообщено в Германию с большой точностью. Следовательно, в 18.30 он вполне мог нарушить молчание в эфире, чтобы сообщить Тови о составе своей эскадры. Только теперь главнокомандующий узнал, что с Гамильтоном находятся эсминцы эскорта Брума и что некоторые из них сохраняли более 75 процентов топлива.

Приблизительно в 20 часов адмиралтейство радировало на корабли эскорта о своей самой последней оценке ситуации, весьма мрачной:

«Наиболее вероятным временем атаки со стороны надводных сил противника является сегодняшний вечер и ночь с 5 на 6 июля или завтрашнее утро, 6 июля. Противник может ударить в направлении 065° от Нордкапа».

Вкоре после этого они узнали, что русская подводная лодка K-21, по ее сообщению, «торпедировала» «Тирпиц». Были направлены просьбы в две эскадрильи Королевских ВВС, чтобы они поискали «Тирпиц». В 20.45 и в 21.06 адмиралтейство передало главнокомандующему настоятельную просьбу подумать, не представит ли собой «Тирпиц» притягательную цель для самолетов-торпедоносцев авианосца «Викториес» (если «Тирпиц» действительно поврежден), как только он, главнокомандующий, закончит дозаправку своих эсминцев.

На Тови такое предложение не произвело радостного впечатления. Он не видел реальной возможности ударить по «покалеченному» германскому линкору. «Тирпиц» мог проделать почти весь обратный путь на базу под прикрытием истребителей ближнего действия, в то время как на севере у немцев было более чем достаточно «Юнкерсов-88», чтобы противостоять любым «Альбакорам», которые могли бы атаковать «Тирпиц» вне зоны действия истребителей. В любом случае трудно представить, что немцы заранее не обеспечат прохождение линкора воздушным прикрытием, особенно если он поврежден, и что немецкая авиаразведка не дала гарантии, что флот метрополии не находится поблизости.

Задним числом можно критиковать эту аргументацию как преувеличение возможностей немецких военно-воздушных сил и по сопровождению военно-морских соединений, и по проведению надежной авиаразведки. Но достоин уважения заключительный аргумент Тови, что его собственный флагман, «Дьюк ов Йорк», имеет слишком мало топлива, чтобы ввязываться в такую операцию, и он не хочет дробить свой флот перед операцией вблизи вражеских берегов. В любом случае, как мы теперь знаем, весь германский линейный флот повернул обратно к Норвегии до 22 часов того вечера, и он, включая «Тирпица», к раннему утру 6 июля цел и невредим стоял на якоре.

Первые две разведывательные эскадрильи Королевских ВВС к 1.45 не нашли, конечно, никаких следов «поврежденного» «Тирпица», и тогда на обследование той же акватории послали 3-ю эскадрилью. Германский штаб ВМФ, чья служба радиоперехвата получила и расшифровала сигналы в эскадрилье, был в недоумении: там никак не могли понять, что это британцы все посылают да посылают самолеты искать какой-то неназванный поврежденный линкор, в то время как германский флот был давно отозван. В конце концов там предположили, что британцы, должно быть, все ищут тяжелый крейсер, который они, немцы, «потопили» во время вечерней атаки с воздуха 4 июля. На том и порешили[89].

Крейсерская эскадра контр-адмирала Гамильтона получила известие, что «Тирпиц», возможно, поврежден и что «Викториес» может быть задействован против него, незадолго до 22 часов того вечера. Гамильтон решил, что «Лондон» и «Норфолк» могли бы весьма пригодиться Тови тем, что пополнили бы запасы топлива на оставшихся эсминцах, и начал с дозаправки «Сомали» и «Фьюриес», в то время как «Уэйнрайт» заправился от «Норфолка». Больше эти корабли никак не использовали[90]. Действительно ли «Тирпиц» шел поврежденным у арктических берегов Норвегии или нет, но в одном адмиралтейство было уверено: три обстоятельные и независимые разведывательные миссии по линейному флоту противника, включавшему, как минимум, два линкора, показывали, что он направляется на северо-восток, в Баренцево море, где будет, по-видимому, в ранние утренние часы выбивать одно за другим грузовые суда. Что может помешать проведению этой операции? Благодаря отличной разведке с воздуха немцы, скорее всего, к этому времени знали, что флот Тови и крейсерская эскадра идут на запад, в сотнях миль от них, и из военных кораблей ничего крупнее корветов среди разбросанных грузовых судов нет.

В 2.30 ночи в адрес адмирала Бивена, старшего британского военно-морского офицера на севере России, адмирала Майлса в Москве и капитана 1-го ранга Дж. О. Монда, старшего британского военно-морского офицера в Архангельске, поступило предупреждение, что, возможно, будет предпринято нападение со стороны германского надводного флота на беззащитные грузовые суда, и указание принять меры к поиску спасшихся всеми имеющимися средствами, включая самолеты «Каталина» на севере России, не задействованные в поиске и слежении за кораблями противника.

В то же самое время британское адмиралтейство направило, возможно, наиболее отчаянный за все время войны сигнал на корабли бывшего эскорта, которые, как считали в адмиралтействе, еще защищают рассеянные грузовые суда:

«Весьма срочно. Атака со стороны надводных кораблей противника вероятна в ближайшие несколько часов. Ваша первостепенная обязанность – избежать уничтожения и вернуться на место атаки, чтобы подобрать оставшихся в живых после того, как уйдет противник».

Пятнадцатью минутами позже они сделали одну и последнюю попытку предотвратить надвигающуюся со всей очевидностью катастрофу: в 2.45 они послали радиограмму адмиралу Тови, призывая его еще раз подумать насчет варианта повернуть на восток, чтобы угрожать немцам быть отрезанными, если не больше, – при условии, что погода позволит самолетам противника зафиксировать этот маневр. Адмирал Тови не соглашался, потому что погода оставалась пасмурной и видимость была плохой. Но даже при этом он в 6.45 изменил курс флота метрополии на северо-восточный и приказал соединению Гамильтона присоединиться к нему. В 7.45 в вышине раздался гул одиночного самолета противника, закрытого от обзора слоями облаков. Тови попробовал привлечь к себе внимание противника орудийным огнем и тем, что поднимал в воздух самолеты. Он рассчитывал, что у немца проснется любопытство и тот доложит своему начальству о движении флота метрополии в восточном направлении. Но самолет прошел, ничего не заметив.

К 10 часам эскадра Гамильтона оказалась в поле зрения линейного флота в 15 милях от острова Ян-Майен, и в 10.40 Гамильтон встал под флаг Тови. После четырех часов этого оказавшегося бесполезным крейсирования в северо-восточном направлении, в условиях ветра с дождем и неблагоприятной для авиаразведки противника видимости, адмирал Тови снова развернул свой флот. Союзнический линейный флот, как и германский, направился домой.

Не все корабли эскорта Королевского военно-морского флота имели в своем распоряжении шифровальные книги, необходимые для раскодирования указания адмиралтейства «избежать уничтожения». Они продолжали идти каждый своим курсом в блаженном неведении.

Этого нельзя было сказать о кораблях ПВО: офицерам и команде «Посарики» и двух корветов, сопровождавших «Посарику», казалось, что конец испытаний для них близок. Они находились пока еще более чем в 200 милях от укрытия в Маточкином Шаре, но быстрее они идти не могли. После того как более ранняя радиограмма из адмиралтейства, предупреждавшая их, что наиболее вероятное время нападения со стороны немецких надводных кораблей – это наступающая ночь или раннее утро, произвела эффект разорвавшейся бомбы на «Посарике», командир корабля Лофорд созвал невеселое совещание в штурманской рубке. Все согласились, что теперь нечего и думать добраться до Архангельска напрямую. Их единственная надежда на выживание состояла в том, чтобы достичь ближайшей точки земли, даже, возможно, высадиться на берег с оставшимися запасами, и идти на юг пешком, «как настоящая экспедиция Шеклтона». Лофорд вернулся на мостик и приказал двум корветам идти рядом с ним, затем повторил приказ через мегафон. Он задал им курс и определил скорость хода 14 узлов – максимальных для этой флотилии. Наконец Лофорд отдал распоряжения привести корабль в боевую готовность и приказал, чтобы все три судна выстроились в кильватерную колонну, с целью создать у противника, если он увидит сквозь туман силуэты кораблей, впечатление крупного формирования.

С «Посарики» сигнализировали на корвет «Ла Малуин»:

«Ожидается, что противник атакует рано утром завтра, 6 июля. Когда мы окажемся в пределах досягаемости их тяжелых кораблей, мы развернемся к ним и будем стрелять сколько можем. Предлагаю, чтобы люди, свободные от вахты, поспали и отдохнули. С Божьей помощью выживем».

В голове каждого сидела одна мысль: когда покажется противник? Офицеры корвета «Ла Малуин» знали, что их единственная 4-дюймовая пушка способна разве что поднять шум, и это будет продолжаться до тех пор, пока залпы вражеского флота не потопят корабль; они не боялись – они были сердиты, что им уготовили такую судьбу.

После получения сигнала адмиралтейства лейтенант Карадус с корвета «Ла Малуин» написал один из наиболее трогательных пассажей своего личного дневника: «Номер 1 и я сам думаем, что этот сигнал – последняя соломинка. Мы будем уничтожены, если не успеем пройти к Маточкину Шару, и нас потопят у берегов Новой Земли еще в Баренцевом море. «Посарика» разговаривает с нашим флагманом по мегафону, и остается мало сомнений, что конец приключениям настал. Все становятся молчаливыми. Оживленнее лишь в радиорубке, где радист ловит каждый сигнал в надежде, что даст нам какую-то разгадку. Я устал и замерз, хотя в каюте включен электронагреватель. Записываю это перед тем, как четыре часа поспать». Прежде чем прилечь, Карадус увидел на камбузе старшину, в функции которого входило снабжение корабля боеприпасами – самая неблагодарная работа[91]. Он читал Новый Завет. «Поговорил с ним несколько минут. Он сказал, что готов умереть, если на то Божья воля. Я лег на свою койку и помолился. Заснул снова в надежде, чтобы все случилось во сне». У адмиралтейства, подозревал Карадус, имелась самая смутная информация о ситуации.

Солнце встало в 4 часа – но это не значит, что до этого была ночь. Напарник боцмана, усталый и напуганный, позвал его опять на вахту. «Машины дают по-прежнему 150 оборотов. Поднимался на мостик с мыслью о том, что интересного пришло за это время из адмиралтейства. Или вообще ничего не приходило? Увидел дюжину моряков, жавшихся к выхлопной магистрали. На них были спасательные жилеты и каски. В этом патетическом зрелище я увидел предсказание нашей судьбы». По самым последним данным, германские эсминцы отделяло от корвета всего 160 миль, а до Маточкина Шара оставалось еще более 180 миль, то есть двенадцать часов хода при их нынешней скорости.

Далеко позади них корвет лейтенанта Холла «Лотус» на полном ходу возвращался на восток после операции по спасению моряков с «Панкрафта». Впередсмотрящие доложили о «высоких столбах дыма» за горизонтом – как если бы это было горящее судно недалеко от курса, которым они шли, поэтому Холл решил разобраться, что к чему. Когда они приблизились, столбы укоротились, а затем и вообще исчезли – краткие выбросы густого коричневого дыма, испускаемого дымовыми шашками, которые Даудинг за несколько часов до этого пустил по воде возле своего спасательного плота. Если бы сверхъестественный арктический мираж не увеличивал эти крошечные дымовые сигналы, то спасшиеся с судна «Ривер Афтон» наверняка погибли бы в последующие несколько часов. Они были в ужасном состоянии. Даудинг, стюард и парень-вестовой три часа держались на плоту после гибели судна, другие из немногих спасшихся находились на плотах и одной утлой шлюпке. Последнюю сотню ярдов корвет рассекал волны между обломками и трупами.

Когда маленькая шлюпка капитана Чарлтона оказалась рядом с корветом, моряки на ней были так ослаблены, что не могли добраться до высадочных сетей. Два человека на носу шлюпки вообще еле шевелились: один был тяжело раненный второй механик, его фуражка закрывала один глаз, говорить он не мог; второй – офицер, присматривавший за ним. С корвета видели, как второй офицер пробовал заговорить с механиком, а затем начал доставать вещи из его карманов; он снял с его пальца обручальное кольцо и затем поднялся на борт корвета. Механик остался один в шлюпке. Лейтенант Холл поинтересовался, в чем задержка. Мрачный британский офицер спросил, нельзя ли поднять тело механика на борт, чтобы достойно похоронить его в море. Холл приказал оставить покойника в шлюпке и отходить: он опасался, что подводная лодка, потопившая «Ривер Афтон», могла скрываться поблизости, чтобы дождаться другого судна, которое подойдет подобрать спасшихся, и торпедировать его. Из пятьдесяти девяти человек, что были на борту судна «Ривер Афтон», двадцать три, включая комендоров, погибли. Оба штабных офицера, бывшие с Даудингом, также погибли, когда судно пошло ко дну[92].

Для PQ-17 5 июля стало днем массового истребления. Около полуночи U-703 радировала адмиралу Шмундту в Нарвик: «Точка AC.3568. Потоплен «Ривер Афтон», 5479 тонн. Груз – самолеты и танки. Три торпеды». Командир добавил, что у него 75 кубометров дизельного топлива, так что на некоторое время его еще хватит. Приблизительно в то же самое время U-408 вышла из Нарвика, чтобы присоединиться к атакующим. Ее цистерны были полны, а команда горела желанием действовать. Потопленное Бильфельдом судно «Ривер Афтон» стало шестым среди уничтоженных за один день стаей «Ледовый дьявол». Шмундт особенно похвалил за более близкое взаимодействие ВВС и подводных лодок, за исключением, конечно, достойного сожаления случая атаки со стороны «Юнкерса-88» на U-334.

К утру 6 июля рапорты, поступившие в его штаб, показали, что уцелевшие суда рассеяны на большой площади далеко к востоку от 40-го меридиана. Вскоре после полуночи авиаразведка сообщила об обнаружении двух грузовых судов и двух, судя по виду, эсминцев, шедших почти прямо на восток к Новой Земле, вероятно к Маточкину Шару; это были, по всей видимости, корабль ПВО «Паломарес» и тот из кораблей конвоя, который мог тягаться с ним в скорости. Такой широкий крюк на восток, казалось, подтверждал, по мнению Шмундта, что капитан «Карлтона» раскрыл немцам, что пункт назначения конвоя – Архангельск, «и в этом случае, – комментировал Шмундт, – у подводных лодок есть еще превосходные перспективы для успешных действий».

В течение первых утренних часов группа ВМФ «Север» информировала Шмундта, что их намерением было приказать подводным лодкам следовать за конвоем до границы приблизительно 80 миль от русских берегов, затем развернуться и прочесать путь движения конвоя, насколько хватит топлива, уничтожая отставшие и добивая поврежденные суда, на которые они наткнутся. Штаб адмирала Шмундта согласился, что это хороший план. Незадолго до 6 часов на подводные лодки поступили результаты полуночной авиаразведки, и Шмундт приказал лодкам, не имеющим соприкосновения с судами противника, перейти к югу между 42-м и 48-м меридианами, разворачиваясь обратно по достижении 70-й широты. Он приказал подводной лодке U-355 (командир Ла Бауме) передать краткую метеосводку и добавил для всех: «Операция «Согласие» прекращается».

4

Утром крейсерское соединение контр-адмирала Гамильтона заняло позицию под флагом своего главнокомандующего.

Вначале Тови приказал ему следовать со всем своим соединением к Исландии, но несколько часов спустя приказал идти «Лондону» к Скапа-Флоу вместе с флотом метрополии, а остальным кораблям следовать к Исландии без него.

Прежде чем корабли разошлись, адмирал Гамильтон направил на три других крейсера собственное объяснение происходящему, поскольку никаких иных из Уайтхолла не пришло. В какой-то момент у него была мысль направить на каждый корабль отдельное сообщение, настолько важным казался ему его нравственный долг, но потом он решил объяснить командирам, что соединение «действует по приказам более высокой инстанции», в распоряжении которой, похоже, имеется полная информация о всех привходящих фактах.

«Наш уход, – передал он, – был проведен на полном ходу, чтобы избежать встречи с более мощной силой после того, как мы покинули конвой. Вопреки ожиданиям, враг мобилизовал все свои тяжелые суда, одновременно поддержанные самолетами берегового базирования, причем в районе, где не могло идти речи о поддержке со стороны наших тяжелых кораблей ввиду отсутствия на нашей стороне авиации берегового базирования».

Командир крейсера «Норфолк» Белларс ответил: «Я надеюсь, что в следующий раз нам повезет больше». Командир американского «Уичито» Хилл передал: «Было удовольствием и честью находиться под вашей командой». Белларсу Гамильтон ответил: «Жаль, что мы не можем встретиться и обсудить дела. Теперь я думаю о перспективе. Я полностью разделяю оптимизм относительно перспектив PQ-18». А на американские корабли он передал: «Мне жаль, что нам не дали повоевать. Возможно, PQ-18 позволит нам с большей пользой потратить наши деньги. Пока что конвой, кажется, понес небольшие потери».

Глава 7

Новая Земля

6 июля – 14 июля

Мое судно и груз сейчас в порту Советского Союза.

В. Ловгрен, капитан американского грузового судна «Уинстон-Сэйлем», после того как посадил его на мель и высадился в заливе арктического острова

1

Новая Земля – это пара арктических островов длиной 600 миль, разделенных узким изломанным проливом под названием Маточкин Шар, проходящим на расстоянии примерно 400 миль от северной их оконечности. Острова являются восточной границей Баренцева моря.

В большей своей части Маточкин Шар тянется между высокими скалистыми берегами и местами сужается до 700 ярдов – с наносными песчаными отмелями по обе стороны. В 1942 году на всем его протяжении в 50 миль было только три маленьких селения: Лагерный на западе, полярная геофизическая лаборатория и радиостанция Матшар – на северо-восточном конце. И вот к этому негостеприимному проходу из недружелюбного Баренцева моря в Карское самостоятельно устремилось большинство кораблей и грузовых судов после рассеивания конвоя PQ-17. Казалось невероятным, что германские корабли или, по крайней мере, их эсминцы могли бы последовать за ними через пролив в Карское море.

Первыми судами, которые 6 июля увидели огромные и негостеприимные острова, оказались корабли эскорта Королевского ВМФ, сопровождавшие «Паломарес», включая тральщики «Бритомарт», «Хэлсион» и «Саламандер», а также «Замалек» со 153 спасенными, сгрудившимися на его палубах. Одно грузовое судно, «Оушн Фридом», сумело удержаться за ними. В 11 часов моряки увидели землю, на что многие уже и не надеялись. По приказу старшего группы тральщик «Бритомарт», хорошо знакомый с этими водами, ушел вперед, маневрируя, чтобы избежать ударов субмарин. Следом преодолевал трудный вход в пролив малый конвой. Командир «Бритомарта» докладывал потом:

«Когда мы проходили пункт Столбовой, никто с берега не отреагировал на нас, и я пошел дальше на 7 узлах. Возле поселка Лагерный я застопорил ход, чтобы к нам смог подойти катер с русским морским офицером и командой из одного моряка. Там был установлен пулемет, который офицер направил на «Бритомарт». Он не говорил по-английски, но я сумел дать ему понять, что мы не враги и что нам нужна якорная стоянка. Катер с офицером ушел к берегу, а я отправился доложить о ситуации на «Паломарес».

К 14.30 вся группа пошла вслед за тральщиком и встала на якорь у Лагерного, где глубина составляла 30 футов. Через два часа Джонси созвал совещание на борту «Паломареса». Обсуждали, стоит ли выйти в Карское море или немного переждать здесь и кратчайшим путем пройти в Белое море и далее в Архангельск. В разговор вступил лейтенант Стэмвиц с «Бритомарта» и сказал, что знает по собственному опыту: с другого конца пролив забит льдами – там условия отличаются от тех, что на западном конце пролива, где они теперь находятся. По приказу Джонси приготовили к вылету гидросамолет «Уолрас», который они взяли с собой два дня назад; он слетал, быстро вернулся, и летчик доложил, что прохода действительно нет – пролив забит льдами.

Другой корабль ПВО, «Посарика», шел к Маточкину Шару всю ночь, выдерживая вместе со своей флотилией максимальную скорость хода в течение полутора суток. Когда они были на некотором расстоянии от входа в пролив, корабль «Посарика» застопорил ход и приказал двум корветам – «Ла Малуин» и «Поппи» – покружить вокруг него с целью противолодочного прикрытия. «В связи с задержкой в команде резко возросло напряжение», – записал лейтенант Карадус с корвета «Ла Малуин», который понял, что причина остановки – неполадки с машинами на «Посарике».

Никто не знал, где теперь находятся эсминцы германского линейного флота. Радиостанции корветов перестали принимать сообщения на таком отдалении, и на «Посарике» получали только немногочисленные изолированные сигналы.

В 14 часов наконец увидели землю. Британские моряки явственно разглядели ледники, заснеженные вершины и множество заливов – «очень пустынные и непривлекательные земли, но на них так и читалось «Добро пожаловать». Три часа спустя увидели мыс Столбовой с маленькими красными строениями и с трудом разглядели вход в пролив, а в 18 часов уже входили в него. Машинные телеграфы стояли на «малый вперед». Спасибо русским – они хорошо оборудовали фарватер навигационными знаками. Приготовились бросить якоря в бухте Поморской на правом берегу при входе в пролив, но у противоположного берега, под Лагерным, увидели «Паломарес» и компанию.

Между двумя однотипными кораблями произошел радиоообмен:

«Паломарес»: «Милости просим к нам на базу».

«Посарика»: «Можно бросить якорь у вас на заднем дворе?»

«Паломарес»: «Конечно. Становитесь на якорь от меня слева по борту с носа, и наши орудия смогут держать под прицелом вход в пролив».

Поскольку вновь прибывшие стали напротив поселка, они могли видеть простенькие дома на берегу, людей – мужчин, женщин, детей – и нескольких больших собак. Команде раздали бинокли, но смотреть особенно было не на что. После всех тревог и приключений основным было желание поспать, но в 19 часов на корвет «Ла Малуин» с одного из кораблей ПВО последовал приказ поднять якорь и выйти в Баренцево море, чтобы встретить какое-нибудь грузовое судно и проводить его в пролив. Становилось очевидным, что остатки эскорта, которые собирались в проливе, должны попытаться собрать грузовые суда в конвой и довести их до Архангельска.

Далеко в море самое быстрое из грузовых судов конвоя, «Хузиер», держало курс прямо на юг, к входу в Белое море, когда в 17.30 вечера с него увидели американское «Либерти», шедшее курсом прямо на восток. Это был «Сэмюэл Чейз». Спасательные шлюпки на нем были спущены почти до воды. Думая, что «Сэмюэл Чейз» терпит бедствие, «Хузиер» спросил, нужна ли помощь. Оттуда ответили, что помощь не нужна, но поблизости находится германская оперативная группировка из подводных лодок, эсминцев и, возможно, тяжелого крейсера. Когда «Хузиер» подошел поближе, то узнал, что другое судно идет к Маточкину Шару, и тоже решил взять курс на этот пролив. Панамское судно «Эль Капитан» также решило отсидеться в проливе, пока шум не уляжется, и американское «Бенджамин Харрисон», которое вначале держало курс на залив Моллера, двинулось к проливу, а вскоре с него увидели и три других судна, подходившие к незаметному входу в пролив.

Корвет «Ла Малуин» собрал четыре судна и еле-еле выстроил их в кильватерную колонну. Из пролива дул сильный ветер, и командир корвета с трудом сумел дать через мегафон инструкции на суда. «Команды были сильно возбуждены», – писал Карадус. Везде шумно приветствовали крошечный корвет, когда он проходил рядом.

К 22 часам все четыре судна благополучно встали на якорь в проливе. Один человек из команды «Сэмюэла Чейза» сошел с ума в течение последних двух дней. Его передали на спасательное судно под медицинское наблюдение. В последующие часы в пролив вползли, нещадно дымя, траулеры-ветераны, имевшие максимальную скорость хода 11 узлов: «Лорд Остин», «Лорд Миддлтон», «Нодерн Джем». Самое трудное для Королевского военно-морского флота осталось позади. В Маточкином Шаре они были в относительной безопасности от атак надводных кораблей. Все военные суда стояли на якоре, и их 4-дюймовые орудия были нацелены на вход в залив.

На кораблях эскорта орудийные расчеты получили впервые за несколько суток возможность выспаться. Разговор вернулся к событиям 5 и 6 июля и командам адмиралтейства относительно их «долга» избежать уничтожения: «Моряки, кочегары, старшины – все соглашались, что в течение ночи 6 июля их должно было разнести в пух и прах несколько раз. Был страх. Минуты тянулись, словно дни. Они не ощущали ни голода, ни жажды, но были выпиты галлоны чая». А этот удар с воздуха, два дня назад! Сто пятьдесят самолетов атаковали больше трех часов. «Нашу кормовую зенитку, «пом-пом», то и дело заедало, выпустили только 150 снарядов. «Эрликоны» были эффективны, но эту зенитную установку вполне можно было бы заменить большим количеством «эрликонов». Во время затишья офицер, заведовавший снабжением, громко читал Новый Завет трем молодым морякам. Радар работал прекрасно, гидролокатор использовался мало, ему время от времени мешала близость эсминцев». В своих дневниковых записях за 6 июля Карадус недоумевает: «Мы все-таки захотим узнать, почему суда были рассеяны, – и заключает: – Возможно, мы услышим полный рассказ от старшего военно-морского представителя в Архангельске, если мы доберемся туда».

К концу дня в пролив медленно вошел корвет «Лотус», напоминая пароход с туристами: на борту у него было десятков шесть людей, подобранных с потопленных судов. Его шумно приветствовали. С «Ривер Афтона» оставшиеся в живых были пересажены на один из кораблей ПВО, а уцелевшие с «Панкрафта» перешли на борт одного из американских грузовых судов. Даудинг решил остаться на «Лотусе». Начиная с полуночи корветы стали патрулировать вход в пролив, прощупывая глубины гидролокатором, чтобы не дать проникнуть в пролив немецкой подводной лодке. Не было никаких сведений о траулере «Эйршир», который успели полюбить и на корвете «Ла Малуин», и на других судах. Таким образом, в Маточкином Шаре нашли прибежище семнадцать единиц; к сожалению, только пять из них были грузовыми судами.

А где же находились другие грузовые суда? По крайней мере семь из них – в северных водах Баренцева моря, они держались границ ледяного поля и шли на максимальном ходу к Новой Земле. Во главе американский «Либерти» «Джон Уидерспун», загруженный танками и боеприпасами, за ним более чем в 150 милях беспорядочно шли «Алкоа Рейнджер», «Эмпайр Тайд», грузовое судно с катапультируемым самолетом, «Беллингем», «Хартлбери», «Олопана» и «Уинстон-Сэйлем».

В 10.45 утра с «Олопаны» заметили приближающийся «Фокке-Вульф» – огромный четырехмоторный бомбардировщик. Люди, занимая свои места по боевому расписанию, думали, что это конец. Капитан Стоун настолько был в этом уверен, что приказал передать сигнал о воздушной тревоге в эфир вместе с координатами судна. Он также выбросил за борт в мешке с грузом шифровальные книги, велел радисту сообщить и об этом факте. Самолет, однако, атаковать не стал, а, сделав несколько кругов над судном, ушел. «Мы решили, что он передал сообщение для штурмовиков, – рассказывал впоследствии Стоун, – и дал нам отсрочку на три-четыре часа». Весь день наблюдатели всматривались в небо, боевые расчеты не отходили от постов, но атаки так и не последовало.

Разведывательный бомбардировщик «Фокке-Вульф» из 1-й эскадрильи 40-й авиаэскадры возвратился на свою базу в Тронхейме, и к 11.30 утра его отчет о полете уже лежал на столе адмирала Шмундта в Нарвике. Самолет доложил об обнаружении семи судов – «вероятно, передовой части PQ-17», – двигавшихся у границы льдов, очевидно, к Новой Земле. Вскоре после этого германская служба радиоперехвата подтвердила координаты этих судов, – несомненно, по сигналу бедствия с «Олопаны». Адмирал Шмундт приказал подводным лодкам, имевшим топлива в достатке, быть в готовности атаковать суда; каждая из таких лодок должна была передать мгновенный сигнал о своей позиции, чтобы позволить ему спланировать атаку.

Ранним утром 6 июля далеко на западе от Маточкина Шара, к счастью, появился советский танкер «Донбасс» – в том самом месте, где дрейфовали три спасательные шлюпки с затонувшего «Дэниела Моргана». Капитан танкера Павлов пригласил американских моряков к себе на борт. Хотя они были физически измотаны после трехсуточных непрерывных боевых тревог и ночи, проведенной в открытых шлюпках, но добровольно вызвались составить расчет 3-дюймового орудия танкера, а также стали дополнительными вахтенными на постах наблюдения. Танкер возобновил свой путь на юг, прямо к Белому морю. Скоро у Павлова появилась причина быть благодарным американцам: одинокий «Юнкерс-88» дважды заходил в пике на танкер; при втором заходе американцы выпустили снаряд так близко к пикирующему самолету, что тот отвернул и ушел, разбрызгивая одним двигателем топливо и теряя высоту.

Тогда же «Джон Уидерспун» вышел из туманной завесы, в которой скрывался в течение десяти часов, – это произошло приблизительно в 5.30. Как и «Дэниел Морган», это было одно из грузовых судов, которое накануне безуспешно пыталось тянуться за судном ПВО «Паломарес» и его противолодочным эскортом, пока те не изменили курс и не оторвались от него. Как только «Джон Уидерспун» вынырнул из тумана, его заметила немецкая подводная лодка, шедшая параллельным курсом. Субмарина погрузилась, не оставляя у американцев никаких сомнений относительно своих намерений. Началась борьба. Американцы выпустили девятнадцать снарядов по следу перископа, приближавшемуся к ним. Постепенно подводная лодка оказалась за кормой судна и отстала. Прекратилась и стрельба.

На 12.30 «Джон Уидерспун» полагал, что находится в 20 милях от Новой Земли, и Кларк, его владелец и капитан, решил сделать бросок напрямую к входу в Белое море. Судно легло почти на южный курс. Погода окончательно прояснилась, по воде лишь время от времени пробегала зыбь.

В 16.40 подводная лодка U-255 (командир капитан-лейтенант Рехе) дала по судну залп из четырех торпед и на этом прекратила тридцатичасовое преследование упрямого «Джона». С субмарины с расстояния 800 ярдов увидели шестидесятиметровый столб дыма над ним. Судно развернуло вправо, оно потеряло курс, из него повалил пар, но никаких признаков оседания не было.

Рехе подготовил к выстрелу пятую торпеду. Позже второй механик судна писал:

«6 июля. Капитан решил идти к Белому морю. В 16.40, когда я стоял на вахте, подводная лодка попала торпедой в трюмы номер 2 и 3, а вторая торпеда – в трюмы номер 4 и 5. Приказ покинуть судно. Застопорили машины, команда поднялась наверх. Когда поднялся я, то все шлюпки уже отошли, кроме старпомовской. Я прыгнул в нее, и мы быстро отчалили. Подводная лодка подошла ближе и выпустила еще одну торпеду по судну, которое разломилось надвое и затонуло».

Командир подводной лодки Рехе наблюдал предсмертные муки судна. Один из его офицеров снимал спасательные шлюпки кинокамерой, в то время как другой нацелил на них пулемет. Рехе увидел, как носовая и кормовая мачты стали клониться друг к другу, и понял, что корма отваливается. Сразу после этого «Джон Уидерспун» камнем пошел на дно. Рехе провел U-255 рядом со спасательными шлюпками, ища капитана. Его офицеры дали американским морякам сигарет, воды и коньяку и подсказали, куда идти, чтобы избежать пакового льда на пути к Белому морю. «Мы потеряли одного человека, матроса Отиса Лидинга, который утонул, – написал Даниель Платт, второй механик, в своем дневнике. – Мы вытянули его из воды, увидели, что он мертв, и снова опустили в воду. Мимо нас проходили суда, и радист сказал мне, что некоторые из них освобождают эфир, чтобы дать возможность тонущим быстрее послать SOS».

Командир лодки Рехе не передавал в Нарвик сигнал о победе: он и выстрелил по американскому судну сразу четырьмя торпедами, чтобы не позволить тому послать сигнал бедствия, и преуспел в этом. Рехе не хотел, чтобы стало известно его местонахождение.

То, что приветствовалось в высоких инстанциях как «тесное взаимодействие» между авиацией и подводными лодками, временами имело неприятный привкус для командиров субмарин.

Американское судно «Панатлантик» водоизмещением 5411 тонн твердо шло на юг, к входу в Белое море. Его владелец и капитан, Дж. О. Сиберт, поставил на вахту семь наблюдателей, вооруженных биноклями. Судно хранило эфирное молчание, со всех сторон горизонт был чист. Его возможность добраться до России была вполне реальной, но по крайней мере две подводные лодки уже маневрировали, стараясь выйти на удобную позицию для атаки, не зная о присутствии другой. Судно было гружено танками, сталью, никелем, алюминием, пищевыми продуктами, двумя нефтеперегонными кубами и (по некоторым причинам для людей, знающих потенциал Советского Союза в производстве взрывчатых веществ, это трудно понять) значительным количеством кордита. Одной из подводных лодок была U-88 под командованием Бомана, которая днем раньше потопила два судна конвоя. Ранним утром Боман заметил дым на горизонте, в 100 милях от Маточкина Шара; выяснилось, что это одиночное грузовое судно, твердо держащее курс на юг. Боман стал упрямо преследовать судно в продолжение всего утра и дня, часто продираясь сквозь полосы тумана, покрыв дистанцию в 100 миль. И наконец, в 18 часов начал маневрировать, выбирая позицию для атаки.

В 18.10 «Юнкерс-88» спикировал на «Панатлантик», и две бомбы попали в трюм, где находился кордит. Нос судна разнесло, фок-мачта рухнула на ходовую рубку. Никакие сигналы бедствия не успели подать в эфир – столь внезапной была атака, и буквально через три минуты разъяренный командир подводной лодки увидел, как его приз исчезает под водой, унося с собой жизнь двадцати шести человек, вынуждая остальных покинуть судно. Эту же сцену наблюдает и другой разозленный командир, находящейся неподалеку от подводной лодки, – Бильфельд, пребывающий под свежим впечатлением от потопления им «Ривер Афтона», за которым его U-703 также охотилась в течение всего дня. Утром он уже успел выпустить по нему две торпеды, с максимально возможной точностью оценив скорость хода цели. Обе торпеды прошли мимо. В 18.45 он всплыл на поверхность и передал, что жертва «потоплена самолетом». У него оставалась только одна торпеда и 68 кубометров дизельного топлива. Рапорт Бильфельда означал для Шмундта, что из десяти лодок в полной боеготовности у него останется только шесть. Правда, скоро к ним должны были присоединиться еще три – U-251, U-376 и U-408 – с полным комплектом торпед и достаточным запасом топлива.

Они имели небольшой шанс обнаружить противника – разве только патрулируя по линии к югу от грузовых судов, о координатах которых было известно из последних сообщений. Согласно данным авиаразведки, с южного конца Новой Земли имелся ледовый барьер, простиравшийся до самого входа в Белое море. Суда должны были бы обойти льды, чтобы добраться до Архангельска. Адмирал Шмундт направил три новые подводные лодки, чтобы они патрулировали рядом с другими у западной границы этих льдов и были готовы напасть на оставшиеся немногочисленные суда, тогда как там будут уверены в своей безопасности. Оставшимся лодкам он предоставил право продолжать свободный поиск.

В 5-м соединении германских ВВС предполагали, что от конвоя PQ-17 оставалось максимум десять – двенадцать судов, и некоторые из них шли на северо-восток, в то время как другие на юго-восток или прямо на юг. «Разведка боем» продолжалась. 1-я эскадрилья 26-й авиаэскадры – та, что провела смелую торпедную атаку на конвой с малой высоты 4 июля, – попыталась провести днем повторную масштабную операцию против всех оставшихся грузовых судов, и в частности против малой группы из четырех, замеченных у северо-западного побережья Новой Земли. Однако погода ухудшилась, и не нашли вообще ни одного.

Поздно вечером 6 июля из военно-морской группы «Север» в штаб адмирала Шмундта передали по телефону, что с самолета обнаружен британский танкер, поврежденный накануне; он оставлен командой и дрейфует в северной части Баренцева моря. Его груз – нефть – был бы крайне полезен рейху. Группой «Север» был предложен план: взять танкер подводной лодкой на буксир. Шмундт, должно быть, лишился дара речи, услышав сверху такое предложение. Танкер («Олдерсдейл») был очень далеко от ближайшей подводной лодки, да и в любом случае это было технически невыполнимо. Киль же настаивал, что с танкером надо так или иначе разобраться.

В 23.40 адмирал Шмундт передал на подводные лодки:

«1. Рехе (U-255), Боман (U-88) и Ла Бауме (U-355) – сообщить свои координаты;

2. Ла Бауме – искать танкер, по сообщениям ВВС на 8.30, дрейфующий в точке [AC]3571».

Часом позже Шмундт получил ответ от Рехе, что в 23 часа он был недалеко от острова Южный Новой Земли, в нескольких сотнях миль от поврежденного «Олдерсдейла». В то же самое время пришло запоздалое сообщение от молодого командира подводной лодки U-355 Гюнтера Ла Бауме, который передал, что он, Боман (U-88) и Бильфельд (U-703) находятся в ожидании недалеко к западу от Рехе (U-255) с намерением действовать совместно против групп или отставших одиночных судов, которые могут появиться в их поле зрения. Погода благоприятная, добавлял он, хотя полосы тумана время от времени мешают им.

Германское Верховное командование теперь полагало, что от конвоя осталось не более семи судов. Вечером 6 июля германский штаб ВМФ отметил:

«Это самый большой успех, когда-либо достигнутый против врага одним ударом – ударом, который нанесен путем образцового взаимодействия между авиацией и подводными лодками. Тяжело груженный конвой судов, часть из которых шла несколько месяцев из Америки, был фактически уничтожен напрочь как раз перед достижением места назначения, несмотря на мощнейший эскорт.

Тяжелый удар нанесен по русской военной промышленности и флоту противника. Эффект этого сражения мало чем отличается от битвы, проигранной врагом в военном, материальном и моральном отношениях. В течение трехдневной операции, проходившей при самых благоприятных условиях, подводные лодки и военно-воздушные силы достигли того, что было целью операции «Ход конем» – атакой наших надводных сил на грузовые суда конвоя».

Вечером 6 июля Шмундт не слышал ничего, что могло бы зародить в нем подозрение насчет семнадцати судов, укрывшихся в Маточкином Шаре; все внимание было сконцентрировано на тех, которые все еще находились в море. Если германские победные реляции были так точны, то откуда было взяться еще каким-то судам?

Ранним утром 7 июля настроение на одиночных грузовых судах, все еще пробиравшихся к Новой Земле, было довольно мрачным. Как вспоминал капитан «Олопаны» Стоун, часть моряков по три-четыре дня не спали, и в машинном отделении «некоторые люди из вспомогательного персонала чувствовали себя особенно разбитыми». Его судно, груженное взрывчаткой, фосфором, грузовиками и высокооктановым бензином[93], шло вдоль ледового барьера к трем заливам, показанным на картах за мысом Спидвелла, где его люди могли хоть немного отдохнуть; но теперь, когда их заметил разведывательный «Фокке-Вульф», им придется отказаться от этого. Когда они достигли намеченной цели, то увидели заблокированные донным льдом заливы и далее необитаемую горную местность, да столь неприветливую, какой моряки никогда не видели: ни укрытия для выброшенных на берег, ни пристанища для судна, не имеющего карт этих вод. Единственная имеющаяся на борту лоция рекомендовала судам держаться в 5–8 милях от побережья Новой Земли, поскольку эти места должным образом не исследованы картографами.

Теперь, когда последние надежды на отдых рассеялись, проблем в команде «Олопаны» прибавилось. Капитан судна Стоун собрал команду в своей кают-компании и объяснил людям, что их положение намного лучше, чем тех моряков, которых оставили дрейфовать в открытом море в спасательных шлюпках за тридцать шесть часов до этого – в трех сотнях миль и в открытом море. «Я убедился, что они лучше прочувствовали ситуацию», – написал Стоун.

Все утро он обсуждал со своим старпомом «за» и «против» курса на залив Моллера на юго-западе Новой Земли и пережидания там в течение нескольких дней. Согласно лоции там имелся маленький населенный пункт, куда раз в год, в сентябре, заходило судно. Стоун вскрыл конверты с секретными приказами: там были указаны несколько рандеву в Баренцевом море, через которые конвой должен был пройти при обычных обстоятельствах; содержалось остережение против «срезания углов»[94]. Стоун увидел в этом предупреждение, что большие участки моря заминированы. Не заминировали ли русские и залив Моллера?

С другой стороны, в июле в этих местах в среднем девятнадцать дней были туманными. Стоун более склонялся к тому, чтобы рискнуть пойти открытым морем, прячась в тумане, чем направляться в не размеченный на картах залив. Он думал пойти прямо на юг, держась на рекомендованной десятимильной дистанции от берега, а затем совершить бросок к Белому морю. «Новым фактором было то, – писал он, – что в тот день два судна были торпедированы к югу от нас». Одно – вероятнее всего, «Джон Уидерспун» – передало, что по нему было выпущено три торпеды. Другое судно радировало только, что оно передало сигнал бедствия, но сам сигнал не был получен. Капитан Стоун рисковал, когда, успокоив зарождающееся волнение в команде, сказал людям, что берет курс прямо на Белое море.

Тот факт, что было зафиксировано увеличение числа грузовых судов, которые направляются к Новой Земле, породил у адмирала Шмундта мысль, что они, возможно, хотят прорваться через Маточкин Шар в Карское море; он считал этот вариант более вероятным, чем попытку бегства на юг вдоль западного побережья массивных островов и далее в Белое море. И он предложил разместить подводные лодки, находящиеся в боевой готовности, в соответствии с этим его мнением. Когда Боман (U-88), сообщил утром, что намерен заняться поиском судна, замеченного авиацией на северо-западе от входа в Маточкин Шар, и затем двигаться ближе к берегу, Шмундт не возразил. В этом случае Боман был бы в состоянии атаковать любое судно, намеревающееся прорваться через Маточкин Шар, а также те, которые направились к югу вдоль берега Новой Земли.

В 12.30 ему показалось, что свободный поиск не обещает дальнейших успехов: он передал Ла Бауме и Бильфельду, чтобы первый, после того как добьет поврежденный «Олдерсдейл», а последний, после того как разделается с судном, чье неосторожное поведение в эфире позволило немецкой службе радиоперехвата с большой точностью определить его координаты, вместе с тремя другими командирами подводных лодок – Бранденбургом, Рехе и Боманом, – установили линию патрулирования с востока на запад. При этом каждая подводная лодка должна патрулировать участок в 40 миль; эта линия должна была начинаться от северной стороны входа в Маточкин Шар. Чего не знал Шмундт, это того, что ко времени издания его приказа пролив был уже заполнен быстроходными судами, которые вошли туда еще за день, и только очень немногие все еще тянулись к проливу с севера.

Когда Рехе на U-255 тем ранним утром шел вдоль побережья Новой Земли, чтобы занять позицию, он заметил два судна, идущие ему навстречу приблизительно в 40 милях от места, где он торпедировал днем раньше судно «Джон Уидерспун». Он быстро занял позицию для выстрела и выпустил по второму из двух судов, американскому «Беллингему», торпеды из второго и четвертого аппаратов; первое уже вышло из зоны выстрела. Одна из торпед поразила судно, сделав пробоину в правом борту, но боевая часть торпеды не взорвалась, и «Беллингем» ушел на глазах у Рехе[95].

Почти сразу Рехе увидел другое одиночное грузовое судно, «Алкоа Рейнджер», приближающееся к нему с северного горизонта на 13 узлах и не производящее никаких противолодочных зигзагов. Через девяносто минут единственная торпеда сделала большую пробоину в трюме номер 2 судна, «слегка осев на нос, замерло, выпуская клубы пара». Команда оставила судно, и во время этой операции «капитан судна слабо ориентировался в обстановке и не проявил лидерских качеств», по докладу вооруженной охраны судна. У Рехе осталось три торпеды, и он не мог позволить себе использовать одну для «удара милосердия» по судну. Подводная лодка всплыла и с близкой дистанции сделала шесть выстрелов из своей пушки по судну.

Затем субмарина подошла к спасательной шлюпке капитана и его офицеров, и с борта на ломаном английском поинтересовались названием судна, портом назначением и грузом (который был записан как «самолеты»), ориентировали в направлении ближайшего берега, сфотографировали шлюпки и спросили, достаточно ли им провизии, после чего субмарина в надводном положении ушла на юг.

Судно затонуло через четыре часа. Далеко на севере британское грузовое судно «Эмпайр Тайд» появилось из тумана как раз во время нанесения удара по «Алкоа Рейнджер», и британцы наблюдали эту сцену в бинокли. Недалеко от торпедированного судна они увидели не менее трех немецких подводных лодок в надводном положении, одна из которых отделилась и пошла на скорости к «Эмпайр Тайд». Капитана судна Харви не надо было уговаривать, как поступить. Машинный телеграф прозвенел «полный вперед», судно развернулось резко на северо-запад и пошло под прикрытие берега. Только удостоверившись, что оно оторвалось от преследователя, капитан прекратил паническое бегство, направившись к заливу Моллера (известному также как Кармакульский залив). Залив не был заминирован, чего так боялись на «Олопане», и капитан Харви спрятал свое большое судно за островом, предполагая пробыть там, пока британское военно-морское командование не пришлет достаточного эскорта, чтобы гарантировать безопасное прохождение в Архангельск.

2

Первым достигло севера России не грузовое судно, а один из кораблей эскорта Королевского военно-морского флота – корвет «Дианелла». Он пришвартовался в Архангельске утром 7 июля. Его командир лейтенант Рэнкин был немедленно доставлен катером в «Норвежский дом», чтобы объяснить капитану 1-го ранга Дж. O. Монду, что случилось с конвоем PQ-17. Монд был старшим британским офицером ВМФ в Архангельске.

Все, что Монд получал до этих пор, были сигналы бедствия с многочисленных грузовых судов и ряд путаных сообщений из адмиралтейства, в том числе и от первого морского лорда, требующих от Монда и адмирала Бивена, старшего офицера британского ВМФ на севере России, принять меры по поиску любыми возможными способами всех оставшихся в живых моряков. Лейтенант Рэнкин увидел груду сообщений на столе Монда. Последний сказал Рэнкину, что ситуация, похоже, складывается так, что до десяти судов находятся в восточной части Баренцева моря и их, вероятно, в два раза больше там на дне. Так или иначе, надо как можно лучше организовать спасение оставшихся в живых. Он уже обратился к капитану 1-го ранга Королевского ВМФ Дж. Кромби, чтобы тот выделил свою 1-ю флотилию тральщиков для спасения людей и эскортирование оставшихся судов до порта; эту задачу Кромби наотрез отказался выполнять, объяснив, что его флотилия находилась в заполярной России для траления мин. Кромби по старшинству был выше Монда, так что проблема была решена именно таким образом.

Монд убеждал лейтенанта Рэнкина, чтобы тот развернул свой корвет и предпринял – в одиночку и крайне опасный – поиск спасательных шлюпок. Рэнкин согласился выйти в море, но только после того, как будет исправлено незначительное повреждение радиостанции и корабль заправится.

В Полярном адмирал Бивен, старший британский офицер ВМФ на севере России, располагал под своим командованием лишь каким-то старым рыболовецким траулером. Капитаном на нем был Дрейк из добровольческого резерва Королевского ВМФ, родом из Плимута. Бивен попросил русских выслать суда, чтобы подобрать моряков союзников, но ему ответили – вероятно, правдиво, – что у них нет подходящих судов для выполнения такой задачи. Дрейк вызвался идти в одиночку на своем невооруженном траулере. Бивен мог ему дать разве что общую идею, где искать оставшихся в живых; затем мужественный моряк вышел на поиск шлюпок вместе с одним молодым врачом, взяв недельный запас продовольствия. В полночь корвет «Дианелла» также вышел в море со своей стоянки в Архангельске, взяв 235 тонн топлива, достаточного для одиннадцатидневной спасательной миссии. Два малых корабля, независимо друг от друга, взяли на себя задачу обойти несколько сотен тысяч квадратных миль моря.

В полдень 7 июля все германские радиостанции, вещавшие на Германию, передали специальное объявление, которому предшествовали ритуальные фанфары и барабанный бой. В конфиденциальном отчете Би-би-си отмечалось, что объявлению была придана «исключительная важность». Это было первое коммюнике германского Верховного командования о битве с конвоем, выпущенное штаб-квартирой фюрера.

«СПЕЦИАЛЬНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ

Верховное командование Вооруженных сил объявляет: начиная со 2 июля 1942 года проводилась крупномасштабная операция против движения вражеских конвоев, предназначенных для Советского Союза. В операции в водах между мысом Нордкап и Шпицбергеном, в 300 милях от северного побережья Норвегии, принимали участие самолеты и боевые корабли.

Соединения бомбардировщиков и германских подводных лодок атаковали крупный англо-американский конвой в Северном Ледовитом океане и уничтожили большую часть его.

Конвой состоял из 38 грузовых судов и перевозил самолеты, танки, боеприпасы и продовольствие. Все это направлялось в Архангельск и находилось под сильной охраной тяжелых вражеских кораблей, эсминцев и корветов. В тесном взаимодействии между военно-морским флотом и германскими Военно-воздушными силами один тяжелый американский крейсер и 19 грузовых судов общим водоизмещением 122 000 брутто-регистровых тонн были потоплены бомбардировщиками, 9 судов общим водоизмещением 70 400 брутто-регистровых тонн – подводными лодками, то есть всего 29 судов водоизмещением 192 400 брутто-регистровых тонн.

Остатки полностью рассеянного конвоя продолжают подвергаться атакам. Большое число американских моряков были спасены спасательными самолетами и взяты в плен».

Немецкое утверждение, что потоплен крейсер, вызвало оживленный обмен сигналами между тремя крейсерами соединения Гамильтона, направлявшимися к Исландии. Позже командир «Норфолка» Белларс передал на два американских тяжелых крейсера, которые красиво шли вместе с ним: «Германское радио утверждает, что один тяжелый американский крейсер потоплен с конвоем. О ком из вас идет речь?» С легким флотским юмором командир «Уичито» Хилл тут же ответил: «Привилегию имеет старшинство по званию, так что это, должно быть, «Тускалуза». Белларс передал, что он уверен, что его «Норфолк» не потоплен, поскольку он отнюдь не чувствует себя призраком, а Хилл скептически ответил, что с его крейсера «Норфолк» выглядит порой призрачно»[96].

В Маточкином Шаре рассвет вторника 7 июля выдался весьма благоприятным: над головой облака, а горизонт ясен. В 13 часов коммодор Даудинг созвал на борту корабля ПВО «Паломарес» совещание, на которое пригласил пятерых капитанов грузовых судов и командиров кораблей эскорта; в это время корвет «Лотус» нес противолодочную вахту на входе в пролив. Некоторые из капитанов грузовых судов, возглавляемые Джоном Тевиком с судна «Эль Капитан», выступали за то, чтобы суда отсиделись в проливе, пока не утихнет суматоха вокруг конвоя, и затем незаметно прокрались к Архангельску. Высокие утесы с обеих сторон защитили бы от пикирующих бомбардировщиков. Офицеры военных кораблей, и особенно командиры обоих кораблей ПВО, придерживались другого мнения. Во-первых, было понятно, что немецкие эсминцы ищут их; как только какой-нибудь немецкий самолет установит, что в проливе семнадцать судов, противник может заминировать вход в пролив или заблокировать его подводными лодками, а затем развлекаться бомбометанием с высоты. Отмечалось, что в то время как над морем вне пролива неизменно стоит туман, в проливе – хорошая, ясная погода. Капитан Тевик предположил, что немцы дважды подумают, прежде чем напасть на такое осиное гнездо, но большинство отвергло его доводы.

Капитаны других судов спорили насчет того, что последние сигналы, полученные из Лондона, можно истолковывать так, что немецкие надводные корабли ищут их; и командиры кораблей эскорта согласились, что оба корабля ПВО должны взять на себя значительную роль в отвлечении сил противника. Даудинг тем временем попросил Архангельск, чтобы на заключительном участке пути им придали эскорт истребителей.

После того как лейтенант Бидуэлл возвратился с совещания, его корвет «Ла Малуин» направился на противолодочное патрулирование у острова Черный. Небо было обманчиво голубое, в воздухе чувствовалась морозная ясность. Перед всей командой корабля старпом корвета, ирландец, в плавках прыгнул за борт – поплавать. Он еле добрался до трапа. Его подняли на борт, красного от холода и лишившегося дара речи от шока. От работавших на полную мощность обогревателей в каютах было мало проку. Моряки включили радио и услышали по Би-би-си, что Александрия по-прежнему в руках британцев. Потом была германская сводка новостей, в частности о PQ-17: «Германское радио утверждает, что потоплено 29 судов из 38, за остальными идет охота».

Якоря со дна пролива поднимали чистыми, без грязи. Вскоре после 19 часов при замечательной погоде тральщик «Бритомарт» высунул нос из пролива и провел последнюю проверку на отсутствие подводной угрозы. Почти сразу после этого маленький конвой в новом построении вышел в море с намерением пойти на юг до Канина Носа и войти в Белое море. «Лотус» с Даудингом на борту возглавлял конвой, «Хэлсион» был старшим эскорта. Траулер был определен «спасательным судном», так как на борту «Замалека» теперь было уже 154 спасенных с других судов. Некоторые моряки фотографировали пролив на выходе в приятном убеждении, что они никогда его больше не увидят.

У них за спиной были 1600 миль опасного пути из Исландии, оставались еще 900 самых трудных миль. Это были только остатки PQ-17, но все же было пять грузовых судов, которым так или иначе нужно прорываться к Архангельску.

Было некоторое уныние относительно перспектив этого небольшого конвоя: штурман одного из тральщиков обнаружил, что курс, установленный «Паломаресом» (принявшим на себя обязанности флагмана) в соответствии с полученным по радио советом старшего британского офицера ВМФ на севере России, давался во всех справочниках как неподходящий для навигации в это время года из-за тумана и льда. И действительно, как только они покинули Маточкин Шар, их окутал плотный туман. Одно из грузовых судов, «Бенджамин Харрисон», потеряло конвой и вернулось, чтобы спрятаться в проливе. В эскорте заподозрили, что это, вероятно, сделано преднамеренно. На экранах радаров корабли эскорта видели, что суда все более рассеиваются в ужасном тумане. Нервное напряжение стало невыносимым, после того как туман сгустился еще более и температура воздуха резко понизилась.

«Продолжаем идти южным курсом, – писал лейтенант Карадус в своем дневнике, – прижимаясь к берегу. Получен сигнал, что «Дианелла» и три русских эсминца находятся в пути, чтобы присоединиться к нам. Топлива на 8 утра – 76 тонн. Молочный порошок теперь нормирован, овсянка закончилась, хлеб тоже нормирован, картофеля дают меньше, в меню включен рис. Часто обсуждаем судьбу «Эйршира» [противолодочного траулера]».

Радары корветов работали безостановочно – большое подспорье в густом тумане. Но громкое завывание радара было источником постоянного раздражения для команды. В какой-то момент с корвета «Ла Малуин» увидели сквозь туман нечеткий силуэт судна и решили приблизиться, чтобы разобраться, с пушками наготове. Силуэт приобрел отчетливые черты траулера «Лорд Миддлтон», отставшего от конвоя и потерявшего свое место в общем строю. Пока траулеру и корвету помогали опознать друг друга, стал терять строй весь конвой. В течение нескольких часов приходили сигналы бедствия от подвергшихся нападению судов. Джон Тевик оказался прав: сигналы бедствия поступали от судов, атакованных подводными лодками прямо на том пути, которым конвой шел к Архангельску, в 5 милях от побережья Новой Земли.

Вскоре после полудня 7 июля командир подводной лодки Рехе радировал адмиралу Шмундту о последней победе U-255: «Точка АТ.4876, два грузовых судна исчезли в южном направлении. Потопил «Алкоа Рейнджер» из Нью-Йорка, 5116 тонн – самолеты. От меня ушло на северо-запад большое грузовое судно. Преследую». «Большое грузовое судно» – это был «Эмпайр Тайд» – скрылось в бухте Моллера, и Рехе потерял его из виду; но на северном горизонте начали появляться другие суда, и он взял курс на них.

Напомним, что к 14 часам Шмундт отдал приказ командирам подводных лодок Ла Бауме, Бильфельду, Бранденбургу, Рехе и Боману установить линию патрулирования у северных подходов к Маточкину Шару; молодому капитан-лейтенанту Ла Бауме было приказано также вначале добить поврежденный танкер «Олдерсдейл». Но час или два спустя «Олдерсдейл» был замечен Бранденбургом (U-457), и тот одной прицельно выпущенной торпедой нанес ему «удар милосердия», а затем пошел занимать позицию, предписанную ему Шмундтом.

Тактика Шмундта была построена на том, что большая часть оставшихся судов конвоя PQ-17 еще должны были подойти к северо-западному побережью Новой Земли, а также пройти Маточкин Шар или войти туда, и в его расчеты не входило, что в этот самый момент семнадцать судов могут выходить из пролива южнее установленной им линии патрулирования. Сигнал, поступивший в 17.30 с U-88 Бомана, впервые озвучил опасения Шмундта, что ловушка расставлена слишком поздно. Боман, позиция которого была определена возле самой северной стороны входа в Маточкин Шар, предположил, что фрагменты конвоя уже проскользнули сквозь сеть. Прочесав акваторию в районе мыса Сухой Нос, он не обнаружил ничего.

После этого он попросил разрешения участвовать вместе с Ла Бауме в операции против поврежденного «Олдерсдейла», не зная, что Бранденбург уже решил вопрос. Шмундт заявил: «Ввиду малого числа судов, оставшихся от конвоя, для подводных лодок наиболее перспективно действовать против тех целей, которые они уже обнаружили, и отказаться от идеи пребывания в патрульных зонах». Пока лишь Ла Бауме, который только что прислал сообщение на этот счет, и Рехе видели противника, так что Шмундт передал:

«Адмиралу – командующему силами в Арктике, для «Ледяного дьявола».

Всем действовать против судов, о которых сообщили Ла Бауме и Рехе. Передавайте координаты даже одиночных судов».

Он также добавил, что вопрос с танкером, о котором говорилось в сообщении Ла Бауме, уже решен.

Нетрудно вообразить беспокойство Гюнтера Ла Бауме, когда он получил такой ответ. Это у него был пока что самый неудачный конвой: 2 июля на него сбросили шесть глубинных бомб, на следующий день он совершенно потерял его из виду, а 4 июля в густом тумане нашел остров Медвежий вдалеке от того места, где конвой должен был находиться по его расчетам. В течение следующего дня его подводная лодка вышла на множество отставших судов, но в тумане ее застал врасплох корабль эскорта. Ему оставили бесславную работу преследования и потопления оставленного командой танкера, но даже и этот малый кусочек был у него оттяпан другой подводной лодкой. Наконец, в 14.50 7 июля он заметил свое первое «живое» грузовое судно, быстроходное, на всех парах шедшее у входа в Маточкин Шар и очень близко к берегу. Он бросился за ним в погоню: теперь-то у него не перехватят добычу в последний момент!

Через перископ он видел, что судно вооружено двумя тяжелыми орудиями и несколькими зенитками. На трубе видна была буква «H». С 800 ярдов он дал залп из всех четырех главных торпедных аппаратов по несчастному судну и отвернул право на борт. В течение долгих сорока семи секунд его радист[97] следил за шумами торпед, рвавшихся к жертве на глубине 12 футов под водой.

3

Когда мы сталкиваемся с очередным уничтожением союзнического судна, одного из двадцати потопленных в ходе этого конвоя, трудно не дать притупиться нашим чувствам, не загрубеть перед чередой трагических потоплений, торпедирований, перекличек личного состава в спасательных шлюпках. Но когда это двадцать первое судно опускается на дно, приходит время со всей ясностью вспомнить, что мукам подвергались не суда и грузы, а страдающие человеческие существа. Они были обыкновенными мореходами, но их работа была опаснее, чем у большинства людей; это были люди с присущими им чертами характера, имевшие семьи, надежды и планы на будущее, они бывали и мужественными, и не очень смелыми, но, уходя в море, они оставляли все свои проблемы и горести на земле. Описание конца «Хартлбери» может символизировать историю всех и каждого из людей и судов, которые «остались в море», как говорили про своих погибших товарищей немецкие подводники.

Краткий эпизод у побережья Новой Земли показал все трагичные и безжалостные черты войны на море в их наиболее жестоком проявлении. Владелец и капитан судна «Хартлбери» Джордж Стивенсон уже был награжден орденом Британской империи за таран, который он совершил, управляя другим судном, против вражеской подводной лодки посреди Атлантики за несколько месяцев до этого. Он не остановился, чтобы выловить из воды людей, и, когда на обратном пути его судно было выбрано подводными лодками для атаки в самой середине конвоя, он с мрачной непреклонностью клялся себе, что его потопили в отмщение за утонувших товарищей.

Ла Бауме видел попадания своих торпед и сквозь водяную завесу наблюдал, как судно кренится на правый борт и медленно теряет скорость. Второй помощник на «Хартлбери», Нидем Форт, так описывал в дневнике этот трагический момент:

«7 июля. 19.40. Торпедированы. Подменил на чай помощника. Спускаясь с мостика, буквально угодил на торпеду, которая взорвалась прямо под ногами: страшный взрыв, треск, все потемнело, со стороны «обезьяньего острова»[98] меня окатило водой вместе с разными обломками. Я почувствовал сильный удар по голове, оглушивший меня, и единственной мыслью было добраться до другого борта, прежде чем ударит вторая торпеда, – понадобилось немалое присутствие духа. Через пустую ходовую рубку, заливаемую водой, пробрался к другому борту, и тут взорвалась вторая торпеда. На этот раз палуба ушла из-под ног, и я упал на спину».

Старпома Гордона также бросило на палубу, одна рука у него неловко подвернулась, но он был жив. В радиорубке радист потерял сознание, когда на него упал тяжелый усилитель. Станция была разбита.

Первая торпеда сделала большую пробоину возле кубрика команды, и полдюжины стюардов в панике выскочили оттуда, падая друг на друга; вторая подняла стену воды, которая достала до опоры «эрликона», установленного на верхнем мостике, выше ходового, смыв пятерых моряков за борт. Сама опора упала на капитана Стивенсона, который после взрыва первой торпеды бросился к выходу с мостика.

Вместе с капралом морской пехоты старпому удалось вытащить капитана судна из-под деформированной стали и бетонных блоков, прижавших его к палубе. Стивенсон, невысокий, крепко скроенный йоркширец, казалось, был цел, не считая сильно поцарапанной головы. Ругаясь на чем свет стоит, он содрал с себя мокрую одежду и натянул сухой плащ.

Судно сильно накренило, оба двигателя стали, палубы были деформированы взрывами, из котлов шел пар, свист которого заглушал все другие звуки. Не успел Стивенсон приказать покинуть судно – все уже бросились к двум спасательным шлюпкам. Каждая вмещала тридцать шесть человек, а на судне их было пятьдесят девять, включая комендоров и отделение сигнальщиков («Хартлбери» был вице-флагманом в PQ-17). Шлюпка правого борта, однако, была разрушена взрывом, и тогда все бросились к спасательной шлюпке левого борта. Несколько человек взялись за спусковое устройство.

Капитан Стивенсон побежал к корме, чтобы посмотреть, сняты ли спасательные плоты, а старпом спустился с мостика по трапу к носу, чтобы проверить, готовы ли плоты, закрепленные на вантах фок-мачты. Своей единственной здоровой рукой – другая была повреждена при взрыве торпеды – Гордон неуклюже стал высвобождать плот левого борта, в то время как кто-то занимался правым. Его плот внезапно снесло в море, и Гордон тут же прыгнул за борт и взобрался на плот. Мешал фалинь[99], которым плот был прикреплен к судну, и Гордон перерезал его карманным ножом.

«Хартлбери» продолжал по инерции двигаться, и, когда плот оказался у середины судна, Гордон увидел картину, от которой у него кровь застыла в жилах: единственная неповрежденная спасательная шлюпка, полная людей, разрушилась прямо в море, и ее продолжало тянуть за судном. Она опрокинулась, потом выровнялась, но теперь там было полно воды, лишь нос и корма торчали из-под низких волн. А вокруг море кишело моряками, которые держались на воде или барахтались. Еще до этого помощник, Нидем Форт, подошел к спасательной шлюпке левого борта и приказал курсанту морского училища спустить шлюпку на фалах[100].

К несчастью, курсант потравил носовой фал, и лодка рухнула носом в море, набрав воды и выбросив в море несколько глупцов, которые забрались в нее. Этот ужасный случай посеял панику.

Если бы спасательная шлюпка была пустой, когда ее спускали, несчастья, вероятно, не случилось бы. Тем временем посредине корабля произошло другое бедствие: несколько остававшихся на борту коков и кочегаров сумели спустить одну из двух малых шлюпок судна на единственной шлюпбалке, причем с тремя или четырьмя моряками в ней. Она быстро затонула, потому что забыли вставить пробку в отверстие для слива воды. Она сразу же ушла кормой под воду. Потом, несколько дней спустя, ее, пустую, выбросило на берег Новой Земли[101]. Одним из тех, кто погиб тогда, был двадцатилетний третий радист, который только окончил вахту, когда в судно попала торпеда. Этот радист, Джордж Стори, ранее потерял отца при налете на Шеффилд, и перед тем, как «Хартлбери» вышел в море, чтобы присоединиться к PQ-17, мать Джорджа попросила первого бортрадиста, Ричарда Фернсайда, позаботиться о Джордже, потому что у нее никого, кроме него, не осталось.

«Хартлбери» быстро оседал и кренился на правый борт. Фернсайд выбрался из разрушенной радиорубки и бросился к правому борту, где несколько человек успешно спустили кормовой плот. На нем уже было тринадцать человек, тогда как рассчитан он был только на восьмерых, самое большее – на девятерых. Плот был под водой, и большинство людей было по грудь в воде, когда Фернсайд добрался до него. Ему не нашлось места, чтобы сесть, и он, а также еще трое моряков были вынуждены стоять. Это спасло им впоследствии жизнь.

Плот старшего помощника Гордона быстро подошел к затопленной спасательной шлюпке левого борта. Восемь человек спустились вниз по металлическому тросу к ней, залитой водой, и, минуя ее, попадали на плот, едва замочив ноги по пути. С полным комплектом, с восемью моряками, плот Гордона отошел от борта и отдался на волю волн.

Помощник и второй помощник появились наверху у поручней, когда плот начал отчаливать. На борту судна еще находилось десятка два человек, а плотов и шлюпок для них не было. Единственной надеждой оставалась затопленная большая шлюпка, медленно буксируемая судном. Второй помощник и многие другие спустились по канатам в эту шлюпку.

«Моей единственной надеждой, – писал Нидем Форт, второй помощник, – была спасательная шлюпка левого борта, полная воды и державшаяся на одном фале. В ней находилось несколько человек, и дюжины людей, плавающих в воде, кричали. Я спустился по канату. Все мы по пояс находились в ледяной воде».

Через десять минут после того как Ла Бауме выпустил первые четыре торпеды, а затем и пятую с дистанции 1000 ярдов, он увидел, как в небо взметнулся футов на четыреста столб водяной пыли и дыма, а трубу и часть надстроек сбросило в море. Хребет судна был переломлен, «Хартлбери» резко накренился на левый борт.

«Третья торпеда попала в цель прямо рядом с нами. Диксон, храбрый моряк, обычно молчаливый, закричал, что мы обречены, – продолжал вспоминать второй помощник».

Нидем Форт был предпоследним, забравшимся на затопленную шлюпку, он скользил туда по стальному канату, которым шлюпка первоначально крепилась на ее штатном месте, а когда закричали, что судно переворачивается, он спрыгнул с высоты последних нескольких футов. Гарольд Спенс, молодой первый помощник капитана, уже спускался вниз, в шлюпку, по канату, когда восемнадцатилетний помощник стюарда Артур Спулер топором перерубил его, все еще связывавшего шлюпку с обреченным судном. Она упала кормой вниз, а первый помощник остался висеть над волнами.

Около двадцати человек, находившихся в шлюпке, с отчаянием вычерпывали из нее воду, но любая небольшая волна снова наполняла ее, перекатывая через планшири[102]. Лишь резервуары плавучести позволяли ей держаться на воде. Единственным веслом второй помощник пытался поставить тяжелую шлюпку вразрез волны, но это было невозможно. Он написал потом: «Каждый из нас, очевидно, покорился судьбе», – понимая, что, пока шлюпка так переполнена, нет никакой надежды двигаться.

Вскоре после того, как третья торпеда попала в судно, оно разломилось на три части и стало погружаться. Корма ушла в воду, а нос поднялся вверх, и моряки увидели одинокую фигуру, в отчаянии бегущую по покатой палубе к корме, теперь поднявшейся над волнами. Она поднималась выше и выше, неподвижные винты вышли из воды футов на сорок. Вода каскадом лилась с тонущего судна. Показалась пробоина в районе пятого трюма, через которую был виден люк. Все взгляды сидящих в шлюпке были прикованы к человеку, который карабкался вверх, держась за поручни, неуверенно передвигался по корме, теперь принявшей почти горизонтальное положение. Потом человек спрыгнул в море – это был капитан судна Стивенсон.

Он упал рядом со спасательной шлюпкой второго помощника, и его втащили на борт. Когда Форт обернулся, чтобы бросить последний взгляд на погибающее судно, он увидел еще одного человека на борту, который поднимался по трапу с главной палубы на мостик. Поднявшись, человек обернулся, и все узнали в нем Гарольда Спенса, который только что висел на перерубленном канате между небом и водой. Все увидели, как он снял спасательный жилет, плащ и, наконец, фуражку. Было понятно, что человек смирился со своей судьбой. Когда судно со стоном погрузилось в волны, последнее, что увидели сидящие в шлюпке, – одинокую фигуру Гарольда Спенса, он, прощаясь, махал им с мостика. Потом волны сомкнулись над ним. Спенс женился всего за десять дней до выхода «Хартлбери» из Сандерленда в свое последнее плавание. Это был лишь один из множества трагичных эпизодов в огромной картине бедствий конвоя.

Плотный туман раздался, и из него, урча двигателями, показалась немецкая подводная лодка U-355. Ледяная вода сбежала с нее, и на мостике показалось с полдюжины подводников. Капитан-лейтенант Ла Бауме сказал в ту ночь, что это было зрелище не для слабых: очень много людей с грузовых судов уже погибли, а положение большинства из тех, кто оказался на плотах и в шлюпках, было довольно безнадежным. Помощник командира U-355 подошел к одному из плотов и спросил о тоннаже судна, названии и грузе; на все эти вопросы он получил точный ответ. Офицер подводной лодки дал людям на плоту курс на ближайшую землю, в то время как пулеметы субмарины были постоянно наведены на них. Затем на плот передали буханку черного хлеба, обернутого в фольгу, вместе с бутылкой джина и бутылкой рома. Затем плот оттолкнули от борта.

Ситуация теперь была такова: помимо одного или двух плотов только с одним-двумя моряками на каждом, были еще два спасательных плота и одна шлюпка, в которых находились все оставшиеся в живых. У старпома было девять человек, у офицера-радиста – четырнадцать, и еле держалась на поверхности еще залитая водой шлюпка с двадцатью моряками, сидящими почти полностью в воде, включая капитана судна и второго помощника. Об этом рассказывает дневник последнего: «В разгар всех наших бедствий из тумана появилась подводная лодка».

Лодка держалась на дистанции от шлюпки, немецкие офицеры с лодки спросили, кто капитан. Стивенсон уже предупредил свою команду, чтобы на него не указывали, да он и не был похож на капитана в своем потрепанном плаще. Моряки надеялись, что немцы возьмут их на время на борт, чтобы можно было осушить шлюпку; но те были настроены агрессивно. С мостика подлодки громко и язвительно спросили: «Вы ведь не коммунисты. Что же вы воюете на стороне коммунистов?»

Затем U-355 отклонилась в сторону, опасаясь, возможно, что если подойдет слишком близко, то может совсем потопить несчастных. В Нарвик адмиралу Шмундту был отправлен рапорт о победе[103].

«Подводная лодка всплыла на поверхность и подошла к нам, – писал Нидем Форт в своем дневнике, – но только чтобы спросить название судна, и затем отошла, оставив нас в таком положении, хуже которого не придумаешь».

Людям на плоту старпома Гордона немцы дали хлеба и спиртного, но было нечто более важное: они сказали им, что берег находится всего в 3 милях. Тем, кто находился в шлюпке капитана, они, однако, ничего не дали и ничего не сказали. Лишенные каких-либо надежд, оставленные одни в безмолвном тумане, почти все моряки поумирали в течение нескольких часов. В дневнике Форт продолжает:

«Люди в команде начали умирать один за другим: первым – кочегар Хатчинсон, затем парнишка, обслуживавший кают-компанию, далее матрос Кларк, старина Сиббит, прекрасный товарищ, затем 16-летний паренек, обслуживавший каюты, матросы Диксон и Хансен. Все они поумирали в течение нескольких часов, их без церемоний сталкивали в воду, чтобы облегчить шлюпку. Немного позже умерли старший механик, паренек – помощник кока, еще один кочегар; к полуночи скончались старший и второй стюарды, кок, комендор, матрос Джессен. Какая трагедия! И всего в 3 милях от земли. Все уходили одинаково: впадали в сон, мысли начинали блуждать, потом глаза делались стеклянными – и конец. Остается надеяться, что это была не самая тяжелая смерть.

Я чувствовал себя очень плохо, стоя по пояс в воде, пытаясь целый час работать веслом, но постепенно осознавал, что со мной происходит то же, что и с другими: я буквально цепенел от ледяной воды. Потом пробрался в носовую часть, где мы сгрудились все вместе. Лодку крутило, и по всему ее дну из конца в конец перекатывались волны. Вконец замерзшие, мы все прижимались друг к другу, ноги у людей побелели и абсолютно потеряли чувствительность.

Погода в полночь успокоилась, но теперь вдобавок ко всем другим неудобствам у меня началась морская болезнь. Теперь нас оставалось лишь пятеро: капитан Стивенсон, я, матрос Мэй, кочегар Стори, помощник стюарда Спулер».

Позже Нидем Форт свой мрачный рассказ сделал более подробным.

«Джеффри Диксон, который был среди первых, кто ушел из жизни, более чем за час до этого начал сходить с ума, он бессвязно говорил, что у них нет никакой надежды и все они вот-вот умрут. Он сидел до подмышек в воде, через какое-то время начал опускать голову в воду, пытаясь утопиться; другие удерживали его; через некоторое время он, казалось, погрузился в сон, затем постепенно глаза открылись, и по неестественному положению его тела второй помощник понял, что он мертв. Он и еще один моряк аккуратно подняли его над бортом шлюпки и бережно столкнули в море.

Многие из кочегаров попали в шлюпку прямо из котельного отделения и были одеты только в жилеты и рубашки. Они первыми и уходили из жизни.

Сиббит был следующим в этой цепочке. До войны он продавал церковную утварь. Он был хладнокровным, спокойным и собранным, но потерял все надежды на спасение, хотя и сидел-то на самом носу, – не до такой степени был погружен в воду, как все. Он заснул, и в следующий момент я понял, что все кончено.

Спулер, молодой стюард, вызвался сплавать, опоясавшись фалом вокруг пояса, к ближнему плоту, который казался более жизнеспособным, чем шлюпка. Он проплыл только полпути, когда тяжелая мокрая одежда начала тянуть его вниз. По приказу Стивенсона его подтащили назад в шлюпку, едва живого. В результате своей отважной попытки вызволить нас из беды Спулер лишился обеих ног.

По мере того как британские моряки один за одним уходили из жизни и их опускали за борт шлюпки, она поднималась все выше, и когда из нее вычерпали воду, то волны уже перестали захлестывать наше суденышко. К раннему утру там остались только пятеро из двадцати, слишком ослабевшие и разбитые, чтобы всерьез позаботиться о выживании. Но и теперь нечеловеческими усилиями единственного оставшегося в живых кочегара, Джона Стори, люди кое-как установили мачту шлюпки и подняли на ней оранжевый парус. Но, ослабевшие, они не смогли поставить мачту совершенно вертикально, и парус не наполнялся ветром так, чтобы тащить шлюпку вперед. Не говоря ни слова, кочегар Стори выпрыгнул за борт шлюпки и поплыл куда-то. Моряки едва успели заметить это, как Стори исчез в тумане. Они пару раз тихо окликнули его, но не сделали никаких усилий, чтобы направить шлюпку за ним. Теперь их осталось только четверо».

Смерть пожинала богатый урожай и среди четырнадцати человек на плоту радиста Фернсайда. Люди, которые достигли плота первыми, вынуждали последних четырех прибывших стоять; только эти четверо и пережили ночь. Первым умер кочегар, одетый в куртку-безрукавку и брюки; следующим был помощник кока, одетый в легкую одежду.

«Все то время, когда умирали люди, второй механик, Джозеф Тай, не переставал бубнить и стонать. Он то и дело возвращался к 23-му псалму Господь – Пастырь мой[104]. Он знал его наизусть. Потом он начал кричать, что хочет домой, в Глазго. Джозеф Тай умер последним. Он погрузился в сон, мы пытались не давать ему заснуть, говорили с ним, натирали ему ноги, встряхивали его, но все было бесполезно», – рассказывал позже Р. Фернсайд.

Несколько часов спустя возле них оказался малый плотик с одним из комендоров, одетым в плотный костюм цвета хаки. Он никак не отреагировал на крики со шлюпки, – похоже, был совершенно ошеломлен. Когда плоты сблизились, Фернсайд увидел, что на дне лежит мертвый матрос. Тело предали морю. Потом открыли банки с продовольствием, и постепенно дух пятерых выживших начал крепнуть. Плот прыгал по волнам еще два дня, а все вокруг застилал туман. Когда он рассеялся, то люди заметили, что дрейфуют на входе в маленькую бухту Новой Земли; берег находился всего в миле от них, а в паре миль – большое американское судно. Американцы спустили шлюпку с четырьмя моряками и взяли плоты на буксир.

Девять человек, которые покинули разрушенный «Хартлбери» на плоту старпома, проделали свой путь значительно успешнее. Ни один из них не погиб. Старпом Гордон через регулярные интервалы пускал по кругу бутылки с немецким спиртным. Зная, что земля находится всего в 3 милях, они были уверены, что им предстоит пробыть в море не более нескольких часов. Тогда установили небольшой тент из холста, открыли банку китового жира, которую нашли в рундучке на плоту, и полчаса натирали себе ноги, чтобы не обморозить их.

Ранним утром они наткнулись на затопленную спасательную шлюпку. Тень смерти словно все еще витала над ней.

«Мы увидели спасательную шлюпку, появившуюся из тумана, с наполовину поднятым парусом, и пошли к ней на веслах. Это была та самая, которую залило водой, когда мы покидали судно. В ней были капитан, второй помощник и еще двое, а также мертвое тело, которое мы опустили в море, и с моими людьми, которые находились в довольно приличном состоянии, вычерпали воду, установили, как положено, парус и пошли к земле».

У Гордона был с собой компас, и он знал, где находится земля, потому что ему сказал об этом немецкий офицер с подводной лодки. Пока четверо уцелевших подкреплялись спиртным, бисквитами, сгущенным молоком и таблетками «Хорликс», спасательная шлюпка двигалась над узкой отмелью перед небольшой бухтой с плоским и скалистым островом посредине. Здесь моряки высадились и устроили лагерь. Остров выглядел безжизненным, но было много сплавного леса, и скоро старший помощник организовал палатку из парусины, потом на костре закипело молоко, разогрели мясные консервы, разделили буханку черного хлеба – подарок с подводной лодки. Затем снова установили флотский порядок – регулярную смену часовых. На обед выдавали гусиные яйца и суп из консервированного мяса. Старпом Гордон организовывал поиск возможных обитателей острова.

Дни стояли солнечные, но ветреные и холодные. Туман постепенно редел, и через три дня после гибели судна старпом сообщил, что видит американское судно, севшее на мель в 10 милях от них. Через несколько часов эти моряки, последние из оставшиеся в живых с «Хартлбери», также оказались на борту большого грузового судна. Из пятидесяти шести человек, что шли на «Хартлбери», остались в живых лишь двадцать. Годом позже торпеды Ла Бауме записали на свой счет тридцать седьмую жертву: умер от полученных ран головы капитан Стивенсон – единственный владелец судна, погибший в походе PQ-17. Германская подводная служба отомстила ему.

В тот трагический вечер гибели «Хартлбери» Уильям Джойс снова вещал на Британию, выступив с подробным и злорадным описанием отчаянной ситуации, сложившейся в отношениях между Советским Союзом и его западными союзниками после уничтожения немцами PQ-17, учитывая, как много это значит для войны на Восточном фронте. А с Вильгельмштрассе, из Берлина, пришел официальный комментарий, что «британские и американские заводы, производящие вооружение, которые, как предполагается, работают для России, фактически активно производят его для того, чтобы немцы отправляли все это на морское дно».

4

На 7 июля подводные лодки довели, по своим подсчетам, число побед во время операции против PQ-17 до тринадцати судов общим водоизмещением 94 000 тонн. Но в течение вечера, как упоминалось, погода ухудшилась, на море снова опустился туман. Три подводные лодки, занявшие позиции у входа в Белое море – Тимма, Маркса и фон Химмена, – сообщали о плотном тумане, который оставлял слабые надежды на обнаружение новых грузовых судов. Соответственно адмирал Шмундт запланировал отозвать с позиций в полдень 9 июля подводные лодки, охотящиеся на остатки конвоя. Тем временем он решил установить вторую патрульную линию из находящихся в боевой готовности подводных лодок, чтобы они в свободном режиме ходили вдоль берегов Новой Земли. В 23.30 7 июля Шмундт набросал проекты приказов Бранденбургу, Бильфельду, Рехе и Ла Бауме, чтобы те создали линию патрулирования несколько южнее других трех подводных лодок в Белом море, при условии, что у них на данный момент нет соприкосновения с противником. Командиру U-88 Боману, у которого осталось мало топлива, было приказано возвращаться на базу.

Патрулирование, на которое Шмундт отрядил эти четыре лодки, на деле окажется неосуществимым, поскольку эта зона совпала с областью пакового льда, загораживавшего восточную половину входа в Белое море. Тем не менее одна из этих четырех лодок уже приближалась к новой жертве. Потеряв днем 7 июля «Эмпайр Тайд», Рехе продолжал двигаться на север к побережью Новой Земли и поздно вечером заметил поблизости другое грузовое судно, спешащее на юг. Он развернулся, чтобы следовать за ним, и таким образом чудом разминулся с малым конвоем из семнадцати судов, который вышел из Маточкина Шара за несколько часов до этого.

Весь вечер Рехе преследовал свою жертву, не замечаемый ею. За час до полуночи он передал в Нарвик, что преследует отставшее судно, идущее на юг близ юго-западного берега Новой Земли. В течение двух часов он сопровождал не подозревающее об опасности судно, обходя его по широкому кругу. Затем он погрузился поперек пути судна. Это была «Олопана» водоизмещением 6069 тонн компании «Матсон навигейшн». Настал момент, который примерно сотня пассажиров спасательных шлюпок с «Вашингтона», «Паулуса Поттера» и «Болтон Касла» пережила двумя днями раньше. Менее чем с 700 ярдов с подводного положения Рехе тщательно прицелился и выстрелил из третьего торпедного аппарата в середину судна, под трубу. В пять минут второго торпеда врезалась в машинное отделение судна с правого борта, и на двадцать втором году плавание «Олопаны» закончилось.

Хозяин и капитан судна Мервин Стоун только закончил совещаться со старшим механиком и вторым помощником, когда торпеда попала в судно. Снова произошла краткая «задержка» взрыва, и можно было подумать, что это еще одна дефектная торпеда, но, когда произошел взрыв, все переборки разрушились, и судно начало оседать. Рехе был уверен, что торпеда сделала свое дело, поскольку из судна валил пар, оно замедлило ход и замерло, но все еще стояло на ровном киле. Он не мог позволить себе использовать еще одну торпеду, поэтому приказал всплыть в надводное положение, а орудийному расчету занять боевой пост.

«Судно, – сообщал Стоун в Архангельск представителю британского ВМФ, – вздрогнуло всем корпусом, словно почувствовав смертельный удар. Впрочем, так оно и было. Погасло освещение, вода с главной палубы стала попадать в жилые помещения. Я прошел к правому борту и поднялся на шлюпочную палубу. Шлюпку правого борта сорвало, она лишилась всякого рангоута[105]. Шлюпку левого борта спускали так поспешно, что антенна аварийной радиостанции запуталась в носовых шлюпочных талях[106], и в итоге шлюпка клюнула одним концом и набрала воды.

Некоторые попытались вычерпать воду и перерубить передние фалы. Я приказал высаживаться на спасательные плотики, а потом проследил, чтобы был передан сигнал SOS. Чарлз Шульц из резерва ВМФ США (это был его первый выход в море) заслуживает быть отмеченным за его верность долгу, несмотря на угрозу его личной безопасности. Я попросил, чтобы сообщение было повторено, и дал координаты судна; эти сообщения были направлены с главной антенны».

Подводная лодка всплыла приблизительно в 200 ярдах от тонущего судна, в то время как команда спасалась на плотах с правого борта. Трое были убиты в машинном отделении, один прыгнул за борт и утонул, один британский комендор погиб, когда стена воды, поднятой взрывом, смыла его с палубы. Пропал без вести еще один моряк.

Командир лодки Рехе приказал открыть огонь по судну из 88-миллиметрового орудия на носовой части лодки. Двадцать снарядов было выпущено по левому борту судна и еще двадцать – по правому, чтобы ускорить его затопление. Рехе хотел, чтобы от судна не осталось никаких следов, которые могли бы предупредить возможные жертвы. «Олопана» вскоре после этого затонула носом вниз. В Нарвик ушел рапорт о потоплении, но к этому времени Рехе сообщили из радиорубки, что судно успело дать сигнал бедствия.

Последний раз U-255 была замечена идущей полным ходом к своей новой патрульной зоне у входа в Белое море, в то время как позади на плотах осталась команда «Олопаны», предоставленная судьбе в этих пустынных водах.

Для Ловгрена, владельца и капитана американского судна «Уинстон-Сэйлем» водоизмещением 6233 тонны, внезапный сигнал бедствия, переданный с «Олопаны», торпедированной в нескольких милях впереди, стал последней соломинкой. Он развернул свое старое судно к ближайшему заливу и повел его сквозь туман перпендикулярно берегу, где посадил на песчаную банку. Ловгрен приказал снять затворы орудий судна и бросить их в море, а все секретные бумаги сжечь, что и было сделано. Затем капитан и его команда спустили на мелководье спасательные шлюпки, загрузили их сигаретами и провизией из запасов судна и организовали лагерь в заброшенном маяке недалеко от этого места.

Это и было таинственное «американское судно», до которого добрались спустя несколько часов первые спасшиеся с «Хартлбери»[107].

Казалось, что ни у одного судна нет надежды на спасение. Чем ближе уцелевшие суда подходили к цели – Белому морю, тем более решительными становились атаки врага. Помимо битвы с противником, в душе каждого человека развертывалась иная борьба – между желанием выжить и волей к победе.

Одиночный «Фокке-Вульф-200» обнаружило той ночью приблизительно в 2.30 судно «Беллингем» (капитан С. Мортенсен) водоизмещением 5345 тонн, сопровождаемое только британским спасателем «Рэтлин», шедшим примерно в миле перед ним. Оба судна находились в открытом море, направляясь прямиком в Архангельск, до которого им оставалось еще двенадцать часов хода. Команда «Беллингема» первой увидела гигантский четырехмоторный разведывательный бомбардировщик справа по корме. Люди были настолько измучены отсутствием сна, а их глаза – ослепляющим блеском ледового барьера и постоянным выслеживанием врага, что поначалу приняли приближающееся пятно за птицу; но его курс был слишком устойчивым, а движения совсем нехарактерными для птиц.

На плохо вооруженном судне сыграли боевую тревогу. Бомбардировщик тем временем по широкому кругу обошел свою жертву и затем скрылся, направляясь прямо как стрела на судно слева по корме. Помощник капитана судна попытался обстрелять самолет из «льюиса», установленного на мостике, но тот сразу заело, поэтому помощнику пришлось быстро укрыться под стальной защитой ходовой рубки. «Беллингем» открыл трескотню из своих маленьких пулеметов калибра 0,5 дюйма, и «браунинга», но бомбардировщик, казалось, не обращал внимания на крошечные пули. Он с ревом пошел на судно на высоте нескольких футов над волнами, затеняя море своими крыльями размахом в 115 футов, и из 20-миллиметровой пушки стал обстреливать «Беллингем», пытаясь отгнать расчеты от орудий.

Тогда и случилось чудо. Одна из пуль, должно быть, нашла чувствительное место в фюзеляже самолета и попала в него, ибо, когда ему оставалась до судна сотня ярдов, его правый крайний и левый внутренний двигатели самолета начали дымить, и пламя все больше увеличивало отверстия в фюзеляже. Один из снарядов бомбардировщика расколол деревянный блок приблизительно в 15 дюймах над головой одного из стрелков судна, другой взорвал бак с аммиаком на корабле. Три взрыва произошли за кормой судна – бомбы упали приблизительно в 20 ярдах. Одного из пулеметчиков отнесло на нижнюю палубу.

Когда немецкий бомбардировщик прогремел всего в нескольких футах над судном, чуть в стороне, помощник из ходовой рубки увидел хвостового стрелка, согнувшегося в кормовой кабине из плексигласа и направляющего свое орудие вдоль судна, – он, очевидно, еще не сознавал, что фюзеляж самолета превратился в огненную массу. Треск пулеметов на «Беллингеме» замер. На глазах изумленных американских моряков «Фокке-Вульф» внезапно потерял высоту и врезался в воду в 200 ярдах слева по носу от «Беллингема», сразу разломившись и выбросив из своих обломков столб черного дыма.

Люди из американских орудийных расчетов кричали, «как дети на карнавале», радуясь этой неожиданной победе. Белые пары вырывались из машинного отделения «Беллингема» от взрыва бака с аммиаком, выгоняя задыхающихся людей из машинного отделения на палубу; двое моряков были ослеплены газом. Спасательное судно «Рэтлин» повернуло к «Беллингему», но американцы дали им знак следовать прежним курсом, а в машинное отделение направили группу людей в респираторах, чтобы обслуживать машины. «Рэтлин» прошел среди обломков германского бомбардировщика, чтобы подобрать экипаж, но все шестеро плавали в воде мертвые. Пятнадцать минут спустя оба судна продолжили свой путь. Теперь им оставалось только 160 миль до мыса Святой Нос и входа в Белое море.

Полная информация о трагедии PQ-17 8 июля прокатилась по газетам оккупированной Европы с севера на юг и с востока на запад вместе с известием о значительной победе на Восточном фронте – взятии Воронежа. Разгром конвоя оставался первополосной темой газет рейха следующие три дня, а пропагандистской темой – еще и более половины следующего месяца[108]. Такого случая немцы не могли упустить. «Фёлькишер беобахтер» 8 июля опубликовала обстоятельный отчет о сражении – удар за ударом; когда союзники вскоре после этого дали опровержение, немцы ответили публикацией названий и фотографий потопленных судов и детальным описанием их грузов. Британская пресса затихла.

Во время завтрака в штабе фюрера 8 июля Гитлер заметно ликовал по поводу действий в Арктике, несмотря на неучастие германского линейного флота. Мартин Борман впоследствии отметил, как «с особым удовлетворением» его шеф отмечал, что, по всем отчетам, из тридцати восьми судов, направлявшихся к Архангельску, все, кроме шести, были потоплены. Гитлер сказал Борману, что днем раньше, когда передали, что «едва две трети» конвоя было потоплено, он предложил, чтобы победа была отмечена специальной карикатурой на Рузвельта в комическом журнале «Кладдерадач». Поскольку на дне оказались прежде всего американские военные материалы, следует изобразить американского рабочего, передающего танки, самолеты и прочее американскому президенту, который тут же бросает это с высоты в море. А внизу можно поместить издевательский стишок:

Мы работаем не за золото и деньги,

Мы работаем, чтобы построить лучший мир.

Гитлер добавил, что каждый, кто в Америке владеет верфью, владеет золотым прииском.

5

В крейсерской эскадре был прочитан шокирующий обмен сигналами между адмиралом – командующим силами ВМФ в Исландии – и частью конвоя QP-13, из России на запад, с которым PQ-17 разошелся неделей раньше. Казалось, что половина конвоя QP-13 прошла в Соединенное Королевство, а другая половина, которая завершает «возвращение домой» у западного побережья Исландии, 5 июля в густом тумане, будучи в пределах трех минут хода от судна старшего офицера группы, попала на минное поле, и четыре грузовых судна взорвались, а еще два были серьезно повреждены взрывами. Оказывается, конвой по ошибке завели на союзническое минное поле у берегов Исландии. Известие вызвало недовольство на американских судах. «Нашим офицерам это показалось непростительной глупостью – был там туман или нет, – комментировал лейтенант Фербенкс. – Начинает казаться, что грубые ошибки являются скорее правилом, чем исключением».

Долгий путь на юг, в Скапа-Флоу, британский крейсер «Лондон» проделал за флагманским кораблем адмирала Тови, и контр-адмирал Черепаха-Гамильтон выбрал время, чтобы написать главнокомандующему одно из самых, по-видимому, горьких писем за всю свою карьеру. «Я должен признаться, – писал он, – ночью 4 июля я с горечью оставлял этот конвой красивых судов, в то время как все говорило за то, что он будет расстрелян «Тирпицем» и компанией почти немедленно». Теперь он, однако, полностью понял «правильность» решения адмиралтейства.

Гамильтон слишком хорошо понимал главное направление критики, которая развернется против него в результате приказов капитана 2-го ранга Брума уйти его эсминцам эскорта. Он не боялся критики. «Я чувствовал, что они были намного полезнее при мне, чем рассеянные вместе с конвоем и уничтоженные поодиночке, – и с большим даром предвидения добавлял: – По тому, как сложились обстоятельства, я могу быть подвергнут серьезной критике со стороны адмиралтейства, но при оценке ситуации на месте, учитывая неизбежность столкновения с превосходящими силами противника, я чувствую, что мое решение было правильным».

Флот метрополии достиг Скапа-Флоу 8 июля после полудня. Не было никакого сомнения, что командиры крейсеров Гамильтона полностью поддерживают его. В тот же самый день «Норфолк» пришел в Хваль-фьорд с двумя американскими крейсерами, и капитан 1-го ранга Белларс написал большое и дружественное письмо Гамильтону, признавая, что команда его корабля «была вне себя от возмущения» по поводу событий 4 июля, и он прибегнул к тому, что обратился к людям, используя искреннее сообщение Гамильтона от 6 июля как основу. Контр-адмирал Гамильтон знал, что от него этого ожидают именно теперь. «Судя по чувствам простых моряков «Лондона», – сообщал он Тови, – они были очень расстроены тем, что мы бросили грузовые суда и на полном ходу ушли от конвоя». Не успел «Лондон» ошвартоваться в Скапа-Флоу, как Гамильтон сошел на берег, чтобы встретиться со своим главнокомандующим, полностью сознавая, что ему предстоит серьезное испытание, но твердо намереваясь донести до него свою точку зрения.

Адмирал Тови изложил Гамильтону то, чего тот не знал, и Гамильтон с ужасом осознал истинный масштаб грубой ошибки. Он холодно написал своему главнокомандующему впоследствии:

«Для меня было бы большой помощью, знай я тогда, что адмиралтейство не обладало никакой дополнительной информацией относительно перемещений вражеских тяжелых кораблей, за исключением той, которую я уже получил».

В тот день он и его флаг-капитан Р. М. Сервес сошли на берег вместе, чтобы подняться на холмы, окружающие Скапа-Флоу. Они обменялись мнениями, пока шли наверх, а потом долго смотрели на корабли флота метрополии, стоявшие на якоре. Затем Гамильтон произнес: «Да, я думаю, мне надо было быть Нельсоном. Надо было игнорировать сигналы адмиралтейства». Сервес покачал головой и сказал: «Даже Нельсон не смог бы игнорировать такую серию сигналов, какие мы получили».

На борту «Лондона» по громкоговорителям объявили: «Всем наверх. Команде собраться на юте!» Подразделение за подразделением все собрались на корме палубы, где, затаив дыхание, ждали дальнейшего. Была установлена доска с нанесенными на ней контурами мыса Нордкап и Арктики. Через некоторое время морякам скомандовали «Смирно!» и появился контр-адмирал Гамильтон. Отдав команду «Вольно!», он обратился к морякам через микрофон.

То, что последовало, было, конечно, беспрецедентным. Адмиралы не обязаны объяснять простым морякам свои действия. Гамильтон начал свое выступление следующими словами:

«Я хочу быть с вами совершенно откровенным, но не истолковывайте неверно замечания, которые я делаю в адрес правительства, адмиралтейства или старшего офицерского состава флота».

Он изложил всю историю конвоев PQ на север России. Он напомнил команде «Лондона», что в 1941 году они одни доставили лорда Бивербрука во время его миссии в Москву – это было отправным моментом этих конвоев, – и подчеркнул важность их продолжения даже ценой тяжелых потерь[109]. Далее он произнес:

«Как только погода в Северной Норвегии улучшилась, немецкие удары с воздуха усилились, как это видел каждый командир. К сожалению, в самом начале июня лед заходит далеко юг. Во флоте царило мнение против проведения конвоя PQ-16, пока лед не отступит на север, но возобладали политические соображения. В результате PQ-16 вышел и попал в ад к востоку от острова Медвежий, подвергнувшись нападению в общей сложности двухсот самолетов».

Адмирал Гамильтон напомнил команде случай с «Бисмарком», показывающий, как трудно придется Британии, если «Тирпиц» когда-нибудь прорвется в Северную Атлантику:

«Я хочу довести до вашего сознания, что во время прохождения конвоя PQ перед главнокомандующим стоят и другие задачи, которыми он озабочен.

Обстановка стала накаляться днем 4-го, когда разведка обнаружила, что «Тирпиц» и «Хиппер» вышли в море, и нам было приказано рассеять конвой и отойти полным ходом на запад. Я никогда не исполнял какой-либо приказ за всю свою жизнь с такой горечью».

После этих слов шум одобрения прокатился среди моряков, и стало ясно, что Гамильтон убедил их. Некоторое время потребовалось для восстановления тишины. Затем он продолжил:

«Я чувствовал – как, я знаю, и все вы, – что мы убегаем и предоставляем конвой его судьбе. Если бы решать было мне, то я остался бы и сражался – и поступил бы неправильно. Надо оставить личные чувства и смотреть на дело хладнокровно, как на стратегический вопрос: если бы мы были вовлечены в бой в Баренцевом море, это вынудило бы прибыть туда главнокомандующего, и мы вступили бы в бой с «Тирпицем», атакуемые немецкой авиацией. Мы могли бы понести большие потери».

Гамильтон мрачно заключил, что был бы удивлен, если больше половины конвоя добралось до места; но если посмотреть, что было достигнуто в результате проводки семнадцати конвоев, то, по его мнению, следует признать, что риск и потери были оправданными.

В 22.30 того вечера Уильям Джойс снова вещал по германскому радио для миллионов слушателей в Британии, комментируя теперь «мертвое молчание» адмиралтейства по поводу потерь конвоя PQ-17. «По истечении времени, – добавил он, – следует понять даже в Британии, что германские военные коммюнике дают не что иное, как факты. Нет оснований сомневаться относительно сообщений о потерях этого конвоя». И далее, пытаясь заставить британские власти сделать заявление, подтверждающее потери PQ-17, «Новая британская радиовещательная станция», немецкий передатчик, тонко замаскированный под якобы работающий с британской территории, горестно спросил: «Так что насчет Арктики? Народ становится все более неудовлетворенным тем, что наше правительство не может дать ответа на утверждения нацистов, что они уничтожили важный конвой, который вез поставки в Россию…»

Уайтхолл, как и следовало, не давал каких-либо комментариев относительно немецких утверждений о фактическом уничтожении конвоя и, конечно, не пытался опровергать их. Да там еще и не знали, сколько судов из конвоя PQ-17 было потеряно, несмотря на широкомасштабные поиски, осуществлявшиеся несколькими «Каталинами» и другими самолетами берегового командования, базировавшимися на севере России, а также несколькими отдельными кораблями вроде корвета «Дианелла» и траулера капитана Дрейка. В тот вечер Кабинет решил, что долго ожидавшиеся дебаты о ситуации в морском судоходстве, намеченные на 16 июля, будут проведены на секретной сессии парламента; такое решение удивило многих членов парламента, и их беспокойство не улеглось после заверений сэра Стаффорда Криппса на следующий день, что, мол, когда парламентарии познакомятся на секретном заседании с фактами, поймут, что решение было принято отнюдь не из-за желания правительства скрыть неприятные факты. Несколько членов парламента, включая Артура Гринвуда и Эмануэла Шинуэлла, возразили, что целью дебатов является сохранение спокойствия в обществе; решение проводить дебаты на секретной сессии, утверждали они, имело бы прямо противоположный эффект. Но правительство разубедить было нельзя.

К полуночи 8 июля адмирал Губерт Шмундт решил изменить тактику своих подводных лодок на той фазе операции, которую он считал заключительной. В течение последних часов он получил сообщения, что лед блокировал значительную часть входа в Белое море. Бильфельд передал: «Большое поле плотного пакового льда в точке AC.9380. Туман. Видимость от 1 до 10 миль». И Ла Бауме (U-355) сообщил: «Мое продвижение к зоне патрулирования сильно замедлено необходимостью обходить поля пакового льда в точках 9390 и 9380». У него оставалось 16 кубометров топлива. Оценивая положение на основе полученных сообщений, Шмундт предположил, что у подводных лодок, патрулирующих возле этих льдов, нет никаких перспектив. Ни одно судно не пересекло те две линии патрулирования, которые он организовал шестью оставшимися в боеготовности лодками; U-88 и U-355 возвращались из-за недостатка топлива. И Шмундт решился на изменение тактики: все подводные лодки пойдут обратно параллельными курсами, прочесывая генеральное направление движения конвоя до того места, где он рассеялся, пересекая определенные контрольные линии в установленное время. Так они могли бы уничтожить и отставшие суда.

За несколько минут до полуночи он приказал шести оставшимся лодкам из «Ледяных дьяволов» – Маркса, фон Химмена, Тимма, Бильфельда, Бранденбурга и Рехе – начать окончательную «чистку» в 15.00 следующего дня, пересекая одну «контрольную линию» каждые двенадцать часов по широкой кривой к северу, к побережью Новой Земли, а затем развернуться точно на запад и идти почти до острова Медвежий. Это была тактика, которой не смогли бы противостоять никакие уловки противника, но многого от нее не ждали. «Операцию, – констатировал той ночью штаб ВМФ, – можно считать законченной».

Небольшой конвой, который вышел из Маточкина Шара вечером 7 июля, двигался на юг вдоль берегов Новой Земли. Выйдя в Баренцево море, грузовые суда выстроились в две колонны, по два в каждой, охраняемые дюжиной эскортных кораблей. В 9.45 8 июля они прошли через большое нефтяное пятно и плавающие обломки – место гибели одной из жертв U-255 – вероятно, «Алкоа Рейнджер». В плотном тумане четыре судна – «Эль Капитан», «Хузиер», «Сэмюэл Чейз» и «Оушн Фридом» – продолжали прорываться прямо на юг, направляясь ко входу в Белое море. Туман держался весь день, пока они шли вдоль юго-западного побережья Новой Земли. Даже при этих условиях каждый час приближал их на 10 миль к конечному пункту назначения – Архангельску.

Старпом «Эль Капитана», самого старого в конвое, находился на мостике, когда в 16.30 судно ПВО, идущее прямо впереди, внезапно издало звуки сирены – предупреждение о льдах. К нему присоединились и другие суда, начав крещендо подавать гудки, звонки и свистки, слившиеся в какофонию, наполняющую мрачный туман. Машины «Эль Капитана» переключились с «полного вперед» на «полный назад», судно заскрипело и застонало на всех стыках, резко замедлив ход, но недостаточно быстро, чтобы избежать вторжения огромной белой массы в серый туман. Оно, как и несколько других судов, на несколько сотен ярдов зарылось в колючие льдины и, наконец, скрежеща, замерло. В мгновенно наставшей тишине, посреди этого безграничного пространства, старпом с «Эль Капитана» услышал пронзительный свист боцманской дудки. Он достал бинокль и посмотрел вперед, поначалу не увидев ничего, но потом, после того как едва заметный ветерок слегка развеял завесу тумана, заметил в 2 милях крошечный красный парус среди плотно сошедшихся льдин. На мостик поднялся капитан Тевик и предположил, что это застрявшая во льдах спасательная шлюпка. В то время как другие суда стали пятиться, чтобы выбраться из пакового льда, «Эль Капитан» стал продвигаться вперед, ломая его, пока не оказался рядом с небольшой шлюпкой. Ее занесло во льды пятьдесят три часа назад, и она была не в состоянии самостоятельно выбраться из ледового плена. Девятнадцать моряков с американского судна «Джон Уидерспун» были подняты из-под красного паруса, который был натянут низко, чтобы служить защитой от ветра; некоторые имели серьезные ранения.

В тех холодных сухих широтах звук разносится на большие расстояния. Но не свистни в тот момент американский старпом в боцманскую дудку, грузовые суда не остановились бы, и тогда всех пассажиров шлюпки ждал ужасный конец. Когда старпома подняли на борт, он вручил дудку старпому «Эль Капитана» на память об этой спасительной встрече. Судно начало выбираться из льдов, а его моряки стали растирать конечности спасенных китовым жиром. После того как корабли эскорта и грузовые суда высвободились из льда, конвой как единое целое существовать перестал; туман оставался по-прежнему плотным, суда так часто за последние часы меняли курс и маневрировали, что прокладка курса стала невозможной. Временами скорость их хода снижалась до 8 узлов и меньше, и двигаться зигзагообразно было невозможно.

Корабль ПВО «Паломарес» радировал на все суда, чтобы они сообщили о своих координатах, и все дружно выполнили команду, за исключением тральщика «Саламандер», где сочли любые радиообмены в такой ситуации совершенно неприемлемыми. Он осторожно молчал. В 19 часов тральщик «Бритомарт» увидел «Лотус» с коммодором Даудингом на борту, и вместе они попытались собрать потерявшие друг друга суда, но два часа спустя снова попали во льды, а видимость в тумане снизилась всего до 80 ярдов. Те суда, что сгруппировались теперь вокруг них, изменили курс на северный, но обнаружили, что там ледовая обстановка вопреки ожиданиям становится еще хуже, – похоже, они оказались, в ледовом мешке. Опять развернулись на восток и наконец рано утром 9 июля снова вышли на открытую воду. Теперь они вновь могли осторожно двигаться на север. Казалось, что русские дали их военно-морскому представителю курс, выводящий суда прямо на массивный ледяной барьер, надвигающийся из Карского моря и закрывающий восточную часть входа в Белое море; это были, конечно, те же льды, на которые немецкие подводные лодки натолкнулись несколькими часами ранее.

Выход один: грузовые суда и их корабли эскорта должны будут сделать долгий обход к северо-западу, все время приближаясь к германским авиабазам в Норвегии и к трем подводным лодкам, поставленным Шмундтом у западного окончания ледяного барьера. Ночью 9 июля, в 2 часа, туман внезапно рассеялся, и «Бритомарт» с «Лотусом» присоединились к «Хэлсиону», когда они шли у кромки льда; двумя часами позже они обнаружили «Сэмюэла Чейза», застрявшего во льдах, и провели его к открытой воде. В последующие часы группа увидела два траулера: «Лорд Миддлтон», «Нодерн Джем», и грузовое судно «Оушн Фридом» – им также было приказано присоединиться. Корвет «Лотус» нашел двадцать три человека с «Панатлантика» в открытой спасательной шлюпке и взял их на борт. Никаких признаков других судов не было. От конвоя, по существу, осталась половина.

Два других грузовых судна и их эскортные корабли, включая спасательное судно «Замалек», два корабля ПВО и корвет «Ла Малуин», продолжали идти вдоль края льда, продвинувшись на запад дальше той группы, о которой только что было сказано. По-прежнему стоял туман. Лейтенант Карадус, оператор гидролокатора, писал в своем дневнике: «В 4 утра разбужен работой машинного телеграфа. Продолжал работать радиопеленгатор. Его непрерывный заунывный звук, мягко говоря, раздражал. Обороты упали до 50–60, то есть корабль давал 5,5 узла». Приблизительно в четверть шестого туман быстро рассеялся, и стала видна кромка льдов милях в пяти по левому борту; неподалеку она резко оборвалась, и далее снова простиралась чистая вода. Теперь растянутая цепь судов снова могла видеть друг друга; но три тральщика, траулер и два грузовых судна исчезли в тумане. Сформировался новый «малый конвой», состоявший из корветов «Поппи», «Лотус» и «Ла Малуин», двух кораблей ПВО, спасателя «Замалек» и траулера с гидролокатором «Лорд Остин», сопровождавшие все вместе лишь два грузовых судна – «Хузиер» и «Эль Капитан». Как только туман рассеялся, между ними замигали сигнальные прожектора, и почти сразу же наблюдатель с левого борта на корвете «Ла Малуин» доложил на мостик о неидентифицированном объекте на траверзе несколько ближе к корме, в 2 милях от них. Корвет на полном ходу двинулся к объекту, все заняли места по боевой тревоге. Но, подойдя ближе, увидели две спасательные шлюпки с красными парусами, и не более чем через десять минут дружеские руки помогали подняться на борт корвета по высадочным сетям еще двадцати девяти морякам с «Джона Уидерспуна»[110].

Пока для соединения с конвоем шел другой корвет, держа разумную скорость, чтобы экономить истощающиеся запасы топлива; было приказано выдать горячую пищу и другую одежду истощенным американским морякам, которые провели трое суток в спасательных шлюпках. «Их спасение, – написал Карадус, – было чудом. Если бы туман продержался еще пять минут и будь на посту менее опытный наблюдатель, этих двадцать девять спасшихся в двух маленьких открытых шлюпках и не заметили бы». Что за провидение дважды спасло этих людей, мы никогда не узнаем. Конечно, члены команды не были отмечены особыми достоинствами или святостью. Они заснули в разных местах корвета, как только легли, и, казалось, не очень-то успели задуматься о своем будущем. Лейтенант Карадус нашел одного из них спящим в маленькой ванне для офицерского состава, а еще десятерых – в кают-компании; они вскрыли рундучок с вином и теперь находились в позах, свидетельствовавших о пьяном оцепенении. Тот, что спал в ванне, пробудился, когда вошел Карадус. Лейтенант позже описал:

«У него было удивительное собрание непристойных фотографий с обнаженными женщинами. Он сунул это сокровище мне в карман. Лишь переступив через группы спящих в проходах людей и войдя в свою каюту, я заметил эти фотографии, быстрое их перелистывание создавало эффект полового акта. Меня чуть не стошнило».

Лейтенант сразу вернул человеку его собственность, и тот горячо поблагодарил его за возвращение «подружек» команды. Моряк сказал, что без них он в море не ходит.

Но как следует выспаться этим испуганным людям не удалось. В 8.15 «Лотус» сбросил серию глубинных бомб по предполагаемой подводной лодке, но безуспешно. Стало по-настоящему холодно, хотя сияло солнце. К 11 часам стали обледеневать фалы. У «Ла Малуина» осталась лишь четверть его топливного запаса, продовольствие было строго нормировано; такой же была ситуация и на других судах. В 13 часов, когда они вошли в плотный туман, температура понизилась; в таком тумане они шли до самого вечера.

В тот день по московскому радио объявили, что «конвой достиг нашего порта благополучно», а в Киль, в штаб группировки «Север», уже поступали первые поздравления по поводу уничтожения конвоя. Генерал-полковник Дитль, командующий 20-й армией в Норвегии, передал свои «самые сердечные поздравления» в связи с тем, что эта победа решительным образом облегчит борьбу германских армий на Восточном фронте; его собственная армия послала поздравления своим братьям по оружию – доблестным подводникам.

Германский военно-морской штаб в Берлине уже посчитал операцию подошедшей к концу. Но все тщательно составленные планы адмирала Шмундта относительно действий оставшихся шести подводных лодок по прочесыванию Баренцева моря были порушены сообщениями, которые пришли к нему во второй половине дня 9 июля. Около 10.45 командир U-457 Бранденбург срочно передал, что «заметил конвой, в котором до пяти грузовых судов», идущий прямо на запад мимо ледового барьера к устью Белого моря. В течение второй половины дня и вечера U-703, U-376 и U-408 – все наткнулись на этот небольшой конвой или его части, направляющиеся на запад в густых полосах тумана; они передавали сигналы наведения на конвой другим подводным лодкам. Когда U-376 попыталась атаковать, сама была атакована глубинными бомбами, но избежала удара, а U-408 выпустила две торпеды по одному из судов, но промахнулась.

Все это было шоком для Губерта Шмундта. Он прокомментировал: «Это означает, что обнаружена большая часть конвоя, вопреки ожиданиям, – и добавил: – Очевидно, не все грузовые суда, о потоплении которых докладывали ВВС, действительно потоплены». Шмундт стал размышлять, что делать дальше.

Когда суда из маленького конвоя спасателя «Замалека» вышли в конце концов из плотного тумана без четверти девять того вечера, двигаясь почти прямо на юг, – теперь, когда ледяной барьер остался позади, наблюдатели доложили о вражеской подводной лодке, идущей за ними в надводном положении в 6 милях. Капитан Моррис предложил, чтобы «Паломарес» вел себя более благоразумно, держался у кромки льдов под защитой тумана и таким образом смог избежать слежения со стороны противника. Он получил высокомерный ответ: мол, оставайтесь на своей позиции и выполняйте приказы сверху. Не было предпринято никакой попытки, чтобы корвет покинул строй и пошел попугать идущую по следу подводную лодку, относительно которой Моррис со всеми основаниями подозревал, что она занимается в этот момент наведением на них немецких самолетов. Вероятно, у противолодочных кораблей было слишком мало топлива, чтобы долго гоняться за подводной лодкой. Так или иначе, но скоро были замечены два немецких самолета, и прозвучали сигналы боевой тревоги.

Это были только самолеты слежения за конвоем, но они, должно быть, заметили, что на тот момент существовали две разрозненные группы прежнего конвоя. Одну составлял «Замалек» и другие более тяжелые эскортные корабли, охранявшие грузовые суда «Эль Капитан» и «Хузиер», а другая, в 50 милях позади, состояла из шести судов: «Сэмюэл Чейз», «Оушн Фридом» и сопровождавших их четырех меньших кораблей эскорта. «Тумана не было, когда он мог помочь нам», – записал в этот раз в своем дневнике лейтенант Карадус. На 22 часа конвою «Замалека» оставалось еще около 480 миль до Архангельска.

Предчувствия капитана Морриса подтвердились бы, будь он без восемнадцати десять в штабе Шмундта, ибо как раз в это время адмиралу принесли сообщение, посланное в 20.45 с подводной лодки U-255 (командир Рехе). Рехе сообщал: «Конвой в точке AC.9543, идет на юг. Три эсминца [так!] и два корабля эскорта впереди, с тремя грузовыми судами позади них. Передаю сигналы наведения. Видимость вне тумана 15 миль». Так был подготовлен наиболее мощный и драматичный удар с воздуха за всю операцию. Ледяной барьер вынудил суда подойти близко к норвежским аэродромам, особенно к тому, что располагался в Банаке, как многие и предвидели. В пределах часа Рехе докладывал, что конвой на 10 узлах идет на юго-запад к аэродрому в Банаке.

На аэродроме почти сорок пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-88» спешно загружали бомбы и заправлялись горючим для последнего вылета против надоевших остатков PQ-17. Рехе докладывал в Нарвик, что есть небольшой ветер и видимость улучшилась приблизительно до 20 миль; два самолета «Блом унд Фосс» уже кружат над конвоем. За десять минут до полуночи он снова докладывал: конвой по-прежнему методично движется на юго-запад с пятью кораблями эскорта на линии траверза, а за ними три грузовых судна. Потом пришло краткое сообщение: «Юнкерсы-88» заходят в атаку. Продолжу передавать сигналы наведения. Сигналы бедствия глушатся».

6

Незадолго до полуночи на союзных торговых судах группы «Замалека» впервые за нескольких дней прозвучал сигнал боевой тревоги. Вражеские самолеты приближались, находясь пока на дистанции 70 миль. Снова поднялся ненавистный флаг «Q» – воздушная тревога. На сей раз каждый моряк знал, что бой будет жестоким, потому что они очень близко подошли к немецким аэродромам, и передышки не будет. Они находились всего в 140 милях от Мурманска, когда за несколько минут до полуночи из Банака пришли первые пять «Юнкерсов-88». Тем, у кого не было резиновых затычек для ушей, дежурные по корабельным лазаретам раздали вату; на тех судах, где было много спасенных, из них формировали команды для подноса боеприпасов, чтобы и они были полезны. В красивых лучах вечернего солнца в 20 милях от них показались первые самолеты 2-й эскадрильи 30-й авиаэскадры, летящие на высоте 1000 футов. Моряки сразу увидели, что это не ожидаемые торпедоносцы. Скоро самолеты подошли близко и стали выбирать наиболее привлекательные цели.

Затем пять самолетов резко пошли вниз на суда в центре построения, зайдя с правого борта. Ни одна бомба не попала в цель, но они подняли огромные фонтаны воды между судами. Пушки всех судов открыли огонь, шум поднялся адский; от пронзительного звука падающих бомб не защищали никакие затычки для ушей. «Наш проклятый «пом-пом» снова заклинило», – написал Карадус. На них накатывали все новые волны атаки. Самолеты меняли тактику, заходя одновременно с нескольких сторон, атакуя не только грузовые суда, но и корабли эскорта. Потом один самолет отделился от группы и пошел на американское грузовое судно в центре построения – «Хузиер». Офицер вооруженной охраны судна вспоминал:

«Они заходили в пике приблизительно с высоты 3000 футов и сбрасывали бомбы. Расчеты пулеметов калибра 0,5 дюйма открыли огонь, хотя было понятно, что они стреляют с дистанции, с которой их огонь неэффективен; так израсходовали приблизительно 3500 патронов.

Первая серия из трех бомб упала примерно в 50 ярдах слева по носу судна, не причинив никаких повреждений. Вторая серия попала в море справа по борту приблизительно в 5 футах от шлюпочной палубы. Были нанесены значительные повреждения судну и оборудованию. Несколько человек из стрелкового расчета были отброшены взрывом на палубу.

Третья серия поразила левый борт ярдах в двадцати от центра в сторону кормы. Подумалось, что кое-где лопнули швы. Старший механик спустился вниз, чтобы определить состояние судна; он пришел к выводу, что оно более не мореходно. Самолеты продолжали летать над головой, а приблизительно в 15 000 ярдах на поверхности находилась подводная лодка.

Судно, лишившись хода, осталось теперь в одиночестве. Конвой ушел вперед. Капитан дал приказ покинуть судно».

«Хузиер» держался на ровном киле и не выглядел погибшим. Еще один «Юнкерс-88» сбросил бомбы – и снова мимо. Но судно было старым, ему хватило и того, что оно получило. Корветы «Поппи» и «Ла Малуин» пошли оказать ему помощь. Последний остановился среди спасательных шлюпок с «Хузиера» и взял всех американских моряков на борт корабля; теперь «Ла Малуин» имел на борту не менее 129 спасенных, разместившихся между его палубами.

Лейтенант Бидуэлл, офицер резерва Королевского ВМФ, был до этого офицером торгового флота, и он хорошо знал, что значит слово «спасение». Он подвел «Ла Малуин» к брошенному «Хузиеру» и сказал:

– Старпом, я думаю, мы можем взять его на буксир.

На американское судно высадилась группа моряков в составе старпома корвета, механиков с «Хузиера» и с потопленного «Джона Уидерспуна» с приказом попробовать вновь пустить главные машины судна. Попытка не имела успеха, но старпом сообщил Бидуэллу, что судно будет держаться на плаву. По корвету прошло волнение, когда эта новость передавалась из уст в уста. Приготовили буксирное устройство, на борт американского судна подали буксирный трос. Корвет-коллега «Поппи» медленно ходил вокруг, обеспечивая противолодочное охранение.

Затем наблюдатели увидели подводную лодку всего лишь в 4 милях по корме, и она приближалась. Буксировку тут же прекратили, людей с «Хузиера» забрали. Бидуэлл сделал вид, будто намерен атаковать лодку, но у было мало топлива, да и лодка на поверхности двигалась быстрее. И не было никакого самолета, чтобы заставить ее погрузиться. Вопрос был решен приказом командующего эскортом по радиотелефону. Было приказано потопить «Хузиер» и воссоединиться с конвоем. Корвет отошел на небольшую дистанцию и открыл огонь по брошенному, но мореходному судну из 4-дюймовой пушки. Один снаряд следовал за другим, пока судно не охватило пламя, но оно все отказывалось тонуть. Некоторые из моряков «Хузиера» стояли и плакали на палубе корвета, наблюдая эту тяжелую сцену. Другие были огорчены, что теперь не скоро увидят Соединенные Штаты. Хождение в составе конвоя редко бывает зрелищным – чаще нудным. Но топить собственное судно перед лицом удачливого врага – это было непереносимо. С U-255 командир Рехе передавал в Нарвик, что видит горящее судно, в то время как рядом стоят два корабля эскорта; остальная часть конвоя исчезала за южным горизонтом, за ними следят три самолета.

Час за часом при идеальной для бомбардировщиков погоде немцы вели безостановочные атаки на выжившие суда небольшого конвоя на их конечном отрезке пути – на броске до Иоканки и вступления в Белое море. Тридцать восемь самолетов «Юнкерс-88» из 1-й и 2-й эскадрилий 30-й авиаэскадры с аэродрома Банак приняли участие в операции. Самолеты теперь атаковали при ослепительном блеске низкого ночного солнца, что делало невозможным их своевременное обнаружение.

Это были первые решительные атаки немцев с применением пикирования, и атаки пикирующих бомбардировщиков производили разрушающий эффект на психику моряков. На одном корвете матрос, который до этого, в других ситуациях, был «отличным, нормальным моряком», тронулся разумом, и его пришлось запереть в каюте до конца операции.

Снова в Архангельск полетел запрос: выслать прикрытие из самолетов-истребителей[111]. Пара-тройка их резко изменила бы ситуацию. Грузовые суда и могучий эскорт были теперь не так далеко от русского побережья. В 1.50 единственный «Юнкерс-88» сбросил три бомбы, упавшие всего в 40 футах за кормой «Эль Капитана». Крайний отсек кормового трюма стал пропускать воду, и кубрики орудийных расчетов заполнились водой, но судно – единственное грузовое, оставшееся в этой части конвоя, – держалось стойко. Один лейтенант Королевских ВВС лежал на спине на верхнем мостике спасательного судна «Замалек» и в таком положении выкрикивал инструкции капитану, когда очередной бомбардировщик заходил в атаку на них; капитан Моррис передавал их рулевому, и небольшое судно успешно лавировало, а вокруг поднимались столбы соленой воды, поднятой взрывами бомб.

Два противовоздушных корабля расстреляли почти все свои боеприпасы и были не способны дальше поддерживать заградительный огонь. Один из них за это время выпустил 1200 4-дюймовых зенитных снарядов. Ни один самолет не был сбит, но некоторые, очевидно, были повреждены; они по очереди выходили из общего строя для атаки и делали это столь непринужденно, словно речь шла о тренировочных бомбометаниях на полигоне. Бомбардировщики явно сконцентрировали свое внимание на «Эль Капитане», а потом и на спасательном судне. Над горизонтом моряки увидели «Каталину», но самолет очень скоро мудро повернул обратно, увидев бой. Как только любой немецкий самолет, побросав бомбы, уходил назад, из Банака на его место приходил новый. Орудия «Замалека» и ракетные пусковые установки «свиные корыта» стреляли безостановочно; как только магазины опустошались, подавались новые. Поскольку руль перекладывался на полном ходу, капитан Моррис понимал, что машины судна долго не выдержат такого испытания.

Бомба взорвалась футах в двадцати по ходу движения, подняв стену воду, которую пришлось пробить «Замалеку». Встряска оказалась настолько сильной, что у беременной кошки на судне случился выкидыш, а двух ее котят, непочтительно окрестив Бломом и Фоссом, утопили в море. В какой-то момент показалось, что судно наверняка утонет под тяжестью сотен тонн воды, опустившейся на полубак. Метровая толща моря обрушилась в проходы судна, от удара вышли из строя компасы.

Нервы восьми русских моряков, которых судно подобрало 4 июля, сдали. Они собрались на носу, а их помощник стал освобождать крепление плота. Он соскользнул на коротком фалине и плюхнулся в море, русские собрались было спуститься на него, но капитан Моррис в бешенстве закричал: «Кто-нибудь может пристрелить этого?.. Все в порядке, судно не тонет!»

Его помощник бросился на полубак, оттолкнул паникующих русских и подцепил плот. На шлюпочной палубе собрались другие 150 спасенных, и они тоже хотели воспользоваться спасательными шлюпками. Но старпом Морриса, Макдоналд, схватил топор и отогнал толпу. За минуту кризис был разрешен, спасательное судно держалось прямо, но яростно маневрировало, чтобы избежать бомбовых попаданий. Один особенно крутой поворот привел его к кораблю ПВО «Посарика», и с последнего нервно просигналили капитану Моррису, чтобы он не подходил так близко, потому что так они навлекут на себя огонь противника.

Незадолго до 3 часов 10 июля «Замалек» был остановлен. Тяжелая бомба взорвалась всего в 20 футах от правого борта, и капитан Моррис почувствовал опасность: стальная палуба под его ногами перестала вздрагивать в такт работе двух главных двигателей. Постепенно судно сбилось с пути и выпало из конвоя, став беспомощной мишенью для немцев. Моррис обеими руками взялся за машинный телеграф и прозвонил четыре раза «полный вперед» и четыре раза «полный назад». Это был его особый сигнал старшему механику, чтобы тот как можно скорее поднимал наверх свою команду из машинного отделения.

Однако в небе было тихо, стояла тишина и в воздухе – немцы улетели. Сражение бушевало четыре часа, и вот оно закончилось, или казалось, что закончилось. Слышно было, как гремели по настилам внизу старший механик со своими людьми. И тут сигнальщики крикнули Моррису, что «Паломарес» передал, что, мол, не станет возвращаться, чтобы помочь «Замалеку».

Проснулся уэльский темперамент Морриса. Он решил показать этому противовоздушному кораблю, что его рано списывать со счетов. Он обратился к ошарашенному помощнику и приказал ему передать свои комплименты старшему механику и сообщить тому, что судно в порядке.

– Он может снова запустить двигатели?

Помощник не отвечал и стоял с отсутствующим видом. Моррис потрепал его по щеке и крикнул, чтобы тот поторопился. Моррис, должно быть, знал, что только чудо может их спасти, но был полон решимости совершить невозможное. В возбуждении он ходил взад-вперед по мостику и покрикивал на впередсмотрящих, чтобы те разули глаза и искали подводные лодки.

В машинном отделении царил хаос: четырехчасовой град бомб разбил вдребезги почти все, что можно было разбить. Лампы по всему судну полопались, был покорежен фундамент генератора постоянного тока, потрескались опоры гребного вала, на топливном трубопроводе в цистерне отстоя топлива образовались трещины. Даже унитазы и ванны разбились. Но зато теперь на «Замалеке» был не один, а целых три старших механика: его собственный, с «Кристофера Ньюпорта» и с погибшего конкурента «Заафарана». Как только о тяжелом положении стало известно на судне, весь персонал машинных отделений с других судов собрался в темном машинном отделении, хотя они знали, что если будут торпедированы, то шансы на спасение у них невелики.

В 3.04 командир U-457 Бранденбург передал в Нарвик, что заметил конвой, когда тот подвергался мощным ударам с воздуха, и его U-457 теперь старается зайти перед конвоем. Время играло против спасательного судна, но в 3.20 старший механик «Замалека», грязный и потный, рапортовал капитану Моррису, что отремонтировал генератор постоянного тока и заменил поврежденный топливный трубопровод; корпус судна дает серьезную течь, но оба главных двигателя снова запущены. Подбитое спасательное судно медленно начало набирать ход, который достигал максимум 10 узлов, направившись к южному горизонту, где немецкие ВВС опять возобновили свои атаки.

Настали последние минуты «Эль Капитана», старого судна на нефтяном топливе, шедшего под панамским флагом с норвежским капитаном, британским старпомом и командой, представлявшей пятнадцать стран. В 5.45 того утра, когда на кораблях эскорта вовсю шло чаепитие, прилетел «Юнкерс-88» с желтыми кончиками крыльев и вывел судно из строя. Хватило трех бомб, упавших рядом с правым бортом у машинного отделения и мостика. Двигатели замерли, судно замедлило ход и стало. «Если русским нужны военные поставки, они должны чертовски хорошо обеспечивать нас охранением с воздуха, – с горечью писал лейтенант Карадус, когда судно выпало из конвоя, – это стал тот еще «конвой» – с одним-единственным грузовым судном».

Старший помощник по собственной инициативе спустился с мостика, чтобы посмотреть, что случилось. Машинные телеграфы вышли из строя, переговорная труба не отвечала. В котельном отделении он увидел верных 4 фута воды. Сальники продавило, топливный и водяной трубопроводы к главным двигателям были разорваны. Второй помощник механика вышел мокрый, пропитанный черным маслом, крича, что вода подходит к топкам. Капитан Тевик быстро собрал всех на палубе, включая девятнадцать спасенных с «Джона Уидерспуна». В подпалубных помещениях возник пожар, но никто не оказался в ловушке. Тевик приказал команде покинуть судно.

Он и его старпом задолго до этого основательно подготовились к вероятному потоплению судна тем, что приспособили спасательные шлюпки с двух судов так, чтобы они позволили им добраться обратно до Исландии или, если возникнет необходимость, до Шотландии. Старший помощник сделал на своей шлюпке гафель и гик для яркого оранжевого паруса и прибавил кливер и киль, чтобы менять галсы в зависимости от ветра. Капитан Тевик сделал бермудскую оснастку для своей шлюпки, укомплектовали рыболовными снастями, картами, охотничьими ружьями калибра 0,22 дюйма и брезентом, чтобы он защитил пассажиров от непогоды. Ирония заключалась в том, что теперь, когда они пересели в эти две великолепно оборудованные спасательные шлюпки, их уже минут через пять подняли на борт траулера «Лорд Остин», который вернулся на место событий, увидев дым горящего судна. На все радиообращения коммодора Даудинга относительно русского авиационного прикрытия, вначале шифром, а потом, уже в отчаянии, и открытым текстом, реакции не последовало.

Теперь, после того как горящий «Эль Капитан» скрылся за горизонтом, осталось только восемь единиц. Груз судна состоял из четырех бомбардировщиков «Бостон» и восьми танков «Валентайн» в качестве палубного груза, а также 7500 тонн машин, кожи, жира и прочих военных материалов, и ничто из этого груза уже не дойдет до Советского Союза.

Капитан Тевик чуть не плакал из-за потери своей замечательной старой посудины. «Я думаю, это ты, – напоминал он своему старшему помощнику тех военных лет годы спустя, – насел на старпома «Лорда Остина» и попросил каплю рома для старого капитана. Я сел на койку и успокоился, и полночное солнце смотрело в иллюминатор. Мой славный помощник спал, устроившись на диване, бедный маленький «Лорд Остин» упрямо шел к входу в Белое море, джерри[112], вероятно, улетели домой, чтобы выпить по кружке пива, а мой добрый старый «Эль Капитан» держит путь на дно Баренцева моря.»

Бой закончился. На кораблях эскорта спустили флаг «Q», прозвучал сигнал окончания боевой тревоги. После изрядного количества чая стрелки взялись за осмотр своих орудий, стали заполнять магазины, собирать и считать патронные гильзы. Теперь, освободившись от двух тихоходных грузовых судов, корабли эскорта могли увеличивать скорость хода более чем до 11 узлов, направляясь к Иоканке, маленькому русскому порту перед входом в Белое море.

Когда спасатель «Замалек» постепенно догнал ускорившийся конвой, капитан Оуэн Моррис увидел, что судно ПВО «Посарика» изменило курс и приближается к нему. Он собрался было просигналить на «Посарику», чтобы корабль не подходил слишком близко, так как это привлечет огонь противника. И тут он увидел, что команда корабля выскакивает наверх, собирается у пушек и оградительных лееров, с ближней стороны мостика, отчего крошечный «Замалек» стал казаться еще меньше. Как только они оказались совсем близко, плавно покачиваясь на длинной волне, моряки Королевского ВМФ сняли головные уборы, стали размахивать ими и до хрипоты выкрикивать приветствия в адрес смелого спасательного судна, которое вырвалось из челюстей дьявола. Это было настолько неожиданно, что у капитана Морриса подкатил ком к горлу от нахлынувших эмоций. Мощный динамик «Арденте» на борту корабля ПВО затрещал, а потом раздался женский голос, многократно усиленный, который легко перекрывал небольшое расстояние между судами. Он исполнял знаменитую песню военных времен – «Какая ночь была, о да, такая ночь!».

Капитан Моррис приказал приспустить свой красный флаг в знак признательности «Замалеку»; затем его команда троекратным приветствием поблагодарила «Замалек» за защиту. «До встречи в Архангельске!» – прорычал Моррис в мегафон командиру военного корабля, и суда разошлись.

Последние сцены авианалета на конвой «Замалека» были видны издалека, но звук не долетал до двух грузовых судов, следовавших далеко позади, – это были «Оушн Фридом» и «Сэмюэл Чейз», сопровождаемые двумя тральщиками Королевского ВМФ и двумя траулерами с гидролокаторами. В 2.56 они видели в небе разрывы снарядов с корабля ПВО и несколько самолетов, крутящихся вокруг какого-то объекта за пределами южного горизонта. Атаку на «Эль Капитан» также видели много часов спустя: внезапный взрыв и тонущее судно. В 9 часов тральщик «Бритомарт» заметил немецкую подводную лодку, нагло идущую в надводном положении параллельным курсом в 4 милях справа по корме. Лодка продержалась так с полчаса, а затем исчезла.

Это была, вероятно, опять лодка U-255 Рехе. Он наверняка следовал за этими шестью судами более двух часов, до того как его впервые заметили, и передал сведения об этой группе в Нарвик. Через час после первого сообщения Рехе и Бильфельд, командир U-703, также доложил, что видит группу из двух грузовых судов и четырех сторожевых кораблей, держащих курс на юго-запад, к Белому морю, так что в штабе Шмундта не было сомнения относительно существования второй группы. Еще два сообщения легли на стол адмирала Шмундта, он увидел их в своем кабинете утром 10 июля: U-376 покончила с «Хузиером», груженным танками, а Тимм (U-251) торпедировал второй транспорт – вот откуда внезапный взрыв на судне «Эль Капитан», который видели шедшие позади. А Тимм доложил в Нарвик, что у его лодки проблемы с воздушным компрессором и он вряд ли сможет погрузиться, поэтому Рехе к этому времени потерял противника. Но тогда же Бранденбург (U-457) нашел конвой, за которым шел Бильфельд, – группу из двух грузовых судов и четырех кораблей эскорта, и сообщил ее координаты в Нарвик.

Цель, таким образом, была определенно обнаружена, но это было уже на 69-й параллели, южнее которой подводным лодкам запрещалось заходить. Адмирал Шмундт решил, что раз подводные лодки находятся в соприкосновении с противником, то им следует позволить воспользоваться ситуацией. В 11.26 он передал для стаи «Ледяной дьявол»:

«Согласно данным воздушной разведки на 7.41 утра в точке AC.9797 находится горящее грузовое судно. Дается разрешение действовать в пределах 30 миль от берега или линии между мысами Канин Нос и Святой Нос».

Группа «Север» в Киле также рекомендовала позволить подводным лодкам следовать за намеченными ими жертвами до самого входа в Белое море. Но за Каниным Носом даже они считали риск слишком большим. Шмундт тем временем был обязан предположить, что помимо этой последней небольшой кучки судов нельзя исключать возможности появления других отставших, идущих с севера.

В 11.07 шестнадцать самолетов «Юнкерс-88» 1-й эскадрильи 30-й авиаэскадры и экспериментальной эскадрильи из Петсамо пошли в последнюю атаку на эти шесть судов, собираясь отыграться на двух больших грузовых судах. Самолеты появились, когда группа находилась уже к северу от Иоканки, и нанесли серию ужасающе точных ударов с высоты, на которой их не доставали огневые средства кораблей и судов. В 20 милях к юго-западу с палуб конвоя «Замалека» наблюдали это ужасающее зрелище в красках, в преломлении слоев воздуха разных температур, что характерно для этих краев. Они слышали по радиотелефону, что шесть судов находятся всего в 20 милях позади них, и когда просматривали северо-восточный горизонт, то видели, как начиналась бомбардировка. Каждая бомба, падавшая в море, поднимала столб воды, которая так преломлялась и видоизменялась, что становилась огромным грибом в глазах далеких наблюдателей. Внезапно высоко в небе они увидели морские суда, перевернутые, подвешенные на «грибах» соленой воды.

«Это было так странно, – писал один из видевших эти картины. – Шипы, конусы, пирамиды, столбы – чего только не было, и все так красиво подвешено в воздухе; длилось это в течение многих-многих секунд.

Капитан сказал мне: «Никакое турагентство Кука не сможет предложить такого развлечения».

Знал и я, и все мы, что это происходит в результате преломления лучей. Возможно, мы были на оптимальном расстоянии для идеального восприятия. Это было зрелище для поэтов, а не для моряков. Тут было что-то такое, что могло пробудить от сна всю команду, а это говорит больше, чем любые поэтические слова».

После полутора часов пикирования и бомбардировки, когда несколько бомб разорвались вблизи обоих судов, атака закончилась. Машина «Сэмюэла Чейза» встала, все паропроводы были повреждены, вспомогательное оборудование вышло из строя, и компас был выброшен из своего нактоуза[113]. Немцы заявили, что судно «ушло на дно за несколько часов». Но теперь эскорт был больше, чем когда-либо, полон решимости обмануть немцев относительно этого последнего приза, и тральщик, как и траулер с гидролокатором, отделились от других кораблей, чтобы пойти на помощь поврежденному американцу. Тральщик взял тяжелое судно на буксир, в то время как «Оушн Фридом» пошел к порту Иоканка, сопровождаемый кораблями «Бритомарт» и «Нодерн Джем». В 12.57 с ревом прилетел одиночный «Юнкерс-88» и с большой точностью накрыл британское судно так, что его компасы были сорваны с мест, а капитан судна Уильям Уокер получил тяжелое ранение в бедро осколком бомбы. Но после того как морская вода схлынула с судна, оно выровнялось, его машины продолжали работать. А вдали наконец показалась земля. Теперь можно было обойтись и без компаса[114].

Немцы утверждали, что британец был так сильно поврежден двумя «прямыми попаданиями» тысячефунтовых бомб, что его «можно считать уничтоженным». Германское 5-е соединение ВВС подвело итог: «Таким образом, уцелевшие суда конвоя, которые пытались достичь Иоканки, уничтожены». Но «Сэмюэл Чейз» и «Оушн Фридом» не торопились причислять себя к числу уничтоженных. На низкой высоте пришла русская летающая лодка, а затем повернула обратно к побережью – очевидно, за подкреплением. Командир «Бритомарта» поставил траулер с гидролокатором впереди ослепшего грузового судна, чтобы траулер вел его за собой, в то время как сам продолжил противолодочное прочесывание вокруг них.

В 13.30 того дня два упомянутых торговых судна были снова замечены озадаченной немецкой воздушной разведкой в 120 милях к востоку от Мурманска. Они шли отдельно, и каждое сопровождали «патрульные корабли». С авиабазы в Банаке были подняты в воздух еще восемнадцать «Юнкерсов-88» из 2-й эскадрильи 30-й авиа-эскадры, чтобы разделаться наконец с этими грузовыми судами. Но в 15.45, когда бомбардировщики находились вне радиуса захвата радиолокационной сетью противника, немецкая служба радиоперехвата услышала, что британская радиостанция на берегу передает предупреждение о надвигающемся ударе с воздуха на конвой «Компетент» в 10 милях к северу от Святого Носа, а часом позже они услышали неприятные новости из Мурманска: «в воздух поднялось прикрытие из истребителей для конвоя «Компетент». Когда восемнадцать «Юнкерсов-88» приготовились напасть на эти два грузовых судна, находясь еще на расстоянии многих миль от них, появился рой русских истребителей Пе-3 и «Харрикейн» и отогнал их. Немецкие самолеты вернулись в Банак и по дороге со злости побросали бомбы на эсминец и каботажное судно.

Так что только теперь, после того как суда покрыли расстояние в 2500 миль из Исландии и оказались в поле зрения русского побережья, Советский Союз выступил на их защиту. Чуть позже показались два тральщика, «Хазард» и «Леда», из 1-й флотилии минных тральщиков, которой командовал капитан 1-го ранга Кромби. Тральщик «Бритомарт» дал им позицию поврежденного «Сэмюэла Чейза», а сам вместе с транспортом «Оушн Фридом» направился к Иоканке.

В Иоканке их ожидали восемь кораблей эскорта из конвоя «Замалека». Они бросили якорь там незадолго до полудня, но никакой заправщик их не ждал. Было тепло и сыро. Моряки уже четверо суток не вылезали из своих капоковых спасательных жилетов – с тех самых пор, как покинули Маточкин Шар. Прежде чем они оставили порт, чтобы проделать под защитой последний отрезок пути к Белому морю и Архангельску, на корабли эскорта пришло сообщение, что два русских эсминца в Иоканке предложили указать дорогу к входу в Белое море. Корабли Королевского военно-морского флота в 12.30 дня подняли якоря, благодарные за это дополнительное охранение и за то, что русские эсминцы проведут их. Русские эсминцы были причудливыми кораблями с пушками на отдельных опорах, обращенными все до одной в сторону кормы. Выйдя из порта, эсминцы «показали им путь» к Белому морю и повернули обратно к местам своих стоянок. Командир корвета «Ла Малуин», едва оправившись от изумления, пожелал им с помощью 10-дюймового прожектора: «Надеюсь, вы вернетесь благополучно». Но с русских эсминцев не ответили.

Все суда в кильватерной колонне направились к «горлу» – входу в Белое море. К полуночи к ней добавилось несколько русских тральщиков, а над головой стали кружить истребитель «Харрикейн» и бомбардировщик-штурмовик. Впервые за много суток ночью слегка стемнело. Пошел сильный дождь, и лед исчез. Московское радио объявило, что в этот день советские летчики сбили тридцать немецких самолетов, и повторило, что конвой прибыл в целости. На это один португальский пропагандист ответил: «Это означает, что суда, которые были потоплены, завершили свой путь под водой».

Для спасательного судна «Замалек» испытания подошли к концу. Если когда-либо было судно, которое заслуживало, чтобы о нем сняли фильм, то это был выносливый «Замалек» капитана Морриса. «Замалек» начал с того, что до войны перевозил пассажиров на Ближнем Востоке, а закончил бесславно в 1956 году после Суэца, когда египтяне затопили его в Порт-Ибрахиме[115]. Потом, после достижения перемирия, его достала со дна инжерная служба ООН, и судно было разрезано на металлолом. Фильм получился бы захватывающий и пронзительный. При следующем конвое, после PQ-17, «Замалек» спас русскую женщину с одного из русских судов, и она родила ребенка в операционной «Замалека». Но это уже другая история.

В полдень 11 июля маленький конвой «Замалека» гордо шел по реке Двине мимо лесопилок, паромов, на которых было полно молчаливых женщин-рабочих, он шел среди тысяч бревен, плывших по реке. В некоторых прибрежных деревнях их приветствовали, в других молча поглядывали. В четыре часа «Замалек» пришвартовался в Архангельске, в 2490 милях от Сейдис-фьорда. Но прежде чем он пристал к пирсу, американский моряк, которого за четыре дня до этого к ним доставили в состоянии душевного расстройства, прыгнул за борт и поплыл к берегу. Капитан 1-го ранга Монд, британский представитель, лично ступил на борт спасательного судна, чтобы приветствовать его капитана-валлийца.

Спасатель «Рэтлин» и американское грузовое судно «Беллингем» были уже здесь, вместе с русским танкером «Донбасс». (Последний в немалой степени был обязан своим выживанием американским морякам, которых он до этого спас. Хотя они и находились на пределе своих физических возможностей, но составили расчет одного орудия, еще одно привели в боевое состояние и все дни и ночи сражались на боевых постах, пока танкер не пришел в Молотовск[116]; высокопоставленный представитель советского правительства лично поблагодарил капитана потопленного американского судна «Дэниел Морган» Джорджа Салливена за самоотверженные действия его команды.) Днем позже еще одно американское грузовое судно – подраненный «Сэмюэл Чейз» – также добралось до Молотовска.

«В порт пришли три судна из тридцати семи, – докладывал 13 июля флотскому командованию в Архангельске коммодор Даудинг. – Конвой не из успешных».

7

По-прежнему на просторах Баренцева моря было разбросано два десятка или более спасательных шлюпок и множество плотов, причем некоторые находились в нескольких сотнях миль от земли. Через пять дней после потопления «Карлтона», 10 июля, спасшиеся моряки увидели первые признаки человеческой жизни: из-за горизонта появился одиночный самолет. Это оказался самолет Королевских ВВС «Каталина», принимавший, вероятно, участие в поисковых операциях. Дул слабый ветерок, море было гладким как стекло, и американские моряки понадеялись, что эта летающая лодка сядет и подберет их. Самолет сделал несколько кругов над спасательной шлюпкой, сбросил в море вблизи нее упаковку. Там был резиновый спасательный костюм, говяжья тушенка и галеты, а также сообщение: «К вам идет помощь». К сожалению, большинство моряков восприняли эту ободряющую новость буквально и в следующие несколько часов на радостях поглотили изрядное количество своих запасов продовольствия и воды. Затем они стали ждать спасателей, которые так и не появились.

Для немецких ВВС операция была закончена. Генерал-полковник Штумпф (5-е соединение ВВС) телеграфировал рейхсмаршалу Герингу 12 июля:

«Господин рейхсмаршал!

Разрешите доложить об уничтожении конвоя PQ-17. Во время авиаразведки, проведенной 12 июля над Белым морем, его западным входом, побережьем Кольского полуострова и водами к северу от него ни одного торгового судна обнаружено не было.

Разведка с воздуха показала, что ни одно судно из состава PQ-17 не достигло Иоканки. Докладываю о потоплении 5-м соединением ВВС одного крейсера, одного эсминца, двух кораблей эскорта общим водоизмещением 4000 тонн, 22 торговых судов общим водоизмещением 142 216 тонн».

На львиную долю потопленных судов претендовали эскадрильи самолетов «Юнкерс-88». Цена этих побед была исключительно низка: самолеты «Юнкерс-88» произвели только 130 вылетов, сбросили 212 тонн бомб; бомбардировщики-торпедоносцы «Хейнкель 111-Т» произвели 43 вылета (из которых двадцать – 5 июля – были неудавшимися), сбросили 46 авиационных торпед, и бомбардировщики-торпедоносцы «Хейнкель-115» совершили лишь 29 вылетов (из которых шесть были неудавшимися), использовали 15 авиационных торпед.

Только пять самолетов не вернулись за всю операцию, из которых экипаж одного («Хейнкель-115») был смело спасен под огнем британских эсминцев, а экипаж другого («Хейнкель-111») был подобран эсминцем «Ледбери». Два других самолета «Хейнкель-111» возвратились на свой аэродром с погибшими на борту от орудийного огня с судов. Другими невернувшимися самолетами были один «Фокке-Вульф-200», сбитый зенитчиками «Беллингема», один самолет-разведчик «Блом унд Фосс», следивший за конвоем, и один «Хейнкель-111», потерянный во время большой вечерней атаки 4 июля; впоследствии немцы придумали, что он рухнул на американский крейсер (рапорт U-334 о «тонущем крейсере» иначе было трудно объяснить).

Приблизительно в то же время, когда «Замалек» в Архангельске входил в док, адмирала Майлса с его переводчиком вводил в кабинет адмирала Кузнецова адмирал Алафузов. Кузнецов был начальником штаба советского ВМФ, и его кабинет теперь находился в новом здании адмиралтейства в Москве. «Позже у нас была очень интересная дискуссия по вопросу о конвое», – осторожно заметил Майлс в своем дневнике. В то утро он получил от адмирала Паунда весьма неубедительное, по его мнению, объяснение решений по PQ-17, принятых Уайтхоллом, и как мог аккуратно перефразировал это сообщение для русских. Принят Майлс был «прохладно». Но потом советский начальник штаба провел Майлса и его переводчика из своего мрачноватого кабинета в смежную комнату, где за икрой и коньяком выразил сочувствие британскому адмиралу по поводу того, что оказался поставлен своим начальством в столь неприятное положение. Русский, вероятно, смягчил тон, получив известие, что оба русских судна конвоя избежали гибели.

В Лондоне все время казалось, что только горстка судов доберется до порта назначения. Когда Майский, советский посол, посетил 14 июля Идена, чтобы поинтересоваться новостями о конвое, британский министр иностранных дел мог только сообщить, что новости есть, но все очень плохие: только пять судов из сорока с лишним, вышедших в море в составе конвоя, сумели дойти до порта назначения и, возможно, еще два смогут добраться. Из 600 танков дошли приблизительно только 100. Майский больше с жаром, чем с тактом, спросил Идена, каковы у британцев планы насчет следующего конвоя, и министр иностранных дел ответил, что британское правительство сделало выводы из последнего урока; адмирал Паунд придерживался мнения, что если бы он был на немецкой стороне, то гарантировал бы, что ни одно из судов следующего конвоя не достигнет порта назначения. Разве это помощь русским со стороны союзников, сказал Иден, если союзники будут посылать конвои, а почти все суда будут потоплены? Адмиралтейство склонялось к мысли, что придется до осени отложить все последующие конвои PQ. Такого рода ответ не мог удовлетворить русских: адмирал Н. М. Харламов, глава советской военной миссии в Лондоне, и не пытался скрыть своего негодования по поводу судьбы PQ-17, а Черчилль был вынужден попросить Идена организовать встречу представителей британского адмиралтейства и советского правительства. Прошло две недели, но никакая встреча не состоялась.

Глава 8

Первые вернувшиеся из ада

6–21 июля

Чем больше закона на море, тем лучше. А для судебных тяжб людей найдут.

Старший британский офицер, представитель в Северной России, – бывшему адвокату, лейтенанту, который спас три грузовых судна, 15 июля 1942 года

1

В Архангельске ходили тревожные слухи о судьбе траулера «Эйршир» с гидролокатором, которым командовал лейтенант Лео Грэдуэлл. Траулеры, реквизированные для участия в конвое, были далеко не самыми популярными судами на флоте, но именно этот завоевал необъяснимо большую любовь еще с Исландии. Мы с вами последний раз видели его несколько дней назад, 5 июля, когда он медленно плелся на север, во льды, в то время как три грузовых судна – «Трубадур», «Айронклэд» и «Силвер Суорд» – доверчиво следовали за ним. Повинуясь приказам Грэдуэлла, команды окрасили свои суда в белый цвет и с болью слушали радиопризывы о помощи со стороны менее удачливых судов к югу от них. Многие из сигналов бедствия не содержали никаких указаний относительно особенностей нападавших, и, не имея возможности расшифровать сообщения адмиралтейства, Грэдуэлл мог только предполагать, что в Баренцевом море лютует немецкий линейный флот. Это усилило его решимость отлежаться, пока сигналы бедствия не пойдут на спад.

6 июля, однако, ветер изменился на южный, и тяжелые льды начали проявлять признаки уплотнения вокруг судов. Лейтенант Грэдуэлл решил, что настало время снова выбираться на открытую воду, используя рекомендации, изложенные в руководствах по навигации: судно должно медленно двигаться, пока не упрется в льдину, затем машины резко увеличивают обороты, оно взбирается носом на льдину, которая ломается под его тяжестью. Иногда попадались неприятно толстые льдины, которые отказывались ломаться. И Грэдуэлл приказывал всем шестидесяти членам его команды бежать всем вместе по палубе то на корму, то на нос, раскачивая таким образом судно до тех пор, пока такая льдина не ломалась. Если и это не помогало, он был готов разбить ледяное поле с помощью глубинной бомбы. В 21 час того вечера, после двух суток пребывания в паковых льдах, все четыре судна из приватного конвоя лейтенанта Грэдуэлла снова пробились на открытую воду Баренцева моря и осторожно пошли к Новой Земле.

В течение двух с лишним дней они почти в непрерывном тумане шли по кромке льдов. 7-го они услышали взрыв на «Панкрафте», а позже над головой у них прогудел самолет, но то были единственные неприятные моменты до того, как они снова увидели землю; ранним утром 9 июля четыре судна попали во фьорд в северной части Новой Земли, и здесь они снова сумели замаскироваться так, чтобы не обнаружить себя на фоне искрящихся на солнце льдов. В то время как «Эйршир» воспользовался возможностью принять уголь и воду с «Трубадура», Грэдуэлл пригласил на борт своего траулера капитанов трех судов, чтобы обсудить дальнейший план действий.

Он тщетно пытался связаться с Архангельском, поэтому велел своему радисту поймать любую немецкую передачу о конвое. Пока четыре судна становились на якорь в этом фьорде, удалось поймать самое последнее коммюнике из Германии: в нем сообщалось, что после серии воздушных и подводных атак «только три судна пока что избежали уничтожения, которые, тем не менее, преследуются». Новость была неприятной, но лейтенант Грэдуэлл на доске объявлений траулера повесил листок, на котором написал, что приводимые немцами факты не стоит принимать на веру[117].

Капитаны не обрадовались, услышав, что, очевидно, только три их судна пока что выжили; было поятно, почему моральный дух команд упал. Лейтенант Грэдуэлл узнал, что они выбрали почти верный путь, чтобы добраться со своими командами целыми и невредимыми в Архангельск. Они решили затопить свои три судна в этом самом фьорде, пересадить команды на траулер, перенести туда провиант и проделать остальную часть пути как неприметные пассажиры на его борту. Лейтенант Грэдуэлл с болью в сердце указал им, что не это является целью операции по проведению конвоя.

Закончив приемку угля и воды, Грэдуэлл направил своего старшего помощника Элсдена на «Айронклэд», чтобы разрядить снаряд, который попал от выстрела другого грузового судна 4 июля и застрял в носовой части, и объявил, что он намерен провести суда до Маточкина Шара, договориться с радиостанцией в западной части пролива, чтобы та связалась с Архангельском и сообщила об их существовании. Этому плану препятствовало одно: Грэдуэлл был убежден, что в Баренцевом море хозяйничают немцы, которые могли высадить десант, и, прежде чем благополучно бросить якоря в проливе, нужно будет разобраться с неприятелем.

Пока четыре судна выходили из залива и направлялись на юг, к едва различимому входу в Маточкин Шар, Дик Элсден собирал команду из моряков и американской вооруженной охраны грузовых судов. Эту группу снабдили пулеметами (снятыми с танков из палубного груза), пистолетами и винтовками, и они готовы были высадиться на Новую Землю с китобоя «Эйршир». В полной тишине, объявленной на всех судах, небольшая армада медленно обогнула мол у входа в пролив. Им никто не помешал, но «Айронклэд» со скрежетом сел на подводные скалы. Грэдуэлл поспешил защитить судно, полагая, что оно торпедировано, но и «Эйршир» также зацепил скалы, поломав обтекатель противолодочного гидролокатора.

Отношения с американцами у Грэдуэлла в этот момент были и без того натянутыми, из-за того что он забраковал их план затопления грузовых судов. Капитан «Айронклэда», бывший капитан буксира из Новой Англии, встретил Грэдуэлла, когда тот появился на борту его судна, словами, произнесенными нарочито растянуто, что Грэдуэлл расценил как проявление агрессивности:

– Ладно, лейтенант, раз вы такой умный, стаскивайте его отсюда.

Сам он спустился в каюту завтракать, оставив Грэдуэлла командовать судном.

Американца сняли с мели, и движение в глубь пролива возобновилось. В 18 часов суда встали на якорь, и на приливной волне каждое судно развернулось кормой так, чтобы их вооружение и орудия танков были направлены в сторону ничего не подозревающей радиостанции. Пока с «Эйршира» спускали вельбот, Грэдуэлл приказал, чтобы его 4-дюймовую пушку зарядили шрапнелью – на тот случай, если немцы окажутся орешком покрепче, чем ожидалось. Но когда «десант» пересекал пролив, навстречу им вышел на плоскодонке какой-то человек в штатском – очевидно, русский. Одновременно они увидели, как на флагштоке радиостанции спешно взвился советский флаг. Никогда и никому еще не приходилось с таким трудом прятать пулеметы и пистолеты под флотской формой.

Через час Элсден вернулся на борт траулера. Он привез с собой лист бумаги, на котором русские нацарапали маршрут движения небольшого конвоя, который вышел из пролива тремя днями раньше. Очевидно, в этот момент в пути еще находились пять грузовых судов и несколько кораблей эскорта.

Русские также сказали ему, что к югу от пролива, в море, находились три спасательные шлюпки, полные моряками с потопленных судов. «Эйршир» сразу же направился в указанную точку. Оказалось, что это были моряки с американского «Фэйрфилд Сити»; их было тридцать четыре человека, все в состоянии сильного умственного помешательства, за исключением помощника и старшего механика, который был настолько же напуган, насколько его товарищи больны. Как только механик высадился на борт траулера, то снял с себя большой пистолет-автомат и передал его Грэдуэллу, крича, что он не хотел бы быть вооружен, если немцы захватят траулер, и не переставая спрашивал:

– Вы думаете, что мы проберемся? Вы думаете, мы не подорвемся на минах? Вы думаете, нас не торпедируют?

Грэдуэлл взял оружие и холодно ответил, что у него нет никаких сомнений в том, что их потопят и нет ни малейшего шанса добраться до Архангельска.

Лейтенанту Элсдену русские рассказали, что лучшая якорная стоянка приблизительно в 9 милях по проливу, и русский моторный баркас их туда отвел. У Грэдуэлла не было никаких карт Новой Земли, и он положился на «Карманный навигационный атлас», выпущенный издательством «Таймс». Согласно справочникам в восточной части пролива обычно было холодно, и это оказалось тысячу раз верно. Утесы были высоки, а пролив глубок; пришлось судам бросить якоря у самых скал. Но зато рядом с их стоянкой оказался русский госпиталь, а у Грэдуэлла были трое серьезно раненных с судна «Фэйрфилд Сити». Их доставили на берег. В проливе встретили и четвертое грузовое «Либерти» – «Бенджамин Харрисон», которое вышло с конвоем «Замалека» за несколько дней до этого, но потеряло в тумане контакт с конвоем. Владелец и капитан «Бенджамина Харрисона» Кристенсен сказал Грэдуэллу, что его морякам захотелось свежего молока, раз уж они в гавани; британский лейтенант не оценил юмора. Не уверенный в том, сообщила ли радиостанция в Архангельск о прибытии его корабля (из-за трудностей с языком), лейтенант Грэдуэлл стал ждать дальнейших инструкций[118].

2

Приватный конвой лейтенанта Грэдуэлла был не одинок у берегов Новой Земли. Увидев несколькими днями раньше торпедирование «Алкоа Рейнджер», капитан судна «Эмпайр Тайд» развернул свое и спрятался в заливе Моллера на юго-западном побережье Новой Земли. Там имелись небольшая радиостанция и поселок. Капитан судна Харви послал сообщение в Архангельск, прося о медицинской помощи для одного из его комендоров, которому прострелили бедро из пулемета во время налета 4 июля. Он также попросил, чтобы русские сообщили местному британскому командованию о том, что «Эмпайр Тайд» находится здесь.

До берегов огромного безжизненного острова добралось несколько плотов и спасательных шлюпок, и моряки теперь влачили полную невзгод жизнь Робинзона Крузо.

Сквозь утренний туман 8 июля девять спасшихся с судна «Олопана» увидели призрачные формы конвоя «Замалека», промелькнувшего мимо них, сгрудившихся на плоту вместе с владельцем и капитаном погибшего судна Стоуном. Они зажгли сигнальные ракеты и кричали, но «к нам на помощь не пришли – вероятно, потому, что они не могли ослабить бдительность», как докладывал потом в Архангельске капитан Стоун. На самом деле ни с одного из судов или кораблей эскорта, похоже, не видели сигнальных ракет.

Ночью начал моросить дождь, но на плоту капитана Стоуна моряки гребли не переставая: капитан хотел, чтобы и кровь у людей не застаивалась, и плот неуклонно двигался к берегу, находящемуся, как он думал, всего лишь в 10 милях. В ранние утренние часы сквозь туман заметили два корвета, «рыщущие, как собаки-ищейки», но все попытки привлечь к себе их внимание опять оказались тщетными. Приблизительно в 8 часов туман рассеялся, и моряки увидели Северный Гусиный маяк на Новой Земле, а затем и Новую Землю.

После двух дней непрерывной гребли в 4.30 утра 10 июля они подошли к берегу и вытащили свой тяжелый плот на прибрежную отмель в 7 милях южнее маяка, свободную от скал, – обстоятельство, которое спасло много жизней, ибо к северу были высокие, скалистые утесы, а на юг – рифы, простирающиеся на несколько миль в море. Истощенные американские моряки попадали на сухую землю, но после короткой передышки и размышлений о своем спасении плот разбили, чтобы сделать из него щит от ветра, а прибившуюся к берегу древесину собрали для костра. Двух офицеров направили к маяку, чтобы узнать, есть ли там какие-либо средства связи. Другие погрузились в глубокий сон перед пылающим костром.

Когда два офицера с «Олопаны» приблизились к маяку, они увидели в 3 милях от них большое торговое судно, очевидно севшее на мель. Капитан Стоун с группой моряков совершили марш-бросок к судну, оставив за командира в импровизированном лагере помощника капитана. Стоун опасался, что выброшенное на берег судно снимется с мели и уйдет, прежде чем его команда доберется до его борта. Добравшись до маяка, он водрузил на нем, на высоте примерно 400 футов, желтый флаг и развел там огонь, чтобы привлечь внимание странного судна.

Через некоторое время увидели, что с него спущена шлюпка, после долгой борьбы с течением она подошла к берегу возле маяка. В шлюпке находился офицер вооруженной охраны из резерва ВМФ США. Он подвез кое-какие продукты и сказал удивленному Стоуну, что хозяин и капитан судна – это был «Уинстон-Сэйлем» – собирается оставить его. Стоун попросил, чтобы его доставили на борт судна для встречи с капитаном, и там целый час говорил с ним, а также с раненым капитаном Стивенсоном с британского «Хартлбери». Было решено разбить на берегу лагерь, способный принять примерно сотню моряков. По установленным правилам большой груз необходимо было переправить с борта судна на берег, а спасенные с «Хартлбери» должны были помочь морякам «Уинстон-Сэйлема» на берегу в установке брезентовой крыши. Три капитана также согласились, что если «Уинстон-Сэйлему» доведется быть атакованным, то радиограмма, отправленная с его борта, передаст сведения обо всех трех судах.

В полдень они пережили первую тревогу, когда над судном стала кружиться летающая лодка, приближаясь к нему с каждым кругом. Орудия на «Уинстон-Сэйлеме» находились «в состоянии негодности, поскольку шла подготовка к оставлению судна»[119], – как докладывал Стоун в Архангельске, – и моряки были весьма озабочены своим положением, но затем они увидели в небе красные звезды и поняли, что это летающая лодка «Каталина» с русским экипажем. Самолет направился на юг, а моряки принялись за многочасовую работу по разгрузке судна.

Русский самолет «Каталина», пилотируемый известным полярным летчиком капитаном И. П. Мазуруком, доставил медицинскую помощь для раненого комендора с «Эмпайр Тайда», приблизительно в 30 милях к северу. Русские должностные лица на борту самолета проинструктировали капитана Харви, чтобы он оставался там, где стоит на якоре. Русская женщина-врач осмотрела раненого и решила, что необходима немедленная операция. Его на носилках перевезли на «Каталину» моторным катером. Мазурук доставил раненого в госпиталь, находившийся где-то на острове. Харви записал в бортовом журнале: «Его жалованье, составляющее 1 фунт 12 шиллингов и 6 пенсов, должны быть переданы консулу Ее величества в Архангельске». Перед отлетом Мазурук сказал Харви, что к ним послано русское прибрежное судно, чтобы подобрать оставшихся в живых и оказавшихся на побережье, что он видел некоторых из этих людей, идущих по направлению к поселкам.

Капитан Харви послал на берег группу своих людей – запастись яйцами, птицей и установить знаки и маячки по берегу, указывающие дорогу другим спасшимся морякам к якорной стоянке судна «Эмпайр Тайд». Тогда же он принял решение не выходить в море без надлежащего эскорта.

Капитан Мазурук совершил несколько рейсов на Новую Землю, обнаруживая и подбирая разрозненные группы спасшихся моряков. Ранним утром 13 июля он сел в проливе Маточкин Шар и обсудил положение с лейтенантом Грэдуэллом. Только теперь Грэдуэлл узнал, что никакого большого надводного сражения в Баренцевом море и не было. До этого он предполагал прорваться в Карское море и далее в Сибирь или даже в Канаду, чтобы оттуда заново начать военные действия. Теперь же вновь обдумывал перспективу прорыва в Белое море и к Архангельску. Однако по-прежнему отказывался выйти в море без надлежащего эскорта. Прежде чем Мазурук вернулся в Мурманск, Грэдуэлл составил спешный доклад о ситуации для флотского руководства на севере России:

«Ситуация в настоящее время такова, что в проливе Маточкин Шар находятся четыре судна. Мой гидролокатор вышел из строя, а капитаны судов проявляют верные признаки перенапряжения. Я очень сомневаюсь, что смогу убедить их сделать бросок к Архангельску без значительно усиленного эскорта и обещания истребительного прикрытия на входе в Белое море. Действительно, здесь уже был разговор о затоплении судов, пока они вблизи берега, вместо того чтобы идти туда, где их при нынешнем сопровождении, как они считают, наверняка потопят.

В этих обстоятельствах я предлагаю увеличить эскорт и хотел бы быть информированным относительно того, как получить прикрытие с воздуха. Я останусь в Маточкином Шаре до получения ответа».

Отправив это сообщение, лейтенант Грэдуэлл перешел со своим конвоем приблизительно на 20 миль дальше к востоку, поскольку русский офицер предупредил его, что суда видны со стороны моря[120]. Была сделана попытка пойти к Архангельску, но «Айронклэд» и «Трубадур» почти сразу сели на мель, и много времени было потрачено на то, чтобы отбуксировать их оттуда. На следующий день прибыл хорошо вооруженный русский траулер «Киров» с известием, что организована поисковая партия по приему их. Грэдуэлл, пользуясь международным кодом, узнал, что из Архангельска выходят корветы, чтобы встретить и проводить его, и что на подходе также русский ледокол. Четыре дня спустя пришел ледокол «Мурманск» с русским танкером «Азербайджан» из состава конвоя; у танкера зияли пробоины в бортах, а палуба была покорежена в результате попадания торпеды неделю назад, но надлежащего эскорта пока так и не было.

«Каталина» Мазурука села 13 июля приблизительно в 1000 ярдов от берега, напротив лагеря, разбитого девятью спасшимися с «Олопаны». Моряки до этого нашли выброшенную на берег в нескольких милях к югу небольшую шлюпку с «Хартлбери» и воспользовались ею, чтобы подойти к летающей лодке. Мазурук взял их на борт и перевез в маленький шахтерский городок на советской территории. Через несколько дней моряки были в Архангельске. Мазурук также сделал детальный отчет А. Головко, командующему Северным флотом, о странном деле с судном «Уинстон-Сэйлем», сидящем на мели в заливе на юго-западном побережье Новой Земли; сообщил также, что посадил «Каталину» рядом и поднялся на борт судна, на котором не нашел ни одного человека, хотя оно было абсолютно неповрежденным, а при осмотре вооружения обнаружил, что все пушки были приведены в состояние негодности. Команда судна устроила лагерь на берегу, а капитан отказался вернуть команду на борт. Он сообщил Мазуруку, что завел судно в «ближайшую гавань» и что иначе, без сомнения, у этих берегов их постигла бы судьба «Хартлбери» и «Олопаны», а также множества других. Потом капитан сознательно посадил судно на мель и приказал привести орудия в состояние негодности. От Мазурука как «представителя советского правительства» он потребовал, чтобы ему предоставили место на первом же самолете, направляющемся в Соединенные Штаты. Капитан уже не видел смысла в дальнейшей службе на корабле, а само судно и груз, по его словам, «находились теперь в гавани Советского Союза».

Адмирал Головко, должно быть, задохнулся от гнева, услышав эти слова. «Под гаванью, – написал он в своем дневнике, – этот бесстыдный предприниматель подразумевал пустынный залив на арктическом острове в 1000 миль от ближайшей железнодорожной линии. И это наши союзники!»

Начиная с полуночи с 10 на 11 июля немецкие подводные лодки возвращались на базы, проверяя как можно большую часть пути конвоя. Адмирал Шмундт в своих записях выразил надежду, что его субмарины смогут атаковать спасательные суда противника, ищущие моряков с потопленных судов. Одна за другой подводные лодки из-за нехватки топлива прекращали охоту и возвращались на базу. U-355 и U-88 вернулись в Нарвик 12 июля и представили рапорты адмиралу Шмундту об этом странном конвое. Наконец рано утром 13 июля Рехе передал, что он нашел оставленное командой дрейфующее грузовое судно приблизительно в 600 милях к северу от Мурманска – голландское «Паулус Поттер», все еще находящееся на плаву спустя восемь дней после бомбовой атаки, но не на ходу. В своем сообщении Рехе добавил: «Бумаги сохранились». Он осторожно приблизился к судну, замершему у самого края ледяного поля, и направил туда группу из трех человек во главе со старшим механиком подводной лодки, чтобы те посмотрели, можно ли запустить машины судна. Механик доложил, что машинное отделение заполнено водой. Как на «Марии Селесте»[121], столы были накрыты для завтрака. Хранилища были вскрыты, еду на столах расхватали. Судно явно покинули в спешке, поскольку на мостике была найдена коробка с секретными бумагами; она была вскрыта, но за борт ее выбросить не успели. В бумагах содержались сведения, что судно водоизмещением 7169 тонн принадлежит правительству Нидерландов в Лондоне. Груз состоял из самолетов. Согласно Рехе, коробка содержала «точные детали о составе PQ-17, новые книги кодированных сигналов для конвоев и другие представляющие интерес бумаги». Из документов следовало, что основная часть конвоя направлялась в Архангельск, а незначительная – в Мурманск.

Под меланхолическую трель боцманской дудки голландский флаг был спущен. Старпом подводной лодки снимал эту сцену кинокамерой с мостика U-255. Командир Рехе выпустил по судну свою последнюю торпеду, и в течение пары минут, охваченное огнем, оно ушло под воду. Над ним сомкнулись плавучие льдины.

«Таким образом, – комментировал германский штаб ВМФ тем вечером, – одержана последняя победа в сражении с PQ-17. Это доводит счет побед подводных лодок до шестнадцати судов общим водоизмещением 113 963 тонны; установлены названия двенадцати судов. Проверенное число судов, потопленных авиацией, 20, общим водоизмещением приблизительно 131 000 тонн. Таким образом, самое большее – одно-два судна из PQ-17 могут достигнуть порта». Изучение журналов подводных лодок показывает, что в продолжение всей операции, со 2 по 10 июля, стая подводных лодок «Ледяной дьявол» израсходовала семьдесят две торпеды против судов конвоя и кораблей эскорта, из которых двадцать семь попали в цели и взорвались. 15 июля Тимм, Рехе, фон Химмен, Бильфельд и Маркс привели свои лодки в Нарвик, а на другой день и Бранденбург.

3

Моряки с потопленных судов, одетые совсем не по погоде, все еще продолжали бороться за жизнь вблизи берегов. Плот с «Олопаны» под командованием старшего механика наконец пристал к берегу Новой Земли – в 30 милях южнее того места, где высадились на берег моряки с плота капитана этого судна. Моряки, их было двенадцать, нашли немного масла в канистре, прибитой к берегу, и с его помощью разожгли костер из древесины, выброшенной на берег. Дым привлек внимание маленького русского каботажного судна, которое забрало семь человек, серьезно больных, в больницу на мысе Белужий Нос. Проходя вдоль побережья, это небольшое судно подобрало еще сорок одного человека – с судов «Алкоа Рейнджер», «Олопана» – и доставило их на «Эмпайр Тайд» в заливе Моллера.

Вновь прибывшие внесли значительные затруднения для капитана Харви и его помощников, поскольку судно уже испытывало напряжение с условиями для размещения. Но они не знали, что худшее еще впереди. Жестоко страдая от голода и холода, команды с «Вашингтона» (сорок три человека) и «Паулуса Поттера» (двадцать восемь человек) также высадились на берег примерно в 40 милях севернее залива Моллера, преодолев плавучие льды и двухдневную снежную бурю. Они поели утиного супа, передохнули ночь, а затем отправились на своей шлюпке вдоль берега на юг. Шли они до 15 июля, пока их не заметило русское каботажное судно и вместе с еще пятнадцатью спасшимися с «Хартлбери» и двумя с «Олопаны» доставило их на борт переполненного «Эмпайр Тайда», стоявшего на якоре в заливе. Команда судна и сто двадцать девять гостей сели на ограниченный рацион, а питьевая вода стала настоящим сокровищем. Почти все вновь прибывшие находились в жалком состоянии, преодолев на своих шлюпках несколько сотен миль открытого моря. Пятьдесят из них не могли ходить и страдали от серьезного обморожения. В заливе села «Каталина», и капитан Харви вышел на моторном баркасе «Эмпайр Тайда», чтобы попросить пилота сообщить флотским властям в Архангельске о критической ситуации. Он уже чувствовал, что назревают очень серьезные проблемы в отношениях между командами.

Русское каботажное судно доставило небольшое количество продуктов с судна «Уинстон-Сэйлем», которое сидело на мели южнее, включая банки со свиной и говяжьей тушенкой, несколько мешков бобов и мешок муки; это было оставлено про запас. Русские предусмотрительно привели на буксире шесть спасательных шлюпок с затонувших кораблей – на тот случай, если судно будет атаковано на последнем отрезке пути к Архангельску. Этого перехода никто не ждал с воодушевлением.

Моторный баркас использовался, чтобы переправить серьезно больных людей, у которых пальцы на руках и ногах почернели от обморожения, в импровизированный лагерь на берегу. Люди забирались в любой угол судна, пытаясь согреться и поспать. «Куда ни посмотришь – везде бедные ребята, спящие тяжелым сном в состоянии полного изнеможения», – записал в своем дневнике капитан Харви.

Недостаточно было доставить больных на берег – надо было еще и донести их до изб. Стонущих моряков несли на руках, ступая по острым камням, скрытым под снегом. На судне было только двое носилок, так что в основном приходилось тащить людей на себе вверх по склонам, в то время как местные лайки рычали и лаяли вслед. «Этот незначительный подъем вырастал до размеров настоящей горы, когда ты нес на спине тяжелого человека», – записал Харви.

Девять моряков с самыми тяжелыми случаями обморожения были помещены на борт «Каталины» капитана Мазурука, когда он в следующий раз, 17 июля, прилетел к ним, и доставлены в базовый госпиталь для немедленной ампутации ног. Когда Мазурук улетал в Архангельск, то взял с собой капитана судна Стоуна, чтобы тот лично доложил об обстановке.

Потребовалось два дня, чтобы добраться до Архангельска. Стоун сообщил помощнику военно-морского атташе США, капитану 1-го ранга С. Б. Фрэнкелу, и капитану 1-го ранга Монду, что хозяин и капитан «Уинстон-Сэйлема» требует, чтобы его вместе с командой взял американский эсминец, а затем самолетом отправили в Соединенные Штаты. Фрэнкел на это ответил, что, мол, «пусть они поварятся в собственном соку». А внимание капитана 1-го ранга Монда привлекло то, что «Уинстон-Сэйлем» перевез «чертовски много» провианта с их судна. После доклада Стоуна было решено послать в залив Моллера продукты и одеяла, а также принять меры для снятия «Уинстон-Сэйлема» с мели. Все дело, докладывал Стоун, осложняет отсутствие возможности тесной координации между русскими и союзническими силами.

После отлета Мазурука состояние некоторых моряков ухудшилось, и 17 июля на борт судна «Эмпайр Тайд» был доставлен русский офицер медицинской службы из поселка на берегу для ухода за больными. В тот вечер, когда он оказывал им помощь, появился бомбардировщик «Юнкерс-88» и кружил над судном на большой высоте. Капитан Харви приготовился катапультировать свой «Харрикейн» с полубака, но хватило лишь вида готовящегося к взлету истребителя, чтобы вражеский самолет сразу ушел. Однако полузабытый сигнал боевой тревоги стал последней каплей для моряков. Они однажды уже были потоплены немцами, и повторения никто не хотел. После жаркого «военного совета» сорок шесть из них решили оставить судно и разбить лагерь на берегу. Если судно было бы потоплено, им, по крайней мере, не пришлось плыть к берегу. «Это решение было принято исключительно с их собственного согласия, и они не принимали никаких предложений от меня и не следовали приказам ни в какой форме», – подчеркивал капитан Харви.

Пищевые продукты, «спасенные» с «Уинстон-Сэйлема», были распределены поровну на три спасательные шлюпки, и из своих собственных запасов Харви дал на каждую шлюпку по мешку муки. Моряков предупредили, что судно не будет для них рестораном. В 23.15 три шлюпки отошли от борта, переполненные моряками с «Вашингтона», «Олопаны» и «Хартлбери». Они разбили два лагеря на берегу в виду судна, при этом некоторые офицеры, рядовые моряки и все капитаны – владельцы судов остались на борту судна «Эмпайр Тайд», которое оставшиеся считали обреченным.

Капитаны судов (старшим остался капитан «Олопаны» ввиду отбытия Стоуна в Архангельск) составили заявление, которым снимали с себя всякую ответственность за дезертиров:

«Эмпайр Тайд»

Настоящим удостоверяется, что люди, решившие сойти на берег с вышеуказанного судна, получили пропорциональное количество запасов и оставили судно по доброй воле и под свою ответственность, не получив никаких приказов или предложений от нас поступить таким образом, и что мы, нижеподписавшиеся, не несем никакой ответственности за их действия».

У капитана Харви были собственные проблемы, из которых нехватка пресной воды была критической.

Пришла на помощь британская изобретательность в отчаянных ситуациях. Вначале пробовали наполнять на берегу американские стальные спасательные шлюпки снегом и буксировать их на судно, но это было совершенно недостаточно. Потом моряки Харви нашли на острове речку, но как доставить воду на судно? Тогда организовали бригады для подведения небольшого канала к ближайшему участку берегу; собрали сплавной лес, застелили дно канала камнями и древесиной, чтобы, проходя по ним, вода очищалась; построили перемычки, чтобы управлять потоком. Старший механик судна соорудил слив из консервных банок. Канал подвели поближе к берегу, устроив акведук, и вода подходила к шлюпкам выше уровня их планширя. Речная вода проходила по каналу, акведуку, металлическому сливу в стальную спасательную шлюпку. Когда шлюпка наполнялась наполовину, перемычки закрывали и ее, с водой, буксировали на судно, где перекачивали в цистерны для пресной воды. Таким образом собрали 20 тонн пресной воды для котла, сэкономив на питьевой, и морякам было чем запивать еду – пойманных в силки морских птиц и бобы.

В Архангельске сделали первые шаги, чтобы организовать спасение этих судов. Хаос после военного поражения всегда кажется особенно ужасающим по сравнению с безалаберщиной в других жизненных ситуациях, но в Архангельске хаос был невероятным. Сведения о причинах бедствия начали просачиваться, но до правды докопаться было трудно, и казалось, что она находится где-то на высоких уровнях и не просачивается вниз, где царило мрачное настроение. Лейтенант Карадус и несколько офицеров разыскали штаб капитана 1-го ранга Монда в «Норвежском доме», надеясь услышать некоторые подробности о том, что же случилось с судами конвоя и с «немецкими эсминцами», нагнавшими столько страха. Но, к сожалению, было «нежелание со стороны штаба обсуждать этот предмет. Не то чтобы явное, но было», – отмечал в своем дневнике Карадус.

Корвет «Дианелла» лейтенанта Рэнкина вернулся 16 июля после девятидневного поиска оставшихся в живых, доставив на борту шестьдесят одного моряка из команды британского «Эмпайр Байрон» – первого судна, которое потопили после того, как конвой рассеялся. Американским властям Рэнкин сообщил, что видел много обломков в Баренцевом море, включая рынду с судна «Эдмор». Согласно «Регистру Ллойда» это было прежнее название одного из пропавших грузовых судов – «Хоному». Значит, «Хоному» тоже потопили[122].

Этой же полночью Даудинг снова вышел в направлении Новой Земли на корвете «Поппи» с кораблями «Лотус» и «Ла Малуин» на поиск других судов и оставшихся в живых людей; поиск должен был продолжаться приблизительно восемь дней. Упрямый Даудинг носил позаимствованную у кого-то армейскую полевую форму и фуражку младшего военно-морского офицерского состава. Им выдали большие зеленые русские карты незнакомых вод, но к картам относились с недоверием. У них не было никакой еды, кроме риса, сигареты были строго нормированы. Пока шли к «горлу» – выходу из Белого моря, – хлестал надоедливый дождь, а когда вышли в Баренцево море, задул сильный ветер. Большой ледяной барьер, который был еще десять дней назад, исчез.

На следующий день море оставалось очень бурным, сильно похолодало. «Лотус» вышел на траверз корвета «Ла Малуин» и просигналил: «Поменяю двух советских офицеров на пятьдесят спасенных или блок «Вудбайнс», только не открытый, – и добавил: – Они очень подвержены качке, от них сильно несет одеколоном и другими небританскими запахами». С «Ла Малуин» ответили: «Вудбайнс» оставим при себе».

В полдень 19 июля они входили в Белушью губу, где нашли плот с неизвестного судна, на котором было много галет, консервированного мяса, всяких таблеток, шоколада – для голодных моряков это был праздник. Пройдя дальше на север, они увидели два русских траулера, пытающихся стянуть с мели «Уинстон-Сэйлема». «Лотус» «допросил» «Уинстон-Сэйлема», в то время как «Поппи» подошел к маяку; здесь Даудинг обнаружил лагерь с девятнадцатью моряками с американского судна – «с двумя спасательными шлюпками и обильными запасами»[123]. «Поппи» лишился обтекателя шахты гидролокатора, задев не отмеченную на карте подводную скалу в заливе, и пригодный гидролокатор остался только на «Лотусе». Рано утром 20 июля корвет «Ла Малуин» вошел в залив Моллера и в тихих водах увидел стоящий на якоре «Эмпайр Тайд» – среди известного птичьего приюта, где прятались занятные пернатые, которым требовалась при взлете сотня ярдов для разгона. Лейтенант Бидуэлл вел свой корвет сквозь огромное скопление этих крикливых птиц и подошел к возвышающемуся над водой британскому судну; казалось, что к леерам ограждения вышли сотни моряков, и все они шумно приветствовали корабль. Бидуэлл лаконично обратился к капитану Харви: «Поздравления позже. Отбуксирую вас из залива». Он предупредил Харви, чтобы тот был готов выйти в море на следующий день.

На борт «Эмпайр Тайд» доставили обратно девятнадцать больных из поселковой больницы, после того как корвет ушел, и те, что жили в устроенном ими лагере на берегу, вернулись на борт 20 июля, перед самым завтраком. Курилка офицерского состава была преобразована в судовой лазарет для тяжелобольных. «Большинство из них не в состоянии ухаживать за собой, – записал Харви в своем дневнике в тот день. – Не знаю, что будет, если мы попадем под атаку на последнем отрезке пути. Лучше об этом не думать!» Шесть дополнительных спасательных шлюпок были подняты на палубу или подвешены по бортам дерриками[124]. Вся команда и моряки с других судов были расписаны по шлюпкам, потом стали ждать ночного возвращения корвета.

Несколько часов спустя три корвета вошли в Маточкин Шар. Солнце ярко отражалось от «Эйршира» и его грузов; от обилия белой краски судно казалось противоестественно бледным, словно еще не отошло от ужаса пережитого. Лейтенант Бидуэлл сообщил команде, что траулер Грэдуэлла нашелся, он цел и невредим, в ответ раздались радостные крики. После короткого совещания, проведенного Даудингом с капитанами судов, на котором обсудили предстоящие курсы, скорости хода и взаимную диспозицию судов, все они тем же вечером вышли из пролива. Корвет «Ла Малуин» вышел раньше всех, чтобы присоединить к конвою «Эмпайр Тайд». Корвет доставил на судно офицера-медика, кое-какое продовольствие. Восемь человек с «Паулуса Поттера» и десять с «Хартлбери», наиболее пострадавших от обморожения, переправили на борт корвета. Потом целый час 950-тонный корвет, исполняя роль буксира, бился над тем, чтобы развернуть десятитысячник в сторону открытого моря. В 2 часа 21 августа при бледном свете полуночного солнца лейтенант Бидуэлл прокричал в рупор: «Следуйте, пожалуйста, за мной!» – и гордо вывел судно из залива Моллера. С бесполезным гидролокатором корвет, тем не менее, выделывал впечатляющие зигзаги перед грузовым судном, пока они шли выверенным курсом, чтобы присоединиться к конвою Даудинга, находясь на юго-востоке от него.

Когда миновали два дня хода и оставалось столько же еще, к конвою для усиления охраны присоединились корабли «Посарика», «Леда», «Хазард», «Дианелла» и два русских эсминца, но немцы оставили эти суда в покое. На «Ла Малуине» заводили одну и ту же патефонную пластинку – «Кто-то раскачивает лодку моей мечты». Командир корвета крепко заснул в своем деревянном кресле на мостике. Для немцев эти суда просто не существовали.

Глава 9

Расследование

В этот день только и разговоров было, что не вышел PQ-18. Это означает одно: мы здесь пробудем гораздо дольше, чем надеялись.

Из личного дневника офицера британской военно-морской миссии в Архангельске, 29 июля 1942 года

1

После несчастья с PQ-17 британское адмиралтейство предложило приостановить арктические конвои до наступления осени. Черчилль выдвинул первоначальный план, по которому следующий конвой в Россию будут сопровождать два линкора, и при этом они будут держаться ближе к югу, а не прижиматься ко льдам, но адмиралтейство, к счастью, убедить не удалось, и премьер-министр вынужден был телеграфировать Сталину 17 июля, что «с величайшим уважением» западные союзники пришли к заключению, что попытка отправить PQ-18 не принесет русским никаких выгод, но наверняка нанесет ущерб общему делу. Как он заявил Сталину, окончательные итоги PQ-17 еще неизвестны. Только четыре судна, по его словам, достигли Архангельска, в то время как шесть других находятся в «гаванях» Новой Земли и в любой момент могут подвергнуться нападению. Он предложил, чтобы в Россию приехал представитель британских ВВС для обсуждения вопроса об охране конвоев с воздуха.

Ответ Сталина показался Черчиллю «грубым и резким». На русского маршала не произвела впечатления вся изложенная Черчиллем предыстория конвоев PQ, связанные с этими опасности и треволнения. Русский лидер направил весь свой гнев на приказы британского адмиралтейства, обязавшие эскорт конвоя уйти, а грузовые суда – добираться до советских портов в одиночку и без защиты. (Здесь следовало бы вспомнить, что не только британское адмиралтейство прибегало к таким отчаянным мерам в крайних случаях; за год до этого, в августе 1941 года, русские оставили на милость германской авиации шестьдесят семь транспортов, перевозивших тысячи советских воинов из Таллина в Ленинград, и половина транспортов была потоплена. В Англии тогда еще об этом не знали.)

Масштаб материальных потерь, связанных с PQ-17, когда он в конце концов стал известен, действительно потрясал. По приказу капитана 1-го ранга Фрэнкела «Уинстон-Сэйлем» был снят с мели и, частично укомплектованный спасенными моряками с других судов, в конце концов приведен в Молотовск 28 июля, но это судно стало последним из прибывших. Из 35 грузовых судов, которые вышли в составе PQ-17 из Исландии, только 11 достигли русских портов, да и то 3 из них были спасены от самозатопления только благодаря вмешательству лейтенанта Грэдуэлла из добровольческого резерва британского ВМФ. Его небольшой траулер «Эйршир» перенес в конце всей операции незаслуженное унижение. Этот траулер оказался единственным кораблем эскорта, оказавшимся на высоте при выполнении своих задач в ходе всей операции, и вот на заключительном отрезке пути по Северной Двине у него кончился уголь, и ему пришлось проделать несколько миль до Архангельска на буксире за одним из корветов Даудинга. А 22 грузовых судна, одно спасательное и танкер-топливозаправщик конвоя были потоплены. Из 11 британских судов конвоя только 2 удастся когда-либо увидеть британские берега; еще 3 судна из PQ-17 окажутся потопленными при обратном конвое – «Силвер Суорд», «Беллингем» и «Грей Рейнджер». Но дело не только в потопленном тоннаже. В ходе этого трагического конвоя было потеряно 3350 автомашин, 430 танков, 210 бомбардировщиков, 99 316 тонн общего груза, включая разобранные транспортные средства, радиолокационные станции, пищевые продукты, стальной прокат и боеприпасы. Потери танков в ходе гигантской битвы на Курской дуге составили треть, а самолетов – в три раза больше, чем американцы потеряли во время катастрофического налета на Швайнфурт. Кроме того, советский танкер «Азербайджан» получил такие пробоины, что пропал весь груз льняного масла, а значительная часть груза судна «Уинстон-Сэйлем» была выброшена за борт у Новой Земли. «Очевидно, PQ-18 не выходил в море», – доложили Гитлеру в конце августа.

Для конвоя-катастрофы PQ-17 история на этом почти заканчивается. В Архангельске ходили слухи, что семь из восьми моряков, дезертировавших с «Азербайджана», уже были расстреляны своими соотечественниками; восьмой, конечно, потребовал у капитана одного из спасательных судов, чтобы его взяли в Англию, прежде чем его схватят свои. Один британский моряк был застрелен русским часовым во время воздушного налета, а буйная команда «Трубадура» была задержана на улицах города и посажена под арест на судне после ссоры из-за женщин. Про «Карлтон» свои же поговаривали, что его команда сдалась немцам, очевидно соблазненная посулами хорошей награды. Обнаружили, что «Силвер Суорд» кто-то попытался вывести из строя, подсыпав наждачный порошок в машинное масло где-то между Исландией и Архангельском. Хозяин-капитан севшего на мель у берега «Уинстон-Сэйлема» серьезно заболел, и его подготовили к немедленной отправке в Америку. Один из кораблей ПВО сел на мель из-за русского лоцмана, и корабль пришлось снимать с мели. Лейтенант Карадус заметил в своем дневнике: «Никому нет дела до него, никто не вызвался снять его с мели». Фактически команды двух кораблей ПВО были на ножах. Годфри Уинн, военный корреспондент, ходил по кают-компаниям кораблей эскорта, чтобы найти партнеров сразиться в карты. На корвете «Ла Малуин» его спросили, как ему понравилось быть гостем командира «Посарики», на что он ответил:

– Командиры – это люди от неба; адмиралы – вот кто может меня смутить[125].

На пирсах разгружали танки, снимали с них консервирующую смазку, прогоняли немного вокруг верфи и затем заводили на железнодорожные платформы для отправки на фронт. Русские рабочие тщательно закрашивали надписи типа «Подарок от жителей Плимута» на боках множества автомобилей скорой помощи, как только их выгружали из трюма. Даже потрепанный самолет «Уолрас» с «Норфолка», все время буксировавшего «Паломарес», был погружен на борт железнодорожной платформы, так как русские отказывались поверить в то, что это не часть союзнической программы помощи.

За нежелание союзников немедленно открывать второй фронт на Западе русские прибегали к репрессалиям[126] в отношении союзнического персонала, оказавшегося в их руках, и это было двойным несчастьем для переживших конвой PQ-17. Командам судов демонстрировали всяческое неуважение. Поначалу им запрещалось ходить на другие суда, и у сходней и трапов были выставлены вооруженные часовые; почта намеренно задерживалась работниками верфи; суда были вынуждены доставать продовольствие любыми способами, поскольку русские отказывались снабжать их. «Эйршир» в конце концов был вынужден совершить «набег» на угольную свалку верфи (уголь был «очень низкого качества», – прокомментировал Элсден). Запасы боеприпасов Королевского военно-морского флота были израсходованы в ходе конвоя, и четырем эсминцам пришлось перед концом месяца сходить за ними, а также за пищевыми продуктами в Архангельск[127]. Адмирал Тови, слыша «тревожные рапорты» адмирала Майлса о медицинской помощи, которую получают искалеченные и больные моряки PQ-17 со стороны русских, принял меры, чтобы в Архангельск перебросили британских медиков. Русские отказали им в разрешении сойти на берег с британских эсминцев. В конечном счете сам адмирал Майлс совершил поездку в Архангельск, где в подавленном настроении пребывали 1200 больных и раненых британских моряков. За завтраком капитан 1-го ранга Монд сказал ему, что русские делают все возможное, что они превратили в госпитали школы, прервав занятия детей. Майлсу довелось столкнуться с самыми ужасающими случаями; в частности, он видел двух молодых британских моряков, которые лишились в результате обморожения всех конечностей[128].

Больше всего власти опасались, что все еще оставались «неучтенные» спасательные шлюпки; существовало пугающее несоответствие между числом замеченных спасательных шлюпок и спущенных с судов. Постепенно оно уменьшалось. Две из принадлежащих судну «Алкоа Рейнджер» пришли на Новую Землю, а третья достигла материка – в районе Канина Носа. Тридцать семь спасшихся с «Хоному» дрейфовали в течение тринадцати дней, прежде чем были подобраны британским тральщиком в сотнях миль от Мурманска. Спасшиеся с «Питера Керра» подошли к берегу недалеко к востоку от Мурманска, где их с подозрением встретил в миле от берега до зубов вооруженный русский торпедный катер. К этому моменту моряки прошли на веслах от места потопления их судна 360 миль.

Две спасательные шлюпки с судна «Болтон Касл» разминулись вскоре после того, как было потоплено их судно, поскольку одна была парусной, а другая – моторной. Когда дни переросли в недели и вода с продовольствием стали иссякать, вспыхнула поножовщина между арабами и белыми моряками на капитанской шлюпке, и капитан Паско уже начал отчаиваться когда-либо увидеть землю. Потом моряк закричал, что они приближаются к пустой спасательной шлюпке. На ее корме значилось: «Пароход «Эль Капитан», Панама».

Были все признаки того, что пассажиры шлюпки покинули ее поспешно. На днище валялась старая одежда и недоеденные галеты. Но это было не все: в рундучках для еды Паско нашел большие запасы продовольствия, напитков и пресной воды. Там были также компасы, карты, винтовка, рыболовные сети, леска и катушки. Дивясь щедрости панамского торгового флота, Паско перенес все запасы на свою шлюпку и увеличил водный рацион до одной чашки на человека в день. Несколькими сутками позже обе шлюпки с судна «Болтон Касл» независимо друг от друга достигли северного русского побережья.

Двадцать восемь моряков, находящихся в одной из спасательных шлюпок «Эрлстона», были подобраны британским кораблем конвоя через семь дней после потопления судна. Другая десять дней и ночей шла на веслах к России при рационе крайне скудном, из-за того, что рабочие доков в Клайдсайде вскрыли рундучки шлюпки и украли большую часть запасов. После десяти дней такого хода, получая полчашки воды утром и полчашки воды, смешанной со сгущенным молоком, в полдень, британские моряки сошли на берег на грани безумия от голода и жажды, но оказались на территории оккупированной немцами Норвегии, в 10 милях к востоку от мыса Нордкап. Из-за слабости они не смогли даже заплакать от досады; эти двадцать шесть моряков провели время до окончания войны в германском концлагере.

К 24 июля, почти через месяц после того как конвой вышел из Исландии, все оставшиеся в живых моряки PQ-17 были на земле или на борту спасательных судов, за исключением тех, кто оказался в спасательной шлюпке с американского грузового судна «Карлтон» – ее все еще бросало на волнах Баренцева моря. Среди его семнадцати пассажиров был современный Иона, который нес беду всем, с кем бы ни выходил в море. Джеймс Эйкинс так описал окончание похода:

«Дни были почти похожи один на другой. Мы видели множество птиц, которые заставляли нас надеяться, что мы, должно быть, недалеко от земли. Трудно удобно устроиться семнадцати человекам в шлюпке длиной 32 фута. Несколько дней мы не замечали этого неудобства, но через пять дней почти неподвижного сидения начинает казаться, что у тебя сломан позвоночник. У меня было ощущение, что лейтенант Харрис и Блокстоун все время опирались на меня. Я отталкивал их, но через минуту все начиналось снова.

Мы ограничили рацион с первого же дня. Харли, старший в шлюпке, сказал, что мы где-то в сотне миль от России. Я в тот день был впередсмотрящим и напряженно вглядывался в даль в течение шести часов, надеясь первым увидеть землю. Келли и Гонсалес обещали ящик виски тому, кто первым заметит берег. Меня сменил Мэлчи. Я сказал ему, чтобы он всматривался пристальнее, потому что мы можем увидеть землю в любую минуту. Он сказал, что ветер изменился и мы удаляемся от России. Я испытывал желание прыгнуть за борт – настолько потерял разум.

На девятый день мы увидели нечто похожее, по нашему разумению, на эсминец. По мере того как это нечто приближалось, наше мнение менялось раз двадцать. В конце концов эта штука оказалась немецкой подводной лодкой. Они подошли к нам и задали множество вопросов. Потом они дали нам компас, одеяла, воды, галет, сигарет и указали направление на СССР. Они пожелали нам удачи, сказали, что им жаль, что так вышло, что они ничего не имеют против нас лично, просто у них нет места на лодке, чтобы взять нас на борт. (Ничего себе – война[129].)

В тот же самый день заболел первый помощник механика. Его ноги начали пухнуть и багроветь. Через три дня он замерз насмерть. Умирал он с именем жены на устах. Харли прочитал молитву, и мы столкнули тело за борт.

Море было бурным, волны достигали 15–30 футов. В команде начались споры и разлады. Поймали филиппинца Бенни, прислуживавшего в старшинской кают-компании: он воровал воду. Его оставили без питья до конца дня.

Утром 24 июля я был впередсмотрящим и увидел землю. Некоторое время никто не верил мне. С момента, когда я увидел берег, мы плыли до него приблизительно восемь часов и наконец вошли в маленький фьорд. Течение было весьма сильным. Мы начали переругиваться без всяких причин, и каждый обещал разобраться с другим, как только мы доберемся до берега.

К нам подошла лодка, в которой сидели мужчина и мальчик, они взяли нас на буксир. Мы удивились, как легко они тянут нас, – просто не отдавали себе отчета в том, насколько мы ослабли. Наша лодка проходила мимо какого-то дока, и Дули с Харли сошли на берег. Их качало даже на земле, а я никак не мог понять, что с ними происходит. Я был третьим, кто сошел на берег, и тут же повалился лицом вниз. Мои ноги совсем не слушались меня после девятнадцати дней пребывания в шлюпке.

Местные женщины принесли нам еды: молока, кофе, рыбы и т. д., – и мы хорошо поели. За четыре месяца у всех нас отросли бороды и был, полагаю, тот еще вид.

Наша пропаганда продолжала кормить нас рассказами о том, что немцы убивают всех, кто попадается им в руки».

Спасательная шлюпка «Карлтона», как и «Эрлстона», подошла к берегам Норвегии. Тремя днями раньше германская пропаганда снова распространила ложь о том, что команда «Карлтона» привела судно в занятый немцами порт, на сей раз немцы передали по радио имена моряков.

Среди оставшихся в живых были три офицера американского торгового флота: Вернон Франк из Нью-Йорка, Джозеф Эшвод из Род-Айленда и капитан Фридерик Стрэнд[130]. Капитан Стрэнд сказал, что его транспорт был одним из последних потопленных, и они уже совершенно потеряли надежду на спасение, когда появились спасательные самолеты германского Красного Креста, занимавшиеся поисками оставшихся в живых. Несмотря на штормовую погоду, немецкий самолет Красного Креста сел на воду и подобрал их. Он сказал, что не думает, что кто-то из тех, которые прошли сквозь этот ад, вызовется когда-нибудь снова пойти с конвоем через Северный Ледовитый океан.

Спасенные с «Карлтона» были доставлены в Тромсё, а тех, кто не пострадал от обморожения, перевезли 7 августа в Берген и Осло.

Вскоре они обнаружили, что их Иона все еще с ними. В 4 часа 16 августа американские моряки были отправлены в Осло, в док, где тысяча немецких солдат садилась на большой войсковой транспорт «Вури». Туда же посадили и американских пленных, чтобы отправить на сей раз в Данию и Германию. «Мы не давали нашей охране покоя всю ночь, – записал невозмутимый Джеймс Эйкинс, – поскольку из-за застуженных почек то и дело просились в гальюн». На следующее утро транспорт вошел в гавань Аальборг, и все уже было приготовились сдавать спасательные жилеты, как в 6.46 транспорт, находясь лишь в нескольких сотнях ярдов от берега и направляясь к пирсу, напоролся на мину и стал тонуть.

«Снова нам досталось. Все бросились к трапам, которые вели на верхнюю палубу. Солдаты, понятно, боялись моря и буквально обезумели. Мы с Чарлзом Дули схватили спасательные жилеты и начали раздавать их – фактически заставили их надеть эти жилеты.

Мы оставались внизу, пока все не выскочили наверх, и затем тоже поднялись по трапу», – писал Дж. Эйкинс.

Американские моряки спокойно организовывали спасение немцев. К этому времени тонущий транспорт накренился на 20° на правый борт. Много плотов уже было в воде, и некоторые солдаты прыгали в море, где подвергались опасности попасть под плоты. Американцы кричали им, чтобы предупредить об этой опасности. Харли нашел под своей койкой пакет первой помощи, и некоторые из американцев стали перевязывать раненых и обучать их, как правильно покидать тонущее судно. Моряки «Карлтона» сгруппировались на крышке люка номер 4, намереваясь воспользоваться ею, когда судно будет уходить под воду. Оно накренилось еще на несколько градусов, и немецким солдатам в их башмаках, подбитых гвоздями с большими шляпками, стало трудно удерживаться на палубе. К этому времени большая деревянная платформа была вот-вот готова сорваться с люка и перебить много людей, собравшихся у лееров ограждения[131]. Американцы кричали немецкому офицеру, чтобы тот приказал солдатам отодвинуться в сторону, в то время как сами американцы поворачивали платформу.

«Я взглянул через борт и увидел большой деревянный плот с Дули и Мэлчи на нем. Мы вместе с Харли и Гонсалесом прыгнули за борт и поплыли к этому плоту. Впятером подобрали с дюжину солдат. К этому времени вокруг нас собралось множество маленьких лодок, которые подбирали людей. Нас принял на борт малый траулер, где мы нашли одного из наших охранников», – продолжал Эйкинс.

Спасшиеся с «Карлтона» оказались героями в этих обстоятельствах. Капитан дал им шнапса, и каждый протягивал им сигареты. Следующим утром прибыл старший немецкий офицер, чтобы лично взглянуть на них и поблагодарить за спасение сотен солдат. (Немецкие архивные документы показывают, что из 1000 солдат только 6 оказались убитыми и 29 пропали без вести.) Офицер обещал написать лично фюреру об их храбрости и рекомендовать представить к награде.

По всему курсу следования американских моряков в Германию их на каждой станции или пересадочном узле сопровождали – или им так казалось – воздушные налеты союзников и попытки диверсий со стороны датского Сопротивления. Сага о «Карлтоне» завершилась 27 августа, когда последний из некогда спасшихся оказался взаперти в лагере «Марлаг-милаг норд» в Люнебургской пустоши, где им пришлось выносить презрение своих соотечественников за то, что сдали в Норвегии немцам свое судно. При этом об обещанном награждении от фюрера они больше не слышали.

2

Через четыре дня после того как спасательная шлюпка «Карлтона» подошла к берегу с последними оставшимися в живых моряками с PQ-17, 28 июля по приказу Черчилля началось совместное англо-советское расследование катастрофы. Сценой был выбран кабинет Идена в палате общин. Британскую сторону представляли сам Энтони Иден, A. В. Александер, первый лорд адмиралтейства, и Паунд, первый морской лорд[132]. Иден пригласил выступить Паунда, но, прежде чем адмирал заговорил, вмешался посол Майский и захотел узнать, когда выйдет следующий конвой PQ. Паунд парировал, что Сталин пока что не ответил на предложение Черчилля, чтобы старший офицер британских ВВС поехал в Россию договориться о воздушном прикрытии конвоев. Русским это замечание показалось лишь способом оттянуть время. Согласно версии Майского, Харламов раскритиковал приказы адмиралтейства об отзыве крейсеров и рассеянии конвоя, на что Паунд – «его лицо все более наливалось краской» – резко ответил:

– Этот приказ был отдан мной! Мной! А что еще нужно было сделать?

Вмешался Александер, чтобы извиниться за действия адмиралтейства и Паунда, на что Майский осторожно заметил, что «даже британские адмиралы делают ошибки». Здесь Паунд разъярился еще более и заявил:

– Завтра я буду просить, чтобы премьер-министр назначил вас первым морским лордом вместо меня!

На следующий день в палате общин состоялся короткий обмен мнениями о вооружении грузовых судов. Несколько членов палаты общин были явно встревожены фактами, которые были раскрыты перед ними на закрытом заседании за две недели до этого, и Эмануэл Шунуэлл обратился к министру финансов:

«Знает ли мой достопочтенный друг, что недавний конвой, следовавший в очень важном направлении, был в последнюю минуту лишен защиты со стороны адмиралтейства и что большое число судов было потеряно?»

В зале поднялся шум, депутаты кричали: «Ответьте! Ответьте!» – но министр, Джордж Холл, продолжал сидеть и отказывался отвечать. Никаких сообщений об этом отнюдь не рядовом конвое не появлялось на страницах британских или американских газет до 1945 года. Когда Вернон Франк, второй помощник капитана «Карлтона», кратко написал о катастрофе своей жене в Америку, то его письмо, которое было доставлено по каналам Красного Креста из Германии, было подвергнуто цензуре, а описание того, как «военные корабли бросили конвой, а нам было приказано рассеяться и двигаться в порт, как сумеем, поодиночке» и как «весь конвой был оставлен без защиты и в результате потоплен бомбардировщиками», было вымарано американскими цензорами.

С тех пор неловкое молчание нависло над историей PQ-17. Иногда, подобно призраку из прошлого, упоминание PQ-17 всплывало, но тут же замалчивалось и снова забывалось. Уязвленное упреками советских властей в 1946 году, адмиралтейство выступило с официальным заявлением относительно своих действий в связи с PQ-17, но оно было и бесчестным, и неправдивым, чтобы не сказать больше. В 1962 году адмиралтейство вновь отвергло обвинения со стороны русских, что британские корабли эскорта бросили конвой после атак 4 июля, и стало утверждать, в свою очередь, что немецкий линейный флот прервал свою атаку, потому что британский флот шел, чтобы вступить с ним в бой. Это абсолютная неправда. Как мы увидели, флот метрополии уходил в то время от авангарда соединений «Тирпица», а германская операция была прервана вопреки этому британскому передвижению, а не из-за него.

ЦЕНА КОНВОЯ PQ-17[133]

1 Во второй главе судно указано как американская собственность под панамским флагом, далее называется панамским судном. (Примеч. пер.)

Источники: «Регистр английского Ллойда» за 1941–1942 гг. и 1942–1943 гг.

Даже в версии операции PQ-17, воспроизведенной в официальной истории – «Война на море» («War at Sea»), во всех других отношениях превосходной книги, – действия ВМС описаны неполно. Сообщение о судьбах именно грузовых судов весьма лаконично, а ведь именно их проведение с поистине бесценным грузом и было главной целью этой военно-морской операции.

PQ-17 был не единственной дорогостоящей конвойной операцией. Только пять из четырнадцати крупных судов уцелели в конвое «Пьедестал», который шел на Мальту в следующем месяце, а в марте 1943 года объединенные североатлантические конвои SC-122 и HX-229 потеряли двадцать одно судно общим водоизмещением 141 000 тонн. Исключительным в истории с PQ-17 было то, каким образом довели до этого бедствия и какой осадок остался от этого в истории. Первая группа спасшихся была доставлена в Англию на американской «Тускалузе», а остальные вернулись пассажирами на QP-14. Они прошли вверх по реке Клайд 28 сентября 1942 года, но вместо того, чтобы сразу отправиться домой, эти полторы тысячи моряков прошли в Сент-Эндрю-Холл в Глазго на торжественное мероприятие, и к ним обратился заместитель министра военного транспорта Филипп Ноэль-Бейкер. «Мы знаем, во что обошелся нам этот конвой, – сказал Ноэль-Бейкер, – но я хочу сообщить вам, что безотносительно к его цене он стоил этого». Его речь утонула в шиканьях и криках измотанных и обозленных моряков. «Временами, – сказал один из присутствовавших там, – шум в Сент-Эндрю-Холле был таким же ужасным, как это было в субботу 4 июля в Баренцевом море».

Конвой стоил жизни 153 морякам союзников (все – с грузовых судов), только семеро погибли до рассеивания конвоя. Если учесть масштаб катастрофы, количество погибших кажется весьма небольшим, это неизбежно взывает к сравнениям. В течение всей войны 829 офицеров, старшин и матросов погибли в ходе северных русских конвоев на девяноста грузовых судах – в среднем чуть больше девяти человек на потопленное судно, потери же в PQ-17 – лишь больше шести человек на одно погибшее судно. Даже принимая во внимание сравнительно теплое время года и продолжительный световой день, вряд ли это облегчало положение людей, покидающих свои суда.

Действительно, как мы видели, никогда не было так много оставленных судов в мореходном состоянии, как во время этого конвоя. Считая «Уинстон-Сэйлем», не менее девяти судов (из которых одно было британским) были оставлены их командами после нападения немецкой авиации или подводных лодок, хотя они фактически сохраняли мореходность. Будь при этом еще и надводное нападение на конвой, многие из них вполне могли бы быть захвачены и отведены в германские порты, ибо таково и было намерение немцев, как мы знаем.

Прохождение конвоя PQ-17 осуществлялось не в соответствии со стратегическими планами и здравым смыслом, но под политическим давлением и в состоянии отчаяния. Организацию конвоя взяли на себя британцы, и только после упорных обращений со стороны американцев и русских. Музыку заказывали американцы и русские, а платил кровью и гибелью британский торговый флот. Из 153 моряков, лишившихся жизни, не менее половины оказались с судов под британским флагом, что было непропорционально числу британских судов в конвое. Союзники ничего не выиграли. Единственным частным комментарием адмирала Гамильтона в это время были строки из письма матери: «Я только что вернулся из командования русским конвоем, где мы потеряли много хороших грузовых судов, не нанеся никакого повреждения «Тирпицу». Однако все это часть игры, и мы должны смотреть правде в глаза». Он убеждал ее не волноваться, поскольку был уверен, что Гитлеру будущее войны представляется более неприятным, чем союзникам. После операции PQ-17 Брум был произведен в капитаны 1-го ранга, но Гамильтона списали на берег, где он и оставался командовать до конца своей службы.

У Гамильтона не было сомнений относительно причин, где лежит реальная вина. Черчилль также сделал свои выводы, которые никоим образом не бросили бы тени на репутацию первого морского лорда. Он предпочел не терзаться сомнениями насчет того, кто был виноват в судьбе грузовых судов после их рассеивания, и нашел его. «Я не знал до этого утра, – поведал он 15 июля Александеру и Паунду, – что это командующий крейсерами Гамильтон приказал эсминцам оставить конвой». Конечно, это было полной неправдой. Черчилль угрожающе спросил: «А что вы думали об этом решении в то время? И что вы думаете об этом теперь?» Неудивительно, что при пристальном внимании Черчилля к расследованию не было обнаружено ничьей вины. 1 августа адмирал Паунд изложил Кабинету причины решения о рассеивании конвоя. В частности, он утверждал, что в ночь с 3 на 4 июля адмиралтейство узнало, что «Тирпиц» ускользнул от британских подводных лодок, осуществляющих патрулирование у мыса Нордкап. Хотя информация, представленная автору тогдашним первым лордом, поддерживает утверждения Паунда, мы узнаем из официальной историографии, что «существование таких точных разведывательных данных не было подтверждено послевоенными расследованиями», и это утверждение британского историка Роскилла должно уважаться.

Гамильтону не повезло, что он оказался в числе тех, кого Черчилль безапелляционно объявил виновниками трагедии конвоя, – тот самый Черчилль, который был более других причиной бедствия, как бы он ни снимал с себя ответственность за отправку конвоя. Несмотря на неоднократные утверждения Гамильтона, что ситуация с топливом на эсминцах эскорта Брума была почти критической, Черчилль впоследствии писал, что отвод эсминцев был ошибкой, и громогласно заявил в своих «Военных мемуарах»: «Следовало пойти на любой риск ради защиты грузовых судов». Неужели это тот же Черчилль, который в 1942 году конфиденциально утверждал, что конвой будет «оправдан», даже если половина грузовых судов будет потеряна? Досадно, что Черепаху-Гамильтона сделали козлом отпущения в этой сомнительной операции.

В своем отчете о PQ-17 Гамильтон снова подчеркивал жизненно необходимое воздушное прикрытие силами авиации, особенно в борьбе с самолетами-разведчиками. Реалистично было ожидать более эффективных средств, чем один-единственный катапультируемый «Харрикейн», установленный на грузовом судне. Гамильтон считал придание одного вспомогательного авианосца в ближнем охранении очевидным решением. В личном письме к адмиралу Тови от 10 сентября он повторил, что Британия будет расплачиваться за несостоятельную стратегию своего правительства, лишающую военно-морской флот авиации. «Мы поставили под угрозу наши коммуникации, – писал он, – и сосредоточились на убийстве женщин и детей в Германии как быстром пути к победе».

Несколькими днями позже он написал другому адмиралу письмо, в котором те, кто знал умеренного Черепаху-Гамильтона, с трудом узнали бы его:

«Публика хочет узнать факты и тогда увидит, что собой представляют Уинстон и компания. Все мы знаем, что Королевские ВВС проявили себя последним дерьмом как морская авиация: старая школа для них ничего не значит. Первый лорд и Уинстон терпеть не могут Тови и делают все, чтобы сковырнуть его с места главнокомандующего и посадить поддакивающего им человечка, который будет беспрекословно принимать их установку на бомбардировки, а флот при этом будет воевать оружием прежних войны.

Я был еще неопытным адмиралом – всего восемнадцать месяцев, но в течение этого времени меня почти трижды отстраняли от обязанностей, и вдобавок премьер-министр назвал меня трусом. Русский конвой есть и всегда был нездоровой военной операцией».

Гамильтон попал в госпиталь на операцию аппендицита, и другой адмирал занял его место, когда в конце концов вышел в середине сентября PQ-18. На сей раз в эскорте был вспомогательный авианосец, как просил Гамильтон. К тому времени, как конвой 21 сентября вошел в Белое море, десять из его сорока грузовых судов были потоплены самолетами-торпедоносцами и еще три – подводными лодками. Германский флот на этот раз не выходил, но уроки уже были усвоены. Как вскоре после этого писал Гамильтону Тови, «на этот раз я сумел предотвратить ненужные сигналы, исходящие с самых верхов». На деле адмирал Тови также усвоил урок, поскольку остался в Скапа-Флоу и руководил операцией оттуда, эффективно препятствуя тому, что Гамильтон назвал «адмиралтейским вмешательством».

Разгромом PQ-17 немцы стратегически достигли большего, чем казалось с первого взгляда. Они лишили русских не только тех грузов, которые были потоплены, но и тех, которые могли бы прийти на них с последующими несколькими конвоями до приближавшейся зимы. Был проведен образцовый PQ-18, но только как средство умерить гнев Сталина. Затем конвои были отложены до зимы, когда снова стали осуществимы. Немецкая операция «Ход конем» повредила линии англо-советских коммуникаций в их самом чувствительном месте и в удобный момент для инициирования раздоров между противниками Германии. Для союзников было одно утешение: когда конвои в декабре были в конце концов возобновлены, при этом из их названия были убраны зловещие буквы PQ, германский флот опять вмешался, но снова замешкался и повернул назад. С учетом неубедительного поведения германского линейного флота и в течение его краткой вылазки при проведении операции «Ход конем» шестью месяцами ранее, самоуверенный Гитлер вызвал Редера и прочел ему неприятную лекцию о неудачах германского военно-морского флота во всех войнах начиная с 1886 года. Гитлер объявил, что сдает линкоры на слом. Редер ушел со своего поста, а его заменил адмирал подводников Дёниц.

Приложение

Инструкции Адмиралтейства от 27 июня 1942 года

Командующему флотом метрополии.

Из адмиралтейства.

Секретно. Срочно.

На ваш № 1355 от 22-го и № 1727 от 25-го и к моему № 0221 от 25-го [июня 1942 года].

а) Рассмотрев вышеупомянутые телеграммы и учитывая, что адмиралтейство может обладать более полной и своевременной информацией о передвижении надводных сил противника, чем наши силы в море, и поскольку вы, возможно, не хотели бы прерывать молчание в эфире, представляется необходимым, чтобы адмиралтейство управляло передвижением конвоя в той мере, в какой это может быть связано с передвижениями надводных сил противника.

b) Параграф а не будет препятствовать ни командующему флотом метрополии, ни флагману [Гамильтон], ни старшему офицеру эскорта [Брум] или коммодору конвоя [Даудинг] отдавать такие приказы, касающиеся передвижения конвоя, как того потребуют местные условия.

с) Если адмиралтейство сочтет необходимым изменить курс конвоя, то время, в течение которого следует держаться измененного курса, будет особо указано, и при этом следует понимать, что это временная мера, если только адмиралтейство не даст приказа конвою вернуться в Исландию.

d) Адмиралтейство может не знать о погодных условиях в районе конвоя, и, если даже адмиралтейство даст приказ изменить курс конвоя, старший офицер конвоя вправе игнорировать приказ адмиралтейства, если погода будет неблагоприятной.

e) Пока адмиралтейство будет осуществлять командование конвоем, важно, чтобы там постоянно знали не только о позиции и передвижении сил, но также и о возможном понесенном ущербе. Это вовсе не означает, что вышеуказанное следует делать, нарушая молчание в радиоэфире и обнаруживая позицию судов, но только тогда, когда позиция наших сил известна противнику.

f) Вообще говоря, безопасность конвоя от атак надводных кораблей должна обеспечиваться нашими силами прикрытия к западу от меридиана острова Медвежий и зависеть от диспозиции наших подводных лодок к востоку от этого меридиана.

g) Адмиралтейство будет как можно полнее держать все силы в курсе передвижений противника.

h) Передвижения линейного флота эскорта будут находиться в ведении командующего флотом метрополии, но не следует ожидать, что эти силы прикрытия будут поставлены в положение, когда они будут подвержены сильным атакам авиации, если только не будет хорошей возможности втянуть в бой «Адмирала Тирпица».

j)[134] Передвижения крейсеров эскорта будут находиться в ведении флагманского корабля номер первый и подчиняться инструкциям адмиралтейства или командующего флотом метрополии. Это не означает, что крейсерское прикрытие последует к востоку от острова Медвежий, если только конвою не будет угрожать присутствие надводных сил противника, с которыми могли бы вступить в бой крейсеры прикрытия. В любом случае это не означает, что крейсерское прикрытие последует к востоку от 25-го меридиана восточной долготы.

k) Нашей первейшей целью является провести как можно больше судов конвоя, и лучший способ сделать это – обеспечить движение конвоя на восток, даже если он будет нести потери.

l) Если проходу конвоя помешают силы, включающие «Адмирала Тирпица», в условиях хорошей видимости и к востоку от меридиана острова Медвежий, то не будет альтернативы тому, чтобы изменить курс конвоя, во всяком случае временно. Этот шаг может быть предпринят адмиралтейством, но, если необходимо, приказ может быть отдан командующим флотом метрополии либо старшим офицером соединения крейсеров. m) Если конвой будет находиться к востоку от меридиана острова Медвежий, могут возникнуть обстоятельства, в которых лучшим выходом будет рассеивание конвоя с приказом следовать в русские порты. Этот приказ отдается по усмотрению командующего флотом метрополии, старшего офицера соединения крейсеров либо старшим офицером эскорта или конвоя. n) Флагманский корабль номер первый передает [этот сигнал] на «Кеппел» и эсминцы эскорта и коммодору конвоя.

Время издания: 0157В 27 июня 1942 года.

Примечания

1

Узел – единица скорости, равная 1,87 км в час. (Примеч. ред.)

2

На должности начальника оперативного отдела адмиралтейства, который с самого начала занимался планированием конвоев на север России, был капитан 2-го ранга П. К. Эдвардс, и вскоре конвои в восточном направлении получили по его инициалам расхожее название PQ, а с востока на запад соответственно QP. (Здесь и далее примеч. авт., если не оговорено особо.)

3

Крейсер «Адмирал Шеер» называли «карманным линкором»; термин появился примерно в 1930 году, так называли малые линейные корабли, небольшого для линейного корабля водоизмещения, но с мощным артиллерийским вооружением, укладывающиеся по тоннажу и вооружениям в рамки ограничений, установленных договором после Первой мировой войны. (Примеч. пер.)

4

13 апреля 1942 года Редер был вынужден доложить Гитлеру, что по техническим причинам «Граф Цеппелин» не будет закончен раньше конца 1943 года. А месяц спустя Гитлер начал строить планы переделки четырех других кораблей во вспомогательные авианосцы «пусть даже к этой поздней дате».

5

Русские бомбили аэродром Банак в первые два дня июля, уничтожив на земле три самолета «Юнкерс-88» из 30-й авиаэскадры.

6

Здесь и далее отрывки из переписки Сталина с лидерами Великобритании и Соединенных Штатов даются в нашем переводе без использования опубликованных официальных текстов. (Примеч. пер.)

7

Все мили в этой книге – морские. В России и большинстве стран применяется морская миля, равная, согласно решению Международной гидрографической конференции (1992) 1,852 км – средней длине 1' дуги меридиана; в Великобритании 1 морская миля – 1,853184 км.

8

Призом называются захваченные суда или их грузы. (Примеч. пер.)

9

Залив с таким названием в южной части острова Мейнленд – самого крупного из Оркнейских островов – традиционная база британского флота. (Примеч. пер.)

10

Пролив между Исландией и Гренландией. (Примеч. пер.)

11

Сами немцы называли тактику своих подводных лодок в первой половине Второй мировой войны тактикой волчьих стай – по инициативе ее разработчика Карла Дёница в период командования им нацистским подводным флотом. (Примеч. пер.)

12

На территории Финляндии, берег Ботнического залива. (Примеч. пер.)

13

Девять подводных лодок находились теперь в море: U-88 (Боман); U-251 (Тимм); U-255 (Рехе); U-334 (Зимон); U-355 (Ла Бауме); U-376 (Маркс); U-408 (фон Химмен); U-456 (Тайхерт); U-457 (Бранденбург). Еще две лодки, U-657 (Гёльниц) и U-703 (Бильфельд), были позже приданы стае «Ледовый дьявол» для нападения на PQ-17.

14

С некоторого времени после начала войны на британских, а затем и на американских грузовых судах стали ставить артиллерийское вооружение. (Примеч. пер.)

15

Форпик – помещение в носу судна, возле самого форштевня. (Примеч. пер.)

16

В Архангельске после неприятностей из-за женщин членов команды снова заключили в тесное помещение, на сей раз на две с половиной недели. В конечном счете они были переданы русским судебным властям. Капитан судна, два офицера и Карреуэй были освобождены впоследствии от уголовного преследования решением следственных органов при администрации военных перевозок.

17

Джойс был ирландцем, работавшим во время войны на германском радио. После войны британцы нашли его и казнили. Кстати, Ирландия до конца войны сохраняла нейтралитет, и в стране были достаточно сильны антианглийские и, стало быть, прогерманские настроения. Прозвище Джойс получил, очевидно, за манеру мычать перед началом фразы или слова – в английском это звукоподражание передается как «haw», отсюда его прозвище Haw-Haw. (Примеч. пер.)

18

Фредерик Ричардс (1833–1912) был одним из видных администраторов в истории Королевского ВМФ. При осуществлении в 1895 году вместе с лордом Спенсером программы реформирования флота они преодолели мощное сопротивление Гладстона, что в конечном счете явилось одной из причин отставки последнего.

19

Ярд – единица длины в системе английских мер (равна 91,44 см). (Примеч. ред.)

20

Рейдер – крупный корабль, действующий в одиночку на транспортных коммуникациях противника. (Примеч. пер.)

21

Полный текст этих инструкций адмиралтейства приведен в приложении.

22

Параван (параван-охранитель) – аппарат, предназначенный для защиты корабля от якорных контактных мин. (Примеч. ред.)

23

Клайд – река в Шотландии, на которой стоит Глазго. (Примеч. ред.)

24

Об этом совещании капитан одного из американских судов сообщал: «Совещание по конвою состоялось 27 июня в 13.00 в Хваль-фьорде… На совещании, где присутствовали самые высокие военно-морские чины, было подчеркнуто, что PQ-17 будет иметь самое мощное охранение, когда-либо привлеченное для защиты арктических конвоев. Бой ожидался, но был изложен план, который обещал поражение врага».

25

Крупнейшее военно-морское сражение в истории войн – в Первой мировой между британским и германским флотами (31 мая – 1 июня 1916 года), – в котором участвовало две с половиной сотни кораблей и только одних линкоров 64 единицы. (Примеч. пер.)

26

Битти Дэвид (1871–1936) – адмирал; его называли лучшим английским флагманом Первой мировой войны; самый прославленный флотоводец, участвовавший в самых крупных морских сражениях, высоко ценимый У. Черчиллем.

27

«Форс Q» (начальная буква города Квинстаун) – обозначение судов-ловушек для подводных лодок. Эта практика начала проводиться в Первую мировую войну, когда вооруженный корабль маскировался под торговое судно, к которому подводная лодка могла без боязни приблизиться даже в надводном положении. (Примеч. пер.)

28

Если не указано иначе, время в этой книге дается по второй часовой зоне (два часа позже гринвичского).

29

«Свободный француз» – название, очевидно, восходит к созданной де Голлем в 1940 году организации «Свободная Франция» (с 1942 года – «Сражающаяся Франция»), примкнувшей к антигитлеровской коалиции. (Примеч. пер.)

30

Из дневника лейтенанта Карадуса, офицера, обслуживавшего гидролокатор на корабле «Ла Малуин», запись от 29 июня: «Командир присутствует на совещании [идут подробности о действиях линкоров в составе эскорта]. Это должен быть очень важный конвой, чтобы иметь такой эскорт. Существует возможность нападения со стороны германского флота». И добавлено: «Три часа дня. Вышли для рандеву с конвоем. С «Лотуса» не успели вернуть на «Ла Малуин» комплект футбольных бутс. Моряки расстроены этим».

31

На самом деле конвоя целиком не видели до 30 июня, как узнали позже.

32

Военный кабинет – это коалиционное правительство из консерваторов, лейбористов и либералов, созданное в Великобритании в мае 1940 года. (Примеч. пер.)

33

Десятой лодкой была U-657 (Гёльниц).

34

Доклад о визуальном наблюдении, отмеченный временем 15.30 1 июля, был передан Шмундту командованием ВВС на Лофотенских островах не ранее 1.25 2 июля.

35

Немецкими разведывательными частями, действовавшими против PQ-17, были: I./KG40; I.(F)/22; I.(F)/124; II./406; III./906 и I./105.

36

Журнал записи пусков торпед U-255 гласил: «Произведен расчет данных. Эсминец [цель], должно быть, слышал ход торпед или выстрел. Он лег резко право на борт после выстрела. Затем [я] был атакован глубинными бомбами с эсминцев и корветов. Сорок глубинных бомб». У меня целая подборка записей, касающихся пусков торпед по PQ– 17.

37

На случай, если вдруг летчик примет лодку за неприятельскую. (Примеч. пер.)

38

Красный и зеленый здесь, очевидно, означают соответственно правый и левый борт – по цвету ходовых огней. (Примеч. пер.)

39

То есть полдюйма, или 12,7 мм. Далее, если не указан калибр в миллиметрах (0,30, 0,5 и т. п.), это означает, что калибр дан в дюймах (1 дюйм = 2,54 мм). (Примеч. пер.)

40

Сравните с эпизодом во время обеда у Гитлера 4 июля: он сказал, что отвергает идею о присвоении какому-либо линкору названия «Адольф Гитлер»: будет бедствием, если кораблю придется простаивать в сухом доке по шесть месяцев. По этой же причине «Дойчланд» переименовали в «Лютцов»: «Гибель корабля «Дойчланд» оказала бы на германский народ более сильное воздействие, чем какое-либо иное событие».

41

«В 2.00 3 июля разведывательным самолетом обнаружено соединение, слежение велось до 4.30». Оба самолета были из разведывательного авиакрыла KG40, базировавшегося в Тронхейме.

42

Предположительно речь шла о соединении Гамильтона.

43

Реальный выигрыш во времени в результате такого хода сомнителен: продвижение соединения зависело бы от максимально возможной скорости хода карманного линкора, который был в уже в Алта-фьорде; возможно, психологическая причина, лежавшая в основе предложения Карльса, состояла в том, что он хотел подтолкнуть более высокие инстанции к решению: либо проводить вылазку, либо отказаться от нее.

44

Гитлер вылетел из своей штаб-квартиры в Растенбурге в 4 часа на целый день для посещения штаба армейской группы «Юг» в Полтаве.

45

Это были два сигнала, соответственно в 18.00 и 19.57.

46

Самолет с «Тирпица» принес следующий сигнал для передачи военно-морской группе «Север» в Киле: «Я исхожу из вашего приказа от 17.49 о переходе в Алта-фьорд. Иду открытым морем до Найя, затем следую внутренними проливами. По тому, как информирован о противнике, поддерживаю продолжение «Хода конем» завтра утром. Срочно нужна ясная картина о передвижении тяжелых кораблей противника к тому времени».

47

U-110. Повреждена 9 мая 1941 года глубинными бомбами британских эсминцев «Bulldog» и «Brodwey». Покинута экипажем и захвачена англичанами, но 10 мая 1941 года при буксировке затонула в Атлантическом океане в 100 милях на запад от Рейкьявика. (Примеч. ред.)

48

Роскилл в своей книге «Война на море» упоминает, что «не было подтвержения данными авиационной фоторазведки», которые говорили бы о выходе германских кораблей из Вест-фьорда (т. е. Нарвика). Но такой разведки и не было, не упоминает Роскилл и о такой разведке ранее. Источником была система «Ультра».

49

Все три эскадрильи из состава первой авиаэскадры KG26 приняли участие, включая 23 самолета «Хейнкель-111T», согласно сообщениям штаба. Содержание предполетного инструктажа известно из допросов четырех немецких летчиков, сбитых во время нападения на конвой.

50

Айке фактически был только командиром 1-й эскадрильи, а командир группы, подполковник Герман Буш, возглавлял северо-западное воздушное командование.

51

Во время этого драматического боя штатный фотограф «Уэйнрайта», Франк Шершел, находился на палубе и сделал серию выразительных снимков, эапечатлев атаку Хеннемана и торпедирование «Азербайджана» (в журнале «Лайф», опубликовавшем снимок 3 августа 1942 года, судно ошибочно названо американским).

52

С корвета ответили, что им нужно время подумать.

53

Присутствие женщин на борту русских грузовых судов постоянно вызывало удивление на других судах. Согласно записи в бортовом журнале «Трубадура», капитан «Азербайджана» был женат на главном механике, а его старпом – на боцмане. В частности, артиллерийский расчет носового орудия состоял из одних женщин. По судам прошел слух, вызвавший сенсацию: будто бы у боцмана с «Азербайджана» родился ребенок.

54

Так в тексте. (Примеч. пер.)

55

Сообщение с «Замалека» от 4 июля: «Капитан русского судна «Азербайджан», хотя оно и было торпедировано, сообщил, что воссоединится с конвоем: судно не тонет». Часть команды оставила судно и была подобрана «Заафараном». В сообщении «Заафарана» говорится, что восемь русских моряков «в панике попрыгали за борт, когда в судно попала торпеда», но это не соответствует истине.

56

Эта фраза была заключительной в приказе.

57

Адмирал Паунд не случайно допустил неточность, ибо смысловая разница между двумя словами несущественна – это синонимы. Он, скорее всего, не запомнил терминологическую разницу, установленную в документах по конвою, как не обратили на это внимания, очевидно, и все присутствовавшие на совещании. (Примеч. пер.)

58

Если бы Гамильтон более придирчиво отнесся ко второму сигналу, то для него стало бы очевидным, что он является, по существу, поправкой к первому, чем снимался вопрос о срочности. Это вряд ли могло бы быть использовано против него.

59

Капитан 2-го ранга Питер Кемп, который исполнял обязанности заместителя начальника оперативно-разведывательного отдела в «Цитадели» и в тот день сопровождал Паунда при его посещении кабинета слежения за подводными лодками, подчеркивал в беседе со мной (май 1963 года), что определенная информация о том, что эскадра «Тирпица» еще стоит на якорях, прошла лишь несколькими часами позже.

60

Они оставались в подводном положении до следующего дня. Сообщив свои позиции командующему подводными силами, они получили приказ прекратить патрулирование и следовать прямым ходом на русскую военно-морскую базу Полярное.

61

Предварительный рапорт Гамильтона: «Позже стало очевидно, что адмиралтейство ожидало, что эсминцы останутся». Гамильтон проходил на эсминцах большую часть своей службы и незадолго до этого был назначен контр-адмиралом – командующим эсминцами флота метрополии. В то время их ощутимо не хватало; он заметил командиру «Лондона», что эсминцы Брума мало чем помогут рассеянному конвою.

62

Брум также писал в «Дейли телеграф» в 1950 году: «Правильный способ рассеивания конвоя объясняется в книге сигнальных кодов, но не объясняется ни там, ни где-либо еще, как его вновь собрать, после того как он был рассеян». Что касается сигналов адмиралтейства, то он с чувством добавляет: «Кажется, что с точки зрения PQ-17 с изобретением радиотелеграфии сорок лет назад слишком поторопились».

63

Даже корветы были плохо оборудованы для навигации в этих широтах. Карадус записал, что «Ла Малуин» примерно в это время запросил «Поппи»: «Как у вас со счислением пути?» – и получил ответ: «Безнадежное дело!»

64

Капок – растительный пух тропической культуры – волоски из плодов сейбы, или хлопчатого дерева. (Примеч. ред.)

65

Вечером 5 июля германская 5-я военно-воздушная эскадрилья сообщала в штаб ВМФ в Берлине положение кромки льда и добавляла: «Невозможно, чтобы там были суда. Паковый лед тянется на 20–25 миль к северу, а далее стоит прочный лед».

66

На кораблях адмирала Тови получили это сообщение примерно в то же время. В военном дневнике командира оперативной группы «Таск-форс-99» адмирала Гиффена записано 5 июля: «В 3 часа ночи было получено сообщение из адмиралтейства о том, что, как считают, тяжелые корабли противника находятся к северу от Тромсё, но нет уверенности, что они вышли в море».

67

После окончания войны официальная историография дала иную интерпретацию этой радиограмме: «Брум, с другой стороны, чувствовал уверенность, что [его эсминцам] будет приказано повернуть обратно, чтобы помочь защитить разбросанные суда, как только ожидаемая угроза спадет, и в полдень 5 июля он послал радиограмму адмиралу Гамильтону: «Я всегда готов возвратиться»; этой радиограммой он хотел намекнуть, что отдает себе отчет в возложенных на него обязанностях». Брум в соответствии с флотской практикой, как только присоединился к Гамильтону, поступил под его начало и мог, таким образом, только «намекать». Но полный текст показывает, что Брум намекал на то, что хотел бы вернуться и собрать корабли эскорта.

68

Очевидно, имеется в виду Главный штаб ВМФ СССР. (Примеч. пер.)

69

Никакого крейсера немцы не потопили, но их ВВС потом стали эксплуатировать эту выдумку.

70

Плотник с судна «Эмпайр Байрон» Франк Купер рассказал в газете «Таймс» (29 сентября 1942 года), что механику «командир показывал дизельный отсек подводной лодки, ему дали вина, хлеба, обернутого в фольгу, и колбасы». Командир лодки сказал, что сожалеет о потоплении судна, но таков его долг.

71

В 22 часа 4 июля Тови поменял курс англо-американского линейного флота на северо-восток, чтобы прикрыть отходящую крейсерскую эскадру на случай атаки со стороны германских надводных кораблей, но к 4 часам пришел к выводу, что Гамильтон находится вне «опасной зоны», приблизительно в 160 милях к югу от него, и возобновил движение линейного флота на юго-запад.

72

На самом деле это слово представляло собой целую фразу: «Секретно. Секретный сигнал военно-морской группы «Север» № 3756 относительно боеприпасов для практических стрельб отменяется».

73

В таблице, приведенной в конце книги, постройка «Беллингема» датирована 1920 годом. (Примеч. пер.)

74

Офицер вооруженной охраны с «Беллингема» подал рапорт по прибытии в Архангельск: «Мы были в трех милях от корабля ПВО и трех корветов, делая 13 узлов, но они ушли, не став дожидаться нас».

75

После смерти Джонси в некрологе, опубликованном в газете «Таймс» (14 октября 1958 года), говорилось, что Джонси был после PQ-17 награжден орденом «За боевые заслуги» как старший офицер эскорта: «С замечательным упорством он сумел собрать и провести несколько затерявшихся выживших судов в пролив Маточкин Шар архипелага Новая Земля и в конце концов в целости и сохранности довести их до Архангельска». В отчете «Бритомарта» нет никакого упоминания об инциденте, описанном в тексте.

76

Боевой журнал 5-го соединения ВВС (Военный дневник штаба германского ВМФ), 6 июля: «Показания взятого в плен капитана с парохода «Карлтон», потопленного подводной лодкой 5 июля, подтверждают, что PQ-17 состоит из 36–38 судов. Он вышел из Рейкьявика 28 июня. После тяжелых авианалетов вечером 4 июля конвой был рассеян. Командующий конвоем издал приказ судам рассеяться и следовать самостоятельно в порт назначения. Тяжелых крейсеров не было видно с 4 июля. Капитан опасался, что германские боевые единицы «Тирпиц», «Гнейзенау» и «Принц Ойген» вышли в море, а крейсеры действуют против них. Капитан ничего не знал о том, находятся ли тяжелые британские корабли в море. Помимо самолетов на крейсерах, конвой не имел никакого прикрытия с воздуха. Пленные засвидетельствовали потопления в результате атак с воздуха, торпедных и бомбовых атак двух американских, одного британского и одного русского судов 4 и 5 июля. Груз «Карлтона» состоял из шести 28-тонных танков, десяти 13-тонных танков и четырнадцати 20-тонных грузовиков, а также 200 тонн взрывчатых веществ для производства пороха и 200 тонн боеприпасов, судно было загружено среди прочих в Филадельфии, оттуда вышло 13 марта. Дальнейшие подробности – в докладе 5-го соединения ВВС, в досье по операции «Ход конем».

77

Упоминание о двух судах удивляет, поскольку во всех сводках назывался только «Карлтон». Но к тому времени, когда был передан этот выпуск, немцы должны были располагать и результатами допроса капитана «Хоному» Фредерика Стрэнда. Позже Стрэнд был точно упомянут в передачах немецкого радио.

78

Слухи, что команда «Карлтона» сдалась, продолжали ходить и тогда, когда члены команды возвращались из далекого Мурманска в Нью-Йорк. Морисон утверждал: «Груженный танками «Карлтон», идя в одиночестве, был потоплен подводной лодкой 5 июля. Большинство членов его команды были спасены подводной лодкой (sic), и капитан дал немцам ценную информацию. Пленники с судна, освобожденные после Дня Победы в Европе (sic) и возвратившиеся в Соединенные Штаты, дали ход нескольким жутким рассказам о конвое». Морисон в качестве примера цитирует статью в «Нью-Йорк таймс» от 23 февраля 1945 года, основанную на нескольких интервью, данных на борту шведского лайнера «Грипсхольм». Потом команда «Карлтона» была основательно допрошена в ФБР.

79

В дневнике Карадус («Ла Малуин») отмечает: «Получен сигнал, что «Тирпиц» получил два попадания от русской подводной лодки. На палубах раздались громкие одобрительные возгласы, когда звуки боцманской дудки известили об этом. Следующим сигналом было, что три эсминца отделились и взяли курс на восток и затем на юго-восток».

80

Интересно, что в рапорте адмирала Тови (11 июля) о действиях флота метрополии мы видим точно те же мотивы: «Операция явилась убедительной иллюстрацией того, каким препятствием должному проведению операций на море является неадекватное взаимодействие с авиацией. С одной стороны, противник располагал многочисленной и эффективной силой в виде разведывательных самолетов дальнего действия, поверяя свои наступательные действия по их сообщениям. С другой стороны, мы действовали без всякого взаимодействия с авиацией, пользуясь только такой информацией, которая была получена из разведывательных источников».

81

Он командовал линкором «Шарнхорст» во время его последнего героического боя в декабре 1943 года.

82

Один из этих торпедоносцев впоследствии подобрал первых из спасшихся с «Карлтона».

83

Капитан Вилли Флехнер был награжден Рыцарским крестом, как и командиры эскадрилий капитан Эрих Штоффгрен (погиб 14 января 1943 года) и капитан Конрад Каль.

84

Кордит – высококачественный каменный уголь. (Примеч. ред.)

85

Макгоуэн и его механик были награждены орденом «За боевые заслуги» за PQ-17; Моррис тоже был награжден этим орденом. Соперничество между двумя шкиперами-спасателями закончилось только после гибели Макгоуэна. Он стал капитаном парохода «Саннива» той же компании, и судно было потоплено вместе со всей командой, когда приняло участие в качестве спасателя в своем первом трансатлантическом конвое в январе 1943 года.

86

Любопытно почитать комментарий Уолтера Станкевича, одного из моряков «Карлтона», которого перебросили самолетом в Норвегию. В интервью немецким репортерам в Киркенесе он сказал: «В полете немцы дали нам пуловеры и спортивные костюмы, потом они кормили нас кексами, так как мы здорово замерзли. Это был мой первый полет на самолете, и мне было ужасно интересно. Я сидел прямо в носовой части бомбардировщика, внутри застекленной кабины. Там были пулеметы, направленные во все стороны. Я получил удовольствие от полета».

87

Лейтенант Бидуэлл, командир корабля «Ла Малуин», за PQ-17 был награжден орденом «За боевые заслуги».

88

Последний владелец судна «Ривер Афтон» – компания «Hunting & Son Ltd.» – сообщил автору, что они понимали, что у Чарлтона были «кое-какие разногласия» с Даудингом, поэтому участие первого в конвое не было оценено в то время. Даудинг был награжден крестом Британской империи за следующий конвой – из России (QP-14), когда снова закончил путь на плоту. Чарлтон был награжден крестом «За выдающиеся боевые заслуги» в декабре 1944 года. Миллер, Грей и Гарстин (офицеры-радисты) были награждены боевой медалью Ллойда «За храбрость в море».

89

Адольф Гитлер был, очевидно, информирован о ситуации: 13 июля, обсуждая вопрос о PQ-17 с Риббентропом и одним иностранным дипломатом (послом Гереде), он вернулся к заявлению русских о потоплении ими «Тирпица». «Русский командир, очевидно, доложил, что собственными глазами видел, как тонет корабль. А пока «Тирпиц» целый и невредимый стоит в норвежском фьорде, он, фюрер, даже думает, не пригласить ли на корабль иностранных журналистов. Или тот командир солгал, или наблюдал потопление английского линкора – последняя вероятность существовала, поскольку были перехвачены радиограммы, в которых приказывалось срочно установить местонахождение одного английского линкора (запись беседы сделана послом Шмидтом, архив министерства иностранных дел Германии). Немецкие радиостанции передавали в 19 часов 11 июля такого рода комментарий: «В то время как лондонские власти занимаются подсчетом того, сколько из тридцати восьми вышедших в море судов достигли порта назначения, им лучше заняться подсчетом англо-американских кораблей эскорта – тяжелых крейсеров и линкоров, и тогда они поняли бы, что единственным объяснением русской утки является тот факт, что они торпедировали корабль своих союзников».

90

Командир крейсера «Норфолк» Белларс писал Гамильтону 8 июля: «Должен сказать, я был удивлен тем, что «Уэйнрайту» нужно было заправляться дважды. Мы подумываем, чтобы отнять букву «к» от нашего названия и называть себя «Норфолом» – типичным названием вспомогательного топливозаправочного судна.

91

Автор не поясняет почему. Можно лишь догадываться, что такое отношение складывалось потому, что боеприпасов всегда было меньше, чем хотелось, а претензии предъявляли к самому последнему звену. (Примеч. пер.)

92

Еще трое с «Ривер Афтона» погибли на тральщике «Леда», который был потоплен, следуя с обратным конвоем.

93

Снова вызывает некоторое удивление, что взрывчатые вещества и бензин по столь опасному маршруту везли в Советский Союз – один из самых крупных производителей этой продукции, в то время как этой стране в гораздо большей степени нужны были оружие и самолеты.

94

См. секретные инструкции «Движение отставших судов», составленные капитаном 2-го ранга Королевского ВМФ Робертсом из службы управления ВМФ (Naval Control Service), Исландия: «Вы должны строго придерживаться маршрута и не делать никаких попыток срезать углы».

95

По сообщениям офицеров «Беллингема», детонатор торпеды сработал, но боевой заряд не взорвался. Торпеда сделала вмятину в корпусе в 4 дюймах от шпангоута примерно в 14 футах ниже ватерлинии. Судно тряхнуло так, что нескольких человек сбило с ног и разбилась посуда. Если бы торпеда не попала в прочное место, то могла бы прошить судно насквозь.

96

В оригинале игра слов: Hill sceptically replied that his cruiser had been «attendind Norfolk’s wake all afternoon». «Wake» имеет, помимо прочих, значение «кильватерная струя» и «поминки». То есть конец фразы может быть понят двояко: «его крейсер весь день держится в кильватере за «Норфолком» и «его крейсер весь день присутствует на поминках по «Норфолку». (Примеч. пер.)

97

Оператором гидролокатора на германских лодках того времени был радист. (Примеч. пер.)

98

«Обезьяний остров» – верхний мостик (мор. жаргон).

99

Фалинь – веревка, крепящаяся к носу или корме шлюпки; с помощью фалиня шлюпка буксируется, привязывается к пристани или борту судна.

100

Фал (мор.) – снасть, при помощи которой поднимают на судах паруса, реи, флаги, сигналы.

101

Пустой шлюпке с «Хартлбери» нашли применение спасшиеся с судов «Олопана» и «Уинстон-Сэйлем».

102

Планширь (мор.) – брус по верхнему краю шлюпки с гнездами для уключин.

103

Совесть, возможно, не давала покоя молодому командиру подводной лодки, когда он отметил в своем кратком рапорте пятью днями позже, что груз «Хартлбери» состоял из «танков, самолетов для России».

104

В Библии на русском языке – 22-й псалом. (Примеч. пер.)

105

Рангоут (мор.) – совокупность круглых деревянных или стальных частей оснащения судна (мачты, стеньги, бушприта и т. д.), предназначенных для постановки парусов, сигнализации и проч.

106

Таль (мор.) – компактная подвесная подвижная или неподвижная подъемная лебедка.

107

Лейтенант Роберт Читрин из вооруженной охраны судна «Уинстон-Сэйлем» был вызван, чтобы объяснить этот экстраординарный случай, и автор был допущен к его отчету. В нем он утверждает, что посадка на мель была случайной, что прошло девять дней, прежде чем орудия и боеприпасы были выброшены за борт, и что прежде всего были приняты все меры, чтобы снять судно с мели (отчет вооруженной охраны, 1 августа 1942 г.). Доклады оставшихся в живых с «Олопаны», «Вашингтона» и «Хартлбери» резко противоречат этой версии.

108

См., например, номера газеты «Фёлькишер беобахтер» от 7, 8, 9, 10, 11, 17, 18, 23, 28 и 31 июля и 2, 11 и 22 августа.

109

Как и его речь на совещании, предшествовавшем конвою, почти дословная машинописная запись речи Гамильтона, озаглавленная: «Обращение к команде «Лондона» 8 июля», – была среди бумаг Гамильтона. Он явно стремился к точной фиксации того, что он в действительности сказал». Предлагаем читателю самому судить о вступлении, которое процитировано выше. Моряков он предупредил: «Вы не должны писать домой о том, что я собираюсь сказать».

110

Годфри Винн в «PQ-17» создает впечатление, будто спас людей с «Джона Уидерспуна» корабль «Посарика», но это не так. В личном дневнике второго помощника механика с «Джона Уидерспуна» отмечено: «7 июля. У моторной лодки закончилось топливо, гребем время от времени, чтобы согреться. Первый помощник Свенсон опустил руку в перчатке через борт – под водой поплыл тюлень и сдернул перчатку с руки. Мерзнут ноги. Я рекомендую всем растирать их каждые тридцать минут, что мы и делаем. 8 июля. По-прежнему в шлюпке, в связке со шлюпкой капитана. Он подошел к нам, мы соединили наши шлюпки фалами, он перешел к нам. На второй шлюпке есть парус. 9 июля. Нас подобрал корабль ее величества «Ла Малуин», который вместе с кораблем ее величества «Поппи» и парой тральщиков и траулеров сопровождали два судна – «Эль Капитан» и «Хузиер».

111

Согласно записям лейтенанта Карадуса («Ла Малуин»), этот сигнал русские власти передали дальше с задержкой на двенадцать часов. У других офицеров в то время сложилось четкое впечатление, что «русские не переживают, когда тонут наши суда». В частности, военно-морские представители союзников бывали ошарашены, обнаруживая на пирсах грузы с прежних конвоев, в то время как приходил новый.

112

Английское прозвище немцев. (Примеч. пер.)

113

Нактоуз – деревянный шкафчик цилиндрической или призматической формы, на верхнем основании которого устанавливается судовой компас.

114

Капитаны судов Уокер («Оушн Фридом»), Харви («Эмпайр Тайд») и капитаны спасательных судов Бэннинг («Рэтлин») и Моррис («Замалек») были награждены за героизм в этом конвое орденом «За боевые заслуги». Этот военный орден еще не давали ни одному моряку торгового флота («London Gazette», 29 сентября 1942 г.). Капитаны были также награждены медалью Ллойда «За храбрость на море» («Lloyd’s List», 31 августа 1943 г.).

115

Порт-Ибрахим – город и порт на южном входе в Суэцкий канал. (Примеч. пер.)

116

Так город назывался с 1938-го по 1957 год, ныне Северодвинск. (Примеч. пер.)

117

Коммюнике предназначалось, очевидно, для иностранных газет. Грэдуэлл озаглавил его так: «Немецкая версия русского конвоя. Перехваченное вражеское сообщение для прессы».

118

Позже американцы присоединились к всеобщим похвалам в адрес Грэдуэлла и «его могучего маленького корабля». В Архангельске капитан судна «Силвер Суорд» писал 8 августа капитану 1-го ранга Монду, британскому военно-морскому представителю на севере России, обратив внимание на «невероятную смелость» лейтенанта, добавив: «Я не знаю, как бы мы смогли дойти до Архангельска без его помощи».

119

Приказы для капитанов торговых кораблей США категорически запрещали такого рода действия: «Не должно быть никакой сдачи и никакого оставления судна, пока действуют орудия судна. Министерство ВМФ считает, что, пока есть шанс спасти судно, вооруженная охрана должна оставаться на нем». Равным образом приказ капитана оставить судно не касался вооруженной охраны, которая была обязана оставаться на нем до тех пор, пока не поступит соответствующий приказ ее офицеров (глава IV, часть I, параграф 413). Капитан 1-го ранга Фрэнкел, военно-морской атташе США в Архангельске, впоследствии (13 августа 1942 года) докладывал в Вашингтон, что он расценил решение офицера вооруженной охраны судна «Уинстон-Сэйлем» привести свое вооружение в состояние негодности «оправданным ввиду сложившихся обстоятельств».

120

Послание Грэдуэлла стало первым известием об «Эйршире» и нескольких других судах, полученным адмиралом Бивеном, старшим военно-морским офицером на севере России. «Это была великая авантюра, – писал он экс-адвокату Грэдуэллу 15 июля. – Я считаю, что «Эйршир» действовал абсолютно законно. Вот что я могу сказать в этой связи: чем больше закона представлено на море, тем лучше, а на берегу Фемида пусть сама о себе позаботится, до тех пор пока не прекратятся PQ-конвои!» Даже русский адмирал А. Головко почувствовал себя обязанным написать Бивену 16 июля с выражением благодарности Грэдуэллу за спасение трех судов и за то, что «Айронклэд» был снят с мели.

121

Бригантина «Мария Селеста» была найдена в районе Бермудского треугольника пустая, без экипажа и повреждений, со спасательными шлюпками на борту. В кают-компании стоял накрытый стол. История исчезновения всего экипажа до сих пор остается одним из самых загадочных происшествий. (Примеч. пер.)

122

Старший британский военно-морской офицер 17 июля передал из Архангельска на «Дианеллу»: «Командующий флотилией в Белом море попросил меня передать вам, вашим офицерам и команде корабля о своей высокой оценке проделанной вами в трудных условиях работы по спасению шестидесяти одного человека».

123

Американские военно-морские службы в Лондоне 22 июля телеграфировали в Вашингтон: «Старший британский военно-морской офицер в Архангельске сообщает, что «Уинстон-Сэйлем» сидит на мели, но не глубоко, у маяка Северный Гусиный, внутреннее днище не пробито. Команда покинула судно и теперь живет в маяке. Они взяли с собой пулеметы, а затворы орудий выбросили за борт и отказались помогать русскому гидрографическому судну, которое пыталось снять «Уинстон-Сэйлем» с мели. Фрэнкел переправился в район на самолете, чтобы принять командование, и теперь сообщает, что команда «Уинстон-Сэйлема» отказывается вернуться на судно и вести его в море. Поэтому командующий Северным флотом даст русскую команду, если необходимо».

124

Деррик – подъемный кран с поворотной стрелой.

125

Лейтенант Карадус с корвета «Ла Малуин» добавил, что у Уинна был жесткий характер, что было не слишком заметно с первого взгляда. «Командир артиллерийского расчета «Посарики» вспоминает о нескольких инцидентах в пути». Уинном была написана пара стихов о «Посарике» на популярные мелодии – стихов не слишком лестных.

126

Репрессалии (от лат. represaliae – «останавливаю, порицаю») – в международном праве одно из средств защиты в государственных отношениях. Заключается в применении каким-либо государством индивидуальных санкций в ответ на незаконные действия другого государства с целью побудить последнее к возмещению ущерба или к воздержанию от правонарушений в будущем.

127

Было множество примеров крайнего нежелания русских идти на сотрудничество. В одном случае крейсер «Норфолк» доставил в Мурманск двести человек, которые должны были составить береговое командование Королевских ВВС для поддержки конвоев. Об этом было заранее договорено с Москвой, однако русские отказались разрешить им высадиться, и «Норфолк» был вынужден переправить их обратно домой.

128

В нескольких рапортах с судов содержались жалобы на условия, в которых члены их команд находились в Архангельске. Капитан судна «Олопана» Стоун оказался исключением. Он не нашел никаких причин для жалоб относительно еды и медицинского обслуживания: пищи давали «больше, чем русские люди получали по рациону»; власти предоставили «практически новую» больницу в распоряжение моряков с конвоя. Реальной проблемой было то, что с таким медицинским обслуживанием британцы столкнулись впервые, и русские оказались не на высоте задачи.

129

Подводной лодкой была U-376, командир – капитан-лейтенант Фридрих Карл Маркс. Он увидел шлюпку 13 июля в 14.30, и в это же время с этой точки, в 350 милях от Нордкапа, он дал радиограмму адмиралу Шмундту. Спасшиеся с «Карлтона» показали, что командир подводной лодки выразил сожаление, что не может взять их на борт, поскольку «пока что занят патрулированием», что он предложил медицинскую помощь, от которой отказались; «он дал компас, карты, координаты позиции, время и курс, а также дистанцию до ближайшей точки норвежского побережья плюс галеты, сигареты, воду и одеяла (большая часть которых были американского производства). Немец сказал, что несколько дней назад он торпедировал «Хузиер», а затем, после того как команда покинула судно, на него высадилась группа подводников».

130

Вернон Франк был помощником капитана на «Карлтоне», но Стрэнд был капитаном «Хоному», которого спасла подводная лодка.

131

Леер – трос, протянутый в два-три ряда через отверстия в стойках для предупреждения падения людей за борт или в открытый люк.

132

Со стороны русских присутствовали посол И. Майский, контр-адмирал Н. Харламов и его помощник Морозов.

133

Названия судов приведены в порядке английского алфавита. (Примеч. пер.)

134

Пункт «i» либо намеренно опущен, либо выпал по ошибке. (Примеч. пер.)

Content

Дэвид Ирвинг
Гибель конвоя PQ-17
Величайшая военно-морская катастрофа Второй мировой войны
1941–1942 гг.

От автора

Глава 1 «Постоянный жернов на шее» 1942

Глава 2 «Ход конем» Суббота 15 июня – среда 1 июля

Глава 3 Жертва – PQ-17 Вторник 30 июня – суббота 4 июля

Глава 4 Решения и крушение Суббота 4 июля – воскресенье 5 июля

Глава 5 Высшая доблесть Суббота 4 июля – понедельник 6 июля

Глава 6 Долг – избежать уничтожения 5–6 июля

Глава 7 Новая Земля 6 июля – 14 июля

Глава 8 Первые вернувшиеся из ада 6–21 июля

Глава 9 Расследование

Приложение Инструкции Адмиралтейства от 27 июня 1942 года

Примечания