Стефани Фу

Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло

Посвящается Джоуи, Кэти, Дастину и Маргарет – спасибо, что стали моей семьей

Stephanie Foo

WHAT MY BONES KNOW

Copyright © 2022 by Stephanie Foo.

© Новикова Т., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

От автора

Посвящается моим друзьям, пережившим комплексное посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР): я знаю, что такие книги могут стать триггером и читать их бывает больно. Через мои руки с большим трудом прошли многие из них. Но я чувствовала, что мне необходимо рассказать о своем жестоком детстве, проведенном в атмосфере насилия. Только так читатель сможет понять, откуда я родом. Первая часть книги может оказаться для вас тяжелой, но я прошу хотя бы начать.

Если захотите пропустить несколько страниц, я не стану вас осуждать. И обещаю вам (даже если это немного спойлер):

у книги счастливый конец!

Пролог

– Вы хотите знать свой диагноз?

Я моргнула и уставилась на своего психотерапевта. Мы были на сессии в ее офисе – наверное, в одном из самых умиротворенных уголков на планете. Сквозь тонкие шторы здесь пробивался солнечный свет, а из открытого окна доносился щебет птиц. В углу журчал фонтанчик с большим камнем – наверное, этот звук должен был успокаивать клиентов. На дальней стене в рамке висело стихотворение «Desiderata» («Пожелание»): «Ты дитя вселенной не в меньшей степени, чем деревья и звезды, у тебя есть право быть здесь».

Но я‑то не здесь. Уютный кабинет моего психотерапевта – в Сан-Франциско, а я – в своем темном, ледяном, крохотном кабинете в Нью-Йорке и беседую с ней через маленькое окошко моего компьютера. О стихотворении в ее кабинете я знаю по той же причине, по которой не могу поверить, что она сообщила мне мой диагноз только сейчас: я ее клиентка уже восемь лет.

Сеансы с психотерапевтом (назовем ее Самантой) начались, когда мне было двадцать два. Тогда я жила в Сан-Франциско и мне нужна была помощь в решении сугубо местной проблемы: отношения с бойфрендом с типом личности INTJ (Аналитик по Майерс-Бриггс). С Самантой мне повезло. Она была резкой и умной, но в то же время любящей. И всегда находила время для экстренной встречи после разрыва, а перед моей первой поездкой за границу в одиночку подарила мне красивый дорожный дневник в кожаном переплете. Наши сеансы очень скоро вышли за рамки отношений с бойфрендом. Мы начали обсуждать длительные периоды депрессии, мою постоянную тревожность, связанную с дружбой, работой и семьей. Я по-настоящему привязалась к ней. В двадцать шесть лет я переехала в Нью-Йорк, но продолжала общаться с Самантой по Skype.

Сегодня наш сеанс начался с моих жалоб на неспособность сосредоточиться. Саманта предложила мне позитивные визуализации: мне нужно было представить себя сильной, светящейся изнутри и в абсолютно безопасном пространстве. Я попробовала, но безо всякой веры в себя. В глубине души я всегда считала подобные занятия полной чушью. А потом, как и каждую неделю, Саманта сказала, чтобы я не была так строга к себе.

– Не сомневаюсь, что вы можете добиться гораздо большего, – уверяла она, не обращая внимания на то, как я закатила глаза. – Я уже видела, как вы вытаскивали себя из такой депрессии. И знаю, что вы сможете справиться и на этот раз.

Но в этом‑то и заключалась проблема. Я устала себя вытаскивать. Не хотела больше этого делать. Я жаждала лишь найти лифт, эскалатор или какое‑то волшебное лекарство. Что угодно, что доставит меня к эмоциональной стабильности. Что‑то, что меня вылечит.

От тревожности и депрессии я страдала с двенадцати лет. Боль – это чудовище с зубами и когтями, с которым я боролась на протяжении жизни сотни раз. И каждый раз, когда казалось, что я победила, монстр воскресал и снова вгрызался мне в глотку. Но в последние годы я убедила себя, что эта битва совершенно бессмысленна. Я имею в виду, двадцатилетние миллениалы тоже ведь испытывают стресс, верно? Разве депрессия – не естественное состояние человека? Кто не тревожится в Нью-Йорке, столице неврозов?

Я так думала, пока мне не исполнилось тридцать. Видела, как мои нервные друзья один за другим перешагивали этот порог и становились взрослыми. Они говорили, что у них стало меньше сил, поэтому они перестали уделять столько внимания тому, что думают другие люди, и начали жить собственной жизнью. А потом покупали бежевые льняные брюки и заводили детей. Я надеялась, что этот зрелый, блаженный покой снизойдет и на меня тоже, но после тридцатилетия прошло несколько месяцев, а я тревожилась еще сильнее, чем прежде. Меня беспокоило, куда поставить тележку в супермаркете, как бороться с загрязнением океанов пластиком, как научиться слушать других. Меня тревожило, что я постоянно все порчу и пускаю псу под хвост. Я тревожилась, тревожилась, тревожилась – и сама себя за это ненавидела.

Впрочем, в одном друзья были правы: я безумно устала. Тридцать лет я прожила на этой земле – и почти половину этого времени провела в тоске.

По дороге на работу в метро я смотрела на толпы невротиков (которые совершенно спокойно смотрели в свои смартфоны) и думала: «Может быть, я другая? Может, со мной что‑то не так? Может, у меня серьезные проблемы?» На прошлой неделе я прошерстила интернет в поисках информации о различных психических заболеваниях, выискивая знакомые симптомы, чтобы найти ответ.

Ближе к концу сессии с Самантой, когда мы покончили с обычными вводными и установками, я набралась смелости и спросила о диагнозе из интернета:

– Вы думаете, у меня биполярное расстройство?

Саманта рассмеялась:

– У вас точно нет биполярного расстройства. – А потом она спросила: – Хотите знать свой диагноз?

Я не закричала: «Леди, я общаюсь с вами почти десять чертовых лет! Конечно, я хочу знать свой чертов диагноз!», только потому, что Саманта научила меня общаться корректно. Спасибо, Саманта.

Вместо этого я совершенно спокойно сказала:

– Да, конечно.

Я заметила, как челюсть Саманты словно в момент стала каменной, а взгляд – пристальным:

– У вас комплексное посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), уходящее корнями в детство и проявляющееся через постоянную депрессию и тревожность. У человека с таким прошлым подобного состояния не может не быть.

– Ммм, ПТСР.

У меня было действительно мерзкое детство, и я сама могла бы догадаться.

– Не просто ПТСР. Комплексное ПТСР. Разница в том, что традиционное ПТСР часто связано с моментом травмы. Те же, кто страдает комплексным ПТСР, подверглись длительному насилию-травме. Они страдали годами. Насилие над детьми – самая распространенная причина комплексного ПТСР. – Саманта опустила глаза в нижнюю часть экрана и продолжила: – О, наше время подошло к концу! Продолжим на следующей неделе.

Закрыв окно Skype, я сразу же полезла в Google. Поскольку никогда не слышала о комплексном ПТСР. Удивительно, но результатов оказалось не слишком много. Из Wikipedia я попала на правительственный сайт, посвященный ветеранам войн. Список симптомов оказался очень длинным. И это был не столько медицинский документ, сколько моя биография: трудно справляться с эмоциями, склонность к чрезмерному доверию неподходящим людям, вечное самоуничижение. Проблемы с поддержанием отношений, нездоровые отношения с абьюзером, склонность к агрессии и в то же время неспособность терпеть агрессию со стороны других… Все так. Это же я.

Чем больше я читала, тем яснее мне становилось, что все стороны моей личности подпадают под диагностические определения. Я не понимала, насколько далеко зашла болезнь. Насколько она меня поразила. Мои желания. То, что я люблю. Как говорю. Мои страхи, увлечения, странности, пищевые привычки, количество выпиваемого виски, умение слушать и видеть. Все – абсолютно все – находилось под влиянием болезни. Моя травма буквально пульсировала в моей крови и определяла все решения моего мозга.

Этот тяжелый груз заставлял меня сходить с ума от горя. Я много лет пыталась построить новую жизнь, непохожую на мое детство. Но неожиданно мне стало ясно, что все конфликты, утраты, неудачи и проблемы корнями уходят именно туда: в меня и мое детство. Я – ненормальный человек. Общий знаменатель всех трагедий собственной жизни. Ходячий учебник по психической болезни.

Что ж, это прекрасно все объясняет. Конечно, мне трудно сосредоточиваться на работе. Разумеется, я расстаюсь со многими любимыми людьми. Конечно, я ошибаюсь, думая, что могу спокойно войти в мир хорошо воспитанных, образованных людей и добиться успеха. Потому что я – человек, страдающий комплексным ПТСР, тот, кто описан на изученных мной интернет-страницах, больной и неполноценный.

Оранжевые стены кабинета надвинулись на меня. Я не принадлежу этому месту. Я вообще ничему не принадлежу. Около двух часов я просидела за столом, отчаянно пытаясь доказать себе, что способна проработать полный день, но при этом не видела экрана своего компьютера. За дверями кабинета над чем‑то смеялись коллеги, и их игривые голоса казались мне смехом гиен в саванне. Я схватила пальто и словно бешеная выскочила из офиса на холод, но даже на улице мне не удалось успокоиться. В ушах моих стучало одно слово: «Сломлена. Сломлена. Сломлена.»

Десять лет я думала, что сумею убежать от своего прошлого. Но сегодня понимаю, что бегство – это не выход. Нужно что‑то другое.

Я должна это исправить. Починить себя. Пересмотреть свою историю, которая до сегодняшнего дня строилась на лжи умолчания, перфекционизма и фальшивых счастливых развязок. Нужно перестать быть ненадежным рассказчиком. Нужно беспристрастно и пристально взглянуть на себя, свои поступки и желания. Нужно разрушить ту выверенную жизнь, которую я для себя построила, – ведь она может рухнуть в любую минуту.

И я знаю, с чего нужно начать.

Искупление любого злодея начинается с истории его происхождения.

Часть I

Глава 1

У меня есть четыре семейных фильма, которые я никогда не выброшу. Кассеты лежат в самом высоком и далеком углу моего шкафа. Посмотреть их я не могу – у кого сегодня есть видеомагнитофон? И все же я храню их, как последние реликвии собственного детства. Так что цель у них все же есть.

Я всегда знала, что несу свое прошлое с собой, но кроется оно в настроениях и вспышках воспоминаний. Занесенная рука, прикушенный язык, момент ужаса. Узнав свой диагноз, я поняла, что мне нужна конкретика. Поэтому взяла напрокат видеомагнитофон, разобралась со множеством таинственных штекеров и проводов и вставила первую кассету.

Она начиналась с Рождества. Я увидела четырехлетнюю девочку в бархатном платьице. Тоненькую шейку охватывает огромный белый кружевной воротник. У девочки густая прямая челка и тоненькие косички. Это же я, но я себя почти не узнавала. Нос у девочки гораздо шире моего, а лицо круглее. И она кажется счастливой – это же невозможно! Но я помнила все игрушки, которые она доставала из коробок, все до единой. Как я любила эту синюю лупу, эту книжку «Волшебный школьный автобус», эту бирюзовую сумочку в форме раковины. Что я сделала со всем этим? Куда все делось?

Лента крутится дальше. Вот девочка стоит на коленях на полу гостиной с пакетом, полным фотографий овощей. Она готовит детсадовский проект «пищевая пирамида». Я с удивлением заметила, что когда‑то у меня был британский акцент.

– В апельсинах есть ВИТТамин С, – с улыбкой объявляет малышка, демонстрируя две симпатичные ямочки. У меня их больше нет.

А вот уже Пасха, и девочка разыскивает пластиковые яйца. Она ползает вокруг дивана, наполняя свою маленькую корзиночку. Дом, где я выросла, кажется мне незнакомым – все очень скромно, на стенах никаких украшений, мебель в гостиной кажется удивительно маленькой. Я возвращаюсь в прошлое и понимаю, что в тот момент мы прожили в США меньше двух лет. И еще не заполнили наши комнаты расписными китайскими ширмами, разнообразными «штучками» и батиками в рамках. У нас еще не появилось пианино. В тот момент у нас была только ротанговая мебель, привезенная из Малайзии, и подушки с цветочным узором, слишком тонкие, чтобы прятать под ними яйца.

Сцена меняется в последний раз, и камера показывает девочку с матерью. Они расположились на газоне рядом с кустами роз в полном цвету. Я вижу роскошные розовые и желтые цветы. Мама очень красивая. На ней просторная рубашка и джинсы. На газон она вышла босиком. Мама абсолютно спокойна и уверена в себе. Она выдувает мыльные пузыри, а девочка гоняется за ними, хохочет во все горло и наворачивает круги на траве.

– Я хочу попробовать! – кричит она. – Хочу попробовать сама!

Мама не обращает на нее внимания.

Мое взрослое «я» абсолютно готово осудить мать на этом видео. Возненавидеть ее. Она мне не позволяет. Ей кажется, что я не смогу. Но потом мама подносит палочку с мыльной пеной к моим губам. Я дую слишком сильно, и раствор летит во все стороны. Мама снова окунает палочку в раствор и направляет меня, пока я не сделаю все правильно – мне еще не дается красивый мыльный пузырь, который улетает к небесам. От этой сцены у меня возникает странное ощущение: слишком много – и в то же время недостаточно. Подождите – кто эта женщина? Что за беззаботная жизнь на экране? Все было не так. Это не вся история. Покажите мне больше. Но запись заканчивается. Все слишком статично.

Наша семья не сбегала в Америку. Мы приехали, чтобы добиться успеха.

Мне было два с половиной года, когда мы уехали из Малайзии и поселились в Калифорнии. Отец работал в технологической компании, и ему в рамках пакета релокации предоставили дом с выгодной арендной платой. Для моего папы это было возвращение.

Он был самым умным ребенком в маленьком шахтерском городке Ипох, где добывали олово. Рос в бедной семье, где все скромные средства мой дед часто просто проигрывал. Отец не пошел по его стопам. У него были мозги и воля. С проблемами ему помогали справляться задачи по математике и английский язык, потом он шел в библиотеку, брал там другие учебники и решал примеры из них. При этом он вовсе не был ботаником – вместе с другими загорелыми как шоколад мальчишками он часами гонял в регби. Его все любили, он добился больших успехов в учебе – весьма многообещающее начало.

Но когда он обратился в американские колледжи с вопросом о стипендиях, ему ответили: не стоит тратить свое время, стипендии для иностранных абитуриентов не предусмотрены.

Отец набрал 1600 баллов на экзаменах – потрясающий результат, который говорит о блестящих способностях к науке. Эти баллы стали его билетом из мира бедности – и из Малайзии. Старшая сестра, которая удачно вышла замуж, одолжила ему денег на поступление. Он снова обратился в американские колледжи, и все были готовы принять его.

Отец, который всю жизнь провел в тропической жаре, с испугом смотрел на присланные из колледжей Лиги плюща буклеты: фотографии студентов в теплых пальто и шарфах на фоне заиндевелых старинных зданий или осенних пейзажей его пугали. А в проспекте престижного калифорнийского университета фотографии были совсем другими: студенты в шортах и майках играли во фрисби на зеленых газонах. Неудивительно, что отец выбрал именно этот колледж.

– Ты могла бы быть девушкой Восточного побережья и жить в другом мире, – часто говорил отец. – А в Калифорнии ты оказалась только из-за этого чертова фрисби.

После окончания учебы отец несколько лет работал в разных странах, а потом вернулся в Малайзию, чтобы остепениться. С мамой он познакомился в банке – она была операционисткой. Мама была молода, красива, обаятельна, а отцу было уже двадцать шесть лет – настоящий старикан. Мать постоянно твердила, что ему пора кого‑то найти. Мои родители встречались два месяца, а потом поженились.

А вскоре родилась я. В том году король Малайзии до смерти забил парня-кэдди клюшкой для гольфа за то, что тот посмеялся над его неудачным ударом, и это событие не имело никаких последствий. Насилие и коррупция пугали моего отца. Мы – этнические китайцы, то есть представители этнического и религиозного меньшинства, которое в Малайзии подвергалось дискриминации. Когда отец был еще ребенком, его дядя, мать и старшая сестра жили в Куала-Лумпуре, когда там начались этнические чистки. Сотни китайцев были убиты. Сестра моего отца чудом сумела покинуть свой офис и найти безопасное жилье в китайском квартале, где вся семья пряталась несколько дней, – друг, у которого были связи в полиции, приносил им еду, чтобы они не голодали. А на улицах убивали всех – даже детей, которые в школьных автобусах ехали на учебу.

Отцу были хорошо знакомы свободы и привилегии США. Он знал, что в Малайзии его возможности ограниченны. Если бы мы остались, я бы никогда не получила хорошего образования и не нашла бы работу – мне наверняка пришлось бы ехать за границу, чтобы последовать его примеру. Так чего же мы ждем?

И мы переехали в красивый дом в Сан-Хосе с большой верандой и бассейном. Рядом находились хорошие школы (хотя, чтобы поступить в лучшую, пришлось соврать о своем адресе). Отец купил Ford, мама – всем нам подходящую одежду. Родители обставили дом нашей старой малайзийской мебелью, но мне купили американскую кованую кровать. Специально для девочки по имени Стефани. Родители выбрали мне лучшее имя – оно означало «та, что носит корону».

По субботам родители пользовались всем, что давала им жизнь в комфортном загородном районе. Они водили меня в Технический музей инноваций, Детский музей открытий или в парк аттракционов. Мама много времени проводила вместе с другими матерями, интересуясь лучшими образовательными возможностями нашего района. Когда культурная программа надоедала, мы устраивали барбекю у бассейна для других малайзийских экспатов с семьями. Мама жарила на гриле цыплят в медовой глазури и всегда оставляла мне ножки.

Субботы у нас были для развлечения. Воскресенья – для покаяния.

По воскресеньям мы ходили в церковь. Отец надевал галстук, а мы с мамой – платья в цветочек с огромными рукавами-фонариками. Вместе с белыми прихожанами мы пели гимны, а потом отправлялись в местный китайско-вьетнамский ресторан, и я всегда заказывала первое блюдо из меню: рисовый суп с лапшой. Когда возвращались домой, мама усаживала меня за стол, где лежал желтый блокнот на пружинке. На первой странице я давно написала «ДНЕВНИК». Однажды в воскресенье мама написала мне такое задание:

«Пожалуйста, напиши о том, как ты провела время в парке аттракционов Санта-Крус. Чем ты занималась? Что видела? Постарайся как можно интереснее описать свой день с утра и до вечера. Пиши аккуратно!»

Я корпела над дневником больше часа, хотя написать мне нужно было всего страницу. Мне было шесть лет, и я постоянно на что‑то отвлекалась – играла с бисерными ковриками, прикрепляла маленьких фетровых лам и помидорки на перуанскую ткань, висевшую на стене, рисовала какие‑то картинки на другой странице. Но все же я сумела собраться и переключиться на задание.

«Привет, ребята!» – написала я. Это было необычно: как правило, я начинала каждую запись со слов «Дорогой Дневник!», но в тот день мне захотелось разнообразия.

«В субботу мы ездили в парк аттракционов Санта-Крус. Сначала нам пришлось постоять в очереди, чтобы купить билеты. Сначала мы отправились на «Пещерный поезд». Там было не очень страшно. Мы прошли через машину времени и увидели, как пещерные люди танцуют, ловят рыбу, стирают и сражаются с медведями. А потом я прокатилась на Колесе обозрения. Оно было таким огромным, что маме пришлось прокатиться вместе со мной».

«Как‑то не очень увлекательно», – подумала я. Нужно добавить что‑то поинтереснее. Нужно показать маме, как мне все понравилось, ведь ей пришлось сильно постараться, чтобы отвезти меня туда.

«А потом я играла в «лягушек». После первой игры я получила приз! Потом я отправилась на такую штуковину, которую называют «батут». И я сделала сальто! А потом еще раз! Тетенька сказала, что у меня отлично получилось. Я отлично провела время и чудесно повеселилась!»

Чтобы подвести итог, я решила привлечь внимание к своему необычному обращению. И написала: «Эй! Ты заметила, что у меня другое начало? Я так сделала, чтобы было веселее. Люблю тебя, Стефани».

Я перечитала все написанное и осталась довольна. Вроде бы все хорошо. Я позвала маму. Мама села в кресло, положила на колени блокнот и взяла красный карандаш. Я заняла обычное место – встала слева от нее, сложив руки перед собой, – и стала смотреть, как мама исправляет. Она испещрила мой текст красными Х, кружочками и подчеркиваниями. Каждая красная отметка была словно удар под дых. В конце концов, я почти не могла дышать. О, нет! Я такая глупая! О, нет!

Закончив читать, мама тяжело вздохнула и написала внизу оценку моей работы:

«В тексте может быть лишь одно «сначала». Ты слишком часто пользуешься словом «потом». Потом я прокатилась на колесе обозрения. Потом я играла в «лягушек». Старайся пользоваться другими словами. И «отлично» ты тоже повторила два раза. Нехорошо!»

Внизу страницы мама поставила большую оценку С-минус (тройка с минусом), а потом повернулась ко мне:

– Я уже дважды говорила, чтобы ты реже пользовалась словом «потом». Я велела тебе написать поинтереснее. Ты меня не поняла? А что это ты написала в конце? Что значит «чтобы было веселее»? Я не понимаю.

– Прости меня, – сказала я, но мама уже полезла в свой ящик, и я протянула руку. Мама занесла над головой пластиковую линейку и опустила ее на мою ладонь: хлоп. Я не заплакала. Если она увидит, что я плачу, то назовет меня жалкой и повторит наказание. Мама закрыла блокнот и сурово сказала:

– Завтра все перепишешь еще раз.

Она заставляла меня вести дневник, чтобы научить лучше выражать свои мысли – а еще чтобы сохранить мое драгоценное детство. Мама надеялась, что, став взрослой, я буду с любовью перелистывать этот блокнот, который станет будить во мне светлые воспоминания. Но, листая его сегодня, я понимаю, что мама не справилась. Я не вспоминаю поездку в Санта-Крус, танец львов или отдых на пляже в Мендосино. У меня проигрывается лишь одно яркое воспоминание – удар прозрачной пластиковой линейкой по ладошке.

Темой похода было «Взросление», что, как мы вскоре узнали, означало «Половая зрелость».

Наш клуб девочек-скаутов никогда не делал этого прежде – матери раньше не ходили с нами в походы. Но на сей раз все было иначе – настало время первого опыта. Нам было по одиннадцать лет, и в нашей жизни многое менялось.

В лагерь мы приехали в субботу ближе к вечеру. После ужина настало время игр. Мы рисовали и громко хохотали над дурацкими картинками родителей. А потом девочки отправились играть в подвижные игры, а наши матери остались сидеть на диванах и болтать о женских делах. Моя мама по сравнению с остальными выглядела прекрасно. Многие женщины располнели и одевались в мешковатую одежду. Две азиатки неважно говорили по-английски, поэтому забились в уголок, словно не желая, чтобы их кто‑нибудь видел. Моя же мама сидела с абсолютно прямой спиной и была в зале главной. В футболке и джинсах с высокой посадкой она выглядела прекрасно. Каждое утро мама часами играла в теннис – и благодаря этому у нее были очень красивые плечи и руки. Идеально уложенные волосы украшали ее голову, как нимб. А вот голос у нее был странный – высокий, подрагивающий, с сильным малайзийско-британским акцентом. Я слышала, как он разносится по всему дому. Но никто, казалось, этого не замечал, потому что после ее слов то и дело раздавались взрывы хохота. Мужчины считали ее остроумной и невероятно привлекательной, женщины – щедрой и обаятельной, той, что всегда берет под свое крыло новых иммигрантов, знакомит их с местными обычаями, угощает «Маргаритой» и приглашает на обед в честь Дня благодарения (хотя мама всегда покупала индейку и утку по-пекински, чтобы как‑то дополнить сухое мясо).

А тем временем девочки стали разговаривать про группу ‘N Sync.

– А мне больше нравится BSB, – сказала я.

Дочь руководительницы нашего отряда фыркнула:

– BSB для мелкоты!

Другие девочки с ней согласились и отвернулись от меня. Я потащила мою единственную подружку спать пораньше, чтобы поболтать о привидениях и всем таком. Но, прежде чем выйти, я обернулась и увидела, как моя мама обменивается телефонами с другими женщинами, и все они чуть ли ни в очередь выстраиваются, чтобы записать свои телефоны в ее блокноте.

На следующий день у нас были дополнительные занятия, посвященные половой зрелости. Нам принесли прокладки и тампоны и долго объясняли и показывали, как вести себя во время месячных. А потом началось групповое занятие – нас усадили в кружок, чтобы мы разговаривали о своих чувствах, связанных с половой зрелостью… Наверное, было и еще что‑то, но оно меня так смущало, что я почти все забыла. Сохранилось лишь одно неприятное воспоминание. Нам принесли большие рулоны бумаги, мы расстелили ее на полу. Девочки ложились на бумагу, и матери обводили контуры их тел маркером. А потом мать и дочь вместе должны были нарисовать те изменения, которые произойдут с телом со временем. Нарисовать грудь. Волосы под мышками и на лобке. Я пыталась свести все к шутке и нарисовала вонючие зеленые волны, исходящие из моих подмышек, и кулон в форме гениталий на шее, но все упражнение показалось мне просто отвратительным. На моих будущих грудях не было сосков. Ни я, ни мама не осмелились нарисовать соски. Лишь большие, круглые буквы U, нарисованные фиолетовым маркером на груди.

Я думала, мама будет высмеивать эту чушь белых людей, но она увлеченно играла, улыбалась, смеялась и поддразнивала меня, словно все это ей нравится.

А потом нас выстроили в кружок и велели взяться за руки. Наша руководительница взяла гитару, и мы принялись, раскачиваясь, петь «Восход, закат» из «Скрипача на крыше». Слова этой песни были пронизаны ностальгией – дочь превращается в женщину, а ведь еще вчера она была девочкой.

Мы пели, а у матерей туманились глаза, они гладили девочек по головам, целовали их в макушку. Другие девочки кидались в объятия матерей. Моя не обнимала меня. Она стояла в стороне и громко рыдала. Она и дома постоянно рыдала – некрасиво, согнувшись пополам. Но никогда прежде она не позволяла себе такого на людях, и это меня встревожило.

Если ей так больно, оттого что я взрослею, я не должна этого делать. Тот момент определил мою жизнь на несколько лет вперед: я не говорила ей про свои месячные и просто набивала трусы туалетной бумагой, а запачканную одежду прятала на чердаке. Бинтовала грудь, носила мешковатые футболки и горбилась, чтобы не показывать увеличившуюся грудь – даже когда мама била меня по спине и твердила, что я похожа на Квазимодо из «Собора Парижской Богоматери». Я была готова сделать что угодно, лишь бы она была счастлива. Я хотела показать, что всегда буду ее девочкой. Только это было важно.

После песни мы обняли наших мам, они утерли слезы и прижали нас к груди. А потом мы пошли к нашим двухъярусным кроватям забрать вещи и отправились домой. Глаза мамы были красные от слез, но я надеялась, что она не слишком расстроилась. Мне хотелось, чтобы странные ритуалы каким‑то образом сблизили нас.

К сожалению, в машине мы обе молчали. Я хмурилась и кусала губы, пока мы не приехали домой и не разгрузили багажник. И вот тогда мама взорвалась:

– Утром за завтраком ты указала Линдси, что она неправильно держит нож. Помнишь? Ты велела ей резать ветчину по-другому. Прямо перед ее матерью! Почему ты это сделала?! – рявкнула мама. – Ты не имеешь права учить других людей! Ты просто засранка!

Ничего не понимая, я пробормотала:

– Не знаю… Она держала нож неправильно – так вообще ничего не отрежешь… Я подумала, что могу ей помочь…

– Помочь?! – перебила она. – Ха! Хороша же из тебя помощница! Я всю дорогу тебя стыдилась. Это было просто невыносимо. Ты не понимаешь, что во время игры все время старалась выделиться? Когда другие не понимали, что ты рисовала, ты начинала злиться. Рядом с тобой всем было неловко. Все смотрели на тебя. Мне хотелось умереть от стыда, глядя на тебя. Мне хотелось закричать: «Это не моя дочь!»

Мне показалось, что я резко села на верхней полке и ударилась головой о потолок. Это происходит сейчас? Правда? Именно после похода, направленного на сближение матери и дочери?

– Прости, мама, – пробормотала я. – Я просто не понимала…

– Конечно, ты не понимала! Потому что ты вообще не думала, верно? Ты всегда поступаешь, не думая, хотя я вечно твержу тебе: «Подумай!» Неудивительно, что все одноклассники тебя ненавидят!

– Прости, что я так повела себя… А нож… Я просто… просто хотела помочь. Ее мама вроде бы не расстроилась… Я не заметила этого, но…

– Ооооо! – Мама поджала губы и прищурилась. – Ты думаешь, что знаешь лучше меня? Как ты смеешь огрызаться?!

– Я лишь пытаюсь извиниться! Пожалуйста! Мне очень жаль… Я просто подумала… может быть, после этого похода… Я думала, что теперь все будет хорошо…

– Как все может быть хорошо, когда ты выставила меня в плохом свете?! – завизжала она.

Я знала, что в эту самую минуту никто не кричит ни на одну девочку из нашего отряда. Перед глазами были картинки, как они прижимались к своим матерям во время той песни, как ждали ответных объятий. Они хотели уверенности и безопасности. Но в то же время мама была права – другим детям я не нравилась. Они говорили, что я странная и слишком впечатлительная. Может быть, я и правда слишком уж пыталась победить в игре? Неужели на меня действительно все смотрели? Как я могла этого не заметить? Как мне понять, что я веду себя неправильно? Может быть, все мои действия – это ошибка? Глаза наполнились слезами.

– Не плачь! – закричала мама. – Ты жутко выглядишь, когда плачешь! Ты похожа на своего отца с его плоским, жирным носом. Не плачь, я сказала!

И она ударила меня. Я закрыла лицо руками, но она оторвала мои ладони от лица и принялась хлестать меня по щекам. А потом села и заплакала.

– Ты разрушила мою жизнь! Лучше бы ты никогда не рождалась! Ты только и делаешь, что выставляешь меня в дурном свете! Ты вечно меня унижаешь!

– Прости, мамочка, прости, пожалуйста! – взмолилась я.

Думаю, мама моя не смогла реализоваться. Она убиралась тщательно, но неохотно. Готовить она не любила, предпочитая занимать свободное время волонтерской работой в школе – она вела подсчеты и заполняла многочисленные документы. Иногда она спрашивала у отца, нельзя ли ей найти работу в банке, а он вечно отмахивался:

– Ты еле школу окончила! Кто тебя возьмет?

Но это я поняла, лишь став взрослой. Теория сложилась, когда я посмотрела массу телевизионных передач о скучающих домохозяйках и перенесла увиденное на брак своих родителей. В детстве же я точно знала, почему моя мама вечно расстроена. Она очень точно указывала на причину своих несчастий – во всем была виновата я.

Если я что‑то и запомнила из своего детства, так это избиения. Мама часто меня била. За то, что я не смотрела в глаза, разговаривая с ней. А если же смотрела, но недостаточно почтительно, мне тоже доставалось. Она могла побить меня, заметив, что я сижу в кресле, поджав одну ногу, «как рикша», или за сленговую фразочку из какого‑нибудь мультфильма с телеканала 2×2. Однажды она полчаса избивала меня теннисной ракеткой за то, что я вскрыла полиэтиленовую упаковку ее журнала People, который достала из почтового ящика. Иногда она била меня не сильно – ладонью, игрушками, газетой. Но порой мне прилично доставалось – мама так сильно била меня пластиковой линейкой или бамбуковой палкой, что те могли ломаться, и я же оказывалась в этом виновата. «Это ты заставила меня так поступить, потому что ты ужасно глупая!» – орала она. А потом возводила глаза к небу и ругала Бога: «Чем я заслужила этого неблагодарного, бесполезного ребенка?! Она разрушила мою жизнь! Забери ее! Я не хочу больше видеть ее безобразное лицо!»

Несколько раз в год мама так уставала от меня, что пыталась заставить Бога забрать меня навсегда. Хватала меня за волосы на верхнем этаже нашего дома и тащила вниз по лестнице. Она заносила большой кухонный нож над моим запястьем или закидывала мою голову и подносила лезвие к шее – холодный металл впивался в мою кожу. Изо всех сил я просила прощения, но мама визжала, что я притворяюсь, что мне следует заткнуться, иначе она перережет мне горло. Тогда я замолкала, но она твердила, что я не раскаиваюсь в своих проступках. Я снова начинала извиняться, но она настаивала, что мои слова ничего не значат, а от слез я становлюсь такой уродливой, что точно должна умереть. Я молчала, пока она криками не заставляла меня снова что‑то говорить. Такие бессмысленные ситуации могли длиться часами.

Мамин голос не всегда был таким певучим. Он стал писклявым и визгливым из-за постоянных криков и скандалов. Врач сказал, что у нее повреждены связки, и, если не проявить осторожности, она может полностью потерять голос. Но это ее не смутило.

Меня часто спрашивают, каково это – расти в атмосфере такого насилия. Психотерапевты, посторонние люди, партнеры. Редакторы. «Вы описываете детали того, что происходило с вами, – пишут они на полях. – Но как вы это чувствовали и переживали?»

Такие вопросы всегда кажутся мне абсурдными. Откуда мне знать, что я чувствовала? Это же происходило много лет назад. Я была совсем маленькой. Но, если подумать, то я бы сказала, что, вероятно, чертовски плохо.

Я ненавидела маму, потому что ей было невозможно угодить. Но в то же время я любила ее, поэтому, наверное, постоянно терзалась чувством вины и страха. Помню, что горько плакала, когда она избивала меня. Но плакала я не от боли – к этому я привыкла. Я плакала из-за ее слов. Закусывала губу и впивалась ногтями в ладони, но никогда не могла сдержать слез, когда она называла меня глупой, безобразной, нежеланной. Я шмыгала носом, это злило ее еще больше, и она избивала меня с новой силой.

Когда избиение заканчивалось и поток оскорблений останавливался, все становилось легко и просто. Слезы высыхали, и я просто сидела и смотрела в окно. Или читала любимые книжки. Собирала все в кучу и уносила с собой. Однажды после особенно сильного избиения у меня началось что‑то вроде частой икоты. Я никак не могла замедлить икание, чтобы набрать достаточно воздуха в легкие. Теперь я понимаю, что это, скорее всего, были панические атаки. Помню, что в тот момент с изумлением наблюдала за собой словно со стороны. «Это так странно, – думала я. – Что происходит? Как это смешно!»

Но что мне было делать с этими чувствами? Каталогизировать их? Сидеть и целый день их обдумывать? Рассказать о них мамочке и ждать сочувствия? Умоляю вас. Мои чувства не имели никакого значения. Они были бессмысленны. Если бы я испытывала все эти чувства слабости и вялости, если бы действительно думала, как ужасно, что мама постоянно грозится убить меня, то вряд ли мне удавалось бы каждое утро просыпаться и завтракать вместе с ней. И я вряд ли смогла бы всю ночь сидеть на диване и обнимать ее, чтобы ей было тепло. Не смогла бы.

Если бы я заполнила все пространство души моими чувствами, то разве в ней осталось бы место для маминых? Ее чувства были важнее. Потому что у нее на кону стояло гораздо больше.

На тумбочке возле маминой кровати всегда стоял большой зеленый флакон с «Экседрином». Она принимала эти таблетки от мигрени. Кроме того, они были для нее способом ухода от реальности.

После самых сильных панических атак и сильнейших избиений мама сворачивалась в клубок на полу и начинала раскачиваться взад и вперед. Потом в сухой, жесткой тишине она шептала, что я разрушила ее жизнь, что настало время со всем покончить и выпить все таблетки разом.

– Пожалуйста, не надо, мамочка, – умоляла я.

Я пыталась объяснить ей, что нужно жить дальше, что все мы ее любим и ценим все, чем она ради нас жертвует, что она хороший человек, который так нужен этому миру. Иногда это срабатывало. А иногда она не обращала на меня никакого внимания и запиралась в своей спальне. Мне она говорила, что, если я позвоню 911 и она выживет, то перережет мне горло. Я сидела снаружи, прижав ухо к двери, пытаясь услышать ее дыхание и понять, когда нужно рискнуть – в какой момент нужно отдать собственную жизнь за жизнь мамы.

Я стала следить за ней каждый раз, когда она засыпала днем. Прокрадывалась в ее комнату и стояла над ней, чтобы убедиться, что ее глаза движутся под веками, а дыхание достаточно ровное.

Но однажды я пропустила важные симптомы. Я совершила ошибку. Мама все же решилась и выпила все таблетки, что у нее были.

Не знаю, когда точно мама совершила эту попытку, потому что мелких инцидентов было предостаточно. Думаю, это произошло, когда она на пару дней исчезла и отец сказал, что она уехала в Holiday Inn, чтобы немного отдохнуть от нас. Позже мамина подруга рассказала мне, что она провела ночь в психиатрическом отделении. А может быть, мама пыталась покончить с собой в ту ночь, когда приняла таблетки, запила их пивом и проспала восемнадцать часов. На следующий день мы с отцом стояли у ее постели.

– Она проспится. Это называется похмельем. Иди, посмотри телевизор или займись чем‑нибудь, – сказал отец и ушел.

Но я еще долго наблюдала за мамой, прежде чем решилась на цыпочках выйти из спальни.

Но все это имело свой эффект. «Экседрин» в таких количествах вызвал у мамы язву желудка, которая так никогда и не залечилась. И каждый раз, когда у нее случались приступы боли, она твердила, что это моя вина.

Что я могла чувствовать, если собственная мать винила в своих попытках самоубийства меня? Я не могу вам рассказать. Это были слишком серьезные чувства для очень маленькой девочки. Но я точно знаю одно: каждый вечер перед сном я становилась на колени и, словно мантру, повторяла одну и ту же молитву: «Пожалуйста, Боженька, сделай так, чтобы я не была такой плохой девочкой. Позволь мне сделать мамочку и папочку счастливыми. Пожалуйста, сделай меня хорошей девочкой».

Глава 2

В средней школе я перестала спать.

Три раза в неделю я занималась теннисом, два раза – китайским языком. А еще играла на пианино и ходила за занятия скаутов. Плюс к этому учеба и домашние задания. Обычно мой учебный день длился часов двенадцать. А еще у меня было очень важное дело, которое занимало все свободное время: исполнять роль посредника между родителями.

Честолюбивый отец, о котором я так много слышала, человек, который вытащил из бедности себя и свою семью, который проложил себе дорогу в блестящее американское будущее, не был отцом, с которым я росла. Я получила лишь оболочку этого человека.

Мой отец работал по восемь часов в день, а потом сбегал в гольф-клуб. Дома он был неким призраком, который был готов сколько угодно сидеть перед телевизором, лишь бы не заниматься семейными делами. Иногда мне казалось, что стеклянный потолок Америки лишил его страсти – он точно знал, что азиат не может подняться выше обычного уровня менеджера среднего звена. Но если бы вы его спросили, он бы ответил, что его душу растоптала моя мать.

Мама срывала свое недовольство не только на мне. Она вечно ругала отца за то, что он жует с открытым ртом, слишком сильно потеет, слишком много или, наоборот, недостаточно говорит. А он был поразительно слеп и не мог понять, почему мама так несчастлива. («Ты целыми днями смотришь телевизор и играешь в теннис. На что тебе жаловаться?») Они ссорились из-за денег. Мама хотела купить Lexus, отец говорил, что мы не можем себе этого позволить. Они ссорились из-за того, что отец перевез нас в Америку со всеми бесполезными родственниками и их грубыми детьми, которые звали маму по имени. Постепенно ссоры становились все хуже, в комнате начинали летать тарелки, звучали жуткие угрозы, и, в конце концов, кто‑то уезжал из дома. В этот момент в темном гараже я дрожала и молилась, чтобы они быстрее вернулись домой.

Я взяла на себя обязанность поддерживать в доме определенный рутинный порядок. Когда родители хотели в воскресенье поспать подольше, я заставляла их идти в церковь, чтобы Бог знал, как серьезно мы относимся к поддержанию мира и покоя в нашем доме. Напоминала им о том, за что следует быть благодарным. Собирала брошенную на полу отцовскую одежду, прежде чем ее найдет мама и устроит отцу скандал. Если мама злилась без причины, я врала отцу, что совершила какой‑то ужасный проступок, и тогда он прощал ей скандал. Бывало, подбрасывала отцу идеи подарков, которые он мог бы сделать маме.

– Это не ее вина. Просто я – плохая девочка. Я ужасная и злая, – говорила я отцу, и он мне верил.

– Почему ты так себя ведешь? – спрашивал он. – Почему ты не можешь исправиться?

Со временем я сама начала верить в придуманные мной же истории. Старалась стать лучше, перестать быть бесполезной в школе и везде. Я заставляла себя быть абсолютной отличницей, все делать безукоризненно и идеально. В моем дневнике были одни пятерки.

Но я же была ребенком. Я не могла выживать в мире, где нужно было только бороться, вести переговоры и стремиться к совершенству. Мне нужны были игры. Нужно было развлекаться и отдыхать. И с этой задачей я справилась так же, как со всеми остальными. Я выделила время на это. Мне всего лишь нужно было перед сном принять «Судафед» – детский метамфетамин. После него я не засыпала. Услышав, что родители легли, я пробиралась к семейному компьютеру и зависала в интернете часов до четырех утра. Я читала фантастику, сидела в чатах AOL и болтала со своими настоящими друзьями в группах любителей «Звездных войн». Когда на уроках включали обучающие фильмы, я мгновенно засыпала. Да, мне было трудно запоминать китайские слова. Иногда у меня кружилась голова и я чуть не падала. Но мне удавалось со всем справляться. Именно так и нужно было поступать.

Как‑то ночью я вошла в интернет и случайно посмотрела направо, на наш принтер. На листке была напечатана фотография девушки – плохая из-за дешевого тонера. Загорелая блондинка сидела на пляже. Она была практически обнаженной, кроме двух безупречных кружков песка, стратегически расположенных на груди, чтобы прикрыть… ее соски. Я стащила фотографию из лотка и осмотрелась вокруг. Если положу фотографию в мусорную корзину, мама ее найдет. Мой рюкзак она тоже часто проверяла, так что это место не подходит. Но в кабинете у нас были огромные деревянные книжные шкафы высотой семь футов. Насколько я помнила, их никогда не сдвигали. И я спрятала листок за шкафом.

Но я была в ярости. Всю жизнь я посвятила тому, чтобы бдительно следить за семейной жизнью, сохранить мамин хрупкий рассудок и брак родителей. Как отец мог быть таким легкомысленным? Но я все держала под контролем. Я сумела отредактировать наш профиль в AOL, сделав себя основным владельцем учетной записи, и изменить родительский контроль. Теперь отец мог просматривать лишь контент, подходящий для тринадцатилетнего мальчика.

Через пару дней в мою комнату ворвалась мама.

– Что случилось со всеми нашими деньгами? – визжала она.

Мама со всего размаху ударила меня по лицу.

Почему отец потерял доступ к своему банковскому счету? Что я сделала? Я потеряла все наши деньги? Как мы будем оплачивать счета? Чем платить ипотеку? Что, черт возьми, я сделала?

Упс! На это я не рассчитывала. Неужели я действительно стерла все наши деньги? У меня перехватило дыхание. Но я не могла сказать маме, почему так поступила.

– Думаю, я смогу все исправить, если ты дашь мне пять минут, – пробормотала я, заикаясь. – Я просто кое-что попробовала. Прости…

– Я не хочу, чтобы ты что‑то исправляла. Больше ты в интернет не войдешь. И телефоном не будешь пользоваться шесть месяцев! Ты наказана на полгода! Не будешь встречаться с друзьями! Не будешь смотреть телевизор и ходить в кино! С этого момента ты будешь только учиться и перестанешь тратить, – мама дала мне еще одну пощечину, – свое время, – она пнула меня в коленку так, что я упала – на всякую чушь! – Я лежала на полу, и мама пнула меня в живот. – Немедленно дай мне свой пароль!

Интернет был моим единственным убежищем от всего этого. Я не знала, что буду делать, если она лишит меня доступа. По ночам я уже пробовала пальцем острие кухонных ножей, гадая, больно ли будет перерезать запястье и заметит ли мама, если я спрячу один нож в рюкзаке, с которым иду в школу. Однажды я выскользнула из дома и купила The National Enquirer, где были фотографии покончивших с собой Дилана Клиболда и Эрика Харриса. Когда у меня кончались силы, я смотрела на эту фотографию и думала о самоубийстве, как о единственном, последнем выходе.

Я чувствовала, что, лишившись последнего утешения, просто умру. Поэтому я впервые набралась духа и ответила:

– Нет.

– ЧТОООО?! – заорала мама. – Ты никого не уважаешь… Ты бесполезная тварь! Ты безобразное, жуткое чудовище! Не знаю, зачем я тебя родила!

Мама продолжала осыпать меня ударами – она била по телу, лицу, голове. Потом схватила за волосы, выволокла меня из комнаты, стащила вниз по лестнице и швырнула в угол. Она втащила меня в кабинет, где за компьютером сидел отец. Он поднял глаза.

– Она не говорит мне пароль! – крикнула мама.

Отец бил меня редко, но безжалостно. Я, задыхаясь, пробормотала:

– Я могу все исправить. Мне не нужно для этого говорить вам пароль…

Но я и закончить не успела, как отец поднялся, схватил меня за рубашку и швырнул к стене. Я спиной ударилась о книжный шкаф и сползла на пол. Он поднял меня и швырнул в другую сторону, к тем полкам, за которыми я спрятала распечатанную фотографию голой девушки. Отец схватился за шкаф и прорычал:

– Если ты не скажешь мне пароль, я опрокину шкаф на тебя! Я тебя раздавлю!

– Нет! – рыдала я, но потом замолчала, потому что родители этот ответ не принимали.

У меня не было права на это слово. Я пыталась не разжимать губ, а они били меня снова и снова. Удары и пинки сыпались на меня со всех сторон, рот наполнился кровью. Меня били чуть ли не до ночи, пока не устали. Родители стояли надо мной, а я без сил валялась на полу в гостиной, твердя про себя: «Это нечестно! Несправедливо! Я ничего плохого не сделала! Я сделала это, чтобы защитить тебя! Это нечестно!»

И тогда отец схватил свою сумку для гольфа и вытащил клюшку с закругленной головкой – куда больше и тяжелее его кулака.

– СКАЖИ. МНЕ. ПАРОЛЬ! – рычал он.

Лицо его исказилось до неузнаваемости. Он занес клюшку и направил ее на мою голову. Я откатилась в сторону. В кабинете у отца стояла ротанговая оттоманка, на которой лежала синяя подушечка с розовым цветочным рисунком. Удар пришелся на нее.

Клюшка проделала в оттоманке огромную дыру. Я сдалась. И назвала им пароль. Прежде чем лечь спать, я спрятала под подушкой нож. На всякий случай.

Глава 3

Когда я закрываю глаза и думаю о своем детстве в Америке, то вспоминаю только синяки и побелевшие костяшки пальцев. Если копнуть в поисках чего‑то позитивного, то я могу увидеть, как смотрю по телевизору «Сейлор Мун», гуляю в просторной футболке с изображением кота Гарфилда, играю на компьютере или ем пиццу из любимой пиццерии. Как же я любила эту пиццу!

Но когда я вспоминаю свое детство в Малайзии, мои воспоминания перестают быть фрагментарными. Я мгновенно переношусь в потрясающий мир ощущений: пот над верхней губой, звуки дорожного движения, запахи – бензина, дымки от многочисленных сковородок и лесной, сочный запах джунглей.

А все потому, что я любила Малайзию. Мне нравились водостоки вдоль домов в колониальном стиле и витрин магазинов. Нравились ротанговые навесы над прилавками уличных торговцев и маленькими лавочками. Я любила искать в холодильниках лаймово-ванильное мороженое. Мне нравилось драться подушками со своими двоюродными братьями и сестрами в сезон дождей – мы прятались в темноте, а потом молния ярко освещала наши убежища и мы начинали лупить друг друга подушками. Я обожала эту еду: жирная черная лапша с мясом, острая лапша с креветками, хрустящие ростки фасоли, мягкий и горячий цыпленок по-хайнаньски. Мне нравилось, как эту еду подавали на ярко-голубых пластиковых тарелках, как мы ели ее ярко-оранжевыми палочками, а потом запивали ледяным соевым молоком или ярким фруктовым соком. Мне нравилось не пристегиваться на заднем сиденье машины. Я обожала целыми днями играть с братьями и сестрами в компьютерные игры. Мне нравился язык, на котором я говорила совершенно свободно. Элегантная лаконичность (Can lah!), череда восклицаний (Alamak! Aiyoyo! Aiyah! Walao eh!), заимствования из самых разных языков (малайский: Tolong! кантонский: Sei lor! тамильский: Podaa!), загадочная грамматика (Так темно! Ой, молния! Ух ты, нравится, да?)

Но больше всего я любила Малайзию за то, что Малайзия любила меня.

В моем детстве мы возвращались в Малайзию каждые два года. Иногда мы приезжали на пару недель во время зимних праздников, а летом проводили там целых два месяца. Я готовилась к этим поездкам заранее, за несколько месяцев. В обед лежала на жарком калифорнийском солнце, привыкая к ощущению палящей жары, чтобы в тропиках бегать и играть, ни о чем не думая.

Малайзия была для меня облегчением. Там было уютно и спокойно. В кругу семьи родители успокаивались и становились нормальными людьми. Они смеялись, ели и никогда не ссорились. Мне не приходилось внимательно следить за ними, и я могла быть обычным ребенком. Мы с братьями и сестрами открывали для себя тайные, волшебные миры, которые были только нашими. Нам никто не мешал – нас только кормили. Мы жили как короли.

А я была царем царей, верховным правителем, потому что была всеобщей любимицей. Нет, не то чтобы мне доставались лишние куски пирога. Я была любимицей, которой восхищались на семейных обедах: «О, Стефани лучше всех!» Мои тетушки твердили своим детям: «Ну почему ты не можешь быть похожей на нее?» Все говорили, что я очень умная и исключительно хорошо воспитанная. Со мной редко случались проблемы, и все покупали мне любые игрушки, какие мне хотелось. Больше всего меня любила матриарх нашей семьи – тетя моего отца. Все мы звали ее Тетушкой.

Тетушка была моей двоюродной бабушкой – миниатюрная старушка, которая, шаркая ногами, расхаживала по всему дому и была грозой семьи. Она могла сурово ударить кулаком по столу и пуститься в громогласные рассуждения о том, как тяжело в наше время купить хороший рамбутан. (В старости главной страстью Тетушки стали хорошие фрукты.) Она в совершенстве овладела искусством страстной драматизации. Однажды она спокойно рассказывала мне о своем детстве и упомянула, что в те времена, если ребенок получал на экзамене ноль, семья должна была платить большой штраф. Я просто поразилась – не может быть! Я точно правильно услышала?

– Платить штраф? – переспросила я.

Тетушка мгновенно преобразилась. Она выпрямилась, напряглась, как одержимая, глаза ее за толстыми стеклами очков расширились, челюсть выдвинулась вперед, руки затряслись.

– А Я ЧТО СКАЗАЛА?! – заорала она с таким пылом, с каким обычно изобличают жестоких убийц. – ИМЕННО! ПЛАТИТЬ ШТРАФ!

Это состояние исчезло так же неожиданно, как и возникло. Тетушка расслабилась и вернулась к рассказу, хихикая, как ни в чем не бывало.

Да, наша тетушка была именно такой: совершенно ненормальной, но даже в гневе или печали не забывающей о плутовском веселье. Однажды она громко пукнула во время игры в маджонг, а потом так расхохоталась, что описалась, и поковыляла в туалет, поливая все вокруг мочой и продолжая хохотать до слез.

Тетушка была хранителем всей нашей семьи. Когда отец был еще маленьким, его мать (сестра Тетушки, моя родная бабушка) работала мастером на стеклянной фабрике в Куала-Лумпуре. Дорога от Ипоха занимала два часа, поэтому бабушка сняла квартиру в Куала-Лумпуре и жила там всю неделю, встречаясь с детьми лишь по выходным. В ее отсутствие о детях заботилась Тетушка. Она работала секретаршей и постоянно держала малышей на коленях. А еще она организовала небольшую кредитную контору. Со временем она скопила столько денег, чтобы купить два дома для племянниц. Мой отец и его сестры считали Тетушку второй матерью. Бабушка умерла, когда мне было семь лет, и Тетушка приняла на себя роль матриарха семьи. Своей властью она пользовалась, чтобы меня баловать.

Стоило мне войти в комнату, Тетушка кидалась ко мне и начинала ворковать:

– Ho gwaai, ho gwaai. Такая воспитанная! Такая хорошая!

Она вылавливала рыбные шарики из своего супа и отдавала мне, учила меня играть в маджонг, гладила по рукам.

И остальные взрослые следовали ее примеру – они хвалили мои глаза и даже мои прыщики. Тетушки отправлялись на рынок специально, чтобы купить мне любимые лакомства – мягкую вяленую свинину, булочки с карри, сливочные пирожные с ананасами и другие вкусности. Одна моя двоюродная сестра хотела стать художницей. У нее был целый шкаф с рисунками и набросками. Я решила ей подражать и начала рисовать. Все тут же столпились вокруг меня, восхваляя мой природный талант. Сестра выскочила из комнаты и несколько дней со мной не разговаривала.

Однажды мы с мамой отправились в банк, где у нас был собственный сейф. Я видела, как она осторожно перебирает сокровища в красных бархатных коробочках.

– Твоя бабушка подарила тебе свой лучший нефрит, и когда‑нибудь ты унаследуешь все это, потому что ты – ее любимица, – прошептала мама, застегивая на моей шее золотую цепочку с подвеской в виде золотого кролика с рубиновыми глазами. – Она подарила это тебе, когда ты была совсем маленькой. Кролик в честь года кролика!

– Но почему я ее любимица? – не поняла я. – Что я сделала?

– Все просто. Твой отец – старший сын в семье, а ты – его первенец. Естественно, ты ее любимица.

Мне показалось, что таким словам место в романе Эми Тан, а не в реальной жизни. Я не могла в это поверить.

Я чувствовала себя особенной, когда оставалась с Тетушкой вдвоем. Ближе к вечеру, когда все остальные еще дремали, я, шлепая босыми ногами по мраморному полу, шла на звук сочного треска зеленых стручков фасоли в пальцах Тетушки, усаживалась в ротанговое кресло – плетеный узор мгновенно отпечатывался на моих ягодицах – и тоже принималась чистить фасоль.

– Ho gwaai, ho gwaai. Такая хорошая девочка! – мягко ворковала она. – Пришла помочь своей Тетушке!

Она рассказывала мне о своей жизни в Ипохе, о безликих для меня прабабушках, о том, как они с сестрами собирали манго. А потом она делилась со мной китайской мудростью – говорила то же самое, что миллион лет назад ей говорила ее мать. Тетушка всегда считала, что главное в жизни – это оптимизм.

– Когда падает небо, укройся им, как одеялом, – постоянно повторяла она. – Превращай большие проблемы в мелкие, а мелкие вообще ничего не значат. Когда тебя кто‑то обижает, не копи обиду в сердце. Забудь. Отпусти. Улыбнись сквозь слезы. Проглоти свою боль.

Я рассеянно кивала. Но когда просыпались мои братья и сестры и я бежала играть с ними, черно-белые воспоминания о старых предках в полотняных костюмах и об их забавных фразах откладывались в моей памяти. Я всегда думала, что Тетушка пытается объяснить мне мои корни и истоки. Она хотела, чтобы американская девочка, выросшая на гамбургерах из «Макдоналдса», хоть на немного оставалась китаянкой. В то время я даже не догадывалась, каким был главный мотив Тетушки: она хотела дать мне всё необходимое, чтобы выжить.

Глава 4

Когда мне исполнилось тринадцать, мама взяла меня в китайский ресторан и заказала мою любимую лапшу с креветками.

– Прости, но я больше не могу, – сказала она. – Я развожусь с твоим отцом.

На этот раз ни слезы, ни мольбы не помогли бы – она приняла твердое решение.

– Ты должна серьезно подумать, с кем ты хочешь остаться.

Она привезла меня домой, собрала чемодан и уехала.

Я звонила ей каждый день – бралась за телефон, как только просыпалась, и прекращала звонить часа в три утра. Ответила она мне лишь раз – в рабочий день около полуночи.

– Со мной все в порядке. Перестань мне звонить!

Голос ее звучал на удивление спокойно. Там, где она находилась, было шумно. Я услышала музыку. Бар? Мама повесила трубку. Я позвонила снова. Никакого ответа. Через неделю я перестала звонить.

Впервые мама вернулась через два месяца – приехала забрать кое‑какую одежду. Услышав, как ее машина въезжает в гараж, я кинулась вниз. Мне так хотелось услышать: «Ну как ты тут без меня?» или «Я без тебя скучала». Хотя бы «Привет!». Но мама просто вошла в дом и сразу уставилась в кошачий лоток, стоявший у двери.

– Ты не меняла лоток с моего отъезда? – завизжала она. – Посмотри только! Здесь полно дерьма! Все должна делать я?! Да что ты за тварь такая!

Она потащила меня на кухню, схватила палочки и ударила меня. Когда она занесла руку снова, я сказала:

– Перестань меня бить – или я не стану жить с тобой.

Мама замерла. Впервые в жизни баланс сил между нами изменился. Неожиданно я отказалась раскачиваться в ее темпе, соскочила с качелей, оставив ее в одиночестве. Мама выскочила из дома, а я поняла, что решение уже принято. В моей душе что‑то закрылось, и маме больше никогда этого не открыть. Отец мой тоже не был ангелом, но я была ему нужна. Он поклялся, что никогда больше меня не ударит, и я ему верила. А маме будет прекрасно и без нас. Выбор был очевиден.

Через пару недель мама снова вернулась и позвала меня на кухню.

– Стефи, – заявила она. – Я нашла нового мужа. У него большой дом. Если поедешь со мной, тебя ждет хорошая жизнь. С кем ты хочешь остаться? Со мной или с отцом?

Я равнодушно посмотрела на нее.

– Я хочу остаться с папой.

– Ты об этом пожалеешь, – ответила она.

Это были последние слова, сказанные мне матерью.

Когда мама нас бросила, отец много времени проводил, лежа на полу. Я помогала ему, вела в постель, а утром уговаривала проснуться. Двигался отец вяло, плечи у него поникли. Я показывала ему часы и твердила, что опоздаю в школу, если он не поторопится. Я пыталась отвлекать его фильмами, покупками, походом на «Властелина колец». Но он постоянно твердил:

– Я впустую потратил жизнь!

И в глазах его появлялись слезы.

– Нет, папа, это не так! – говорила я, брав его за руку. – Ты многого добился! Ты живешь в Америке! Ты добился успеха! У тебя есть я!

– Мне не следовало жениться на ней! О чем я только думал? Почему? Почему? Она наверняка лесбиянка! И, видимо, изменяла мне все время!

– Ты же ее совсем не любил. И постоянно твердил, что бросишь.

– Но я никогда не сделал бы этого. Ведь мы китайцы – в нашей семье никто не разводился. Я единственный… Какой позор!

– Папа, подумай: ты еще не стар. Ты очень умный и веселый. А этот брак не приносил тебе счастья. Она была такой скучной! А теперь ты станешь классным! Пошли за покупками! – сказала я, хватая отца за руку.

Я заставила его поехать в торговый центр и привела в отдел с гавайскими рубашками. Он нерешительно бродил между рядами с рубашками с попугаями и пальмовыми листьями. Я захлопала в ладоши:

– Посмотри, какой ты молодой! Так гораздо лучше!

Отец рассмеялся и вытащил кредитку.

Так мы прожили вместе два года. Нам пришлось продать дом и переехать в небольшую квартирку, поэтому мы избавились от всего, что напоминало нам о матери, – оказалось, что это почти все, что у нас было. Исчезло все: ее керамические фигурки, семейные альбомы, пианино, ротанговая мебель, батики в рамках, тиковые сундуки и постельное белье, книжки «Волшебный школьный автобус». В новую квартиру я выбрала кожаный диван, хромированные светильники и керамические кружки для кофе. Получилось логово четырнадцатилетнего холостяка – впрочем, по сути, так и было.

Мы придумали отцу новый абсурдный адрес электронной почты, и он согласился без вопросов. Я улаживала его конфликты с друзьями и родственниками, давала советы по работе. Иногда даже ходила с ним и его приятелями в бары, где они делали на меня ставки: сколько может выпить пятнадцатилетняя девочка, прежде чем опьянеет. До развода отец звал меня детским именем Нои-Нои – уменьшительно-ласкательное от «девочка». После развода он это имя забыл. Я больше не была девочкой. Я стала его опекуном.

Но это было не так уж и плохо. В определенном смысле такая жизнь стала для меня облегчением. Впервые в жизни никто не строил мою жизнь по минутам, никто пристально не следил за эффективностью нашей жизни, не учил хорошим манерам. Мы наслаждались новообретенной свободой, как парочка безответственных первокурсников. Допоздна смотрели фильмы для взрослых. Я забросила все внеклассные занятия, стала пропускать уроки, начала носить ошейники и мини-юбки. Я превратилась в маленькую, грязную пиратку, смело выплескивающую все то, что так долго копилось в моей душе. И перестала верить в Бога. На руках у меня появились пентаграммы. Послушание и добродетель не принесли мне ничего хорошего, кроме распавшейся семьи. Похоже, нужно действовать иначе.

Отец тоже почувствовал себя подростком. Он пытался убедить меня, что всегда был моим верным приятелем, заколдованной лягушкой, которая снова превратилась в прекрасного принца.

Я заставляла отца возить меня в художественные галереи и книжные магазины Сан-Франциско, чтобы мы не отрывались от культуры. Он возил меня в Хейт-Эшбери и сопровождал по магазинам, где я охала и ахала, любуясь восхитительными витринами. Он рассказывал мне обо всех подружках, на которых ему следовало жениться. Он рассказывал, как в колледже курил травку с приятелем по имени Вулкан. Раньше мы всегда слушали радиостанцию по выбору мамы, но теперь врубали на полную громкость Pink Floyd и подпевали во все горло: «Hey! Teacher! Leave them kids alone!» («Эй, учитель, оставь детишек в покое!»)

Сама не знаю почему, но я стала называть отца не «папой», а «Пуп Дог». Когда я кричала: «Пуп Дог!», а он отвечал: «Что?!», мои школьные друзья просто визжали от радости.

Лучшим временем были ужины. Отец готовить не умел, поэтому мы всегда ели где‑нибудь, но не дома. И вот за какой‑нибудь кесадильей кто‑то из нас начинал. Мы никогда не говорили «мама». Никогда не называли ее по имени. Просто говорили: «Она».

– Она никогда не позволила бы мне есть такое, потому что считала, что здесь слишком много жира и соли. Это ее вечно тошнило, и она навязывала свой вкус всем остальным, – говорил отец.

– Вот стерва, – произносила я слишком громко, и на нас все оборачивались, но нам не было до этого дела. – Помнишь, сколько раз она оставляла меня без ужина, потому что я не хотела есть ее салат?

– Прости, я не помню, – сокрушался отец. – Ужасная женщина!

– Настоящая шлюха! МЕРЗКАЯ шлюха! Я рассказывала тебе, как она целый час колотила меня палочками, потому что я не хотела есть брокколи в супе?

– Если бы я знал! Мне следовало давным-давно ее бросить, – бормотал он.

Я знала, что это ложь, но меня она устраивала.

* * *

Я быстро поняла, что лучшее лекарство от тоски – ненависть. Это было единственное безопасное чувство. От ненависти не плачешь в школе. Она не делает тебя уязвимой. Ненависть эффективна. Это не слабость. Это чистая сила.

Когда на меня в школе кто‑то налетал, я тут же давала сдачи. Одна девица посматривала на меня с неприязнью, и я знала, что она распускает обо мне грязные слухи, поэтому я назвала ее шлюхой. Она плюнула мне в волосы, а я подкралась к ней, когда она стояла на склоне холма, и попыталась врезать ей теннисной ракеткой, чтобы она покатилась вниз (к счастью, мне это не удалось). Hа другую девчонку я опрокинула банку с краской. Один парень в математическом классе назвал меня «сучка-гот». На что я повернулась и сказала: «Я не гот» и врезала ему по роже. Мой одноклассник вместо «Anno Domini» написал «Ab Dominal». Я высмеяла его, назвала чертовым тупицей. Интересно, почему со мной никто не хотел дружить? Впрочем, черт с ними со всеми.

Вскоре в школе меня стали бояться. Обо мне ходили слухи. Меня называли наркодилером. Наркоманкой. Ведьмой, которая режет цыплят на заднем дворе. Шлюхой, которая спит со всеми подряд. Все это было неправдой, но кого в школе заботит правда?

С анонимного одноразового аккаунта меня в чате назвали «злобной, надоедливой психопаткой». В ответ я написала: «Что значит «надоедливая»? Ты хоть смысл этого слова знаешь?» Но мне ответили лишь: «Бугага ты смешная, сучка» – и тут же отключились. Я перестала убеждать окружающих в своей нормальности, а стала настоящим фриком, полностью погруженным в собственную ярость.

Дела у отца обстояли не лучше. У него и раньше было немного друзей, но и они предпочитали с ним не общаться, потому что тот постоянно жаловался на свою бывшую жену-стерву.

Вскоре мы с отцом остались одни во всем мире, и у нашей кипящей ненависти не осталось выхода – мы направили ее друг на друга.

Глава 5

Когда отец впервые сказал, что я точно такая же, как моя мать, то откупорил бутылку с ненавистью, которую хранил все это время. Прошло всего два месяца с ее ухода. Иногда мне казалось, что я слышу, как она выкрикивает мое имя. Я вскакивала во время обеда и выбегала на школьный двор, в панике оглядываясь, – мне было страшно, что она придет за мной.

Подобного обвинения со стороны отца я терпеть не хотела.

– Убирайся к черту! – заорала я. – Я не такая, как она. Ты знаешь, что она со мной делала. Знаешь, что она делала с нами. Она всю жизнь меня мучила, а ты никогда не защищал меня, а теперь смеешь… ты СМЕЕШЬ сравнивать меня с ней! Кто теперь будет заботиться о твоей жалкой чертовой заднице?!

– Ого, – ответил отец. – Теперь я понимаю, почему мать тебя ненавидит. Понимаю, почему она ушла.

– Что ж, если ты меня не хочешь, отлично! – буквально выплюнула я и убежала.

Сунула ноги в кроссовки, распахнула дверь и сбежала. Я не думала, что у меня нет денег, еды, одежды. С этим я разберусь. Найду себе место, найду кого‑нибудь. Я ребенок. Люди заботятся о детях. Они должны. Я просто переставляла ноги – я знала, как это делать.

Отец попытался меня удержать. Я слышала, как он кричит:

– Подожди! Вернись! Остановись!

Но ноги двигались сами по себе, в голове было пусто, меня окружала осенняя прохлада. Сделав вдох, я превратилась в ночь. Я точно знала, что могу исчезнуть.

А потом я услышала его крик. Не крик, а какой‑то животный вой.

– МОЯ НОГА! МОЯ НОГА! Я ПОРЕЗАЛ НОГУ!

Отец выбежал из дома босиком.

Я пробежала полквартала, может быть, больше. Но очень скоро я стала бежать медленнее, а потом остановилась. Минуту я стояла на месте, вглядываясь вдаль. Мимо меня проезжали машины. В нашем квартале всегда пахло пустынной травой и горячим асфальтом. Вдоль улицы росли пальмы. Спускался фиолетовый закат. Скоро стемнеет. Куда мне идти?

Я все еще слышала слабые стоны отца. И вернулась. Отец обхватил ногу обеими руками и крепко ее сжимал. Дома я помогла ему подняться в ванную. Он рухнул на пол.

– Как много крови, – стонал он.

Я взяла «неоспорин» и велела ему отпустить ногу. Он сделал глубокий вдох и отпустил ступню. Я посмотрела. Порез был меньше, чем от перочинного ножика. Он чуть-чуть повредил кожу. Кровь вообще не шла. Я смотрела на отца и ждала. Я пыталась заставить его посмотреть на меня. Он не поднимал глаз. Я швырнула ему «неоспорин», убежала к себе и захлопнула дверь. У себя я взяла охотничий нож и недрогнувшей рукой полоснула себя по большому пальцу.

К середине года я видела отца не чаще трех раз в неделю. Все остальное время он проводил у своей девушки. Но «девушкой» ее не называл.

– Это моя подруга, – говорил он. – Это машина моего друга. Я присматриваю за детьми своей подруги.

Словно у него появился приятель, с которым он каждый вечер смотрит телевизор, ест попкорн – и у которого остается ночевать. Отец знал: я не хочу, чтобы он с кем‑то встречался. Я говорила ему, что мне слишком тяжело и я не справлюсь, если в моей жизни появится другая мать. И тогда он решил держать нас порознь и делить свою жизнь: половина моя, половина ее. Ему казалось, он получил все, что хотел. Я же снова чувствовала себя брошенной. Когда он начал исчезать из дома, я делала то же самое. Перестала есть и стала весить 43 килограмма. Впрочем, вскоре я смирилась с тем, что мы больше не противостоим миру вместе. Теперь осталась только я.

День, ставший началом конца, был очень солнечным. Мне было шестнадцать, я должна была идти в выпускной класс. Отец привез меня домой. Не помню, из-за чего мы поссорились, но поняла, что ситуация стала опасной, когда заметила его дикий взгляд. Он сильно вспотел. Мотор ревел все громче и громче.

– Не делай этого, – осторожно произнесла я, но отец лишь хохотал, все прибавляя и прибавляя скорость.

– Слишком поздно, слииииишком пооооздно, – пискляво пропел он.

Машина пронеслась мимо одного знака остановки. Мимо второго.

Я знала, что произошло. Впервые это случилось, когда мне было десять. Родители поссорились в ресторане, мама ушла и повела меня домой. Отец кинулся за нами с криком:

– ВЕРНИСЬ, ИЛИ Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Ярость так изменила его голос, что я почти его не узнавала. Глаза превратились в шарики для пинг-понга.

– Пойдем, – прошипела мама, таща меня в машину.

Я не успела захлопнуть дверь, как отец оказался за рулем и погнал – шестьдесят пять миль в час в школьной зоне.

– Мы умрем. Мы умрем. Я убью себя. И тебя я убью вместе с собой. Я не могу больше этого выносить, – твердил он каким‑то чужим голосом.

Наигранность ситуации меня странным образом раздражала – словно он позаимствовал голос у кого‑то из кино.

– Пожалуйста, папочка! – заплакала я, но он зарычал, чтобы я заткнулась.

Машина вырулила на встречную полосу. Сигналы соседних машин знаменовали мою смерть. Но в последнюю минуту отец справился с управлением и вернулся в свою полосу. А потом принялся давить на педали – левая, правая, левая, правая, стоп, вперед. Голова у меня моталась из стороны в сторону.

Мысленно я обращалась сразу ко всем: к Аллаху, Будде, Иисусу. Я просила у Иисуса прощения за то, что давила велосипедом собак, но ведь это была всего одна-единственная собака, ты же понимаешь, Иисус? Я крепко сцепила руки. Может быть, если машина перевернется, я смогу оттолкнуться от потолка и защитить голову. Нет, постойте-ка, разве не говорят, что младенцы не погибают, упав с высоты, потому что они полностью расслаблены? Может быть, и мне нужно расслабиться? Или выпрыгнуть из машины? Или закричать? Разве смерть – это не проблема, которую тоже можно решить?

Мы добрались до дома живыми, но я на всю жизнь запомнила это выражение на лице отца и его странный голос. И вот теперь я увидела это снова – после развода.

После ухода мамы отец ни разу меня не ударил, но он был настоящим автомобильным террористом. Когда мы ссорились в машине, он покрывался потом, его начинало трясти, дыхание учащалось настолько, что запотевали стекла. А потом он сбивал дорожные знаки, тормозил так резко, что ремень безопасности меня чуть ни душил, ездил по самому краю обрывов, при этом хохоча, как маньяк.

– Настало время нам обоим умереть, – напевал он, улыбаясь. – Я хочу покончить со всем, потому что устал от этой жизни, а ты – чертова стерва, так что тебе туда и дорога.

Он десятки раз чуть было не убивал нас. Каждый раз я умоляла, рыдала и просила ехать осторожнее. Я придумывала массу причин, по которым нам просто необходимо остаться в живых. Но аварии все же случались. Сначала изредка. Потом каждые два месяца. Потом еще чаще.

Но в тот прекрасный летний день я не стала ни молиться, ни впадать в панику. Хотя сердце у меня отчаянно колотилось, я ощущала странное спокойствие. Я спокойно держалась за ручку двери и ждала.

На светофоре отцу пришлось остановиться – там уже стояло несколько машин. Он затормозил очень резко, нас обоих швырнуло вперед. Вот она, безопасность. Я распахнула дверцу, отстегнула ремень и выскочила из машины. Отец поехал дальше.

Я оказалась в совершенно незнакомом месте. Вокруг меня были лишь холмы, поросшие травой, выжженные солнцем предгорья Сан-Хосе. Я медленно побрела к нашему новому дому – отец купил его недавно. Возвращаться мне пришлось в гору. Солнце нещадно палило голову, но меня трясло. Я пыталась припомнить, сколько раз мне приходилось умолять отца, чтобы остаться в живых, но мне не удавалось. Сколько еще времени удача будет на моей стороне? Сколько осталось до того момента, когда отец рванет на красный свет или когда нас протаранит грузовик?

Я плелась домой очень медленно, не зная, что ждет меня впереди. От запахов травы у меня потекло из носа. На обочине в кювете я увидела небольшую магазинную тележку – здорово! Я вытащила ее и покатила домой.

Дойдя до дома, я открыла боковую деревянную калитку и вкатила тележку в коридор. И вот тогда я увидела груду инструментов – никогда не замечала их раньше. Прежний хозяин оставил их в тачке рядом с поленницей. Инструменты были старые и ржавые. Вилы. Лопата. Топор.

Отличная находка. Топор сразу даст понять, что у меня на уме. Если отец все еще не в себе, мне будет чем его отпугнуть. Я взялась за топорище и проскользнула в дом через черный ход. Отец спал перед работающим телевизором. Мне удалось осторожно пробраться в свою комнату.

День постепенно сменился ночью. Я была слишком напугана, чтобы спуститься на кухню и поискать что‑нибудь в холодильнике. Впрочем, там наверняка ничего и нет. Поэтому я не ела. Не плакала. Я сидела на кровати и злилась. У меня кружилась голова.

Я уже не раз смотрела в лицо смерти, так что это чувство было мне хорошо знакомо. В какой‑то момент твое тело охватывает дикая, животная паника, которая перерастает в спокойное предчувствие. Принимаешь свой конец. Теряешь надежду. А с надеждой теряешь и рассудок.

Вот в таком состоянии я оказалась в комнате отца посреди ночи. Я стояла над его кроватью, смотрела, как он спит, изучала его приоткрытый рот, спокойное лицо. А потом занесла топор над головой, готовая опустить его на лысеющий череп отца. И тут я закричала.

Отец подскочил на кровати, с трудом сконцентрировался на мне. Он увидел топор, осознал свое жалкое положение и завопил от ужаса. Стыдно признаться, но угрожать ему было… приятно. Я ощущала свою власть. Свой контроль. Отец съежился на постели, а я впервые в жизни не испытывала страха.

– Нравится? – спокойно спросила я ледяным тоном серийного убийцы, который был мне так хорошо знаком и оставлял восхитительное ощущение во рту. – Каково это – быть на другом месте? Быть на грани смерти? Каково это, чувствовать, что кто‑то хочет убить тебя?

Отец захныкал.

– ОТВЕЧАЙ! – заорала я.

– П-п-п-плохо! Это плохо!

Подбородок у него дрожал. «Как драматично! – подумала я. – Я справляюсь с тем же с большим достоинством!»

– Я в любую секунду могу опустить топор тебе на голову. И я вскрою твой чертов череп! Раскрошу его – и мозги брызнут из твоей головы! И я увижу, как твои глаза закатятся под кровать! Нравится?! Хочешь, чтобы я это сделала?!

– Н-н-н-н…

– ХОЧЕШЬ?!

– Нет! Нет!

– Хорошо, тогда давай проясним одну вещь. Ты никогда больше не станешь угрожать моей жизни. НИКОГДА! Ты понял меня?

– Да.

– Я СКАЗАЛА. ТЫ. ПОНЯЛ. МЕНЯ?!

– Да!

– Ты никогда не будешь меня хватать. Никогда не будешь трогать. Никогда больше не превысишь скорость. Ты будешь ездить правильно. Ты никогда больше не станешь использовать машину, чтобы наказать меня. Ты хоть представляешь, что сделала со мной жизнь в постоянном страхе смерти?! Это превратило меня в настоящего монстра – и ты в этом убедился. Все это произошло, потому что ты сделал это со мной.

– Да, да… Я понимаю, понимаю…

– РАЗВЕ Я ПОЗВОЛЯЛА ТЕБЕ НАХРЕН ГОВОРИТЬ? Вот так. Ну, что нужно сказать? Ты еще когда‑нибудь будешь мне угрожать? Будешь?!

– Нет! Нет! Обещаю! Мне очень жаль! Очень, очень, очень жаль… Это было неправильно.

– Нет, ты не понял…

– Пожалуйста! Обещаю, что никогда больше тебя не обижу!

– Тебе же, мать твою, будет лучше, – пробормотала я и опустила топор.

Я вышла из отцовской спальни, захлопнув за собой дверь, и уснула в собственной постели, прижав топор к груди.

Через несколько месяцев отец уехал.

Купленный им для нас дом находился в совершенно диком месте. На дорогу до школы у меня уходило сорок пять минут. Я оказалась одна посреди пустыни. Дом был достаточно велик для двоих, но когда отец съехал, он превратился в настоящую пещеру.

Внешне дом выглядел идеально для ситкома «Задержка в развитии». Его построили в спешке, когда Америка до 2008 года переживала строительный бум. Я покрасила стены в комнатах в яркие цвета: лаймово-зеленый и фиолетовый. Одна комната осталась пустой. Туда я скидывала грязную одежду. На заднем дворе был сломанный фонтан – в чаше скопилась тухлая вода, по которой плавали остовы огромных иерусалимских сверчков (лжекузнечиков). Как‑то раз я на улице рисовала большой ярко-красный плакат с рекламой домашних танцев. И вдруг ветер вырвал плакат у меня из рук, и тот улетел прямо в чашу со сверчками. Выглядело это так отвратительно, что я даже не стала его доставать. Со временем бумага разложилась, а вода окрасилась в зловещий кроваво-красный цвет.

Отец заезжал несколько раз в неделю, когда я была в школе. Он оставлял мне на кухонной стойке жареную курицу или суши, но еда стояла без холодильника слишком долго, и однажды я сильно отравилась. С тех пор я стала все выбрасывать сразу. У меня была дебетовая карточка для расходов, но отец каждый день контролировал мои траты. Стоило мне потратить на что‑то больше сорока долларов, он тут же звонил и устраивал скандал. Я не хотела иметь с ним дело, поэтому редко пользовалась карточкой – только чтобы заправить машину, на которой ездила в школу. А чтобы поесть, я заказывала оптовые партии готовых обедов, которые достаточно было разогреть в микроволновке.

Однажды я услышала внизу какой‑то шум и подумала, что в дом забрался грабитель. Я выбежала из дома в одной футболке и кинулась к соседям, чтобы те вызвали полицию. Она приехала и обыскала мой захламленный дом. Копы обнаружили повсюду раскиданную одежду, картонки от замороженных бургеров на полу, грязные кружки и пластиковые контейнеры на столе. Но никакого преступника. Я не могла заснуть всю ночь.

Через пару месяцев одиночества я начала, как говорится, «строить планы». Воровала бритвенные лезвия и снотворные средства. Большинство моих друзей получили аттестат и уехали, поэтому в школе я почти ни с кем не общалась. В дневнике я постоянно писала, как мне хочется умереть. Составляла множество предсмертных записок и завещаний. Когда мне было совсем плохо, я звонила отцу. Он быстро научился не отвечать, поэтому я оставляла ему злобные голосовые сообщения, обзывала его жирным импотентом и лузером. А потом я отключала телефон, пересчитывала двадцать таблеток в ладони и думала, что стоит проглотить их разом. А почему бы и нет? Разве меня учили, что жизнь чего‑то стоит?

Вот одна из моих предсмертных записок: «Отец, уверена, что пройдет больше суток, прежде чем ты меня найдешь. Ты не заслужил, чтобы я попрощалась с тобой».

Глава 6

Я не покончила с собой по трем причинам.

Во-первых, я была настоящей трусихой и боялась, что у меня не выйдет. Боялась того, что умирать будет больно и неприятно.

Во-вторых, у меня все же было двое друзей, Дастин и Кэти. В этом году умерла бабушка Дастина, и он сильно переживал. Я не хотела мучить его еще больше. Мы с Кэти были лучшими подругами с четвертого класса. Теперь мы общались лишь на расстоянии, потому что мама увезла ее в Лос-Анджелес. Мы обе переживали, поэтому заключили пакт жизни – полная противоположность пакту самоубийства. И все же порой мне казалось, что Дастину и Кэти нет до меня дела. «Вы с этим справитесь, – писала я в прощальных записках, адресованных им. – Иногда вы будете вспоминать обо мне на закате, но вы это переживете».

Была и третья причина. Журналистика.

В первый год в старшей школе я записалась в редакцию школьной газеты. Учитель относился ко мне с симпатией, и я чувствовала себя особенной – он был очень придирчив и редко что‑то хвалил. Зимой, когда все остальные занимались переписыванием статей, он подозвал меня к столу и сказал, что я обладаю «саркастическим чувством юмора». Учитель предложил мне почитать колонки Дейва Барри, а потом обсудил со мной их структуру и его авторские приемы. Он продолжал наставлять меня, и я написала несколько сатирических колонок с критикой школьной администрации. В выпускном классе он назначил меня главным редактором школьной газеты. В тот день я записала в дневнике (без радости, лишь с облегчением): «Слава богу, я стала главным редактором, мне больше не нужно думать о самоубийстве».

В середине выпускного класса я каждый месяц писала по две колонки: слово редактора в школьную газету и небольшую заметку для местного подросткового еженедельника, куда меня приняли стажером. Впрочем, я часто делала материалы и для первой страницы. Я написала статью о грандиозном финансовом скандале в нашем районе, когда школы потеряли миллионы долларов финансирования.

Газета The Mercury News в Сан-Хосе писать о скандале не стала. San Francisco Chronicle тоже. Поэтому я оказалась единственным доступным репортером. Я ходила на все заседания бюджетного комитета, яростно писала заметки, брала интервью у учителей, родителей, учеников, директора школы и местных чиновников. А когда все разошлись, я подошла к столу председателя и собрала всю нетронутую еду, приготовленную для членов совета. В машине я жадно съела все, засыпав сиденье нарезанным салатом. Насколько все это было жирным, меня не волновало, – я поела первый раз за последние два дня.

В дни собраний я добиралась до дома не раньше девяти вечера и сразу же садилась за статьи: для школьной газеты я делала упор на учительский профсоюз, для консервативного еженедельника статья была более сдержанной и скептической. В шесть утра я ехала в школу, где все мое время поглощала учеба и мелкие школьные проблемы. К концу дня я бралась за редакторские обязанности – просматривала полный макет, напоминала Мэдди, чтобы та подобрала картинки получше, а потом отправляла Дженни на второй заход. Домой я возвращалась в шесть вечера, падала в постель, просыпалась в полночь и бралась за уроки, которые делала до шести утра.

Так я открыла для себя силу журналистики. Она не просто исправляла неправильное и меняла мир, но еще и превращала мой возмущенный разум в нормально функционирующую машину. В журналистике мне многое нравилось. Например, то, что люди считают меня способной и талантливой. Мне нравилось, что журналистика дает мне повод выходить в мир, словно я натуралист, исследующий джунгли. А больше всего меня привлекало то, что журналистика – это головоломка. Собираешь информацию и располагаешь ее от самой важной до самой малозначительной – как перевернутая пирамида. И это помогает справляться с печальными провалами внимания и хаосом. Я могла собирать чувства, несправедливости и даже трагедии, а потом придумывать, как придать всему этому какую‑то четкую и полноценную форму. Как сделать нечто управляемое.

По выходным, когда вся работа была сделана и дедлайны не поджимали, мне приходилось трудно. Меня никогда никуда не приглашали – я по-прежнему была изгоем. Я утратила способность общаться, если это не требовалось для статьи и если под рукой не было списка тщательно продуманных вопросов. Вместо общения я целыми днями смотрела сериалы – «Секс в большом городе» или «Клиент всегда мертв». Я ездила в секонд-хенды и переделывала найденную там одежду с помощью того, что воровала в Michaels. Рукава свитера превращались в гетры, а шарфы – в пояса. Мой разум раскрывался. Я слышала голоса, думала о смерти и рыдала до глубокого вечера. А когда просыпалась, наступал понедельник, и у меня снова находилась куча работы.

Именно журналистика помогла мне создать первое портфолио – символ достижений. Журналистика (и пост главного редактора) привела меня в университет Калифорнии в Санта-Крус, хотя на экзаменах я набрала жалкие 2,9 балла. И журналистика помогла мне пережить период старшей школы.

Торжества по поводу выпуска проходили на огромном стадионе в центре города, где собрались тысячи родителей и родственников. В этой толпе было трудно различить лица – но отца там не было.

Мы все так странно смотрелись в шапочках и мантиях. Нас уже охватила ностальгия, которая сделала всех щедрыми на эмоции. Мы обнимали старых друзей и со слезами на глазах прощали злейших врагов. Но мои глаза оставались сухими. Я слышала радостные возгласы одноклассников: «Ура! Мы сделали это! Мы это пережили!» Для меня эти слова имели буквальный смысл. «Меня не должно быть здесь, – думала я, глядя, как они улыбаются для общей фотографии. – Я должна была умереть».

Когда мы выходили со стадиона, ко мне подбежала наша чудаковатая учительница английского языка и протянула конверт. В самом начале старшей школы она велела нам написать письма самим себе – и вот сегодня я его получила.

В то время почерк у меня был более детским, чем сейчас. Письмо было написано на листке из блокнота с водяным знаком черепа. Я писала себе: «Ты получила аттестат. Тебя принимает мир. Мир, в котором есть кондиционеры для белья, группа System of A Down, террористические акты. Наверняка ты не думала обо всем этом в прошлом году (или вчера, неважно). Что ж, теперь ты взрослая, кем бы ты ни стала – ты стала лучше, умнее, стала более… ммм… зрелым (ха-ха) человеком, чем я сегодня. За эти четыре года ты прошла большой путь. И я, как бы то ни было, горжусь тобой».

И вот тут я заплакала. Неважно, гордятся ли мной родители. Я гордилась собой – и это было самое главное. Потому что именно я сделала это. Я справилась, я дошла до этого момента – и мне пришлось немало потрудиться.

Глава 7

Достижения были для меня главным. Они несли утешение. В колледже я стала редактором юмористической газеты, фрилансером и стажером крупных журналов – а ведь мне еще не было девятнадцати! Уже на первом курсе я вела семинары, посвященные гендерным проблемам и религии. Окончила обучение я за два с половиной года, причем с отличием. Я так торопилась, потому что хотела быстрее стать настоящим журналистом. К чему изучать теорию литературы, если я уже знаю, чего хочу, и обладаю всеми необходимыми навыками?

Но была еще одна причина – никто не хотел и дальше держать меня в кампусе.

Я многому научилась: правильно брать интервью и структурировать свои статьи, многое узнала о политике и людях. Но я так и не научилась быть доброй.

В университете я жила, как девушка, которая только что спаслась от виселицы. Я собирала все стаканы с пивом и воровала пакеты куриных наггетсов в столовой. Если я хотела сесть в центре аудитории, но кто‑то мешал мне пройти, я не пыталась осторожно пробраться по проходу – я просто вскакивала на столы и добиралась до выбранного места поверху. Стараясь стать самым популярным автором юмористической газеты, я совершала множество поразительно глупых и даже оскорбительных поступков. Для одной статьи я надела боди телесного цвета, маркером нарисовала на нем соски и лобок, объявила себя воинствующей феминисткой и пробежалась по кампусу, пытаясь получить что‑то бесплатно в разнообразных кафе в качестве компенсации за века патриархального угнетения женщин. Когда меня выгоняли из книжного магазина, заявив, что феминизм не дает мне права бесплатно брать шоколадные батончики, я завопила:

– Добрая женщина, очнись! Это не просто батончик! Это фаллический символ мужского доминирования!

И убежала.

Вместе со смелостью рос мой гнев. В колледже я впервые столкнулась с реальным женоненавистничеством и расизмом, и это сильно на меня повлияло. Как‑то на вечеринке белый парень спросил у меня, действительно ли у азиаток какие‑то особые вагины. Другой посоветовал мне не прикрывать рот, когда я смеюсь, потому что это делает меня похожей на пассивную японскую школьницу. Когда еще один парень полапал меня за задницу во время игры в софтбол, я схватила металлическую биту и погналась за ним, крича, что сейчас разобью ему голову. Товарищам по команде с трудом удалось меня успокоить. Я злилась, безумно злилась на ужасный мир, который меня окружал. И многим причиняла боль. Я твердила себе, что жить можно только так – иначе не защитишься от мира. Я твердила себе: «Я не девушка! Я – меч!»

Один из самых постыдных поступков я совершила, когда моей лучшей подруге в колледже поставили диагноз – рак яичников. Рак. Ей не исполнилось еще и двадцати одного года.

Мы с ней были сообщниками. Вместе писали колонку о сексе, хотя ни одна из нас о сексе и представления не имела. («Стесняешься квифинга? В следующий раз положи у кровати зонтик и при каждом таком звуке раскрывай его – тогда твой парень ничего не заметит!») Мы вместе ходили по магазинам, в спортзал. Вместе ходили по барам, хотя по возрасту еще не могли этого делать, и прятались под столами, когда начиналась проверка документов. В караоке мы распевали песни, подражая любимым певицам: когда мы заканчивали Freebird, она подбрасывала меня в воздух, а я хлопала руками, как крыльями. Но когда ей по-настоящему понадобилась дружеская поддержка, я бросила ее в одиночестве.

Я должна была быть рядом с ней, когда ей поставили диагноз. Варить ей суп и спрашивать о самочувствии по сто раз в день. Должна была вытаскивать ее на прогулки и воровать для нее красивые туфли. Находиться рядом, чтобы она могла поговорить о своих страхах. Должна была посвятить ей все свое время. Я должна была слушать ее. А я приходила к ней, валилась на диван и рассуждала о своем неожиданном открытии: расизм – это плохо. А в это время она сокрушалась из-за выпадающих волос. В это ужасное время я грузила ее своими разочарованиями, вместо того, чтобы хоть как‑то смягчить ее боль.

Через несколько месяцев, когда у нее началась ремиссия, ее бойфренд пришел ко мне:

– Мне жаль это говорить, но она больше не хочет общаться с тобой.

Я была поражена. Не понимала, почему это произошло. И разрыдалась:

– Но я же люблю ее! Что я сделала не так? Как мне теперь быть?!

– Она считает несправедливым требовать, чтобы ты изменилась, потому что ты такая, какая есть. Просто будет лучше, если ты будешь самой собой в другом месте, – сказал он.

Они оба удалили меня из друзей в социальных сетях. Когда я позже заглянула на ее страничку, то увидела нашу с ней фотографию, сделанную в фотобудке. Под ней она написала: «Я прохожу курс химиотерапии, но настоящий рак сидит рядом со мной на этой фотографии».

«Вот стерва», – подумала я тогда. В этом жестоком мире никому нельзя доверять!

Неудивительно, что к концу первого курса в колледже у меня было больше врагов, чем друзей. Меня постоянно бросали, и жизнь моя превращалась в заезженную пластинку – я крутилась на одном месте, ничего не менялось: я вечно смотрела в спину тем, кто уходил от меня.

Выхода найти я не могла, поэтому снова стала пить снотворное, а потом переключилась на виски – бутылку я держала в изножье кровати. А утром я добавляла в свой график еще пять пунктов, чтобы быть занятой весь день без остатка.

Прошло два года, прежде чем я поняла, почему это происходит. Как‑то ночью, лежа без сна в маленькой квартирке в Сан-Франциско, куда я переехала после окончания колледжа, я подумала, что, возможно, проблема вовсе не в ком‑то другом – не в предательской от природы человеческой натуре. Может, проблема во мне.

Мне только что исполнилось двадцать два, и мы с друзьями отправились повеселиться в караоке. Один парень начал приставать ко мне, и я недвусмысленно послала его по известному адресу. Он тут же предъявил мне свой значок:

– Ты думаешь, с полицейским можно так разговаривать?

Начался хаос, слезы… Друзьям пришлось держать меня за руки, чтобы меня не арестовали. Гнев снова стал источником моих проблем. Была ли это моя вина? Заслужил ли коп грубости с моей стороны? Задавать такие вопросы бессмысленно. Важно лишь одно: я видела, как друзья поджимают губы и закатывают глаза – почему вечера вместе со мной всегда заканчиваются катастрофой?

Только когда почти все было разрушено, я поняла, что сама сделала это с собой – и сделала из-за того, что произошло со мной раньше. Мой гнев был отражением двух людей, которые разрушили свою жизнь из-за собственного гнева. Я понимала, что уже превратилась в морального урода. Если продолжать в том же духе, я превращусь в собственных родителей.

Но как же остановиться, если гнев и есть моя движущая сила? Он давал мне силы жить. Гнев защищал меня. Не почувствую ли я, избавившись от него, тоску и обнаженность?

В конце концов я решила пройти путь очищения. Единственным, что могло вытащить меня из этого цикла, было абсолютное прощение. Я начала одного за другим вспоминать тех, кого ненавидела, и убеждать себя, что я просто не знаю всех обстоятельств их жизни. Я пыталась увидеть ситуации с их точек зрения. И желала им только добра.

Как‑то раз я была в такерии, и передо мной вырос пьяный парень, потребовал еды, а потом, не обращая на меня внимания, побрел прочь. Мне безумно хотелось закричать, назвать его жалким, лысым, наглым оборванцем. Казалось, если я этого не сделаю, то почувствую себя так, словно оставила комочек риса на дне миски или сбежала, не оплатив счет. Это было бы незаконченным делом, отказом от восстановления справедливости. И все же… Чего я добилась бы своим криком? Я взяла себя в руки и промолчала. Я изо всех сил старалась стать нормальной.

На пути к всепрощению я даже позвонила отцу и попросила его пригласить меня на ужин в Сан-Франциско. Я изо всех сил старалась быть терпеливой и внимательной. Я слушала, как он рассказывал мне о своих новых находках – он стал риелтором, и порой находил нечто весьма интересное: письмо, подписанное Франклином Рузвельтом, или шикарный персидский ковер. Я пыталась рассказать о своих достижениях и не стала расстраиваться, когда он, как обычно, не захотел меня слушать.

Через несколько месяцев после того, как я решила контролировать свой гнев, начались мои сессии с Самантой, психотерапевтом, которой постепенно удалось научить меня основам здоровой коммуникации. Она учила меня больше слушать, чем кричать, и высказываться спокойным, уверенным тоном. Вооружившись ее приемами, я принялась подавлять свой гнев, как разминают и раскатывают ком теста. После пары сотен тренировок такое поведение стало привычным – мой взгляд мог расфокусироваться, голос стихал, и я парила где‑то под потолком, вдалеке от конфликта. Я научилась отключаться.

Саманта помогла мне понять, что порочный цикл возникает, потому что я веду себя так, как научила меня мать, – ее голос постоянно звучал в моей голове. Я согласилась не сразу, но затем начала бороться с этим голосом. Старалась не просить слишком многого. Участвовала лишь в тех конфликтах, которые разрешались мирным путем. Я научилась лучше слушать. Стала ценить доброту, а не мстительность.

Удивительно, но это сработало. Мой круг заметно расширился, рядом со мной появились хорошие, преданные люди. Мне стало легко находить компанию на субботние вечера – меня повсюду приглашали. И все соглашались приходить на мои вечеринки на крыше. Когда звучала песня All My Friends группы LCD Soundsystem, меня подхватывали сильные руки друзей, и мы во все горло подпевали исполнителям – мы были слишком молоды и наивны, чтобы понять, что это печальная песня.

Когда песня кончалась, друзья отпускали меня, и я опиралась на поручни, жадно вдыхая ночной воздух, чтобы немного протрезветь. С моей крыши открывались замечательные виды на центр города и мост через залив. Здесь я чувствовала себя настоящей королевой. Именно здесь я решила, что сумела победить свое прошлое. Я приложила усилия и заслужила эту любовь. Наконец‑то я исцелилась.

Когда я рассказывала о своей жизни – о детстве, проведенном в атмосфере насилия и предательства, и о сегодняшнем исцелении, – мне всегда верили. А почему бы и нет? Все любят счастливые развязки, а мое резюме идеально соответствовало сценарию: у меня были друзья, хорошая квартира, красивая одежда – все! И конечно же, у меня была успешная карьера. Вряд ли можно было найти более убедительное доказательство полнейшего исцеления.

Когда мы называем человека «стойким», то хотим сказать, что он хорошо адаптируется к сложным условиям – человек силен, он обладает «эмоциональной жесткостью». Но возможно ли измерить эмоциональную жесткость?

Когда ученые и психологи изучают стойких людей, то не берут в качестве примера домохозяйку, которая пережила личную трагедию, а потом самостоятельно развила какие‑то впечатляющие таланты. Они пишут о тех, кто все преодолел и стал врачом, учителем, психотерапевтом, мотивационным оратором – то есть о ярких членах общества. Считается, что стойкость – это вовсе не мера внутреннего покоя. Мы привыкли считать стойкость синонимом успеха.

И конечно же, я была чертовски стойкой. Как истинный американский протестант, я продолжала спасаться работой.

Колледж я окончила во время мирового кризиса 2008 года, когда никто из моих однокашников не мог найти работу. Я стажировалась без оплаты в двух печатных изданиях, но обе газеты закрылись. К счастью, у меня начался роман с радиопрограммой «Это американская жизнь». Каждый эпизод доводил меня до слез – от смеха или печали. Я решила создать собственный подкаст и назвать его «Научите меня этой американской жизни». Я ездила в самые разные места – от порноконференций до военно-исторических реконструкций – и пыталась искать истории, которые потенциально могли бы привлечь внимание продюсеров любимого шоу.

Но они были слишком заняты собственным популярнейшим подкастом, чтобы заметить шоу, с трудом набравшее пятнадцать слушателей. И все же мне удалось обратить на себя внимание новой программы оклендского радио «Поспешные выводы». Сначала меня приняли туда стажером (с зарплатой!). В первый же день я предложила двадцать оригинальных сюжетов. Через три месяца я создавала уже половину контента, и меня сделали продюсером.

Моя рабочая неделя длилась от пятидесяти до семидесяти часов. Я работала и по будням, и по выходным. Каждую среду, накануне выпуска шоу, мой рабочий день длился 21 час. Я сидела в офисе до четырех утра (в удачные дни) или до семи (в неудачные). Занималась графическим дизайном и интернет-контентом, делала короткие видеоролики и выпускала сотни сюжетов.

Я участвовала в создании этого шоу с нуля. Сначала мы выходили на двух станциях, потом на 20, а потом на 250. Более полумиллиона человек слушали меня каждую неделю. Постепенно мне удалось добраться до вершин сан-францисской богемы. Мне присылали бесплатные билеты на лучшие шоу, фестивали и события, и я набивала сумочку изысканными деликатесами. Меня приглашали в особняки на холмах и оперные залы. Со мной здоровались богатые и знаменитые – и все говорили, что давно стали моими поклонниками.

Понимаете? Вот что такое стойкость. Вот как мне удалось исцелиться.

Глава 8

Хотя я и любила, и меня любили, и успеха я добилась, была счастлива (даже заявила Саманте, что нам больше нечего обсуждать), я по-прежнему ощущала какую‑то… незавершенность. Все было хорошо, действительно хорошо. Но порой у меня возникало все же возникало это чувство.

Я проснулась в семь утра в собственной квартире. На подушке остались следы вчерашнего макияжа. Мне было двадцать пять, и все лицо было покрыто блестками, потому что накануне я весь день провела на потрясающем музыкальном фестивале, а потом до утра веселилась у приятелей, наблюдая, как парни с усами прокладывают «дорожки» на кухонном столе.

Но настало утро, и музыка стихла. Окружающая тишина мучила меня. Я попыталась вспомнить все хорошее, что было накануне: танцы со старыми друзьями, искреннее общение с новыми знакомыми, массу полученных VIP-пропусков. Вот они, доказательства моей ценности. Я потрясающая. Сильная. Со мной все хорошо. Все хорошо.

Но что‑то от меня ускользало. Мне казалось, я что‑то забыла. Словно произошло нечто такое, что положит мне конец. Я судорожно напрягала мозг в поисках опасности. Может быть, ближе к концу вечеринки я сильно напилась? Или сказала что‑то не то? Может, я перегнула палку, общаясь с друзьями? Полчаса я терзалась бесплодными сомнениями, а потом вылезла из постели и взялась за электронную почту – ее нужно просматривать всегда, даже по воскресеньям. Так я убила несколько часов, внимательно следя за временем. Когда стрелка показала десять утра, я вздохнула с облегчением – уже можно писать друзьям, не боясь их разбудить. И я отправила всем сообщение: «Вчера было классно! Нормально добрались до дома? Не терзаетесь похмельем? Совершенно не помню, чем все закончилось! Не сказала ли я какой‑то глупости?»

Я ждала ответа, и разум мой буквально кипел. Я приняла душ, вернулась к компьютеру и принялась стучать ногтями по столу. Потом стала расхаживать по комнате взад и вперед. Лишь через час кто‑то проснулся и ответил: «Господи боже! Вчера было супер! Спасибо, что пригласила! Никогда этого не забуду! А что ты имела в виду под «глупостью»? Что‑то глупее, чем обычно? Хи-хи-хи». Только тогда я почувствовала, что могу выдохнуть настоящее пчелиное торнадо, обосновавшееся в моих легких. Я смогла выдохнуть то, что называла «ужасом».

Ужас возникал, когда я редактировала сложный сюжет для радио, говорила на вечеринке что‑то неуместное или признавалась подруге, что не знаю, где находится Персия, а она презрительно хмыкала и поясняла: «Это Иран», как глупой первоклашке. Мне казалось, что у других есть иммунитет против такого: они спокойно совершали промахи, отряхивались и снова вставали на ноги. Но когда ошибку совершала я, ужас туманил мне зрение. Я целый час, а то и день не видела ничего, кроме собственной ошибки. Обычно справиться с этим помогали виски и хороший сон.

Но потом проходили часы, дни и месяцы, когда ужас накапливался, усугублялся и укоренялся. Казалось, меня накрывает непроницаемая черная тень – я с головой уходила под воду. Пыталась вынырнуть, осознать источник этого ужаса, но на ум приходили лишь обычные предположения: «Наверное, я ленива», «Я постоянно делаю ошибки в работе», «Я трачу слишком много денег», «Я плохая подруга». И я судорожно начинала метаться в самых разных направлениях, чтобы насытить голодного зверя.

В ресторанах я анализировала состав каждого блюда и страдала из-за разницы в цене в один доллар. Если я заказывала бургер, то не могла насладиться его вкусом, потому что постоянно думала о содержании жира, о выбросе парниковых газов и о том, достаточно ли клетчатки я потребляю. Я сделала табличку и повесила на дверцу шкафа. В этой табличке я вознаграждала себя звездочками за успешную работу на фрилансе, за то, что сделала больше картинок или сюжетов для шоу. Я постоянно, постоянно старалась быть хорошей. Но когда ужас становился непереносимым, что бы я ни делала, почувствовать себя хорошей я просто не могла.

Непроглядно черный ужас разрушал все. Я не знала, как его насытить, не понимала, чего он хочет от меня. Я могла заплакать в любой момент, у меня клочьями выпадали волосы. Я уже думала, что мне нужно расстаться со всеми, кто мне дорог, чтобы защитить их от самой себя. Ужас твердил, что я порчу все, к чему прикасаюсь. И однажды, очень скоро, он нанесет удар, и удар этот станет смертельным.

Иногда ужас действительно наносил удар – и чаще всего это было связано с мужчинами. Я спокойно и уверенно флиртовала с парнями, но, как только отношения становились официальными, ужас начинал пульсировать в ушах. В первые месяцы новых отношений меня посещали жуткие видения: стоило бойфренду неласково на меня посмотреть, как я уже представляла себе разрыв и трагические домашние разборки пятью годами позже, когда любовь пройдет и останется лишь обида. Чтобы избавиться от этих печальных картин, я начинала постоянно требовать доказательств любви и комплиментов – ведь зеркало твердило мне совсем другое. «Моя кожа уже никуда не годится. Разве можно меня любить? Я такая глупая! Ты, наверное, смеешься надо мной? А ты все еще меня любишь?»

Я искала у парней поддержку и спрашивала, можно ли мне прийти, хотя мы виделись лишь вчера. А потом я начинала думать, что превращаюсь в назойливую прилипалу, и отталкивала их. Исчезала на несколько дней, и, возвращаясь, обижалась, что они меня бросили.

Мужчины неизбежно уставали от таких игр. Они вздыхали и говорили: «Я уже миллион раз говорил, что люблю тебя, что ты красивая. Ну зачем тебе нужно, чтобы я говорил это снова?» Я просила прощения, говорила, что это связано с моим воспитанием, и они мгновенно тушевались. Один из них указал мне на плакат с разноцветными буквами, который я повесила в своей комнате: «И ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЕТ». Он удивлялся, что произошло со мной, моей силой и оптимизмом.

Я позволила ему поверить, что все это у меня есть. Разве я не говорила с самого начала, что способна все преодолеть? А стоило мне почувствовать, что мужчина отдаляется, я тут же его бросала, чтобы решение оставалось за мной, чтобы инициатором разрыва была именно я. Но потом, когда мужчина говорил, что уходит навсегда, мне становилось стыдно и я начинала умолять его остаться.

Один мой парень любил киберпанк и постапокалиптические романы. (В Сан-Франциско все любят научную фантастику, и детское увлечение подобными книгами превратило меня в девушку из антиутопии.) Мы с ним делились своими историями, закупали продукты, которые помогут нам выжить после апокалипсиса, и фотографировались в защитной форме с мачете на фоне экзотических конструкций Олбани-Балб. Я побрила половину головы, потому что он сказал, что это будет классно. Мы были вместе меньше года, когда он впервые взял меня на стрельбище, где я с удовольствием обнаружила в себе талант стрелка. Все мои пули аккуратно легли в голову бумажной фигуры. Через неделю парень меня бросил. Он сказал, что я его пугаю: однажды я могу проснуться и точно так же всадить пулю ему в голову.

Я была просто раздавлена. Три месяца я питалась исключительно виски Jameson и кукурузными хлопьями – одна коробка на все это время. Мне хватало всего чуть-чуть, после чего меня начинало тошнить. Я так похудела, что ребра мои стали напоминать стремянку, а позвонки грозили прорвать кожу на спине.

«Я же думала, что решила эту проблему, – целыми днями твердила я себе. – Думала, что стала хорошей девочкой!» Я судорожно рылась в воспоминаниях, пытаясь понять, как, несмотря на все мои усилия, моя ужасная гнилая суть сумела прорвать укрепления и выйти наружу. Я вспоминала каждое сказанное мной слово, каждый поступок. Как же это произошло?

Ужас нарастал очень быстро, грозя поглотить всю меня. Он вышибал из меня дух, когда я возвращалась домой с работы. Мне приходилось сворачивать в темные переулки и прислоняться к влажным стенам, судорожно дыша и терзаясь чувством горя и страха.

Но я справилась с этим. Точно так же, как справлялась с любой волной ужаса. По пятницам я оставалась на работе до полуночи, а в воскресенье приходила в офис в семь утра. Я вызывалась работать в Рождество и Новый год. Иногда я работала, а по щекам моим текли слезы, и я с трудом разбирала слова на экране монитора. Я пила одну банку диетической «колы» за другой, бежала в корейскую закусочную – на день мне хватало всего пары роллов, – а потом продолжала работать. Я проверяла электронную почту, слушала собственные плейлисты, а потом писала всем своим знакомым, чтобы найти себе очередную вечеринку. Я твердила себе, что все в порядке, у меня прекрасная жизнь, я вовсе не грущу. Я рассылала письма и хлестала виски, чтобы хотя бы в два часа ночи кое‑как заснуть. В изножье моей кровати рядами выстраивались пустые бутылки. Я выжимала собственное тело, как полотенце, вцепляясь в оба конца покрасневшими от напряжение кулаками и зубами. «Все в порядке, все в порядке, все в порядке», – твердила я себе. Как‑нибудь я проснусь утром и обнаружу на своей полке новую награду, новое достижение, о котором я и мечтать не могла. И вот тогда‑то, наконец, все действительно будет в порядке. В идеальном порядке. На один день. А может быть, на час. А потом щупальца ужаса снова проникнут в поле моего зрения. И придется все начинать сначала.

Глава 9

Так мне удавалось убедить себя, что ужас идет мне на пользу. Ужас стал главной движущей силой моей яростной рабочей этики. Из-за него в 2014 году я получила работу мечты в шоу «Эта американская жизнь» – главном радио-шоу страны, имеющем несколько миллионов верных слушателей, увенчанном множеством престижных премий, популярном настолько, что его пародировали в «В субботу вечером» и «Портландии». С того момента, как я запустила свой подкаст, прошло всего четыре года. Получив работу, я завизжала от радости, закатила бурную вечеринку и отправилась в Нью-Йорк, чтобы стать суперзвездой национального радио.

Поначалу жить в Нью-Йорке было нелегко. У меня не было ни теплой куртки, ни теплых носков. Я не умела видеть ледяные пятна на тротуарах и не раз падала, поскользнувшись. В двадцать шесть лет я была самой молодой почти во всех кругах, где мне приходилось вращаться. И, что самое удивительное, оказалась не самым усердным работником офиса. Я просто не понимала, как жителям Нью-Йорка удается оставаться в живых. Они работали целыми днями, а после работы отправлялись выпить и повеселиться. Домой они возвращались под утро, а спустя пару часов поднимались и шли на работу. В любом баре первым вопросом был: «Чем занимаетесь?» Людям не было до тебя дела, пока ты не говорил, что добился успеха. Обычная нормальность их не интересовала. У каждого была работа, подработки и круг общения. Все носили дорогущие черные мешковатые платья и геометрические украшения. В этом мире я не была какой‑то особенной. И насытить ужас стало еще труднее.

На новой работе я занималась всем понемногу. Разрабатывала сюжеты, помогала организовывать шоу, писала сценарии и читала их, редактировала чужие сюжеты и занималась работой звукооператора. В первый месяц я сделала отличный сюжет, и мне сказали, что я превосходно подобрала к нему музыку. Этим умением я особенно гордилась. Я подбирала музыку для сотен программ на прежнем месте, где меня ценили за скорость и музыкальный вкус.

Но потом у меня появился другой начальник. Он прослушал не более пяти секунд моего очередного сюжета и рявкнул:

– Слышишь?!

Он прокрутил пленку еще раз и снова спросил:

– Слышишь, что эта пленка заканчивается слишком рано? На две десятых секунды раньше, чем требуется. Слышишь?

Он еще раз прокрутил запись.

– Похоже… Хорошо, я все исправлю. Извините, – пробормотала я.

– Похоже? Ты не слышишь?! Да что с тобой такое?! – Он снова прокрутил пленку. – Ты этого не слышишь?! Говорили, что ты – хороший звукооператор… Но это никуда не годится.

Он прокручивал пленку снова и снова.

– Хорошо, я сейчас же все исправлю. Извините.

– Нет, так не пойдет, – бормотал начальник, словно не слыша меня. Он еще четыре раза прокрутил мой клип. – Все плохо. Слишком рано, слишком рано…

Я извинялась, пока он не решил перейти к следующей ошибке – спустя всего несколько секунд. И о ней он мне тоже сообщил – музыка звучала на два децибела громче, чем следовало.

Мой ролик длился десять минут. Начальник прокручивал его полтора часа, постоянно твердя, что я – настоящий глухарь. А когда я со слезами выскочила из его кабинета, он очень удивился.

После этого он твердо решил доказать мою некомпетентность. Что бы я ни говорила на совещаниях, он меня игнорировал или безапелляционно заявлял, что я неправа. Закусив губу, я садилась на место под сочувственными взглядами других продюсеров. Чтобы выступить, требовалась немалая смелость, а если я молчала, начальник спрашивал, почему у меня нет своего мнения. Когда я начинала нервно что‑то бормотать, он закатывал глаза, тяжело вздыхал и перебивал меня, чтобы обратиться к одному из своих любимых репортеров:

– А ты что думаешь?

Иногда выбранный им репортер повторял мои же слова, и именно ему доставалась заслуженная мной похвала. «Может быть, я просто не умею говорить так же убедительно, как они? – думала я. – Может, я мало говорю? Или я недостаточно остроумна?» Я пыталась подражать этим журналистам из университетов Лиги плюща, но у меня ничего не получалось. Через год меня стали отстранять от коллективной редактуры важных сюжетов. Я спрашивала у коллег, нельзя ли мне присоединиться, но они лишь извинялись:

– Не обижайся, но Х сказал, что не хочет, чтобы ты участвовала. Он говорит, что ты вечно со всеми споришь и с тобой процесс редактирования слишком затягивается.

– Правда?! Но ведь в 90 процентах случаев я с ним полностью согласна. А другие журналисты куда более агрессивны…

Но коллеги лишь пожимали плечами:

– Прости, мы уже опаздываем.

Как‑то раз в редакцию пришел фотограф из малайзийского журнала, чтобы сделать репортаж обо мне – о женщине малайзийского происхождения, добившейся настоящего успеха. Мой начальник буквально вытолкал его за дверь, а потом сделал мне суровый выговор за то, что я «неправильно позиционирую бренд компании».

Все это лишь подпитывало мой ужас. Почему я никогда не могу постоять за себя? Может, я недостаточно веселая? Или недостаточно профессиональна? Может быть, мне не хватает информации? Я стала носить туфли на шпильках и брючные костюмы. Больше читать, больше работать. Задерживалась допоздна и приходила на работу первой. Когда начальник говорил, что мои сюжеты плохи, скучны и вялы, я боролась за то, чтобы они все же дошли до эфира. И каждый раз они собирали множество откликов – люди писали, что плакали над моими историями, что любят мои сюжеты больше всего, что это лучшее из всего услышанного за год. Я сделала сюжет, который принес нашей компании «Эмми». Стала вести курс в Колумбийском университете. Но это ничего не изменило.

Тогда я попыталась стать более привлекательной физически. Стала больше шутить, постаралась даже изменить голос – сделала его более глубоким и низким. Я изменила свои вкусы в развлечениях, музыке, сюжетах. Слушала то, что нравилось начальнику, и беседовала с ним об этом. В тяжелые дни я приносила ему пирожные, а когда он простужался, заваривала лечебные сборы. Ничего не помогало. Однажды я вошла в кабинет, когда он сидел спиной к двери и поздоровалась.

– Здравствуйте…

– Здравствуйте! Отлично, я как раз хотел кое о чем тебя попросить, – откликнулся он, повернулся и осекся: – О, это ты… Чего ты хотела?

Хоть ужас и достиг такой степени, что постоянно хаотично присутствовал в моей голове, у этого состояния был положительный побочный эффект. Я стала более сосредоточенной. Стала лучше работать, стала отличным редактором и чертовски гордилась собственной работой. Когда меня попытались переманить в другое популярное шоу, мне дали повышение, и это позволило заглушать ужас дорогими коктейлями на вечеринках, где знаменитости, с которыми мне никогда не хватило бы смелости заговорить, кружили более смелых и привлекательных молодых женщин на танцполе. По дороге домой я прижималась щекой к холодному стеклу такси и включала музыку через наушники. Я начала с самого дна – и вот чего сумела добиться.

Ужас сделал мне еще один подарок: я зарегистрировалась в Tinder и OkCupid. Ужас твердил, что я постепенно дурнею, круги под глазами становятся все темнее, и мне следует остепениться побыстрее, пока я совсем не утратила привлекательность юности. Одно неудачное свидание следовало за другим – за полтора года их было пятьдесят. Я изучала приемы, которые должны были повысить эффективность свиданий. Сотни раз я меняла свой профиль. Сначала я разместила фотографию лица, потом сменила ее на фотографию затылка. Я беседовала с мужчинами по Skype, прежде чем встретиться с ними лично – так я быстро отделяла зерна от плевел и экономила деньги на пиво.

Однажды в Tinder я познакомилась с симпатичным мужчиной – на фотографии он нес на плече рождественскую елку. Джоуи показался мне искренним с самого начала. После первого свидания в местном баре он стал присылать мне сообщения. Каждый. Божий. День. Никаких игр, никакого молчания. Он постоянно приглашал меня куда‑то. На удивление быстро он сказал, что ему нравятся мой нос, мои пальцы, мой ум. Ему нравилось, что я постоянно изучаю что‑то новое – этика бессмертия, афрофутуризм, дорожные пробки в Китае… Мы обсуждали это часами. У него был интересный и необычный взгляд на мир – в прошлом он служил в армии, а теперь преподавал ораторское искусство и ведение дебатов.

Мне очень нравилось, что Джоуи умеет сочувствовать практически всем. Мне нравился его экзотичный (для моего слуха) акцент Квинса, нравилось, как он по-дружески здоровается с продавцом в местной кулинарии. Нравилось, что когда‑то он организовал радиостанцию в Афганистане. Что он читает Айада Ахтара и Уорсона Шира, выискивая цитаты, которые могли бы помочь его темнокожим студентам успешно выступать в ораторских турнирах. Мне нравилось, что он открывает двери пожилым дамам, меняет наполнитель в кошачьем лотке и хотя бы раз в неделю обедает у родителей. Конечно же, я постаралась всячески скрыть свою безумную суть и притворилась абсолютно нормальной девушкой – девушкой его мечты.

Через три месяца он странно посмотрел на меня и сказал:

– Мне кажется, я все еще тебя не понимаю…

– Почему? Что со мной не так?

– Не знаю, – нахмурился он. – Но что‑то точно не так. Я до сих пор не знаю, что с тобой не так. Не знаю твоих проблем, твоих тревог. А я хочу полностью понимать тебя, знать все хорошее и плохое.

Джоуи сидел напротив и буквально прожигал меня своим пристальным взглядом.

– Но что, если ты узнаешь нечто такое, с чем не сможешь справиться? Что, если ты возненавидишь плохое?

– Но это же хорошо, разве нет? Если мы поймем, что ненавидим недостатки друг друга, то разойдемся, не тратя даром время. Расскажи мне все, чтобы я смог ответить на этот вопрос.

Логично. Разумно. Страшно. Но выбраться из этой ситуации не получалось. Я попросила налить мне еще виски, и он щедро плеснул мне из бутылки.

– Ну хорошо. Ты хочешь знать? Ты действительно думаешь, что хочешь знать? У меня есть проблемы. Во-первых, у меня комплекс брошенности. Очень сильный. Меня бросила мама. Бросил отец. И бросали все другие.

– У меня есть друзья в такой же ситуации. Это очень тяжело. Надеюсь, ты понимаешь, что эти потери никак не связаны с тобой лично?

– Наверное, да. И мне нужна постоянная поддержка. Я – очень неуверенный человек. Мне трудно кому‑то доверять. А порой я с головой ухожу в работу.

Я говорила целую вечность, рассказывала о том, чего стыжусь, – я надеялась, что этот разговор состоится гораздо позже, через несколько месяцев. Джоуи слушал меня совершенно спокойно. Мне казалось, он нарочно заставил меня рыть собственную могилу. Когда я закончила, он немного помолчал, потом кивнул.

– Хорошо. Это все? Да, конечно.

– Что ты хочешь сказать этим «да, конечно»?

– Я хочу сказать, что с этим можно справиться.

– Откуда ты знаешь? А вдруг нет?

– Я не знаю. Ты пережила много травм, тебя часто бросали, в тебе живет гнев. Твои проблемы мне очень близки. Спасибо, что поделилась со мной. Лучше знать, что происходит. Думаю, мы с этим справимся.

– Но вдруг ты от этого устанешь? Нет, конечно, я буду и дальше решать свои проблемы, обещаю…

– Конечно, и я этому очень рад, – пожал плечами Джоуи. – Но ты должна знать: некоторые проблемы остаются нерешенными навсегда – и это нормально.

Некоторые проблемы остаются нерешенными навсегда – и это нормально. За полчаса этот мужчина, которого я знала всего три месяца, сделал то, чего не смог сделать никто до него: он принял все мои грехи и просто простил их. Он не потребовал, чтобы я немедленно изменилась. Не стал ставить ультиматумов. Он просто принял меня такой, какая я есть. От изумления я потеряла дар речи. Джоуи оказался полной противоположностью ужаса.

Через два месяца он предложил мне переехать к нему. Мы прожили вместе целый год. Он постоянно говорил о нашем будущем, о детях. Никто из тех, с кем я встречалась раньше, никогда не заговаривал о браке. Мужчины не хотели даже отпускные планы строить на восемь месяцев вперед. Джоуи же хотел знать, в какие кружки нам нужно будет записаться в доме престарелых через сорок лет. Он считал, что нам подойдет шаффлборд (настольная игра).

И вот так началась моя идеальная жизнь: работа мечты, мужчина мечты, большая квартира, которую нам помог найти приятель. У нас была отличная машина, и мы покупали хорошее оливковое масло. Вместе мы собрали отличную библиотеку комиксов. Мы пошли в приют для бездомных животных и создали счастливую маленькую семью: я, он и шкодливый кот.

И конечно же, ужас.

Да, он никуда не делся. Он каждый день тяжело давил мне на грудь. Но мне казалось, что мы можем спокойно сосуществовать, я и мой страх. Ведь я всем обязана ему, разве нет? Всем – и он служит мне своеобразным противовесом. Ведь Джоуи сказал, что кое-что может так никогда и не измениться, верно?

Это могло длиться вечно.

Если бы я не потеряла того, что позволяло мне верить в счастливую жизнь.

Если бы я не потеряла работу.

Глава 10

Кончался 2017 год. Каждое утро, входя в офис, я вешала пальто на вешалку, садилась за стол и рыдала. Сама не знаю почему. Хотя, если подумать, то меня терзали смутные сомнения – я переживала из-за собственной некомпетентности и бесполезности, из-за расовых проблем и краха демократии. Но вместо того чтобы попытаться понять истинную причину ужаса, терзавшего меня в то утро, я решила, что это будет пустая трата времени. Мне нужно успокоиться и вести себя, как нормальный человек, который приходит на работу и занимается делом. Я начала просматривать Twitter. Мне казалось, что я плыву в густых водорослях, из последних сил прокладывая себе путь между апокалиптическими предсказаниями говорящих голов и глупых дискуссий под еще более глупыми твитами нашего президента. Мне так хотелось отключиться и расслабиться – за видео с котиками.

Кот на роботе-пылесосе. Я потихоньку стала успокаиваться. Кот с совой. Я почувствовала себя мертвой, хотя мне должно было стать грустно. Кот встречает своего хозяина. Вот черт! Я снова зарыдала. Пришлось вернуться к ленте. Жирная шиншилла. Жирная жаба. Жирная морская свинка на жирном мопсе. Прошел час. Я взглянула на стикер, приклеенный в нижней части монитора – на нем я записала свою самую оптимистическую идею: все вокруг несчастливы. Как кто‑то может быть по-настоящему счастлив в мире, наполненном бесконечным страданием?

Я твердила себе, что приступлю к работе через пять минут, потом через десять, а потом случился полдень, и я пошла обедать и выпила очередную диетическую «колу», которая придала мне сил для работы. Я взяла материалы, над которыми работала, таращилась на них пару часов, посмотрела видео убийства человека полицейскими и быстро выключила. Усталость вроде бы прошла, но уже пора было идти домой. Тогда я поднялась, надела пальто и вышла из офиса.

Это был долгий год. В выборную неделю 2016 года я так много работала, что у меня не оставалось времени обдумать, что происходит… Инаугурация Трампа в январе 2017 года стала для меня равносильна взрыву бомбы. В выходные мы с подругами отправились в наше любимое кафе и заказали бургеры и картошку фри.

– Я всегда знала, что Америка – расистское государство, – сказала одна из подруг. – Ничего удивительного. Но оказалось, что я даже не представляла, насколько здесь силен расизм. Похоже, они просто не хотят, чтобы мы жили здесь.

За нашим столом собрались одни иммигранты.

– Но ведь Трамп не победил в народном голосовании, – возразила другая подруга, выдавливая кетчуп на картошку. – Гораздо больше тех, кто хочет, чтобы мы жили рядом с ними. Мы принадлежим этому миру.

– Но я встречала людей – например, в глубинке Джорджии, – которые вообще не знакомы с иммигрантами, – добавила я. – Они не знают, принадлежим мы этому миру или нет, потому что они нас не знают. Думаю, мы должны достучаться до них и показать, что мы тоже люди, что у нас те же проблемы. Нужно построить диалог, чтобы мир перестал быть черно-белым.

Подруги молчали. Позвякиванье вилок за соседними столиками стало невыносимо громким. Через какое‑то время одна из подруг протянула:

– Ты возлагаешь на людей с иным цветом кожи слишком тяжкий груз, Стефани. Для тех, кто не виноват в этом безобразии, это слишком тяжелый эмоциональный труд. Может быть, кто‑то этим и займется. Но только не я.

– Согласна, – поддержала ее другая. – Не думаю, что этим должны заниматься все, даже те, кого это эмоционально не затрагивает. Это может быть опасно. Да и нездорово.

Но я не могла отступить. На меня что‑то нашло.

– Теперь это дело каждого! – воскликнула я. – Разве у нас есть альтернативы? Гражданская война? Мы не можем просто замкнуться в своих группах и не общаться друг с другом! Это мое дело! И это ваше дело тоже! Мы обязаны! Ставки слишком высоки!

Это был мой последний бранч с этими подругами. После они перестали отвечать на мои сообщения и звонки. Я ошиблась. Они никому и ничего не были должны.

И все же я, как и обещала, ввязалась в это дело. Я часами беседовала по телефону с полицейскими и пограничниками, бывшими членами ку-клукс-клана и белыми супрематистами. Я изо всех сил пыталась обнаружить хотя бы крупицу человечности в отъявленном белом супрематизме, пока один из его представителей не признал:

– Вы очаровательная, интеллигентная женщина, и мне приятно беседовать с вами. Но когда начнется расовая война, я, не задумавшись, всажу вам пулю в лоб.

Да, расовые отношения в Америке явно улучшились…

Со временем я поняла, что беседы с белыми супрематистами на радио были настоящим эмоциональным терроризмом – и для меня самой, и для цветных слушателей. Мои собеседники активно пропагандировали программу ку-клукс-клана. Но мое руководство хотело получать материалы на единственную тему – тему расовой несправедливости. Их больше не интересовали мои сюжеты о простых человеческих радостях и сложностях, если в них не присутствовал политический элемент. И все твердили о значимости журналистики подобного рода – даже в рекламе во время матчей Суперкубка. Я поддалась на эту уловку и постоянно вспоминала слова дяди Человека-паука: «С великой силой приходит большая ответственность». Я целыми днями просматривала новостную ленту, пытаясь найти подходящий политический сюжет, который все разрешит. А мой начальник не пропускал в эфир ни одного моего сюжета.

В начале 2018 года моя тревожность достигла пика.

В январе я стала довольно странно вести себя с окружающими. Моя подруга устроила вечеринку с кассуле. Она приготовила мясо с бобами в горшочках и пригласила настоящих гурманов. Я принесла французскую луковую приправу из сметаны и пакет сухих закусок – весьма неприглядный вклад в общую трапезу в сравнении с приправой из сыра с трюфелями и паштетом из куриной печени с портвейном. Когда разговор зашел о реалити-шоу «Королевские гонки РуПола» (не видела ни одного выпуска), ностальгических историях из времен обучения в престижной нью-йоркской школе Стьювесант (я выросла в Калифорнии) и кокотницах Le Creuset (я‑то нашла всю свою посуду на улице), я попыталась ввернуть несколько шуточек об азиатах, но они никому не показались смешными. Непонятая, я оказалась рядом с сырной приправой и паштетом – должна признать, что совершенно случайно съела слишком много по стандартам обычной вежливости и по стандартам собственной непереносимости лактозы. А потом я уединилась с кулинарной книгой Джейми Оливера. Там я сердито пыхтела, пока Джоуи не собрался уходить. До самой ночи я терзалась приступами стыда, сожалений – и газов. Я не хотела обсуждать кулинарные горшочки.

За время работы в «Этой американской жизни» у меня выработалась привычка заглядывать в кабинеты коллег и спрашивать, не хотят ли они спуститься со мной в курилку, чтобы я могла пожаловаться на своего злобного начальника. Но в последнее время я стала замечать, что лица коллег после моего приглашения мрачнеют. И поняла, что от меня устали. Я должна была держать свой негатив внутри, но у меня не было никакого позитива – мне нечего было сказать. И тогда я опустила шоры и перестала общаться с коллегами, продолжая страдать в одиночку. Один раз я заставила себя пойти на вечеринку с коллегами, но там обнаружила, что могу лишь безостановочно жаловаться на жизнь.

Каждый день я ехала на работу в метро, слушала The Daily – и плакала. Панические атаки случались все чаще, были все более продолжительными, а рыдания – все более сильными и неконтролируемыми.

В середине февраля меня вызвал к себе начальник. Он сказал, что на прошлой неделе я сделала мелкую ошибку в программе: вместо инструментальной мелодии, которая нравилась ему, поставила ту, что нравилась мне.

– Ты слишком неосмотрительна, – сказал он. – Ты постоянно так поступаешь. Не обращаешь внимания на детали. Тебе нужно собраться и работать более внимательно, иначе…

Он покачал головой. Иначе что? Он меня уволит? Я вообще не должна была работать над той программой. Меня подключили в последнюю минуту, потому что остальные не умели пользоваться программным обеспечением. Я делала программу за программой – а ведь такая работа требует многих недель интенсивной, тщательной координации действий целой команды. Меня попросили заняться этой исключительно сложной работой, потому что все знали: я чертовски хорошо с этим справляюсь – потому что очень внимательно отношусь к деталям. Я всегда давала волю гневу за пределами кабинета босса, но на сей раз гнев захлестнул меня, как цунами, и я не смогла сдержаться.

– Я больше не могу этого терпеть! – рявкнула я. (Хотя я знала, что он презирает слезы, но сдержать несколько слезинок мне не удалось.) – Что бы я ни делала, все не так. Вы оскорбляете меня и принимаете мою работу как должное. Все видят, что вы меня просто ненавидите. Многие говорили, что жалеют меня – именно из-за вашего отношения. Представляете, насколько это унизительно? Как унизительно, когда тебя жалеют все вокруг? Я устала от этого. Мне больше это не нужно. Я ухожу.

– Эй, эй, успокойся, – начальник откинулся на спинку кресла. Теперь уже он начал нервничать. – О ненависти речи не идет… Если у тебя сложилось такое впечатление… Извини! Мне жаль, что тебе так показалось… Просто… Мне трудно доверять тебе, потому что… Я готов признать, что, возможно, я… Ну… Может быть, такое впечатление у меня сложилось после твоего первого появления… Ты так старалась, когда появилась у нас… И с самой первой минуты ты была такой… непохожей… на остальных…

– Почему вы относитесь к другим продюсерам лучше, чем ко мне? – в лоб спросила я.

Он ответил мгновенно.

– Потому что они – прекрасные репортеры.

Я отшатнулась. Ярость пересилила, и мне удалось сдержать слезы.

– Не представляю, как можно продолжать работать с человеком, который меня не уважает, – происзнесла я. – Извините, но я ухожу.

Я вернулась в офис и осмотрелась. Сколько барахла. Витамины, батончики, одежда, обогреватели, одеяла – работа действительно была для меня вторым домом. Я начала сваливать все в большую коробку. Хотя было всего два часа дня, я отвезла вещи домой и легла в постель. «Непохожая». Я отличалась от остальных. Что это означало? Какой я должна была быть?

Вечером мне позвонил другой начальник и стал упрашивать вернуться. Он сказал, что мой непосредственный руководитель согласился вести себя приличнее и готов извиниться. Я талантливый и ценный работник – он же просто недотепа. Пожалуйста, дайте нам еще один шанс! В результате я вышла в офис на следующий день. И через день тоже. Но каждый вечер я разбирала ящики стола, складывала вещи в сумочку, постепенно опустошая кабинет – одна губная помада за другой.

В середине февраля я заставила себя пойти на очередной корпоратив и большую часть времени провела, стоя в углу и слушая других. Все было, как обычно: позвякивающие бокалы, яркие улыбки, сливочно-желтое сияние радости, излучаемое баром. Разъединенность ощущалась почти физически. Может быть, кого‑то и злило состояние окружающего мира, но в реальной жизни люди с удовольствием смеялись над телевизионными шоу. В соцсетях они показывали, как пекут кексы. Они не забывали перезванивать людям. Все жили… вполне нормальной жизнью. Если я тоже обладала тем же средством от тревожности и депрессии, как и все остальные, то почему только я одна рыдала в метро каждое утро? Почему я никак не могу стать такой же, как все? Почему ужас преследует меня, оставляя разрушительный след повсюду, куда бы я ни пошла?

28 февраля я получила ответ на все эти вопросы – я позвонила Саманте, и у нас состоялся сеанс психотерапии.

Глава 11

– Хотите знать свой диагноз? – радостно спросила Саманта.

Лицо ее сияло на моем мониторе, как полная луна. И когда она сказала «комплексное ПТСР», тон ее был настолько обычным, что я просто пожала плечами – ну, хорошо. Если бы это было важно, она не стала бы ждать восемь лет? Насколько все плохо?

После нашего сеанса я полезла в интернет. Изучила страницу на Wikipedia, заглянула на сайт организации ветеранов. Я изучила все симптомы. Людям с комплексным ПТСР трудно сохранять работу и поддерживать личные отношения. У них невыносимый характер. Они во всем видят угрозу. Они агрессивны, часто становятся алкоголиками и наркоманами. Склонны к насилию, импульсивны и непредсказуемы.

Большинство симптомов были мне хорошо знакомы. Но один напугал меня больше всего: пациенты с комплексным ПТСР всю жизнь проводят в «неустанных поисках спасителя». Откуда они об этом знают? Но в Wikipedia это было написано черным по белому. Каждый раз, когда я встречала нового человека, который казался мне разумным, стабильным и добрым, я начинала думать, что у него может быть ответ на мои вопросы. Что он может стать моим лучшим другом, который сумеет наконец‑то взломать код, что с ним я почувствую себя любимой. Я всегда думала, что эта странная особенность свойственна исключительно мне. А оказывается, это просто медицинский симптом.

Определения симптомов более всего напоминали обвинения. Ученые и врачи вполне могли бы написать: «Люди с комплексным ПТСР – ужасные люди!»

«Хорошо, но теперь ты это знаешь, – успокаивала я себя. – Знание – сила. Теперь ты можешь все исправить. Исцеление всегда начинается с диагноза».

Но и умирание тоже. О боже!

Пальцы мои летали над клавиатурой: «Подлинная история» + «комплексное ПТСР». «Я найду реальную историю, – думала я. – Я ж каждый день ищу подобные истории».

«Знаменитости с комплексным ПТСР». Я хотела знать, что я не одинока. «Я исцелилась от комплексного ПТСР». Мне нужно было знать, что исцеление возможно. «Комплексное ПТСР» + «теперь счастлива». Я хотела найти женщин, подобных мне, которым удается сохранять работу, готовить еду, не срываться на своих детей, брать из приюта старых собак с недержанием, иметь хороший мужей и подписку на женские журналы. Я хотела найти женщин, которые пережили катастрофу и стали бескорыстными людьми, заслуживающими любви.

Но найти знаменитостей с комплексным ПТСР мне не удалось. Их просто не было. В интернете писали, что у Барбры Стрейзанд случилось ПТСР, когда она на концерте забыла слова песни. Поиск «реальных историй» тоже ничего не дал. Я нашла массу жалоб от тех, кто страдал комплексным ПТСР. Все они просили решений своей проблемы. На запрос «я исцелилась от комплексного ПТСР» выпало лишь два результата. Одна ссылка не работала, а другая привела на странный блог, посвященный старинной поэзии.

Конечно, все это не вдохновляло. С этим с трудом можно было выжить. Но это не путь к успеху.

Я съежилась в кресле в приглушенно-оранжевом свете своего кабинета. Как эти симптомы уже проявились в моей жизни? Я погрузилась в воспоминания и принялась перебирать их одно за другим в контексте собственной ущербности. Я поругалась с начальником. Постоянно говорила о своих проблемах на вечеринках. Постоянно заходила к коллегам. C тяжелой битой гонялась за парнем на бейсбольной площадке. Была ходячей катастрофой. Непохожая. Все это и делало меня непохожей. Я вспомнила знаменитую цитату о травме: «Пережившие травму причиняют боль другим». Я больше не хотела никому причинять боль.

* * *

В тот день я ушла с работы рано. На следующий день тоже. Каждая минута, проведенная в офисе, превращала меня в вампира, проникшего на утреннюю службу и готового в любой момент воспламениться. Отчасти я терзалась чувством вины за то, что посмела отправить мою мелкую травму в такой изысканный и интеллектуальный мир. Но, с другой стороны, я чувствовала себя преданной этим миром. Я столько сил потратила на свою карьеру, работа стала важной частью моей идентичности. Пропускала ужины с друзьями и рушила личные отношения, потому что засиживалась на работе допоздна. Я делала это, потому что считала, что так заслужу уважение. Но вот я сижу перед монитором, точно такая же, какой была в юности, только брюки у меня подороже.

В марте я прочитала книгу «Комплексное ПТСР. Руководство по восстановлению от детской травмы» писателя и психотерапевта Пита Уокера. Он часто пишет о так называемом обсессивно-компульсивном типе личности: «Находясь в бездействии, она беспокоится и планирует действия… Такие люди подвержены зависимости от стимулирующих препаратов. Две главные их зависимости: трудоголизм и занятость. Пережив тяжелую травму, такие люди склонны к сильной тревожности и паническим расстройствам»1.

Может быть, работа не была спасением. Возможно, это всего лишь очередной симптом.

Я не могла больше терпеть постоянное унижение, не могла вечно копаться в прошлом и до безумия бояться будущего. Мне нужно было найти человека, который понял бы мое состояние и смог бы доказать, что можно жить по-другому. И тогда я попробовала еще один прием розыска реальных историй в интернете.

В социальной сети я написала: «Знаете ли вы кого‑нибудь с диагнозом комплексное ПТСР?» Ни одного лайка. И лишь один комментарий в Twitter: «Мне пришлось залезть в Google, но… похоже, это не самое приятное состояние»2. Я была на грани отчаяния, и в этот момент наконец получила ответ. Одна моя знакомая, назовем ее Лейси, прекрасный журналист, с которой я недолго работала несколько лет назад, прислала мне личное сообщение: «Комплексное ПТСР – это супер! Поставить такой диагноз страшно сложно, но когда мы с этим разобрались, моя жизнь полностью изменилась. Я действительно начала исцеляться!»

Я была поражена. Лейси? Лейси заключила контракт на книгу. Она иногда выступает на телевидении. У нее прекрасные волосы, она выросла в престижном районе в замечательном регионе. Все мои коллеги ее уважали. «Ты не представляешь, какое облегчение мне принесли твои слова, – судорожно принялась писать я. – Я была уверена, что у всех, кому поставлен такой диагноз, жизнь идет под откос. Моя так точно. Но у тебя, как мне кажется, все хорошо».

«Вовсе нет! Нет людей, у которых все хорошо. Но я хочу рассказать тебе, что я сделала для исцеления. Я смирилась с тем, что у меня всегда будет масса незавершенных дел, но я делала скачки и отступала. Оказалось, что со всем можно справиться – раньше я этого себе просто не представляла». Лейси прислала мне номер своего телефона.

Мы несколько минут переписывались. Я знала ее недостаточно хорошо, чтобы делиться своими самыми сокровенными страхами. Да и грузить ее своими проблемами не хотелось. Но ее жизнерадостные сообщения, пестрившие восклицательными знаками, показали мне, что выживание в моем состоянии вполне возможно. У этого состояния есть и другая сторона. Есть выход – его только нужно найти.

Лейси написала, что путь будет долгим и трудным. Я это понимала – ведь мне предстояло научиться быть другим человеком. Мне хотелось научиться быть счастливой, сильной и независимой, поддерживать других и не позволять своей депрессии занимать центральное место в жизни. Научиться быть лучшим другом, партнером, членом семьи, построить постоянные, стабильные отношения. Я хотела стать женщиной, от которой не хочется уходить. Мне нужно было спасти то, что еще можно спасти, если под толстыми слоями травм, боли и трудоголизма осталось еще что‑то хорошее.

Лейси сказала, что для этого нужно время и пространство. Долгие прогулки в разгар дня помогут получить неловкие и болезненные откровения. Нужно научиться отключаться от работы, когда чувствуешь подавленность и печаль. «Самое важное – научиться правильно заботиться о себе. Относиться к себе по-доброму», – написала Лейси. И я точно поняла, что именно это мне и нужно.

На следующий день, 1 апреля, я официально подала заявление об увольнении. Через месяц мне предстояло бросить работу, о которой я мечтала всю свою жизнь.

Своему начальнику я сказала:

– Теперь моя главная работа – исцеление.

Часть II

Глава 12

Меня постоянно посещали фантазии, в которых со мной случался нервный срыв. С извращенной, ревнивой страстью я смотрела «Прерванную жизнь» – видя, как знаменитости отправляются в реабилитационные центры, я испытывала настоящую зависть. Какая роскошь. Какая привилегия – отключиться от жизни, прекратить работать, притвориться и просто рассыпаться. Позволить своему охваченному горем мозгу расползтись по швам и все дни проводить в слезах в кабинете психотерапевта или пить лимонад на идеальном газоне в медитативной тишине. Как это невозможно. Потому что нужно платить за квартиру.

У меня не было денег на элитные заведения с идеальными газонами и круглосуточно принимающими психотерапевтами. Но после десяти лет непрерывной работы, жесткой экономии на еде и одежде я все же скопила достаточно денег, чтобы позволить себе несколько месяцев не работать. Наконец‑то я могу отдаться собственному выгоранию. Я понимала, что это настоящая привилегия, которой не обладает большинство людей. В одной из книг о ПТСР на первых же страницах говорилось, что после постановки диагноза ни в коем случае не следует бросать работу – для исцеления необходима структура и цель.

Однако в книгах писали и о том, что, оставаясь в опасности, исцелиться невозможно. Невозможно убедить себя в том, что ты в безопасности, если о безопасности нет и речи. А моя профессиональная среда каждый день представляла для меня угрозу, поэтому мне необходимо было все бросить. Кроме того, я твердила себе: «Я – человек сосредоточенный. Я сумею обеспечить себе структуру и цель. А если исцеление станет моим главным занятием, я смогу стать столь же продуктивной, как и на работе. Если повезет, к концу 2018 года я полностью исцелюсь и стану создателем собственной корпорации подкастов для тех, кто пережил психологическую травму. Поэтому первым, что я сделала, стало то, что делает любой хороший журналист. Начала исследования.

Узнать что‑то о комплексном ПТСР нелегко, потому что официально этот диагноз не существует. Термин «комплексное ПТСР» относительно нов. В 90‑е годы его предложила психиатр Джудит Герман. И он не существует, потому что его нет в «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам» (ДСР) – в библии психического здоровья. Если чего‑то там нет, значит, этого не существует. Группа специалистов пыталась включить этот диагноз в пятый выпуск ДСР, опубликованный в 2013 году, но безликие арбитры психического здоровья, которые занимаются этим изданием (эта группа психиатров представляется мне обществом людей в капюшонах, которые бормочут заклинания, собравшись вокруг таинственной пентаграммы), решили, что это состояние слишком мало отличается от обычного ПТСР. И добавлять букву «С» для различия вовсе необязательно. Впрочем, стоит сказать, что Американский департамент по делами ветеранов и Национальная служба здравоохранения Великобритании признают комплексное ПТСР вполне самостоятельным диагнозом.

В силу этого литературы по комплексному ПТСР очень мало. А те книги, что мне попадались, часто оказывались сухими, скучными и написанными с добротой и эмоциональной интеллигентностью технаря. Но мне страшно нужна была информация, поэтому я купила небольшую стопку книг с размытыми импрессионистскими картинами на обложках и весьма неинтересными шрифтами. А потом приступила к их изучению – одна болезненная страница за другой.

Из книг я узнала, что, когда мы переживаем травматичный опыт, наш мозг воспринимает окружение как величайшую угрозу. И все это прочно откладывается в подсознании, чтобы мы имели представление об источниках угроз.

Предположим, вас сбивает машина. Мозг фиксирует визг тормозов, несущуюся прямо к вам решетку радиатора. В этот момент происходит выброс гормонов стресса – адреналина и кортизола, – отчего учащается сердцебиение, повышается кровяное давление, вы сосредоточиваетесь на звуке удара, боли, вое сирены «скорой помощи». Но в то же время мозг бессознательно фиксирует тысячи других стимулов: туман, вывеску пончиковой на перекрестке, цвет и модель машины, акцент человека, который вас сбил, его синюю рубашку поло. В глубине мозга формируются прочные связи между этими стимулами и болью.

Эти ассоциации хранятся в мозге рядом с эмоциями того дня. Чаще всего они не связаны с полными историями. Мозг не формирует логической связи между пончиками и наездом машины. В мозге может сформироваться простой код: ПОНЧИКИ – ОПАСНОСТЬ.

В результате, стоит вам увидеть пончик с глазурью или синюю футболку, у вас возникает неприятное чувство, и вы даже не понимаете почему. А ваш мозг распознает паттерн, связанный с вопросом жизни или смерти, и рефлексивно выбирает наиболее адекватную, по его мнению, эмоциональную реакцию. Такой рефлекс может проявиться остро – через паническую атаку. А иногда реакция бывает более слабой – например, резко портится настроение. Может показаться, что вас разозлила глупость, сказанная утром вашей подружкой, и вы немедленно напишете ей об этом. Конечно, все это не имеет никаких рациональных оснований. Но мозг не пытается быть рациональным – он старается спасти вашу жизнь.

Если кто‑то рядом с нами вытаскивает пистолет, мы не должны тратить время на раздумья об устройстве и модели пистолета, принципе его работы, калибре и потенциальной опасности. Увидев пистолет, мы должны принять решение – причем очень быстро: ЛОЖИСЬ, УКРЫВАЙСЯ, БЕГИ.

То, что нам кажется эмоциональным выплеском – тревожность, депрессия, длительный гнев, – вовсе не является эмоциональной мелочью. Возможно, это рефлекс, направленный на защиту от того, что мозг воспринимает как угрозу. Такие угрожающие стимулы многие называют триггерами.

Не думайте, что наличие триггеров превращает вас в хрупкую, маленькую снежинку. Это делает вас человеком. Триггеры есть у всех – или появятся со временем, – потому что в жизни каждого случаются травмы. Безразличный взгляд бывшего. Звук ИВЛ, к которому перед смертью была подключена бабушка. Эмоциональная реакция на триггер – это совершенно нормально. Такие триггеры становятся ПТСР, лишь когда событие настолько травматично, что вызывает тяжелые симптомы – панические атаки, кошмары, обмороки. Опасность возникает, когда эмоциональные реакции мешают нормальной жизни человека.

Именно это делает комплексное ПТСР уникальным травматичным диагнозом: такое состояние возникает, когда человек переживает травматичное событие снова и снова – сотни, а то и тысячи раз на протяжении лет. Когда травма случается столько раз, сознательные и подсознательные триггеры смешиваются, становятся бесконечными и необъяснимыми. Если вас сотни раз избивали за ошибки, каждая из них становится опасной. Если вас унижали десятки людей, все они становятся не заслуживающими доверия. Сам мир превращается в угрозу.

Я прочла все это, отложила книги и уставилась в стенку. Я пыталась понять, что все это значит для меня лично. Начала считать самые очевидные свои триггеры. Когда я видела раздраженного мужчину, то мгновенно начинала злиться на него. Такие эмоции вызывал у меня начальник, мой бойфренд Джоуи, случайный прохожий на улице. Когда Джоуи начинал жевать собственную щеку или выставлял челюсть в точности, как мой отец, я приходила в ярость. Я срывалась. А Джоуи никак не мог понять, в чем дело.

– Что? Что случилось? В чем проблема?

– Ты злишься! – твердила я.

– Я вовсе не злюсь, – начинал все же злиться Джоуи. – Почему ты так решила?

– Я это чувствую! Я отлично чувствую людей!

А потом в одной из книг я увидела множество фотографий: лицо женщины, которая медленно переходит от грусти к гневу. Ученые из университета Висконсина показывали эти фотографии детям, которые не пережили насилия, а потом тем, кто насилию подвергался^1. Вторая группа увидела гнев и угрозу в большем количестве фотографий, чем группа первая. Пережившие насилие дети очень чутко воспринимали даже малейшие изменения выражения лица.

Действительно ли Джоуи злился? Или я видела в мелких узелках на его лбу признаки гнева, потому что сама была настоящим параноиком? Где правда?

Если я неправильно истолковывала нахмуренные брови, то что еще я могла воспринимать неправильно? У меня имелся миллион подсознательных триггеров – так какой доли окружающего мира мой мозг боялся совершенно безосновательно?

Я осмотрелась вокруг. Гелевые ручки? Я часто писала такими ручками в начальной школе. Галогенные лампы? В нашем доме были такие. В гостиной, где меня часто избивали, висел большой плакат с императорскими пингвинами. Значит, и пингвины тоже стали подсознательным триггером? Я вбила в Google-поиск «императорские пингвины» и принялась рассматривать их изображения – эти птицы стоически выживали в суровых условиях Антарктиды. Они были упитанными и милыми. Но чувствую ли я тревогу? Действительно ли они – триггер или я сделала их триггером тревоги только сейчас, когда прочитала книгу о ПТСР? Какова реальность?

Эти вопросы показали мне тонкости различий между исцелением от традиционного ПТСР и комплексного ПТСР.

Если бы у меня было обычное ПТСР… скажем, если бы в моей жизни основным травматическим моментом был наезд машины, я могла бы научиться выявлять и устранять его триггеры. Возможно, мне помогла бы терапия экспозиции: я могла бы каждый день проходить мимо той самой пончиковой и переходить тот самый перекресток в сопровождении надежного защитника.

Но, к сожалению, основного травматического момента у меня не было. У меня были тысячи таких моментов. Поэтому проявления моей тревожности не были, как говорилось в книгах, «временными». Они возникали не только в те моменты, когда я видела обозленное лицо или когда кто‑то вытаскивал клюшку из сумки для гольфа. Мои проявления были более менее постоянными. Это было фиксированное состояние.

Именно. Ужас.

Бесконечное множество триггеров делает исцеление от комплексного ПТСР процессом более сложным, чем в ситуации с ПТСР традиционным. И во всех книгах говорилось, что такое фиксированное состояние порождает более серьезные проблемы.

* * *

Книга «Тело помнит все»2 Бессела ван дер Колка – библия для страдающих комплексным ПТСР. Хотя у меня были определенные сомнения относительно этого автора, поскольку его самого обвиняли в насилии^3, именно его книга впервые помогла мне понять основы комплексного ПТСР. Ван дер Колк писал об исследовании трех групп людей. Он изучал взрослых, которые в детстве были жертвами насилия или недавно подверглись домашнему насилию, и тех, кто недавно стал жертвой природной катастрофы^4. Все участники проявляли определенные симптомы ПТСР. Но те, кто пережил природную катастрофу (то есть единичное травматичное событие), демонстрировали совсем другие симптомы, чем те, кто в детстве был жертвой насилия (то есть имел сложную травму). «Взрослые, которые в детстве подвергались насилию, часто испытывали проблемы с концентрацией, жаловались на постоянное ощущение себя на грани срыва и были склонны к самоуничижению. Они испытывали огромные проблемы в построении личных отношений, – писал ван дер Колк. – У них отмечались значительные провалы в памяти, они были склонны к саморазрушительному поведению и испытывали различные медицинские проблемы. У жертв природных катастроф такие симптомы отмечались относительно редко».

Другими словами, сложная травма порождает целый набор оборонительных приемов – особенностей характера. Такие люди уникально ужасны даже для общества жертв ПТСР. Похоже, у нас сложилась собственная культура. Американцы – индивидуалисты. Китайцы постоянно думают об общем благе. Французы романтичны и любят сыр. А люди с комплексным ПТСР склонны к самосаботажу и драматизации, и любить их просто невозможно.

Я задумалась, а не является ли такое мрачное восприятие материала обычным «самоуничижением»? Может быть, мой мозг сознательно воспринимает научную информацию в мрачном свете? Но именно в этой книге жертв детского насилия называли «тяжким грузом для себя и других» и «минным полем, которое многие предпочитают обходить стороной».

Как могла я читать такие слова и не терзаться чувством стыда? Как я могла не желать защитить окружающих от груза этих мучительных личных качеств?

Это была самая дезориентирующая и неприятная мысль, родившаяся из чтения: комплексное ПТСР вросло в мою личность, и я не знаю, где заканчивается это состояние и начинаюсь я сама. Если комплексное ПТСР – это ряд черт характера, значит, весь мой характер токсичен? И вся моя история токсична? То есть мне нужно полностью отвергнуть саму себя и свою жизнь? Диагноз подвергал сомнению все, что я любила, – от супа с женьшенем до оживленных разговоров на вечеринках и привычки чертить каракули на бумаге во время совещаний. Я уже не понимала, какие черты характера патологичны, а какие вполне нормальны.

Я уже пыталась избавиться от всего, что дала мне мать. Она обожала бисквитное печенье – я полностью от него отказалась. Я выдергивала желтые розы из своих букетов, потому что это были ее любимые цветы. Избавилась от всех ее любимых словечек и выражений. Но потом я наткнулась на ее фотографию и поняла, что у меня ее руки. Ее плечи. Исключить комплексное ПТСР из самой себя оказалось так же невозможно, как избавиться от собственных ключиц. Неужели, чтобы исцелиться, я должна избавиться от всего, что делает меня самой собой?

Ответы на эти вопросы я искала в книгах. Но в книгах писали о том, как не быть человеком, пережившим травму. Авторы подробно описывали все наши недостатки и особенности. Но ответ на мой вопрос, как быть нормальным человеком, заключался в паре десятков страниц в самом конце любой книги. Там рассказывалась одна счастливая история недоразвитого ребенка, подвергавшегося насилию, который прошел правильную терапию, выработал устойчивость и со временем стал таким же, как и его сверстники. Чаще всего речь шла именно о ребенке. Детский мозг более гибок и быстрее восстанавливается, писали авторы. У взрослых все сложнее. «Может быть, стоит попробовать йогу?» – советовали они. В некоторых книгах, например, в «Тело помнит все», предлагались таинственные и весьма дорогие виды психотерапии – ДПДГ (десенсибилизация и переработка движением глаз) или неврологическая обратная связь (англ. EMDR). Но даже ван дер Колк предупреждал, что их эффективность весьма мала.

Я взялась за книги в надежде найти ответы. Но они дали мне слишком много. Иногда единственной моей надеждой оставалась мысль, что боль не продлится слишком долго. В конце концов, я могу скоро умереть.

Глава 13

В 1995–1997 годах сотрудник службы здравоохранения Кайзер Перманент раздал 17 000 пациентов анкеты, чтобы они оценили степень травматичности своего детства. Склонны ли были родители к ментальному или физическому насилию? Не пренебрегали ли они родительскими обязанностями? Были ли разведены? Употребляли ли наркотики или алкоголь? Это исследование назвали «Исследование Неблагоприятного Детского Опыта» (НДО)1. После заполнения анкеты пациенты получали оценку НДО от 0 до 10. Чем выше была оценка, тем более травматичным было детство пациента.

Результаты исследования оказались на удивление однозначными. Чем более травматичным было детство человека, тем хуже оказывалось его здоровье во взрослой жизни. Причем риск заболеваний исчисляется не несколькими процентами. Люди с высокой оценкой НДО в три раза чаще страдают заболеваниями печени, у них в два раза чаще развиваются онкологические и сердечные заболевания, в четыре раза чаще возникает эмфизема^2. Они в семь с половиной раз чаще становятся алкоголиками, в четыре с половиной раза чаще страдают от депрессии и в целых двенадцать раз чаще пытаются покончить с собой^3.

Психологи установили, что стресс токсичен в буквальном смысле слова. Гормоны стресса, кортизол и адреналин, полезны лишь в умеренных количествах: без щедрой дозы кортизола вам вряд ли удастся утром подняться с постели. Но в повышенных количествах они становятся токсичными и могут менять структуру мозга. Стресс и депрессия изматывают организм. А детские травмы влияют на теломеры.

Теломеры – это маленькие «шапочки» на концах цепочек ДНК, которые не позволяют цепочке разрушаться. По мере старения теломеры становятся все короче и короче. Когда они исчезают, ДНК начинает разрушаться, что повышает вероятность развития онкологических и других заболеваний. Теломеры напрямую связаны с продолжительностью жизни. Исследования показали, что у людей, страдающих детскими травмами, теломеры значительно короче^4.

И наконец, те же исследования показали, что оценка НДО в 6 и более баллов на двадцать лет сокращает продолжительность жизни. Средняя продолжительность жизни таких людей составляет всего 60 лет^5.

Я набрала 6 баллов.

Мне тридцать лет – и я прожила уже половину жизни.

Это исследование я изучала в 2018 году. Важно понимать, что через два года, в 2020‑м, один из организаторов исследования НДО, Роберт Ф. Анда, опубликовал статью и выпустил видеоролик в YouTube, где заявил, что НДО – это слишком грубый способ оценки детской травмы^6. Этот показатель был весьма полезен в эпидемиологическом плане – люди поняли влияние детской травмы на общественное здоровье. Но Анда заверил, что ни продолжительность жизни, ни состояние здоровья предсказывать с помощью этой оценки не следует. Вариативность этого показателя чрезвычайно высока. Например, человек с НДО равной 1, но частым повтором травмы, может оказаться столь же травматизированным, как и тот, кто набрал 6 баллов из-за значительно большего количества травматических событий, которые случались с ним гораздо реже. Как показано в таблице, наложений очень много. Да, конечно, люди с высокой оценкой НДО подвергаются значительно более высокому риску. Но баллы – это не однозначная и окончательная оценка.

Отношение между гипотетическим биомаркером накопления влияния стресса и баллами НДО

Ось ординат: Биомаркер накопления влияния стресса

Ось абсцисс: Баллы НДО

Баллы НДО не учитывают также такие факторы, как доступ к ценным ресурсам: наличие у ребенка взрослых, которые обеспечивают ему безопасность и любовь, или психотерапевтов, которые обучали его управлению стрессом. Этот показатель не учитывает гендерных различий, так как ПТСР у мужчин и женщин проявляется по-разному. В своей статье Анда писал о том, что использование НДО для скрининга весьма рискованно, поскольку этот показатель «может стигматизировать или привести к дискриминации… вызвать у клиента тревожность по поводу физиологической токсичности стресса и привести к неверной оценке индивидуального риска»7.

Прочитав это в 2020 году, я испытала невероятное облегчение, но в 2018‑м, в отсутствие подобного контекста, я ощущала ту самую стигматизацию и чувствовала себя чертовски встревоженной. Я была буквально одержима неминуемой смертью, как человек, которому вынесли смертный приговор. Ей-богу, я пережила экзистенциальный кризис в миниатюре. Была на взводе, напугана и рассержена. Да что там – я была просто в ярости. У меня украли годы будущей жизни. Годы, которые я могла провести, любуясь Мачу-Пикчу, воспитывая внуков или рисуя кубистские портреты куриц.

Но о печальном состоянии моего организма мне сказали не только баллы НДО. Я читала все новые материалы о биологическом влиянии травмы, изучала таблицы, графики и диаграммы, и все это убеждало меня в том, что мой мозг безнадежно поврежден.

Сканирование мозга показывает, что мозг пациентов, которые в детстве перенесли серьезную психологическую травму, выглядит иначе, чем у обычных людей^8. У таких пациентов увеличена мозжечковая миндалина – а ведь именно этот участок связан с чувством страха. И в этом есть смысл. Но этим отличия не ограничиваются: у тех, кто пережил эмоциональное насилие, участки мозга, связанные с самосознанием и самооценкой, значительно меньше.

Женщины, пережившие в детстве сексуальное насилие, отличались более мелкой соматосенсорной корой – то есть у них уменьшена та часть мозга, которая фиксирует ощущения тела. У тех, на кого кричали в детстве, изменена реакция на звуки. Травмы приводят к уменьшению тех частей мозга, которые обрабатывают семантику, эмоции и воспоминания, восприятие эмоций других людей, внимание и речь. Хронический ночной недосып может повлиять на пластичность мозга и уровень внимания, что повышает риск возникновения эмоциональных проблем во взрослой жизни. И самое страшное для меня: насилие над детьми часто приводит к уменьшению толщины префронтальной коры, того участка мозга, который связан со стабильностью, принятием решений, сложным мышлением, логикой и здравым смыслом.

У мозга есть обходные пути. Есть люди без мозжечковой миндалины, которые не чувствуют страха. Есть люди с ослабленной префронтальной корой, которые отличаются логическим складом мышления. Многие участки мозга можно компенсировать, и их функции возьмут на себя другие. Но, когда я оценивала собранную информацию, результаты казались мне ужасающими.

Особенно пугала меня непосредственная связь толщины префронтальной коры с показателем IQ. Даже если меня нельзя назвать классной, доброй, общительной, меня грела мысль, что я, по крайней мере, эффективна. И интеллигентна. Но изученная литература показывала, что, сколь бы умна я ни была, это не идет ни в какое сравнение с тем, какой я могла бы быть, если бы всего этого со мной не случилось. И у меня снова возникали вопросы. Может быть, мои предложения не принимали именно по этой причине? И поэтому начальник меня не уважал? Поэтому мне приходилось выполнять черную работу на заднем плане?

Мне приходилось заботиться о собственных родителях, и это давало мне иллюзию контроля – я была твердо убеждена: если буду достаточно бдительна, катастрофу удастся предотвратить. Но состояние моего здоровья показывало: я ошибалась. Именно бдительность меня и погубила.

Когда я работала в «Этой американской жизни», один из моих коллег, Дэвид Кестенбаум, сделал материал о том, существует ли в реальности свобода воли. Он рассказывал о друге, который катался на коньках, упал, ударился головой и на время потерял память. Очнувшись на носилках, он спросил, что случилось. Жена ответила: «Ты упал и ударился головой». На что он сказал: «Не так мне хотелось уйти со льда». Но через минуту он полностью забыл об этом разговоре. Он снова спросил, что случилось. Жена ответила, а он снова и снова повторял свою шутку: «Не так мне хотелось уйти со льда». «Не так мне хотелось уйти со льда». «Не так мне хотелось уйти со льда». Очень типичный симптом потери краткосрочной памяти. Пациенты снова и снова повторяют те же истории, шутки и вопросы, причем теми же словами и с той же интонацией, как заезженная пластинка.

Надо признать, что наш мозг по своей операционной траектории мало чем отличается от большинства клеток: стимул, реакция. Мозг – механический объект, запрограммированный определенным образом: на определенный стимул всегда будет одна и та же реакция. Дэвид рассуждал о том, как это открытие подтверждается теорией квантовой механики и теорией вероятности – в наших схемах просто нет места для случайности, для результатов, отличных от того, что диктует программа. Он взял интервью у невролога Роберта Сапольски, который написал об этом целую книгу «Поведение». Сапольски объяснил Дэвиду процесс движения мышцы: «Мышца совершает действие. Нейрон моторной коры головного мозга отдал ей команду на данное действие. Нейрон же возбудился, потому что за несколько миллисекунд до этого получил сигнал от множества других нейронов. А эти нейроны пришли в действие, потому что получили сигналы еще за несколько миллисекунд до этого. И так далее и тому подобное. Покажите мне в этой цепочке хоть один нейрон, который ни с того, ни с сего решил совершить действие, которое не объясняется законами физической вселенной, ионами, каналами и всем таким. Покажите мне хотя бы один нейрон, который обладал бы каким‑либо клеточным подобием свободы воли. Такого нейрона не существует»9.

Прочитав всяческие материалы о своем мозге, я переслушала программу Дэвида. Она вполне согласовывалась с прочитанным: мой мозг – это предсказуемый компьютер, запрограммированный моим детским опытом. Он не отклоняется от программы. Стимул – реакция. Стимул – реакция. Если стимул Х, то реакция Y. Каждый раз.

Была лишь одна проблема: если у других детей были добрые и любящие программисты, которые дарили своим чадам любовь и доброту, мне достались программисты злые. Моя программа была вирусной.

Первым моим желанием было просто ликвидировать вирус. Целиком и полностью удалить ужасную программу из системы. Короче говоря, на ум пришли прежние решения: угарный газ и снотворное. Но это тоже имело бы свои последствия. Мои прежние усилия по исцелению мне не помогли, но удержали меня в этом мире, эмоционально и профессионально вплели в сеть жизни. У меня появились друзья, которым я была небезразлична. Я стала для многих наставницей. А еще у меня был Джоуи. Если я отсеку себя от паутины, после меня останется зияющая дыра, которая причинит боль окружающим. А главной моей целью было никому не причинять боли.

Похоже, я взялась за невыполнимую миссию. Ну и задача – бороться против самой судьбы.

Глава 14

Если экзистенциальное затруднение заключалось в том, что я оказалась заперта в порочном цикле стимул – реакция и изменить реакции невозможно… может быть, можно изменить стимулы. Может, мне удастся взломать собственный мозг.

Уход с работы стал важнейшим первым шагом. Я избавилась от стрессового стимула – замечаний начальника, а вместе с этим и от сопутствующих проблемных реакций. Мне больше не нужно было вытаскивать коллег из кабинетов, чтобы покурить и пожаловаться на судьбу. Не нужно было каждый вечер жаловаться Джоуи на начальника. Я перестала постоянно думать о том, что я – худший на свете радиопродюсер. Итак, мне удалось кое-чего достичь.

Затем я позвонила неврологу и психологу Лайзе Фелдман Баррет, автору книги «Как рождаются эмоции». Она рассказала, что наш организм обладает ограниченным количеством метаболических ресурсов. Нам необходимо определенное количество воды, питания и сна, чтобы мы могли мыслить, познавать новое, вырабатывать нужные гормоны. Если же мы этого лишены, организм начинает работать «в условиях дефицита».

Но мы редко осознаем этот дефицит. Мы же не в Sims, где на небольшой планке в нижней части экрана можно увидеть уровни голода, отдыха и скуки. Баррет сказала, что, когда у нас начинается обезвоживание, мы не всегда чувствуем жажду – чаще всего возникает утомление. Когда возникает боль в животе, организм не сразу понимает, менструальная ли это боль, боль ли в кишечнике или позывы к дефекации. Порой мы довольно долго вообще не осознаем, что у нас болит живот. И это случается не только со страдающими ПТСР. Это совершенно нормальная, повседневная телесная диссоциация. Когда у нас плохое настроение, это далеко не всегда связано с конкретным триггером. Возможно, все дело в метаболическом дефиците. Наш организм может кричать: «МНЕ НУЖНЫ РАЗВЛЕЧЕНИЯ», а мы проецируем свое раздражение на несчастного потного соседа по лифту, который слишком громко дышит.

Но Баррет сказала, что ПТСР значительно усиливает такие реакции. Это состояние влияет на разные системы организма, выводы их из равновесия. Учащается сердцебиение. Легкие начинают работать быстрее. Телесный бюджет полностью расстраивается. И тогда наши реакции на возникший дефицит оказываются несоразмерными.

Когда я спросила, что мне делать, чтобы стать хорошим человеком, она ответила: «Вы должны достаточно спать, заниматься физическими упражнениями и питаться здоровой пищей». Я усомнилась, что этого будет достаточно, но она возразила: «Вы и сами знаете, что вам нужно принять ответственность за свою жизнь в той мере, насколько это для вас возможно. Иногда достаточно всего лишь попытки. Попытка порой бывает важнее успеха». Баррет усмехнулась и добавила: «Типичные слова еврейской мамы!»

Итак, вот первый шаг по взлому моего мозга: обеспечение его кислородом и питательными веществами. Я села на агрессивную диету с обилием пасты с нутом и цветной капусты. Загрузила в смартфон приложение, которое показывало все фитнес-клубы по городу – пилатес, бокс, высокоинтенсивная интервальная тренировка, – и стала заниматься трижды в неделю. В моих сумках появились орехи и сухофрукты. Я постоянно прикладывалась к огромной бутылке с водой. Перестала пить и курить. Каждый день я спала не меньше восьми часов и носила фитнес-браслет, чтобы следить за нагрузкой и отдыхом.

Все это отчасти помогло. Я ощутила прилив физических сил. Ноги у меня укрепились. Физические упражнения на время улучшали настроение. Но психической энергии хронически не хватало. Я могла подняться по лестнице с тяжелыми сумками, но очень часто не могла заставить себя подняться с дивана, чтобы отправить электронное письмо.

Как‑то весенним днем я шла к метро по аллее бело-розовых цветущих вишен, и вдруг меня охватила тревога. Я была уверена, что что‑то забыла. Может, я не выключила плиту? Или должна была кому‑то позвонить? Или пропускаю визит к врачу? Тревога была настолько сильной, что я уже решила развернуться и пойти домой. Но хотя я не знала, что меня встревожило и почему, одно я знала точно: этот ужас исходит не из моего тела. Я обеспечила себе достаточно отдыха, стала питаться здоровой пищей и в достаточном количестве. Похоже, тревога возникла из темных закоулков моего разума.

«Что ж, — подумала я, – похоже, пора набраться смелости, заглянуть внутрь и найти источник».

Глава 15

В превосходной книге Гретхен Шмелцер «Путь через травму» на пятой же странице я прочла: «Кто‑то из вас обратится к терапевту: психиатру, психологу, социальному работнику, консультанту или священнику. Кто‑то предпочтет ту или иную форму групповой терапии. Но я хочу с самого начала сказать вам: чтобы исцелиться, вам придется просить помощи. Знаю, вы попытаетесь опровергнуть этот аргумент – постараетесь найти способ сделать все самостоятельно. Но прошу вас поверить мне. Если бы такой способ существовал, я бы его нашла. Никто не старался найти его сильнее, чем я»1.

Узнав свой диагноз, я тоже принялась искать способ исцелиться самостоятельно.

Поняв, что же означало комплексное ПТСР, я обозлилась на Саманту. Почему она не сказала мне раньше?! Она не должна была это скрывать. Мой диагноз должен был стоять в центре разговоров о моем психическом здоровье – всегда.

Я написала Саманте, высказала свою обиду и спросила, почему она не сказала мне о комплексном ПТСР сразу же. Та ответила, что говорила об этом на первом же сеансе – но это было восемь лет назад. Тогда эти сеансы казались мне странными и необычными. Я просто упустила это короткое слово: сложное. А когда я спросила, почему оно больше никогда не всплывало, Саманта ответила, что, когда я находилась в депрессивном состоянии, она не хотела еще больше отягощать меня тяжелым диагнозом. В моменты, когда мне становилось легче, ей не хотелось омрачать мою радость. Она защищала меня – хотя, возможно, это было неправильно, пусть даже она действовала из любви.

Я поблагодарила Саманту за объяснения и за многолетнюю поддержку. Но сколь бы велика ни была моя благодарность, я знала, что больше не смогу с ней видеться. Такое умолчание граничило с обманом. Мне нужно было найти нового специалиста.

Я знала, что хороший терапевт сможет направить меня к исцелению – Саманта много лет мне очень помогала. И я знала, что у нужного специалиста я наконец почувствую себя в безопасности.

Но мне страшно не хотелось искать нового человека. Того, кому можно доверить свои самые безумные и глубокие страхи, это непростая задача. Бюрократический же идиотизм американской системы здравоохранения превращает эту задачу в настоящую пытку.

Если вы принадлежите среднему классу, ваши действия таковы. Вы звоните в страховую компанию, чтобы получить скромный список терапевтов, услуги которых входят в вашу страховку. Большинство из этих специалистов – лицензированные клинические социальные работники или лицензированные консультанты по психическому здоровью. Они могут быть отличными и очень полезными специалистами, но зачастую у них меньше опыта и образования, чем, скажем, у психологов и психотерапевтов. Копнув глубже, вы узнаете, что некоторые из этих специалистов не принимают вашу страховку, а у других на вас просто нет времени. И даже если у них время есть, они могут быть не заинтересованы в том, чтобы принимать именно вас. Как показало одно исследование, шансы на запись на прием у чернокожего с низким уровнем доходов на 80 процентов ниже, чем у белого представителя среднего класса^2. И даже если специалист говорит вам, что гнев – это полезная и вполне адекватная эмоция переживания травмы, боже вас упаси проявить эту эмоцию в телефонном разговоре. От профессионалов я слышала, что терапевты не любят раздраженных клиентов, просто потому что их боятся.

Специалисты предпочитают принимать клиентов группы ЯВИС (YAVIS) – Молодых, Привлекательных, Общительных, Интеллигентных и Успешных^3. Они любят людей разговорчивых, интересующихся своим внутренним миром и стремящихся его обустроить, тех, кто уже прочел в The New Yorker статьи о психологии и хорошо знаком с терминами метапознание и сопряженность. А что делать, если вы – типичный Джо и предпочитаете вместо этого смотреть ситкомы по телевизору?

Но, предположим, вам повезло, и вы нашли лицензированного клинического психолога, у которого есть время. Конечно же, он белый (в США 86 процентов психологов белые), что не всегда устраивает людей иной расовой принадлежности. Но оставим это: для страховой компании вы обязаны получить официальный диагноз. Вы уверены, что у вас комплексное ПТСР, но он не может поставить такой диагноз, потому что его нет в официальном справочнике. А страховая компания оплачивает лечение лишь тех состояний, которые в нем перечислены. Большинство видов страховки предусматривает лишь шесть месяцев терапии тревожного состояния, десять месяцев лечения депрессии, и после этого вы обязаны почувствовать себя лучше. Еще одно следствие отсутствия комплексного ПТСР в справочнике: психолог просто не умеет лечить это состояние. Он не верит, что это реальный диагноз. Он будет предлагать вам опросные листы, чтобы выявить то, с чем он может справиться, – может быть, биполярное расстройство или маниакально-депрессивный психоз. Это не вселяет уверенности, и вы уходите.

Порывшись в интернете, вы находите цветного психолога-женщину, которая специализируется по лечению сложной травмы. На ее сайте написаны слова, которые вам близки, – похоже, она может понять вас. Но она не работает со страховкой. (Психиатры реже всех медиков работают со страховыми компаниями – лишь 45 процентов^4. И чаще всего на это соглашаются не самые лучшие специалисты.) Винить ее нельзя. Из интернета вы знаете, что страховые компании уже 20 лет не пересматривали ставки возмещения психотерапевтам, хотя арендная плата и другие административные расходы за это время значительно возросли. Если специалисты будут полагаться только на страховые компании, они станут получать в среднем не более 50 000 долларов в год. Это неплохо, но не для настоящего врача. Поэтому замечательная дама-терапевт сообщает, что она берет 250 долларов за 45‑минутный сеанс. Если вы будете посещать ее раз в неделю, это ударит по вашему кошельку. «Сколько я готова заплатить, чтобы стать счастливой? – спрашиваете вы себя. – Стоит ли платить за это 1000 долларов в месяц? Стоит ли влезать в долги, чтобы стать счастливой?» За эти деньги можно каждый месяц устраивать себе роскошный уикэнд в Майами – может быть, это тоже сделает вас счастливой.

Вы возвращаетесь к психологу, который не верит в ваш диагноз, поскольку это единственный реальный выход. Он ставит вам диагноз «серьезное депрессивное расстройство». Вы работаете с ним несколько месяцев, но вам не становится лучше. Вы начинаете думать, что это ваша вина – что вам невозможно помочь. Вы слишком пострадали, и этого уже не исправить. Бросив курс, вы считаете себя неудачницей.

Или, предположим, вы неожиданно получили в наследство несколько тысяч долларов и можете найти себе любого терапевта. Но даже в этом случае поиски не становятся легче. Вы можете отвергнуть прекрасного, компетентного специалиста, потому что вам не нравится его лицо. Или он кажется вам слишком суровым. Или он пришлет вам рассылку, где будут упомянуты имена всех других клиентов, и вы перестанете ему доверять. Все это веские основания, чтобы отказаться от услуг этого терапевта. Вы хотите найти человека, которому сможете доверять, с которым будете на одной волне. Это как свидания (только без спиртного, секса и веселья). Поиск специалиста может занять время. И даже если вы найдете идеального партнера, сам процесс может оказаться настолько деморализующим, что вы усомнитесь, стоило ли оно того.

В колледже я побывала у пары плохих психологов. Мужчина с галстуком-бабочкой попытался всю вину переложить на меня. Женщина же при каждом моем слове вздыхала так, словно слушала диккенсовскую трагедию. Психиатр попытался посадить меня на «прозак». Я процитировала «О дивный новый мир»: «Я хочу познать страсть! Хочу испытать сильное чувство!» Психиатр ответил: «Я считаю страсть проявлением химического дисбаланса».

А потом, к счастью для себя, я нашла Саманту. Теперь же мне нужен был кто‑то новый.

Найти хорошего специалиста в тридцать оказалось не легче, чем в девятнадцать. Я вбила в интернете «психотерапевт комплексное ПТСР Нью-Йорк» и отправилась к первому же человеку из списка. Он обещал вылечить любого за три месяца. И брал 200 долларов в час – но ведь сеансов должно было быть всего двенадцать, так что можно было согласиться. У нас прошел лишь один сеанс. Целый час он меня практически не слушал. Говорил вдвое больше, чем я, и перебивал меня при каждом ключевом слове. Он набрасывался на меня с энтузиазмом лабрадора, бегающего за палкой: «О да, понимаю! Вы ищете в своем бойфренде стабильность: это означает, что вы созависимы! Вы чрезмерно зависимы! Но ведь при вашей встрече ему тоже было нелегко, и вы ему помогли? А это означает, что вас тянет лишь к хаосу и страдальцам!» Я не выдержала бы даже трех месяцев! Я не хотела, чтобы каждый сеанс превращался в «Свою игру», где психиатр станет отвечать на мои вопросы, даже их не выслушав. Я заплатила ему кучу денег и следующие два месяца пыталась восстановиться после его «лечения». В спокойные моменты я орала на себя: «ТЫ ЗАВИСИМА! НАВЯЗЧИВА! ТЫ ЛЮБИШЬ ЛИШЬ ХАОС!»

Но и у другого специалиста я выдержала только один сеанс – по противоположной причине: она была слишком тихой. Почти не реагировала на мои слова, а лишь спрашивала: «Итак, что же вы почувствовали?» Слишком скучно. То же самое я могла делать дома совершенно бесплатно.

Третья женщина-психолог показалась мне вполне компетентной, но в тот же день она по ошибке позвонила мне и оставила длинное сообщение. Сообщение предназначалось ее ребенку: «Нет, мамочка тебе ничего не даст, пока ты не уберешься в комнате. Нет, ты должен ходить в туалет без мамочки». Ребенок победил. Я больше ей не перезвонила – это было несправедливо, но я не могла войти в ее кабинет и притвориться, что не слышала, как она нудно обсуждает туалетные проблемы своего ребенка.

Читая собранную литературу, я поняла, что традиционная разговорная терапия может оказаться неэффективной при комплексном ПТСР. В книге «Тело помнит все» Бессел ван дер Колк пишет о неэффективности разговорной терапии для тех, для кого «почти невозможно облечь травматичные события в слова». Некоторые слишком диссоциируются и дистанцируются от травматического опыта, чтобы разговорная терапия была эффективна. Они не могут осознать свои чувства, не говоря уже о том, чтобы рассказать о них. У других же они находятся в столь активном состоянии, что им трудно будить тяжелые воспоминания, а каждый такой акт становится новой травмой. Одно исследование показало, что у 10 процентов пациентов, вынужденных говорить о своей травме, симптомы усугубляются.

От 40 до 60 процентов пациентов бросают терапию, причем большинство после первых же двух сеансов. Статистика показывает, что даже искусная и четко направленная разговорная терапия для комплексного ПТСР неэффективна. В качестве лечения чаще всего используется когнитивная поведенческая терапия (КПТ), при которой пациенты отучаются от негативных паттернов поведения и пытаются научиться стратегически позитивным паттернам. Но статистика успеха ужасает. В ходе одного исследования курс лечения проходили 74 пациента, и улучшение отметили лишь восемь – без лечения лучше стало четверым^6.

И все же моя подруга Лейси, страдавшая комплексным ПТСР, говорила, что ее терапевт очень ей помог. Он помог реструктурировать ее жизнь, определить границы и научиться заботиться о себе.

Это снова напомнило мне о свиданиях. Свидания – худшее, что есть в мире, совершенно пустая трата времени, пока не найдешь своего человека. И тогда все усилия и слезы оказываются оправданными, верно?

Я искренне надеялась, что все будет не впустую.

Глава 16

В книге «Тело помнит все» ван дер Колк пишет о такой форме терапии, как ДПДГ (десенсибилизация и переработка движением глаз) или неврологическая обратная связь. Этот странный процесс сродни гипнозу – пациент вновь переживает травмы прошлого, двигая глазами влево и вправо. Такой метод кажется слишком простым, почти шарлатанским, но ван дер Колк оценивает его очень высоко. Он рассказывает историю пациента, который прошел 45‑минутный сеанс ДПДГ, посмотрел на него и сказал, что «общение со мной было настолько неприятным, что он никогда не будет рекомендовать меня никому из знакомых. И в то же время он признал, что сеанс ДПДГ решил проблему насилия со стороны отца». Решил! По мнению ван дер Колка, эта форма терапии может помочь, «даже если между пациентом и терапевтом не сложилось доверительных отношений». Он считает, что ДПДГ более эффективна для взрослой травмы, а в случае детских травм она помогла лишь 9 процентам пациентов. Но и 9 процентов лучше, чем ноль. Я не могла позволить себе игнорировать этот показатель.

Мне удалось найти в Нью-Йорке терапевта ДПДГ, который принял мою страховку. Кабинет этой женщины располагался в финансовом квартале, возле Уолл-стрит, но размерами своими он напоминал туалет на автозаправке – и эмоции вызывал такие же. Повсюду валялись бумаги. Вдоль стен громоздились кипы больших, битком набитых конвертов. Грязный кондиционер работал со страшным шумом, поэтому она установила в кабинете пару розовых пластиковых вентиляторов высотой шесть дюймов, и они гоняли горячий воздух вокруг наших ног. «Элинор» была маленькой, хрупкой женщиной с пышной гривой кудрявых седых волос. Она постоянно кашляла и на каждый сеанс опаздывала на несколько минут. Но брала 30 долларов за сеанс – а поскольку я не обязана была ее любить, она меня вполне устраивала.

На первом сеансе Элинор набросала в своем блокноте краткую и неприглядную историю моей жизни. «Надо же, – сказала она, качая головой, – вы столько пережили и сумели стойко выдержать эти испытания. Это производит впечатление». Мне понравился ее тон – в нем не было жалости, но присутствовало признание тяжести пережитого мною. С этим можно работать. Затем Элинор описала основы терапии.

Терапия ДПДГ была разработана психологом Фрэнсин Шапиро в 1987 году. Гуляя по лесу, она заметила, что, когда двигает глазами, следя за дорогой, негативные мысли рассеиваются. Затем провела эксперимент: Фрэнсин двигала пальцем перед лицом пациента, чтобы он двигал глазами влево и вправо, одновременно вспоминая самые тяжелые свои травмы. Она заметила, что у ее пациентов «значительно снизилась степень личного стресса, ощутимо повысилась уверенность и позитивный настрой»1.

Терапию ДПДГ называют «переработкой». Специалисты подчеркивают, что «переработка» не означает разговоров. Разговоры дают нам знание, почему мы такие, какие есть, но его недостаточно. А вот переработка позволяет по-настоящему примириться со своей травмой и разрешить ее – переписать воспоминания мозга более здоровым образом. Подобные рассуждения казались мне абстрактными, и я не понимала, что это значит. Но звучало это соблазнительно.

Никто точно не понимает, почему ДПДГ работает, и это вызывает недоверие. Одна теория гласит, что ДПДГ имитирует процесс обработки воспоминаний мозгом во время быстрого сна. Другие исследователи полагают, что такие движения глаз стимулируют краткосрочную память, ослабляя болезненность опытов прошлого и облегчая четкие воспоминания о них. Как бы то ни было, многие исследования показывают реальные результаты: удивительно, но этот странный процесс эффективно помогает пациентам восстановиться от травм.

За годы, прошедшие с момента изобретения ДПДГ, техника эта значительно усовершенствовалась. Появились световые устройства, напоминающие рекламные вывески на небольших магазинах. А для таких, как я, то есть для тех, кто предпочитает в процессе терапии закрывать глаза, есть небольшие устройства, подключенные к наушникам: вы держите в руках вибрирующие детали, а звуки раздаются то в одном наушнике, то в другом.

Элинор подключила меня к устройству с вибраторами и наушниками. Звук раздавался в левом ухе, и срабатывал вибратор в левой руке. Затем звук раздавался в правом ухе, и срабатывал вибратор в правой руке. Элинор подчеркнула, что это не гипноз. Я буду все полностью осознавать и в любой момент смогу остановиться или что‑то изменить. Затем она достала большой лист с вопросами и принялась отмечать мои ответы обгрызенным карандашом.

– Случалось ли вам когда‑нибудь оказываться в каком‑то месте, не имея представления, как вы туда попали?

– Нет.

– Случалось ли вам оказываться в какой‑то одежде, не представляя, как вы могли ее надеть?

– Нет.

– Случалось ли вам наблюдать за собой со стороны, словно смотря фильм о своей жизни?

Я понимала, что пытается сделать Элинор. Она пыталась оценить степень моей диссоциации. Когда я впервые узнала о своем диагнозе, то, хотя многие симптомы были мне знакомы (депрессия, агрессия и т. д и т. п.), я с облегчением обнаружила парочку незнакомых. И они были связаны с диссоциацией. «Для комплексного ПТСР характерна диссоциация, – читала я. – Диссоциация может проявляться через транс, амнезию, ощущение потери времени, вспышки воспоминаний, наблюдение за собой со стороны»2. Да, я была довольно невнимательной и частенько спотыкалась о края ковров, но слово «диссоциация» казалось мне слишком сильным.

Экстремальная форма диссоциации – диссоциативное расстройство идентичности (ДРИ), отлично показанное в сериале «Соединенные Штаты Тары» с участием Тони Коллетт. Под воздействием разных триггеров героиня сериала, Тара, переключалась на различные альтер-эго – идеальная домохозяйка, пьющий ветеран Вьетнама, флиртующая девочка-подросток. Каждый раз она полностью переключалась на новую роль, а придя в себя, не могла вспомнить действий своих альтер-эго.

Я была не такая. У меня не было провалов в памяти. Я гордилась тем, что так много помню о своей травме и могу в подробностях описать самые тяжелые моменты своего детства.

После нескольких вопросов я перебила Элинор:

– Послушайте, у меня масса проблем, но явно не с диссоциацией.

Она терпеливо кивнула, но все же закончила опрос. Практически на все вопросы я отвечала отрицательно.

Затем Элинор сказала, что мы должны выбрать конкретное воспоминание, на котором сосредоточимся во время сеанса. Нам нужен ранний момент травмы, который, по моему мнению, играет важнейшую роль в процессе. Что я могу предложить?

Я мысленно полистала свою картотеку.

– Многое можно вспомнить… Например, случай в гольф-клубе…

И я описала этот случай в мельчайших подробностях.

Элинор внимательно слушала, а когда я закончила, спросила:

– Как бы вы оценили это воспоминание по шкале от одного до десяти?

По какой шкале можно оценить попытку родителей убить тебя? Я решила, что близость смерти автоматически оценивается на девятку, но, подумав об этом – представив, что клюшка приближается к моей голове, – я ничего не почувствовала.

– Ммм… может быть, два?

– Два? – переспросила Элинор.

– Да, именно. Я много думала об этом воспоминании. Похоже, я переработала его. Потому что теперь оно меня не так тревожит. Я часто рассказывала об этом. И теперь мне не тяжело думать об этом.

– Хорошо, давайте найдем что‑нибудь по-настоящему тяжелое… нечто такое, что вызывает у вас сильные эмоции.

– Ммм… может быть, что‑то такое, что случалось часто?.. Родители много раз пытались убить меня в машине. Они выезжали на крутые обрывы, угрожая убить нас обоих.

– И как бы вы оценили эти воспоминания?

– Может быть, три?

– Интересно, что вы считаете себя не диссоциированной, – осторожно произнесла Элинор. – Описывая ужасные события вашей жизни, вы говорите об этом поразительно спокойно…

– Может быть, я уже переработала эти воспоминания! Я десять лет проходила терапию. У меня не осталось секретов, о которых я никогда и никому не говорила. Я рассказывала об этом друзьям, бывшим бойфрендам, терапевтам. Возможно, я уже обдумала, как все это повлияло на меня, многое поняла и… двинулась дальше.

– Что ж, может быть, и так, – довольно скептически ответила Элинор. – Но нам все же нужно найти нечто тяжелое. Давайте попробуем еще. Помните ли вы, как впервые подверглись насилию?

– Ммм… пожалуй, нет. Я была слишком мала. Помню, когда мне было лет пять или чуть меньше, мама ударила меня вешалкой для одежды, но потом искренне извинилась. Это был единственный раз, когда она извинялась за подобное.

– Насколько тяжело это воспоминание?

– Один? Два? Оно не слишком конкретное. Может быть, мне не стоит перерабатывать проблему насилия. Не чувствую, что физическая боль меня тревожит. Может быть, следует подумать о другом – например, об ощущении брошенности? Это серьезная проблема для меня… Или о чувстве неудачи, которое меня не покидает…

Снова скептический взгляд.

– Думаю, нужно найти что‑то самое раннее, – осторожно предложила Элинор. – Первые травмы оказывают более сильное влияние. Но все зависит от вас. Важно то, что вы думаете. Как вы оцениваете момент первого ощущения брошенности – когда мать впервые вас покинула – по шкале от одного до десяти?

Я выпрямилась и откинула голову.

– Ммм… один!

– Что ж, похоже, у нас кончилось время, – вздохнула Элинор. – Подумайте об этом на неделе. Какие воспоминания вас по-настоящему тревожат? Если вы приведете пример того, над чем действительно хотите поработать, следующий сеанс мы посвятим работе с вибраторами и наушниками.

Когда я изучала ДПДГ позже, я узнала, что начинать можно с чего угодно. Можно перерабатывать любое воспоминание, которое вы хотите углубить, даже самое недавнее. Вовсе необязательно искать самое травматичное воспоминание. Некоторые считают, что начинать лечение комплексного ПТСР с поиска в шкафу самого страшного и глубоко закопанного скелета – плохая идея. В темном уголке можно найти страшного клоуна, и он начнет преследовать вас постоянно, омрачая повседневную жизнь. Можно найти то, что станет триггером и усугубит симптомы, или нечто настолько неприятное, что вы просто бросите терапию и никогда не вернетесь. Вот почему многие специалисты стараются выработать механизмы борьбы заранее, прежде чем пациенты погрузятся в воспоминания об изначальных травмах. Если в закоулках мозга вы найдете нечто страшное, у вас уже будут надежные приемы борьбы.

Но, начав работать с Элинор, я этого не знала. Выходя из ее кабинета и погружаясь в океан дорогих костюмов, я думала: «Ну как, черт побери, мне это вспомнить?» Панические атаки на работе казались мне тяжелыми. Расставание с одной из лучших подруг в прошлом году тоже было тяжелым. Но насилие в детстве стало уже старой шляпой. Может быть, где‑то в моей голове живут тяжелые моменты, которые я давно не вспоминала? Может быть, они – именно то, что мне нужно?

По дороге домой мой мозг перебирал травматичные воспоминания, как хлам в ящике стола. Я вытаскивала то степлер, то мухобойку. А может быть, игровой мобиль? Ха, не больше тройки! Домашняя работа в Малайзии? Занятия скаутов? Когда человеку тяжело, мысли несутся вскачь, а сердце начинает колотиться. Когда я чувствовала, что моя неумеренная разговорчивость раздражает бойфренда, мозг мой мгновенно давил на газ. Немного странно, что такой реакции не возникает, когда я оживляю самые страшные моменты жизни. Я закрыла глаза и представила ножи, ожоги, палки. А потом открыла глаза и проанализировала свое состояние. Полная хрень. Разве что я немного проголодалась.

Я искала объяснение. Может быть, я недостаточно хорошо оживила в памяти эти воспоминания, чтобы они причинили мне боль? Вспоминая каждое событие, я оживляла моменты, чувства и образы. Иногда я даже вспоминала, как долго это длилось. Но я помнила лишь несколько предложений из многочасовых избиений. Помнила руки матери, ее тело, но не могла вспомнить ее лицо. Я не могла вспомнить, как она выглядела без макияжа. Не могла вспомнить, как она плакала. Может быть, чтобы вернуться к конкретному воспоминанию и сделать его предельно детализированным, мне нужно найти триггер для себя. И я точно знала, как это сделать.

Глава 17

«Дорогую мамочку» я впервые увидела, когда мне было четырнадцать. Я просто переключала каналы, сидя на диване. Фильм шел, и я сначала сползла на пол… потом выбралась в коридор… потом поднялась по ступенькам… Досматривала фильм я из самого дальнего угла. А потом мне пришлось лечь в постель, потому что увиденное на экране абсолютно точно отражало мою жизнь. К тому моменту мама уже несколько месяцев как ушла, но, когда я смотрела фильм, она вернулась. Фэй Данауэй, белая актриса из совершенно другого времени, идеально повторяла слова моей матери. Я видела ее выражение, ее призрачно белые маски из крема для лица. Я спряталась под одеялом, дрожа всем телом, и только тогда я поняла, что на самом деле моя мать не вернулась.

И вот солнечным днем, за два дня до следующего сеанса ДПДГ, я загрузила «Дорогую мамочку». С тем же успехом я могла бы зажечь свечи и нарисовать под своим ноутбуком пентаграмму. Мне нужно было вызвать дух матери. И я нажала кнопку «Пуск».

Фильм этот довольно мрачный и зловещий с самого начала. Я изо всех сил искала важные ключи в каждой сцене. По большей части фильм посвящен голливудским сплетням, но некоторые моменты затрагивали в моей душе очень тонкие струны. Когда Джоан Кроуфорд начинает ревниво соревноваться со своей дочерью Кристиной в бассейне. Когда настаивает на том, что Кристину не следует баловать. Когда проявляется ее одержимость чистотой и порядком. Но по-настоящему я напряглась в самой знаменитой сцене. Сцене с проволочными вешалками. Я знала, что со мной происходило то же самое.

Когда Джоан находит проволочную вешалку, она не просто кричит или ругается. Нет, женщина истерически визжит, на пределе голосовых связок. Каждый звук длится секунды: «НЕЕЕЕЕЕТ… ПРОВОЛОЧНЫЕ ВЕЕЕЕЕЕШАААААААЛКИ!» Я помнила руки, помнила, что вся сцена казалась подавляющей и беспорядочной. Помнила ощущение свиста, с которым вешалка рассекала воздух, помнила боль на коже, но… я не могла вспомнить звук голоса матери. Если она действительно визжала на меня на пределе связок, это должно было звучать именно так. «Так громко, – записала я в блокнот. – Действительно ли это было так громко?»

Далее на экране разворачивается настоящий кошмар. Джоан избивает дочь вешалкой, потом тащит ее в ванную и засыпает все вокруг мыльным порошком, не переставая визжать. Критики не оценили эту сцену, сочли, что Данауэй визжит слишком мелодраматично и неестественно. Роджер Эберт написал, что от фильма у него «мурашки по коже» в плохом смысле слова. Сама Данауэй сожалела об участии в картине, сказав, что получился какой‑то театр кабуки. Но для меня все выглядело абсолютно реально.

Самая знакомая часть сцены – самый конец, когда Джоан оставляет Кристину в ванной в одиночестве. Она сидит в полном потрясении. Когда происходит такое, не остается места для несправедливости или недоверия – речь идет о простом выживании. Как успокоить монстра? Как усмирить его гнев? Но когда все кончается, в полной тишине тебя охватывает скорбь. «Господи Иисусе», – тихо шепчет Кристина. Я вспомнила множество абсолютно таких же моментов в собственной жизни. Минуты, когда монстр удаляется и у тебя есть немного времени, чтобы оценить произошедшее – рассыпанный повсюду порошок, обрывки кружева с платья на полу. Сидишь и осознаешь, какое же дерьмо твоя жизнь. А потом собираешься, убираешь мусор и притворяешься, что все в порядке.

Смотря фильм, я не плакала. У меня не случилось панической атаки. Я сделала необходимые заметки, закрыла ноутбук и пошла к Джоуи.

– Нам нужно заняться подготовкой, если мы хотим устроить вечеринку, – тихо произнесла я.

Но я продолжала думать о громкости. Здесь есть с чем работать.

В понедельник я пришла в кабинет Элинор уже подготовленной.

– Думаю, я нашла очень тяжелое воспоминание! – с гордостью объявила я, опускаясь на кушетку. – Я смотрела «Дорогую мамочку», и меня охватили сильнейшие чувства. Думаю, мне нужно вспомнить какой‑то момент, когда моя мать избивала меня проволочной вешалкой.

– Рада слышать, – отозвалась Элинор, открывая черную пластиковую сумку. – Хотя это очень тяжелый фильм, я помню…

Она протянула мне пару старомодных наушников и два вибратора, похожих на небольшие яйца.

– Еще раз скажу – это не гипноз. Если почувствуете дискомфорт или захотите меня остановить, сразу скажите. Но вам может помочь безопасное место. Некое визуальное место, куда вы сможете вернуться, почувствовав дискомфорт. Можете закрыть глаза и представить прекрасное, спокойное место? Любую точку мира. Любое место, где вы чувствуете себя в безопасности…

Я закрыла глаза. Я всегда говорила, что есть люди леса, а есть – пустыни. Люди леса заботливы и открыты, но они склонны прятаться за своими ветвями. Я – человек пустыни. Едкий, жесткий, трудный в общении, но честный. В пустыне всегда понятно, что происходит, потому что там негде спрятаться. В сухом воздухе приближающуюся бурю видно за десять миль.

– Я в пустыне, – сказала я, представив себе ярко-синее безоблачное небо и светлый песок Уайт-Сэндс в Нью-Мексико.

– Отлично. А теперь представьте звуки и запахи пустыни

В Уайт-Сэндс нет звуков. Это самое тихое место из всех, где мне доводилось бывать. Там так тихо, что слышно, как ползут жуки-навозники. И запахов там нет. Разве что пыли и озона. Просто бескрайнее пустое пространство.

– А теперь подумайте о своем спасителе. О том, что вас защищает. Кому вы можете доверить заботу о себе?

Передо мной появился Джоуи в белой футболке. Он стоял и улыбался.

– Отлично, – сказала Элинор. Включаю аппарат.

Я почувствовала, как завибрировал левый вибратор. В левом ухе раздался короткий звук. Затем завибрировал правый вибратор, и звук раздался в правом ухе. Все это не отвлекало, а просто было.

– А теперь подумайте о вешалках и следите за тем, что с вами происходит.

Вибрация, звук. Вибрация, звук. Звуки и чувства начали бледнеть. Мысленно я увидела свой шкаф. Потрепанный коричнево-оранжевый ковер. Я представила на полу измятое платье в цветочек, пару потертых джинсов. Увидела себя – мне лет шесть, у меня большие глаза и густая прямая челка. На мне футболка и бирюзовые шорты. А потом я увидела ее. Некий сплав моей матери и Фэй Данауэй. Женщина визжала и размахивала проволочной вешалкой. Она лупила меня вешалкой в детстве, а я стояла в стороне и наблюдала. На детских ногах появлялись красные следы.

– Сколько раз я говорила, чтобы ты вешала одежду на вешалки?! Почему ты не умеешь заботиться о красивых вещах? Зачем мы тратим на тебя столько денег, если ты этого не ценишь? Что ты за дочь?!

– Не знаю… Я стараюсь… Я забыла… Прости… – твердила маленькая я.

– Вечные отговорки! Ты не раскаиваешься! Ты просто ищешь оправданий! Что ты за неряха!

Мамин голос стал невыносимо громким. Я взрослая подмечала все детали сцены, свидетелем которой я стала. И детали эти раскрылись еще ярче, чем прежде.

Элинор остановила аппарат. Я открыла глаза – и почти удивилась, увидев ее.

– Что произошло? – спросила она.

Я вкратце описала ей фильм, который крутился в моей голове.

– Отлично, – кивнула Элинор. – А теперь продолжим. Сосредоточьтесь на словах «Ты не раскаиваешься».

Вибраторы снова завибрировали.

– Ты не раскаиваешься, – твердила мама. – Ты ни в чем не раскаиваешься. Ты делаешь это, чтобы меня помучить, чтобы сделать мне больно. Ты – такая же, как он. У тебя его огромный, плоский нос, его дурацкое лицо. Меня тошнит от одного твоего вида.

Мама говорила о моем отце.

– Но я раскаиваюсь, – твердила маленькая я. – Ты так заботишься обо мне. Ты водишь меня на теннис и на музыку. Ты работаешь в школе. Ты столько для меня делаешь. Я тебе очень благодарна. Я люблю тебя, мамочка.

О господи! Наконец я поняла: я постоянно пыталась убедить родителей, что люблю их. Это была главная моя задача – задача их ребенка. Но должен же быть другой способ.

Вибраторы остановились.

Я открыла глаза. Щеки мои были мокрыми от слез, но дыхание не нарушилось.

– Я такого не ожидала, – призналась я.

Я не верила Элинор и ее сомнительным вибраторам! Я не могла поверить в этот процесс! Что, черт возьми, происходит?!

– Хорошо, – сказала Элинор. – А теперь пошлите Джоуи на помощь вам-ребенку. Пусть он спасет вас в этой ситуации.

Вибраторы снова включились. Я закрыла глаза. Сильный Джоуи. Я представила его мощные мышцы, увидела его со стороны. Он оттащил меня маленькую от матери.

– Ты пойдешь со мной, – сказал он. А на маму рявкнул: – Это недопустимо! Остановись! Ты не должна мучить ее!

Маленькая я заплакала.

– Нет! Это моя мама! Что ты делаешь? Кто ты? Не забирай меня у мамочки!

– Ты должна уйти. Ты не заслужила такого обращения. Ты должна уйти.

– Я не могу уйти. Я им нужна. Я должна защитить их.

– Нет, не должна, – Джоуи крепко обнял маленькую меня. – Ты не должна ничего делать, чтобы заслужить любовь. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Ты можешь делать что захочешь и все равно будешь достойна любви.

Маленькая я принялась бороться, пытаясь вырваться из мужской хватки. Она даже укусила руку Джоуи до крови. В конце концов, Джоуи оттащил ее в сторону, посмотрел ей в глаза и сказал, указывая на родителей:

– ОНИ НЕ ЛЮБЯТ ТЕБЯ. Они не любят тебя так, как ты заслуживаешь. Они погружены в собственные проблемы и несчастья и не могут дать тебе той любви, какая тебе нужна.

Вибраторы отключились. Слезы текли по моим щекам.

Я рассказала об увиденном.

– Маленькая Стефани все еще не хочет уходить? – спросила Элинор.

– Нет.

– Можете послать ей на помощь еще кого‑нибудь?

– Не знаю…

– Может быть, взрослую Стефани? Она может узнать вас…

Джоуи исчез. Я сделала шаг вперед и опустилась на колени рядом с девочкой.

– Послушай, – сказала я. – Я понимаю, почему ты хочешь остаться. Потому что ты просто не знаешь другой любви. Но обещаю, в мире много разной любви. Ты встретишь других людей, которые дадут тебе то, чего не могут дать родители.

Маленькая Стефи с ненавистью посмотрела на меня:

– Но все они тебя бросили!

Мне словно дали пощечину. А потом я разозлилась. Настало время суровой любви. Я указала на родителей.

– Но они оба бросят тебя.

Девочка была потрясена. Она этого не знала.

– Да, да, именно так! – громко кричала я. – Они оба бросят тебя через несколько лет. Ты старалась спасти их, медитировала, прилагала усилия – все это тщетно. Они этого не оценят. Они никогда тебя не поблагодарят.

Я видела, как меняется ее лицо. Я знала, что она верит мне. Настало время уходить.

Вибраторы отключились. Элинор снова спросила, что произошло. Я рассказала ей.

– А вдруг она не пойдет? Вы можете дать ей то, что будет ей нужно, чтобы остаться?

Вибраторы снова включились.

Я так хотела, чтобы она ушла. Мое тело буквально рыдало от страха за нее. Я знала массу рациональных советов и хитростей, которые могли бы ей помочь, могли бы разрядить конфликтные ситуации, но она уже все сделала.

– Я просто хочу, чтобы ты знала: ты не сделала ничего плохого. Помни, что тебя будут любить… Обещаю… – сказала я. – И еще: я хочу, чтобы ты знала, какая ты сильная. Чуткая. Дипломатичная. Ты всего лишь маленькая девочка, но ты – то ядро, которое удерживает эту семью вместе. С тобой или без тебя эти токсичные взрослые будут абсолютно несчастливы. Но ты делаешь их менее несчастными. Их горе – не твоя вина.

Я прижала девочку к груди. Я пыталась вложить в это объятие целую жизнь, полную любви и тепла.

И тут все кончилось. Вибраторы отключились.

Я очнулась, открыла глаза и заморгала от яркого света.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Элинор.

– Менее… загипнотизированной, чем я думала, – ответила я.

Это было совершенно неверное описание произошедшего, но… разве у меня были слова, чтобы описать все, что только что случилось? Я поблагодарила Элинор, пожала ей руку, вышла в коридор и простояла там несколько минут, уставившись в стенку.

Раз двести я вспоминала этот случай насилия и ни разу не плакала. Я никогда не плакала. Я всегда ощущала некий покой, что‑то плоское, пустое ничто. Психотерапевты много раз говорили:

– Насилие – это не ваша вина.

А я ощущала этот пустой покой и отвечала:

– Да, я знаю.

– Точно знаете? – спрашивали они.

Они заставляли меня повторять это, сидеть на их кушетках и неловко твердить:

– Насилие, которому я подвергалась, – не моя вина.

А когда я умолкала, они с надеждой спрашивали:

– И как вы теперь себя чувствуете?

– Наверное, хорошо? – отвечала я. – Да, это верно. Это не моя вина.

Но когда я это говорила, в душе моей царила пустота. Голос и тело читали факты по бумажке.

Реальная жизнь – это не «Умница Уилл Хантинг». Сам Робин Уильямс мог посмотреть мне в глаза и закричать или прошептать «это не твоя вина» десять, двадцать или двести раз, но я не упала бы в его объятия, рыдая над потерянной юностью. Я бы просто посмотрела на него и сказала:

– Да, конечно, я знаю.

Но это было нечто другое. Эти маленькие вибраторы превратились в электронного Робина Уильямса. Я не просто сумела логически понять груз моего насилия. Я почувствовала его, словно лезвие вонзилось мне в плоть, словно у меня выскочила кость. Словно любовник ошарашил меня словами о том, что у нас ничего не получится. Это было резко, неожиданно и пугающе. Наконец‑то я абсолютно отчетливо почувствовала ужас того, что произошло со мной, – возможно, впервые в жизни. Почувствовала, как это ужасно, что мне пришлось заставлять родителей чувствовать себя любимыми в таком юном возрасте. Я почувствовала, какой смелой была, выдерживая эту пытку день за днем на протяжении многих лет. И ведь мучили меня те, кому я доверяла больше всех в мире! Я почувствовала любовь к этому ребенку! И восхищалась им – а ведь никогда прежде ничего подобного не испытывала.

Между знанием и пониманием есть разница. Я знала, что все это была не моя вина. ДПДГ открыла врата в новую реальность, открыла путь к пониманию. Механическое запоминание и истинное понимание. Гипотеза и вера. Молитва и вера. Теперь все стало очевидным – как может существовать любовь без веры?

В тот день я узнала две важные вещи. Во-первых: если рана не болит, это не означает, что она зажила. Если что‑то выглядит и ощущается хорошо, значит, это хорошо, верно? Я долгие годы усердно шпаклевала зияющие структурные дыры и ровно разглаживала белую штукатурку.

Во-вторых, мне стало ясно: родители меня не любили.

Нет, я, конечно, это подозревала. Ведь меня бросили еще ребенком. Но я всегда искала тому причины и оправдания. И вот впервые в жизни я поняла правду: они не могли меня любить и никогда не любили. Они слишком сильно ненавидели себя, чтобы любить меня. Скорбь делала их слишком эгоистичными, чтобы любить меня. Меня не любили не из-за меня самой или моих поступков. Все дело было в родителях.

Я попробовала эту идею на вкус.

– Родители не любили меня, – прошептала я и повторила громче: – Родители не любили меня.

Трагическая фраза. Словно выстрел в живот. Но в этом был смысл и покой. Это случилось. Это так. И это нормально. Есть люди, которые меня любят. Обо мне позаботятся. И я сильная. Все будет хорошо. Черт побери! Все так!

Я подошла к входной двери, даже не понимая, как добралась домой. Всю дорогу я твердила: «Родители не любили меня, и это нормально».

Может быть, я исцелилась. Может, все действительно так просто.

Глава 18

Целых пять дней я была счастлива. Нормальна. Когда Джоуи в ответ на мои слова отделывался короткими междометиями, я понимала, что он занят, и отправлялась болтать с кошкой. Когда я сделала ошибку в проекте на фрилансе и редактор указал мне на это, я все исправила, и мы стали работать дальше. Я преисполнилась осторожного оптимизма. В книгах писали, что на реальное исцеление от комплексного ПТСР уходит от трех до пяти лет, но я всегда была особенной. Может быть, я сумею исцелиться за три месяца.

Пятым днем стала суббота. На эти выходные пришлась наша годовщина, но Джоуи был слишком занят работой, чтобы что‑то организовывать. Он только начал преподавать математику в средней школе – гераклов труд, как оказалось! – и постоянно был озабочен и думал только о работе. Конечно, он расстроился, что не может в такой день уделить мне время, но предложил мне встретиться с моей лучшей школьной подругой, Кэти, а праздник отложить на потом.

Кэти по-прежнему жила в Калифорнии, но как раз в это время на несколько дней приехала в командировку в Нью-Йорк. Мы еще не виделись, потому что она тоже была слишком занята и очень уставала. В субботу она была готова встретиться – но пригласила и других друзей, с которыми я не была знакома.

– Мы собираемся поесть китайский суп, – сказала Кэти. – Джаред говорит, что знает все лучшие места!

– Джаред китаец? – спросила я.

– Нет, он белый.

– И ты думаешь, что белый парень знает лучшие китайские места?!

Кэти дипломатично пожала плечами и ничего не ответила.

Когда я приехала на Рузвельт-авеню, Кэти с приятельницами вспоминали грандиозные гамбургеры из своего прошлого, и я поняла, что это было их прошлое. У них было столько общего. Я никогда не бывала ни в одном из ресторанов, о которых они говорили, так что и сказать ничего не могла. Джаред заявил, что знает отличную закусочную, где подают потрясающий бараний бульон, и нам обязательно нужно это попробовать.

– А я знаю отличное местечко на фуд-корте, где подают потрясающе вонючее и вкусное жаркое с морепродуктами – я нигде не пробовала ничего подобного, – добавила я, но никто не обратил на меня внимания, и я заткнулась.

Самым плохим оказалось то, что Джаред действительно знал все хорошие места. Я-то бывала только в Nan Xiang Xiao Long Bao, а он знал о Joe’s Standard и Shanghai You Garden и еще об отличном месте, где подавали восхитительные яичные тарты, а бараний бульон в предложенной им забегаловке оказался просто превосходным. Но вкусная еда не улучшила мне настроения. С каждой минутой я раздражалась все больше и больше.

Когда все отправились за вторым десертом, я сказала, что объелась пельменями и поеду домой. На вопрос Джоуи, как все прошло, я ответила, что все было отлично, но я слишком устала, чтобы рассказывать. Я выбрала на Netflix самое дурацкое кино, и, хотя была абсолютно сыта, доела лапшу с бараниной, а Джоуи, сидя рядом со мной на диване, составлял план урока.

В шестой день, воскресенье, я проснулась не в духе. Мне не хотелось, чтобы плохое настроение испортило весь день, и я отправилась в спортивный зал. Упражнения на растяжку и приседания подействовали, но полностью избавиться от раздражения так и не удалось. Что ж, попробуем что‑то другое. Я отправилась в уличное кафе по соседству и заказала круассан и пиво. Так здорово было сидеть на солнышке, слушая пение птиц. Я изо всех сил пыталась жить настоящим, впитывать максимальную позитивную стимуляцию. Но от пива меня потянуло в сон, как недовольного кота, которому не дали выспаться вволю. В конце концов, я отправилась домой, рухнула в постель и разрыдалась. Больше всего меня тревожило непонимание – я не понимала, в чем дело. Все было хорошо. Ничего плохого. И все же я чувствовала, как злость буквально бурлит во мне – все так сплелось и перепуталось, что мне никак не удавалось уловить ниточку главной причины. Я попробовала дыхательную гимнастику. Попробовала считать все красное. Потом погрузилась в себя. В глубине души я нащупала ниточку обиды, глубинное убеждение, что до меня никому нет дела. Ага. После десяти минут глубокого дыхания и раздумий я решила что злюсь, потому что Кэти не нашла времени лично для меня.

Точно! Разве лучшие подруги не выкраивают место для дружеских посиделок вдвоем, когда приезжают в другой город? Но, честно говоря, это не расстроило бы меня так сильно, если бы и Джоуи не предложил отложить празднование нашей годовщины. Если бы он действительно любил меня, в эти выходные мы прекрасно провели бы время – без его дурацкой работы.

Я продолжала лелеять злобу. Теперь я злилась на себя за то, что раздражаюсь из-за таких глупостей. Все это моя вина. Кэти – открытый и щедрый человек. Она имела полное право пригласить своих замечательных друзей, а я повела себя в присутствии незнакомых людей как настоящая зараза. Зачем я принялась критиковать прекрасный выбор Джареда? И разве Джоуи не говорит мне о своей любви каждый день? Какой еще любви мне надо?

Я остановилась и горько рассмеялась. Похоже ДПДГ меня вовсе не исцелила, верно? Весь последний сеанс я пыталась поверить, что меня любят, но все равно терзаюсь приступами стыда и сожалений, валяясь на диване, как раздавленная морская звезда.

И все же. В тоске и мраке забрезжила легкая искра сознания: разве не смешно, что мне потребовалось целых шестнадцать часов, чтобы понять, что я зла, и еще четыре на выяснение причин? Почему я не разобралась со всем сразу же? Неужели я не могла потратить меньше времени и сил на все это, если уже поняла свои чувства? Я могла бы еще прошлым вечером сказать Джоуи о своем раздражении. Могла бы позволить ему утешить меня. Мы могли бы поговорить обо всем или придумать, как отпраздновать нашу годовщину. Если бы я сказала о своих чувствах раньше, то могла бы получить столь желанное внимание. Но я предпочла погрузиться в пустое, сухое, нормальное чувство. В то самое, что я испытывала, когда говорила о ножах, приставленных к моему горлу. Такое чувство испытываешь, когда нужно перестать плакать, поднять коврик и закончить уборку в ванной комнате, засыпанной стиральным порошком. Молчаливое, беззвучное ощущение.

Может быть, мне действительно лучше спрятаться в пустыне?

Возможно, я не достигла уровня диссоциации «Соединенных Штатов Тары». Но я понимала, что мне свойственна собственная диссоциация, более тихая и, возможно, более опасная, потому что до сегодняшнего дня мне удавалось игнорировать сам факт ее существования.

Через несколько недель я наткнулась на свой школьный дневник:

«Думаю, со мной что‑то не так. Я измучена… даже супер-измучена. Я – желание, которое хотелось бы ощутить снова. Хотелось бы мне быть по-настоящему счастливой, как когда‑то. Я больше этого не чувствую. Мне даже хочется погрузиться в депрессию, орать на этот мир во все горло, как когда‑то. Но я и этого больше не чувствую. Когда происходит нечто ужасное, все вокруг должно рассыпаться, но не рассыпается. Словно я смотрела на все сквозь стекло. Это было кино».

Кино. Я использовала ту же фразу, что и Элинор, когда она задавала вопросы по своему списку. Тот же язык психологов и психиатров, принимающих пациентов с диссоциацией. В кабинете Элинор я отвергла этот язык. Теперь мне стало ясно, что я опустила занавес давным-давно – плотный белый занавес разума, скрывающий от меня определенные истины.

Ужас был ловушкой. Он был бесцветным сплавом чувств, потому что у меня не было способов развязать тугой узел реальных эмоций и потребностей. Ужас был лучом света, пробивающимся из-за занавеса.

ДПДГ должна была отдернуть занавес. Я поняла: родители никогда меня не любили, и это не моя вина.

Что еще скрывается за занавесом?

Глава 19

Диссоциация существует не просто так. На протяжении тысячелетий мозг и тело избавляли нас от боли, чтобы мы могли жить дальше. Тигр только что сожрал твою жену? Незадача, но застывать в печали – не выход. Лучше отправиться на охоту, иначе твои дети будут голодать. Твой дом разбомбили? Понятно, но сейчас нужно собрать что осталось и найти новый кров. Чувства – это привилегия.

И да, у меня была привилегия. У меня больше не было прежних способов диссоциации: работы, спиртного, забвения – комфортных доспехов, которые позволяли мне вслепую двигаться вперед. У меня не было ничего, кроме времени, мучительного и бескрайнего ничегонеделания. А без доспехов я была нагой, открытой всем ветрам и ливням. Что же скрывалось за занавесом? Боль. Чертовская боль.

Как‑то летним вечером, когда тепло разбудило первых комаров, мы с Джоанной отправились выпить. Бар открывался лишь в девять, но хозяин позволил нам присесть за столик на улице, потому что Джоанна умела мило улыбаться и вежливо просить. Из бара доносились приглушенные звуки джаза, над головой шелестели ветки клена. Джоанна рассказывала мне о своей жизни в Южной Америке, я слушала, кивала и пыталась о чем‑то спрашивать. Но разговор – не дорога с односторонним движением. Когда Джоанна спросила, как у меня дела, я не знала, что ответить. Меня парализовал стыд – за несложившуюся карьеру и свой диагноз. Я не понимала, как поделиться своими чувствами, не перегрузив собеседника.

Джоанна выросла на Среднем Западе, и она буквально излучает удивительную миннесотскую теплоту. Решив поделиться сплетней, она смеется, наклоняется к тебе и спрашивает, можно ли. А отхлебнув слабого чая, она извиняется и продолжает:

– Это говорит мое альтер эго – Легкая Джоан. А что еще я могу сказать? Приходится жить такой, какая я есть!

Поэтому я не рассказала ей о своих чувствах. Что‑то мямлила про себя и в панике рылась в собственном мозге, не зная, что сказать. Вчера я прочла смешную статью в журнале. Джоанна радостно хихикнула – успех! Но потом разговор как‑то перешел на подругу, которая встречалась с совершенно неподходящими парнями. Я и не заметила, что мы начали сплетничать. Мне стало стыдно, и я замолчала. Черт – как одновременно быть и интересной, и хорошей? Повисла очередная пауза. Я стала расспрашивать про Южную Америку, и Джоанна успешно заполнила пустоту. А я продолжала считать свои промахи. Потом мне стало ясно, что это неправильно, – ведь я не могла целиком и полностью отдаться общению с подругой. Я думала о каждом своем слове, а ведь должна была наслаждаться обществом Джоанны! Даже ее дружелюбие и открытость казались мне обвинением. Я завидовала ее интуитивной легкости – ведь ей не приходилось мучительно стараться быть милой, потому что она выросла в любви. Как мне стать такой же, если у меня ничего для этого нет? Почему я – злобная, шипящая кошка, которая никогда не научится спокойно и уверенно сидеть на чужих коленях? Почему мой внутренний зверь всегда заставляет меня сторониться других людей и в одиночестве забиваться в нору?

Казалось, я спускалась по спирали, как кленовое семечко, планирующее с ветки на землю. Я продолжала страдать и после того, как мы с Джоанной разошлись по домам.

На следующий день я отменила все встречи с друзьями до конца недели.

Что бы я ни делала, как бы ни старалась обрести радость, меня ждала лишь моя травма. И она шептала мне: «Ты всегда будешь такой. Это никогда не изменится. Я всегда буду с тобой. И сделаю тебя несчастной навеки. А потом я тебя убью».

В книгах пишут, что это совершенно нормально для таких, как я. Это часть паттерна «трех П»: мы считаем свою печаль персональной, повсеместной и постоянной. Персональной, потому что сами виноваты в своих проблемах. Повсеместной, потому что вся наша жизнь определяется этими проблемами. И постоянной, потому что кажется, что печаль будет длиться вечно.

Но понимание того, что я – типичный пример, как всегда, мне не помогало.

Глава 20

В книгах говорилось: чтобы перестать быть тяжким грузом для окружающих, мне нужно научиться «самоутешению». Мне нужно научиться самой избавляться от тревог, не бомбардируя друзей паническими сообщениями. Терапия и ДПДГ со временем принесут свои плоды. Но, чтобы ощутить облегчение немедленно, нужны медитация и созерцание – об этом говорили все.

Есть немало свидетельств того, что медитация повышает концентрацию и снижает тревожность, депрессию и уровень кортизола^1. Медитация снижает активность мозжечковой миндалины, центра страха нашего мозга, и повышает активность префронтальной коры^2. Медитирующие люди вырываются из опасного цикла негативного мышления и воспринимают мир с более спокойной и позитивной точки зрения.

Симпатическая нервная система (система «дерись или беги») активируется стрессом. Эта система готовит нас к бегству. Но у нас есть еще и парасимпатическая нервная система – система отдыха и пищеварения. Она снижает частоту сердцебиения, замедляет дыхание и противодействует стрессовой реакции. Медитация активирует парасимпатическую нервную систему^3. Это настоящий антидот для стресса. Кроме того, именно так действуют стильные девушки, которые, если верить социальным сетям, хорошо выглядят без макияжа.

Но медитация не принесла мне покоя. Я пробовала заниматься медитацией раз десять, и результат всегда был один. Я пыталась очистить разум. Закрывала глаза и старалась ни о чем не думать. Хотела ощутить пустоту, но идеи лезли в голову одна за другой: идея для нового материала, непостиранное белье, туфли, которые нужно отдать в ремонт. Я думала о чем‑то простом и базовом: упаковке свежего, мягкого белого тофу. Двадцать секунд мне удавалось сосредоточиться на блестящем и ярком белом кубике. Мммм, тофу… А что у меня сегодня на обед? Черт, снова сорвалась! Ладно, сосредоточусь на дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Дышу ли я столько, сколько нужно? Почему тогда мне кажется, что легким недостаточно воздуха? Может, у меня рак легких? Наверное, я умираю. Это единственное объяснение. А я не заверила завещание у нотариуса. Нужно сходить к нотариусу. А готова ли я умереть? Я никогда не ныряла на коралловом рифе. А сейчас все коралловые рифы погибают из-за глобального потепления. Если у меня рак легких, то мне не разрешат нырять.

Позже я узнала, что дыхательные упражнения для ряда людей становятся более сильным триггером, а не средством расслабления. Похоже, со мной происходило именно так.

И тогда я нашла более удобное для себя упражнение – «заземление». Заземление – это своего рода медитация-лайт. Это тоже акт осознанности, но более краткий, чем медитация, и направленный на концентрацию на мелочах окружающего мира. Одним из самых полезных для меня источников стал сайт Beauty After Bruises «Красота после синяков», где заземление описывалось так: «Заземление – это состояние ментальной осознанности, когда вы полностью сливаетесь со средой, осознаете состояние здесь и сейчас. Знаете, кто вы, где вы находитесь, осознаете время и все, что происходит вокруг вас». Это противоположность диссоциации. Акт «заземления» – это сознательные шаги по выводу себя из состояния диссоциации и других стрессов… Это жизненно важный навык для пациентов с психологическими травмами.

Я всегда думала, что «откаты» – это настоящие галлюцинации о прошлом. В фильмах солдаты переносятся в Афганистан – в кошмаре наяву они видят пески пустыни и автоматы. Но даже вспоминая моменты насилия, я понимала, где нахожусь. Я знала, что сижу на диване. Понимала, что вовсе не умираю.

Но вскоре я узнала, что на специальном языке люди часто говорят не о киношном варианте «отката». Они говорят об откатах эмоциональных.

Так, например, до того как я бросила работу, начальник часто заходил в мой кабинет, чтобы сообщить о моей мелкой ошибке. Если бы мое тело и разум были полностью погружены в настоящее, я бы испытывала смущение, потом понимала бы, что это сущая мелочь, признавала свою ошибку и возвращалась к работе. Но когда начальник уходил, я всегда терзалась чувством вины, тревоги, стыда и ужаса. Бежала в курилку, отправляла подруге сообщение, какая я бездарь, и полчаса страдала из-за того, что меня никто не уважает и меня вот-вот уволят. Хотя сознательно я полностью находилась в настоящем, эмоции мои улетали в 1997 год, когда я была маленьким ребенком. В то время ошибка на экзамене становилась для меня вопросом жизни и смерти. Такой возврат считается эмоциональным откатом.

На сайте Beauty After Bruises говорилось, что единственный способ справиться с эмоциональным откатом – это заземление. Поэтому, когда я снова погрузилась в паническое и депрессивное состояние, то решила прочитать 101 совет по заземлению. Откройте глаза. Твердо поставьте ноги на пол. Смотрите на свои руки и ноги. Осознайте, что это руки и ноги взрослого человека. Назовите пять вещей, которые вы видите, слышите, обоняете.

Я поставила ноги на пол, потопала немного, огляделась вокруг. Посмотрела на свои руки. Ну да, морщинки. Точно не руки ребенка. Ногти сухие и слоятся. Я оторвала заусенец. Понюхала свою рубашку. Огляделась еще раз. Я по-прежнему чувствовала себя отвратительно.

Может быть, есть еще какой‑то способ? Может быть, мне стоит начать с менее осознанного упражнения. С упражнения, которое не просто поднимает мне настроение, но еще и поможет поднять мою задницу.

– Нам понадобится одеяло, лента, две небольшие подушки и одна большая, – сказала инструктор.

Следом за немолодой женщиной я подошла к шкафу и наблюдала, как она вытаскивает кучу синих подушек, твердых, как диванные; тяжелое серое одеяло и нечто, напоминающее пояс. Класс назывался «Инь-йога при свечах». Я выбрала его, потому что последнее вечернее занятие было заполнено всего на 30 процентов. Надела леггинсы и старый топик – была готова потеть от души. Но все остальные были одеты практически в пижамы – мешковатые штаны и кардиганы, прикрывающие колени.

Инструктор, Дженнифер Чанг, села возле ярко-голубых дверей перед нами. Повсюду мерцали электрические свечи. Дженнифер зажгла еще и курильницу, чтобы мы расслабились. Она явно была азиаткой, и мне это нравилось. Да и ее круглое, веселое лицо мне приглянулось.

– Итак, начнем. Похлопайте себя по спине, чтобы взбодриться. Сегодня мы начнем с инь-йоги, что поможет вам проникнуть и ощутить свои мышцы и соединительные ткани, а потом перейдем к по-настоящему глубокой растяжке. Некоторые позы могут оказаться для вас сложными – у каждой из нас свое тело. Прислушивайтесь к себе. Вам вовсе необязательно делать нечто экстремальное. Если почувствуете боль, остановитесь. Нам довольно 70 процентов присутствия – не нужно стремиться к 100. Если вам что‑то тяжело дается, просто поднимите руку, и мы найдем для вас другое упражнение.

А потом она велела нам лечь на спину и заняться растяжкой ног с помощью ленты.

Я все еще ждала сложную часть занятия – когда мне придется стоять на голове, или на одной ноге, или складываться самым неестественным образом. Но ничего такого не случилось. Сердцебиение мое не участилось. Большую часть времени мы провели лежа или сидя – растяжка была совсем не напряженной. Прошло двадцать минут, и мне стало ясно, что инь-йога – это не то, что я видела на YouTube. Меня это немного разозлило – я‑то хотела еще и задницу подкачать. Кроме того, если что‑то дается легко, значит, это не помогает. Но потом я втянулась. Атмосфера зала оказалась очень приятной.

Удивительно, но больше всего мне понравилось, что инструктор, Дженнифер, не умолкала ни на минуту.

Когда мы выполняли растяжку бедер, она говорила, что нам нужно представить дыхание золотым светом, исходящим из макушки на вдохе и возвращающимся в бедра на выдохе. На растяжке пальцев ног нужно было представить ступни растениями, которые впиваются корнями в землю. Она постоянно напоминала, что мы должны интенсивно думать о той части тела, которую тренируем. Дженнифер называла каждую мышцу и заставляла сосредоточиваться на ощущениях в ней. Она заставила меня представить, что у меня есть ноздри на ягодицах, и я ими дышу. Эта азиатка говорила без умолку, и мой разум никак не мог от нее отключиться.

Растяжки оказались довольно интенсивными, чтобы я сосредоточилась на (приятной) боли в теле. А визуализация заставила меня сосредоточиться на ногах. Занятие было необычным – мы не считали до двадцати на каждой растяжке. Просто сидели в каждой позиции несколько минут. Никогда в жизни я не проводила целых пять минут в раздумьях об ощущениях в пальцах ног, плечах или икрах.

После тридцати минут инь-йоги мы перешли к восстановлению. Дженнифер велела нам сложить подушки горкой. Я приготовилась к физическим испытаниям, но она сказала:

– А теперь ложитесь на подушки, разведите колени, а руки вытяните вдоль тела.

Восстановительная йога оказалась простым лежанием в разных удобных позах, еще и под теплым одеялом.

– Если вам нужно еще одно одеяло, поднимите руку, и я укрою вас, – сказала Дженнифер, расхаживая по залу.

Она велела нам закрыть глаза и заняться новой визуализацией. Мы должны были представить, что кто‑то медленно поливает наши тела золотым маслом из графина, что свет накапливается в животе и выходит через макушку, неся в мир тепло и добро. Если бы перед занятием вы предложили мне проделать нечто подобное, я бы сочла это слишком глупым. Но сейчас я приняла происходящее всей душой и позволила свету заполнить мой живот сияющим шаром эйфории.

Теперь я поняла цель первой половины занятия. Во время растяжки инструктор велел нам сосредоточиваться на мелких ощущениях тела. А в момент, когда мы отдыхали на груде подушек, эти ощущения стали исключительными. Мне больше всего понравилось «раскрытие сердца»: я лежала на спине на высоких подушках, руки мои свободно свисали по обе стороны от тела, грудь была развернута. Чувство прохладного дуновения на ладонях переносило меня на весенний луг. Ощущение развернутой груди заставляло чувствовать себя цельной и отважной. Спина у меня не болела, талия под неподъемным одеялом была тяжелой и теплой. Даже собственное дыхание казалось чистым и свежим. А главное, умолкли все голоса. Я не думала о прошлом, о своих проблемах, о будущем.

Термин «заземление» стал приобретать смысл. Полное погружение в «здесь и сейчас» позволило мне сосредоточиться на глубоком и полном наслаждении от того, что я просто жива. Я с вдруг поняла, что по моим щекам текут слезы. Это наслаждение – яркое, словно я смотрела на солнце, – ничего мне не стоило. Оно было доступно мне в любой момент. Я была потрясена тем, что открыла новый наркотик, который оказался бесплатным, легальным и некалорийным!

Но в то же время я плакала, потому что в глубине души жила грусть. Как получилось, что до этого момента я не знала радости дыхания? Как я могла не знать, что ощущение дуновения на ладонях может быть таким успокаивающим? Сколько радостей жизни я упустила, потому что просто ни на что не обращала внимания? Как часто мне хотелось все бросить и умереть, потому что я не понимала радостей жизни?

Слезы буквально хлынули. Я закуталась в одеяло и почувствовала себя в полной безопасности… словно в колыбели. Будто кто‑то заботился обо мне, наполнял меня добротой, щедростью и любовью. И этим кем‑то была я.

* * *

Через несколько месяцев я поняла, что произошедшее в первый день восстановительной йоги не было чисто духовным – я еще не нашла точки астрального плана, чтобы закрепить на ней свою священную суть. Приемы, которые показала нам инструктор, оказались идеальным механизмом отключения моей СМППР (система моделирования процессов принятия решений).

Сеть пассивного режима работы мозга называется так, потому что, если поместить человека в аппарат МРТ на час и позволить ему провести это время бездумно, то включится именно эта система связей. Это состояние человеческого сознания по умолчанию, скука и мечтания. Наше эго.

Если провести в аппарате час, чем займется разум? Если вы похожи на большинство людей, то будете размышлять о прошлом или строить планы на будущее. Будете думать об отношениях, предстоящих планах и проблемах. Ученые установили, что у тех, кто страдает депрессией, тревожностью или комплексным ПТСР, СМППР чрезмерно активна.

И это понятно. Эта система отвечает за ответственность и неуверенность. Карающая сила, которая вступает в действие после чрезмерных раздумий и погружения в токсичный цикл навязчивых идей и сомнений в себе.

Заглушить СМППР можно с помощью антидепрессантов или галлюциногенов (в России запрещены – прим. ред.). Но самое эффективное средство – это осознанность.

Вот как это работает. Чтобы СМППР активизировалась, необходимы ресурсы для внутреннего фокуса. Если вы серьезно сосредоточены на чем‑то внешнем – например, на решении сложного уравнения, – у мозга просто нет ресурсов для одновременной внутренней и внешней концентрации. Поэтому, если срабатывает триггер, вы можете подавить активную СМППР, лишив ее источника силы – переключив всю энергию мозга на внешние стимулы.

Конечно, решать уравнение под влиянием триггера нелегко (хотя я годами занималась этим, заглушая СМППР с помощью работы). Кто‑то использует для той же цели алкоголь. А есть ли более простая и здоровая внешняя задача? Есть – концентрация на пяти чувствах.

Переключение внимания на то, что происходит вокруг тебя (теплая ванна, сладость спелого персика, печальный звук скрипки, запах шеи любимого человека) – прием очень сильный и мгновенный. Именно это и показала мне наша инструктор, когда предложила нам растяжку до ощущения дискомфорта, а затем с лазерной точностью переключила наше внимание на ощущение приятной боли. Вот почему я так расслабилась, лежа на подушках и ощущая, как мои руки, ноги и грудь существуют в этом мире. Потому что это ощущение полностью заглушило голос, который постоянно меня поправлял и наказывал.

В заглушении СМППР есть и еще один плюс. Когда эго заглушено, происходит рассеивание отношений между «я» и «другим». Нам легче войти в состояние взаимосвязанности, ощутить, что мы принадлежим чему‑либо – обществу, большому миру, разделяющему нашу глубинную человечность. Вот почему мне было намного проще погрузиться в визуализацию, когда я отправляла любовную энергию из легких прямо во вселенную. Я вовсе не погружалась в хипповый гипноз. Такая открытость основывается на абсолютно реальной науке.

Восстановительная йога – это один из способов заглушить СМППР. Стоит начать поиски, и вы познакомитесь с множеством упражнений на осознанность, которые смогут «заземлить» вас – выкинут из вашей чертовой головы прямо в мир. Я начала пробовать разные упражнения и спрашивала у друзей, что помогло им.

Некоторые устраивали встряску системам, беря в рот ледяной кубик или съедая щедрую ложку васаби. Это сразу же переключало их на чувственный опыт. Знакомый журналист добивался успеха, шлепая себя по лицу и ладоням. Лейси сосредоточивалась на ритмичном ощущении ходьбы по тротуару или на плавании в холодной воде. Еще одна моя подруга полностью растекалась, укрывшись тяжелым одеялом.

Большинство этих упражнений меня не устраивало, но некоторые из них я стала находить достаточно эффективными. Одним из любимых стало осознанное питание. В прошлом я никогда не прекращала работы во время обеда – пища исчезала каким‑то таинственным образом. Теперь же я замедлилась и стала сосредоточиваться на каждом кусочке. Я уделяла внимание фактуре и вкусу, медленно погружаясь в него. Раскрыло мне магию такого опыта самое обычное блюдо – цыпленок в пармезановой корочке от Pret a Manger. Даже не сэндвич! Самое жалкое, что можно придумать: сухая, холодная курица по космически высокой цене! Но в тот день я сумела полностью сосредоточиться на вкусе. Один укус принес сладость томатного соуса. Второй – нежность сливочного сыра. Третий – легкий хруст цыпленка в панировке. Каждый кусочек приносил новые фактуры и вкусы – и это было восхитительно. Немного внимания – и заурядное блюдо превратилось в нектар богов.

Еще одно упражнение осознанности стало гигантской тревожной кнопкой, которую я могла нажать в минуту кризиса. Однажды я ругалась с Джоуи по поводу домашних дел. Он разозлился и с грохотом опустил крышку на грязную кастрюлю. Я буквально взбесилась. Швырнула ложку в раковину и заорала, что не виновата, если он так помешан на чистоте. Мы стали орать друг на друга, и вдруг мне захотелось попробовать прием заземления, о котором я только что прочитала: считать цвета. Я стала носиться по комнате и считать все красное: обложка книги, настольная игра, цветочный горшок, платье на картине, цветок на подушке. Пересчитав все красное, я переключилась на голубое. Прием, достойный детского сада, – так можно успокаивать капризного малыша, но, к моему изумлению, разум очистился буквально через несколько секунд. Это было все равно что убрать громкость. Через две минуты мой благородный гнев полностью исчез. Это же такие мелочи. Нужно просто извиниться – и, возможно, вымыть эту чертову кастрюлю.

Я думала, что избавление от травмы будет сродни подъему пешком на шестой этаж с тяжелым чемоданом: тяжело завоеванным и болезненным. Оказалось, что за второй шанс не всегда нужно бороться – его можно получить бесплатно, как конфетку в ресторане. Неужели я сумею расчистить зловонное болото прошлого, засадив его одуванчиками и запустив туда бабочек? Неужели все так просто?

Нет, не совсем. Но это было начало.

Глава 21

Первые занятия восстановительной йогой были чудесны – почти наркотический улет от постоянной, тяжелой боли. И я записалась на новые курсы осознанности. Внимательный и открытый инструктор по медитации из Бруклина рассказал мне, что даже самые опытные монахи порой теряются и испытывают стресс во время медитаций. Я ходила на курсы, которые вел бывший наркоман, панк, с головы до ног покрытый татуировками. Он соединял неврологию с древним буддистским учением. Я даже испробовала высокотехнологичную медитацию, где сидела на эргономичных подушках в комнатах с идеальной акустикой и слушала музыку и электронные медитации.

Все это было отчасти полезно, и я стала искать все новые службы и занятия, которые могли бы помочь – все, что могла себе позволить.

Сначала я заглянула к подруге, занимавшейся акупунктурой. Она посмотрела на мой язык и сказала, что во мне слишком много жара.

– Имеешь в виду, что мне нужно… пить больше воды?

– Нет, это не означает, что у тебя температура, – объяснила она. – Твоя печень вырабатывает слишком много тепла. Западная наука этого не объясняет – просто поверь мне. Как ты себя чувствуешь?

– Я не могу сосредоточиться. У меня нет сил. И я тревожусь.

Она кивнула и сказала, что может вернуть мне энергию и покой. Подруга выписала мне китайские травяные таблетки, чтобы я купила их в Интернете, а потом воткнула иголки в лоб и уши. Одну иголку она воткнула в палец ноги, и по бедрам разлилось странное тепло.

– Ух ты! – воскликнула я. – У меня ноги горят!

– Да, эта иголка соединяется с чакрой бедер. А теперь закрой глаза и расслабься.

Я пыталась дышать глубоко и размеренно, но на вдохе меня раздражала иголка прямо под грудной клеткой.

Весь день у меня кружилась голова, словно я выпила чашку кофе, но не получила эффекта. Хотя я сумела сосредоточиться, акупунктура не заглушила психической боли. Я побывала у подруги еще дважды, оценила ее талант по достоинству, но мне этого не хватило.

Затем я обратилась в странную студию звуковых вибраций в Трайбеке, где прошла семинар по дыханию. Чешский психиатр Станислав Гроф, который провел тысячи психиатрических сеансов под воздействием ЛСД, предложил этот прием в 1968 году, когда наркотик стал незаконным и его пациентам потребовалась альтернатива. Холотропное дыхание – «гипервентиляция с тем, чтобы уровень кислорода и углекислого газа стал достаточным для галлюцинаций». Некоторые испытывали при этом настоящий катарсис, сравнимый с действием галлюциногенов. Я читала, что люди видели умерших родственников, вновь переживали самые тяжелые травмы и проходили через истинное очищение.

Я сидела в большой комнате с десятком других людей, и мы ритмично дышали около десяти минут. Когда инструктор сказал, что можно дышать нормально, я ощутила физическую галлюцинацию – мое тело оторвалось от земли и парило. Это странное ощущение можно было сравнить с тем, как кто‑то играл рядом со мной на волынке. Но никакого психического прорыва я не пережила и умерших не увидела.

* * *

Я даже записалась в группу поддержки переживших детские травмы. Это было совершенно неформально – группа друзей, собравшихся вместе по рекомендации знакомых. Мы не говорили: «Меня зовут Стефани, и в детстве я пережила насилие», хотя вполне могли бы. Все рассказывали свои истории и говорили о повседневной жизни. Многие плакали. Было трудно не сравнивать мою травму с чужими. Моя история оказалась не худшей – и мне об этом сказали. Когда я поделилась, что у меня есть бойфренд, мне ответили: «Хорошо, что ты не пережила сексуальное насилие и смогла построить нормальные романтические отношения. Хотелось бы мне быть на твоем месте». Меня охватило чувство вины. «Мне жаль», – пробормотала я, потому что не знала, что еще сделать.

Но, несмотря на наши различия, я поняла, что все мы во многом схоже ведем себя. Я узнавала себя в их рассказах, преувеличенных реакциях, их печали и тревожности. К сожалению, сходство опыта не помогло мне ощутить родство. Я считала, что их состояние такое же патологическое, как и у меня в последние месяцы. Они не перезванивают людям. Классический пример расстройства привязанности. Они винят себя за плохое настроение других людей, хотя не сделали ничего плохого. Тревожная привязанность, возможно, тревожность/избегание – а также искаженное самовосприятие!

Не помогало и то, что из всех присутствующих я испробовала наибольшее количество разнообразной терапии. Я оказалась в неловком положении некомпетентного псевдотерапевта, пытающегося утешить других, рекомендующего книги и приемы, хотя самой мне они не помогли. Я поняла, почему в группах поддержки всегда есть опытные модераторы, прошедшие специальную подготовку, – с этой ролью не может справиться человек, переживающий кризис.

Но одна особенность этой группы сделала мое присутствие ценным – я сумела понять, что комплексное ПТСР вовсе не делает человека монстром.

Все члены группы перенесли тяжелые травмы. Но все они изо всех сил старались прийти в себя так, чтобы никому не навредить. Они мрачно шутили, угощали всех хорошим сыром, когда собрания проходили у них в доме, и обнимали друг друга, когда кто‑то плакал. Все стремились защитить друг друга от негативных внутренних голосов. Это были талантливые и харизматичные люди, хотя и погруженные в самих себя. Они читали психологические книги, танцевали до упаду и писали яркие, жизнерадостные картины.

И это разбивало мне сердце. В начале каждого собрания мы усаживались в кружок и рассказывали, как прожили месяц. Почти никто не говорил «хорошо». «Нормально», – говорили мы. И я. Это всегда была борьба, дружба на грани, родитель-нарцисс, отправляющий пассивно-агрессивные сообщения. Мы все заслуживали лучшего. Почему же ни у кого не получалось просто «хорошо»? Мне страшно хотелось, чтобы у всех все было хорошо.

Вскоре мой календарь заполнился занятиями, связанными с травмой. Звуковые ванны, йога, группа поддержки, буддистские беседы, массаж. После занятий по йоге в Бруклине я кидалась в метро, чтобы успеть на класс медитации в центре города, а оттуда неслась на физиотерапию. Конечно, в таком темпе я неизбежно делала ошибки. Забывала перекусить или слишком много времени тратила на выбор эфирных масел и опаздывала на йогу, из-за чего теряла свои 15 долларов. И каждый раз я ругала себя: «Ты безработная, а тратишь деньги впустую! Ты живешь, как состоятельная светская дама! Вот только ничего приятного в твоей жизни нет – ни карпаччо из осьминога, ни яхт!»

Однажды я на пять минут опоздала на медитацию, и мне пришлось пробираться на свое место, перешагивая через других участников и судорожно извиняясь. Наконец, я со стыдом рухнула на свою подушку. Все считают меня безответственной! Они слышат, как я запыхалась! Я испортила всю атмосферу! А потом до меня дошло: я сожалею о своем несовершенстве в классе расслабления.

К «благополучию» я стремилась с тем же навязчивым перфекционизмом, что и в своей работе. Я чувствовала себя настоящим трудоголиком – паттерн был одним и тем же: за интенсивной радостью после достижения следовал приступ тревоги из-за поиска нового успеха.

Я решила сократить количество занятий, оставив только любимые – те, что приносили мне искреннюю и чистую радость. Стала медитировать дома – клала специальную подушку перед окном, выходящим на залив, и усаживалась в окружении растений. Я повторяла, что забота о себе не должна быть дорогостоящей или становиться обязательством. Истинное здоровье должно быть наслаждением.

Глава 22

Если я была готова медитировать, втыкать в себя иглы и пить странные настои, то обойтись без альтернативного лечения было просто невозможно. Этот метод с момента его изобретения то входит в моду, то выходит из нее. Я говорю о галлюциногенах (в России запрещены – прим. ред.).

Скажу честно – я училась в Санта-Крус и волшебные грибы были мне не чужды. Они немало радовали меня в мои двадцать.

Впервые я попробовала грибы в одиночку. Мне было двадцать три года, и я только что рассталась с киберпанком, которого смертельно напугала. Он бросил меня в октябре, я развлекалась на полную катушку до декабря, а потом все уехали по домам на праздники. Мне ехать было некуда и терять нечего. Поэтому в теплое и солнечное Рождество в Сан-Франциско я съела восемь грибов и запила их апельсиновым соком. А потом отправилась на крышу, уселась в шезлонг и стала любоваться проплывающими в небе радужными цветами и черепами. В наушниках гремела The Sunshine Underground, и грибы открыли мне дверь. Я оставила позади свое крохотное, смертное, мучающееся ненавистью к себе «я» и слилась со вселенной. Все вокруг было прекрасно, и я была частью этого великолепного творения. Каждая частичка моего тела была наполнена сочувствием к себе и восхищением самой собой. Я не могла сдержать эту радость. Я почти боялась, что, если сниму темные очки, из моих глаз начнут бить радужные лучи.

Грибы объясняли мне: «Ты вложила в эти отношения все, что у тебя было. Не была ни злой, ни склонной к насилию. Ты переживала стресс, терзалась тревогой, с головой ушла в работу. Но тебе двадцать три года, и ты ведешь шоу на NPR. Если ты еще не сумела идеально уравновесить свою жизнь, то лишь потому, что тебе всего двадцать три!»

Это духовное Рождество стало единственным в моей жизни моментом абсолютной любви. И получила я ее от самой себя. Это прощение меня изменило. Оно избавило меня от чувства вины за крах отношений – а ведь я терзалась этим чувством целыми днями. В тот вечер я заботилась о себе, как о любимом человеке. Приняла ванну и впервые за три месяца по-настоящему поужинала: половина яблочного пирога и дешевая китайская еда на вынос. В последующие недели я немного поправилась. Начала встречаться с другим мужчиной. Изменились мои духовные убеждения. После развода родителей я отказалась от образа сурового и жестокого Бога. Теперь я верила в некую силу, которая больше меня. Не деистическое существо как таковое… скорее идея о том, что вселенная может быть основана на любви.

Об эффективности псилоцибина и экстази (в России запрещены – прим. ред.) в лечении ПТСР доступно множество различной информации – в том числе конференции TED и книга Майкла Поллана «Мир иной». Немало историй о страдающих ветеранах, которые после первого же улета возвращались полностью исцеленными и полными жажды жизни. Грибы оказались идеальным решением для людей со смертельными заболеваниями. Приближение смерти ужасает, но после галлюциногенных сеансов многие пациенты примирялись с жизнью и смертью и преисполнялись готовности вновь вернуться в ткань вселенной. Грибы подавляют СМППР, рассеивают эго, позволяют взглянуть на свою жизнь с новой точки зрения – ребенка. Грибы строят связи между разделенными частями мозга, помогают найти творческие решения жизненных проблем и усиливают те области, которыми мы пользуемся недостаточно часто.

Но на меня грибы действовали хоть и сильно, но недолго. Ощущение свободы от сомнений в себе и уверенная любовь к себе самой длились всего несколько дней или недель. А потом ужас неизбежно возвращался.

Я пыталась избавиться от ужаса с помощью грибов каждые три-шесть месяцев в ботанических садах Беркли и Бруклина. Сидя под огромной елью, я накачивалась грибами мудрости, и они всегда возвращали меня в место покоя и уверенности. Не думайте, что это было весело и невероятно. Я часто плакала, открывала для себя жестокие истины и возвращалась с гораздо более отчетливым представлением об этом большом мире.

Но всегда существовала проблема доступа: ведь грибы – это наркотик класса А. Переехав в Нью-Йорк, я не сумела найти дилера, и мои запасы подошли к концу. Страх снова принялся омрачать мой разум, и, в конце концов, я перестала видеть красоту мира – только собственное безобразие. К моменту постановки диагноза я не принимала грибы уже два года.

И теперь, когда мне нужно было по-новому взглянуть на мир, я прибегала к излюбленному средству. В мессенджере Signal я несколько месяцев допрашивала своих друзей и нашла очень дорогую коноплю. Душным летним днем я словила кайф в ботаническом саду Бруклина – и снова увидела себя, словно через призматические линзы и полными любви глазами.

К сожалению, первые полтора часа были вовсе не призматическими. Я принималась кругами бродить по японскому саду, размышляя о том, как человечество принесло свои поверхностные потребности в антропоцен. У меня тоже было много потребностей. Потребности Джоуи, моих друзей. «Господи, – думала я. – Женщина должна просто обеспечивать, а не нуждаться. Худшее, что она может сделать, это заполнить пространство своим голодом. Своей истерией».

Моя агрессивная прогулка, в конце концов, привела меня к огромному, плоскому камню у луга, заросшего цветами. Я вспомнила собственные цели и решила посидеть на этом камне, чтобы понять, что я – не бесполезный кусок дерьма, даже если это станет последним поступком в моей жизни. Я забралась на камень и, усевшись там, принялась твердить, лупя себя по лбу: «Ты замечательная! Ты потрясающая! Ты прекрасная!» Это продолжалось, пока в голову мне не пришел вопрос: «Почему люди верят в тебя?!»

Почему? Может быть, во мне есть нечто, что заслуживает такой веры. Стоп. А кто верит в меня? Я пролистала ленту телефона. Милые сообщения от множества людей. Все они были такими умными. Такими талантливыми. Они прекрасно разбирались в людях, и ни одного из них нельзя было назвать идиотом. Я прочитала их последние сообщения. Подруга писала, что соскучилась. Другая сообщала, что, по ее мнению, я – один из самых забавных людей в ее жизни. А бывшая коллега – что именно мне она обязана своей карьерой.

Обычно, когда мне присылали комплименты, оправдывающие мое существование и доказывающие мою ценность, я отделывалась чем‑то вроде: «Оооо, это так миииило, но на самом деле я вовсе этого не заслужила», а потом бросалась в отходящий поезд, продолжала резать чеснок или принималась отвечать на следующее письмо.

Грибы показали, что мое комплексное ПТСР – это пустота. Когда Дастин не ответил мне в течение трех дней, когда Кэт рявкнула на меня, когда я сказала какую‑то глупость, когда Джоуи заперся в кабинете, чтобы хотя бы несколько часов отдохнуть от меня… черная дыра расширялась… Заполнить ее не удавалось, и она начинала нашептывать мне опасные вещи: «Почему ты для них не самая главная? Почему тебя не любят? Конечно, они хотят тебя бросить». Страх заставлял меня постоянно искать и требовать доказательств любви – по сто раз на день. И хотя друзья постоянно старались заполнить пустоту моей ненависти к себе добрыми словами, заверениями и комплиментами… черная дыра просто втягивала их в себя, превращая в жалкие крошки для моего ненасытного желания. Я отвергала их. И все добрые слова моих друзей пропадали втуне.

Но с помощью грибов я наконец‑то позволила им проникнуть в мою душу. Позволила себе поверить, что достойна этого.

Мелкие проявления щедрости и доброты перестали ускользать от меня. Они выбивали из меня дух, заполняли меня. Я просматривала сообщения на телефоне, и они вспыхивали, как драгоценные камни, освещая мой пейзаж, испещренный светом и сложностью, сорняками и чудесными цветами – в точности как луг, на который я смотрела. Сердце мое преисполнилось благодарности за каждое сообщение, даже за самое глупое и смешное. Я просто не могу быть чудовищем. Разве чудовище может получить столько доброты? Нет – меня сильно любят. Значит, я – волшебство.

Я громко рассмеялась. Сидела на камне, вокруг меня высились огромные подсолнухи, которые танцевали в такт моей радости. А потом я расхохоталась в голос – благо, рядом никого не было. Но вдруг я вскочила – и увидела пожилую пару. Меня охватило желание нанести на лицо и руки солнцезащитный крем. И! И ответить за всю доброту, которой друзья окутывали меня столько времени. Я так долго боялась писать людям и беспокоить их своей чепухой, но сегодня я схватила телефон и, обливаясь слезами, принялась рассылать благодарные комплименты всем подряд. «Ты – такой потрясающий, замечательный человек! Спасибо за дружбу!» Отправить. «Ты так много значишь для меня! Я благодарна судьбе за то, что у меня есть ты!» Отправить. «Было так приятно встретить тебя! Я скучаю!» Отправить.

И сразу же посыпались ответы. «О господи! Я тоже соскучилась! Я тоже тебя люблю! Не хочешь выпить кофе?» Я почувствовала себя Джоанной, нормальным человеком, может быть, даже из Миннесоты. Быть милой оказалось легко. Даже когда действие наркотика прошло, будущие планы и подтвержденные связи сохранили мне прекрасное настроение.

Несколько дней мне было очень просто находиться в мире людей. Я сделала десятки звонков и отправила множество сообщений – и все это с веселым апломбом. Но, как и следовало ожидать, через пару недель старые тревоги вернулись и я почувствовала, что разум мой возвращается к негативу. Грибная благодать никогда не длится вечно.

Но в этот раз что‑то было по-другому – возникла новая решимость сохранить эти откровения вне воздействия грибов.

Непроглядно-черная пустота в моей голове была протоптанной тропой, встроенной в мою программу. Я поняла, что никакие улеты – ни грибы, ни кислота, ни кетамин, ни гипервентиляция, ни айяуаска – не смогут переписать эту программу, сколь бы трансцендентальными они ни были.

И я поняла, что есть нечто, что может хоть как‑то бороться с пустотой: благодарность. Это был факел, рассеивающий темноту и освещающий путь вперед. А чтобы сохранить это пламя, нужно было питать его. Мне нужно было встроить благодарность в свою жизнь так, чтобы не иметь никакой возможности забыть или проигнорировать этот факт. Нужно было систематизировать свет.

Саманта говорила мне об этом сотню раз, а я не обращала внимания.

– Начните вести дневник и каждый день записывайте три вещи, за которые вы благодарны, – говорила она.

Я соглашалась, но в глубине души презрительно хмыкала: разве может такая глупость победить мою черную депрессию? На следующей неделе я возвращалась с пустыми руками, и Саманта вздыхала:

– Может быть, хоть что‑то одно будете записывать?

Я забывала. Упс! Опять ничего…

Но теперь мотивация на грибах оказалась достаточно сильной. Я поняла, что время пришло. У меня был смешной желто-розово-синий блокнот, который я забрала с работы. На нем была смешная надпись. И еще сотня стикеров! Очень подходяще для дневника благодарности.

Первую страницу я разделила пополам. В левой колонке я написала «Благодарность». В правой – «Гордость». Я собиралась записывать все, что доставляло мне радость, и то, как я могу доставить радость миру.

В первый день я записала в левую колонку три пункта и поразилась тому, как легко это оказалось. Плейлист, которым поделилась со мной подруга. Общаться с бойфрендом было легко и спокойно. Парень в закусочной случайно испек мне очень большой пончик, но все же отдал его с широкой улыбкой.

Правая колонка оказалась более сложной. Не каждый день получаешь потрясающее сообщение от человека, который считает, что обязан тебе своей карьерой. А что можно сказать про другие дни, самые обычные, когда ты не меняешь мир? В обычный день, когда сидишь перед телевизором или торчишь в социальных сетях? Я играла с котом, рассеяно грызла что‑то. Ходила к врачу, а потом пару часов бесцельно слонялась по Манхэттену, съела пончик и встретилась с друзьями. Как это улучшило хоть чью‑то жизнь? Как я доказала свою ценность, свое право на жизнь? Но потом я вспомнила, что рассмешила друзей. Уже что‑то. Достаточно ли этого? Для дурацкого дневника – возможно. Я записала этот пункт. Я эффективно пообщалась с коллегами. Борщ вышел неважный, но я все же его сварила. Я несколько минут сидела, уставившись в пустой лист. Что еще? Утром мне нужно было взять анализ кала, и я поразительно успешно с этим справилась! Да, этим можно гордиться.

Закончив, я подумала: «А это было совсем не больно!»

Несколько недель я исправно заполняла блокнот. Припоминать собственные радости было проще, чем те, что я доставила другим. Поначалу я вспоминала всякие мелочи. Кофе, купленный для кого‑то. Отправленная открытка.

Но через пару недель такой работы я поняла, что мелочи – это все. Именно мелочи вспоминала я в конце дня. Простые шутки, которые меня насмешили. Красивый букет, увиденный в кафе. Кот, который пришел приласкаться, почувствовав, что мне грустно. Все это вселяло надежду, дарило радость и утешение. Из этого складывалась гармоничная жизнь.

Если простой букет может сделать этот мир более терпимым, то и мои мелкие поступки значат больше, чем мне кажется. Может быть, когда я готовлю ужин, слушаю болтовню друзей или делаю комплимент соседке за красивую клумбу, я делаю этот мир терпимым для других людей? Может быть, вечерами эти люди тоже подводят итог своим приобретениям и потерям и, вспоминая мои поступки, улыбаются от радости.

Мой глупый маленький блокнот со стикерами выполнил свою цель – заставил меня видеть не только плохое, но и хорошее. Я записывала в дневник, что Марк или Джон прислали мне сообщение без причины. Разве они сделали бы это, если бы им не было до меня дела? Я записала, как крепко обнял меня друг при встрече. Когда Джимми прислал мне смешной мем, я не просто смеялась, но и записывала, что почувствовала себя особенной: ведь когда он увидел что‑то смешное, то захотел поделиться этим именно со мной. Повсюду я видела свидетельства волшебства.

Эта человеческая щедрость оставалась со мной. И заполняла пустоту.

Это было как с едой: когда находишь время, чтобы распробовать вкус, тебе становится нужно все меньше. Идея не новая, но вспомнить ее никогда не поздно. Как сказала Мелоди Битти: «Благодарность превращает то, что у нас есть, в достаточное количество, и даже больше».

Благодарность подняла планку моего настроения от постоянного мучения из-за боли существования до почти приличной жизни. Впервые за долгое время вернулась радость. Я стала больше смеяться, наслаждаться обществом друзей, перестала ненавидеть себя. Я чувствовала себя почти так же, как до срыва. Была эффективной и почти счастливой. Я взяла пару заданий на фрилансе, чтобы постепенно вернуться к работе, и у меня все получилось. Но новая радость была очень хрупкой. Вряд ли она сумела бы выдержать нагрузку путешествия во времени.

Я могла заземлиться и преисполниться благодарности. Могла целый час медитировать. Но если после этого я поднималась с дивана, входила в гостиную и видела, как Джоуи от злости ломает карандаш, я могла расплакаться. Если на вечеринке я встречала бывших коллег и разговор заходил о новых жертвах моего начальника, я чувствовала, что мама снова сжимает в кулаке мои волосы. Я на два часа проваливалась в свое детство, а там мало за что можно было быть благодарной.

Чтобы выйти из этого состояния, я занималась дыхательной гимнастикой и считала цвета. Но заземление и благодарность были всего лишь паллиативом, а мне нужно было лечение. Я по-прежнему занималась симптомами, а не причиной, и мне никогда не исцелиться, если я эту причину не найду и не устраню. Мне удалось стабилизировать настоящее. Настало время нырнуть в прошлое.

Часть III

Глава 23

И тогда я вспомнила о Сан-Хосе.

У наших родителей есть другие имена. В смешанной компании мы называем их «мама» и «папа». Но когда люди уходят, отцы становятся «папуликами», а матери – «мамочками». Родители моют контейнеры для школьных завтраков и складывают в банки свежее печенье. Они смотрят «Ремонт на диване», китайские мыльные оперы и болливудские фильмы, латая дыры на джинсах тканью платьев, из которых мы выросли. Родители нечасто общаются с нашими друзьями, но друзья не обижаются, потому что они слишком заняты поеданием вкусностей, приготовленных мамой. Родители не знают, что такое тыква Баттернат, гегемония, кто такой Вальтер Беньямин, в чем разница между Бушем и Гором, потому что ни один из них не похож ни на фашиста, ни на коммуниста, так что все равно. Суть Америки в том, что понимать необязательно: система вполне может функционировать сама по себе.

Наш город – город иммигрантов. Наши родители родились не здесь – да и многие из нас тоже. Все приземлились в аэропорту Сан-Франциско и сорок пять минут ехали на юг мимо фабрики мороженого прямо в Сан-Хосе. Все свернули с трассы и увидели торговые центры с яркими вывесками – и азиатские супермаркеты. «Почти как дома», – думали наши родители. Когда открывались окна, они чувствовали запах цветов в теплом воздухе. В Сан-Хосе почти никогда не бывает холодно. Этот регион называли «Долина сердечной радости», потому что до 60‑х годов здесь выращивали большую часть цветов и фруктов страны. Настоящий Эдем. «Как дома, только лучше», – говорили себе родители. Мы считаем это пригородом. Для них это был рай.

У всех наших родителей был акцент, и у некоторых из нас тоже, но никто из нас этого не слышал. Когда я была подростком, в Сан-Хосе меньшинства составляли большинство. Когда растешь в таком месте, это может показаться парадоксом. Такого не должно быть. Но именно так и было.

Взрослея, мы начинали обижаться на то, что в переписи нас всех называли «азиатами» или «латиноамериканцами». Мы злились на стереотипы, которые превращали нас в упрощенные карикатуры на самих себя. Но в юности большинство меньшинств действительно объединяло нас. Мы настолько регулярно сталкивались с культурами друг друга, что все странное становилось для нас нормальным.

Мы не забывали снимать обувь, входя в дом школьных друзей, чтобы посмотреть сериал. Запах этих домов сначала удивлял, а потом становился привычным: карри, благовония, рис, сладости. Мы понимали, что не нужно спрашивать, чем занимаются наши отцы, потому что никто этого не знал: они надевали галстук и каждое утро уезжали в Кремниевую долину делать что‑то техническое. Мы знали, что индийцы и филиппинцы танцуют лучше всех, потому что видели их свадьбы и праздники. На индийских свадьбах мы прыгали вокруг и веселились до упаду, а на филиппинских торжествах в честь старших сестер наших друзей чинно танцевали с девушками, которые всегда знали каждое движение. Мы с радостью и любопытством ели то, что на наших глазах готовили матери друзей, и безжалостно дразнили немногочисленных белых, которые не решались на это. Мы предлагали им острые блюда и хохотали, когда они морщились и глаза их наполнялись слезами. Мы знали, что у филиппинцев отличная одежда из 555 Soul. Белые девушки и страстные вьетнамки могли скидками заманить нас в Abercrombie. Тайваньские девушки летом уезжали на родину и возвращались в нарядах с самыми неожиданными бантиками и кружевами. А азиатки и мексиканки лучше всех умели красить глаза и губы.

И мы знали, что можем позаимствовать друг у друга. Можно было принести в школу острую масалу, даже если ты не был индийцем. Я была вице-президентом японского клуба. Иногда мы одалживали друг у друга блеск для губ или джинсовые мини-юбки, но мы всегда знали, что выходить из дома нужно в длинной юбке, а переодеться можно в школьном туалете. Некоторые из нас пили, некоторые курили, некоторые занимались сексом. Никто не доносил друг на друга. Мы знали, какие будут последствия.

Будем честны: некоторые родители считали, что их дети не могут сделать ничего плохого. Мать Джеральда Чана никогда не сказала о нем плохого слова. Она считала, что он – дар божий для человечества, и Джеральд был с ней согласен. Матери Элис Нго и Бетти Чин каждый день приносили им свежие, вкусные обеды. Люси Трен и ее подружки каждые выходные совершали налеты на большой торговый центр на деньги родителей.

Большинству родителей было довольно легко угодить. Когда их дети терпели неудачу, они просто немного разочаровывались. Джилл Ченг говорила, что родители никогда ее не бьют. Они лишь качают головами и расстраиваются, если она получает плохую оценку. Ей говорят, что нужно больше стараться. Ну прямо как в кино. Мать Лесли Нгуен иногда ее наказывала. Однажды я слышала, как она кричала на Лесли, когда та вернулась слишком поздно. Но все это были сущие мелочи.

Наших родителей не учили размеренно дышать, чтобы успокоиться. И многих из них не учили воздерживаться от розог.

Я очень хорошо помню это. Когда выставляли оценки, в школе воцарялась атмосфера тревожной паники. Я видела, как дети сьеживались в коридорах, зажимали голову коленями. Кто‑то из них был неподвижен, кто‑то дрожал. Многие плакали. Можно было увидеть девочек, закрывших лицо руками, в окружении сочувствующих друзей. Это были обладатели четверки с плюсом или даже тройки.

На вечеринку в отеле в выпускном классе пришли копы. Нас было человек сорок. У нас была бутылка водки, и мы курили украденные сигареты. Услышав голоса взрослых, я быстро сориентировалась и спряталась под низкой кроватью. Когда полиция принялась решать, что с нами делать, девочка, сидевшая прямо надо мной, заплакала. Кто‑то бормотал сквозь слезы: «Мама отправит меня обратно во Вьетнам!»

Еще мы собирались возле переносных классов позади школы. На краю асфальтированной площадки стоял большой бледно-желтый морской контейнер, и именно здесь собирались грустные дети. Каждый день мы копили свой гнев и ненависть, а потом приходили к этому контейнеру и кидались в него едой. К концу года он обещал стать абстрактным шедевром Джексона Поллока из шоколадного молока, соуса к спагетти и газировки. А потом мы играли в любимую игру: «У кого вышло хуже?»

Помню, как мать одного мальчика гасила о него сигареты. У другого запирали спальню и заставляли спать на диване: по мнению матери, он был настолько бесполезен, что не заслужил комнаты. Мать моей лучшей подруги гоняла ее по всему дому, лупя изо всех сил и твердя, что она ничтожество. Однажды, чтобы разбудить, мать ее чуть не задушила. Я рассказывала о синяках на своих ногах, о том, как свернулась в клубок, когда меня столкнули с лестницы. Мы обсуждали логистику насилия: лучше когда тебя лупят чем‑то узким, вроде палки, или чем‑то большим и плоским? Что больнее – ссадины или синяки? Что обиднее – унижение или невнимание?

Отец моего друга однажды настолько разозлился, что среди ночи изо всех сил пнул дверь его комнаты так, что та разлетелась в щепки. А потом набросился на мальчишку. На следующий день тот пришел в школу весь в синяках, и только тогда я решилась. Сказала, что позвоню в полицию. Это ненормально. Он умолял меня не делать этого.

– Это убьет мою мать! Она не может с ним развестись, – твердил он. – Пожалуйста, не надо! Это разрушит нашу семью!

– Но она не может помочь тебе, – твердила я. – Мне нет до нее дела. Я хочу защитить тебя.

– Чтобы защитить меня, нужно защищать ее, – ответил он.

Я промолчала. Я ничего не сказала – как все остальные.

Наши родители знали, что такое голод. Они были беженцами. В школьных альбомах целые страницы Нгуенов и множество Тренов. Их родители помнили о жизни в лагерях. Иногда они тратили все свои деньги, потому что помнили, каково это, потерять все сбережения за месяц, за неделю, за минуту по воле диктатора или чужой бомбы.

Наши родители были одиноки. У многих остались на родине братья, сестры и родители, которых они почти не видели. Им приходилось воспитывать детей без поддержки большой семьи, что было у многих белых детей. У некоторых родителей не было документов. Хоть и чувствуя себя в безопасности в окружении таких же, как они, родители никогда не забывали, что здесь они гости.

Наши родители не говорили об утратах. Иногда они невзначай могли сказать о солдатах или жестоких отцах, но никто не говорил о том, что было на самом деле: насилие, сексуальное насилие, нищета, война. Но даже в детстве, не понимая, что это такое, мы чувствовали, как оно пробивается в наше настоящее. Мы чувствовали, как что‑то большое и темное постоянно присутствует в нашей жизни. Это была боль наших родителей.

И когда те поднимали руку, мы подставляли щеки. Мы становились объектом их гнева, потому что они страдали, чтобы не страдали мы, чтобы мы по субботам могли смотреть мультфильмы, есть сладкие мюсли, поступать в колледж, доверять правительству и никогда не голодать. Мы все прощали, принимали удары и ожоги и получали отличные оценки, чтобы навсегда стереть мрачное прошлое родителей. Мы сделали это, как твердят они теперь. Поступили в хорошие колледжи, пошли в интернатуру и на стажировку, построили успешные карьеры в больших городах, стали зарабатывать достаточно, чтобы купить мощные стереосистемы для наших современных квартир. Мы осуществили «американскую мечту», потому что у нас не было другого выхода.

Очень долго я представляла свое детство именно так. Твердила себе, что обижаться не на что. Жизнь такова. Это цена за детство, проведенное в Долине сердечной радости. Моя история была такой же, как у всех.

Но теперь я не была в этом уверена.

Глава 24

По дороге из аэропорта в Сан-Хосе я врубила Work Jimmy Eat World – дань памяти той мне, которая в последний раз ехала по этой дороге. Каждый день, отправляясь в школу, я слушала эту песню – гимн будущего бегства. Можем ли мы прокатиться? Убраться из этого места, пока у нас еще есть время…

Меня охватила гордость за себя-подростка – ведь мне удалось превратить этот поп-гнев в настоящую ракету, на которой я сумела улететь из этого чертова города. А потом я содрогнулась, представив, что та девочка подумала бы обо мне, о моем добровольном возвращении, несмотря на по-прежнему синие волосы и тяжелые ботинки.

Я вернулась в Сан-Хосе, чтобы удостоверить насилие.

Вернулась, потому что с момента постановки диагноза сомневалась в надежности воспоминаний.

Теперь я знаю, что туман диссоциации изменил мои воспоминания об этом месте. А недавние мои исследования усилили скептицизм. Некоторые ученые в ходе экспериментов внушали участникам ложные воспоминания: они заставляли людей поверить, что в детстве они потерялись в торговом центре^1, или в то, что существовала видеозапись крушения самолета 11 сентября, хотя такой записи никогда не было^2. Наши воспоминания очень ненадежны. Наш мозг постоянно их переписывает. Даже сам факт формирования или повтора воспоминаний в мозге может их изменить^3. С момента отъезда из Сан-Хосе я часто вспоминала о насилии по отношению к себе и другим детям из нашего города. Насколько эти воспоминания правдивы – или я пропускала картинку через копир слишком много раз и она превратилась в зернистое, размытое пятно?

Возможно, все, что я помню о своем детстве в Сан-Хосе, умножилось, будучи пропущенным через мощный объектив моей травмы. Не были ли воспоминания порождением моего чрезмерно активного, зацикленного на страхе воображения? Действительно ли все дети рыдали из-за не самых высоких оценок? Действительно ли все находились на грани? Да, родители некоторых моих близких друзей были склонны к насилию. Но не выбирала ли я для любви именно таких людей? Может быть, меня тянуло только к тем немногим, кто пережил насилие, а на остальных я не обращала внимания?

Узнав о том, как комплексное ПТСР влияет на мозг, я утратила веру в собственный разум. Каждый раз, когда я будила воспоминания, их окружали сомнения и вопросы, не дающие мне четко понять свое прошлое.

Какую часть собственного опыта я проецировала на других детей, чтобы не оставаться в одиночестве? Насколько мое понимание иммигрантской травмы связано с очень узким пониманием собственного опыта? И не является ли такое понимание расистским? Я считала насилие и плохое исполнение родительского долга центральной идеей своего сообщества – не являлось ли это негативным, нездоровым стереотипом?

Вот почему я возвращалась: я хотела понять, была ли моя травма личной или общественной. Я хотела понять травму – и по-настоящему понять свою общину. Понять, как это место повлияло на меня. Я хотела понять правду, потому что не могла проверить, что на самом деле происходило в стенах нашего дома. Единственные свидетели, родители, не заслуживали доверия. Они категорически отрицали любое насилие по отношению ко мне. Но если мои воспоминания об общественной травме верны, то они подтвердят воспоминания о моей личной травме. Это подтвердит действия моего поврежденного мозга. И мой здравый смысл.

Я не знала, сможет ли кто‑нибудь в Сан-Хосе довериться мне настолько, чтобы рассказать правду. Ведь я сознательно оборвала все наши связи на пятнадцать лет.

Я отвергала все запросы в друзья от своих бывших одноклассников. В кампусе колледжа я делала вид, что не замечаю их, когда они проходили мимо. Я удаляла их сообщения. Ко всем выходцам из Сан-Хосе я относилась так же, как к коробке с видеокассетами на верхней полке моего шкафа – это была часть прошлого, которой мне не хотелось касаться. Но теперь мне нужно было просить у них помощи.

В соцсетях я написала большой, дружелюбный пост, где объясняла, что пишу книгу о травме. Я призналась, что была жертвой насилия, и написала, что хотела бы поговорить с другими выходцами из Сан-Хосе об этой проблеме, естественно, сохраняя их анонимность. В конце я жизнерадостно написала: «Давайте вместе положим конец циклу травмы и насилия!» А потом отправила неловкие сообщения самым популярным старым знакомым с просьбой поделиться моим постом. Все они любезно согласились, и я стала ждать. Неделю. Две. Никто не откликнулся. Я искренне надеялась, что это потому, что все одноклассники запомнили меня безумной ведьмой и предпочли не иметь со мной дела. Это было в тысячу раз лучше другого варианта: ни у кого больше не было подобного опыта. Я снова оказалась единственной.

В конце концов, я решила, что единственный способ узнать правду – вернуться на место преступления. Я арендовала машину, заказала комнату в мотеле и связалась со своими старыми учителями, чтобы договориться о встрече. И вот через полтора десятка лет после отъезда я возвращалась к истокам. И включила радио погромче. На все нужно время, малышка, ты еще в середине пути. Все будет хорошо.

Двигаясь по трассе, я считала съезды. Проехала Сан-Бруно, Берлингейм, Редвуд-Сити. Дорога петляла между холмами между Сан-Франциско и Сан-Хосе. В детстве я ездила по этой дороге множество раз, когда мы с отцом отправлялись в Хайт, купить дешевые сережки и готические комиксы. Помню, как смотрела из окошка на бескрайние покатые холмы, волнистые зеленые поля, которые тянулись бесконечно и мгновенно меня усыпляли.

Но эти холмы были не такими, какими я их помнила.

Пейзаж за окном не вызывал умиротворения. Было в этой красоте что‑то бунтарское: невысокие, скалистые горы, устремленные в небо пики и зеленые каньоны. Эти горы были покрыты пышными полями трав и небольшими рощицами – компактными дубами, серебристыми соснами, пряными эвкалиптами. Сквозь открытое окно до меня доносились чудесные ароматы. Даже сорняки были великолепны: целые поля желтого древесного щавеля колыхались на ветру. Иссиня-зеленые поля в идиллии тянулись на мили, и нигде не было ничего ровного – дорога извивалась, то поднимаясь, то опускаясь.

Вот это да!

– Раньше всего этого не было, – произнесла я вслух.

За время моего отсутствия Кремниевая долина сильно разбогатела. Может быть, технологические компании решили создать новую природную достопримечательность? Но как они могли привезти столько земли? Разве можно построить ущелье? Наверное, раз они это сделали.

Я десять минут бессмысленно таращилась на каньоны и коров, прежде чем прийти к очевидному и печальному выводу: здесь всегда было так красиво. Просто я этого не замечала.

Для меня Сан-Хосе было местом боли. Местом, где люди беспричинно жестоки. Когда меня спрашивали, стоит ли сюда ехать, я морщилась и говорила, что это пустыня – люди здесь неинтересные, доверия не заслуживают, а свою драгоценную жизнь придется проводить в прогулках по местному торговому центру.

Но ведь это была неправда, верно?

Здесь было красиво – невероятно красиво. И дело не только в холмах. Я проезжала через городки, засаженные магнолиями и жимолостью, над которыми колыхались листья высоких пальм. Столько цитрусовых. Повсюду я видела яркие шары апельсинов, лимонов и грейпфрутов.

Вулф. Баском. Я съехала на Стори-роуд, въехала на парковку King Eggroll, рухнула лицом на руль и заплакала – нет, по-настоящему зарыдала. Я всего лишь доехала, а мне уже стало ясно, сколь многого лишила меня диссоциация.

Чтобы успокоиться, я отправилась в торговый центр. Знакомые запахи магазинов, запахи ластиков и лекарственных трав. На стойках я видела дешевые пластиковые подносы с вьетнамской едой, и мне хотелось купить все, что смогу донести. Столько тепла и радости. Немыслимо. Долина сердечной радости. А я все это потеряла.

Эта потеря могла произойти двумя способами. Я могла не обращать внимания на всю эту красоту, потому что была заперта в своем крохотном, мрачном мирке семейной дисфункции. Я была настолько подавлена ответственностью за собственную жизнь и жизнь родителей, что у меня просто не было времени выглянуть из окна и насладиться красотой колибри и клевера.

Второй вариант – я просто пережила это. Когда я жила здесь, кожа моя всегда была покрыта темным загаром. Я круглый год бродила с приятелями по полям и делала маленькие дротики, втыкая острые шипы агавы в головки пахучих ромашек. Каталась на скейтборде по огромным тротуарам, подставляя лицо солнцу. Летом я собирала вишню вместе с Тетушкой. Она поднимала меня повыше, я срывала сладкие, черные ягоды с веток и кидала их прямо в рот. Я пользовалась всеми благами и теплом этого места, но мои воспоминания об Эдеме были стерты. За непростые годы все мое детство исчезло вместе с семейными фотографиями, которые я уничтожила, когда ушла мама.

Я выбросила не только плохое.

Я выбросила все хорошее.

Мне стало больно.

Я вернулась к прокатной машине и захлопнула дверцу, прежде чем меня охватило горе. Руль впечатался в мой лоб. Из глаз хлынули слезы. Колоссальная утрата. Целое детство счастья. Основа для счастливой жизни. Умненькая девочка с выпавшим молочным зубом, которая улыбалась и с легкостью заговаривала с незнакомыми людьми в супермаркете. Стерта навсегда. Какая потеря. За окном машины пели птицы. День выдался на редкость теплым и безоблачным.

В душе моей зародились сомнения. Если я смогла превратить горы в холмы, то что еще сотворил мой поврежденный мозг?

Можно ли верить психически больной женщине, когда она рассказывает собственную историю?

Я сделала глубокий вдох и покатила дальше, направляясь к школе Пьемонт-Хиллз. За несколько кварталов я остановилась на светофоре. Мимо меня проходили школьники, сгибаясь под весом своих огромных рюкзаков. Мешковатые худи скрывали их глаза. Все они были азиатами. Всего половина второго, неужели они так рано закончили? А потом боковым зрением я заметила нечто удивительное. Неужели это Картер Ву? Я моргнула. Нет, не может быть. Картеру Ву уже за тридцать. Но это был именно он, именно он переходил улицу, презрительно выпятив нижнюю губу.

У меня никогда не было откатов, да и призраков я никогда не видела. Но здесь я не была много лет. И откаты – именно то, за чем я приехала. В этом и был смысл путешествия.

Большая парковка перед школой теперь была покрыта элегантными навесами с солнечными батареями, и это меня возмутило. Я училась в ветхой государственной школе, которой вечно не хватало денег. И мне это нравилось. Как они смеют оспаривать мои воспоминания, делая все вокруг таким симпатичным?

В коридорах было пусто – все сидели по аудиториям. Кампус, как и весь Сан-Хосе, медленно расползался во все стороны. Вокруг старой школы появлялись новые здания и корпуса, и теперь школа больше напоминала обветшавший колледж, чем обычную школу. В большом зале висели постеры, почти такие же, как когда‑то делали мы. Но появились новые клубы. Например, чайный собирался по четвергам. Был еще военный клуб.

Я остановилась у целого ряда фотографий на стене. Школьное самоуправление – президенты, секретари, журналисты, казначеи классов. Правящая элита школы. Я стала считать: сорок Нгуенов, Ченов и Энрикесов. Ни одного белого. У всех были черные волосы, чистая, смуглая кожа и широкие, сияющие улыбки.

Возле художественного класса я встретила собственный призрак. На девочке были темные очки, футболка с героем комикса на груди и мешковатые штаны. Она прошла мимо меня, нахмурившись, и я остро почувствовала ее обиду. В моем воображении коридор быстро заполнился тенями качков, скейтеров, популярных в школе вьетнамцев, чол (чола – член криминальной латиноамериканской женской группировки), и все они пугали, никто из них не был моим другом. Магия, не правда ли? Некоторые философы считают, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Все, что случалось раньше, просто находится в другом измерении и становится недоступным хрупкому человеческому разуму. И мы глупо и беспомощно несемся к катастрофе, как несутся к обрыву стаи леммингов. Мы даже не подозреваем, что нас ждет.

В крыле, где занимались физикой, призраков не было – здание построили недавно. Я заглянула в комнату 2А. Там было полно школьников. Мистер Дрис пригласил меня войти:

– Не обращайте внимания. Урок почти закончен.

Я вошла. Дети не обратили на меня внимания. Атмосфера класса была еще более экстремальной, чем когда школьницей была я. Все вокруг оказались азиатами, кроме одного светловолосого мальчика. И конечно же, мистера Дриса.

– Тебе нравится? – спросил он, с широкой улыбкой вскрывая коробку с Amazon с фотоаппаратом, купленным для предстоящего отпуска. – Теперь у нас есть мансардные окна и стеклянные витрины. Помнишь те дурацкие переносные компьютеры? Если они стоят на одном месте десять лет, какие же они переносные?

Мистер Дрис немного постарел, но мне он показался точно таким же, как раньше. Он походил на человека, которого травили в школе, но потом он легко перешел на другую сторону и приобрел поразительную уверенность. В школе его любили, потому что он был очень веселым, у него была красивая жена, а на руке вытатуированы все двадцать аминокислот. На первом уроке биологии он сказал нам:

– Да, я буду ругаться. И вы можете ругаться – меня это не волнует. Это никак не помешает вам учиться. Если вы пожалуетесь на меня родителям, никому не будет до этого дела и в первую очередь мне. Так что можете не трудиться.

И я сразу же ему поверила.

Когда прозвенел звонок и дети выбежали из класса, я нервно поерзала на металлическом лабораторном стуле.

– Ммм, для начала… Вы помните меня?

– Конечно, помню.

– Не страшно, даже если забыли. Я училась у вас всего три недели, а потом перешла на физику. Но если помните… А что вы помните обо мне?

Учитель склонил голову набок.

– Вы были яркой ученицей, – сказал он. – Очень собранной. Вряд ли смогу еще что‑то добавить.

Я сделала глубокий вдох.

– Не уверена, что вы знали, что я живу одна. Что мои родители не жили со мной – мама уехала в то лето, когда я поступила в старшую школу, а отец практически бросил меня в первый же год. Не знаю, говорили ли другие дети о том, что мне приходилось делать, чтобы выжить.

– Нет, я об этом не знал. Это ужасно. Господи, какие ужасные родители!

Учитель не разочаровал меня, потому что лишь немногие набирались смелости признать нечто настолько ужасное и истинное.

– Я даже не представлял. Вы отлично справлялись и прекрасно все скрывали.

– Я рассказывала об этом своим лучшим друзьям, которым тоже приходилось переживать нечто подобное. И мне казалось, что, когда я училась, так было со всеми. Вы же работали тогда. Скажите, многие ли дети подвергались насилию?

Я думала, что мистер Дрис задумается над ответом, но он отвел глаза в сторону и сразу же ответил:

– У меня была одна ученица. Я знал, что отец ее избивает, и сообщил в службу защиты детей. Маленькая вьетнамка, да и отец не больше. Крохотный человек избивал свою крохотную дочь. Ее забрали в интернат, а там наркоманки все у нее украли и затравили ее. Вряд ли от этого ей стало лучше.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня.

– Впрочем, нет… Посмотрите… Лица моих учеников каждый год одни и те же. На три класса у меня лишь один белый мальчик. И он супербелый! Из Финляндии! Еще у меня учатся двое индийцев и ребята с Ближнего Востока. Как‑то у меня было трое таких учеников – уникальный год! За шестнадцать лет преподавания у меня было три или четыре чернокожих ученика. А азиаты? Их бесчисленное множество. Их число приближается к бесконечности. На первый взгляд, у них идеальная жизнь. У них есть все, чего нет у бедных. Они сидят на уроках с айфонами за 1000 долларов. Печатают на макбуках. Но все они переживают тяжелый стресс. Они учатся из последних сил, чтобы их матери могли похвастаться в теннисных клубах: «Мы поступаем в Беркли и Гарвард!» Поэтому детям приходится учиться даже ночами.

– Но почему?

– Все дело в их матерях! – мгновенно ответил мистер Дрис. – Они не оправдали ожиданий старшего поколения в условиях культуры, где это обязательно.

Я судорожно писала в блокноте, опустив глаза и изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение. Эта логика казалась мне упрощением – некой экзотической полуправдой.

В детстве я не задумывалась над расовыми вопросами. Но потом поняла, что в соотношении между цветными учениками и белыми учителями в нашей школе была некая странность.

В 60‑е годы в Пьемонт-Хиллз единственными азиатами были дети японских сельскохозяйственных рабочих, которые собирали цветы, апельсины и вишню. В 70‑е в Сан-Хосе хлынула первая волна вьетнамских беженцев. Это была элита – врачи и политики, у которых были средства на бегство с родины. Поначалу в школе любили вьетнамских учеников, потому что у них было хорошее образование и родители-интеллектуалы. Они получали отличные оценки, тем самым поднимая стандарты обучения. А в 80‑е годы появились другие беженцы, бедные и отчаявшиеся. У них ничего не было, кроме одежды. Они долгое время находились в лагерях в Малайзии и на Филиппинах. С 1975 по 1997 год в США перебрались около 880 000 вьетнамских беженцев^4, и осели они преимущественно в Камп-Пендлтон в Калифонии. В Сан-Хосе сейчас проживает более 180 000 вьетнамцев – самая большая вьетнамская община в городе за пределами Вьетнама.

В 90‑е годы китайские и южноазиатские иммигранты, получив рабочие визы, стали работать инженерами в Кремниевой долине. К 1998 году треть ученых и инженеров этого региона происходили из самых разных стран. В то же время в Америке возник дефицит учителей и медсестер и появились филиппинки, которые приехали заботиться о наших старых и малых.

В нашей школе больше половины учеников были азиатами. Около 30 процентов приехали из Латинской Америки, чернокожих и белых было очень мало. Но большинство наших учителей были белыми. В пятом классе, когда мы изучали отцов-основателей, мы отмечали День колоний – одевались в костюмы американских колонистов и писали гусиными перьями. Теперь мне кажется очень странным, что учителя смотрели на целые классы азиатов и латиносов в кружевных шляпках и жилетах и не видели в этом никакой проблемы. Был и еще один урок насильственной ассимиляции – интернаты для детей индейцев. «Убей индейца и спаси человека». Китайцев в Сан-Франциско заставляли подстригаться по местным обычаям. Зато их научили вышивать крестиком.

Я подумала, что расовый раздел делал белых учителей, подобных мистеру Дрису, слепыми к нашим проблемам – иммигранты отлично умели сливаться с пейзажем. Но именно к мистеру Дрису я обратилась бы за помощью, если бы она мне понадобилась. Мистер Дрис всегда казался мне человеком, способным помочь, несмотря на расу и происхождение. Способным преодолеть непонимание и сломать двери, чтобы спасти. И то, что за шестнадцать лет преподавания лишь одна ученица обратилась к нему за помощью, казалось… странным. Даже, неправильным.

Но, конечно, странным было бы, если бы школа была такой, как я ее запомнила: рассадник межпоколенческой травмы иммигрантов. А если правдива его версия реальности, если он работал в конкурентной школе, где родители навязывали детям жуткую тревожность меньшинства, желающего заполучить все привилегии большинства, то в этом нет ничего странного.

– Наша школа непохожа на другие, – сказал мистер Дрис. – Дети сбиваются в банды, много бездомных. В каждом классе есть девочка, подвергшаяся дома сексуальному насилию. Не могу представить, как там работать. Эти дети выросли совсем в другой среде.

Я говорила со множеством учителей, и все они соглашались с мистером Дрисом. Они показывали мне фотографии своих учеников, ставших радиологами и педиатрами. Один гениальный ребенок поступил в Массачусетский технологический институт, потом не смог найти работу, среди ночи вернулся в школу, привязал к шее блины от штанги и утопился в бассейне. Школьники нашли его тело утром. Один учитель рассказал, что его ученица покончила с собой, только потому что не сумела блестяще написать сочинение. Учитель неверяще повторял ее слова: «Я не сумела блестяще написать сочинение!» После этого признания преподаватель не мог спать всю ночь. Он рассказал об этом жене – как учитель, он просто не мог себе этого представить. Что он мог сделать, чтобы справиться с этой проблемой? Но все это были отдельные случаи. Аномалии.

А потом я поговорила со своим любимым учителем-азиатом, и он предостерег меня:

– Будьте осторожны со словом «насилие». Оно не совсем верно. Если вы кричите на человека, вы проявляете насилие, потому что говорите слишком громко, верно? Я бы не стал использовать это слово.

Во время каждого разговора я страшно переживала из-за своих вопросов. Эти люди стали учителями, потому что хотели сделать все возможное для обучения и воспитания детей. Они нашли для меня время, надеясь услышать еще одну согревающую учительскую душу историю успеха, а столкнулись с мрачным призраком, осыпающим их обвинениями и спрашивающим, как они могли не почувствовать боль своих учеников. Я словно сомневалась в эффективности их учительского призвания. В конце они спрашивали: «Но ведь у вас все хорошо, верно?» Я нацепляла на себя свою самую уверенную улыбку, перечисляла свои достижения и замечала, как с каждым моим словом морщинки на их лбах с облегчением разглаживались.

Но в тот вечер я не думала о своих достижениях. Я без сна лежала в своей комнате в дешевом мотеле и клеймила позором свой хрупкий разум. Если я неправильно представляла себе травму своей общины, то и собственную тоже должна была представлять неправильно.

Глава 25

На следующее утро я поехала в дом своего детства. Улица, на которой я жила, была слишком широкой, огромные километры пространства. Только остановившись, я поняла, что мне так показалось, потому что на улице не было ни одной машины. Все они стояли в просторных гаражах. И людей на улице не было. Дома были построены в разных архитектурных стилях, окружены ухоженными частными садиками. Очень уютный и красивый пригород. Но отсутствие людей придавало улице некую пустоту.

В доме была масса деталей, о которых я никогда не говорила, но они были мне глубоко знакомы. Я никогда не могла сказать, из чего были сделаны ступеньки к нашему дому, но теперь, когда коснулась серо-белых камешков пальцами, то сразу вспомнила, как заставляла маленьких кукол танцевать на этих ступеньках и прятаться в траве.

Я позвонила. К дверям подошла маленькая старая вьетнамка и с подозрением уставилась на меня.

– Здравствуйте, – сказала я. – Знаю, это может показаться странным, но я выросла в этом доме. Нельзя ли мне войти и немного осмотреться?

Вряд ли она знала английский настолько, чтобы ответить, но понять меня сумела. На ее лице появилась широкая улыбка. Она распахнула дверь и открыла мне свои объятия. Я сразу же обратила внимание на полы и ступени из темного дерева.

– Боже, – ахнула я, – вы сняли ковры!

Этого было достаточно, чтобы подтвердить, что я действительно здесь жила. Заручившись до абсурда абсолютным доверием от женщины, я в одиночестве принялась бродить по комнатам, а новая жительница моего дома детства вернулась на кухню, где вместе с другой пожилой женщиной стала чистить овощи из огромной пластиковой корзины.

Я инстинктивно вспоминала расположение комнат: я никогда этого не забывала, но оказаться в доме было очень странно. Дом оказался иррационально просторным – слишком много места для троих. Я уже много лет жила в тесных городских квартирках, но теперь, переходя из одной комнаты в другую, мне становилось стыдно за свою тесноту.

Конечно, дом выглядел по-другому – много чужих вещей, новые шторы, белые стены. Кабинет стал спальней, а моя спальня – кабинетом. Но в целом дом остался прежним. Даже дверные ручки были теми же.

Я хотела, чтобы дом поразил меня тайными воспоминаниями, чтобы камешки, комнаты и поручни лестницы перенесли меня в прошлое и раскрыли трагедию. И воспоминания действительно всплыли, но не поразили. Все те же гладкие камешки, которые я годами перебирала в карманах. Да, здесь мама утешала меня в ту ночь, когда нам показалось, что отец хочет нас убить. С этой лестницы она столкнула меня. На этой лестнице, рядом с пингвинами, я ударила отца, а в этом кабинете меня жестоко избили. Может, если бы я провела в каждой комнате по часу, впитывая все впечатления, что‑то изменилось бы. Но я знала, что милая старушка ждет меня на кухне, и мне не хотелось злоупотреблять ее добротой, бродя здесь слишком долго в ожидании привидений. Я недолго постояла в каждой комнате и записала все свои воспоминания.

А потом вышла на задний двор. Здесь спокойно гудел фильтр бассейна, серая цементная стенка отделяла бассейн от джакузи. Небольшая грядка, где мы выращивали чили. Лимонное дерево. Меня охватило странное чувство, и я не сразу поняла, что это. С изумлением я почувствовала нечто незнакомое. Ностальгия. Радость.

Вспоминая этот бассейн, я всегда думала, что это место, где я чуть не утонула в четыре года. Здесь мама заставляла меня учиться плавать, чтобы жизни моей больше ничего не угрожало. Как бы я ни старалась, она всегда находила недостатки:

– Выпрями ноги. Выпрями, я сказала! Почему ты ничего не можешь сделать как следует?! Согни руки. Выпрями спину. А теперь, когда спина прямая, согни ноги!

Но сейчас, в этом месте, воспоминание пропало. Чувство тревоги исчезло. Ярко светило солнце, хлорированная вода пахла химикатами, красивое лимонное дерево источало нежный аромат. Я не могла вспомнить ничего хорошего. Я знала, что мы готовили лапшу у бассейна, я собирала четвертаки, а родители передавали тарелки еды с гриля в окно кухни, но эти воспоминания не были ни живыми, ни яркими. Это были лишь чувства. Я была счастлива здесь. И этот факт был куда печальнее, чем туманные воспоминания о насилии.

Уходя, я поблагодарила старушку, и она спокойно мне кивнула. Хоть я и старалась поторопиться, но времени ушло немало. Выйдя из дома, я прогулялась по парку на другой стороне улицы – сорок акров газонов, извилистых дорожек, игровых площадок и теннисных кортов. Асфальт был покрыт листьями. Девочка снимала свой танец с хулахупами для TikTok.

Во вселенной, созданной моими учителями, наши родители были слишком поглощены математикой и стремлением добиться успеха, чтобы замечать подростковое пьянство. В этой вселенной наша община была воплощением иммигрантского успеха, привилегий и счастья. Чудесное место, где иммигрантская травма исчезает. Где исчезает смерть, война, насилие и появляются хорошие оценки, престижная работа, уютные двухэтажные домики с бассейнами. И я подумала: «Может быть, здесь было не так плохо?»

Учителя были правы. В этой стране много общин – чернокожие, индейцы, люди без документов, бедняки. И все страдают от собственных травм, голода, наркомании и насилия. В сравнении с ними мои страдания блекнут. Я сделала из мухи слона. У нас было многое. Разве этого недостаточно?

Возвращаясь к машине, я заметила дом, расположенный напротив нашего. И сразу же вспомнила, кто здесь жил, но назову их Фредом и Барбарой. И вернулось последнее воспоминание. Нет, не незнакомое, но единственное, когда непоколебимая репутация нашего красивого дома пошатнулась. Когда красивая внешность не смогла скрыть внутреннего уродства.

Я не помнила, с чего началась ссора, но в какой‑то момент мама начала таскать меня по грязному оранжевому ковру за волосы.

– Ненавижу тебя! Прекрати плакать! – рявкнула она, уходя.

Я пыталась собраться с силами. Забыла о беспомощности и сердито нахмурилась.

– А, так ты еще и злишься на меня?!

– Нет. Я просто стараюсь быть не такой грустной, – возмутилась я, но мама меня уже не слышала.

– КАК ТЫ СМЕЕШЬ ТАК НА МЕНЯ СМОТРЕТЬ?! – завизжала она.

А потом произошло нечто странное. В дверь позвонили. Потом еще раз. Мы пораженно замерли. Тишина показалась мне громче наших криков. Мы не смотрели друг на друга – мы обе смотрели на дверь, словно не верили, что она есть на самом деле. Когда начинался этот танец, дверь обычно исчезала. Внешний мир пропадал. Наш дом был целой вселенной. Я была всем, что есть у мамы. Мама была всем, что я знала. Но теперь иллюзия рухнула, и мы не знали, чего ждать дальше. Мама медленно поднялась, на цыпочках подошла к двери, посмотрела в глазок.

– Я слышу, что вы дома! – кричал кто‑то снаружи. – Откройте, или я вызову полицию!

Мама открыла дверь. Я, дрожа, стояла за ней. На крыльце была наша соседка, Барбара. Седые волосы ее стояли дыбом. Эти пенсионеры, Барбара и Фред, жили в соседнем доме. Детей у них не было. Иногда Фред разговаривал с моим отцом о розах или машинах, а как‑то раз они пригласили нас на ужин. Но сегодня Барбара выглядела совсем по-другому.

– Я слышу, как вы обращаетесь с ребенком, – сказала она. – Я живу напротив, и мне приходится слышать, как вы орете на нее день за днем… Я просто… Я больше не могу этого выносить. И не буду. – Она выпрямилась и объявила: – Я собираюсь позвонить в полицию, потому что вы мучаете девочку.

Наступила абсолютная тишина, но лишь на мгновение.

– Вы шпионите за нами? – взвизгнула мама, искусно обращая оружие Барбары против нее самой. – Вы следите за нами в замочную скважину?! И пожалуйста! Вызывайте полицию! Мы заявим, что вы вторглись на нашу территорию. У нас есть право на приватность!

– За вами не нужно шпионить, – фыркнула Барбара. – Я слышу ваши вопли из собственной гостиной. Но да, когда я подошла ближе, я услышала, как она умоляет вас. Я слышала, как она рыдает и молит: «Ну пожалуйста!» Господи, ей приходится умолять вас! Ребенку! Как вы можете?!

Барбара смотрела на меня с добротой и печалью. Ей казалось, что она меня защищает. Она ошибалась.

Я подошла к ней.

– Пожалуйста, не делайте этого, – сказала я. – Спасибо за заботу! Спасибо, что попытались помочь мне. Но я не хочу, чтобы полиция меня забрала. Я хочу жить здесь. Я люблю своих маму и папу. Да, она иногда кричит на меня. Но она хочет всего лишь помочь мне, чтобы в следующий раз я сделала лучше. Временами я бываю ужасным ребенком, вы просто этого не видите.

Взгляд Барбары преисполнился жалости.

– С тобой происходит нечто плохое, детка. Мне жаль, но я должна что‑то сделать.

Паника моя достигла предела. Я знала, что мне нужно сделать.

– Пожалуйста, Барбара, не надо! – сказала я.

Мама отступила назад. Она знала, что я выкручусь.

Тогда я начала плакать, сперва слегка, а потом навзрыд, до икоты. Я не смогу жить без них. Я была в ужасе, но всегда отлично умела подать свой ужас с необходимой долей драмы. Барбара была права. Я всегда умоляла. И отлично умела это делать.

Я рухнула на колени и поползла к Барбаре, молитвенно сложив руки. Я вцепилась в ее ноги.

– Хорошо, хорошо, детка, – испугалась Барбара. – Пожалуйста, встань!

На ее лице была написана боль. Она посмотрела на меня на полу, потом на маму, потом снова на меня. И поняла, что ничего нельзя сделать.

– Вы не будете звонить в полицию, верно?

Барбара замешкалась.

– Я не хочу больше слышать ничего подобного, – сказала она маме, – или я действительно позвоню в полицию. На сей раз я этого делать не буду. Неужели вы не понимаете, что творите? Это неправильно!

Я не видела ее лица, потому что все еще валялась на полу, вздрагивая от рыданий. Но Барбара говорила спокойно и решительно. Она хотела, чтобы мама ее поняла. Бедная Барбара.

– Вы же мучаете ее! Она будет мучиться всю жизнь!

Мама промолчала. Я громко всхлипывала. Наступила долгая пауза, потом Барбара ушла. Я видела, как ее ноги в сандалиях удаляются за пышным кустом жасмина и бугенвиллеей. Мама захлопнула дверь.

Она выждала полминуты, чтобы Барбара окончательно ушла, а потом тихо выругалась.

– Сплетница – вот кто она такая! Сует нос в чужие дела! Да кто она такая, чтобы судить других людей?

Когда вечером вернулся отец, мама рассказала ей свою версию. Она заявила, что Барбара жаловалась, как громко она кричит!

– Представляешь, когда мы отдыхали, сработала сигнализация, а Барбара услышала это лишь через полдня и только тогда кому‑то позвонила! А теперь она заявляет, что слышит, как я кричу на эту, – мама, прищурившись, посмотрела на меня. – От этой девчонки столько проблем, и мне приходится кричать на нее так громко, что это слышат соседи. Она просто ужасная!

Отец покачал головой и закинул в рот еще ложку риса.

– Почему ты так себя ведешь? – спросил он у меня. – Разве нельзя быть послушной и не расстраивать маму?

– Прости, – пробормотала я. – Обещаю, что исправлюсь.

* * *

Джудит Херман, предложившая термин «комплексное ПТСР», пишет: «Ребенок, подвергающийся насилию… должен найти способ сохранить надежду и смысл. Иначе его ждет абсолютное отчаяние, вынести которое он не в силах. Чтобы сохранить веру в родителей, ему нужно отвергнуть самое очевидное объяснение: что с ними что‑то не так. Нужно придумать объяснение своей судьбы, избавляющее родителей от вины и ответственности… Насилие либо отскакивает от осознания и памяти… либо минимизируется, рационализируется и извиняется, словно все произошедшее вовсе не является насилием»1.

Я знала, что случилось со мной, и знала, что это ужасно. Но несмотря ни на что, я все же воспринимала свою историю с журналистским скептицизмом, словно это происходило с другим человеком. Я снова и снова искала оправданий. Может быть, вся терапия – бред. Может, учителя правы. Может быть, определенный уровень привилегий оправдывает насилие. Но этот нарратив вселял в меня ложное чувство контроля. Если все это моя вина, я смогу все изменить. И исправить.

Но под этими обрывками сомнений на свет появлялась новая женщина, та, что анализирует факты. Нарратив об азиатах, которые спокойно встраиваются в американскую мечту, полная чушь. Факты этого не подтверждают. У нас есть община иммигрантов и беженцев, переживших страшное насилие, но они не верят в психическую болезнь, не говорят о травме, не позволяют себе чувствовать и терпеть неудачу – и все считают, что это нормально? Что главная проблема лишь в том, что сочинение оказалось не блестящим? Бред!

Я не стала в последний раз смотреть на смехотворный фасад моего счастливого дома. Я повернула ключ зажигания и поехала в Starbuсks, чтобы поговорить с человеком, который оставался моей последней надеждой.

Глава 26

Приехала я рано, поэтому взяла себе бутылку газировки и принялась грызть кутикулы. Со Стивом я не виделась со школы. Последний раз мы разговаривали, еще учась в средних классах. Мы собирались на школьную экскурсию, и он сделал мне диск с записями Papa Roach и Staind – песни об одиночестве и непонимании.

Когда он вошел, я почувствовала одновременно и облегчение, и возбуждение. Мы обменялись неловким рукопожатием. Я купила ему огромный стакан кофе. Он оказался намного выше, чем я помнила, и более уверенным. Вел он себя не то чтобы недружелюбно, но очень холодно – улыбался не слишком широко, движения были выверенными и сдержанными. В одной руке он держал стакан, другую положил на колени.

– Немало воды утекло, да? – спросила я.

Мы вкратце рассказали друг другу о своей жизни. Стив все еще жил здесь, у него появилась подружка, отличная работа, он продолжал общаться с друзьями по старшей школе. Я постаралась никак не выдать своих чувств, когда в числе друзей он обозначил парня, который называл меня «нацистской сукой» – очень уж требовательна я была в школьной газете.

– Я хотела поговорить с тобой о нашей школе, – начала я. – Мне очень трудно, потому что меня считали лузером и я не пользовалась популярностью. Я хотела спросить, каково в школе было тебе.

– Забавно, а я совсем не помню, чтобы ты была непопулярной. Скорее наоборот… тебя все любили… А вот я действительно был лузером. Впрочем, это моя личная проблема. Я просто никогда не умел общаться с другими.

– Правда? Как это?

Стив долго молчал, а потом искоса взглянул на меня.

– Ммм… не знаю, чувствовала ли ты – наверняка да, – но я был страшно влюблен в тебя…

– Да ты что?! Я и понятия не имела!

Я неловко рассмеялась, чтобы скрыть свое потрясение и ужас. Впервые в жизни я была рада, что разговоры о травме предельно откровенны, и мы смогли уйти от проблемы подростковых гормонов.

Тогда я пересказала Стиву отрепетированный тридцатисекундный вариант истории насилия и безразличия, пережитого в детстве. Он мне посочувствовал и сказал, что даже не догадывался о таком. Я рассказала ему о встрече с учителями – никто из них даже не подозревал, что я и практически все остальные ученики подвергались насилию. Они считали, что наша главная проблема – стресс из-за желания получать отличные оценки.

– Мне просто нужно было узнать, правда ли это? Могу поклясться, я знала, что многих других детей тоже избивают. Я хотела проверить свои воспоминания – прости, если я ошибалась…

Стив горько рассмеялся.

– Конечно, наши учителя не знали! – с горечью сказал он. – Никто не рассказывал им, что происходит дома!

Я напряглась.

– Да. Всех нас били. Ну, не всех, но я знаю МНОЖЕСТВО тех, кого били. Да. А иначе почему мы все так переживали из-за отличных оценок?

– ЗНАЧИТ, Я ПРАВА? – вскрикнула я. – Спасибо! Я именно так и думала! Спасибо!

– Даже те, кто сейчас вполне счастлив, у кого отличные отношения с родителями в соцсетях… всех их били. Конечно, всех по-разному. Меня били кулаками и щеткой для пыли. Других тапочками, палками, мелкими предметами.

Стив рассказал, что в нашем квартале было немало богатых детей, но не у всех жизнь была сладкой. Мы оба помнили, как играли в домах наших приятелей на трейлерной стоянке. Ему приходилось носить с собой ключи и возвращаться домой в одиночку, потому что родители до ночи работали в ресторанах.

В детали Стив не вдавался, но сказал, что родители часто его колотили, чаще всего из-за оценок, особенно по математике. Когда мы получали четверки у одного и того же учителя математики, родители нас били. Стив постоянно всего боялся – если оценки были не отличными, ему доставалось дома. Перестали его избивать, лишь когда ему исполнилось тринадцать и он сумел дать сдачи – родители начали его бояться. И тогда он, как и я, стал пропускать уроки. Отношения с родителями у него по-прежнему напряженные. Когда мама начинает его пилить, он выходит из себя и кричит на нее.

– Это было не только с китайцами. И с вьетнамцами, и с тайваньцами, и с корейцами…

Стив перечислил несколько имен, и многие меня удивили. В одного из мальчиков я была влюблена. Очень популярный, прекрасно одетый, хорошо воспитанный, круглый отличник. А может быть, как я теперь понимаю, застенчивый? Или интроверт, потому что жизнь его была нелегкой?

– Спасибо, Стив! Спасибо, большое спасибо! Теперь я знаю, что не сошла с ума! Спасибо!

Я знала, что мы очень разные – по жизни, дружбе, по всему. Он дружил с теми, кого я ненавидела. Наше общение в кофейне вышло немного кощунственным – тайная встреча, которая позволила нам быть честными и открытыми. Я почувствовала, что мы очень близки.

Стив подтвердил, что последствия насилия в детстве не исчезли со временем.

– Думаю, именно поэтому я так много работаю. Я берусь за работу других людей. Делаю больше, чем должен, потому что мне нужно, чтобы меня принимали. Чтобы начальник говорил, что я хорошо работаю, иначе меня съедает тревога – я боюсь показаться некомпетентным. Мне кажется, сколько бы я ни старался, у меня ничего не выйдет.

Мы поделились историями тревожности и неполноценности на работе – именно так заставляли нас чувствовать себя родители, когда мы были маленькими. Стив говорил, а я, не переставая, кивала.

– Удивительно, что ты до сих пор общаешься с родителями. Я не могу преодолеть обиду.

Стив снова странно посмотрел на меня искоса.

– У нас с мамой бывают трудности, но теперь мы ладим гораздо лучше… Ведь они… они не уходили от меня…

– Да, наверное, в этом все дело.

– Наверное… Похоже, тебе приходилось тяжелее, чем большинству из нас.

Я почти начала с ним спорить, но сдержалась. Верно. Мы больше не в школе. Мы не играем в игры, не участвуем в дурацких конкурсах, кому было легче, а кому хуже. Он не изображает из себя повзрослевшую жертву страшного насилия. Боль – это боль. Мы все страдали. Некоторые справились лучше, некоторые хуже. Кто‑то исцелился, кто‑то не смог.

Мы осторожно распрощались. После этой замечательно содержательной встречи мы не стали обещать, что будем общаться и дальше. Простая благодарность, улыбка и неловкое объятие. И все же, идя к машине, я испытывала огромную благодарность и облегчение. Думаю, я могла бы прижать его к груди на целую минуту!

Наверное, я ошибалась, принимая горы за холмы. Я во многом ошибалась. Но в целом я была права. Права!

Может быть, я не так безумна, как мне казалось.

Ивонна Гантер позвонила мне через несколько недель. Она – социальный работник и психотерапевт в школе Пьемонт-Хиллз. Когда я училась, у нас такого не было. Во время моего приезда встретиться нам не удалось, а потом Ивонна несколько раз откладывала разговор.

Она позвонила мне в обеденный перерыв – другого свободного времени у нее не было.

– Извините, – запыхавшись, сказала она. – Мы не смогли поговорить в пятницу, один ребенок пытался покончить с собой. Сейчас у меня около 230 подопечных, и многие из них страдают от тревожности. Впрочем, хватает и любителей кокаина, беременных, жертв инцеста, страдающих депрессивным расстройством. У десяти детей были эпизоды психоза. Есть бездомные, есть те, кто причиняет себе вред…

– Ужасно! – воскликнула я. – Просто… кошмарный список. А другие учителя считают, что главная причина проблем учеников – это стресс из-за оценок…

Ивонна с горечью рассмеялась.

– Да, конечно, в нашей школе проблема молодежных банд стоит не так остро, как в других, хотя пара наших учеников оказались втянутыми в банду по семейным причинам. Но я считаю, что учителя немного наивно воспринимают происходящее.

Ивонна рассказала, что многие ученики подвергались сексуальному насилию. Одну ученицу отец насиловал каждую ночь. Ивонне пришлось сообщить об этом в полицию. На следующий день после ареста мужчины в кабинет психолога ворвалась мать девочки и устроила скандал – мужчина был единственным кормильцем в семье, и как им теперь жить? Ивонна беспомощно бормотала: «Не знаю… не знаю…» В конце концов, обе женщины разрыдались и обнялись.

Конечно, речь шла и о физическом насилии.

– Вы не представляете, сколько детей подвергается физическому насилию, – сказала Ивонна.

Это явление настолько распространено, что она автоматически записывала любого школьника, входящего в ее кабинет, в список, кто столкнулся именно с этой проблемой. Когда разговор с детьми начинает заходить о физическом насилии, Ивонне приходится снова и снова напоминать: «Ты уверен, что хочешь говорить об этом? Если да, то мне придется обязательно сообщить в полицию о происходящем». И чаще всего дети продолжают говорить.

– Им жизненно необходима помощь, – сказала Ивонна.

Возможно, дети просто считают, что полиция ничего не сделает. Ивонна сотни раз обращалась в отдел по делам несовершеннолетних, но почти никогда ничего не было сделано. Когда социальные работники приезжают в чистые, ухоженные дома, где их встречают обаятельные родители-азиаты, дети ничего не говорят. Настала моя очередь горько усмехнуться.

– Конечно, в такой ситуации ребенок ничего не скажет, – сказала я.

– В присутствии родителей?! Конечно, нет! – подхватила она.

Прошло 15 лет. Да, конечно, в Сан-Хосе появились новые иммигранты. Но ведь и мои бывшие однокашники сегодня отправляют собственных детей в Пьемонт-Хиллз. Неужели мы передаем ошибки наших родителей третьему американскому поколению? О боже! Неужели мы даже не пытаемся прервать порочный круг? Неужели мое поколение из жертв превратилось в насильников?

Следующий вопрос я задала неохотно:

– Не считаете ли вы, что травму этих детей недооценивают, потому что… они азиаты?

На самом деле я хотела спросить по-другому: не пренебрегают ли нашими проблемами из-за ложного стереотипа – азиатов воспринимают как образцовое меньшинство? Школьники-азиаты? Эти послушные дети с дорогими ноутбуками, живущие в домах с бассейнами?

– Вы совершенно правы, – ответила Ивонна, и я почувствовала, как она кивает. – Не каждый ребенок-азиат отличник. Это естественно.

Не все азиаты в Америке равны, и термин «образцовое меньшинство» упрощает нашу большую диаспору. У школьников-китайцев бывают самые разные оценки. У кого‑то родители более состоятельны, более образованны, лучше владеют английским. У вьетнамских или камбоджийских школьников родители чаще всего бедные беженцы. Чтобы разрушить нарратив богатых азиатов, Ивонна рассказала о значительном количестве детей, живущих ниже уровня бедности. Многие школьники могут обратиться к психиатрам или психотерапевтам только через систему Medicaid. У многих вообще нет дома.

Но даже самые привилегированные дети из богатых семей сталкиваются с достаточно серьезными проблемами психического здоровья.

– Мы устраиваем приветственную ярмарку «Добро пожаловать в школу!» для учеников и родителей. За своим столом я предлагаю помощь всем школьникам, которые захотят ко мне обратиться. Как‑то ко мне подошел мужчина и сказал: «Моему сыну не нужен психолог – он круглый отличник! Ха-ха-ха!» Через два года его сын был самым блестящим учеником в школе – и кокаиновым наркоманом. Родители и учителя даже не думают о том, к чему прибегают их дети, чтобы заниматься часами, чтобы добиться успеха на всех выбранных курсах. Ребенок просто не может учиться без помощи стимулирующих препаратов.

Ивонна рассказала мне еще о двух детях, у которых были эпизоды психоза. Когда она разговаривала с их матерями, каждая из них сказала:

– Просто у них слишком много времени на размышления. Им нужно больше занятий, и у них все будет нормально.

На моих глазах разыгрывался анекдот про Кумон (японская система по развитию детей), и он оказался абсолютной правдой. У ребенка проблемы с управлением гневом? Занимайтесь с ним по системе Кумон. Девочка беременна? Занимайтесь по системе Кумон. Ребенок умирает от эболы? Занимайтесь с ним по Кумон. «Чертовы азиаты», – подумала я.

Хотя я была в ужасе, и мы говорили о засилье физического насилия в общине, мы с Ивонной очень быстро пришли к полному взаимопониманию.

– Межпоколенческая травма, верно?

– Именно! Вы меня понимаете.

Смех приносил нам облегчение. Разговор с Ивонной, несмотря ни на что, оказался гораздо легче, чем беседы с другими учителями. Она была настоящей. И откровенной. Страшное становится еще страшнее во мраке. Но нам не нужно было скрывать правду, чтобы сделать ее более приемлемой. Мы вместе раскрыли тяжелую истину. И открытость этой жуткой реальности каким‑то образом утешила меня.

Все прочитанные мной книги о травмах старались меня оправдать. Мне твердили, что моя свирепая натура – не моя вина, что все дело в насилии, которому я подвергалась. Это все равно что винить пуму в нападении на человека. Как можно винить природу, следствие внутреннего программирования? Такие объяснения меня никогда не утешали. Мне хотелось верить, что я обладаю большей свободой воли, чем зверь.

Но разговоры со Стивом и Ивонной как‑то меня успокоили. На мгновение я перестала чувствовать себя единственным травматизированным уродом. Я – результат собственной среды. Я – одна из многих. Все мы – жертвы аномальной общины, которая отлично умеет душить себя, нашептывая: «Улыбайся сквозь слезы. Проглоти свою боль».

Внутри этой нормальности, где уникальное несчастье превратилось в абсолютно банальное, я наконец‑то обрела силу. Может быть, я сумею изменить свою программу. Потому что чем более распространена болезнь, тем больше тех, кто ее пережил. Ведь целый город вымереть не может, верно? Должны быть люди, которым удалось избежать петли.

Я уже один раз вырвалась отсюда. И снова сумею.

Глава 27

Я вернулась из Сан-Хосе с твердой решимостью нарушить молчание.

Столько тайной боли в этом солнечном оазисе. Столько незаметных детей. Столько неразрешенного гнева, причем каждый думает, что это страдание – только его. Мне хотелось кричать во все горло. Писать во всех газетах. Звонить моим учителям и орать на них, пока они будут слушать.

Поначалу я злилась на учителей, которые не понимали нашей травмы, но это было бы не совсем справедливо, потому что откуда они могли знать, если мы им не говорили? Потом я злилась на нас, детей, которые ничего не говорили, но и это было неправильно. Наконец, я разозлилась на наших родителей, потому что они не говорили, откуда бралась наша травма.

Лишь немногие акты насилия бывают беспричинными. Насилие редко возникает из ниоткуда и без мотива. Почему же это случилось с нами? С нашим сообществом? В чем материальный источник нашей боли, перенесенных нами ударов? Знает ли об этом хоть кто‑то? Прежде чем кричать, пожалуй, нужно выслушать.

И я занялась исследованиями. Я стала звонить в общественные центры Калифорнии и психотерапевтам, занимавшимся азиатским населением. Я изучала страшные семейные истории моих одноклассников: культурная революция в Китае, вьетнамская война, корейская война, геноцид в Камбодже. Я поняла, что моя община возникла на руинах жестокой войны Америки с коммунизмом. Америка убивала гражданских в Но Гун Ри и Май Лай, она отравляла поля и минировала дороги, оставляла после себя автоматы в руках злодеев и разрушала дома. Сан-Хосе стал утешительным призом Америки тем, кто сумел сбежать из Сайгона и Сеула.

Я разговаривала с десятками детей азиатских иммигрантов – азиатами моего поколения. Всем я объясняла, что хочу узнать о трудностях, испытанных ими в семье в детстве. И расспрашивала, что они знают о семейной истории родителей.

Все мои собеседники хотели доказать мне, что их родители были хорошими людьми. Они приехали в Америку с пустыми руками, столько преодолели. Они замечательные. Стойкие. Тревожные. Спокойные.

– Хорошо, – осторожно говорила я. – А вы знаете, откуда они?

На меня смотрели с прищуром. Что я хочу сказать? Они – азиаты. И этим все сказано.

– Разумеется. Но знаете ли вы, от каких травм они страдали в молодости?

Сначала мне отвечали, что ничего такого в жизни родителей не было. Это слишком сильное слово. Надо мной смеялись, а я смотрела им в глазах. И тогда они отводили глаза и признавались: есть нечто такое, о чем никогда не говорили.

А потом наступало время исповедей. Множества исповедей.

К. стал записывать рассказы родителей, когда ему было под тридцать. Только тогда он узнал, что его мать бежала из Вьетнама на лодке. Путешествие было жутким: она лежала тихо, притворяясь, что спит, а рядом с ней насиловали другую женщину. Когда семья перебралась в Америку, братья матери тоже решили бежать. Но их лодка не доплыла. До этого момента К. даже не знал, что у него было два дяди. Воспоминания о них исчезли, как исчезли в море их тела. Может быть, этим объясняется паранойя матери? Ее склонность прятать все мало-мальски ценное в самых абсурдных местах?

Г. хотела понять причины жестокого гнева собственного отца. Она изучила историю Кореи и поняла, что он пережил восстание 1980 года в Кванджу, когда были убиты многие демократические активисты и разрушен весь город. Но что случилось с отцом во время этого восстания? Как он пострадал? Г. больше не общалась с родителями, поэтому ей пришлось посмотреть исторические южнокорейские фильмы, чтобы пробудить в себе хоть какое‑то сочувствие к его страданиям.

Мать М. всегда стремилась ее защитить. Она даже не позволяла девочке ходить в школу одной. Лишь недавно М. решила узнать почему. Среди ночи мать начинала кричать на вьетнамском:

– Помогите! Помогите! Не трогайте ее! Она не ваша!

Когда М. вошла в спальню, ее мать словно была в бреду: глаза открыты, но она не проснулась. М. разбудила ее от этого кошмара. И тут‑то все объяснилось. Мать М. проснулась и сразу же сказала:

– Мне приснилось, как похитили мою подругу. Мы с втроем шли по улице, а когда я обернулась, одной из них уже не было. И я начала звать на помощь.

Утром на кухне М. спросила у матери:

– Как ты?

– В порядке, – кивнула мать.

– Ты не помнишь, что случилось ночью?

– О чем ты говоришь?

– Мама… у тебя была подруга, которую похитили на твоих глазах?

– Да, – ответила мать. – Не беспокойся об этом.

«Умышленное искажение – вот мое наследие», – рассказывает С. Пэм Чанг в статье в журнале The New Yorker^1. Она пишет, что родители «описывали жизнь до переезда в Америку как простой пролог, кратко и без деталей… Натурализованному гражданину страны слишком легко закопать ее кровавую историю… и видеть только замок на холме, не обращая внимания на груды костей, по которым пришлось к нему подниматься».

Эта статья была актом поразительной смелости. Ее существование развеяло тщательно нагнанный туман умышленного искажения и обнажило гниющие кости нашего прошлого, чтобы стервятники набросились на него. Похоже, и я сейчас занималась тем же самым, с каждой страницей испытывая те же чувства. «Азиатский стыд – это сложная вещь, – предупредила меня моя вполне западная двоюродная сестра, когда я сказала, что собираюсь писать о насилии в моей жизни. – Ты действительно хочешь рассказать об этом? Но ты же понимаешь, что можешь разрушить жизнь отца».

Я не так жестокосердна. Конечно, я думала об этом. И я не хотела никому портить жизнь.

Но все же. Если бы не эти тайны, если бы мы просто говорили обо всем происходящем открыто, то кто‑нибудь смог бы вмешаться и не дать родителям испортить мою жизнь.

Глава 28

В моей семье всегда умели хранить тайны. Так хорошо, что я никогда не понимала всей глубины обмана, вплоть до самого последнего времени.

В шестнадцать я стала главным предметом сплетен в нашей семье. Отец по нескольку раз в неделю звонил родственникам, жалуясь на меня и ища утешения. Он уже совершил самый постыдный поступок – развелся, и терять ему было нечего. Поэтому он рассказывал о моих похождениях с его точки зрения: я швырнула ключи от его машины в кусты. Я нецензурно его оскорбляла. Я чуть не сожгла дом.

Малайзийские родственники перезванивали мне и пытались увещевать. Моя самая старая тетушка, Тай Ку Ма, прислала мне несколько электронных писем с требованием взяться за ум. Двоюродная сестра, которая любила рисовать, написала, что у меня вообще нет художественного таланта. И да, я не должна задаваться только потому, что мне удалось разрушить брак родителей.

В этот момент я потеряла двоих родителей. Если бы они умерли, были бы похороны. Поминки. Кто‑нибудь, наверное, позаботился бы обо мне. Но я получала лишь электронные письма с упреками. С утверждением, что все это моя вина. Объясняться не имело смысла. Слова отца против моих слов. И я перестала переписываться с Малайзией.

И все же со временем мне пришлось вернуться. Каждые два-три года мы возвращались. Я подумала, что, может быть, на этот раз Малайзия тоже станет тем убежищем, что и всегда. Что жар и ароматы принесут утешение и стабильность, что меня по-прежнему будут любить, несмотря на все мои грехи. С отцом я не поехала – поехала со своим бойфрендом из колледжа.

Все начиналось вполне нормально. Нас приветствовали распростертыми объятиями. Родственники водили нас в лучшие рестораны города, на все достопримечательности – в башни-близнецы Петронас, известняковые пещеры, птичий парк. Тетушка сыпала шутками – ее очень забавляла удивительная способность моего приятеля есть острую пищу. Она называла его «белым дьяволом» и хихикала. Но все вели себя как‑то сдержанно. Никаких демонстративных скандалов – никаких неожиданных криков и ссор из-за мелочей. Разговоры просто повисали в воздухе и угасали. Тетушки не смотрели мне в глаза, бормотали, что я стала «слишком уж американкой». Больше я не была золотой девочкой.

Честно говоря, я и не вела себя по-прежнему. В детстве мы чаще всего болтали про еду и школьные влюбленности, но теперь я осмеливалась спорить с ними. Я уже выросла и научилась чувствовать их расизм. Посмеивалась над их упрощенным пониманием американской экономики. Наконец кто‑то спросил меня об отце, а я ответила, что ничего не знаю о нем, потому что он засранец.

Родственники сразу ощетинились. Тетушки принялись за мое воспитание. Они спрашивали, почему я не могу быть достойной дочерью.

– Неужели это правда? – спросила одна из них. – От Тай Ку Ма я узнала, что ты страшно ругалась с отцом и говорила ему такое, чего не должна говорить достойная дочь. Как ты могла так поступить, девочка? Тебе нужно быть спокойнее.

– Да, я это сделала, – ответила я.

Я действительно выбросила его чертовы ключи в кусты и орала на него, как сумасшедшая.

– А он все рассказал тебе? Рассказал, что съехал из дома? Что мне приходится каждый день разогревать обед в микроволновке? Сказал, что я болела несколько месяцев, потому что он отказался вести меня к доктору? А когда у меня вырвали зуб мудрости и я отходила от наркоза, он орал, что бросил меня по моей же вине?

– Неужели? – спросила тетушка, но я чувствовала, что она мне не верит и не сочувствует.

Родственники качали головами и цыкали языками. Это просто невозможно. Я все преувеличиваю. Я всегда была слишком чувствительна и все понимала неправильно. И что значит, он съехал? Он же не уехал навсегда. Каждый день он на несколько часов уезжал к подружке – тоже мне, большое дело. Не нужно так ревновать и делать вид, что тебя бросили. Это просто смешно. Это очень по-американски – так жалеть себя. Жаловаться можно на еду, а не на чувства.

Тетушка просто посмеялась над моим гневом.

– Ничего страшного, детка. Все нормально. Ты должна немного потерпеть. И даже если ты права. Даже если ты права, наверняка есть что‑то, о чем ты не говоришь.

– Ты ничего не принимаешь близко к сердцу, Тетушка? – спросила я.

– Нет, конечно. Если бы я так поступала, то давным-давно умерла бы.

Я скрестила руки на груди и надулась, а Тетушка вздохнула и уставилась в стену.

Несколько дней я провела в Ипохе, с Тетушкой. Но когда родственники привезли меня в аэропорт, она схватила меня за руки и крепко обняла. А потом шепнула на ухо:

– Ты нехороший человек. Тебе нужно исправиться!

А потом она меня отпустила и ушла, а я лишь пожала плечами. А чего я ждала? Их там не было. Они не видели, как я живу. Они никогда не поймут полного отсутствия любви, которое я ощущала кожей.

Это был полный провал. Все женщины моей семьи – Тетушка, бабушка, прабабушка – переживали трудности с молчаливым достоинством, а не слепящей яростью. Они показали, что страдание – основа силы. Я же была на такое неспособна. Я была метеором, шаром из вертящихся ножей, американской девушкой, которая палит изо всех пистолетов. И я расплатилась за это – Малайзия перестала меня любить.

После той поездки я рассталась с Малайзией. Я стала строить карьеру. Перебирала мужчин. Забыла о вежливости и не боялась ругаться. Пекла блинчики и делала паэлью. Я работала на фермерских рынках – торговала сырами, к которым Тетушка ни за что не притронулась бы. Я не звонила. Не писала. Я в одиночку все это пережила и собиралась жить так и дальше.

Прошло пять лет. Никогда прежде я не расставалась с Малайзией так надолго. А потом позвонил отец и сказал, что Тетушка заболела. Не слишком тяжело, но я должна поехать. Из чувства долга я вернулась вместе с отцом. С того времени, как он ушел в другую семью, я не проводила с ним больше пары часов. А теперь нам предстояло двухнедельное путешествие. Было немало неловких пауз. На пересадке в Гонконге он купил мне миску лапши и попытался поговорить со мной. Как дела? Как работа? Но я впервые за 15 часов дорвалась до Wi-Fi, на работе царил кавардак, и мне нужно было ответить на пять писем, поэтому разговаривать я не стала. Он уткнулся в свою миску, сердито глядя, как я печатаю на ноутбуке. «То‑то же, – подумала я. – Когда в детстве я пела песенки, чтобы ты со мной поиграл, ты всегда говорил, чтобы я не мешала тебе смотреть футбол».

Но когда мы приехали в Ипох, сдерживать гнев стало нелегко. И когда Тетушка увидела меня, то чуть не упала от радости. Она ухватилась за край стола и заплакала:

– Ho lang! Такая красивая!

Родственники твердили, как это хорошо, что я вернулась с отцом. За это мне все простили. Тетушка снова любила меня. Она буквально закармливала меня своими блюдами. Я отказывалась снова и снова, а она через пять минут возвращалась с огромными тарелками фруктов или сладостей и не отставала, пока я что‑нибудь не съедала. Когда мы смотрели телевизор, она держала меня за руку, а я осторожно сжимала ее маленькие пальчики и клала голову ей на плечо.

Я пробыла у нее чуть больше недели, и за это время записала все наши разговоры. Хотела сохранить семейную историю – и ее причуды.

Я устроилась рядом с Тетушкой на диване, в точности как в детстве, и она начала рассказывать мне старые истории. Теперь я задавала больше вопросов. Стала взрослой, и Тетушка смогла раскрыть мне больше деталей. Она рассказала, как моя бабушка флиртовала с парнями за газировку. Рассказала, что в местных уличных туалетах были только легкие навесы, и по ночам кто‑то подсматривал в щелочку за тем, как люди справляют свои потребности. Когда извращенца наконец поймали, соседи задали ему хорошую трепку.

А потом, словно невзначай, Тетушка заговорила о моем детстве. О том, что я была ее любимицей. Она стукнула кулаком по столу и сказала:

– Все были добры к тебе, потому что знали: ты много страдала.

Тетушка кивала, беззубая челюсть ее тряслась, глаза закрывались.

– Вот почему все были так добры к тебе. Потому что, когда ты была маленькой, все понимали: ты много страдала.

Я почти сразу же поняла, о чем она говорит.

– Надо же…

Мой голос на пленке звучал спокойно и даже уверенно, но в душе моей все представление об этом месте, месте огромной, безграничной любви, мгновенно перевернулось.

– Ты видела, как она меня бьет? – спросила я.

– Да, – кивнула Тетушка. – Все видели.

И в этот момент плоские воспоминания о прошлом неожиданно стали трехмерными, обрели углы и закоулки, о которых я не подозревала. Я вспомнила случай, когда меня лишили обеда. Мама велела мне скрестить руки, взяться за мочки ушей и делать приседания перед родственниками, пока те молча обедали. А когда мне было шесть, я поспорила с мамой из-за домашнего задания. Она отхлестала меня линейкой за непослушание. Она избивала меня несколько часов.

В какой‑то момент я попыталась спрятаться под столом. Она вытащила меня за ноги, и я начала звать на помощь. Я знала, что в доме полно людей, но никто не пришел мне на помощь. «Наверное, они просто меня не слышат», – думала я. Я чувствовала себя абсолютно одинокой. Но теперь я все поняла.

Наверняка моя младшая тетушка Сам Сам стояла всего в нескольких футах от меня. Она слушала мои крики и держала в руках игрушку, чтобы утешить меня, когда все закончится. Когда мама ударила меня так сильно, что я упала, Тетушка наверняка подсматривала за этим из-за угла и готовила добрые слова, чтобы позже сказать, какая я хорошая маленькая девочка. Когда мама орала на меня из-за того, что я разлила воду из стакана, Тай Ку Ма была поблизости и кусала губы. Она думала, что нужно вечером сводить меня в кафе-мороженое.

У меня перехватило дыхание.

– Почему же вы ничего не говорили, когда она меня избивала? – спросила я на ломаном английском.

– Твой отец страдал сильнее всего.

– А я?! Разве я не страдала?!

– Ты? Если бы мы что‑нибудь сказали, она еще больше разозлилась бы. Она стала бы избивать тебя еще сильнее. Нельзя ничего говорить. Так и было бы.

Другими словами: «Думаешь, это так просто? Мы сказали бы, чтобы она прекратила, и все кончилось бы?» А потом Тетушка рассказала еще одну историю из моего детства. Когда я была маленькой, мне приснился кошмар и я прибежала к ней в спальню. Тетушка проснулась, успокоила меня и постаралась как можно быстрее и незаметнее вернуть меня в свою постель. Она была страшно напугана – Тетушка знала: если мама узнает, что я поднялась среди ночи, мне придется несладко. И она не стала будить ее и рассказывать, что случилось.

– Это несправедливо. Но жизнь такова, – пожала плечами Тетушка.

В комнату вошла Сам Сам. Тетушка начала что‑то быстро говорить ей на кантонском диалекте. Сам Сам прикрикнула на свою маленькую, пушистую собачку. А потом они повернулись ко мне.

– Будешь карри, девочка? – закричали они. – Ешь!

Впервые в жизни я услышала от Тетушки слова «несправедливо». Жизнь не была ни добра, ни справедлива к ней. Разве можно сравнить мою боль с ее болью?

Если верить Тетушке, все мужчины в семье были лузерами, «безнадежными типами», начиная с моего прапрадяди. С него началась наша история – он первым из нашего клана эмигрировал из Китая в Малайзию. Но не стоит думать, что у него ничего не получилось: Ипох – город шахтеров, у него было три шахты и каучуковые плантации, так что состояние он сделал весьма приличное.

Мать Тетушки вошла в эту семью через брак. Ей было шестнадцать, она жила в Китае, и сваха подыскала ей выгодного жениха – племянника этого состоятельного эмигранта. Девушка была в восторге. Такая богатая семья! И муж отличный! Она обеспечена на всю жизнь! Но, встретившись с мужем, она обнаружила, что ее обманули – показали фотографию свояка. А муж ее имел врожденное уродство – он не мог ходить. Да и на лицо красотой не отличался. Когда молодожены приехали в Малайзию к богатому дяде, оказалось, что состояние его пошатнулось. Мировые войны пагубно сказались на бизнесе, шахты закрывались одна за другой. Кроме того, дядя много денег тратил на женщин.

– Четыре жены, да еще и проститутки! – возмущалась Тетушка. – БАБНИК!

Через несколько лет после приезда молодоженов богатый дядюшка окончательно разорился, и Тетушка и ее семья оказались на улице с пустыми руками.

Отец Тетушки не мог ни ходить, ни работать, и матери пришлось обеспечивать семью в одиночку. К этому времени у нее уже было четыре дочери – какое разочарование! Дочери не могли унаследовать семейное имя, не могли помочь ей пересечь реку смерти и подняться на небеса. Если же им удалось бы когда‑нибудь выйти замуж, каждой понадобилось бы приданое. И тогда моя прабабушка решила, что девушки должны сами позаботиться о себе. Хоть она и старалась заработать, чтобы прокормить шестерых, наскрести денег на образование всех дочерей было нелегко.

Прабабушка шила одежду. Готовила обеды для шахтеров и предлагала выгодные скидки, чтобы иметь гарантированный доход каждый месяц. Она бралась за любую работу. И конечно же, занималась всей работой по дому – воспитывать четверых детей непросто.

В годы японской оккупации шахты окончательно закрылись. Еды не хватало, тысячи людей буквально голодали. Японцы с подозрением относились к малайским китайцам, потому что Китай участвовал в войне. Китайцев постоянно пытали, бросали в тюрьмы и убивали. Чтобы не вызывать подозрений и не стать жертвой насилия (а также подзаработать чуть больше), прабабушка покупала дешевую одежду у грабителей могил – те разрывали могилы в поисках золотых украшений. Прабабушка с дочерьми распарывали одежду мертвецов, вытягивали нитки и использовали их для шитья новой одежды – и японских флагов. Прабабушка продавала эти флаги японским солдатам – прямо как иммигранты без документов продавали шляпы Трампа на Канал-стрит.

После войны британцы начали реколонизацию Малайзии. Прабабушка открыла для себя волшебство маджонга. Талант ее был бесспорным – она была настоящим гением игры и сумела заработать достаточно, чтобы открыть собственный игровой дом. Потом она решила, что можно заработать еще больше, продавая в игровом доме опиум. Она отправилась в Таиланд и купила здоровенный мешок опиума. Но как только вернулась в Малайзию, цены на опиум рухнули. Прабабушка потеряла немало денег и осталась с совершенно бесполезным товаром. Вместо того чтобы рвать на себе волосы, она купила здоровенного краба. «Что делать? – заявила она. – Давайте есть краба!» Так она относилась к жизни, и Тетушка гордилась своей матерью. Абсолютный оптимизм, несмотря ни на что.

Этот урок Тетушка вдалбливала мне постоянно, год за годом: историю прабабушки нужно помнить и уважать, потому что она упорно трудилась, принесла немало жертв и отличалась непоколебимой выносливостью. Я поняла ее слова позже, когда обнаружила, что в китайском языке иероглиф «выносливость» состоит из иероглифа «нож», расположенного над иероглифом «сердце». Живешь с ножом в сердце. Живешь как стоик. Это и есть вершина бытия.

И Тетушка тоже все выдержала, хотя росла в условиях бедности и страха, голода, войн и оккупаций. Она выдержала все – выросла и не смогла выйти замуж и родить детей, хотя не отличалась красотой и богатством. Большую часть жизни работала, торговала подержанными автомобилями, была секретаршей, держала небольшой ломбард и лотерейный киоск, и одновременно заботилась о шестерых детях своей сестры. Тетушка была особенно близка с младшей моей тетей, которую воспитала и любила, как собственную дочь. А потом эта женщина умерла от лейкемии, когда ей было всего тридцать пять. Тетушка выдержала и это.

– Когда небо падает, сделай из него одеяло, – твердила она мне день за днем. – Большие проблемы делай мелкими. А на мелкие можно не обращать внимания. Когда тебя обижают, не копи злобу. Просто отпусти.

Одним простым словом Тетушка сделала очень многое. Она честно сказала, что мама относилась ко мне несправедливо. Одно ее слово позволило мне признать (несмотря на то, что я принадлежала к поколению, привыкшему к боли), что воспитывали меня неправильно. Не так, как следовало.

Это было настолько несправедливо, что Тетушка придавила весы моей жизни пальцем, пытаясь как‑то их выровнять. Оказывается, я вовсе не была любимым ребенком. Меня любили не больше и не меньше, чем любого другого. Но истина оказалась гораздо лучше: меня замечали. Моя семья видела меня. И родственники любили меня настолько, что устроили грандиозное представление на несколько десятков лет с участием всей семьи. Долгие годы похвал и комплиментов. Поначалу эти похвалы должны были показать маме, что я заслуживаю любви. Это не сработало. Но, возможно, родные пытались показать это и мне самой.

Глава 29

Очень долго я считала организованный обман семьи – театральное возвышение меня на пьедестал любимого ребенка – актом великой любви. Но, побывав в Сан-Хосе и поговорив со множеством тех, кто страдал от такого же обмана во имя защиты, – я стала уставать от подобной шарады.

И принялась считать ложь и обман, которые скармливали мне в детстве. Число оказалось огромным.

Мне двенадцать. Мать зовет меня к себе. На стуле с расшитой розовым и зеленым подушке она сидит у зеркала и выщипывает брови. Я беру пуфик и сажусь рядом с ней, начинаю перебирать ее лакированные коробочки с украшениями, глажу пальцами крохотные китайские домики, вырезанные на дереве и украшенные перламутром.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – говорит мама. – Меня удочерили. А-Ма – не настоящая твоя бабушка. Дядя Си – не настоящий твой дядя. Это моя приемная семья – меня удочерили еще в детстве.

– Да? Хорошо, – говорю я и жду. Мама молчит, и я спрашиваю: – А почему родители отдали тебя на удочерение?

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Я их никогда не видела.

Я не понимаю, злится она, грустит или ей все равно.

– Хорошо, – говорю я на всякий случай.

Мама начинает выдергивать волоски над верхней губой, и я выхожу из комнаты.

Мне тринадцать. Мама только что нас бросила, и отец по вечерам рассуждает, почему она решила уйти. Может быть, она лесбиянка. Или спит со своим начальником в школе, где она работала. Или спит с кем‑то из друзей по теннису.

– Я всегда знал, что она врунья, – говорит он. – Мы никогда тебе не говорили, но у тебя есть сводная сестра.

Я сижу перед маминым зеркалом на том же стуле с вышитой подушкой.

– Что?!

Он говорит, что, когда они познакомились, мама уже была замужем, но разводилась. И у нее была двухлетняя дочь. Мама не говорила отцу об этом до самой свадьбы. Отец любил ее и предложил удочерить девочку.

– Нет, не нужно, – сказала мама. – Она останется в семье своего отца.

Спустя годы я пыталась найти сестру. Представляла, как найду ее и скажу: «Я знаю, как ужасно потерять мать в раннем детстве. Я знаю: она бросила тебя, чтобы появилась я, – и это ужасно. Но тебе повезло. Ты не хотела иметь ее матерью. Тебе было лучше без нее, и это понимание, надеюсь, поможет тебе справиться с травмой брошенности». А потом мы обнимемся и будем говорить о том, что нас сближает, а может быть, о семье, которой не было ни у одной из нас. Но мне так никогда и не удалось осуществить эту фантазию. Я не смогла найти сестру. Это было слишком трудно, потому что никто в нашей семье не помнил ее имени.

* * *

Мне двадцать семь. Мы с отцом приехали в Сингапур. Поживем здесь несколько дней, а потом отправимся в Малайзию на свадьбу двоюродной сестры. Каждое утро я выхожу на узкий балкончик квартиры Тай Ку Ма, и мы завтракаем, пролистывая местную газету. Как бы рано ни было, тетя буквально брызжет энергией. Она спрашивает, выключила ли я кондиционер, замечает, что я как‑то похудела, приносит большой кувшин кефира и говорит, что я должна пить его и дома, потому что это очень хорошо для пищеварения. Она ставит на стол пирог, который испекла накануне вечером, и зовет горничную, чтобы та принесла всем тосты. Потягиваясь, на балкон выходит отец, плюхается в кресло и начинает жевать.

– Нравится? – спрашивает Тай Ку Ма. – А жена тебе такое готовит?

Жена? У него есть жена?!

– Когда ты женился? – спрашиваю я.

– Ха! Давным-давно, – совершенно спокойно отвечает отец.

– Ты женился лет восемь назад, верно? – смеется Тай Ку Ма.

Восемь лет назад. Мне было девятнадцать. Я не знала. Мне никто не сказал. Меня не пригласили. Отец всегда называл – да и до сих пор называет – ту женщину «своей подругой».

До конца завтрака я веду себя, как хорошая китайская девушка. Проглатываю свой гнев, убираю со стола и вхожу в аккаунт Тай Ку Ма на Netflix. Я проглатываю свой гнев, как теткин пирог. Держу его за сжатыми зубами всю дорогу до аэропорта. Я не даю ему воли, когда мы проходим через контроль и идем на посадку.

Мы садимся на черные, хромированные аэропортовые кресла. Мужчина в костюме напротив нас печатает что‑то на ноутбуке. Я спрашиваю – совершенно спокойно, словно мне нет до этого дела:

– Почему ты врал мне десять лет? Почему говорил, что у тебя подружка, если все это время вы были женаты?

– Что? Я никогда тебе не врал.

– Ты все время говорил про подружку. А на самом деле она твоя жена! Ты женился, когда я была еще в колледже? И жила в сорока пяти минутах от вас?!

Он переходит в оборону.

– Это мелочи! А что я должен был сделать? Тебе она никогда не нравилась. Ты никогда с ней не встречалась. Ты даже сейчас не встречаешься с ней, потому что ты… это ты. Если бы я сказал, ты взбесилась бы, начала орать и злиться. Ты всегда была такая. И что я должен был делать?!

– Ты не знаешь, как бы я себя повела. И это не оправдание. – Голос мой повышается на несколько децибел. – Господи, да тебе к психотерапевту нужно, это же очевидно! Ты нападаешь на меня, потому что тебе самому стыдно. Ты вообще никогда не мог принять на себя никакой ответственности!

Мужчина в костюме, не поднимая глаз, складывает ноутбук и пересаживается от нас подальше, чтобы не быть свидетелем этой сцены. Мне нет до этого дела. Пусть мир видит. Пусть мир слышит. Я скажу это. Скажу вслух, черт побери. Скажу правду, сколь бы болезненной она ни была.

Но отец ведет себя точно так же, как всегда.

– Ты вечно смотришь в прошлое. И зачем, спрашивается? Я не могу вернуться в прошлое, чтобы сделать тебя счастливой, а твою жизнь идеальной. А ты никогда не смотришь в будущее, потому что голова твоя повернута назад. Прошлое. Это. Прошлое!!!

Вот только это не так. Прошлое всегда рядом. Оно таится в наших домах, нависает над нами по ночам. Нельзя избавиться от призрака, притворившись, что его нет. С призраком нужно встретиться лицом к лицу. Заявить, что это наш дом и ему больше здесь не рады. Но только я одна кричу на духов в нашей гостиной, а все остальные отводят глаза и делают вид, что все в порядке.

Глава 30

Неслучайно никто из моих родственников, родителей детей-азиатов, с которыми я беседовали, и из азиатов из моей школы не хотел говорить о наших основополагающих травмах. Я хотела понять, почему наша община так умело скрывает свое прошлое. В поисках ответов я решила погрузиться в нашу культуру. Может быть, это связано с буддизмом? Или конфуцианством? Или даосизмом?

Когда я родилась, моя семья уже приняла христианство, поэтому с китайской религией контактов у меня практически не было. Но на протяжении жизни нескольких поколений наша семья исповедовала даосизм – хотя эта приверженность в большей степени проявлялась через традиции и поступки, а не через некую деистическую систему убеждений.

Приверженцы даосизма исповедуют идею «у вэй», то есть «успех через неделание». То есть тем самым подтверждается наличие сил природы, неподвластных человеку. Вселенная – это бесконечная и сложнейшим образом организованная система, которая развивалась миллионы лет. Нет смысла бороться с такой системой. Усилия ведут лишь к разрушению. Мы же должны просто течь, подобно воде. Принимать и адаптироваться. Пусть потоки несут нас туда, куда нужно.

В детстве я часто слышала от Тетушки и бабушки фразу: «Что делать?» Но это никогда не был вопрос – лишь подтверждение реальности. «Что делать? Жизнь такова». Никто из них не ругался на детей. Они предпочитали даосские поговорки: «Если у моего ребенка есть голова на плечах, я не должна кричать на него. Если же он безмозглый, то, сколько бы я ни орала, это ничего не изменит. Испортить хорошего ребенка невозможно. А безмозглого никогда ничему не научишь». Когда я стала старше, отец повторял это сотню раз: «Это именно так! Посмотри на себя! Я совершал ошибки, но ты все равно добилась успеха! Ты родилась с головой на плечах!» А я в ответ на эти слова лишь закатывала глаза. Удобный способ переложить ответственность за свои ошибки на мои плечи и сорваться с крючка.

Вот почему, когда в колледже я впервые прочла «Дао дэ цзин», то сразу отвергла эту философию как слишком простую. «Плыть по течению» – звучит хорошо, но что делать, если вода начинает заполнять твою лодку, а ты, вместо того чтобы схватить ведро и вычерпать воду, будешь просто сидеть, пока не утонешь. Именно этот принцип породил трагедию моего детства. Я поставила «Дао дэ цзин» на полку и написала реферат по Бытию.

Но прошли годы, и я пожалела о своем юношеском пренебрежении. Я записалась на интернет-курс по китайской философии. Узнала о китайской традиции почитания предков – пожалуй, древнейшая форма религии. Мы строим алтари умершим и зажигаем для них благовония. Мы молимся им о наставлении. Предки могут дать нам советы, потому что обладают знаниями, накопленными за тысячи жизней, – эта мудрость собрана за все время существования нашего рода. Приверженность церемониям и традициям – это способ следования древней мудрости и передачи ее нашим детям. Межпоколенческий источник знаний помогает создавать путь. Путь. Дао.

Но я запуталась еще больше. Если предки обеспечили моей семье путь, то почему мы блокируем собственную историю тайнами и молчанием?

И я обратилась к Расселу Цзену, профессору азиатско-американских исследований из государственного университета Сан-Франциско. Рассел – автор множества книг и соавтор книги «Семейные жертвы: Взгляды на жизнь и этика американцев китайского происхождения». Я спросила профессора:

– Чем больше я узнаю о дао, почитании предков, о передаче традиций из поколения в поколение, тем больше мне кажется, что это полная противоположность сохранения секретов и стирания истории. Что вы об этом думаете?

Я сразу же поняла, что Цзен весьма скептически относится к моим вопросам. Наступила долгая пауза, а потом он ответил, и я почувствовала, что он осторожно подбирает слова:

– Не уверен, что молчание – это сохранение тайны. Родители действительно о многом не говорят своим детям. Они не говорят о своей сексуальной жизни. Не думаю, что это чисто даосский подход. Есть и то, о чем они просто забыли. Китайская религия учит людей не рассказывать о негативе. Поэтому люди не говорят о раке. Вы смотрели «Прощание»?

Профессор говорил о фильме Лулу Ванг, получившем «Золотой глобус» и номинированном на премию BAFTA, – в нем семья скрывает от бабушки онкологический диагноз. Врачи дают ей всего полгода жизни, но родственники считают, что она почувствует себя лучше и проживет дольше, если говорить ей, что все нормально. И такой подход сработал. Когда я пишу эту книгу, с момента постановки диагноза прошло восемь лет, и бабушка Лулу все еще жива.

Цзен считал, что молчание – не результат некой системы убеждений (в одном лишь Китае их огромное множество), а порождение культуры позитивности и суеверий.

– Поэтому китайцы не говорят о смерти. Когда озвучиваешь идею и говоришь о ней вслух, она становится реальностью. И, говоря о смерти, ты неким образом делаешь ее реальной. Вот почему никто не говорит о плохом в новогодние праздники. Все говорят только о хорошем. Потому что сказанное воплощается в реальность. Вы никогда не слышали от китайца фразы «съедать горечь»? Нужно просто проглатывать свое горе.

– Понимаю, – ответила я. – Но я не могу понять, как проглатывание горя может быть хорошо для человека. От такого заболеваешь. И разве мы не учимся на трудностях?

– Скажем так… это западный подход: «Мы должны исцелиться, должны получить контроль». И, по-моему, это привилегированное положение. – Цзен снова надолго замолчал. – Мир по большей части ожидает травм и страданий. Большинство людей переживает это. Это не исключительный опыт. Даже если побочным эффектом травмы являются проблемы со здоровьем, это нормально. Люди страдают, люди заболевают. И лишь привилегированная прослойка может воспринимать это иначе.

Услышав о своих привилегиях, добрые либералы застывают от стыда. Это же произошло и со мной. «Привилегия» – дурное слово. Но что‑то здесь меня настораживало: если мое желание быть понятой и принятой справедливо, означает ли это, что люди, лишенные привилегий, не заслуживают справедливости? Я повесила трубку, но в ушах моих продолжали звучать голоса родственников: «Девочка, ты стала слишком уж американкой!»

Через пару недель я беседовала с профессором социологии и междисциплинарных социальных наук университета Сан-Хосе, Хиен Дук До. И он тоже указал, что мои упреки несправедливы – но не в силу моего привилегированного положения. Во-первых, профессор заявил, что «забвение» не так тесно связано с культурой, как старая, добрая диссоциация. И это было справедливо. Ведь разве я сама не забыла значительную часть собственного детства, чтобы выжить? Это вывело меня из рамок одержимости конкретной культурой и позволило признать, что это не исключительно азиатско-американская проблема. Многие белые американцы «величайшего поколения» тоже предпочитают не говорить о пляжах Нормандии. У меня есть друзья ямайцы, мексиканцы и англосаксы, родители которых тоже предпочитали хранить семейные тайны в укромном месте, – таков механизм выживания.

Затем профессор предложил мне подумать о том, что не следует винить во всем исключительно азиатскую культуру, поскольку американская, внутри которой существовало наше сообщество, также играла значительную роль в сохранении тайн и секретов.

– В Америке мы считаем себя обязанными ассимилироваться, добиться успеха и ни в коем случае не раскрывать негативную сторону своего общества, – сказал профессор. – Мы должны быть благодарны, потому что США позволили нам добиться успеха. Было бы черной неблагодарностью говорить о том, насколько травматичным и сложным был этот процесс. Поэтому гораздо легче сосредоточиться на успехе и жить под давлением мифа об образцовом меньшинстве.

Америка недаром называет себя «плавильным котлом». Нас постоянно учат забывать, чтобы смешиваться с остальными. В школе Пьемонт-Хиллз наши белые учителя английского включили в программу единственную книгу, написанную американкой азиатского происхождения, «Клуб радости и удачи» Эми Тан. Мы читали еще и «Землю» Перл Бак. Белая писательница написала роман о китайской семье, опираясь на стандартные стереотипы, насколько я теперь понимаю. На уроках истории мы изучали войну за независимость, гражданскую и обе мировые войны. Мы никогда не говорили ни о вьетнамской, ни о корейской войне – хотя учителя могли бы затронуть эту тему, учитывая, что не меньше четверти учеников были вьетнамцами. Один из моих вьетнамских друзей, сын беженцев, до сих пор не знает, были ли коммунистами вьетнамцы северные или южные.

На мемориале ветеранов вьетнамской войны в Вашингтоне нет имен вьетнамских солдат, которые сражались вместе с американцами. Нет там имен корейцев, иракцев и камбоджийцев, которые рядом с нами сидели в окопах во время различных войн. Нет мемориала афганских переводчиков, которые помогали американским солдатам и которых в благодарность оставили погибать на родине. Память о них не стала приоритетом.

Но как пишет Пол Гилрой: «Истории страданий не должны касаться исключительно жертв. Иначе травма исчезнет, как только исчезнет живая память о ней»1.

Вьетнамских имен на мемориале ветеранам вьетнамской войны нет. Но в двух милях от длинной черной стены вы найдете модный ресторан с розовой неоновой вывеской и за 14 долларов сможете заказать псевдовеганское блюдо «паштет из бобов эдамаме».

В книге «Ничто не умирает: Вьетнам и память о войне» Вьет Тхань Нгуен пишет, что иммигрантские общины, подобные Сан-Хосе или Маленькому Сайгону в округе Орандж, – примеры сознательного забвения ради преимуществ капитализма: «Чем богаче становятся меньшинства, тем больше собственности они покупают, тем больше имущества накапливают и тем более заметными становятся. Все больше американцев их замечает и запоминает позитивным образом. Принадлежность замещается жаждой признания. Членство в обществе толкает нас к забвению»2.

Буквальным примером этого является само существование Чайна-тауна в Сан-Франциско. Китайским иммигрантам в Калифорнии в конце XIX века пришлось бороться с сильными антикитайскими настроениями. В 1871 году в Лос-Анджелесе линчевали восемнадцать иммигрантов^3. В 1877 году разъяренная толпа сожгла и разграбила Чайна-таун в Сан-Франциско. Были убиты четверо китайцев^4. Последний удар по кварталу был нанесен во время землетрясения 1906 года, когда пожарные все силы бросили на спасение более богатых районов и попросту взорвали Чайна-таун, чтобы остановить распространение огня. Когда пришло время восстановления, местный бизнесмен Лук Тин Эли пригласил архитектора Томаса Патерсона Росса. Этот шотландец никогда не был в Китае. Источником вдохновения для него стали старинные фотографии и древние религиозные мотивы. Модные рестораны были обставлены тиковой мебелью, украшены резными панно из слоновой кости. В бурлеск-шоу выступали азиатские красавицы – позже эти заведения были изображены в мюзикле «Песня цветочного барабана». Идея заключалась в том, чтобы создать экзотический «Восточный Диснейленд»5, который привлекал бы туристов и способствовал улучшению имиджа китайцев в Америке. Это сработало. В ресторанах и ночных клубах Чайна-тауна стали часто бывать знаменитости – Хамфри Богарт, Лорен Бэколл, Рональд Рейган и Бинг Кросби^6. Если раньше в китайцах видели конкурентов за рабочие места, то теперь они превратились в привлекательных и загадочных чужаков.

За эту безопасность пришлось заплатить высокую цену – самоидентичность американских китайцев была окрашена этим фетишизированным представлением. Чайна-таун в Сан-Франциско был единственным образом Китая в моем детстве. В двадцать лет я была возмущена, когда узнала, что крыши в Китае не кроют зеленой черепицей и не украшают драконами. И почувствовала себя преданной – словно меня обманом заставили забыть саму себя.

Вот почему профессор До просит студентов расспрашивать родителей и собирать семейные истории. Он использует очень толковый метод.

– Я советую им говорить родителям, что это научный проект, который нужно выполнить, чтобы получить высокую оценку, – тогда они более охотно идут навстречу. Но в то же время следует помнить, что об определенных вещах они говорить не будут. Тем не менее пробелы можно заполнить.

Профессор советует студентам задавать отстраненные вопросы: «Сколько людей было на лодке, когда вы покидали Вьетнам? Сколько доплыло?» Если в начале пути людей было сто пятьдесят, а в конце лишь пятьдесят, студенты могут и не осознать конкретной травмы родителей, но они поймут тень горя, омрачающую их жизнь.

Да, я привилегированная американка, как и ученики школы Пьемонт-Хиллз. Но привилегии не испортили этих подростков. Я по-прежнему считаю их людьми травмированными. В то же время я вижу, что жизнь в Америке несет им благо.

Прежде чем покинуть Пьемонт-Хиллз, я зашла в редакцию школьной газеты, которая когда‑то спасла мне жизнь. Редакция выглядела точно так же, только появились более новые компьютеры.

– О, ребята! – воскликнул новый руководитель газеты. – Это же наша бывшая ученица, которая стала настоящей журналисткой и работает в Нью-Йорке!

Это никого не поразило. Никто не оторвался от экранов. Хорошие ребята. Я обошла комнату и заглянула в компьютеры юных журналистов. Один заголовок сразу же привлек мое внимание: «Разные состояния разума: дереализация и деперсонализация».

В статье говорилось, что эмоциональная закрытость – когда смотришь на мир, словно сквозь стекло, – это потенциально опасный способ борьбы со стрессом и явный симптом депрессии и тревожности.

– Кто написал эту статью? – спросила я, и мне указали на девушку с немытыми волосами в бесформенном худи. – Невероятно! Откуда ты все это знаешь?

– Мне рассказала об этом миссис Гантер, – застенчиво улыбнулась она.

Ивонна! Я вернулась к тексту на экране.

В последнем абзаце говорилось: «Если вы испытываете деперсонализацию и дереализацию, сделайте глубокий вдох и постарайтесь замедлить поток мыслей. Вы все контролируете. Если симптомы сохраняются, обратитесь к специалисту по психическому здоровью. Такие чувства испытывают многие, так что не бойтесь обратиться за помощью. Вы не одиноки».

Глава 31

Несмотря на отступление от традиций, я убеждена, что мои древние китайские предки оставили для меня на Пути дорожку из хлебных крошек. Они верили, что Путь позволяет передавать знания и информацию от поколения к поколению… что умершие предки могут возвращаться и наставлять нас своей мудростью. Они верили, что мертвые живут через нас, своих потомков, и подталкивают нас к выбору, который могли бы сделать сами.

Они не знали периодической таблицы, клеток и квантовой теории. Уверена, что мои бабушки не знали, что такое хромосомы. Они не знали, насколько все это было правдой. Просто знали, что так и есть. И разве вы не понимаете – они были правы.

В 2013 году исследователи медицинского факультета университета Эмори провели эксперимент над самцами мышей^1. Мыши ощутили запах цветов вишни и тут же получили удар током. Тогда мыши стали связывать запах цветов с опасностью. Вскоре они научились распознавать этот запах в мизерной концентрации. Обонятельные рецепторы их мозга увеличились – они изменились, чтобы распознавать запах. Изменения произошли даже в сперме мышей.

Когда мыши дали потомство, исследователи поместили следующее поколение мышей в атмосферу запаха вишневых цветов. Хоть они и никогда прежде не ощущали этого запаха и не получали удара током, почувствовав аромат, мыши начинали дрожать и метаться по клеткам. Новое поколение мышей унаследовало травму родителей.

Еще один эксперимент был проведен в Институте исследования мозга при университете Цюриха в 2011 году. Детеныши мышей испытали стресс от разлуки с матерями^2. Мышата испытывали тревожность и депрессию – что очевидно. Удивительно то, как эта разлука повлияла на будущие поколения мышей. Когда у травмированных мышей появилось потомство, а потом потомство появилось у этого потомства, никто не разлучал мышат с родителями. Они вели совершенно идеальную жизнь маленьких мышей. Но тревожность и депрессия сохранились у трех поколений.

Это реальное научное доказательство передачи пережитой травмы детям и даже внукам. Конечно, генетический код ДНК определяет форму носа, цвет глаз и склонность к определенным болезням. Когда наше тело восстанавливает себя, каждая клетка «читает» ДНК и использует ее в качестве «чертежа» для строительства. Но не каждая клетка читает весь «чертеж» – всю длинную цепочку. Внутри каждой клетки есть наша ДНК (наш геном) и эпигеном, слой химических маркеров, прикрепленных к ДНК. Эпигеном – это нечто вроде сигнального флажка для клеток. Он показывает, какие именно гены нужно считать. Эпигеном помогает определить, какие гены действительно представляют наши тела. Одни гены он выделяет, другие нет. Геном и эпигеном передаются из поколения в поколение.

Форма носа и цвет глаз определяются всего двумя процентами ДНК, остальные 98 называются некодирующей ДНК, и они отвечают за наши эмоции, характер и инстинкты. Эпигеном над некодирующей ДНК очень чувствителен к стрессу и окружению. Когда организм адаптируется к постоянному, давящему стрессу – не автомобильной аварии или гриппу, а к длительной травме, – эпигеном меняется. Травма может включить ген, который реагирует на запах цветов вишни. Или отключить ген, управляющий эмоциями, включив ген страха.

В 2015 году Рейчел Иегуда, директор отдела по исследованию травматического стресса при медицинском факультете Икан в Маунт-Синай, провела исследование. Она изучала ген FKBP5, который управляет регуляцией стресса^3. Исследование показало, что у людей, переживших холокост, и их потомков сходные эпигенетические «флажки» над одной и той же частью этого гена. Затем Иегуда сравнила эти гены с генами евреев, живших за пределами Европы и не переживших ужасы холокоста. Их эпигенетические «флажки» не были изменены. Стало ясно, что пережитая травма создала генетический флажок над геномом FKBP5 – и у жертв холокоста, и у их потомков.

Еще более удивительный вывод сделал Майкл Мини из университета Макгилл. Он изучал, можно ли изменить «флажок» ДНК^4. Мини исследовал популяцию мышей, матери которых не особо часто облизывали их в младенчестве. Эти мыши со временем превратились в не самых лучших матерей, и у них отмечался высокий уровень тревожности. Мини ввел в мозг этих мышей раствор, способный подавлять эпигенетические маркеры. И это сработало. Мыши больше не терзались тревожностью. Их стрессовые реакции стали совершенно нормальными.

К сожалению, для людей подобных инъекций не существует. Даже если бы они и были, какими могли бы быть последствия? Если бы я удалила все, унаследованное от прежних поколений, то перевела бы свой компьютер в режим «по умолчанию». А каким могло бы быть это «умолчание»? Кем бы я стала?

Каждая адаптация мозга – это старание лучше защитить тело. Некоторые адаптации не слишком полезны для человека – например, чрезмерная стрессовая реакция. Но другие могут быть очень полезны для нашего здоровья.

В шведском городе Эверкаликсе сохранились самые полные и древние записи о рождениях, смерти и урожаях. Эти записи уходят в историю на множество поколений – ценнейший исторический материал. Анализируя его, ученые выявили удивительные совпадения. В Эверкаликсе были урожайные и неурожайные годы, а иногда людям приходилось по-настоящему голодать. Ученые установили, что, когда дети голодали в возрасте 9–12 лет, их внуки в среднем жили на тридцать лет дольше. У их потомков реже встречался диабет и сердечные болезни. А вот когда дети хорошо питались в этом возрасте, у их потомков риск инфаркта возрастал в четыре раза, а продолжительность жизни снижалась. Травма голода странным образом меняла гены потомков, делая их более устойчивыми. Более здоровыми. Более способными выжить^5.

Естественно, я стала собой не только из-за тяжелого детства, хотя кто знает, как изменился мой эпигеном во время избиений и оскорблений. Каждая клетка моего тела несет в себе код поколений травм, смертей, рождений, миграций, истории, которая мне непонятна. От Тетушки я узнала очень немногое.

Моя семья пыталась стереть эту историю. Но мое тело помнило. Мое отношение к работе. Мой страх перед тараканами. Мою ненависть к вкусу грязи. Все это не случайные повороты колеса. Эти качества были подарены мне целенаправленно. Они мне необходимы.

Я хотела бы словами описать то, что знают мои кости. Хотела бы использовать эти дары, когда они мне полезны, и понимать и прощать их, когда они вредны.

Но я поворачиваю голову, как птица, и ничего не вижу. Я хочу восстановить украденное прошлое. Это необходимо мне, чтобы писать мое будущее.

Тетушка умерла неожиданно, всего через два месяца после моего последнего приезда, когда она сказала, что я вовсе не была всеобщей любимицей. Как бы мне ни хотелось, но я не могла больше расспрашивать ее о семейной истории. Записи наших разговоров у меня сохранились. Я порылась на старых дисках и нашла их. Постаралась расшифровать все, что могла понять, удалив фразы на кантонском диалекте. Эти записи я дополнила материалами, найденными в Национальном архиве Сингапура. Я хотела понять, какую горечь пришлось съесть моей семье.

Я узнала, что Тетушка и бабушка пережили не только Вторую мировую войну, как я думала прежде. Они пережили еще одну войну, тайную, о которой история предпочла бы забыть.

Когда во время Второй мировой войны японцы оккупировали Малайзию, партизаны-коммунисты ушли в джунгли. Малайская армия национального освобождения (МАНО) насчитывала полмиллиона человек. Они хотели освободиться от колонизаторов, которые угнетали страну сотни лет, – сначала это были португальцы, потом голландцы, англичане, а затем и японцы.

Когда к власти снова пришли англичане, МАНО объявила им войну, и война эта длилась двенадцать лет. Но англичане никогда не называли ее войной. Это был «Малайский инцидент». Если бы это объявили войной, страховщики никогда не возместили бы убыток от потери активов – шахт по добыче олова и других металлов, каменоломен, каучуковых и пальмовых плантаций. Но это была настоящая война, в которой погибли тысячи солдат и пять тысяч гражданских лиц. Успех англичан подтолкнул Америку к войне во Вьетнаме. Американцы использовали английскую тактику в Малайзии для борьбы с желтыми узурпаторами, скрывающимися в джунглях.

МАНО состояла преимущественно из китайцев. Они получали средства от других китайцев – те оставляли на опушках еду и деньги. Англичане объявили помощь МАНО едой или деньгами преступлением и выселили 400 000 китайцев, живших в лесных районах, из их домов. Людей переселили в так называемые «новые деревни», обнесенные колючей проволокой. Пищу люди получали по карточкам – у них больше просто не оставалось еды, чтобы делиться ею с борцами за свободу. Сегодня в Британской энциклопедии «новые деревни» называются «поселками для переселения китайцев, проживавших в сельской местности»6. Другие источники более откровенны: в них «новые деревни» называются концлагерями.

МАНО оказалась в отчаянном положении. Партизаны врывались в дома и другие постройки, требовали денег и еды, угрожая убийством. Мой дед работал на лесозаготовках в джунглях – то есть прямо среди партизан. Партизаны угрожали плантациям. Чтобы сохранить жизнь и заработок, работники снабжали их пищей. Но англичане узнали об этом. Кого‑то следовало наказать, и этим «кем‑то» оказался мой дед, простой работник. Англичане не стали судить его, а просто арестовали и бросили в тюрьму на три года. Мои тетки были совсем маленькими, и они совершенно не помнят отца до заключения. Когда я спрашивала старшую тетю, почему ее отца бросили в тюрьму, она не могла мне ничего объяснить.

– Поищи в Интернете, – сказала она. – Помню лишь, что это было как‑то связано с коммунистами.

Дед вернулся без единого зуба. Никто не знает, как и почему это случилось – выпали ли они от недоедания или были выбиты кулаками. Но в книге «Радикалы: Сопротивление и протесты в колониальной Малайе» Сайед Мухд Хайрудин Альджуниед рисует мрачную картину тюрем для сторонников МАНО:

«Камеры были плохо освещены, повсюду царило зловоние отхожих мест, на нарах было полно клопов и крыс, и узники не могли отдыхать по ночам. Облегчаться им приходилось прямо в камерах, где не было никакой воды, а выносить все это приходилось лишь по утрам… Малайским радикалам не давали ни есть, ни пить, а на допросах, которые могли длиться по несколько часов, их избивали и оскорбляли»7.

Домой дед вернулся другим человеком. Он стал работать обычным коммивояжером и большую часть времени проводил вдали от дома. А возвращаясь, он напивался, играл в карты и порой орал на моих теток.

Я задумалась, какой эпигенетический шрам мог остаться от пребывания деда в тюрьме. Не передал ли он эти клетки моему отцу? А отец – мне?

Как и их мать, моя бабушка и Тетушка стали главными добытчицами в семье. И им тоже пришлось заняться нелегальным игорным бизнесом, чтобы выжить. Бабушка держала несколько лотерейных лотков. Но когда моей старшей тетке, Тай Ку Ма, было семь лет, бабушку арестовали.

Тай Ку Ма рассказывала, как беспомощно смотрела на то, как полиция сковывает руки ее матери и уводит ее прочь. Тетушка цыкала зубом, глядя, как ее уводят.

– Это нехорошо, – невозмутимо произнесла она. – Похоже, ее посадят в тюрьму!

Типичная Тетушка.

К счастью, бабушку задержали всего на пару дней. После этого она переключилась на более законные занятия, а со временем получила работу на стекольной фабрике. Тетушка зарабатывала, где могла. А их дети сумели достичь достаточно высокого положения – их смело можно было отнести к среднему и даже высшему классу. Один мой дядюшка стал врачом, тетка – банкиром, другая тетка – женой дипломата. Мой отец стал инженером. А через поколение появилась я.

Вся эта горечь составляет лишь половину моего генетического кода. Меньшую половину. А есть еще очень многое. Отец моего деда умер, когда тот был еще ребенком, – вот и все, что я знаю о его семейной истории.

Я абсолютно ничего не знаю о семье матери. Какие исторические жестокости сделали ее такой злобной? Знаю, что один из ее братьев умер, когда она была еще ребенком. Ее отец умер, когда ей было двадцать. Но почему родная мать отдала ее на удочерение? Были ли они так бедны, что не могли воспитывать ребенка? Откуда ее семья перебралась в Малайзию? Мама родилась во время Малайского инцидента. Может быть, поэтому ее отдали? Некоторые говорили, что у моей мамы явно смешанное происхождение. Может, она родилась в результате изнасилования? Может быть, ее отцом был британский солдат, презиравший китайцев? Повлияли ли на маму негативные пренатальные гормоны? Может быть, ее эмоциональная нестабильность связана с тревожностью женщины, знавшей, что она носит дочь, которую не сможет вырастить? Столько горечи… Столько ножей…

Неудивительно, что я тоже ношу их с собой.

Часть IV

Глава 32

Выборы приближались.

До того, как я узнала свой диагноз, оставался еще год – начало 2017‑го. Только что состоялась инаугурация Дональда Трампа, и это буквально взорвало наш ньюсрум «Этой американской жизни». Я металась между совещаниями, которые постоянно прерывались новыми ужасными новостями – люди буквально врывались в конференц-залы. И посреди этого хаоса позвонил отец.

Я велела ему писать мне заранее, чтобы я могла выделить время для разговора, но он никогда так не делал. Он позвонил утром без предупреждения, и мне пришлось извиниться и выйти, чтобы поговорить. Впервые в жизни отец звонил мне несколько раз в неделю по собственной инициативе. Он переживал трудный период.

Его приемные дети – он воспитывал их с самого раннего возраста – превратились в непокорных подростков, слишком увлеченных видеоиграми. Жена боролась со стрессом на работе. Все это вгоняло отца в депрессию и тревожность. Он звонил мне, чтобы рассказать, что происходит, как ему тяжело, как он одинок, что он не знает, что делать. Я выслушивала его, давала советы, советовала больше общаться с семьей. Я всегда это делала. А его приемные дети заслужили лучшее детство, чем досталось мне. Отец говорил, что я ему нужна, что поговорить он может только со мной.

Во время одного из первых наших разговоров отец сказал, что только сейчас понял, как тяжело любить.

– Нужно не просто делать… нужно быть тем, с кем хочется быть, – словно озаренный рассказывал он мне. – Нужно разговаривать с ними… нужно говорить… вслух!.. как они тебе дороги.

«Элементарно, Ватсон!» – подумала я. Как мужчина его возраста мог прийти к таким выводам только теперь?!

– Но все это… что я должен разговаривать с ними иначе… все это меня тревожит. Прежде чем что‑то сказать, я думаю об этом. И боюсь. А вдруг я скажу неправильно?! Мне хочется забиться в какую‑нибудь нору и сдохнуть. Ты – единственная, с кем я могу разговаривать. Ты единственная. А мне просто хочется умереть. Теперь я постоянно думаю об этом. Может, я просто должен умереть.

Хотя я разговаривала с отцом, наматывая круги вокруг нашего офисного центра прямо посреди Манхэттена, упоминание о самоубийстве вывело меня из себя. И я заорала во все горло:

– Ты не можешь говорить мне такое! Ты эгоист! Ты не можешь взваливать на меня такой груз! Груз всей твоей жизни! Это нечестно!

Мимо проходила пожилая дама с маленькой собачкой, и они обе изумленно посмотрели на меня.

– Хорошо, – успокаивающе ответил отец. – Хорошо, хорошо…

Я успокоилась лишь через несколько минут, а потом вдруг вспомнила старого друга нашей семьи, на которого мы вечно жаловались.

– Посмотри на Генри, – сказала я. – Он никогда не работал над собой. Просто живет своей жизнью, старый мерзавец, и портит все вокруг. Даже в зеркало не смотрится. А если бы посмотрелся, то увидел бы то, что сейчас видишь ты. Он понял бы, что нужны перемены. Расстроился бы, что так плохо относился к людям. Но он никогда этого не сделает, потому что никогда не посмотрит в зеркало. Ты хотя бы посмотрел. Это смелый поступок. Меняться трудно. Возможно, но трудно. Понадобится практика.

Я полчаса рассказывала отцу то, что узнала на сеансе психотерапии. То, что он должен был рассказать, когда мне было двадцать. То, чему меня научили собственные ошибки. Которые я сделала, потому что вела себя так же, как он.

– Ты права, – удивленно признал отец. – Конечно, ты абсолютно права! Как случилось, что ты стала родителем, а я – ребенком?

Как он мог не понимать, что так всегда и было?!

Я сказала, что мне нужно идти. Я и так оторвалась от работы слишком надолго.

– Ладно, – неохотно согласился отец. – Но если из этого что‑то и выйдет, то лишь наши с тобой отношения. Я хочу, чтобы между нами все наладилось.

– Если так… Ты звонил мне три раза. А спросил ли ты, как у меня дела? Спросил ли хоть что‑то обо мне?

– Нет, – признал отец.

– И почему же? Когда любишь человека, спрашиваешь, как у него дела.

– Но я же знаю, что у тебя все в порядке, – возразил он. – Ты добилась успеха. У тебя есть Джоуи. Я знаю, что у тебя все хорошо, так зачем же об этом спрашивать?

Поднимаясь на свой этаж, я устало прислонилась к стенке лифта. Мне было грустно. Так грустно, что он так никогда и не поймет, что означает быть настоящим отцом.

Нам с отцом всегда было трудно понять, какие отношения нас связывают. В детстве мне казалось, что я должна о нем заботиться, хотя именно он обеспечивал мне пищу, кров, помощь в заданиях по математике. Во взрослой жизни мы никак не могли найти что‑то среднее. Чужие ли мы друг другу? Или просто знакомые? Конечно же, между нами существовала назойливая генетическая привязанность.

В определенном смысле я была перед ним в долгу. Я появилась на свет благодаря ему. Он финансово обеспечивал меня в детстве. Отец платил за колледж, и, хотя я подрабатывала, брала подержанные книги и питалась чем попало, он платил за мое жилье до окончания учебы – до двадцати лет. Если подсчитывать все, то нельзя забыть бесплатные ужины, которыми он кормил меня и после двадцати. В месяц моего дня рождения он позволял мне покупать продуктов на сто долларов (хотя день рождения и возраст мой он никогда не знал). В старшей школе он купил мне хороший фотоаппарат, а в колледже видеокамеру. Я много лет была подключена к его плану мобильной связи. Расплатился ли он этими тысячами долларов за свои грехи? «Но я училась в государственной школе, – твердила я себе. – Но я окончила колледж за два года. Но я не брала у него денег после выпуска». Я считала и пересчитывала, словно деньгами можно было избавить себя от необходимости любить его.

Порой мы не разговаривали по полгода. Мы вечно ссорились, причем так ожесточенно, что я клялась, что никогда больше не буду с ним разговаривать. Но я всегда возвращалась. Поддавалась на его приглашения, когда после нескольких месяцев полного отсутствия контактов он приглашал меня куда‑нибудь поужинать, особенно если ему нужно было поговорить о чем‑то важном. А потом я всегда возвращалась домой обозленной и расстроенной.

Мои бойфренды, которые, сами того не желая, оказывались участниками этих неловких ужинов, спрашивали, почему я согласилась. Психотерапевты не понимали, почему я сохраняю отношения с отцом, если совершенно ясно, что он не собирается прилагать к этому усилия. Но я всегда отвечала, что они не понимают. Это мой выбор. Это мой долг. Так живут все азиаты.

Конечно, я исполняла свой дочерний долг только в том, что соглашалась на встречи. За ужином я твердила, что он слишком сильно потеет, что у него соус на подбородке, что у него нет чувства юмора. Я взрывалась по сущим мелочам, называла отца глупцом, нетерпеливо фыркала, когда он слишком долго делал заказ, и закатывала глаза, выслушивая его рассказы. Я почти не старалась скрыть свою ярость. Двое моих бойфрендов после разрыва сказали, что если я могу быть так жестока по отношению к собственному отцу, то с ними я в один прекрасный день обойдусь еще хуже.

Мне не раз снилось, как отец умирает. Во сне я терзалась чувством вины и раскаяния. Я твердила, что сделала для него недостаточно, не успела все исправить до его окончательного ухода. Во сне я горько рыдала на его похоронах, кидалась на гроб. Но, проснувшись, я не испытывала никаких подобных эмоций. Я уже не понимала, какие чувства реальны – горе в подсознании или полное безразличие при свете дня.

Как бы то ни было, я хотела быть хорошей, хотела прощать. Я соглашалась ужинать с отцом, думая, что вместе с тарелками тушеной рыбы, жареных осьминогов и нежных побегов горошка, купленных для меня отцом, придет и прощение. А сжатые кулаки приходилось прятать под столом.

Во время одного из таких нечастых ужинов отца потянуло на откровенность. После неловкой паузы он пробормотал:

– Похоже, я разрушил твою жизнь.

Никогда прежде он не подходил так близко к признанию вины. Он показался мне таким маленьким в мешковатой белой рубашке поло. Он всегда был очень хрупким, но сейчас показался мне просто мизерным.

– Тебе повезло, – ответила я. – Я со всем справилась.

Но, похоже, ему все же хотелось что‑то изменить, потому что за несколько месяцев до этого он спрашивал:

– Что я могу сделать, чтобы мы стали ближе?

– Не знаю, – пожала плечами я.

– Составь список, – настаивал он. – Составь список, чего ты хочешь, и я это сделаю.

Я так никогда и не составила этот список.

Я не сделала этого, потому что не понимала, что туда включить. Что могло бы исправить ситуацию? Неужели что‑то может исправить произошедшее? Он будет помнить о моем дне рождения? Утешать, когда мне плохо? Навещать меня? Проводить со мной хотя бы одно Рождество или какой‑нибудь мелкий праздник? Звонить и писать, чтобы спросить, как у меня дела? Полностью признает свою вину, не умаляя ее и не утверждая, что я одержима прошлым? Признает, как больно мне было?

Я не составила список, потому что мне было обидно. Почему я всегда должна выполнять всю работу? Отец подарил любовь и теплоту двум приемным детям. Для них он проводил много времени дома, готовил им каждый день, возил в школу, приходил на спортивные соревнования. Однажды, когда мы были с ним в Малайзии, я услышала, как он говорит с ними по телефону. Нежным голосом – я никогда не слышала ничего подобного – он твердил, что любит их и скучает. Он не стал рассказывать им о собственных проблемах и трудностях. Нет, он спрашивал об их оценках, результатах турнира по гольфу, о сегодняшнем обеде. Он искренне любил их, и я видела, что он этого не скрывает. Когда по-настоящему любишь человека, тебе не нужен список. Ты излучаешь любовь, искренне и всеобъемлюще, щедро и бескорыстно. Но меня отец всегда любил с условиями. И вот еще одно: чтобы я любил тебя, ты должна составить список. Почему я должна учить собственного отца, как меня любить?!

Стыдно признаться, но я не стала составлять список из страха. Ну напишу я все что мне нужно, и он даст мне это, потратит время, деньги и силы, чтобы все сделать правильно. А вдруг я и после этого побоюсь полюбить его? Вдруг не смогу простить? И тогда уже не он будет мерзавцем. Все изменится. Мерзавкой стану я.

Через несколько месяцев после того, как отец стал постоянно мне звонить, я попросила у него электронную почту его жены. Я давно уже ее потеряла.

Я написала этой женщине очень длинное письмо, рассказала о насилии со стороны матери, о том, как она меня бросила. Я написала, как больно мне было, когда ушел отец. Написала, что винила ее во всем и до сих пор обижаюсь на нее: как можно было требовать, чтобы мужчина бросил собственную дочь, чтобы воспитывать двух чужих? Но если она готова извиниться за боль последних десяти лет, возможно, мы сможем поладить.

Мы обменялись парой писем и поговорили по телефону. Оказалось, она не догадывалась о поведении моей матери. Не знала, что мама меня бросила. Никогда не знала, что после ухода отца я жила одна. Он не рассказывал ей обо мне – говорил лишь, что я на него кричала, абсолютно его не уважала. И она решила защитить своих маленьких сыновей от такого поведения. Эта женщина с сожалением признала, что никогда не думала обо мне.

Я не пришла в ярость – хотя раньше думала, что будет именно так. Я огорчилась, что она не думала о другом ребенке, не спрашивала, где я провожу День отца и День благодарения. Она знала лишь то, что говорил ей мой отец.

Осенью 2017 года они приехали ко мне в Нью-Йорк. Мы с Джоуи целый день провели с их семьей на Манхэттене. Я угощала их лучшими пончиками и посредственной пиццей, показывала, как пользоваться карточками в метро, гуляла с ними среди небоскребов.

Мальчишки оказались замечательными. Я так долго презирала этих детей, жаловалась на них психотерапевтам, называла ублюдками и твердила, что они украли моего отца и мою жизнь. Но они оказались просто детьми. Конечно, детьми. Послушными, любопытными, невинными – они обалдели от огромных магазинов, суеты в метро и хаоса пересадок. Отец хорошо их воспитал.

Жене его понравились небоскребы, и после магазина мы отправились на Эмпайр-стейт-билдинг. Перед входом всем предлагали встать перед большим зеленым экраном и сфотографироваться. Получалась фотография гостя на фоне сияющей короны небоскреба. Пока мы поднимались наверх, туда же отправлялись и снимки. Чисто туристический аттракцион, поэтому, фотографируясь, я скорчила смешную рожу.

Мы поднялись на небоскреб и принялись любоваться великолепными видами города. С такой высоты даже самые большие дома казались крохотными. День выдался абсолютно безоблачным, и панорама открывалась на несколько миль. Мальчишки охали и ахали. Уходя, мы прошли мимо сувенирного киоска. И вот тут‑то нам и всучили нашу фотографию.

На снимке были мы все. Все широко улыбались. Были рады быть вместе – настоящая семья. Все, кроме меня. Брови нахмурены, рука уперта в бедро, словно мне все смертельно надоело, губы искривлены в презрительной усмешке. На лице высокомерная снисходительность по отношению к развлечению для туристов.

Но отец не обратил внимания на заоблачную цену, не заметил моей гримасы. При виде этого бестолкового изображения он просиял. Впервые за много десятилетий у него было фотодоказательство, что он может иметь все, что захочет, может собрать все, что любит, в одном месте. И купил фотографию в рамке, не задумавшись.

Вечером я повела всех в мой любимый ресторанчик в К-тауне, где подавали отличное тушеное мясо, великолепные сушеные анчоусы с пряностями, рыбные пироги с солеными ростками фасоли и острую кимчи. Пока мы лакомились вкуснейшими блюдами, отец с женой без умолку обсуждали наш день, а дети самозабвенно расспрашивали нас с Джоуи о нашей жизни.

– Как вы построили свою карьеру? – спросил младший. – Где вы учились?

– Я училась в университете Санта-Крус, потом в Сан-Франциско, а потом в Окленде.

– Вау! Ты жила в Сан-Франциско? И в Окленде? – восторженно спросил меня мальчишка, а потом вопросы посыпались градом: – И как там? Где тебе больше понравилось? А Сан-Франциско сильно отличается от Нью-Йорка?

Я изо всех сил улыбалась. Рассказала о разнице в еде и погоде. Но сердце у меня билось, как сумасшедшее, и голова кружилась.

Мои сводные братья не знали, что я жила в Сан-Франциско?

Я жила там пять лет после колледжа. Совсем рядом с их домом. Я бывала у них дома, когда они были в школе. Много лет я каждый месяц ужинала с отцом. Он четыре раза помогал мне переезжать, таскал те же самые двадцать коробок, книжную полку, стол и матрас из одной крохотной квартирки в другую. Как он объяснял детям свое отсутствие? Говорил, что встречается с «другом»? Как они могли не знать, где я училась? Как они могли ничего не знать обо мне?

По дороге домой я сказала об этом Джоуи – я была так близко и так далеко от них.

– Тем хуже для них, – ответил он. – О такой замечательной сестре можно только мечтать.

В моей душе сплелись в тугой клубок печаль и ярость.

– Не говори так, – рявкнула я, нахмурилась и уткнулась в кроссворд в своем смартфоне.

Я все поняла лишь через пару дней: невыносимое понимание все изменило. На сей раз секретом стала я сама.

Я стала такой же, как давно потерянная сводная сестра. Существование ее было покрыто тайной, и никто в моей семье даже не помнил ее имени. Я стала временем, проведенным бабушкой и дедом в тюрьме, стала родителями для собственной матери. Непонятным детством мамы, ее пропавшими братьями. Стала дядюшкой, который переодевался в женское платье и красил губы и за которым подсматривали мои тетки. Стала теткой, у которой была любовница, но об этом никто не говорил.

Я стала травмой, о которой предпочли забыть. Ложью под языком, чем‑то таким, что хочется скрыть, спрятать, стереть. Запить водой неприятное послевкусие. Пока не трогаешь, можно притвориться, что все забыто. Мама ходит в теннисный клуб с новым мужем и участвует в местных турнирах. Отец ходит в походы с двумя сыновьями и женой. Я открыла их аккаунты в соцсетях и увидела, как широко они улыбаются в кругу новых семей. Мама с гордостью демонстрировала большое кольцо с бриллиантом и маленькую собачку. Отец размещал фотографии из отпусков, где он улыбался сыновьям. Их жизнь была цельной, наполненной. Но только если забыть о моем существовании.

Я – кровь и грех. Воплощение сожалений родителей. Величайший их позор.

Вернувшись в Калифорнию, отец прислал мне семейную фотографию в рамке. Но она выглядела иначе. Казалось, что меня кто‑то отфотошопил. Я смотрела прямо в камеру с вызовом: «Я не буду притворяться, что ничего не случилось – словно меня можно было убить и безо всяких последствий воскресить». Мои глаза говорили обо всем, что произошло.

Оставленное не забывается.

Через четыре месяца мне поставили диагноз. И прошлое обрушилось на меня, взорвалось. Вулкан затопил всю мою жизнь, и я не могла думать ни о чем другом.

Я написала отцу – в разделе «Тема» указала, что я получила официальный диагноз, а в самом письме поместила ссылку на страницу Wikipedia о комплексном ПТСР.

В то время на странице говорилось: «Комплексное посттравматическое стрессовое расстройство (К-ПТСР; также сложное травматическое расстройство) – это психологическое расстройство, возникающее в результате длительного, повторяющегося опыта межличностной травмы в условиях практически полного отсутствия возможности избежать данной ситуации».

А затем шел следующий абзац: «К-ПТСР – это усвоенный набор реакций и неспособность завершить множество важных задач развития. Это состояние обусловлено внешней средой, а не генетикой. В отличие от большинства диагнозов, с которыми его путают, это состояние не является ни врожденным, ни характерологическим, ни основанным на ДНК. Это расстройство, вызванное отсутствием любви и заботы».

Отсутствие любви и заботы.

Я не стала в письме ни здороваться, ни прощаться с отцом. Я оставила лишь пустое место и ссылку. Я не стала писать, но надеялась, что отец поймет: «Ты разрушил мою жизнь. Ты разрушил мою жизнь. Ты разрушил мою жизнь».

Отец не ответил. Он уже несколько месяцев назад перестал мне звонить – ведь я помогла ему наладить отношения с семьей. Я ждала, ждала, ждала… Но телефон молчал.

Глава 33

Я всегда думала, что у отчуждения есть внутренний «выключатель». Но Кристина Шарп, младший профессор факультета коммуникаций университета Вашингтона, считает иначе. Она – одна из немногих специалистов, изучающих эту проблему. В интервью она сказала мне:

– Думаю, что один из главных мифов отчуждения – то, что это окончательно и навсегда. В действительности же это своего рода континуум, где можно испытывать отчуждение той или иной степени. Люди часто много раз пытаются создать дистанцию, прежде чем найдут тот уровень, который нужен именно им^1.

По совету моей подруги Кэтрин Сент-Луис я обратилась в работам Шарп. Кэтрин – блестящий репортер и редактор. Ее присутствие ощущается сразу же, и не только из-за ее большого роста. Она энергичная и сильная – в том, как угощает друзей, в своей истории, своих мнениях и в своей доброте. Впервые мы познакомились в Twitter, а затем встретились в стильной кофейне в Бруклине, чтобы обсудить проблемы фриланса. Мы сразу же поняли, что в центре нашей дружбы будет лежать личный опыт отчуждения. Кэтрин много писала на эту тему и изучила множество примеров подобных семей. К этой теме ее подтолкнул собственный опыт отчуждения от отца. Она сразу объяснила, что, хотя на отчуждении лежит позорное клеймо, явление это очень распространено.

– Правда? – удивилась я тогда. – Но я никогда об этом не слышала – разве что от пары близких друзей и от тебя.

– Я говорила со многими людьми, и все они твердили то же самое, – улыбнулась Кэтрин. – Вот почему об этом нужно говорить публично.

Кэтрин рассказала о своих сложных отношениях с отцом, иммигрантом с Гаити. Этот человек хотел для нее самого лучшего, хотел, чтобы она хорошо училась и добилась успеха в карьере. Но в то же время он терроризировал и унижал ее. Кэтрин решила перестать с ним общаться – и ей показалось, что она перестала касаться раскаленной плиты. Каждый раз, когда они были вместе, она обжигалась – и в какой‑то момент ей пришлось защитить собственную кожу.

Я рассказала, что пытаюсь решить, как поступить со своим отцом. Продолжать отношения с ним было невозможно – словно я пыталась скатиться с огромной горы развалин моего прошлого. Но в то же время меня мучило чувство вины. Я была многим обязана отцу – походами в технический музей и выходными на пляже в детстве, рассказами о Царе обезьян, сказками на ночь. Я была обязана ему за то время, когда мы оба верили, что он меня любит. Кроме того, нельзя было забывать об обязательствах иммигрантов.

– В иммигрантском опыте есть нечто особенное, – кивнула Кэтрин. – Мой отец явно пережил детскую травму. Это несомненно. Он рассказывал о Гаити так: «Если я получал плохую оценку в школе, меня била не только мама, а весь квартал! Все наши соседи подходили и спрашивали: «Ты почему так плохо учишься?!» – Кэтрин состроила гримасу. – Отец никогда не бил меня, но всегда думал: «Я не бил тебя. Впрочем, физическое насилие – это пустяки. В чем проблема, если я психологически унижаю тебя?»

– Именно! – подхватила я, затопав от возбуждения. – Так трудно справиться с мыслью о том, что я должна чувствовать! Что мне позволено чувствовать…

– Этому тебя научила твоя культура. И дело не в иммиграции – все американцы считают, что взрослые дети должны заботиться о родителях. Особенно женщины. Знаешь, в научных журналах есть название для тех, кто ухаживает за людьми с болезнью Альцгеймера и деменцией: «дочерняя забота».

– Почему дочерняя? – спросила я, но сразу же поняла, в чем дело.

– Ты сама знаешь, – бросила на меня быстрый взгляд Кэтрин.

– Верно, – мрачно усмехнулась я.

– Ты беседовала с шестьюдесятью людьми, испытывающими отчуждение в отношениях с родителями, – продолжала я. – Не знаю, изучала ли ты научные материалы, но по собственному опыту… скажи, а чувствовали ли эти люди освобождение впоследствии?

– Нет, – сразу же ответила Кэтрин. Я ждала, но она молчала.

– Нет?.. – с упавшим сердцем спросила я. – Но если они не стали свободнее… может быть… стали счастливее?

Кэтрин судорожно сломала печенье и пожала плечами.

– Может быть…

Наверное, она заметила мое несчастное лицо.

– Послушай, – сказала она. – Вряд ли это приносит кому‑то радость. Это не делает людей счастливее. Это просто необходимо. Тебе нужно понять, что необходимо для тебя. Я не могу сказать, что ты должна и чего не должна делать. Скажу лишь: если ты действительно это сделаешь, не думай, что ты одна такая.

Летом 2018 года, через несколько месяцев после постановки диагноза, я написала отцу и сообщила, что мне нужно побыть одной, чтобы вылечиться. Если он хочет общаться со мной, то это возможно только в присутствии посредника – желательно, психотерапевта. В сентябре я встретилась с ним в последний раз в центре Окленда. Сообщила, что буду в городе и хочу забрать кое‑какие вещи – старые японские куклы, дневники. Я не говорила, что это будет последняя встреча, но из моего предыдущего письма это было ясно. Отец написал и спросил, где я хочу встретиться. Я назвала случайную улицу. С собой я взяла Джоуи – для эмоциональной поддержки.

Когда мы подошли, отец уже ждал нас с бумажным пакетом. Он показался мне похудевшим и постаревшим. На носу блестели очки. И я сразу же начала терзаться чувством вины. Отец поздоровался, но смотрел на меня хмуро. Я ответила и потянулась за пакетом.

– Я хотел бы отнять минуту твоего времени, если ты не возражаешь, – напряженно произнес отец.

Поблизости оказалось кафе, и мы присели за столик. Я быстро ушла в туалет, оставив Джоуи с отцом.

Позже Джоуи рассказал, что отец спросил у него:

– Ты знаешь, что она задумала?

– Думаю, она сама вам все расскажет…

– Не понимаю, почему все это происходит сейчас. Это могло произойти лет десять назад…

Наверное, отец имел в виду отчуждение. Перерезание уз, которые нас связывали. Неужели это уже произошло?

Когда я вернулась к столу, по выражению отцовского лица мне стало ясно, что ссоры не избежать.

– Я хочу тебе кое‑то сказать, – начал он. – Когда ты мне написала, я возненавидел себя. Я думал: «Я ужасный человек! Я омерзителен!» Но потом я подумал: «От этого мне очень больно!»

– Больно тебе? – саркастически переспросила я.

– Я знал, что ты так скажешь. Я просто подумал, что не знаю, почему все это случилось…

– Ты не знаешь? – не сдержалась я.

– Ты дашь мне договорить?! Я не могу изменить прошлое. И не понимаю, чего ты от меня хочешь.

– Это плохо…

– Что ж, – отец раздраженно поднялся, чтобы уйти, – мне придется это пережить…

Я остановила его.

– Я надеялась, что ты уважаешь меня и согласишься беседовать со мной в присутствии психотерапевта. Потому что сейчас наш разговор точно такой же, как сотни других до этого.

– Я ПЯТЬ РАЗ был у психотерапевта! – отец явно пришел в ярость. Он даже руку с растопыренными пальцами поднял, чтобы я лучше его поняла. – Я просто хотел сказать, чтобы ты жила собственной счастливой жизнью. Потому что с меня достаточно. Я не знаю, почему ты это делаешь, но мне все равно. С меня хватит.

– Ты не знаешь почему? Ты действительно не знаешь почему?

– Скажи мне одним предложением! Я хочу слышать одну фразу!

– Потому что ты меня не любишь, – медленно ответила я.

– Что ты хочешь сказать?! Объясни!

– Что я хочу сказать? Что это значит? Насилие. Невнимание. И ты использовал меня…

– Я использовал тебя?! Для чего же я тебя использовал?

– Ты начал звонить мне в прошлом году, чтобы поговорить о своей депрессии, о том, что ты снова хочешь умереть. А ты подумал, что я почувствую? Ты звонил для этого мне. Не кому‑то другому, а мне! И…

– Знаешь что, довольно! – перебил меня отец. Он больше не хотел меня слушать. – Я думал, что ты мне друг, но я ошибался.

– Я тебе не друг, – выкрикнула я. – Я твоя дочь.

Вот в чем проблема!

Люди стали поворачиваться в нашу сторону.

– Отлично, – сказал отец, не глядя на меня. – Знаешь что? Иди к черту. Всего хорошего.

Уходя, он повернулся к Джоуи и сказал:

– Когда у вас появится ребенок, поцелуй его за меня, хорошо?

Он хлопнул Джоуи по плечу, но тот обернулся и рявкнул:

– Не трогай меня, ублюдок!

Я схватила Джоуи за руку:

– Прекрати!

Отец ушел.

Я сидела, тупо глядя перед собой и ничего не говоря. Я совершила немыслимое. Парила в воздухе над бездной, не имея корней, дома, снедаемая яростью и чувством собственной правоты. Я чувствовала, что все посетители кафе смотрят на меня. Но мне не было стыдно.

– Пойдем, – сказал Джоуи и вывел меня на улицу.

Лишь когда мы прошли целый квартал, я немного пришла в себя. Рухнула ему в объятия, громко рыдая посреди оживленной улицы. Я захлебывалась горячими, детскими слезами.

– Даже сейчас… даже сейчас… почему он… почему он не захотел ничего мне дать? – спрашивала я.

Но я точно знала, что мне нужно сделать. Я отправила сообщение его жене: «Не думаю, что у моего отца сегодня будет хорошее настроение. Пожалуйста, присмотри за ним. Боюсь, он может причинить себе вред».

Все было кончено. Я устала защищать его от самого себя.

Кэтрин была права. Отчуждение не приносит освобождения. Не приносит радости. И счастья тоже. Это просто необходимо. И все же я продолжала постоянно спрашивать себя: Не эгоистка ли я? Не слишком ли я жестока? А потом вспомнила стихи Тхао Нгуена: «Ты жестоким ребенком выросла. Посмотри, что ты наделала!»

Тишина вокруг ничем не отличалась от одиноких выходных дней, которых в моей жизни было так много. Она была такой же, как в месяцы молчания, но более абсолютной. И было еще одно важное различие: мне больше не нужно было стараться заслужить его любовь. Нужно было просто признать, что любви никогда не было. Эта мысль не приносит покоя. Но такова жизнь.

Глава 34

Родители исчезли из моей жизни. Это меня защитило, но не изменило. Исключение – не исцеление. Исключение лишь расчистило мне дорогу для перестройки. И теперь пришло время для самого трудного: их следовало заместить.

Многие считают, что для исцеления от комплексного ПТСР необходимо теплое и сочувственное родительство. Если получить это от собственных родителей невозможно, нужно найти новых.

Одна из форм терапии действительно включает других людей, готовых принять на себя роль родителей. Это групповая терапия, в ходе которой пациенты по очереди становятся «родителями» друг для друга. Новый родитель готов простить вас, чего не смог сделать родитель настоящий. Новый родитель дает вам установки, которые вы должны были услышать в детстве. Он говорит, что гордится вами, что вы – добрый и хороший человек. Для многих такая терапия весьма эффективна. Она позволяет сформировать и усвоить новые представления о самих себе.

Есть другие виды терапии, основанные на том, чтобы взрослые люди становились родителями для самих себя. На первом сеансе ДПДГ я приняла ребенка в себе, «спасла» его от насилия и рассказала, что он заслуживает любви. Но последующие сеансы оказались менее эффективными – я ни разу не продвинулась так далеко, как в первый раз.

Кроме того, Элинор, ее бумаги и постоянный кашель действовали мне на нервы. Примерно через три месяца я перестала ее посещать.

Прошло семь месяцев с момента постановки диагноза. Лето сменилось осенью. Хотя я записалась в лист ожидания весной, найти доступного по ценам и достаточно опытного психотерапевта по травме с помощью Национального института психотерапии оказалось нелегко. У мистера Свитер-Веста была приятная улыбка, но глаза выдавали страх передо мной. Он использовал различные формы терапии, в том числе модель внутренних семейных систем (IFC-терапия). Пациентам предлагалось расщепить свой разум на несколько личностей – создать нечто вроде внутренней семьи. Предположим, вы – алкоголик. И считаете, что пьянство – это не вся ваша идентичность, а лишь одна ее сторона, которая постоянно тянется к спиртному. Психотерапевты называют эту сторону «пожарным», потому что пожарные реагируют на триггеры и пытаются загасить огонь с помощью комфорта и утешения. Чаще всего таким утешением становятся нездоровые привычки – пьянство, обжорство или наркотики. «Внутренняя семья» позволяет воспринимать пожарного как часть семьи и впоследствии простить его за желание залить пивом любую проблему. Он всего лишь пытается успокоить вас и, возможно, в какой‑то период действительно вам нужен. Но, пожалуй, его можно отправить в отставку и использовать вместо него другую, более здоровую часть «семьи». Я знала многих, кому IFC помогла исцелиться, поэтому решила попробовать сама.

Мистер Свитер-Вест предложил мне изобразить членов «внутренней семьи» в виде схематичных рисунков. Я нарисовала девочку с прыгалками – моя глупая и веселая сторона. Шестирукий северокорейский кондуктор – мой навязчивый контролер. Степфордская жена с запеченным рулетом – моя домохозяйка. Арья Старк с мечом – мой боец. И черная лужа – моя унылая зависимость. Психотерапевт предложил поговорить с этими рисунками, признать их значимость и поблагодарить за службу. Но я никак не могла подружиться с ними.

– Что вы хотите сказать этой луже? – спросил мистер Свитер-Вест.

– Ммм… просто не представляю… не особенно люблю лужи… Мне хотелось бы, чтобы она исчезла навсегда… ммм… я надеюсь, ты когда‑нибудь высохнешь? Простите?

Мистер Свитер-Вест посмотрел на меня с раздражением.

– Не так? Похоже, вам не понравилось… Не могли бы вы дать мне подсказку? Может быть, я должна что‑то сказать?

Психотерапевт выдавил из себя улыбку и пожал плечами. Он старался сохранять спокойствие, надеясь, что нарастающая неловкость, в конце концов, заставит меня заполнить тишину собственными словами. Этот прием был мне знаком, потому что я сама постоянно пользовалась им во время интервью. Не стоит использовать мои собственные приемы против меня, приятель. Я выжидательно уставилась на него, и мы принялись играть в гляделки. Взгляд психотерапевта явно выдавал дискомфорт. Он напоминал мне испуганного оленя. Я чувствовала его страх, и мне хотелось взять его на мушку.

– Вы должны довериться процессу, – помолчав, сказал он, – иначе ничего не получится. Откуда такой скептицизм? Вы хотите понять, почему вам так трудно доверять другим людям?

– Я знаю, почему мне трудно доверять. Я просто не понимаю, что могу сказать чертовой луже.

Теперь я думаю, что не смогла поговорить с лужей, потому что слишком боялась встретиться с самой ненавистной частью собственной личности и принять ее. А может быть, я отвергала саму идею общения с семьей, даже с придуманной. Или, возможно, некоторые просто не могут общаться с воображаемыми неодушевленными предметами. Как бы то ни было, IFC оказалась для меня неэффективной. После сеансов я выходила с одной мыслью: «Это страшно глупо. Ты тратишь свое время даром. А может быть, ты слишком тупа для этого». Я знала, что внутренний голос принадлежит маме, но никак не могла его заглушить.

Изредка, когда я чувствовала, что мне необходима подзарядка, я отправлялась на курсы медитации. Несколько раз я бывала в пугающе стильном центре медитаций, который словно вышел из сериала «Черное зеркало». Белоснежная, совершенно пустая комната с огромным круглым окном от пола до потолка. За окном раскинулся пышный сад. Квинтэссенция буржуазного идеала. Но этот центр был включен в программу моего фитнес-приложения, поэтому я решила воспользоваться предлагаемой скидкой.

Одно занятие проводил красивый мужчина неопределенной национальности с приятным, успокаивающим британским акцентом. Я положила подушку между ног, закрыла глаза и стала слушать.

– Я хочу определить любовь, – начал инструктор. Необычно – раньше все организованные медитации проходили почти что по единому шаблону. – Внутренне вы понимаете любовь. Вы знаете, что это такое. Это желание лучшего для другого человека. Ощущение единения с этим человеком. Чувство, что вы принимаете его, несмотря на все недостатки. Я хочу, чтобы вы полностью сосредоточились на человеке, которого искренне любите и который любит вас.

Разумеется, я подумала о Джоуи. Я энергично принялась излучать свою любовь к нему. Я думала о его доброте, теплой улыбке, о том, какой уверенной и сильной чувствую себя рядом с ним. Я ощущала любовь к нему в своих руках. Казалось, это нечто огромное, что я не могу обнять и что вот-вот выскочит из моей груди. Мы несколько минут сидели, ощущая чувства любви, и каждый из нас превратился в сияющее любовью существо, излучающее радость.

– А теперь попробуйте ощутить то же чувство. Теплое, чудесное чувство любви. Почувствуйте его в своей груди, стопах, на лице, в животе. Ощутите его фактуру. Форму. Радость. А теперь приложите это чувство к себе. Поймите, что человек, которого вы любите… должен испытывать такие же чувства по отношению к вам.

Это оказалось сложнее. Но Джоуи ждал меня дома. Он четко дал понять, что всегда будет ждать меня дома. Это должно быть правдой. Я пыталась почувствовать, что он должен испытывать по отношению ко мне. Пыталась увидеть то хорошее, что он наверняка во мне видит. Пыталась почувствовать, как он любит мои недостатки. Но это упражнение мне не давалось. Из глаз потекли слезы. В конце концов, я перестала искать мотивы. Я просто знала, что он сильно меня любит. Что это чертовски драгоценный дар. Я чувствовала, как меня захлестывает волна благодарности. Как мне повезло найти такую любовь. Я счастливица, счастливица, счастливица…

Через какое‑то время инструктор заговорил в третий раз.

– А теперь сосредоточьтесь на этом теплом и чудесном чувстве любви. И направьте его на себя.

Год назад мне так и не удалось сделать это. Это было слишком трудно. Но уроки ДПДГ не прошли даром.

Во время сеансов ДПДГ я сумела ощутить две различные, но существующие одновременно стороны моей личности – ребенка и взрослого. Я смогла почувствовать эмоции ребенка и взрослого. Смогла утешить ребенка мудростью взрослого. Я смогла одновременно и дарить любовь, и принимать ее.

И теперь я прибегла к той же визуализации, что и во время ДПДГ. Я вызвала в памяти образ самой себя – девять месяцев назад. Стефани, которая поначалу не принимала свой диагноз. Сейчас у меня были фиолетовые волосы, но я представила женщину в зимней куртке и с иссиня-пепельными волосами, как были у меня в то время. И когда я ее увидела и направила на нее всю свою любовь, я не испытала отвращения. Я почувствовала эмпатию, жалость, печаль. А главное – я видела, что она старается изо всех сил. Всеми силами старается стать лучше.

– Ты так стараешься, – сказала я ей. – Ты страдаешь. Но ты стараешься изо всех сил. Ты делаешь все, что, как тебе кажется, должна делать.

А потом я увидела другие стороны самой себя. Словно перебирала колоду карт, и каждая из них была стороной моей личности… маленькая двенадцатилетняя девочка, маленькая студентка, я в свои двадцать. Перебирая этих Стефани, я снова и снова твердила одно: «Ты страдаешь, но ты стараешься изо всех сил».

Инструктор прервал мой монолог.

– Прими же ее! – торжественным, трубным голосом провозгласил он. – Прими ее! Прими, несмотря на все недостатки! Прими такой, какая она есть!

Я сморщилась, как сушеный изюм, потому что это было очень трудно. Но я сделала глубокий вдох, сглотнула и ринулась вперед. Я приняла себя февральскую. А потом попыталась принять себя сегодняшнюю, что оказалось еще труднее. Трудно ощущать объятие собственного сознания. Я пробилась сквозь стену. Я чувствовала себя тугим бутоном тюльпана. Мне казалось, я прошла сквозь игольное ушко и получила приз, о котором всегда мечтала. Чуждая. Цельная. Хорошая.

Другие участники медитации вздыхали, судорожно переводили дух. Похоже, медитация помогла и им тоже.

Любить саму себя. Именно! Впервые в жизни без помощи галлюциногенов: абсолютная любовь к себе.

Выходя из центра, я ощущала беспокойство, но еще и свежеобретенную определенность – у меня появился новый долг: я должна лучше заботиться о себе в эмоциональном плане. Весь день я вспоминала, что мне в себе нравится, и это было просто, потому что я буквально составляла список комплиментов подруге.

Но лучшим в этой медитации было знакомое лицо, которое я могла видеть каждый раз, когда начинала медитировать. Пару минут я просто грелась на солнышке и дышала, а потом обращалась к самой себе в будущем, где я стану старше на год. Я представляла, что эта Стефани сидит рядом со мной и крепко меня обнимает. У нее появились новые морщинки. И новые веснушки. На ней мягкая, свободная одежда.

– Привет, – сказала я.

– Привет, – ответила она.

– Сегодня мне грустно, – призналась я.

– Это совершенно нормально. Через неделю грусть пройдет. Я люблю тебя, и ты стараешься изо всех сил.

Я знала, что она права. Я откинулась назад, в ее объятия. Я почти чувствовала, как она прижимается ко мне, и чувствовала, что не одинока. Ей удалось заглушить мамин голос в моих ушах. Изгнать ее не только из моего тела, но и из разума.

Она сделала это, потому что это ее право – ведь она мой третий родитель.

Эта терапия научила меня медленно выстраивать здоровый внутренний диалог. Но должна сказать: хоть я и знала, что этот прием помог десяткам моих друзей и знакомых, почти все говорили, что это мучительно. Требует времени, сосредоточенности и спокойствия. Это требует интеллектуальных и физических усилий – ведь нужно нарушить комфортные нейронные пути и придать им иное направление. И хотя эти усилия будут вознаграждены, порой приходит печаль. Потому что проявление доброты к самой себе, той доброты, что ты заслуживаешь, часто напоминает о том, чего ты не получила.

Травма – это не просто тоска от избиений, пренебрежения и оскорблений. Это всего лишь один слой. Травма – это оплакивание детства, которое у тебя могло бы быть. Детства других детей. Того, что у тебя могла быть мама, которая обнимала бы и целовала тебя, когда ты разбивала коленку. И отец, который пришел бы на твой выпускной с огромным букетом. Травма – это оплакивание того, что во взрослой жизни тебе пришлось стать родителем самой себе. Тебе пришлось стоять на кухне голодной, обливаться слезами при виде сгоревшей в духовке курицы, и ты не смогла позвонить маме, рассказать ей об этом, услышать, как она успокаивает тебя и приглашает к себе пообедать. Вместо этого тебе приходится собираться с силами и самой решать болезненную загадку своей жизни. А что еще тебе остается делать? Никто не решит ее за тебя.

Эта печаль – печаль утраты – отличается от печали расплаты. Печаль расплаты – это животный гнев, она пропитана насилием. Нам кажется, что ее можно исцелить местью или восстановлением справедливости.

Но печаль от потерянного детства – это тайное, неисполнимое желание. Это внутренняя пустота, неутолимая жажда.

Я всю жизнь твердила себе, что мне не нужны ни мама, ни папа. Но теперь я начала понимать, что эта жажда – не глупое детское чувство, а вселенская, первобытная потребность. Мы все хотим, чтобы о нас заботились, и это правильно. Женщина в мягкой, свободной одежде, которая появилась передо мной во время медитации, не была моим родителем и никогда им не будет. Но она обняла меня и шепнула: «Я хочу любить тебя». Я прислонилась к ней и позволила.

Глава 35

Чтобы построить отношения с Джоуи, мне нужно было научиться испытывать потребность в семье – полагаться на близких и посвящать им себя.

Приближалось Рождество, а значит, нам с Джоуи нужно было отправиться в торговый центр (купить свитер для его мамы), заглянуть на Best Buy (купить дрон для его отца), Forbidden Planet (комиксы для его брата), CVS (сборник стихов Уитмена для его бабушки), Verameat (украшения для младшей сестры) и на Sur la Table (кухонная утварь для старшего брата). И это еще по минимуму. Кроме того, нам нужно было купить не меньше десятка подарков для тетушек, дядюшек и других родственников.

То, что я носилась по городу, тратя свои с трудом заработанные деньги на свитера для мамы и подарки для других родственников, было… мягко выражаясь, странно, потому что я всегда ненавидела Рождество.

Первое Рождество в одиночестве я провела еще в старшей школе, когда отец ушел из дома. Я поехала на рождественскую ярмарку в центр города и купила себе хот-дог на палочке. Смотрела, как парочки катаются на украшенном снежинками колесе обозрения, как дети хохочут в зеленом рождественском паровозике, и думала: «Вы все чертовски глупы!» Олени – это глупость. Рождественские снежинки в Калифорнии – глупость. Капитализм в целом: ГЛУПОСТЬ. По дороге домой я украла у уличного торговца большого надувного Санту (неизбежно на палочке) и всю ночь проплакала в своей комнате.

Несколько лет я отмечала Рождество и Хануку у друзей, и хотя все они были очень добры и гостеприимны, мне всегда было не по себе. Я видела, как любящие родители, словно невзначай, притягивают к себе детей, чтобы обнять их. Они шептали: «Я люблю тебя, mijo» или «Когда ты успел так вырасти, bubeleh?». За ужином рассказывали теплые семейные истории, а после мои друзья начинали шутливые потасовки с братьями и сестрами на диванах. Это было прекрасно. И так мучительно – ведь это были не мои семьи.

Со временем я перестала принимать приглашения. Пыталась притвориться, что Рождества не существует. Я работала, рисовала, смотрела DVD или принимала горячую ванну. Баловала себя роскошным ужином или выносила чизкейк ребятам по соседству. Но в два часа утра я неизбежно начинала слушать Someday You Will Be Loved группы Death’s Cab.

Когда появились грибы, справляться с Рождеством стало легче. Все радовались рождению Иисуса, но только у меня был по-настоящему духовный праздник. И все же после Дня благодарения я напрягалась и, заслышав The Little Drummer Boy, переключала канал. И выбирала дорогу подлиннее, чтобы не видеть обилия рождественской иллюминации.

Но все изменилось, когда я стала встречаться с Джоуи. Потому что он по-настоящему, действительно любил Рождество.

К первому празднованию мы встречались всего несколько месяцев.

– Я не сторонник Рождественского промышленного комплекса, потому что эта фигня для тех, у кого есть семья.

Джоуи выслушал, кивнул, но остался подозрительно спокойным. Когда я пришла к нему в следующий раз, его квартира преобразилась: из духовки доносился вкусный запах, повсюду горели цветные лампочки, висели гирлянды, а возле елки стояла коробка со старыми игрушками. Мне показалось, что я попала в оживший рождественский фильм. И хотя при виде такого я всегда презрительно морщилась, на этот раз все было по-другому. Я попала не в чужое Рождество – все это было для меня.

Через несколько дней Джоуи сварил мне горячий шоколад и повел в квартал, который всегда славился рождественской иллюминацией. А через неделю, в сочельник, он потащил меня в Квинс, где его семья два дня подряд праздновала Рождество. Я приехала. Все мне улыбались, представлялись, обнимали меня… а его отец сразу же вручил мне мокрую, пахнущую морем сетку.

– Ты умеешь готовить моллюсков?

– Ммм… примерно… С белым вином и чесноком?

– Понятия не имею. Моллюски. Я их купил, но не представляю, что с ними делать. – Он всучил мне сетку. – Вот ты их нам и приготовишь.

Это было самое безумное Рождество в моей жизни. Никаких теплых, спокойных посиделок, когда родители достают еду из духовки в строго определенное время. Младший брат Джоуи завопил, что его никто не понимает, отец начал ругать журналистов за то, что те вводят общество в заблуждение, мать никак не могла найти очки и бродила по квартире, натыкаясь на мебель, баклажаны во всеобщей суматохе подгорели, а собака накакала на пол. Нет, про собаку неправда. Поскольку на кухне шел ремонт, собака накакала на большой лист картона, лежавший на полу. Вместо того чтобы протереть пол, родственники Джоуи просто вырезали квадрат картона и выбросили его в мусор. Ощущать социальную неловкость не было никакой возможности, поскольку все условности попросту исчезли – их выбросили в окно или за угол, а то и за несколько кварталов от дома. Из-за ремонта нам пришлось сидеть на полу за небольшим журнальным столиком, но еды было предостаточно, все было очень вкусно, а семья Джоуи буквально излучала веселье, радость и любовь. Я была в полном восторге и твердила об этом каждый раз, когда кто‑то проходил мимо, чтобы разобраться с очередной проблемой.

По традиции в сочельник родственники засиживались допоздна, чтобы сделать друг другу подарки. Каждый должен был громко назвать свое имя перед тем, как войти в комнату, чтобы случайно не увидеть свой подарок раньше времени. Естественно, были ошибки, охи и ахи – и новые крики. В четыре утра крики стихли, все успокоились, и наутро на полу лежали груды упакованных в спешке, но очень продуманных подарков. Джоуи подарил мне ирландское кольцо и написал очень теплое и трогательное письмо о том, как он счастлив, что наши отношения развиваются наилучшим образом. Он изо всех сил старался сделать этот праздник для меня особенным, потому что хотел, чтобы я полюбила Рождество, а больше всего хотел, чтобы я полюбила сам дух Рождества. Ему хотелось, чтобы я почувствовала принадлежность к семье.

Но у него ничего не вышло бы, если бы его семья тоже не постаралась, чтобы я почувствовала себя как дома. Братья и сестры заваривали мне чай, показывали комиксы и украшения. Бабушка подшучивала над нами в ирландском духе: «Ты такая милая, Стефани! Уверена, что вы двое ни разу не поссорились. Поссорились только что? Ну так миритесь скорее! Это самое веселое!» Она подмигнула и подхватила меня под руку. Мама спросила у Джоуи, какой пирог я люблю больше всего, и приготовила его специально для меня – с малиной и грушей. А еще она надарила мне столько подарков, что их было не унести: кухонная утварь, духи, помада, шапки, носки, свитера – все такое теплое и милое, что и представить себе невозможно. Я терзалась чувством вины – они же так потратились! Но когда мы открывали свои подарки, мама Джоуи буквально лучилась радостью. Я поняла, что ничто в жизни не приносит ей больше радости, чем вид того, как люди рвут подарочную упаковку, которую она так тщательно оформила.

Рождеством дело не ограничилось. Однажды мама Джоуи спросила меня о моей семье, а потом сказала:

– Забудь о них. Теперь мы твоя семья. Ты – наша.

Братья и сестры Джоуи приглашали меня на все дни рождения, в бары караоке и доверяли свои секреты. Они отдавали мне свою старую мебель, делились плейлистами и заставляли смотреть их любимые мультфильмы. Мы организовывали эпические летние вылазки в лес и на пляж. Когда я поделилась с мамой Джоуи своими сомнениями, она со слезами на глазах схватила меня за руку и сказала:

– Обещаю, я тебя никогда не брошу!

На второе Рождество она подарила мне одежду, которую я сама никогда не надела бы на семейное торжество (но если она хотела, чтобы я выглядела классно и продемонстрировала все достоинства своей фигуры, то это было то что нужно), кружки, кастрюли и салатницу для нашего дома и еще кучу всяких вещей, которые отлично показывали безумную щедрость этой семьи. Джоуи продолжал свою кампанию «Твое лучшее Рождество» и подарил мне деревянные часы, сделанные собственными руками. И календарь на десять лет для планирования нашего будущего.

Нам удалось пережить безумный год моего диагноза, безработицы и медитации, и вот наступило наше третье Рождество. Я с нетерпением ждала, что Джоуи придумает на этот раз. Но когда все подарки были открыты, а подарочная бумага сложена в пакет, подарка от него я не нашла. И в этот момент Джоуи вручил всем по конверту – внутри каждого из них лежала часть головоломки.

Когда‑то давно, когда дети были маленькими, отец устроил для них настоящую охоту за сокровищами – они разыскивали подарки по подсказкам. Детям это страшно понравилось, и они стали устраивать такие же развлечения друг для друга. В этом году традицию продолжил Джоуи.

Мы разделились на две команды и отправились на поиски. Подсказки были для каждого члена семьи. Нужно было найти Зеркало желаний из «Гарри Поттера» и увидеть отражение. Следующая подсказка была связана с шуткой «Рик и Морти», она вела к шахматной задаче, а потом ряду музыкальных нот – мы не сразу поняли, что мелодия читается, как C-A-B-B-A-G-E (капуста). Следующая подсказка была спрятана в кочане. Три часа мы отпирали замки, пили спиртное, искали подсказки в Библии и решали математические примеры. А потом мы все столкнулись на лестнице.

На двери комнаты брата Джоуи висела большая карта Нью-Йорка, и к каждой ее стороне были прикреплены карточки. На каждой он описал ключевые моменты наших отношений: когда он впервые сказал, что любит меня, наша экскурсия по центру Нью-Йорка, моя старая квартира. И в этот момент я поняла. Когда я решила загадку, последняя подсказка велела мне – и только мне одной – отправиться в дом его бабушки, расположенный на той же улице. Меня била дрожь, из глаз струились слезы. Я никак не могла найти свои туфли. Мама Джоуи отвела меня к шкафу и дала свои угги. От нервов я начала икать – и икала всю дорогу до бабушкиного дома.

Джоуи ждал меня в гостиной. Он стоял у стены, где были развешаны семейные фотографии.

– Тебя все здесь любят, – тихо сказал он, а я никак не могла сдержать слез. – И неудивительно! Ты замечательная. Рядом с тобой я чувствую себя по-настоящему дома. Я хочу быть твоим домом – навсегда. Я хочу, чтобы ты была моей семьей. Ты выйдешь за меня?

Он опустился на колено и раскрыл бархатный футляр. Самое прекрасное кольцо, какое я только видела в жизни!!!

– Господи, Джоуи! – крикнула я. – НЕТ! Это же бриллиант! Это страшно дорого! Ты должен был купить кольцо с цирконом!!!

Но, конечно же, я сказала «да».

Вся семья ждала нас дома. Братья и сестры сердечно меня обняли и расцеловали. Один из его братьев сказал:

– Не могу представить лучшего человека, который стал бы любить и заботиться о моем брате. И не могу представить лучшего человека, который вошел бы в нашу семью и нашу жизнь.

Мама Джоуи обняла меня и разрыдалась у меня на плече. Кто‑то открыл шампанское. Бабушка держала меня за руку и уснула рядом со мной на диване.

Подарком было не кольцо. И даже не предложение. Подарком были три года барбекю, походов и пирогов с малиной, вина и молитв на Пасху и фильмов до глубокой ночи. Когда мне нужна была помощь, чтобы передвинуть мебель, помыть посуду, решить, какие игры покупать, всегда находился кто‑то, кто протягивал мне руку. Подарком была куча надежных людей, которые считали меня одной из них. Подарком было чувство принадлежности. Ты наша.

Несколько дней я не могла спать. Я была слишком счастлива. Невероятно счастлива. Как ты это сделала? Как сумела убедить кого‑то принять тебя в семью? Я задавала себе эти вопросы, а потом с изумлением признавала: Наконец кто‑то хочет заботиться о тебе. Кто‑то тебя любит. Кто‑то хочет быть рядом.

В темноте я повернулась к Джоуи, чтобы посмотреть ему в лицо. Он спал, но почувствовал мое движение, повернулся ко мне и обнял.

Часть V

Глава 36

В январе 2019‑го, примерно через год после диагноза, я, наконец, почувствовала, что могу пожинать плоды своих трудов. Я была помолвлена с любимым мужчиной. Карьера фрилансера тоже сложилась – мне хватало работы, и зарабатывала я почти столько же, сколько и до ухода из офиса. Психологические приемы тоже стали приносить плоды. Я чаще испытывала благодарность, чем сомнения. Окружающие стали казаться мне более приятными: в кафе мне даже предложили булочку в качестве комплимента! Со мной заговаривали в метро! Я не сразу поняла почему: я стала жить в мире, не испытывая страха. Я улыбалась, доверяла, раскрывалась.

Новый год я начала с работы на кинофестивале Санденс в Юте, где мне предстояло показать одну из своих радиоисторий. В Юте я собиралась встретиться со своей лучшей подругой детства, Кэти, и в полной мере насладиться природой – горячие источники, может быть, лыжи… Я надеялась, что эта поездка станет символом наступающего года: приключения вместо страха, дружба вместо одиночества, успех вместо самобичевания.

Я направлялась по терминалу Delta к самолету и вдруг почувствовала острую резь в животе. Боль была настолько сильна, что я замерла на месте, опершись на свой чемодан на колесиках. У меня была менструация, но боль была другой, такой резкой, словно кто‑то вонзил в меня гарпун и с каждым шагом тянет его на себя.

Во время поездки боль то стихала, то нарастала. При ходьбе мне было больно, в горячих источниках становилось легче. По возвращении я отправилась к гинекологу. Она заказала анализы крови, провела ультразвуковое исследование – надо сказать, довольно неприятное. А потом усадила меня за стол и деловито сказала:

– Что ж, похоже, у вас эндометриоз.

– Что? А что это такое?

– Слизистая, выстилающая матку, начинает разрастаться наружу. Она окружает ваши фаллопиевы трубы, всю область таза, иногда затрагивает кишечник или мышцы спины. Понять, что это такое, без операции невозможно. И лечения нет. Только обезболивающие или, возможно, гормоны, способные затормозить агрессивный рост. Если состояние будет ухудшаться, придется делать операцию и удалять разросшиеся ткани, но мы постараемся без этого обойтись.

Я сразу же подумала о своем диагнозе.

– У меня комплексное ПТСР. Это может быть причиной?

– Эндометриоз случается у каждой десятой женщины. Довольно распространенное заболевание. Ничего особенного. О психических проблемах беседуйте с психиатром, не со мной.

Ее прямота меня обескуражила, хотя я слышала подобное и раньше: «Поговорите с психиатром. Ваш разум никак не влияет на ваше физическое здоровье». Хотя я знала, что это не так, мне не хотелось терять драгоценные минуты общения с врачом на лекцию о влиянии травмы на мозг и физиологию тела.

Доктор сказала, что менструации будут становиться все более болезненными. У меня и без того были проблемы, но носили они психологический характер. У меня долгое время было агрессивное предменструальное расстройство – в течение недели перед менструацией я испытывала злость и депрессию. А теперь к этому добавится еще и физическая боль? Доктор сказала, что для замедления прогрессирования эндометриоза можно вовсе прекратить месячные.

– Как это можно сделать?

– С помощью таблеток, – доктор что‑то набирала на компьютере, не глядя на меня.

– Постойте, но у меня аллергия! Я принимала ряд препаратов, и у меня начиналась такая сыпь, что после нее оставались шрамы! – возразила я.

– А спираль? Здесь написано, что у вас медная спираль. Вы не пробовали «мирену»?

– От «мирены» у меня депрессия, – спокойно ответила я. – Я два месяца была на ней и уже подумывала о самоубийстве. Может быть, просто удалить спираль? Может, это поможет?

– Бесполезно. В меди нет гормонов, и это ничего не изменит. Впрочем… Хорошо – тогда, полагаю, нам придется стимулировать раннюю менопаузу. Я выпишу вам «лупрон» – у вас начнутся приливы, перепады настроения и все такое, но менструации прекратятся.

Ее тон выводил меня из себя. Словно в этом не было ничего особенного.

– Подождите! – воскликнула я, напрягая разум.

Я испробовала все методы контрацепции, и все повергали меня в депрессию. Но менопауза на двадцать лет раньше времени тоже не способствовала психическому здоровью. Решение казалось невозможным: чему следует отдать приоритет – здоровью физическому или психическому? Но я знала, что они тесно взаимосвязаны. Если пострадает здоровье психическое, то и физическому будет несладко. Следует ли мне отказаться от лекарств и терпеть боль, которая, несомненно, повлияет на мое психическое здоровье? Или таблетки улучшат физическое состояние, но погубят мою психику?

– У меня есть выбор? Не следует ли что‑то сделать? Разве нет другого выхода?

– Если вы не будете принимать лекарства, боль будет усиливаться и станет невыносимой, поверьте, – доктор улыбнулась. – Многие мои пациентки не могут думать ни о чем, кроме боли. Это не сделает вас счастливее.

– Допустим, – сдалась я. – Как‑то я пробовала «НуваРинг» – депрессия была, но не настолько сильная, как от гормонов. Если это единственное, что можно сделать…

– Именно! Отлично! Я выпишу вам рецепт.

– Похоже, вы не понимаете. Это совсем не отлично. Мне очень грустно, – сказала я, ежась в ее холодном, сером кабинете.

– Если у вас начнется депрессия, я выпишу вам «золофт», и все будет в порядке, – радостно ответила доктор и умчалась к следующей пациентке.

Ноги у меня дрожали от подобных новостей, поэтому я поехала домой на такси, по пути изучая статью «эндометриоз» в Интернете. Одно исследование показало, что у женщин, перенесших детскую травму, это заболевание развивается на 80 процентов чаще.

Еще бы.

В нашем обществе ПТСР считается мужским состоянием, и в этом заключена большая сексистская ирония. Это болезнь воинов, помрачение разума, которое следует заслужить боями в опасных заморских пустынях или джунглях.

Но реальная статистика показывает обратное: ПТСР у женщин встречается вдвое чаще, чем у мужчин. Десять процентов женщин страдают ПТСР – и всего четыре процента мужчин. Но даже после начала движения #MeToo, подтвердившего реальность женской травмы, лечение этого состояния не считается важным. ПТСР у женщин бледнеет в сравнении с ПТСР солдат. И так было всегда.

В книге «Травма и исцеление» Джудит Герман утверждает, что, хотя женщины сыграли видную роль в развитии современного психоанализа, нашу боль всегда презирали и игнорировали. Нулевым пациентом разговорной терапии была Анна О., пациентка пионера психоанализа Йозефа Брейера. Именно она позволила понять, что травма может вызывать психическую болезнь. Зигмунд Фрейд первым выдвинул гипотезу, что женская «истерия» проистекает из сексуального насилия в детстве, но быстро отказался от этой теории, поняв, что в богатом венском квартале, где он практиковал, процветают сексуальные хищники и педофилы^1.

Спустя сто лет наше научное сообщество все еще пытается замести женскую травму под коврик. До недавнего времени ученые, исследовавшие влияние ПТСР на мышей, использовали только самцов. Но, начав исследования на самках, ученые обнаружили, что они реагируют на удары током иначе^2. Если самцы замирали, то самки начинали метаться и искать выход. Отсутствие научных исследований женщин очень важно, поскольку ПТСР у мужчин и женщин проявляется по-разному.

Мужчины с ПТСР чаще проявляют гнев, паранойю и преувеличенные реакции. Женщины же чаще уклоняются и испытывают расстройство настроения и тревожность. Сосредоточиваются на урегулировании своих эмоций, тогда как мужчины стараются решить проблемы. Женщины часто борются со стрессом с помощью мягкости и попытки подружиться, тогда как у мужчин возникает реакция «дерись или беги». Женщины чаще ищут социальной поддержки, и психотерапия идет им на пользу. Но они же и более склонны к самобичеванию^3.

Но никто не знает точно, почему мужчины и женщины переживают ПТСР по-разному.

Джо Андреано – когнитивный невролог и инструктор больницы Массачусетса. Он изучает изменения, происходящие в женском мозге в течение менструального цикла.

– Многие женщины говорят мне, что я очень смелый, раз взялся за эту проблему, – признался мне Джо. – А меня слегка пугает, что они воспринимают это так. Я не понимаю, чего должен бояться?

Думаю, Андреано, как истинный ученый, изучает эту тему очень сбалансированно, сочетая научную объективность, симпатию к женскому опыту и неприязнь к мужчинам, которые на конференциях отпускают бестактные шуточки о ПМС.

А шутки эти связаны с тем, что Андреано в ходе своих опытов установил, что во второй половине цикла после овуляции женщины склонны к более сильному эмоциональному возбуждению и у них усиливается связь между эмоциями и памятью. Это гораздо более сложное открытие, чем традиционная связь между ПМС и стервозностью. Такая связь означает, что, если насилие произошло в этот временной период, оно гораздо глубже отпечатывается в памяти и становится частью разума. Такие воспоминания порождают негативную цепочку памяти, и женщины чаще возвращаются к негативу, чем к позитиву. Вывод? ПТСР или депрессия развиваются чаще, если женщины переживают травму в определенный момент цикла.

– Но ведь в эндокринной регуляции и регулировании стрессовых реакций участвует также мозжечковая миндалина, верно? – объяснил мне Андреано. – Поэтому у вас происходит не просто изменение поведения или воспоминаний. Модифицируется и гормональная реакция на стресс. Системы гормонов стресса и сексуальных гормонов очень тесно связаны. Воздействие на одну систему влияет на другую. Мы воздействуем на сексуальные гормоны – они влияют на стрессовые, а те, в свою очередь, на сексуальные – и так далее.

– Возникает замкнутый цикл, – кивнула я.

– Верно.

Все встало на свои места. Женщины в большей степени подвержены травме в определенные моменты цикла. Травма делает женщин более уязвимыми для нездоровых изменений уровня сексуальных гормонов. Факты это подтверждают. Дети, пережившие травму, быстрее входят в пубертат. Женщины, пережившие травму в детстве, на 80 процентов чаще страдают от болезненного эндометриоза^4. У них гораздо чаще развивается предменструальное расстройство и возникают миомы^5. Это может повлиять на фертильность^6. У них чаще развивается послеродовая депрессия^7 и депрессия менопаузы^8.

Судьба, наконец, нанесла последний удар. Мне не пришлось ждать зрелости, чтобы испытать воспаления и риски для здоровья, о которых писали в книгах. Все уже произошло.

* * *

Когда гинеколог поставила мне диагноз, я позвонила своей подруге Джен.

– Я только‑только стала счастливой. Только со всем разобралась. Я начала исцеляться. А если мне придется снова вернуться к «НуваРингу», у меня начнется депрессия. Я точно знаю, что все пойдет прахом!

Джен – глубоко сочувствующий человек. Она заплакала вместе со мной.

– Стеф, – сказала она, шмыгая носом. – Ты так старалась… Ты многое узнала… Может быть, все еще обойдется…

Не обошлось.

У меня действительно началась депрессия – жуткая депрессия. К этому добавилась вульводиния – мне было так больно, что я не могла даже пользоваться тампонами.

Я стала принимать «лексапро» – мой третий препарат из группы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина.

Всю жизнь меня заставляли глотать таблетки – все считали, что таблетки меня «исправят». В колледже я бросила принимать «прозак» – от него у меня кружилась голова и я не могла сосредоточиться. Подруга заявила, что отказ от таблеток означает, что я «не желаю постараться ради собственного здоровья». А раз психическое здоровье не является для меня приоритетом, то и ей больше нет до меня дела.

Спустя десять лет другая подруга, тоже уставшая от моих постоянных жалоб, заявила, что прием селективных ингибиторов обратного захвата серотонина сделает меня «менее эгоистичной». Мой психотерапевт Саманта сказала, что это плохая идея. Мне нужно работать над своими проблемами, а не заглушать их. Но я не хотела быть эгоистичной, поэтому отмахнулась от Саманты и стала принимать «велбутрин». Это усилило панические атаки и превратило меня в настоящего маньяка. К счастью, я заметила, что мой пульс в покое превышает сто ударов в минуту, и немедленно бросила таблетки.

После «велбутрина» и постановки диагноза я стала изучать литературу о влиянии таблеток на ПТСР, депрессию и тревожность. Многим моим подругам эти препараты помогают нормально спать, работать, заниматься делами. Если таблетки вам помогают, принимайте их. Все зависит от вас! Но миллионам людей медикаменты не помогают – и даже ухудшают их состояние. В половине клинических испытаний антидепрессанты не превзошли плацебо. Появление МРТ позволило понять: предполагая, что мы рождаемся с химическим дисбалансом, мы ставим курицу перед яйцом – травма меняет структуру, химический и гормональный баланс мозга. Очень часто невозможно просто закачать какие‑то химикаты в мозг и рассчитывать на перемены. Нужно разобраться с основополагающей причиной, то есть с травмой.

Поэтому я принимала первую таблетку «лексапро» с большой неохотой. Я решила: если препарат не поможет, я не буду винить себя и не стану подвергать свое здоровье опасности, продолжая пить таблетки, которые не подходят моему организму. Поначалу от «лексапро» особых проблем не возникло – лишь легкая сонливость. Через несколько недель я ощутила, что страдания мои стали легче – но лишь потому, что я начала очень много спать. При этом я не только спала по десять часов ночью, но и днем постоянно клевала носом. Доза моя была невелика, но даже с такой дозой я ухитрилась как‑то раз, присев на скамейку в парке, чтобы полюбоваться видом, заснуть на два часа. Это становилось небезопасно. Я отказалась от таблеток и попыталась справиться с тоской с помощью других методов.

Но методы эти оказались не так доступны, как раньше. От нарастающего стресса депрессии у меня началось воспаление суставов, и я больше не могла заниматься йогой – никакой ее разновидностью. Даже медитация мне больше не помогала. Когда я ложилась, чтобы проанализировать состояние тела, я больше не могла сосредоточиться на воздухе на своих ладонях, потому что пульсация в других частях тела была слишком сильной. Я попробовала направленную медитацию, рассчитанную на ослабление боли, но даже это мне не помогло. Сосредоточенность на собственном теле и его ощущениях вызывала у меня прилив ужаса, ощущение предательства и гнев. Ужас перед воспалением, распространяющимся по телу, вызывал страх неминуемой смерти. Как никогда прежде, мне хотелось отключиться от собственного предательского тела, которое словно никогда и не было моим. Я испытывала сильнейший гнев, словно рука матери, попирая все законы пространства и времени, дотянулась до меня и вновь причиняет боль. Меня снова швыряли на пол и избивали вешалкой – все это не ушло в прошлое. Оно осталось в моих суставах и матке. Меня продолжали наказывать.

Без медитации и йоги, да еще с гормональными препаратами я почувствовала, что симптомы комплексного ПТСР вернулись с еще большей силой.

Я старалась изо всех сил. Действительно старалась. Не думайте, что я увязла в зыбучем песке комплексного ПТСР без борьбы. Я читала книги Энн Ламотт, прочла «Разум йоги» Сьюзен Колон, каждый день слушала подкасты Esalen и местных дзен-центров. Я старалась понять, что, хотя мой мир сузился до обычного выживания, возможностей для этого очень много. Я пыталась найти утешение в этом изобилии. Старалась осознанно есть овсянку с водорослями. Я познакомилась с трудами американской буддистки Пемы Чодрон и спрашивала себя: «Как моя боль учит меня быть настоящим человеком?» Читала книгу Дженни Оделл «Время тишины»9, где говорилось о ценности покоя, и пыталась понять, что мое ничегонеделание – это нормально. Я пыталась увидеть в этом яростный бунт против капиталистической культуры чрезмерной работы. Много времени я проводила в парке, где просто сидела и смотрела на птиц.

Я продолжала ходить к психотерапевту. Ну, какое‑то время. К мистеру Свитер-Весту я ходила уже несколько месяцев – к тому самому, который заставлял меня рисовать мои личности. В начале наших занятий он обещал, что через шесть месяцев я почувствую себя значительно лучше, но большая часть этого времени уже прошла, а мне становилось лишь хуже. Однажды я ворвалась в его кабинет и начала кричать, что неспособность контролировать собственное тело выводит меня из себя.

– Да, это тяжело. Я понимаю, что вы пытались заботиться о себе, но ситуация несправедлива, и вы потеряли надежду, – спокойно, как истинный психотерапевт, сказал мистер Свитер-Вест, и это окончательно вывело меня из себя. – Может, нам стоит попробовать еще какие‑то успокаивающие приемы?

– А чем мы с вами здесь занимаемся? – рявкнула я. – Я много раз спрашивала вас об этом, но сегодня мне нужен конкретный ответ! Каков план моего лечения? Что еще я должна пройти? Что еще вы можете мне предложить, чтобы справиться с собой? На каком мы этапе? Что будет дальше? Когда это принесет результаты? Что я должна делать сама? Каков наш план?

– Давайте поговорим, почему вы испытываете потребность в плане… Мне кажется, вы не доверяете процессу.

– Я бы доверяла процессу больше, если бы лучше понимала его суть.

– Думаю, все дело в ваших проблемах с доверием и доверием ко мне. Давайте поговорим о том, что в этом проявляется ваша навязчивая потребность в полном контроле…

К счастью, я смогла все же использовать одно средство, и оно оказалось важнейшим. У меня сохранилась способность сказать: «Это не то что мне нужно. Прощайте».

Когда у меня началась сыпь от противозачаточных таблеток и депрессия от «мирены», врачи говорили, что я безумна, что мои симптомы – чистая психосоматика. Мне говорили, что медная спираль не может влиять на настроение, вызывать эндометриоз и менять гормональный фон, потому что она не обладает гормональными побочными эффектами. Я платила врачам сотни долларов за неверные диагнозы и за откровенный газлайтинг – меня пытались убедить, что я не понимаю собственный организм.

Но в этот раз я не позволила врачам отрицать мою реальность. Я была уже по горло сыта этим.

После того сеанса я перестала посещать психотерапевта. Желание получить информацию и понять структуру терапии – это не патология. Это разумная потребность, достойная уважения.

И к гинекологу, которая заявила, что с психическими проблемами нужно идти к психиатру, я тоже больше не пошла.

Нет. Я должна быть услышанной.

Я нашла другого гинеколога. Эмили Блантон занималась болями в тазовой области. Заполнять предварительные документы было нелегко, потому что там имелся целый раздел, посвященный травме и насилию. На консультации она сразу же спросила:

– Какова была природа насилия?

Когда я замялась, она быстро сказала:

– Хорошо. Если не хотите, можете об этом не говорить.

Я расплылась в улыбке:

– Нет, нет! Я хочу! Я рада – но я удивлена.

Эмили не спешила. Она уделила мне целый час – тщательно меня осмотрела и все объяснила. Снимая перчатки, она сказала:

– Мне кажется, что вы двадцать лет страдали от хронического воспаления, что и привело к эндометриозу. Длительный стресс и воспаление привели к повреждению мышечной ткани в тазовой области, отсюда и печальные последствия. Вы годами страдали от судорог, сами не понимая этого.

Доктор Блантон предложила мне еще на пару месяцев оставить «НуваРинг», но, когда я вновь пришла к ней с депрессией и болями, мешкать не стала. Она не стала отрицать мою боль. Не говорила, что я должна лучше реагировать на лечение, а все побочные эффекты – это моя вина.

– Значит, этот план лечения вам не подходит, – решительно заявила она. – Вам не нужно то, от чего вы чувствуете себя плохо. Боль эмоциональная ничем не лучше боли физической, а нам нужно, чтобы вы почувствовали себя лучше.

Она убрала «НуваРинг» и предложила мне физиотерапию для тазовой области – выполнять упражнения на растяжку каждый день по пятнадцать минут.

Через месяц я почувствовала себя лучше. Вскоре доктор Блантон удалила мою медную спираль. Симптомы настолько ослабли, что боль стала вполне терпимой. Впервые за десять лет, что у меня стояла спираль, симптомы предменструального расстройства меня почти не беспокоили. А ведь если бы мне не хватило смелости уйти от самоуверенного гинеколога, то сейчас я уже была бы в менопаузе.

И если бы мне не хватило смелости уйти от бестолкового мистера Свитера-Веста, я никогда не нашла бы психотерапевта, который предложил мне лечение, в котором я так отчаянно нуждалась.

Глава 37

«Главное воздействие травмы на человека – чувство того, что он не заслуживает любви», – произнес голос в наушниках. Я ехала на электричке к очередному доктору, но эти слова показались мне настолько важными, что я принялась яростно рыться в сумке в поисках блокнота и ручки, чтобы записать. А услышав следующую столь же значимую фразу, я чуть не выронила ручку. Я судорожно принялась строчить в блокноте.

Моя подруга Джен, которая часто присылает мне небольшие стихи и разнообразные ссылки, прислала подкаст «Путь к стойкости», выпущенный медицинской системой Маунт-Синай. В эпизоде «Длинная рука детской травмы» участвовал комик Даррелл Хэммонд, сам переживший комплексное ПТСР. С ним беседовал психолог из Маунт-Синай, Джейкоб Хэм. Приятно знать, что такой известный актер, как Хэммонд, сумел решить свои проблемы. Но в восторг меня привел Хэм. Он раскрывал одну глубокую истину о травме за другой. Никогда не слышала ничего подобного! Особенно когда он говорил о Невероятном Халке.

Хэм рассказал, что Брюс Бэннер в детстве подвергся насилию, и у него развилась связанная с этой травмой ярость. А потом он подвергся гамма-излучению, и ярость стала суперсилой. Хэм объяснял, что Халк действует в точности как человек, ощутивший влияние триггера.

Нарастание ярости сопровождается снижением уровня интеллекта. Халк не может говорить, связно мыслить, он теряет самосознание. Главное для него – то, что находится перед ним, и как от этого защититься. Он не может отключить Халка мгновенно – чтобы успокоиться, ему нужно время.

– Что мне нравится в Халке… то, что он не злодей. Он – один из самых непростых супергероев вселенной, верно? – произнес голос Хэма в моих наушниках. Когда в нас начинает пробуждаться собственный Халк, мы инстинктивно думаем: «О, нет! Я прихожу в ярость! Я снова превращаюсь в монстра! Стоп, Халк! Уходи!» Но Хэм предложил другой подход – спокойный и даже нежный разговор с Халком: – Что я предлагаю сделать? Ну, например, можно сказать так: «Халк, ты вернулся? Тебе кажется, что у меня проблемы? Спасибо тебе большое, что ты так сильно любишь меня и хочешь защитить». Подружитесь с Халком, – посоветовал Хэм

Когда мой Халк со всей его безумной яростью пробуждается, мне становится очень стыдно. Подход же Хэма мне понравился. Ярость не всегда зло. Если направить ее должным образом, она может быть продуктивной.

Хэм говорил, что наше общество должно проявлять терпимость к Халку. Нужно объяснять своего Халка окружающим. Близким можно сказать: «Иногда он вырывается на волю, но, как только он уйдет, я сразу же вернусь. Пожалуйста, не путайте меня с моим Халком»1.

Как хорошо было бы, если бы все мои знакомые чуть лучше понимали, через что мне пришлось пройти. Мне захотелось немедленно разослать этот подкаст всем, но я остановилась. У меня возникли вопросы. Как я могу просить людей терпеть моего Халка? Не будет ли это эгоизмом? Почему люди не должны избавляться от друзей-Халков? Поэтому, придя домой, я разыскала Хэма в Интернете. Он – директор Центра по детской травме и стойкости в Маунт-Синае. Я отправила ему письмо, объяснила, что я журналист, изучаю тему детской травмы и хочу больше узнать об эффективных методах лечения комплексного ПТСР… И у меня есть вопросы, касающиеся его слов о Халке. Хэм ответил через восемь минут. Он пригласил меня на следующей неделе приехать к нему в офис.

* * *

Кабинет Джейкоба Хэма в Маунт-Синае оказался совсем небольшим. Современная серая мебель, стильные, но в то же время успокаивающие серо-голубые стены, декоративные деревянные… штучки. Я не раз бралась за такие в магазинах, а потом, пожав плечами, клала назад, потому что они стоили слишком дорого. На книжной полке стояли книги по травме, лежали конфетки и игрушки для маленьких пациентов. Большой стол.

Джейкоб приветствовал меня тепло, но не без заминки. Он оказался стройным, улыбчивым, в очках, с прекрасной кожей корейца. Сколько ему лет? Тридцать пять или пятьдесят? Непонятно. Двигался он легко и плавно, словно обстановка кабинета была стеклянной.

А я с шумом плюхнулась на серый диван, вытащила из рюкзака диктофон и сразу же приступила к делу: мне очень понравился его подкаст, это так интересно, особенно про Халка. Вау! Да, садитесь рядом. Да, именно на таком расстоянии от микрофона. Что у вас было на завтрак? Звук прекрасный!

И я тут же перешла к вопросам.

– Я прочла множество книг о травме, и мне кажется, что существует немало приемов вмешательства в жизнь травмированных детей, но почти нет советов, что делать взрослым, особенно с комплексным ПТСР. Приемов‑то немало – и все они называются сложными и запутанными аббревиатурами, но они помогают при единичной травме. А что делать людям с комплексным ПТСР? Им эти приемы помогают далеко не всегда. С чего вы начинаете, когда к вам обращается человек с комплексным ПТСР? Как вы ему помогаете?

– Я использовал пять доказанно эффективных методов лечения травмы: когнитивно-поведенческая терапия, ориентированная на травму, привязанность, саморегуляция и компетентность (сильные семьи) и психотерапия «ребенок-родитель». Но сейчас я использую современные подходы психоанализа отношений. Я считаю, что через отношения можно сформировать различные состояния бытия, само-состояния, свободные от травмы.

Я с умным видом кивнула:

– О…

Я пыталась вытянуть из Джейкоба хоть что‑то, но каждое его объяснение вело к объяснению еще более сложному. Он абстрактно говорил о разных видах настройки, о связи разрушения префронтальной коры и проблем привязанности. Джейкоб постоянно повторял, что использует «вытягивание остроты», и я чувствовала, что должна понимать, но никак не понимала. Все термины и фразы были мне знакомы, так почему же я его не понимала? А если я признаюсь, не сочтет ли он меня плохим журналистом?

– Да, но когнитивно-поведенческая терапия, ориентированная на травму, – она же работает? Какой из используемых вами приемов работает? Какой наиболее эффективен? В чем ответ? – довольно глупо спросила я.

А за этим последовал новый поток абстрактных рассуждений о разнообразных модальностях.

Прошло сорок пять минут, а я по-прежнему ничего не понимала. Я печально смотрела на список своих вопросов. Может быть, это интервью станет всего лишь рабочим материалом. Под конец я спросила:

– А какой вопрос я могла бы задать вам, чтобы вы смогли дать совет людям с комплексным ПТСР?

Джейкоб посмотрел на меня, прищурился. Я инстинктивно почувствовала, что наступает момент истины.

– Когда мы начинаем говорить о картине в целом, это заводит нас в никуда. Мне хочется сосредоточиться на том, что происходит прямо сейчас. И прямо сейчас мне хочется понять глубину вашего отчаяния. Вы продолжаете задавать глобальные вопросы – может ли ситуация измениться? Но почему вы находитесь в таком состоянии? Вы говорили, что десять лет боролись и изучили массу материалов… но это вам не помогло. И мне любопытно: в чем ваше страдание? Что делает вашу жизнь невыносимой? Что вы все еще хотите изменить?

– Мммм… В чем мое страдание? Ммм… Мм…

Никогда еще собеседник не переходил к активной роли. Я сделала глубокий вдох и ответила:

– Думаю… моя проблема в отсутствии доверия, в страхе и в состоянии… вот, блин! Я перехожу от глубокой депрессии к абсолютной диссоциации. Знаете, порой я сижу на совещании, где должна присутствовать, и… – Я вздохнула. – Меня постоянно одолевают сомнения… Мне кажется, что все меня ненавидят…

– А почему это происходит?

Я попыталась вернуть разговор к абстракциям: поговорить о школах, о межпоколенческой травме, о чем‑то таком, что больше, чем я. Но Джейкоб снова и снова устанавливал какой‑то странный визуальный контакт и возвращал мои вопросы ко мне же самой: почему я спросила? Что уже испробовала? Прощала ли я себя, когда терпела неудачу? Это интервью не было похоже ни на одно другое, и это было поразительно. Прошло полтора часа, а я все еще не понимала, удалось ли мне чему‑то научиться и что‑то понять. Я не могла понять, как и почему я столько рассказала о себе.

Когда я уже собиралась уходить, Джейкоб посмотрел на меня и с небольшой заминкой спросил:

– Хочу у вас кое о чем спросить. Не знаю, этично ли это – надо будет посоветоваться с коллегами. Но мне все же любопытно. Вы не позволите мне лечить вас? Бесплатно.

– Что?!

– Я буду лечить вас бесплатно, но записывать наши сеансы. А потом вы, возможно, захотите что‑то сделать с записями.

Джейкоб сказал, что увлечен сторителлингом и давно хотел попробовать нечто подобное. С разрешения пациентов он записывал некоторые сеансы, и прослушивание оказалось весьма полезным. Мой энтузиазм и стремление исцелиться ему понравились. Кроме того, я оказалась аудиопрофессионалом и хотела помочь другим своим примером. Но, конечно же, это возможно лишь в том случае, если я открыта для подобного.

– Мы попробуем поработать четыре месяца. Если вам это не поможет, вы сможете в любой момент остановиться. Вы можете уйти, и я не стану задавать вопросов. Никакого давления, никаких обязательств. Конечно же, записи будут полностью принадлежать вам. В ваших руках будет полный контроль. Если в конце курса вы решите, что вам это не нравится, вы можете с этим ничего не делать. Просто мне кажется, что это будет очень интересный эксперимент.

Я мгновенно решила согласиться. Мне нужен был хороший психотерапевт. Конечно, Хэм немного странный. Но в то же время он показался мне заслуживающим доверия, добрым и приятным в общении человеком. Он оказался на удивление хорошим слушателем. И я не имела ничего против записи наших сеансов. Я и раньше спрашивала разрешения записывать сеансы, думая, что это может быть интересным, но мне всегда отказывали. А я никогда не могла понять почему.

– Конечно! – с энтузиазмом воскликнула я. – Да! Я хочу это попробовать… Но… чисто из любопытства… сколько стоят ваши сеансы?

– Четыреста долларов в час, – спокойно ответил он.

– ЧЕТЫРЕСТА ДОЛЛАРОВ В ЧАС?!

– Я же работаю директором проекта с полной занятостью, – объяснил Джейкоб. – Поэтому у меня очень мало времени на терапию.

Джейкоб Хэм более сорока часов в неделю работает над молодежными программами, связанными с травмой и зависимостью, в Маунт-Синай, создает центры травмы для чернокожих в Гарлеме и для ЛГБТ-сообщества по всему городу, а также занимается подготовкой сотрудников этих центров и другого персонала.

На следующий день доктор Хэм перезвонил мне и сообщил, что переговорил со своими коллегами и руководством. Поскольку никакого давления и манипулирования с его стороны не было и я не ощущаю дискомфорта, он может предложить мне бесплатный курс.

Это была невероятная удача. Настоящий, востребованный специалист будет работать со мной. БЕСПЛАТНО. Я быстро подсчитала – такая терапия обошлась бы мне в 6500 долларов! И все же я медлила. Меня мучили этические вопросы. Имею ли я право на такую привилегию? Многие ли могут позволить себе вложить такие деньги в психическое здоровье? Но все сомнения исчезли под давлением мучительной боли – я жаждала облегчения.

– Договорились! – согласилась я.

Некоторые специалисты полагают, что узнать о способах исцеления нужно на первом же сеансе. А все остальные сеансы – всего лишь вариации на тему, отдельные части первого разговора, повторение уроков до полного их усвоения и превращения в фундаментальные убеждения. Но первый сеанс с доктором Хэмом оказался совершенно не похож ни на один другой в моей жизни. (Чаще всего пациенты называют его Джейкобом, но я с самого начала называла его «док» или «доктор Хэм».)

К этому времени на моем счету был добрый десяток психотерапевтов, и я отлично знала структуру первого сеанса. Ты рассказываешь, чего ожидаешь от терапии. Затем излагаешь сокращенную версию своей жизни, чтобы они поняли твою проблему. Все это время психотерапевты сочувственно кивают. А в конце рассказываешь о сегодняшних проблемах – реальная работа откладывается до следующего сеанса.

Первый сеанс с доктором Хэмом начался по протоколу. Он спросил, есть ли у меня программа. У меня она была. Конечно же! Я пришла с целым списком целей терапии.

– В целом могу сказать, что из-за диагноза я испытываю острую нелюбовь к себе и неуверенность. Я необщительна, потому что боюсь навязывать подобное людям, – отрепетированно сообщила я. – Я хочу изменить свое отношение к диагнозу и лучше понимать себя.

– Расскажите, каким образом все это влияет на ваши отношения?

– Я просто все замечаю. Постоянно. Дурные поступки. А еще я делю людей на «безопасных» и «небезопасных». Когда мне кто‑то не нравится, я сразу считаю человека небезопасным и не могу с ним общаться. И еще мне тяжело ощущать чужой дискомфорт. Я всегда стараюсь помочь и все исправить. Некоторые говорят, что я слишком эгоистична, все стремлюсь сделать по-своему. У меня негативный настрой, и я постоянно жалуюсь на жизнь. Я постоянно ощущаю себя в кризисе, потому что не научилась успокаиваться.

Я говорила, а доктор Хэм кивал. Он не раз видел подобное.

– Очень знакомо – типичное или классическое состояние. Но я воздержусь от такого определения, потому что не знаю, хотите ли вы…

– Именно! Вот почему я никак не могу признать свое состояние. Я прочла массу книг, где говорится, что с людьми с комплексным ПТСР трудно общаться. Действительно очень непросто. Я превратилась в неоптимального человека. До диагноза я знала, что со мной что‑то не так, но не считала себя неисправимой.

– Значит, диагноз помог вам понять, почему вы ведете себя подобным образом, но в то же время заставил думать, что исправить ничего нельзя?

– Я поняла, что мне нужно изменить, осознала негативные паттерны своего поведения. Но исправлять нужно слишком многое – это меня угнетает. Мне кажется, что я даже разговаривать с друзьями не имею права – столько во мне дурного. Я всегда боялась быть нелюбимой. А теперь я нашла массу научных доказательств этого состояния. И, думаю, это главное, что мне нужно, – провести рефрейминг этого страха.

Доктор Хэм изумленно улыбнулся.

– Это потрясающе. Думаю, достигнутый вами самой прогресс вселяет надежду. Расскажите, какие перемены вам уже удалось осуществить.

– Месяц назад я общалась с тетушкой и очень этим горжусь, – начала я.

Месяц назад мы с Джоуи ездили к моим родственникам в Сингапур и Малайзию – это был предсвадебный медовый месяц. Однажды мы проезжали мимо почты. Тетушка вручила Джоуи пакет и попросила его пойти на почту и отправить посылку. Как только он вышел из машины, она повернулась ко мне:

– Детка, ты должна знать: сколь бы милы ни были его родители, это не настоящая семья и ты не должна им доверять. Ты не должна вести себя с ними так же, как со мной, и никогда не должна ссориться с Джоуи у них на глазах. Они всегда будут на его стороне.

А дальше началась длинная лекция о том, что я должна простить отца, потому что мы все должны прощать свою настоящую семью за все промахи – потому что это единственная реальная семья, что есть у человека.

Джоуи отсутствовал десять минут, но к моменту его возвращения я уже горько рыдала, закрыв лицо руками.

– Ты их даже не знаешь! – выкрикивала я.

– Что случилось? – рявкнул Джоуи, переводя взгляд с меня на тетушку. Никто не обратил на него внимания.

Тетушка цыкнула зубом и сказала:

– Надо же, ты до сих пор злишься на своего отца? Когда прошло столько времени? Тебе нужно осознать свою боль и использовать ее, чтобы стать лучше и сильнее.

– Думаю, Стефани уже это сделала. Она изо всех сил старается стать сильнее, – подал голос Джоуи, потому что я рыдала слишком горько, чтобы ответить.

– Хорошо, хорошо, – пробормотала тетушка. – Айя, ну хорошо, детка, хорошо, прости меня. Перестань плакать. Поедем поедим риса с курицей.

До начала работы с травмой слова тетушки напрочь испортили бы мне день, сказала я доку. Я бы плакала целый час, потом дулась на всех, а потом ругала бы себя за то, что порчу настроение окружающим. Я была бы на взводе все это время. Но вместо этого я начала считать цвета, глядя из окошка машины, принялась следить за дыханием и успокоилась. Через несколько минут я пришла в себя, стала шутить и веселиться.

– Понимаю… Это нормально… – скептически покачал головой доктор Хэм.

И вот в этот момент начались странности.

– Скажите мне, интересно ли это вам, – предложил доктор. – Конечно, упражнения на заземление для начала неплохи, но этого недостаточно. Если вы просто будете пропускать все мимо ушей, то справитесь с регуляцией, но не с воссоединением. Я бы хотел, чтобы вы задумались, почему тетушка сказала именно это. И разобрались, почему это вас так уязвило.

Любой другой специалист похлопал бы меня по плечу и похвалил за достигнутый прогресс. Но доктор Хэм подверг мои достижения сомнению. Это меня обескуражило и, честно говоря, расстроило.

– Я знаю, почему это меня так уязвило, – нетерпеливо ответила я.

– И почему же?

Тетушка проецировала на меня свои страхи – китайские свекрови ее поколения были просто кошмарными существами, но с моей‑то будущей свекровью она не знакомилась, а та – прекрасный человек. Я перечислила все мои ссоры с тетушкой – она даже родителей моих защищала. Но доктор Хэм продолжал настаивать:

– И что? В чем проблема?

В конце концов, я рявкнула:

– Проблема в том, что я всю жизнь мечтала о семье! Я всегда хотела, чтобы меня любили всей душой. И, войдя в эту семью, я это почувствовала. А тетушка заявила, что я этого не получила. Что им нельзя доверять – никому нельзя доверять. Понимаете, как ловко она использовала мой голод.

Глаза мои наполнились слезами.

До этого момента доктор Хэм сидел, наклонившись вперед, но теперь он с улыбкой откинулся на спинку. Он получил, что хотел, и я даже немного обиделась на него. Он чувствовал, что достиг какого‑то прорыва, но все это не было для меня вновинку. Я ничего не узнала, поэтому решила изменить тему на что‑то более важное – на мои отношения или семейную историю. Но доктор Хэм через несколько минут перебил меня.

– Должен сказать, что просто хотел это отметить. Когда я спросил, чем тетушка вас уязвила, вы ответили, что всего лишь хотели быть любимой. Это прозвучало очень трогательно.

– О'кей, хорошо, – раздраженно сказала я. – Вы говорите, что я диссоциировалась от…

– Нет, нет. Я лишь отметил и поделился с вами, что… ммм… Я пытаюсь… Господи. Извините… – Доктор замолчал, не в силах подобрать слова. – Просто в некоторые моменты вы становитесь чрезмерно бдительны и пытаетесь понять, что я имею в виду. И сразу же делаете выводы.

– Извините, – прошептала я чуть слышно.

О, нет! Неужели? Я совершенно не умею слушать! Еще один симптом комплексного ПТСР.

– А в другие моменты, когда вы по-настоящему страдаете… Когда вы говорите, что хотите чувствовать себя любимой, это трогает душу. У меня слезы наворачиваются, я сочувствую вам. Вы это тоже чувствуете?

– Чрезмерную настороженность? Извините, я этого даже не заметила.

– Вы только что сказали «извините». – Доктор вздохнул. – Вот черт. Вы ведь рассказывали о том, как комплексное ПТСР рушит ваши отношения, не так ли?

– И вы понимаете как? – чуть помедлив спросила я. – Я странная?

– Я не это имел в виду…

– Ладно… ммм… Иногда я слишком чувствительна…

– Это нормально. Я бываю немного резок. – Наступила долгая пауза. – И как вам наш сеанс?

– Все в порядке. Думаю, совершенно нормально… Но… когда вы говорили, что одной регуляции недостаточно, что вы имели в виду? Что, черт побери, я должна была сделать? Мне интересно. Это довольно сложно, но мне одновременно и любопытно, и хочется защититься. Меня одолевают противоречивые чувства.

– И это совершенно понятно. – Доктор Хэм замолчал, а я не понимала, что происходит. Потом он сказал: – Хотелось бы мне общаться с вами более эффективно.

– Но ведь многие приходят к вам именно за общением.

Неожиданно доктор Хэм вновь наклонился вперед. Огромные глаза блестели за стеклами очков.

– Интересный момент! Давайте проанализируем, не хотите?

Я изумленно смотрела на него.

– Уверены?

– Вы снова опережаете меня! Вы чего‑то ждете – похлопывания по плечу, верно? Почему? Вы это заметили? Что это для вас?

Такое копание в мелочах показалось мне абсурдным.

– Вы сказали, что хотели бы общаться эффективнее… а я не хочу вас огорчать!

– Вы попытались стать для меня родителем! Но сказали эти слова чрезмерно энергично: «Глупости какие! Ведь люди приходят сюда за утешением!»

– Я вовсе не это имела в виду! Ммм… – Я рассмеялась. – Мне сложно формулировать мысли при общении с теми, кого знаю недостаточно хорошо?

– Это не просто сложность – это факт!

Теперь я окончательно запуталась. Почему мой тон так важен?

– Значит… когда я говорю таким тоном, то отпугиваю людей?

– Нет, конечно же, нет! Я вас вовсе не осуждаю! Осуждение останавливает анализ! – воскликнул доктор Хэм. – Я лишь пытаюсь указать, на что вам нужно обратить внимание. Проанализировать ваши чувства, когда вы что‑то говорите. Потому что я не считаю, что вы хотели просто меня поддержать.

Что за черт? Что я чувствовала? Понятия не имею. Доктор казался озадаченным, поэтому я попыталась сказать что‑то ободряющее. Довольно странно было так вести себя на сеансе у психоаналитика, тем не менее я сделала именно это.

– Думаю, я пыталась одновременно поддержать и вас, и себя, потому что именно об общении я и думала, верно? А сказала я это таким тоном, потому что… устала?

– ДА! ИМЕННО! – воскликнул доктор Хэм, вскакивая на ноги. – Вы устали! Вы устали держаться!

– Да, у меня много работы. Я должна стараться общаться более эффективно.

Тоже мне, капитан Очевидность!

– Что вы почувствовали? Вы занялись микроанализом?

– Господи, если бы я занималась микроанализом всей этой фигни… на это ушла бы вечность! Но в чем смысл? Вы хотели вывести меня на эту мысль?

– НЕТ! Нет, конечно! – доктор Хэм с отвращением закрыл лицо руками и покачал головой. – У меня снова не вышло! Вы снова думаете, что я вас осуждаю!

– Извините, – автоматически произнесла я.

– Вы снова меня опередили и спросили: «Разве не этого я не должна делать?»

Я пожала плечами. Мне по-прежнему казалось, что он критикует меня. Или что‑то другое? Как странно! Я не понимала, что он делает. Как я должна была реагировать? Я запуталась и попросила подсказку:

– Почему вы зацепились за мое желание сделать вам приятное? Для микроанализа?

– Потому что в нашем опыте возникли разногласия. Произошел мгновенный разрыв нашей коммуникации. И этот разрыв сразу очевиден. Мы будем тренировать любопытство и исследование, а не осуждение. В процессе вы начнете лучше относиться к себе. Понимаете, о чем я?

– Да… В этом есть смысл.

В этом действительно был смысл. Не в словах о разрыве. В последней части – в том, что я буду лучше относиться к себе.

– Мне безумно интересно, почему я поступаю именно так. Но это любопытство не типа: «А, оказывается, вот почему я себя так веду!» Я думаю иначе: «Так вот почему ты так поступаешь, чертова идиотка!»

Доктор Хэм вновь с улыбкой кивнул мне. Его глаза говорили: «Да, именно!» Он вновь пристально на меня посмотрел:

– Это очень интересно, потому что большинство людей, узнав о диагнозе ПТСР, чувствуют себя гораздо свободнее. Ведь другие диагнозы – биполярное расстройство или депрессия – это патология. А ПТСР позволяет сказать, что все это не ваша вина. Такой диагноз дает оправдание. Но у вас…

Я пожала плечами.

– Для меня это антиоправдание.

Вновь повисла долгая пауза, и прервала ее я.

– Итак, док, что мне теперь делать?

– Из того, что я услышал, я понял, что вы хотите абсолютной любви и не согласны на подмену. Вы хотите, чтобы я проявил заботу и подтолкнул вас к тому, чтобы стать лучше? Хотите, чтобы я одновременно был и жестким, и добрым?

Сама я такого не говорила, но да, я хотела именно этого. Когда Хэм это сформулировал, все показалось мне совершенно невозможным. Слишком много противоречий, слишком много вещей, требующих внимания. Я съежилась на кушетке, постаравшись стать совсем крохотной.

– Я хочу слишком многого? – робко спросила я.

– Вовсе нет! Это именно то, что вам нужно! – уверенно заявил доктор.

Звучит неплохо. Даже очень хорошо. Но сможет ли доктор Хэм это сделать?

Глава 38

Выйдя из кабинета, я поняла, что не понимаю, что происходило эти полтора часа. Но, как всегда, я могла разобраться. Я отправилась в кафе за углом, загрузила аудиозапись сеанса на компьютер и запустила программу автоматической расшифровки. Через несколько минут у меня была расшифровка сеанса. Я скопировала его в Google Docs, отправила доктору Хэму и начала читать.

К моему удивлению, в письменном виде бессмысленный разговор приобрел глубокий смысл. Когда во время сеанса доктор Хэм перебивал меня и просил объяснить, почему я что‑то сказала, его слова казались мне случайными и бессмысленными. Но, читая расшифровку сеанса, я заметила, что он включался каждый раз, когда я говорила что‑то уничижительное о себе, когда резко меняла тему, когда отвлекалась и переходила на незначащие темы. Пока я читала, на экране стали появляться комментарии. Доктор Хэм комментировал расшифровку! «Замечательное резюме», – написал он там, где я в самом начале высказала свои пожелания. Он выделил одно предложение и написал: «Вот здесь вы впервые перешли к преждевременным выводам». Доктор отметил и два момента, когда я выражала сомнение в себе.

– Могу я тоже добавлять комментарии? – написала я доктору.

– Конечно! – мгновенно ответил он.

Вместе мы лучше разобрались в том, что только что произошло. Доктор на полях объяснил, почему так часто перебивал и делал замечания. Я выделила моменты своего раздражения, и он с веселой щедростью их подтвердил, извинившись за свою резкость и настойчивость. Я выделила моменты, когда в моей душе происходило нечто важное. И заметила, что часто обрывала разговор и меняла тему, когда не понимала его слов. Запутавшись, я не просила пояснений, а инстинктивно полагала, что он меня критикует. Делала выводы и перебивала его, а потом извинялась за неправильное поведение. Я сказала много плохого о себе. Часто уходила в сторону безо всякого повода. Один раз я слишком увлеклась рассказом о работе Джоуи. На полях я написала: «Что за чушь я говорила! О чем я только думала?» Доктор Хэм подхватил: «ДА! Это последствие диссоциации».

Да? Интересно… А почему возникла диссоциация? Я принялась читать дальше.

Прямо перед тем как уйти в сторону, я говорила о физическом насилии и несвязно рассказывала о ножах, приставленных к моему горлу. Ага! Я переключила осознание, чтобы рассказать о своей травме. А потом свернула за угол и заблудилась, почти не осознавая, о чем говорю. Удивительно!

Мне понравилась эта форма терапии. Если бы доктор Хэм позвонил мне в тот момент, я бы начала защищаться или попросту запуталась. Но изучение текста обеспечило мне комфортную дистанцию, а нашему общению придало объективность – каждый мог выявить истину. Так терапия из депрессивного выявления собственных недостатков превратилась в интересный исследовательский проект. Когда мы с редакторами изучали черновики в Google Docs и точно так же вносили правку, я не воспринимала это на личном уровне. Мы сотрудничали, чтобы сделать мою работу лучше. И сейчас происходило то же самое – мы редактировали мою травму в ходе разговора. Как журналисту, мне это очень понравилось.

Меня даже не раздражала склонность доктора Хэма яростно набрасываться на сущие мелочи – тон голоса или простую смену темы разговора. Три раза из четырех это было по-настоящему интересно. Он часто промахивался – однажды даже закричал на меня: «Ты плачешь! Почему ты плачешь?» А я ответила: «Почему?.. Я просто зевнула». Но я начала понимать, что чрезмерный анализ был неизбежным следствием тщательного чтения.

В колледже я почти всегда получала отличные оценки за эссе и статьи – за тематические сравнения или культурный анализ прочитанных книг. Но каждый раз, когда мне нужно было тщательно прочесть стихотворение или абзац из большого произведения, чтобы истолковать намерения автора и объяснить выбор слов или синтаксических конструкций, оценки оказывались низкими. Я хотела понять, что написал Джозеф Хеллер в «Уловке‑22» об абсурдности бюрократии или жестокости войны. Отдельные слова не имели внутреннего смысла; они были лишь средством передачи большой, универсальной идеи. Но мои преподаватели никогда так не считали. Они писали на полях: «Вы должны были написать об одном абзаце, а не о всей книге». Потом я подходила к ним и спорила, что невозможно вырвать абзац из контекста всей книги – он попросту теряет смысл. Но на плохую оценку мои аргументы не влияли.

Доктор Хэм был настоящим литературным алкоголиком: читателем самой жизни. Когда я ему это сказала, он пришел в восторг:

– Это все равно как читать стихотворение Э. Э. Каммингса, которое начинается с закрытой скобки: [а «)»]. ЧТО ОН ДЕЛАЕТ С МОИМ МОЗГОМ! Я начинаю думать: «О чем бы ты ни думал и что бы ни пережил раньше, все кончено. Закрытая скобка. А теперь ты будешь исключительно в мире своего стиха!»

– Точно, – рассмеялась я. – А чтение этого стиха… Я бы до этого не додумалась…

Но оказалось, что, отказываясь от внимательного чтения, многое упускаешь. Я столько времени потратила на патологизацию своих промахов, восприятие их как чего‑то глобального и непоколебимого (я совершенно не умею слушать людей), что приходила в ужас и не могла понять, почему у меня такие трудности с аудиовосприятием. Читая же расшифровку, я все замечала. На странице 12 я перебила доктора Хэма и сделала негативный вывод, хотя нужно было попросить пояснений. На странице 4 выбор слов мог бы быть более открытым, не таким оборонительным. На странице 25 мой тон положил конец разговору. Формат Google Docs позволил мне с легкостью заметить все эти ошибки.

Анализ моей травмы в комментариях дал мне то направление, какого я требовала от последнего своего психотерапевта. Именно то, что мне нужно. И доктор Хэм сказал, что это совершенно нормально. Дух сотрудничества позволил мне ощутить контроль.

Прежде психотерапевты делали вид, что они все видят и понимают, как волшебник из страны Оз. «Почему, как вам кажется, вы почувствовали именно это?» – спрашивали они. Но стоило мне приподнять занавес и попытаться проанализировать процесс, они тут же меня обрывали. А доктор Хэм с радостью впустил меня в машинное отделение.

«Я следил за выражением вашего лица и понял, что ушел в сторону», – написал он в одном месте. А в другом, где рассказал мне небольшую собственную историю, он написал: «Я раскрылся, чтобы вместе с вами пережить боль взросления».

Во время сеанса доктор Хэм признавал и собственную уязвимость. Но это не сделало его ни менее компетентным, ни не заслуживающим доверия. Напротив, я стала доверять ему больше. Позволяла исправлять мое поведение, но в то же время не стеснялась давать отпор и останавливать, когда он заходил слишком далеко.

На втором сеансе я заметила, что он не похож на терапевтов, у которых я была раньше.

– Потому что я сам терпеть не могу быть пациентом таких специалистов, – признался он. – Они приводят меня в ужас. Я не чувствую себя в безопасности рядом с ними. Приходится осознавать разницу власти между пациентом и психотерапевтом. А если хочешь работать с человеком эффективно, нужно поступаться собственной властью. Быть скромным, делать ошибки, оговариваться – и не расстраиваться из-за этого.

Его оговорки позволили оговариваться и мне. На первом сеансе я принималась «экать» и «мекать», когда путалась. Мне хотелось чувствовать себя умной и компетентной, вести себя так, словно я понимаю его слова. Но теперь я знала, что это путь в никуда. И на втором сеансе я стала задавать в десять раз больше вопросов обо всем, в чем не была уверена. Я просила его пояснить все термины, которыми он так и сыпал. Спрашивала, почему он принимал именно такие решения. Я спросила, что должна была сделать в тот день в машине. Почему счет цветов показался ему нормальным, но недостаточным?

Доктор Хэм признался, что накинулся на историю о моей тетушке чрезмерно энергично и слишком быстро перешел к критике. Но в то же время он сказал:

– Я считаю, что для вас было бы полезнее всего восстановить связь с другим человеком. Саморегуляция – дело слишком внутреннее. Это просто выживание. «Я не собираюсь учиться общению с тобой, но хотя бы отрегулирую собственное раздражение из-за тебя», – думали вы. А я не хочу, чтобы вы занимались только саморегуляцией. Стыд заставляет вас прятаться и сбегать. А что, если вместо этого вы спросите: «Кто ты такая? Что тебе нужно от меня? И что мне нужно от тебя?»

Что я могла бы сказать тетушке, если бы не поддалась триггеру? Если бы у меня было время и ментальная способность задать эти вопросы? Может быть, я сказала бы: «Я понимаю, что тебе было трудно строить отношения с родителями мужа, и мне очень жаль. Но я люблю свою свекровь, люблю Америку. И они – моя единственная семья. Когда ты говоришь, что они не моя семья, мне больно. Я хочу, чтобы ты поддержала мои добрые отношения с ними». Как бы тетушка отреагировала на эти слова? Заставила бы она меня замолчать? Или наши отношения только укрепились бы, а безумная истерика вообще не случилась бы? Может, я смогла бы попытаться объясниться с тетушкой?

– Если это сработает, результат будет отличным: вы воссоединитесь друг с другом и обниметесь, – сказал доктор Хэм. – Но вы могли бы высказать ей свои потребности, а она не отреагировала бы так, как вам хотелось. Вы разозлились бы, дали волю разочарованию и успокоились. Потому что вы понимаете, почему ваша тетушка ведет себя именно так. И вы простили бы себя за свое поведение, признав: «Мне нужно от нее гораздо больше».

– Я воссоединилась с собой, – медленно произнесла я. – Это тоже считается?

– Да.

Такова была теория доктора Хэма: в силу повторяющейся природы сложная травма – фундаментально реляционная травма. Другими словами, это травма, порожденная скверными отношениями с другими людьми – с теми, кто должен был заботиться и вызывать доверие, но кто причинял боль. А это осложняет будущие отношения с кем бы то ни было, потому что человек со сложной травмой приучен считать окружающих не заслуживающими доверия. Исцелиться от реляционной травмы можно единственным способом – тренироваться в танце с другими людьми. Не только читать психологические книжки или медитировать в одиночестве. Нужно выходить в мир и строить отношения, чтобы укрепить пошатнувшееся убеждение в безопасности мира.

– Отношения подобны спорту. Мышечная память, постоянные действия. Невозможно прочесть книжку про теннис и научиться играть. Потребуется множество игр с соперниками. Межличностных игр!

Кабинет доктора Хэма был безопасным местом для тренировок. Здесь можно было учиться слушать, говорить, просить о необходимом.

Google Docs вывел спортивную метафору на новый уровень. Доктор Хэм любил сквош и был очень азартным. Но если другие игроки просто тренировались, он всегда записывал свои игры. Он устанавливал маленькую камеру, а после игры просматривал запись, чтобы выявить ошибки и понять, как улучшить форму. И это заметно ускоряло прогресс. В прослушивании сеансов терапии использовалась та же техника.

– Вы очень отважная женщина, – сказал он мне. – Не всем нравится смотреть на собственную игру. Многие слишком стеснительны.

Я понимала, почему такая терапия может кого‑то напугать. На радио прошли месяцы, прежде чем я привыкла к звуку собственного голоса. Слыша собственные вздохи и оговорки, я приходила в ужас. Но поскольку это была моя работа, процесс стал казаться знакомым и нормальным.

В конце второго сеанса я была полна энергии, которую не чувствовала уже несколько месяцев, и сказала доктору Хэму:

– Я чувствую себя хорошо! Я стала оптимисткой!

Прошло всего две недели, но мне казалось, что я овладела приемами ведения разговоров. Узнала реальные, конкретные способы любить окружающих.

Через несколько дней я позвонила Кэти и рассказала ей обо всем. Она начала говорить про надоедливого коллегу, но быстро сменила тему.

– Ладно, это все пустяки, – сказала она. – А как движется твоя работа?

Раньше я сразу бы перешла к рассказу о себе. Но теперь я сделала паузу. Мое новое осознание отреагировало на тон ее голоса. Мне нужно было последовать за ее словами. Мне хотелось начать жаловаться на коллег или даже осудить ее коллегу, которого я совсем не знала, лишь бы утешить Кэти. Но вместо этого я спросила:

– Нет, подожди… Что ты говорила о своем коллеге? Он как‑то обидел тебя?

Получив возможность, Кэти поделилась со мной своими страхами. Я никогда не услышала бы этого, если бы сразу ухватилась за возможность поговорить о себе. После этого разговора мы почувствовали себя ближе друг другу. Впервые за много месяцев я закончила разговор в хорошем настроении. Я почувствовала себя хорошим человеком.

Может, это и правда работает.

Глава 39

Сессии с доктором Хэмом напоминали занятия в спортзале. Его кабинет был тренировочной площадкой, созданной для работы и укрепления разума и сердца. Правда, его офис напомнил мне еще одну площадку – для молодежи. Пару лет назад я готовила очередной сюжет для своей программы и посетила академию Мотт-Хейвен. Ученики этой школы в Бронксе по большей части были приемными детьми. Мне позволили провести в школе целый день. Я наблюдала за учениками и почти сразу же почувствовала совершенно иную атмосферу, не такую, как в обычных школах.

На игровой площадке десятки детей играли в футбол, качались на качелях, развлекались на подвесных конструкциях и с маниакальным упорством гонялись друг за другом. Совершенно нормальная ситуация для любой школы. Но что‑то было не так. Я поняла это не сразу. Где же одиночки? На большинстве площадок всегда есть пара детей, забившихся в угол. Они рисуют, читают или в одиночестве раскачиваются на канате. Но в Мотт-Хейвен все казались частью одного большого экипажа. Все, кроме единственного восьмилетнего мальчика, который стоял в стороне и мрачно наблюдал за окружающими. Я видела, как в нем нарастает что‑то мрачное, с каждой минутой становясь все темнее. В конце концов он пересек площадку, подобрал длинную ветку и швырнул ее в группу детей, игравших в пятнашки. Он пытался привлечь внимание, но дети странно на него посмотрели и ушли играть подальше.

К мальчику подошла учительница, которая присматривала за детьми. Его действие явно было актом насилия – палка могла сильно кого‑нибудь ударить. Я полагала, что дежурная накажет парня или отправит в кабинет, чтобы разобраться с произошедшим позже. Но учительница опустилась на колени и спросила:

– Ты что‑то невесел. Что случилось?

– Мой друг сегодня играет с другими детьми, – буркнул мальчик, глядя в землю. Голос его дрожал от слез. – Я обиделся, потому что мы каждый день играли вместе.

Учительница подозвала его друга:

– Эй, Нико!

Нико подошел.

– Джереми расстроился, потому что ты сегодня играешь с другими детьми. Джереми, ты подумал, что Нико больше не хочет быть твоим другом?

Джереми кивнул, по-прежнему ни на кого не глядя.

– Да что ты! Конечно же, я твой друг, – с улыбкой сказал Нико, и в голосе его прозвучало истинное дружелюбие. – Просто сегодня мне захотелось попробовать что‑то новенькое.

– Всегда можно быть добрыми друзьями и иногда играть с другими, верно? Это вовсе не означает, что вы больше не друзья, – сказала учительница.

– Конечно! Джереми, ты – мой настоящий друг! – уверенно подтвердил Нико.

Джереми наконец‑то поднял глаза.

– Ты тоже мой друг, Нико.

Учительница удалилась. Не прошло и минуты, как Джереми стал другим. Он подбежал к детям, игравшим в футбол. В последние минуты перемены он успел перехватить мяч, провести его по всему полю и энергично присоединиться к команде.

Хотите поговорить о травме? Нет более тяжелой травмы, чем система усыновления. Четыре или больше травм детства пережили 51 процент детей, оказавшихся в системе усыновления, против 13 процентов детей в обычных семьях^1. Приемные дети в течение своего детства часто успевают поменять до десяти семей – неудивительно, что у них не возникает ощущения стабильности истинного дома. Одно исследование показало, что приемные дети в десять раз чаще подвергаются сексуальному насилию^2. Столь тяжелое и болезненное детство не может не иметь последствий во взрослой жизни. 90 процентов приемных детей, сменивших более пяти семей, оказываются в поле зрения уголовной системы^3.

Вот почему Мотт-Хейвен отличается от других школ. Здесь основной упор делается не на академические успехи, а на создание сообщества внутри школы. Здесь дети должны чувствовать себя в полной безопасности, должны ощущать себя внутри стабильной, любящей семейной структуры, которой им зачастую не хватает дома. Поэтому в школе создана абсолютно нетривиальная дисциплинарная система. В классах детей не наказывают за то, что они сутулятся, роняют карандаши и даже если они посреди урока поднимаются и начинают ходить по классу. Пока они активно слушают и участвуют в учебном процессе, дети могут стоять или пересаживаться за другие парты. Если они чем‑то подавлены, в классах есть укромные уголки, где можно спрятаться, – небольшие диванчики, застеленные пледами, кресла-мешки, куда можно удалиться и успокоиться. Несколько раз в неделю школьники могут встретиться с психологом, чтобы рассказать о том, что тревожит их в школе и в жизни. Большинство детей хотя бы раз в неделю встречаются с психотерапевтами.

Когда дети ведут себя неправильно – а с детьми, особенно травмированными, это случается часто, – администрация школы сосредоточивается не на наказании, а на исцелении и укреплении отношений.

Подходя к Джереми, учительница понимала, что он повел себя неправильно, не потому что хотел причинить кому‑то боль. Дело в другом: с ним что‑то происходит. Спросив мальчика, учительница поняла, что он хочет быть замеченным, хочет убедиться, что его любят. И когда он почувствовал себя в безопасности, его гнев мгновенно рассеялся. Подозвав друга, учительница дала Джереми возможность восстановить отношения – и научила Нико рассеивать страхи своего друга.

– Мы никогда не допускаем драк и ссор в школе, – рассказала мне учительница. – Мы отличаемся от других учебных заведений – особенно в области разрешения ссор и споров. И не хотим, чтобы обиды накапливались. Мы хотим, чтобы в нашей школе все чувствовали себя спокойно и уверенно.

– У нас нет отдельных групп, – рассказала мне одна из учениц (назовем ее Уиллоу). – Мы все – одна группа. В этой школе у всех есть проблемы. И во всех есть что‑то хорошее. Иногда дети бывают злыми, но даже в такие моменты они могут быть… хорошими. Очень, очень хорошими!

Уиллоу – большая поклонница Нины Симон и Карди Би. Она любит отпускать весьма своеобразные шуточки и сама хихикает над ними. Общаясь с ней, никогда не скажешь, что до Мотт-Хейвен ее исключили из множества школ из-за неумения справляться с гневом – она оскорбляла учителей и швырялась стульями. От Мотт-Хейвен она не ждала ничего хорошего. Думала, что здесь все будет по-прежнему, – в других школах девочки, пользовавшиеся популярностью, вечно дразнили ее из-за плохих волос. Но в Мотт-Хейвен даже после конфликтов она никогда не чувствовала себя безобразной. Уиллоу рассказала мне о своей ссоре с подругой. Все произошло пару недель назад. Уиллоу назвала другую девочку дурой. Она в ответ заявила, что так говорить нельзя, и сама перестала с ней разговаривать до конца дня. На следующий день Уиллоу спросила:

– Ты все еще злишься на меня?

А подруга ответила:

– Нет, я на тебя не злюсь, потому что я – твой друг.

Девочка очень умело использовала полученные в школе психологические знания.

Дружба изменила Уиллоу. Ее оценки стали лучше. Она начала интересоваться предметами, которые раньше терпеть не могла. Раньше она считала себя ленивой и неграмотной. Через месяц обучения в Мотт-Хейвен все изменилось: Уиллоу почувствовала себя настоящим писателем и устремилась к новым горизонтам. Она оказалась очень терпеливой. Однажды ей показалось, что весь класс не обращает внимания на ее шутки и проделки. Тогда она ушла в уголок, уселась на кресло-мешок и погрузилась в раздумья.

– Тогда я подумала: «Уиллоу! Это же всего лишь дети! Не знаю, почему ты разозлилась. Все нормально».

Она сумела успокоиться – причем не только потому что этому ее научили учителя и психологи. Она сделала это интуитивно. Рефлексы страха очень сильны. Но не менее сильны и противоположные силы. Человеческое тело и мозг склонны к проявлениям спокойствия и доброты при наличии важного фактора.

– В этой школе я почувствовала, что оказалась там, где меня по-настоящему любят.

Увидев примирение Джереми и Нико, я с трудом сдержала слезы. Они были такими милыми… но больше всего меня поразили их психологические навыки. Как мне хотелось бы быть такой же, как они! Где найти Мотт-Хейвен для взрослых? Как этому научиться? Кто меня научит?

– О чем вы хотите поговорить сегодня? – спросил доктор Хэм, когда я плюхнулась на его диван.

Мой голос прозвучал плоско и устало.

– У меня выдался неудачный уикенд. Мы снова поругались из-за пустяков.

Мы с Джоуи возвращались на метро домой из ресторана. Болтали, подкалывали друг друга, и вдруг я заметила, что Джоуи, неловко повернувшись, поморщился.

– Все нормально?

– Порядок, – ответил он.

– Но тебе же больно! Ты хорошо спал? – настаивала я. – О, нет. Я же говорила тебе вчера, чтобы ты лег пораньше!

Джоуи кинул на меня сердитый взгляд – взгляд усталости и злости.

Я ответила тем же – и даже хуже.

– Что? Почему ты на меня так смотришь?

Джоуи замкнулся, отвернулся в другую сторону и замолчал.

Несколько лет назад Джоуи обещал мне, что «справится» с моей травмой и связанными с ней проблемами, и тогда я подумала, что он все осознает. Я слишком сильно поверила в него. Он – хороший парень, но не святой и не спаситель. Впрочем, и требовать этого от него нельзя. Прошли годы. Наши особенности стали менее странными, но более раздражающими. Джоуи терпеливо переносил множество моих странностей, но у всего есть предел. У него тоже случались срывы, неожиданно, и это меня безумно злило. Так и произошло в тот вечер в метро.

– Что вы увидели в его взгляде? – спросил доктор Хэм.

– Ненавижу такие взгляды! Когда он сердится на меня, я злюсь еще сильнее, потому что начинаю думать: «Господи, мне и рта нельзя раскрыть, чтобы случайно не погубить отношения!»

– Оy… – он даже немного поморщился.

На нашей остановке я яростно рванулась вперед. Джоуи поймал меня. Он был готов к ссоре.

– Мой взгляд был адекватно грубой реакцией на твои слова – они мне показались грубыми!

– Это тебе они показались грубыми. Я не собиралась тебе грубить!

– Это было грубо. Я должен ходить перед тобой на цыпочках, чтобы случайно не взбесить тебя, а ты не собираешься признавать собственные ошибки?

– О господи, – пробормотала я, но решила дальше не продолжать.

На следующий день мы с Джоуи гуляли в небольшом парке поблизости от дома. Он захотел выпить кофе в местной кофейне, но я сказала, что это не очень хорошая идея. Он метнул на меня точно такой же взгляд, как вчера: «Ты опять за свое! Это грубо!»

– Что за хрень?! – возмутилась я. – Вчера ты взбесился на пустом месте, и сегодня происходит то же самое! Что с тобой происходит? В чем проблема?

– А если бы я постоянно проверял тебя? Спрашивал: «Как там твоя вагина?» Тебе бы это понравилось?

– Мне это очень понравилось бы! Я бы с удовольствием рассказывала тебе про свою вагину! И про стул тоже! Что ты хочешь узнать? Консистенцию? Цвет?

Джоуи закатил глаза и пошел прочь.

В голове бешено крутились мысли. Что я сейчас чувствую? Как это передать?

– Ты злой! Тебе нет дела до моих чувств! – крикнула я ему вслед.

Джоуи хмыкнул и рявкнул:

– ХА!

Вот засранец!

– Что я тебе сделала? – крикнула я. – Скажи, что я сделала, чтобы заслужить такое? ЧТО, ЧЕРТ ПОБЕРИ, Я СДЕЛАЛА?

Я рухнула на тротуар, закрыв лицо руками, и на меня налетел торнадо. Вот черт, я плачу на людях! Я не умею разговаривать с людьми, чтобы меня не возненавидели! Лучше мне превратиться в бессловесную статую!

– Ну ладно, успокойся, – чуть помешкав, сказал Джоуи. – Что с тобой?

Но статуи не отвечают, и я тоже не ответила.

Несколько минут он стоял и смотрел на меня. Потом спросил:

– О чем ты сейчас думаешь?

– Не хочу говорить… Это глупости…

– Ты меня ненавидишь?

– Нет.

– Ты не хочешь выходить замуж?

– Нет.

– Ты думаешь, я злой?

– Нет! Нет! – взвыла я. – Я просто ненавижу себя! Лучше бы я умерла!

Когда я рассказала об этом доктору Хэму, он захохотал.

– О господи! – сказал он, даже не пытаясь скрыть смех. – Простите, не удержался…

Это было обидно, но я и сама частенько не могу сдержать неуместный смех, так что я ему это простила.

– Все нормально. Я и сама постоянно смеюсь над печальными вещами.

– Просто… безумно смешно, что вы заканчиваете глупости словами «лучше бы я умерла». Вы даже не представляете, насколько глупы ваши травматические реакции.

– Наверное, да. – Моя улыбка поблекла. – Но мне это не кажется глупым.

– Нет, конечно же, нет. – Доктор стал серьезным. – Это страшно больно. Вы хотите умереть – это означает, что вы дошли до предела и больше не можете это выносить. Смешно не это. Смешно, что вы превращаете любую мелочь в доказательство того, что именно вы – самый асоциальный и токсичный человек во вселенной.

– Да.

Мы замолчали. Наконец, доктор Хэм спросил:

– Что становится стимулом? Что заставляет вас спрашивать, как Джоуи себя чувствует?

– Потребность в контроле, – со вздохом ответила я. – Это все родительские проблемы.

Большинство психотерапевтов мгновенно ухватились бы за эту возможность, вернулись к моей семейной истории и устроили бы сеанс анализа. Но доктор Хэм предпочел остаться в настоящем.

– Но почему вы чувствуете необходимость это контролировать? – настаивал он.

– Потому что… когда он начал преподавать, то перестал нормально питаться и спать. Он спит всего четыре часа, потому что проверяет задания и составляет планы уроков. Работает по семнадцать часов в день, а если тратит меньше времени, начальник говорит, что ему нет дела до своих учеников. И у него аутоиммунное заболевание, которое обостряется в периоды стресса. Он не высыпается и его состояние ухудшается. Недавно было обострение! Мне приходится заставлять его откладывать работу, правильно питаться и думать о себе.

– Вы беспокоитесь о его безопасности, – понял доктор Хэм, и глаза его снова расширились. – Вы боитесь его потерять.

– Да, – прошептала я.

На минуту доктор Хэм задумался, а потом буквально взорвался – я никак этого не ожидала.

– Я бы тоже разозлился! У вас есть право пилить его, раз он не заботится о своем здоровье! Вы же любите его! Как он этого не понимает?!

– Да? Значит, я… права?

Он покачал головой.

– Нет. Я не сказал, что вы должны пилить его. Я просто сказал, что у вас есть такое право. Вы не должны ругать себя за это.

– Но… если мое поведение и мой страх оправданны, что же я должна делать? Как не выводить Джоуи из себя?

– Вы можете поделиться с ним своими чувствами. Скажите: «Я не хочу пилить тебя. Прости. Но ты не можешь умереть из-за меня. Я не могу видеть, что ты совсем не думаешь о себе. Пожалуйста, позаботься о себе – ради меня».

– Хорошо, я попробую…

Решение казалось вполне выполнимым и здравым, но легче мне не стало. Сказать нечто подобное, когда я на взводе, было просто невозможно. Кроме того, Джоуи наверняка и на это разозлится.

Я взяла диванную подушку и прижала ее к животу.

– Может быть, нам не стоит жениться, если мы ссоримся из-за таких глупостей. Если я буду заводиться каждый раз всего лишь из-за выражения его лица…

– Вы такая глупенькая, – снова рассмеялся доктор Хэм.

– Что?! Вы… вы не можете называть меня глупой! Я не глупая!

– Вы глупая, – доктор продолжал улыбаться, выводя меня из себя. – Дело не в ссорах. Это поправимо.

Поправимо.

Ты мой друг, Джереми. Я понимаю тебя, Уиллоу, потому что я – твой друг.

* * *

Процесс восстановления у взрослых, как сказал мне доктор Хэм, значительно более сложный и требующий усилий. Но удовлетворения он приносит гораздо больше.

– Люди, пережившие травму, знают только разрыв, – объяснил доктор Хэм. – Они всегда чувствуют, что должны извиняться перед обидчиком. Но они никогда не осознают собственные потребности. В таких отношениях нет взаимности. Это дорога с односторонним движением.

Я задумалась.

– Вы хотите сказать… Меня всегда учили извиняться за возникшую проблему и говорить: «Простите, я во всем виновата».

– Именно! Вы не умеете извиняться двусторонним образом.

Я попыталась повторить его слова, как поняла их:

– Значит, люди, пережившие травму, постоянно извиняются… но не осознают и не исправляют собственные проблемы? Или они постоянно требуют извинений и не…

– …признают состояния другого человека. Верно!

– В их поведении недостает нюансов? – с изумлением произнесла я.

– Точно! Прощение – это акт любви. Вы говорите другому человеку: «Ты несовершенен, а я все равно тебя люблю». Вам нужна энергия слов: «Мы не сдаемся, нас ждет долгий путь. Ты обижаешь меня. И я тоже обижаю тебя. Прости, но ты все равно мой!»

– Звучит отлично! Хотелось бы мне сделать движение по этому пути двусторонним. Но я не знаю, как это сделать…

– Поэтому вы здесь.

Глава 40

Открывать истину нелегко. Если бы это было не так, мир был бы гораздо более приятным местом. Но у каждого из нас есть свой набор триггеров, желаний, эмоций и потребностей – и все мы по-своему скрываем их. Когда наше представление о чужих потребностях не совпадает с истинными желаниями людей, возникает конфликт. Чтобы минимизировать разногласие, нужно принять определенный вариант этой истины. Нужно понять, что в действительности происходит вокруг нас. Вот только, как когда‑то сказала Анаис Нин: «Мы не воспринимаем вещи такими, какие они есть. Мы видим их такими, какие есть мы».

По мнению доктор Хэма, комплексное ПТСР еще более осложняет восприятие базовых чувственных инстинктов. Мы – нервные существа, всегда готовые к опасностям и конфликтам, и видим мы именно это. А к тому, что происходит в действительности, мы зачастую слепы.

Поэтому доктор Хэм рекомендует то, что Далай-лама называет «эмоциональным разоружением – готовностью воспринимать мир реалистично, не поддаваясь страху или ярости». На каждое узкое, основанное на страхе толкование комплексного ПТСР есть глубокая истина – сложная и многослойная. Конечно, познать эту истину не всегда возможно, потому что наши близкие и сами могут ее не осознавать. Важно строить все взаимодействия с желанием понять эту истину, а не со страхом. Доктор Хэм сказал, что в сложных ситуациях я должна спрашивать: «Что причиняет тебе боль?», а не «Я причиняю тебе боль?».

Доктор Хэм демонстрировал такое «любопытство» на наших сеансах. Мы беседовали, и вдруг он замирал, смотрел в потолок и спрашивал: «Что я делаю?» или «Что происходит?». Я сидела и ждала объяснений, а он говорил: «Мне кажется, я ворчу на вас, потому что работать с вами очень сложно», или «Кажется, я пытаюсь своим пониманием сделать так, чтобы вы почувствовали себя лучше», или «С вами только что что‑то произошло. Почему выражение вашего лица изменилось?». Каким облегчением для меня стало общение с человеком, абсолютно открытым и честно рассказывающим, что происходит в его разуме! Он искренне желал понять, что со мной происходит.

Через пару недель сеансов и последующего анализа их расшифровки в поисках разногласий с доктором Хэмом, я наконец‑то начала замечать такие же разногласия во взаимодействиях с другими людьми. Я рассказала доктору Хэму, как обедала с двумя друзьями и мне казалось, что я постоянно форсирую разговор или пытаюсь притворяться.

– Рад, что вы это заметили, – кивнул доктор.

После того обеда я чувствовала себя немного напряженной и решила обсудить детали с доктором Хэмом, чтобы понять, что же происходило на самом деле. Я была плохой хозяйкой? Слишком много говорила, не думая о других? Я – плохой человек?

– Успокойтесь. Кто были вашими гостями – две подруги, два друга или пара?

– Девушка и молодой человек.

– Они оба одиноки?

– Мм… да. Но мне кажется, они не заинтересованы друг в друге.

– Вы пригласили двух одиноких людей разного пола? Одно это уже создало напряженность, – усмехнувшись, сказал доктор. – Довольно странная атмосфера. Но это легко исправить – в следующий раз приглашайте больше гостей.

Я сразу же стала использовать эти идеи. Однажды к нам на обед пришел брат Джоуи. Он сказал, что недавно повредил руку. Я стала рассказывать ему, как повредила большой палец на руке, но он отреагировал на мои слова как‑то без энтузиазма. И тогда я подумала: «Похоже, я веду себя неправильно. Наверное, не следовало сравнивать наши травмы, тем более что моя была совсем несерьезной. Наверное, я должна была просто подтвердить его боль и посочувствовать». На следующий день я отправила ему сообщение: «Мне так жаль, что ты повредил руку. Это очень выматывает». И там же поделилась с ним парой ссылок на обезболивающие мази, которые помогали мне самой. Он меня поблагодарил. «Похоже, теперь я поступила правильно», – подумала я.

Но таких важных моментов все же было немного, и случались они редко. Однажды я рассказала доктору Хэму о подруге, которая только что пережила тяжелый разрыв.

– Я выслушивала ее часами, но мне не кажется, что от этого ей стало легче. Может быть, мне не нужно было давать ей советы? Может, стоило просто сказать: «Как же тебе тяжело!»? Может быть, она этого и хотела?

– В точку! Подобные слова были бы очень полезны.

– Вы так думаете? Вот черт!

Весь сеанс я терзалась угрызениями совести из-за того, что не подумала об этом раньше.

– Вы снова погружаетесь в терзания, – заметил доктор Хэм. – Сработал триггер. Не поддавайтесь этому чувству.

Каждый раз, когда он это говорил, я начинала спорить:

– Нет, я вовсе не терзаюсь. Я вообще не знаю, что такое терзания. Никаких триггеров!

А он просто кивал. В конце концов, я осознавала триггер, смущалась, что не заметила этого сама, начинала терзаться еще сильнее и мгновенно погружалась в состояние «я никому не нужна и умру в одиночестве». В такие моменты, когда я начинала говорить о себе ужасные вещи, доктор Хэм безуспешно пытался подавить смех и называл меня глупенькой. Почему‑то (приписать это могу только своему азиатскому происхождению!) я не принимала этого на свой счет и начинала парировать: «Я не глупая, это вы глупы! ГЛУПЕЦ!» Мы начинали смеяться вместе, и после этого я могла продолжать работу.

* * *

Как‑то мне приснился сон, что я учусь рисовать. Я подружилась с двумя женщинами, мы рисовали закаты на ранчо и очень сблизились. Когда мы рисовали море, одна из них заговорила о своем разводе. Говорила, говорила и говорила. Тогда я сказала ей: «Это действительно очень выматывает… Кстати, не следует ли здесь использовать синий цвет?» И тогда она воскликнула: «С вами невозможно разговаривать! Вы не умеете слушать! Я никогда больше не стану вам ничего рассказывать!» И убежала. Я побежала за ней с криком: «Подождите! Подождите!» Обливаясь слезами, я твердила себе: «О, нет! Я не поняла ее! Не почувствовала, что ей нужно!»

Мой сон насмешил доктора Хэма:

– Но почему сон был таким буквальным?

– Я знаю! – воскликнула я. – Мое подсознание могло бы постараться быть менее навязчивым.

Через полтора месяца я посмотрела видео, которое полностью изменило тон терапии.

Я просматривала на YouTube старые выпуски Saturday Night Live и вдруг обнаружила, что у доктора Хэма есть свой канал. Пролистав его, я не смогла сдержать смеха. Доктор, который постоянно сыпал непонятными жаргонными словечками, ухитрялся давать своим роликами самые непривлекательные названия в мире! Я кликнула на видео под названием «Исцеление травмы привязанности через настроенную любовь»1.

Это была запись сеанса отца и дочери. Их разговор направлял доктор Хэм. Картинки не было, только аудиозапись, которая транслировалась белым текстом на черном фоне. Мне показалось, что дочери немного за двадцать, а ее отец представлялся мне крупным, суровым уроженцем Нью-Йорка. Сразу стало ясно, что отношения между ними не самые лучшие, потому что дочь явно не ощущала отеческой заботы. Когда отец злился, он выходил из себя и орал, что она – избалованная эгоистка. Из-за этого дочь боялась обращаться к нему, когда ей было что‑то нужно. Такая динамика еще более усилилась после смерти члена семьи. Родители так страдали из-за этого, что совершенно позабыли о том, что дочери тоже нужно помочь пережить горе. Когда дочь пыталась выразить тревогу или печаль, родители отвергали ее чувства, твердя, что она слишком драматизирует, и уверяя, что их боль куда сильнее.

Поначалу дочь вела себя очень сдержанно и осторожно. Но под руководством доктора Хэма она начала плакать, голос ее задрожал. Она отпустила лавину гнева и печали – эти чувства накапливались годами, не находя выхода.

– У тебя все было в порядке, а у меня нет. Мне было плохо, потому что я носила в себе твою боль. С кем я могла поговорить? Кто‑то был со мной рядом? Никого!.. Меня никто не обнимал, не защищал… Я была слишком занята тем, что слушала тебя. Это невыносимо – ведь я знала, что ты хочешь защитить меня… но когда мне было это нужно… где ты был, черт побери?!

Сначала отец защищался. Он не помнил, чтобы говорил такое, о чем рассказывала дочь. Откуда ему было знать, что ей нужно, если она к нему не приходила? Он же не телепат! Как же мне это знакомо! У меня самой были сотни подобных разговоров с отцом.

Но под напором девушки и доктора Хэма отец постепенно стал понимать, что облажался. Броня обороны треснула, и он сам погрузился в отчаяние.

– Я так облажался в этих отношениях, – безнадежно пробормотал он. – Я набрасывался на нее, хотя не должен был. У меня нет никакого контроля. А ведь я всего лишь хотел быть хорошим отцом. – Повисла долгая пауза, потом с мучительной болью отец произнес: – Но я не смог.

И это было знакомо. Иногда во время наших разговоров мы тоже доходили до такой точки, и отец начинал плакать. Тогда я чувствовала, что он начинает меня понимать, но это не приносило удовлетворения. Он начинал ненавидеть себя, и мне приходилось утешать его, становясь родителем для него. Сознавать это было неприятно, но я заметила кое-что еще. Нечто иное и еще более тяжкое.

Я узнавала себя не только в дочери – но и в отце тоже. Я чертовски облажалась в отношениях. Этот мужчина полностью погрузился в ненависть к себе и занялся самобичеванием. Это была я, сидящая на тротуаре и твердящая, что хочу умереть, тогда как нужно было решать возникшую проблему. Слушая эту запись, я непроизвольно начала грызть ногти.

К счастью, доктор Хэм быстро пресек подобные настроения.

– Почему вы так реагируете? – с характерной прямотой перебил он отца, хотя голос его был мягким и теплым. – Как ваша реакция связана с дочерью? Вы не настроились на нее. Не следует заходить так далеко. Печаль из-за произошедшего естественна, но не следует говорить, что вы – плохой отец.

Тут вступила дочь:

– Я боюсь, что мои слова ты воспринимаешь примерно так: «Я облажался. Я хуже всех». Это уводит во мрак, ведет к негативному внутреннему разговору. Я буквально слышу, как внутренний голос твердит тебе: «Ты неудачник, ты плохой!» А я не хочу этого… нет! Черт! НЕТ! – Девушка ударила кулаком по столу. – Ты не такой! Просто у тебя пока что не получилось. Я не хочу причинять тебе боль. Я хочу мотивировать тебя.

Я не верила, что отец сумеет разумно отреагировать на эти слова. Похоже, в это никто не верил. Дочь признала, что не может даже смотреть на отца. Доктор Хэм не знал, как направить его, не причинив новой боли.

– Думаю, вы должны дать выход ее боли и сосредоточить на ней все внимание. Я не знаю, как это сделать… Нужно, чтобы ваше сердце целиком и полностью восприняло ее опыт, – сказал он, но я чувствовала, что он сильно нервничает.

Все понимали, что сегодня дочь не получит то, что ей нужно.

И вдруг, когда все ожидали этого меньше всего, отца направил сам Бог. Голос его изменился – из медлительного и полного страха он стал… глубоким.

– Я чувствую, что очень сильно люблю ее, – сказал он.

Голос мужчины все еще дрожал, но не от страха и не от желания сказать то, чего от него ожидают. Он просто не мог подобрать слова, чтобы выразить всю полноту любви.

– Я жду, чтобы она посмотрела на меня, – радостно произнес он.

Он не обижался, что дочь не хочет смотреть ему в глаза. Он улыбался в присутствии любимой дочери. На него снизошла благодать.

– Больше всего сейчас мне хочется обнять тебя. Я здесь. Я здесь с тобой. Я хочу обнять тебя. И сделать все, чего ты хочешь.

Дело было не в словах. Ледяное отчуждение разбили не слова, но сам тон отцовского голоса. Огонь вспыхнул. Гнев дочери растаял. Она кинулась в объятия отца. Они обнялись и заплакали. Я слышала приглушенные рыдания. Хотя слов было сказано немного, но исцеление произошло.

– Это были правильные слова, – с гордостью подтвердил доктор Хэм.

Я закрыла ролик. Мне представилось, как Энн Салливан подставляет руку Хелен Келлер под струю воды и пишет пальцем на ее ладони: В-О-Д-А. Эта аудиозапись стала для меня настоящим крещением. Она открыл мне шокирующую истину:

Наказание не работает.

Меня учили, что наказание и упреки – это логичные и необходимые реакции на любой промах. Польза наказания в том, что оно сдерживает мои дикие и ужасные естественные склонности. Упреки должны сделать меня лучше. «Справедливость – вот надежнейший оплот правильного управления» – а справедливость требует, чтобы люди платили за свои ошибки. Когда что‑то идет не так, это чья‑то вина. И нужны упреки. Нужно причинять боль.

Теперь я знала, что ошибалась. От наказания никому не становится лучше. Это все только усугубляет.

Самобичевание отца не принесло ему прощения дочери. И не выбило из него его грехи. Наоборот, он отдалился от семьи и заперся в темнице ненависти к себе. В этой темнице он не мог услышать потребностей дочери. И не мог дать ей то, о чем она просила. Он терзался только стыдом и болью. А это не позволяло ему ничего изменить – он не мог исцелить свои отношения с дочерью.

Наказания не могли вернуть Уиллоу, Джереми или других детей из Мотт-Хейвен в круг друзей. Наказание исключает и вычеркивает. Рушит отношения и общность.

Когда я была маленькой, мама постоянно спрашивала:

– Кого ты любишь больше? Мамочку или папочку?

С самого раннего детства я была дипломатом и поэтому отвечала:

– Я люблю вас обоих одинаково.

Мои слова разочаровывали обоих и никому не приносили счастья.

Вопрос мог прозвучать в счастливые моменты – утром, когда мы втроем нежились в родительской постели. А мог и в моменты ссор, когда родители посреди ночи вытаскивали меня из постели, чтобы решить какие‑то вопросы опеки. И наконец, настал день, когда я почувствовала, что с меня хватит. А может быть, я просто устала. Когда мама спросила: «Кого ты любишь больше?», я ответила: «Наверное, мамочку. Потому что она больше меня наказывает. Значит, и любит меня больше».

Я не могла поверить, что мне понадобилось столько времени, чтобы понять: наказание – это не любовь. Это противоположность любви.

Прощение – вот любовь. Простор – это любовь.

Только когда отец в том ролике смог отказаться от самобичевания, ему стало ясно, что происходит. Он снял темные очки и увидел свою дочь, увидел ее в ослепляюще яркой, многоцветной истине – замечательная девушка, его девочка, одинокая и нуждающаяся в настоящем отце. Только тогда он сумел понять, что может дать дочери все, что ей нужно. Лишь противоположность стыда позволила ему по-настоящему понять дочь.

Снова и снова мы получаем один и тот же ответ: любовь, любовь, любовь. Спасение и лекарство.

Чтобы стать лучше, я должна действовать не так, как подсказывает мне интуиция. Я должна отвергнуть мысль о том, что самобичевание решит проблему. Я должна обрести любовь.

На следующей неделе мы поссорились с журналисткой, статью которой я редактировала. Она отказалась принимать мою правку и прислала мне подряд три варианта, практически не отличающихся друг от друга. Когда я вновь отправила ей свои предложения, она написала мне, что наши отношения не складываются – пожалуй, ей лучше поискать другого редактора. Ее письмо мгновенно стало триггером: «Я не справляюсь со своей работой! Я облажалась! Господи, я снова облажалась! Если бы я была более добрым и чутким человеком, она не возненавидела бы меня!» Мне сразу же захотелось замкнуться и сбежать: «Если она меня ненавидит, я не должна с ней работать. Ну и отлично. Счастливого пути. Она может найти другого редактора. Пока-пока!»

Но в то же время я понимала: такое самобичевание – это пустая трата времени. Оно ничего не решит. Что в действительности происходит?

Теперь у меня имелась масса полезных приемов. Я могла подойти к решению этой проблемы с разных сторон. Я поела, а потом немного помедитировала, чтобы успокоиться. Почувствовала я себя лучше, но сомнения не развеялись целиком. И тогда я обратилась к человеку, которому доверяла и знала, что у него найдется пять минут, чтобы мне помочь. Я обратилась к своему прежнему начальнику, Марку, и попросила оценить ситуацию. Он сказал, что я фантастический редактор, но многим людям очень трудно воспринимать критику. И дело не во мне.

Я задумалась. Вспомнила, что люди с комплексным ПТСР часто считают, что вся проблема в них. Это не эгоизм или нарциссизм. Просто им хочется иметь полный контроль и решить проблему самостоятельно. Но если дело не во мне, то что мучает эту журналистку? Что ей нужно? Смогу ли я ей это дать? Я попыталась понять: если я дать этого не смогу, это совершенно нормально.

Я перечитала ее письма и почувствовала в них сильнейшую тревогу. Я преисполнилась сочувствия к журналистке – она подавлена, сроки поджимают, ее ждут новые интервью. Я решила позвонить ей, чтобы лучше разобраться в ситуации. Когда мы созвонились, она сразу вывалила на меня миллион своих мыслей, жалоб, сомнений и гнева. И мне сразу стало ясно: я точно знаю, что ей нужно. Я требовала, чтобы она что‑то изменила, но ни разу не спросила, почему она этого не сделала. А журналистке просто нужно было, чтобы кто‑то ее выслушал.

Она говорила и говорила, а я слушала. Заканчивая, она просто не могла дышать.

– Я слышу вас, – сказала я. – Я вас слушаю. Вы хотите мне еще что‑нибудь сказать?

Я чувствовала, что она поражена. Она готовилась к спору, но, почувствовав, что спора не будет, немного расслабилась. Журналистка заговорила о своих страхах, о личных проблемах. Я слушала ее минут пятнадцать, периодически повторяя:

– Я вас слышу. Я вас понимаю. Что вам нужно, чтобы сделать это?

Мы решили изменить рабочий процесс и больше времени уделить личному общению, не ограничиваясь только Интернетом. В конце разговора она извинилась за свой ультиматум и согласилась продолжить работу.

Сущая мелочь – но насколько значительная! Большая личная победа! Мне удалось сохранить отношения, осуществив реальное, живое восстановление. Восстановление, не потребовавшее унижений. Тонкое восстановление.

Вдохновленная первым успехом, я начала анализировать происходящее вокруг более уверенно – стала обращать внимание на мелкие детали и непонимание друг друга в разговорах. Я замечала это, когда люди отворачивались, не реагировали на попытки установления связи или меняли тему разговора. В такие моменты я перестала испытывать неуверенность и терзаться чувством вины. Я стала мысленно твердить себе: «Любопытство! Любопытство, а не самоуничижение». Перемена казалась невероятно малой. Но такой малый сдвиг в отношении к людям неожиданно высветил мне целые миры сложных поступков – внезапно мне открылся тайный план существования. Мы говорили о сестре Б., но он неожиданно сменил тему – похоже, он терзается чувством вины из-за напряженных отношений с ней! Почему А. испытывает такой явный дискомфорт? А как только мы заговорили об арахисовом соусе, тело ее расслабилось. О, все понятно! Она просто переживает по поводу собственной карьеры!

Однажды моя подруга Джен сказала, что ей сложно справляться с родительскими обязанностями, и вдруг резко сменила тему и начала агрессивно расспрашивать меня о моей жизни. Почему? Может быть, ей не хочется казаться навязчивой? Как мне разобраться с ее чувствами? Я использовала два приема, которым научил меня доктор Хэм, ментализацию и метакоммуникацию, то есть высказала свои мысли вслух.

– Меня беспокоит, что ты переключилась на меня, потому что не хочешь грузить меня своими проблемами. Но твои проблемы – это не груз. Мне интересно, что с тобой происходит. Моя жизнь сейчас невероятно скучна, и мне хочется поговорить о тебе.

– Ладно, – кивнула Джен и начала рассказывать о своих трудностях, а я смогла ее утешить. Я была счастлива, что смогла помочь любимой подруге.

Даже на наших сеансах, когда доктор Хэм устремлял свой всевидящий взор под мой череп, он всегда улыбался и говорил:

– Сегодня вы особенно любопытны.

С тем же успехом он мог сказать, что я – его любимая пациентка. Чудесный комплимент!

Конечно, я любознательна не всегда. Когда мне кажется, что кто‑то со мной груб, я не собираюсь включаться в танец настройки. Я не делаю этого каждый день. Я поступаю так далеко не всегда. Но все чаще любопытство заставляет меня задавать волшебный вопрос: «Чего бы тебе хотелось?» Эти слова распахивают двери и рушат стены. Мы достигаем понимания и перестаем быть двумя отдельными существами, которые по одиночке плывут в океане. Мы дарим и принимаем. Два атома обнимаются в бурном океане эфира. Я ранил тебя. Ты причинил боль мне. Ты – мой.

Думая о том, что происходит в действительности, мы должны учитывать одну важную вещь. Нечто такое, на что не всегда есть ответ. Нечто, что скрывается под поверхностью понимания происходящего у большинства людей.

В ходе моих исследований я связалась с нейропсихологом из университета Эмори, Негар Фани, которая изучает влияние ПТСР на цветных. Она провела сканирование мозга чернокожих женщин, которые постоянно сталкиваются с расистской микроагрессией в личной жизни и на работе. Фани выяснила, что такое насилие изменило структуру мозга женщин^2. Более того, эти структурные изменения сходны с изменениями, происходящими в мозге людей, переживших комплексное ПТСР. Каков же вывод? Расизм может стать причиной ПТСР. Фани сказала мне, что занялась этой темой, потому что сама постоянно сталкивалась с микроагрессией со стороны более зрелых коллег, белых мужчин.

Немало исследований показывает, что чтение расистских или угрожающих материалов вредит психическому здоровью. Чернокожие, смотревшие видео, на которых полицейские стреляли в безоружных чернокожих, отмечали возникновение тревожности и депрессии. Думаю, то же самое можно сказать о латиноамериканцах, которые смотрят видео, где детей и родителей разделяют на границе.

И это вернуло меня к моменту нервного срыва. Это не случайно произошло на работе, там, где мне приходилось думать о белом супрематизме и постоянном насилии против цветных. Я думала об этом каждый день – и каждый день сталкивалась с предубеждениями и насилием со стороны собственного руководства. Прошли годы, и теперь я понимаю, что многим цветным журналистам пришлось уйти с работы одновременно со мной – они сталкивались с аналогичными проблемами психического здоровья.

Речь не только о расизме. Принадлежность к любому подавляемому меньшинству – например, геев или инвалидов – может вызвать комплексное ПТСР, если идентичность не позволяет чувствовать себя в безопасности. Бедность также может стать причиной комплексного ПТСР. Такие факторы вызывают травму и порождают изменения в мозге, приводящие к усилению тревожности и самобичевания. Из-за таких изменений жертвы начинают винить в собственных неудачах самих себя. Начинают считать себя неуклюжими, ленивыми, асоциальными или глупыми, тогда как на самом деле просто живут в дискриминационном обществе, где их успеху мешает белый супрематизм и классовое деление этого общества. Сама система становится источником насилия.

Когда начальник сказал, что я «иная», я решила, что это означает «ненормальная». Теперь же я думаю, что это имело совсем иной смысл.

Глава 41

– У меня были замечательные выходные, и это меня тревожит, – сказала я.

Доктор Хэм непонимающе посмотрел на меня, а я вздохнула.

В субботу мы устроили роскошное барбекю с родными Джоуи. А на следующий день я обедала с друзьями, которые приехали на выходные в город, и мы до позднего вечера гуляли по Манхэттену. Два дня подряд я хохотала без перерыва. Но в понедельник, когда все веселье и общение осталось позади, я почувствовала себя одинокой. «Чертово комплексное ПТСР, – думала я. – Вечно заставляет меня чувствовать себя одинокой, как бы здорово мне ни было!»

Мне было стыдно.

– Ну кто чувствует себя одиноким только из-за того, что полдня его не окружают любящие люди?

– Да все, – ответил доктор Хэм.

– Подождите… Но разве это не глупо?

– Нет. Именно так и должно быть. Ваше тело понимает это лучше вас.

– Правда?! То есть чувствовать себя одинокой вовсе не глупо?

– Нет, особенно когда жизнь хороша. Все выходные вы наслаждались вкусной едой и вдруг на целый день переключились на воду и крекеры. Что вам думать? Вы не должны упускать приятные возможности – и вам нужно перестать осуждать собственный организм и его естественные чувства.

В другой раз я рассказала, какую депрессию вызвал у меня просмотр ленты в Twitter. Читая о карьерном росте бывших коллег, я заволновалась. Писала что‑то резкое, потом думала, что люди могут обидеться, и тут же стирала написанное. Только человек с комплексным ПТСР может придавать такое значение соцсетям.

– Социальные сети – источник стресса. Это чувствуют все, – сказал доктор Хэм.

– Правда?

– Да. У ваших резких твитов могли бы быть реальные последствия. И этого стоит бояться.

А еще были дни, когда я страдала из-за сущих мелочей. Мне не хотелось говорить о своих чувствах – они казались такими глупыми и мелкими, и говорить о них не стоило. Как смею я печалиться из-за возвращения к старому посту, написанному в состоянии депрессии? Или из-за того, что мне не дали стипендию, которую я запрашивала?

Но доктор Хэм чувствовал мое настроение. В такие дни он понимал, что я что‑то от него скрываю. Что я не до конца честна, хотя и пытаюсь бороться с этим. Доктор Хэм настаивал на том, что со мной что‑то не так, пока я не рявкала:

– Со мной все в порядке. Вы же не знаете всего, верно? Вы же не телепат!

В один из периодов такого «в порядке» доктор Хэм пытался подтолкнуть меня к тому, чтобы я обрела маленькую Стефани и позаботилась о ней.

– Отлично, – фыркнула я. – Я скажу ей, что это не ее вина, что она не может контролировать все вокруг, и это нормально. Я скажу, что есть те, кто любит ее, и всякую подобную фигню… Чудесно.

Мой гнев удивил доктора Хэма.

– Подождите, подождите. Что это только что было?!

А было то, что все эти идиотские приемы требуют массы времени и сил, а порой они и вовсе не работают…

– Я просто устала, – ответила я. – Злюсь, что снова нужно проделывать это. Я так долго и напряженно работала. Мы работаем с вами уже несколько месяцев. (Вообще‑то, прошло всего восемь недель.) Когда же со мной все будет в порядке?

Доктор Хэм вздохнул.

– Послушайте, это действительно так себе упражнение – мне стыдно даже предлагать, настолько это так себе. Но вы же любите художественные упражнения, верно? Хотите нарисовать круг?

Он протянул мне стопку бумаги и ручку.

Я с подозрением посмотрела на него. Обычно подобные упражнения меня раздражали. Но на сей раз я согласилась и взялась за ручку – по крайней мере, это было что‑то новенькое.

– Что дальше?

– Внутри круга запишите те чувства, что вам позволены. Те, что вы сами себе позволяете. Вне – те, которые вы себе не позволяете.

– Хорошо, – кивнула я.

Внутри круга я написала: «Счастье… Иногда гнев». Вне круга я написала: «Стресс. Печаль».

– Мне нельзя печалиться, – сказала я. – Мне можно быть способной и энергичной хозяйкой собственной жизни. А не беспомощной и глупой.

Доктор Хэм рассмеялся.

Я еще немного поработала с кругом, записывая непозволительные чувства, потом крутанула лист, чтобы он его увидел.

– Вот! Вам нравится моя диаграмма? Большинство чувств оказались вне круга. Но видите надпись в центре? «УМ!» Это самое позволительное для меня чувство – быть умной!

Доктор Хэм наклонился вперед и прищурился:

– Посмотрите-ка, прямо мать-тигрица!

Я еще раз взглянула на свою схему. Вот черт! С листа на меня смотрела собственная мать!

– О боже! Да!

– А теперь вторая часть этого глупого упражнения. Представьте, что у вас есть маленький ребенок. Что вы ему позволите?

Я понимала, что это упражнение – вариант заботы о маленькой Стефани, но доктору Хэму удалось изменить его посыл. Если я так поступаю с собой, то не стану ли источником травмы для моего будущего ребенка, нагружая его своими комплексами?

– О боже! – простонала я. – Какой кошмар! Это ужасно!

– Вы никогда бы не поступили так со своим ребенком, – настаивал доктор.

– Конечно! Я бы сделала так… – Я обвела огромным кругом все перечисленные чувства.

– Верно! Вы позволили бы ребенку все. – Доктор Хэм немного помолчал, а потом продолжил: – Вы росли с матерью-тигрицей и теперь твердите себе, что должны постоянно быть абсолютно счастливы. А почувствовав печаль, вы ругаете себя за провал. Вы еще не восстановились по-настоящему.

– Да, – прошептала я.

– Это работает не так. – Еще одна пауза. – Послушайте, я расскажу вам о сердцах.

Я закатила глаза и нахмурилась, приготовившись к очередной бессмысленной буддистской притче.

– Нет, о настоящих сердцах. О сердечных мышцах, – сказал доктор Хэм. – Здоровое сердце не пульсирует с одной и той же скоростью постоянно. Если бы это было так, это было бы очень нездоровое сердце. Здоровое сердце умеет приспосабливаться, и чем быстрее оно это делает, тем лучше. Когда вы начинаете бежать, сердце в идеале быстро ускоряется. В покое оно должно быстро успокоиться. То же самое можно сказать о ваших эмоциях. Когда случается настоящая трагедия, было бы странно оставаться счастливой? Или сидеть, ни на что не реагируя, верно? Когда случается трагедия, вы должны пережить всю боль, печаль и грусть. Когда случается что‑то несправедливое, вы должны чувствовать, как это горько и неправильно. А потом, когда вы проживете эти чувства достаточное количество времени – и, возможно, не час, не день и не месяц, в зависимости от произошедшего, – вы можете вернуться в состояние покоя. Или радости. Или чего угодно. Исцеление не в том, чтобы ничего не чувствовать. Исцеление в том, чтобы ощущать адекватные эмоции адекватное количество времени, а потом вернуться в привычное состояние. Такова жизнь.

Конечно, негативные эмоции в контексте нашего общества, одержимого счастьем, пугают. Особенно страшны они тем, кто борется с патологизируемым современной психиатрией перфекционизмом. Когда я впервые взялась за книги о людях с комплексным ПТСР, многие авторы называли этих людей «эмоционально неустойчивыми», имеющими проблемы с «самоутешением». Последние два года я страшно переживала в те моменты, когда не испытывала благодарности и не восхищалась жизнью.

Но доктор Хэм сказал, что негативные эмоции существуют не для того, чтобы их терпеть и уничтожать. У них есть цель. Они несут пользу. Говорят, что нам нужно. Гнев побуждает к действию. Печаль необходима, чтобы пережить горе. Страх обеспечивает безопасность. Избавиться от этих эмоций полностью не просто невозможно – это вредно для здоровья.

Негативные эмоции становятся токсичными, лишь когда блокируют все остальные. Когда печаль не дает возможности ощутить хоть какую‑то радость. Когда гнев не позволяет смягчиться даже в присутствии окружающих. Истинное психическое здоровье – это баланс чувств позитивных и негативных. Как пишет в книге «Вы хотите поговорить об этом?» Лори Готтлиб: «Многие люди приходят на психотерапию в поисках «завершения». Помогите мне не чувствовать. В конце концов они обнаруживают, что нельзя приглушить одну эмоцию, не приглушая другие. Вы хотите избавиться от боли? Одновременно с этим вы лишитесь и радости»1.

Эту мысль я переваривала целую неделю. Когда на дороге нас подрезал неаккуратный водитель, Джоуи высунулся из окна и заорал, что изобьет его так, что родная мать не узнает. Минуту я испытывала стресс и тревогу. Потому что это была стрессовая ситуация. Когда неаккуратный водитель прибавил газу и умчался вперед, я отпустила тревогу вместе с ним. Получив дурные известия о больном родственнике, я дала себе время на слезы и переживания. И не ругала себя за это. Я стала смотреть телевизор, не терзаясь чувством вины. Спокойно ела пирожные. И произошло настоящее чудо. На следующий день я почувствовала себя лучше. Гораздо лучше. Я все еще печалилась из-за родственника. Но я все же могла испытывать радость.

Это были сущие мелочи. Их можно было вовсе не заметить. Но произошла серьезная перемена. Казалось, все мои негативные эмоции стали легче. Страдание сократилось по времени. Негативные эмоции возникали и через какое‑то время слабели. Они не лишали меня сил, как раньше. Теперь они исчезали в каком‑то океане. Каждая эмоция казалась… подходящей. Наконец‑то мне удалось преодолеть порочный круг, когда я все воспринимала на свой счет, страдала и не могла вырваться из этого отчаяния.

На следующей неделе я сказала доктору Хэму:

– Как замечательно, что вы мне многое позволили и сказали, что это нормально. Я связывала каждый элемент моей жизни со своей травмой и казалась себе уродом. Все казалось мне патологией. Как чудесно разделить травму и совершенно нормальные человеческие черты. Теперь я понимаю, где реальные проблемы, а где – абсолютно нормальные чувства.

– Вы имеете право на эти чувства. А знаете ли вы разницу между болью и страданием?

– Ммм… Не знаю. А должна?

– Боль – это реальное, адекватное чувство. Когда случается что‑то плохое, совершенно нормально испытывать боль. Страдание возникает, когда вы добавляете что‑то свое к этой боли. Вы страдаете из-за того, что чувствуете боль.

– Двойное наказание, – кивнула я.

– Именно! Избавившись от страдания, вы не усилите боль. Когда ужин складывается неудачно, вы совершенно естественно ощущаете неловкость, дискомфорт и сожаление. Когда кто‑то из друзей ведет себя неподобающе, вы вправе чувствовать раздражение и гнев. Просто нужно принимать эти чувства. А если они затягиваются, нужно спросить себя, почему это происходит? А затем нужно поверить, что вы обладаете невероятной мудростью, и начать прислушиваться к чувствам. Что это? Что чувствует мое тело? Чему оно пытается меня научить?

«Я не девочка. Я меч», – твердила я себе когда‑то. Я создана, чтобы рубить и рассекать. Я отказывалась покоряться ремню, клюшке для гольфа и проволочной вешалке. Я выживу и получу то, чего хочу.

Но когда ты – меч, тебе не удастся сложить оружие. Тебе никогда не ощутить экстаза покорности.

В определенном смысле доктор Хэм был противоположностью моей матери – заботливый родитель (его занудство, периодическая резкость и азиатское происхождение мне помогали), которому удалось искусно заглушить родительские голоса в моей голове. Мама создала в моем мозге границы, правила приемлемого бытия и образ мыслей, который заставлял мое сознание брести по узкому и опасному коридору. Мечом я рубила стены, пытаясь обрести дыхание.

Но доктор Хэм с легкостью истребил эти барьеры, уничтожил правила. Ты вправе. Тебе можно. Это не делает тебя плохим человеком. Иди вперед. Поддайся.

Доктор Хэм позволил мне раздражаться, когда подруга не отвечает на СМС. Как‑то утром я увидела женщину, которая пыталась прыгнуть под поезд метро (другая женщина оттащила ее от края в последнюю минуту).

Вся в слезах я позвонила доктору Хэму, и он позволил мне весь день ничего не делать и смотреть телевизор.

– Все уже произошло, – сказал он. – Идите домой и отдыхайте.

Он позволил мне побаловать себя десертом. Мне больше не приходилось мечом прокладывать себе дорогу к самосовершенствованию: А калории? А углеводы? А воспаление? Вместо этого я подчинилась самым базовым инстинктам. А что, если я этого хочу? Что, если это правильно для меня в данный момент? Я съела пирожное. И еще одно. В три часа дня я легла в постель и рыдала целый час. Я переживала целую неделю, прежде чем сумела отпустить это чувство. Я совершала дурные поступки. И не переживала из-за этого.

И мир не рухнул. Наоборот, все стало только лучше.

Я продуктивно работала. Продуктивнее, чем раньше, потому что мозг мой был свободен. Я была здорова. Укрепила отношения с друзьями. Никто не умер.

И коридор расширился. Моя жизнь обрела простор. Круг увеличился. Теперь он вмещал в себя все.

Прошло около пятнадцати недель – чуть больше трех месяцев, – и доктор Хэм изменил мой внутренний нарратив. Из ненавидящего самое себя тирана с хлыстом я превратилась в свободного, жизнерадостного серфера. Это произошло не сразу – как любовь и банкротство, но все же случилось. Сейчас я готовлю завтрак. Я поздно проснулась и случайно пропустила важный звонок. Уже одиннадцать часов, и мне нужно работать. Но я не спешу. Я тушу картошку с луком и перцем, жарю яйца и режу петрушку для такос. Я тщательно собираю такос и посыпаю их специями. Они восхитительны. Пока не буду трогать посуду – помою, когда мне захочется. Я все буду делать, когда мне захочется. И мир от этого не рухнет. Такос восхитительны, и я ем их не спеша. А потом думаю: «Вау! Может быть, моя жизнь действительно может быть прекрасной и удивительной!»

Глава 42

Я сказала Джоуи, что хочу устроить настоящую свадьбу – а не только для нас с ним вдвоем. Если бы это были только мы, то можно было бы снять часовню в Вегасе и сделать все, как нам хочется. Но настоящая свадьба с изысканными закусками, украшенными столами и множеством гостей – это способ сближения людей. Я хотела, чтобы наша церемония была процессом благодарности и единения. Мы оба видели церемонии, которые длились не более десяти минут – торжественная речь, «согласен-согласна», и все. Мы хотели превратить свою свадьбу в событие. Чтобы церемония была интерактивной, эмоциональной и устроенной не только для нас, но и для наших друзей и родных.

Средняя свадьба в Нью-Йорке обходится в 77 тысяч долларов. В 2019 году у меня не было таких денег, так что на многое рассчитывать не приходилось. Наш бюджет составлял лишь десятую часть. На свадьбах всех моих подруг были официанты, разносившие еду, и организаторы, которые расставляли столы, стулья и занимались украшением залов. Я полагала, что нам нужно то же самое: мы должны нанять людей, чтобы наша свадьба прошла достойно. Но Джоуи лишь рассмеялся.

– В моей семье двенадцать человек, – сказал он, поразившись моей недогадливости. – У нас вполне достаточно рук!

– Но под интерактивом я подразумевала совсем не это, – возмутилась я. – Замечательно, что твои родственники смогут помочь, не обидятся на тебя за это и не сочтут скрягой. Но у меня‑то родственников нет!

Я пригласила двоюродную сестру и тетю, но родителей приглашать не стала. Решение было болезненным, но в день свадьбы я хотела быть окруженной теми, кто меня любит.

– Не знаю, удобно ли будет просить моих подруг о помощи. Они могут почувствовать себя обязанными согласиться.

Джоуи пожал плечами.

– Уверен, они будут рады помочь! Просто попроси!

В результате с помощью друзей и родственников мы сделали тысячу бумажных журавликов для нашей свадьбы. Брат Джоуи научился играть на арфе, чтобы сыграть в день празднования. И вот он настал. Небольшая армия наших гостей прибыла на место за несколько часов до церемонии, чтобы расставить столы и стулья, помочь мне с платьем, подготовить мой букет и сбегать в магазин за воздушными шарами.

Все это время я была на чистом адреналине. Я посылала людей туда и сюда, заканчивая каждую просьбу словами вины и благодарности:

– Сделай это, пожалуйста. Извини. Спасибо!

Подошло время главной церемонии. Я услышала звуки арфы и пошла вперед по проходу. Джоуи встретил меня крепким объятием. Мы стояли под белой деревянной аркой, украшенной гирляндами из бумажных фонариков. Хотя был сентябрь, с погодой нам повезло. День выдался ясным, теплым и солнечным. Цветы покачивались под легким ветерком, ветки деревьев перешептывались над нашими головами. По микрофону ползла маленькая зеленая гусеница. Жирный котяра подошел к Джоуи и ткнулся мордой ему в ногу. Дрожащей рукой я взялась за микрофон и обратилась к гостям:

– Любовь – это неисчерпаемый ресурс. Это не то, что нужно расходовать экономно, как шоколадное печенье. Даря любовь, мы обретаем еще больше любви, а она влечет за собой все новую и новую любовь.

Как многие из вас знают, я росла без любви и практически осиротела пятнадцать лет назад. Иногда это было очень грустно. Но чаще всего нет. Потому что я была не одна. И сегодня я тоже не одна.

Я хочу обратиться к своим друзьям. Даже в самые одинокие и болезненные моменты жизни ваша любовь освещала мне дорогу в темноте. Ваша любовь сохраняла мою жизнь. Поднимала меня к небесам. Когда я впускала в свою жизнь вашу любовь, то сама становилась лучше. Ваша любовь учила меня становиться добрее и мягче, а потом, как это всегда бывает, она умножалась, расцветала, учила меня любить себя и других и этого замечательного мужчину… Благодаря вам, я смогла подарить ему массу любви – а он заслуживает самой пылкой и страстной любви. Я бесконечно благодарна, что вы пришли сегодня сюда, чтобы увидеть плоды своих трудов. Вы привели нас сюда. Спасибо вам всем.

Теперь я хочу обратиться к родным Джоуи, членам семьи, в которую я сегодня войду. Спасибо, что показали мне, что такое настоящая, теплая и любящая семья. Хотя и у вас случается хаос и крики, а собака порой какает прямо на пол, вы умеете прощать. Вы по-настоящему преданы друг другу. И, несмотря на все ваши причуды, каждый из вас – поразительно добрый человек. С самого начала вы с распростертыми объятиями приняли меня в свой любовный хаос. Вы сказали мне: «Теперь ты наша!» Бабушка, ваша мать приняла ребенка, у которого умерла мать, и полюбила его, как своего собственного. Вы любили его, как своего брата. И три поколения спустя ваша семья не забыла этого урока. Любовь рождает любовь. Не могу передать словами, как важно для меня болтать со всеми вами, играть и смеяться, поднимать трубку телефона и говорить: «Привет, мам!» Спасибо, что все вы сегодня пришли сюда. Спасибо за каждый день моей жизни. А я изо всех сил постараюсь хранить традиции щедрости и любви, сложившиеся в вашей семье. И передам эти традиции новым поколениям.

Я оторвалась от листочка, по которому читала. Вокруг все шмыгали носом. Слезы текли по щекам Дастина, а лица Кэти и Джен по цвету сравнялись с их розовыми платьями. Глаза Джоуи тоже блестели. А потом он попросил всех заглянуть под стулья.

Когда я сказала, что хочу, чтобы наша свадьба сблизила всех гостей, Джоуи не просто согласился, но предложил нам написать письма каждому гостю и рассказать, почему мы так счастливы, что этот человек есть в нашей жизни. И в этот момент каждый нашел под своим стулом наше письмо – приятная неожиданность.

– Нам вскрыть конверты, Джоуи? – спросил кто‑то.

– Конечно, открывайте! – воскликнул Джоуи.

Идея Джоуи мне сразу понравилась. Но написать так много писем было нелегко. Каждое рождало новую проблему. Некоторые отношения подобны хрупким стеклянным шарикам – они еще новы и, если сжать слишком сильно, могут разбиться. Другие слишком огромны, чтобы выразить их словами, – с Кэти и Дастином мы дружили с девяти лет. Некоторые отношения имели для меня огромную ценность в колледже, но теперь их роль в моей жизни ослабла. А были такие люди, как мой бывший начальник Марк – я любила его, но наши отношения ограничивались лишь теплыми, дружескими разговорами. Он постоянно смеялся над моей скупостью. Однажды я позвонила ему узнать, как он чувствует себя после травмы, но почти весь разговор упрекала его за то, как он эту травму получил: Марк ухитрился упасть, катаясь на роликовых коньках.

– Уже не 90‑е, старикашка! – поддразнивала его я.

– Очень смешно, коза ты этакая! – отшучивался он.

Как написать этому человеку, что он мне безумно дорог, не скатившись в сентиментальность?

В конце концов я решила напрячься и написать все эти письма – наполнить их предельно искренней и честной любовью. И я не стала сдерживать сентиментальные чувства. «Ты заслужил прозвище, которое я тебе дала: дядя Марк, – писала я. – Спасибо, что всегда терпел меня и мои неврозы, всегда беспокоился обо мне, всегда стремился меня защитить. Ты подарил мне всю свою любовь и доброту – даже не знаю, чем я это заслужила. Мне повезло, что у меня есть такой дядя, как ты».

Мы дали всем время прочесть письма, и у меня появилась возможность оглядеть это море людей. Головы склонились, люди улыбались, смеялись, плакали. И не просто плакали – а плакали, не стесняясь казаться смешными. Дастин сморкался в уже мокрую салфетку. Он не мог сдержать чувств и положил голову на плечо своего мужа. Моя двоюродная сестра дала ему новую салфетку, а потом вытащила салфетку для себя и громко высморкалась. Рядом с ними сидела Тай Ку Ма – она выглядела более спокойной и довольной, чем в прежние времена. Мансур и Марк улыбались. Ной подарил мне самую широкую и дурацкую улыбку. Джен шмыгала носом. Кэти подняла мокрое лицо, посмотрела на меня, и слезы снова потекли по ее щекам. Глядя на всех этих людей, которые впервые в моей жизни собрались вместе, я подумала: «Какие же это замечательные люди!» С каждым были связаны бесчисленные теплые воспоминания. Сколько было проявления любви и доброты! Сколько ночных звонков и шоколадного печенья, холодного пива и теплых объятий. За этими улыбками стояла целая жизнь радости. Пустота наконец‑то заполнилась. И это было прекрасно.

Я очень рада, что написала эти письма. Я хочу писать этим людям снова и снова.

Хочу говорить им, как сильно люблю их, миллион раз, постоянно, каждый день. Я хочу посылать им миллиарды сообщений. Хочу схватить их за руки и пожать их. Смотреть и смотреть на них, пока мы не состаримся, не покроемся морщинами и катаракта не позволит мне и дальше смотреть в их прекрасные лица.

Из-за ПТСР я всегда чувствовала себя одинокой. Нелюбимой. Токсичной. Но теперь я поняла: это была ложь. ПТСР попросту не позволяло мне видеть то, что происходило в действительности.

А происходило вот что. Эти люди не думали о том, что я слишком уж заморочилась с раскладкой вилок. Дастин не думал о том, как обжегся горячим клеем, закрепляя цветочные композиции на столах. Кэти не вспоминала о том, как я назвала ее стервой, когда нам было пятнадцать. Здесь не было места чувству вины и стыда. Одна лишь любовь. Мои друзья, многие из которых были незнакомы друг с другом, не стеснялись своих слез, потому что любили меня и чувствовали мою любовь. Настоящее чудо. Это было настоящее чудо любви.

И я плакала на глазах у всех, хотя у меня были слишком тяжелые накладные ресницы. Мне не следовало с утра есть пиццу, потому что от газов у меня некрасиво раздулся живот. А ведь меня фотографировали в тот день тысячу раз. Я, не стесняясь, позировала перед друзьями и не очень знакомыми людьми. Никогда еще я не чувствовала себя такой любимой. В большей безопасности. Не чувствовала себя более уверенной и понимающей, что происходит.

И вот настало время обетов. Прежде чем Джоуи успел что‑то сказать, меня затопила волна непередаваемой нежности. Он так смотрел на меня, что я не смогла сдержать слез.

– Это наш дом, – сказал он, глядя на Нью-Йорк. – И так хорошо быть дома!

Все засмеялись над таким теплым и искусным вступлением. Продуманные и красноречивые обеты Джоуи строились вокруг идеи дома, который мы построим и будем ремонтировать вместе. Он был реалистом, но в то же время оптимистом. Сложное, но такое радостное будущее вдохновляло его.

– Никто не понимал и не любил меня так сильно, как ты, – сказал он в заключение. – Я буду верен тебе. Я буду честен с тобой, потому что только ты понимаешь меня целиком и полностью. Ты всегда будешь чувствовать, что ты – самый важный и любимый человек в моей жизни. Ты не сможешь забыть эти слова, потому что я каждый день буду повторять их тебе. – Джоуи сделал паузу, пожал плечами и добавил: – Нет, наверное, не каждый день. Лишь большую их часть. Я просто буду жить в соответствии с этими словами.

Все рассмеялись сквозь слезы.

В своем обете я сказала, что в силу своего воспитания очень долго не могла понять саму идею абсолютной любви. Но теперь все изменилось. Его верная и преданная любовь исцелила меня, когда я об этом уже и не мечтала. Благодаря ему я поняла, что можно совершать ошибки и все же заслуживать любви. Можно ругаться, а потом мириться. Благодаря любви Джоуи я научилась абсолютно любить саму себя.

Тай Ку Ма и бабушка Джоуи вручили нам кольца, и мы крепко обняли бабушек, прежде чем обменяться кольцами. Потом мы произнесли «согласен-согласна», поцеловались и под аплодисменты наших близких прошли в шатер, где были накрыты столы. Мы держались за руки, плакали и не могли сдержать чувств. Мы вместе сумели создать неповторимый, потрясающий момент, и я точно знала, что выбрала правильного партнера на всю жизнь.

А потом начался банкет. Еду мы заказали в моем любимом малайзийском ресторане Чайна-тауна – множество изысканных азиатских блюд и закусок. Братья Джоуи произносили тосты, как они рады, что я вошла в их семью. Один из них позже отозвал меня в сторону и сказал:

– Знаешь, ты отлично вписалась в нашу семью. Ты – замечательный друг, и я счастлив, что теперь ты стала моей сестрой!

Весь вечер ко мне подходили люди и говорили, как много значит для них эта церемония, как они рады, что приехали. Наша свадьба изменила их, напомнила о невероятной силе любви. Мне говорили, что я должна гордиться тем, что придумала такую чудесную церемонию. И многие рассказывали мне собственные истории о том, что я значу для них. Как я поддержала их в трудные моменты или научила любви. Когда Кэти в выпускном классе пришлось переехать в другой город и пойти в школу, где она никого не знала, я каждый день писала ей письма. Когда умерла бабушка Дастина, я каждый вечер допоздна болтала с ним в чате. С Тай Ку Ма мы часами разговаривали о том, каково это быть вестернизированными малайзийцами. Оказалось, что многих людей я поддержала именно тогда, когда им это было нужно. Я была родственником, благодаря которому они ощущали свою значимость и принадлежность.

Когда тост произносил Марк, он сказал, что порой испытывал ко мне такую нежность, словно я была его дочерью. И когда он писал текст своего тоста, то просто не мог сдержать слез. Пару лет назад в его жизни был тяжелый период, и я каждую неделю звонила узнать, как дела. Я-то помнила, что во время этих разговоров больше всего жаловалась ему на свою работу, грузила историями своих неудачных свиданий и пилила его, чтобы он больше отдыхал и лучше питался. Порой он просто отмахивался от моих слов. Но сегодня в присутствии гостей, он сказал, что эти звонки очень много значили для него и помогли справиться со сложными эмоциями, которые он испытывал в то время.

И я подумала: может быть, я и не была ущербной всю свою жизнь?

Может быть, я просто была человеком – со своими недостатками, в процессе развития, но все же полным света. Все это время я получала массу любви, но и дарила ее. Сама того не замечая, я сеяла вокруг себя добро – словно маленькие шоколадки сыпались из моей сумочки, когда я шла по этому миру. Пожалуй, единственным, что действительно было ущербным, так это мое отношение к самой себе – карающее, несправедливое, узкое, чрезмерно критическое. Оказалось, что на самом деле, несмотря на все мои недостатки, я была чертовым чудом. И остаюсь им. Веселым, надежным другом, который всегда перезвонит, что‑то приготовит и всегда будет на твоей стороне. Преданной сестрой и дочерью, семья для которой всегда будет на первом месте, чего никогда не смогут понять те, кто не пережил подобной травмы. Усердным, способным работником, привносящим в жизнь любого офиса задор и энергию. Я – человек, который не жалеет своей любви, искренний в письмах, звонках и сообщениях, потому что я на собственном опыте понимаю, какой сильной может быть любовь.

* * *

Когда я написала «любовь порождает любовь», это была всего лишь идея, почерпнутая из историй других людей. Но свершилась некая китайская магия: я сказала – и слова стали реальностью. Я вышла замуж за мужчину своей мечты, за любовь всей моей жизни. Но одновременно я почувствовала, что вышла замуж за множество людей. Между нами возникли какие‑то прочные узы, золотые звенья которых крепли каждый раз, когда мы говорили друг другу о своих чувствах – любовь, любовь, любовь, море любви, покрывало любви, миры любви. Больше, чем боль, больше, чем страх, разделения, предубеждения, мелочные обиды, больше, чем время, смерть и человеческое понимание.

Это был бы хороший момент для подведения итогов. Счастливая развязка – лучший день моей жизни.

Но ведь не только любовь помогла мне раз и навсегда примириться с моим комплексным ПТСР.

А еще и трагедия.

Глава 43

Конечно, это был конец света.

В магазинах кончился хлеб, расовые волнения из демонстраций на Бродвее переметнулись в сверкающие стеклом и металлом офисы в центре города, количество преступлений резко возросло, вооруженные бунтовщики ворвались в Капитолий и сотни тысяч людей умерли от вездесущего, мерзкого вируса, которые пережевал их легкие, словно старую резину.

Будто снова повторился 2017 год, только еще хуже. Новости шли бесконечным потоком, и комментаторы выбились из сил. Порой казалось, что они галлюцинируют прямо в эфире. Они качали головами, щурились и объявляли:

– Это был настоящий кошмар.

Но со мной все было хорошо. Правда, хорошо.

Я продуктивно работала. Преподавала, писала, отправляла веселые картинки друзьям, переживавшим кризис, часами утешала по телефону друзей, которых эвакуировали из их домов в Калифорнии из-за лесных пожаров.

В сети всем было плохо. Друзья писали, что не могут сосредоточиться, чтобы дочитать книгу, не говоря уж о работе. Они целыми днями лежали в постели и рыдали. В Zoom я видела опухшие глаза и то, что мои собеседники не поднимались с постели. Я посылала им теплые сообщения и ставила лайки со слезками. А потом я хлопала Джоуи по плечу и шла спать.

Поначалу собственная жизнь вызывала у меня чувство вины. Может быть, мне так хорошо, потому что я могу работать из дома? Потому что я – бесчувственная особа, которая находится в привилегированном положении? Потому что я не ассоциирую себя с другими людьми?

А потом это случилось снова… Неделей раньше я пошла на прогулку и увидела табличку на банкомате «недоступен до окончания кризиса». Потом я остановилась возле похоронного бюро и смотрела, как внутрь вносят еще одно тело. Я беспомощно стояла, губы мои кривились под маской, плечи вздрагивали. Но потом я вернулась домой и приготовила вкуснейший картофельный суп с пореем – а капля йогурта сделала его еще более вкусным.

Прошли две недели, прежде чем я все осознала. Я не терзалась чувством вины, потому что была готова к этому моменту.

Доктор Хэм говорил, что ПТСР становится психической болезнью только во времена покоя и стабильности. Весь смысл ПТСР в том, чтобы подготовить человека к жизни на грани смерти. Родители подготовили меня к жизни в зловещем мире, где опасность подстерегает за каждым углом.

Но, став взрослой, я не оказалась в таком мире. Я жила в уютном, пушистом мире, где в каждом магазине меня ждали семнадцать видов каперсов, а если захочется расслабиться, всегда можно заказать на дом соль для ванны с запахом иланг-иланга, и ее доставят через пару часов. В том мире мой страх был странным и параноидальным. До начала пандемии.

Когда возле моргов стояли рефрижераторы с телами умерших, а азиатских женщин избивали, плескали им в лицо кислоту и стреляли в них, мое ПТСР из инвалидности стало суперсилой. Потому что, объективно, ПТСР – это механизм приспособления, выработанный организмом ради выживания.

Неожиданно я перестала быть слишком бдительной, а стала просто бдительной. Я следила за запасами консервов, выращивала овощи и тщательно обрабатывала покупки санитайзером в ванной. И при этом не чувствовала себя странной. Я чувствовала себя ответственной.

* * *

– Иногда это проклятие, а иногда благословение, – сказал мне Грег Сигел, психиатр и невролог из университета Питтсбурга.

Он изучал мозг людей с комплексным ПТСР и сказал, что мои подозрения справедливы – комплексное ПТСР порой можно считать настоящим активом.

– Я называю это суперсилой, – сказал Грег. – Многое из того, что мы называем психопатологиями, в действительности является искаженными навыками и способностями.

Многие исследования показали, что у людей с ПТСР наблюдается уменьшение префронтальной коры. Определенные триггеры замыкают логические центры мозга, делая людей иррациональными и неспособными к сложному мышлению. Но Сигел сказал мне, что эта информация неточна. Он обнаружил, что у многих, переживших комплексное ПТСР, происходит обратное. В моменты сильного стресса и травмы префронтальная кора сильно активизируется.

Когда мы сталкиваемся с угрозой, тело мгновенно реагирует. Сердце начинает перекачивать кровь. Волоски на шее встают дыбом. Кровь притекает к ногам, чтобы мы могли мгновенно убежать. Кроме того, мы чувствуем, что сердце начинает биться чаще. Мы понимаем, что происходит нечто странное, а это усиливает тревогу – и сердцебиение учащается еще больше.

– Насколько мы представляем себе комплексное ПТСР, в реальных стрессовых ситуациях такие люди обладают ценным навыком, который позволяет префронтальной коре подавлять некоторые эволюционные механизмы психического расстройства и повышать собственную активность. И тело попросту перестает реагировать.

Другими словами, в моменты сильного стресса мы отлично владеем диссоциацией. Сердцебиение у нас не учащается. Мозг отключается от тела, и нам не приходится переживать из-за собственной тревожности. Наша префронтальная кора включается и активизируется – мы становимся гиперрациональными. Суперсконцентрированными.

– Если бегство никогда не было для вас приемлемым выходом, – пояснил Сигел, – вам приходилось проявлять хитрость и искать другие варианты. Вот и сейчас настало время активизировать все наши ресурсы, чтобы пережить это.

Люди с комплексным ПТСР могут устроить настоящую истерику из-за таракана в доме или вспылить из-за сущего пустяка. Но в минуты реальной опасности – когда к нам приближается маньяк с мачете, готовый нас убить, – мы встречаем проблему с холодной головой, тогда как все вокруг начинают истерить. И очень часто именно мы эту проблему решаем.

В колледже я работала в студенческой газете. Однажды нам не удалось продать достаточно рекламы, чтобы оправдать расходы на печать. Глава отдела студенческих медиа вызвала в кабинет главного редактора, рекламщика и меня. И там нам досталось по первое число. Она орала, твердила, что мы – безответственные и некомпетентные люди, что нам никогда не добиться успеха в этой сфере деятельности. Рекламщик хмуро молчал. Главный редактор буквально рыдала. Я же парировала спокойно и уверенно. Сказала начальнице отдела, что истерика ее ни к чему не приведет. Мы – всего лишь студенты и именно сейчас можем совершать подобные ошибки. Нам очень жаль, но без ее поддержки проблему не решить. Я и опомниться не успела, как та девушка извинилась и призналась, что это была ее ошибка. Когда мы вышли, главный редактор, утирая слезы, спросила:

– Как ты это сделала? Только ты одна сумела с ней справиться!

Тогда никто из нас не понимал. Теперь я понимаю.

Понимаю, почему вышла из себя, когда Джоуи уронил тарелку в раковину. И почему именно я становлюсь посредником, когда между ним и его родственниками возникают яростные ссоры и скандалы. Теперь я понимаю, почему, когда мир рассыпается вдребезги, я спокойно склеиваю кусочки.

Когда Сиглу нужно было дать название этому явлению – диссоциированному состоянию, то есть отсутствию эмоций, полностью адекватных происходящему, – он предложил термин «синдром притупленной и противоречивой чувствительности к аффекту». (Blunted and Discordant Affect Sensitivity Syndrome, BADASS (пер с англ. – крутой, опасный и т. п.)

– Смысл прост: девочка, пережившая насилие, приходит в клинику с нулевой самооценкой. А психолог говорит ей: «Похоже, у тебя просто BADASS – ты крутая!» Именно этого я и хотел добиться.

– Вот же черт, – вздохнула я. – Как жаль, что я не поговорила с вами, узнав свой диагноз… Ну что ж поделаешь.

Я рассмеялась, почувствовав себя по-настоящему крутой.

Когда туман патологии рассеялся и я по-настоящему осознала свою суперсилу, мне стало ясно, что комплексное ПТСР дает мне массу преимуществ.

Летом 2020 года Лейси начала встречаться с классным парнем. К сожалению, как это часто бывает с подобными парнями, он постоянно демонстрировал свою недоступность. Часто отменял свидания, не назначая нового времени, и не звонил в обещанное время. Он ссылался на свой напряженный график, но подобное поведение буквально сводило Лейси с ума.

– Это нормально? – писала она мне каждые несколько дней. – Я не хочу казаться навязчивой и нудной. Но я спать не могу. Буквально закипаю от ярости и тревоги. Я могу думать только о нем.

– Абсолютно нормально! – отвечала я. – Конечно, ты чувствуешь себя именно так. И все почувствовали бы то же самое на твоем месте. Но твое комплексное ПТСР заставляет тебя особенно высоко ценить стабильность и надежность! Это совершенно нормальные потребности – ничего необычного. Это часть тебя, и ты должна признавать это. Если он сумеет приспособиться к твоим потребностям, значит, он молодец! Если это его напугает – скатертью дорога.

Оказалось, что он действительно первоклассное динамо. Но к тому времени, когда это окончательно выяснилось, Лейси уже познакомилась в Tinder с другими мужчинами и почувствовала себя более уверенно. Именно тогда она прислала мне характерное голосовое сообщение – страстное, искреннее, энергичное. Она всегда так делала, когда ей не хватало времени или сил на текстовые сообщения.

– Знаешь, что меня беспокоило в том парне? – спросила она, задыхаясь, словно гуляла где‑то на пляже, и океанский ветер шумел в ее микрофоне. – Я пыталась поговорить со всеми своими «нормальными» подругами, без комплексного ПТСР, и все они спрашивали: «Почему ты сходишь с ума по этому парню?» А ты сразу же поняла, что мои чувства не были связаны с этим парнем. Ты заставила меня быть настоящей в нашем общении. Поняла меня так, как никто другой, как ни один психотерапевт! И в разговоре с тобой мне никогда не было стыдно. Я испытывала облегчение. Огромное облегчение! Теперь я могу встречаться с мужчинами и развлекаться! Ты – мой рыцарь в сияющих доспехах, Фу!

Вот так. Борьба с комплексным ПТСР сделала меня человеком, способным на сочувствие. Я стала лучше понимать потребности людей и научилась эффективно утешать их.

Даже в негативных сторонах моего комплексного ПТСР были свои преимущества. Когда Джоуи злился или тревожился, мне было трудно спокойно выдерживать его боль. Я никогда не давала ему тосковать в одиночестве. Начинала пилить и донимать его, пока он не рассказывал мне, что случилось. Однажды, когда я кружила вокруг него, как белка вокруг ореха, он закричал:

– Ну почему ты не можешь просто сказать: «Понимаю, это тяжело», а не пытаться решить все мои проблемы?! Не все требует решения!

Но через несколько дней, почувствовав себя лучше, Джоуи часто благодарил меня:

– Ты так меня донимаешь, что я рассказываю тебе то, чего не говорю никому другому. И наши разговоры о моих чувствах меняют меня к лучшему. Я никогда не чувствовал такой заботы, как от тебя.

Меня любили, несмотря на мое комплексное ПТСР, но, отчасти, благодаря ему.

Я была не единственной, кто осознал свою силу во время глобальной пандемии.

Тем летом я вела урок через Zoom, и один из моих учеников беседовал с женщиной, страдавшей настоящей фобией перед вирусами. Долгое время она не выходила из дома и мыла руки с санитайзером так ожесточенно, что они начинали кровоточить. Друзья и родственники считали, что она сошла с ума, но после начала пандемии многие позвонили, чтобы извиниться перед ней.

– Теперь мы понимаем, – сказали они.

А ей же захотелось выйти из дома. Увидев, что все боятся вирусов так же, как она когда‑то, она захотела действовать. Ей захотелось расцеловать всех людей.

У одной моей знакомой сложные отношения с родителями, которые никак не могли понять ее комплексного ПТСР. Но в карантине они тоже ощутили чувства беспомощности, подавленности и паники.

– Да, – сказала им Сьюзен. – Именно так я себя чувствую постоянно.

И в их душе что‑то щелкнуло.

– Хотя они и не смогли понять меня полностью, но приблизились к пониманию. А ведь я десятилетиями пыталась до них достучаться, – сказала мне подруга. – Нет, конечно, я никому такого не желаю, но возможность рассказать о своем состоянии, чувствуя, что тебя понимают, избавляет от стыда.

И вот последняя причина, по которой я прекрасно почувствовала себя во время апокалипсиса. Я вспомнила определение боли и страдания доктора Хэма – нормальность боли против страдания из-за стыда, связанного с этой боль. Когда я видела, как медсестры срываются и рыдают, слушая новости, и плакала вместе с ними, я чувствовала естественную, нормальную боль. А вот страдания больше не чувствовала.

Это было ощущение свободы. Ощущение исцеления.

В первые дни пандемии в магазинах я надевала темные очки и с головой укутывалась в шарф. Меня пугало, что на полках не было яиц или макарон. Но в то же время я чувствовала и что‑то еще. Что‑то знакомое. Словно я уже здесь была. И я действительно была.

Когда бабушка носила в себе яйцеклетку с генетическим кодом моего отца, в ней содержался и генетический код его будущего семени. В каком‑то микроскопическом смысле, когда моя бабушка во время японской оккупации пошла в магазин и не смогла купить риса, я была в ней. Я была внутри, когда она шила эти японские флаги.

Я никогда не считала, что мой опыт можно сравнивать с великими историческими трагедиями, пережитыми моими предками: бедность, сексизм, расизм, не говоря уже о больших войнах, взрывах и бомбежках. Я никогда бы не пережила всего того, о чем рассказывала мне Тетушка. Выдержка и стойкость этих женщин были просто невероятными. Я оказалась слабой младшей дочерью в этой семье, дочерью с нежными руками и взрывным характером. Но теперь я тоже пережила исторические события, разве нет? И прошла через испытания, опираясь на собственные силы. Я не просто выжила.

Я боролась и победила.

Есть китайская поговорка: «Третью мира управляют небеса, третью – природа, а еще треть – в твоих руках». Я стала такой, какая я есть, благодаря войне, удаче, приданому, родителям, плохим начальникам и хорошим бойфрендам. Но я взяла то, что было мне дано, и использовала свою треть уравнения, чтобы залечить раны, поколениями преследовавшие нашу семью.

Я убрала камни и сорняки. Сделала все, что было в моих силах, чтобы оставить ухоженную землю тем, кто придет после меня.

В стихотворении «Золото» Юджиния Ли пишет: «Скажите мне // Я – не вещь / которая понадобится моим детям, чтобы выжить. / Скажите мне // толпа, которую я унаследовала, не коснется / моего сына. Да, толпа / тех, кто пытался убить меня, // может вечно жить в моем мозге, но я знаю точно: / В родном языке моей матери, / слово «перелом» и «трещина» / звучит так же, как «золото»1.

Когда‑нибудь я покажу моей дочери украшение ее прабабушки, маленького золотого кролика с рубиновыми глазками. Скажу, что кролик будет ее. Я расскажу ей все истории о том, как выжила наша семья, о войнах, об игорных притонах, а со временем и про гольф-клуб. Расскажу ей, что, когда небо рухнет, все это станет ей надежным покрывалом.

А потом я дам ей сияющую вещь, которой не было ни у кого из нас. Только я со своей стойкостью и силой могу дать ей эту вещь. Это то, что подарила мне боль. Я крепко обниму ее и скажу, что люблю ее больше всего на свете. Что она всегда может прийти ко мне с чем угодно, и я все исправлю, если это понадобится, или просто выслушаю, если ей нужно будет быть услышанной. И пока я жива, я никогда ее не покину.

* * *

В феврале 2022 года прошло четыре года с момента постановки диагноза. И я не могу сказать, что исцелилась от комплексного ПТСР. Я не могу даже сказать, что я в ремиссии.

Я узнала, что монстр комплексного ПТСР – хитрый перевертыш. Стоит мне поверить, что я вижу вампира таким, каков он есть, он рассеивается, словно дым, а потом проникает в другую щель на задворках моего сознания. Теперь я знаю, что он появится снова, приняв иную форму, появится через месяц, неделю или два часа. Потому что утрата – это единственная гарантированная константа моей жизни, и, поскольку моя травма всегда возрождается вместе с любым горем, комплексное ПТСР тоже будет постоянным. Ярость всегда будет жить на кончике моего языка. Я всегда буду жить со стальной пластиной, закрывающей сердце. Моя улыбка всегда будет закрыта для незнакомцев, а ноги будут готовы к бегству. В последние несколько лет у меня стали болеть и отекать суставы. Я не могу изгнать насилие из своей крови.

И каждый раз, когда монстр возвращается, мне приходится бороться с ним по-разному. Теперь войны стали короче, и зачастую мне помогают старые средства. Подсчет цветов, любознательность, разговор с собой-ребенком одурачивают монстра и загоняют его назад в берлогу.

Иногда требуется новое оружие – новые формы терапии, новые мантры, новые границы. Иногда монстр кусает меня и портит отношения, прежде чем я успеваю загнать его в рамки. Иногда я попадаю в знакомые ловушки диссоциации и катастрофизации. Иногда нахожу новую, мерзкую трясину, через которую приходится пробираться. И каждый раз возникает новая одиссея прошлого, настоящего и будущего, и я вновь обретают новую смелость – отправляюсь на новые сеансы терапии.

Но теперь есть два отличия: у меня есть надежда и сила. Я знаю, что мои чувства, сколь бы сильными и безутешными они ни были, временны. Я знаю, что я – хозяйка монстра, сколь бы буйным он ни казался. В конце каждой битвы я буду стоять на ногах и держать свой флаг: я жива, я горда и все еще радуюсь.

Это и есть исцеление – противоположность двусмысленному ужасу полноты. Я полна гнева, боли, покоя, любви, острых осколков и исключительной красоты. И придется уравновешивать все это, удерживая в круге. Исцеление никогда не бывает окончательным. Совершенство невозможно. Но рука об руку с потерями всегда идут триумфы.

Я понимаю, что всю жизнь мне придется вести борьбу, и это влечет за собой определенные ограничения. Хотя мне почти всегда приходится нести на плечах груз горя, я стала сильной. Мои ноги и плечи – это длинные, крепкие пучки мышц. Ноша стала легче, чем прежде. Я больше не боюсь и не ползу по этому миру. Я взваливаю груз на плечи и иду вперед. И, ожидая появления монстра, я танцую.

Благодарность

В первую очередь хочу поблагодарить тех, кто дарил мне любовь на протяжении всей моей жизни. Вы научили меня любить и доверять, научили жить. Вы бесконечно слушали и прощали меня. Вы были моей первой, верной и щедрой аудиторией, а я рассказывала вам о моей травме в спальнях и темных барах. Вы заложили основу моего исцеления. Дорогие мои друзья, сегодняшние и вчерашние, вы знаете, о ком я говорю. Я люблю вас.

Спасибо моему литературному агенту Джейн Дистел. Вы дали мне полную свободу, и я смогла написать эту книгу. Огромное спасибо издательствам Ballantine Books, Random House и моему редактору Саре Вайс.

Спасибо Кэт Чоу, которая провела меня через весь процесс создания книги. Вы стали моим верным проводником в мире книг. Спасибо Ребекке Склут, Сьюзен Залкинд и Айзеку Фицджеральду за бесценные советы. Спасибо моим первым читателям: Джен Ли, Ханне Бэй, Неде Афсарманеш, Нине Зипкин, Алексу Лафлину и Кэролайн Сан. Спасибо тем, кто прочел эту книгу и высказал свои замечания: Мэй Райан, Кристине Херман, Дэниелу Аларкону, Кэролайн Клаус-Элерс, Мэтью Тедфорду и Кристен Браун. Спасибо Сайар С. Алии за великолепную редактуру. Спасибо Саре Дорман и ее семинару «Нырнуть в бездну», благодаря которому появились две мои самые любимые главы этой книги.

Спасибо Джозефу Фридману, который помог мне собрать научные данные для этой книги. Спасибо всем ученым, психиатрам и психологам, которые так щедро делились со мной своим временем. Спасибо Бофалу Фену, Дарин Райхертер из Gardner Health, Негар Фани, Венди д’Андреа, Грегу Сигелу, Джо Андреано, Бекке Шански, Рику Доблину, Кэсси Томас, Чи Нгуену, Кэтлин Гаррисон, Симоне Чьюфолини, Линде Гриффит, Бет Семел и Лайзе Фелдман Барретт. Спасибо школе Мотт-Хейвен, любезно впустившей меня в свои классы. Спасибо всем, кто страдает от детской травмы и комплексного ПТСР, но все же решился поделиться со мной своими историями – спасибо вам за доверие и готовность открыть свое сердце. Спасибо тебе, Лейси.

Спасибо Джейкобу Хэму и Эмили Блантон за невероятную помощь и поддержку.

Спасибо всей команде фонда Розалин Картер, выделяющей стипендию журналистам, пишущим о проблемах психического здоровья, за поддержку и советы.

Спасибо команде «Эта американская жизнь» за то, что в 2015 году выпустили в эфир программу «Фаворит». Спасибо всем коллегам, которые поддерживали меня. Спасибо команде программы «Поспешные выводы» – у вас я обрела голос и сумела развить его. Особую благодарность хочу выразить Марку Ристичу, который поддерживал меня в то время, как никто другой. Ваши усилия не пропали даром. Спасибо моему учителю журналистики Кену Граутеру, который научил меня рассказывать мою историю.

Моя верная подруга Кэтрин, спасибо, что показала мне, какой должна быть семья. Дастин, спасибо, что поддерживал меня своей мудростью. Когда нам было пятнадцать и я стеснялась своей чрезмерной откровенности, ты сказал: «Можешь представить себе мир, где никто не говорит правды?» Спасибо тебе. Джен, спасибо, что так поддерживала меня в процессе работы над книгой.

Тай Ку Ма и Сам Сам, спасибо, что верили в меня, прощали и поддерживали. Спасибо, что рассказали мне о моей истории. Тетушка, спасибо за истории и любовь.

Бабушка и Маргарет, спасибо, что рассказали мне, что меня можно любить. Маргарет, я скучаю по тебе. ДиКо, Джимми и Кэти, спасибо, что приняли меня в свою семью. Вы – моя команда поддержки и соучастники в этом деле. Спасибо вам.

Спасибо сотрудникам главного отделения публичной библиотеки Нью-Йорка и множеству кафе, где я писала главы этой книги и собирала материалы.

Джоуи, спасибо, что заботился обо мне, пока я работала над этой книгой. Спасибо за то, что неустанно, открыто и щедро слушал меня, вникал в детали методов лечения, медитаций и моих занятий. Спасибо, что мыл посуду и занимался стиркой. Спасибо за твою веру, эмоциональную поддержку и содержательную критику. Спасибо за твою любовь. Я не справилась бы без тебя.

Примечания

ГЛАВА 11

1. Pete Walker. “The 4Fs: A Trauma Typology in Complex PTSD,” Pete Walker, M.A., MFT, pete-walker.com/fourFs_TraumaTypologyComplexPTSD.htm#: ~: text=This%20model%20elaborates%20four %20basic, referred %20to %20as %20the %204Fs.

2. @pascott79, “I had to google that but no. . doesn’t look nice from what I’ve read,” Twitter, March 30, 2018, twitter.com/ pascott79/status/ 979877430612525056.

ГЛАВА 12

1. Seth D. Pollak and Doris J. Kistler, “Early Experience Is Associated with the Development of Categorical Representations for Facial Expressions of Emotion,” Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 99, no. 13 (June 2002): 9072–9076, pnas.org/content/99/13/9072.

2. Колк ван дер Б. Тело помнит все: какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают ее преодолеть – М.: Бомбора, 2020.

3. Liz Kowalczyk, “Allegations of Employee Mistreatment Roil Renowned Brookline Trauma Center,” The Boston Globe, March 7, 2018, bostonglobe.com/metro/2018/03/07/allegations-employee-mistreatment-roil-renowned-trauma-center/sWW13agQDY9B9A1rt9eqnK/story.html.

4. Bessel A. van der Kolk et al., “Disorders of Extreme Stress: The Empirical Foundation of a Complex Adaptation to Trauma,” Journal of Traumatic Stress 18, no. 5 (October 2005): 389–399, doi.org/10.1002/jts.20047.

ГЛАВА 13

1. Vincent J. Felitti et al., “Relationship of Childhood Abuse and Household Dysfunction to Many of the Leading Causes of Death in Adults,” American Journal of Preventive Medicine 14, no. 4 (May 1998): 245–258, doi.org/10.1016/S0749–3797(98)00017–8.

2. Felitti et al., “Relationship of Childhood Abuse.”

3. Felitti et al., “Relationship of Childhood Abuse.”

4. Monica Aas et al., “Telomere Length Is Associated with Childhood Trauma in Patients with Severe Mental Disorders,” Translational Psychiatry 9, no. 97 (2019), doi.org/10.1038/s41398–019–0432–7.

5. David W. Brown et al., “Adverse Childhood Experiences and the Risk of Premature Mortality,” American Journal of Preventative Medicine 37, no. 5 (November 2009): 389–396, doi.org/10.1016/j.amepre.2009.06.021.

6. Robert F. Anda et al., “Inside the Adverse Childhood Experience Score: Strengths, Limitations, and Misapplications,” American Journal of Preventive Medicine 59, no. 2 (August 2020): 293–295, doi.org/10.1016/j.amepre.2020.01.009.

7. Anda et al., “Inside the Adverse Childhood Experience Score.”

8. Martin H. Teicher et al., “The Effects of Childhood Maltreatment on Brain Structure, Function and Connectivity,” Nature Reviews Neuroscience 17 (September 2016): 652–666, doi.org/10.1038/nrn.2016.111.

9. David Kestenbaum et al., “Where There Is a Will,” This American Life, May 26, 2021, thisamericanlife.org/662/where-there-is-a-will.

ГЛАВА 15

1. Gretchen Schmelzer, Journey through Trauma: A Trail Guide to the 5-Phase Cycle of Healing Repeated Trauma (New York: Avery, 2018).

2. Heather Kugelmass, “ ‘Sorry, I’m Not Accepting New Patients’: An Audit Study of Access to Mental Health Care,” Journal of Health and Social Behavior 57, no. 2 (June 2016): 168–183, doi.org/10.1177/0022146516647098.

3. William Schofield, Psychotherapy: The Purchase of Friendship (New York: Routledge, 1986).

4. Sari Harrar, “Inside America’s Psychiatrist Shortage (Special Report),” Psycom, June 2, 2021, psycom.net/inside-americas-psychiatrist-shortage.

5. Alice LoCicero, “Can’t Find a Psychologist Who Accepts Insurance? Here’s Why,” Psychology Today, May 2, 2019, psychologytoday.com/us/blog/paradigm-shift/201905/cant-find-psychologist-who-accepts-insurance-heres-why.

6. Frank M. Corrigan and Alastair M. Hull, “Neglect of the Complex: Why Psychotherapy for Post-Traumatic Clinical Presentations Is Often Ineffective,” BJPsych Bulletin 39, no. 2 (April 2015): 86–89, doi.org/10.1192/pb.bp.114.046995.

ГЛАВА 16

1. EMDR Institute, “History of EMDR,” accessed October 24, 2021, emdr.com/history_of_emdr/.

2. “Complex PTSD and Dissociations,” Study.com, October 20, 2015, study.com/academy/lesson/complex-ptsd-dissociation.html.

ГЛАВА 20

1. Wanpen Turakitwanakan et al., “Effects of Mindfulness Meditation on Serum Cortisol of Medical Students,” Journal of the Medical Association of Thailand 96, no. S1 (January 2013): 290–295, PMID: 23724462.

2. Tammi R. A. Kral et al., “Impact of Short-and Long-Term Mindfulness Meditation Training on Amygdala Reactivity to Emotional Stimuli,” NeuroImage 181 (November 2018): 301–313, doi.org/10.1016/j.neuroimage.2018.07.013.

3. Megan Lee, “Calming Your Nerves and Your Heart through Meditation,” Science in the News (blog), Harvard University Graduate School of Arts and Sciences, December 15, 2009, sitn.hms.harvard.edu/flash/2009/issue61/.

4. “Grounding 101: Featuring 101 Grounding Techniques!” Beauty After Bruises, December 23, 2016, beautyafterbruises.org/blog/grounding101.

ГЛАВА 24

1. Elizabeth F. Loftus and Jacqueline E. Pickrell, “The Formation of False Memories,” Psychiatric Annals 25, no. 12 (December 1995): 720–725, doi.org/10.3928/0048–5713–19951201–07.

2. Erika Hayasaki, “How Many of Your Memories Are Fake?” The Atlantic, November 18, 2013, theatlantic.com/health/archive/2013/11/how-many-of-your-memories-are-fake/281558/.

3. Greg Miller, “How Our Brains Make Memories,” Smithsonian Magazine, May 2010, smithsonianmag.com/science-nature/how-our-brains-make-memories‑14466850/.

4. The World Factbook, s. v. “Vietnam,” accessed September 23, 2021, cia.gov/the-world-factbook/countries/vietnam/.

ГЛАВА 25

1. Judith Herman, Trauma and Recovery: The Aftermath of Violence – from Domestic Abuse to Political Terror (New York: Basic Books, 1997).

ГЛАВА 27

1. C Pam Zhang, “When Your Inheritance Is to Look Away,” The New Yorker, April 7, 2020, newyorker.com/culture/personal-history/when-your-inheritance-is-to-look-away.

ГЛАВА 30

1. Paul Gilroy, Against Race: Imagining Political Culture beyond the Color Line (Cambridge, Mass.: Belknap Press, 2000), 114.

2. Viet Thanh Nguyen, Nothing Ever Dies: Vietnam and the Memory of War (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2016), 41.

3. Kelly Wallace, “Forgotten Los Angeles History: The Chinese Massacre of 1871,” Los Angeles Public Library Blog, May 19, 2017, lapl.org/collections-resources/blogs/lapl/chinese-massacre‑1871.

4. Katie Dowd, “140 Years Ago, San Francisco Was Set Ablaze during the City’s Deadliest Race Riots,” SFGATE, July 23, 2017, sfgate.com/bayarea/article/1877‑san-francisco-anti-chinese-race-riots‑11302710.php.

5. Richard Gonzales, “Rebuilding Chinatown after the 1906 Quake,” Morning Edition, NPR, April 12, 2006, npr.org/templates/story/story.php?storyId=5337215.

6. Lisa Hix, “Dreams of the Forbidden City: When Chinatown Night clubs Beckoned Hollywood,” Collectors Weekly, January 31, 2014, collectorsweekly.com/articles/when-chinatown-nightclubs-beckoned-hollywood/.

ГЛАВА 31

1. Brian G. Dias and Kerry J. Ressler, “Parental Olfactory Experience Influences Behavior and Neural Structure in Subsequent Generations,” Nature Neuroscience 17 (2014): 89–96, doi.org/10.1038/nn.3594.

2. Isabelle C. Weiss et al., “Inheritable Effect of Unpredictable Maternal Separation on Behavioral Responses in Mice,” Frontiers in Behavioral Neuroscience 5, no. 3 (February 2011), doi.org/10.3389/fnbeh.2011.00003.

3. Rachel Yehuda et al., “Holocaust Exposure Induced Intergenerational Effects on FKBP5 Methylation,” Biological Psychiatry 80, no. 5 (September 2016): 372–380, doi.org/10.1016/j.biopsych.2015.08.005.

4. Michael J. Meaney and Moshe Szyf, “Environmental Programming of Stress Responses through DNA Methylation: Life at the Interface between a Dynamic Environment and a Fixed Genome,” Dialogues in Clinical Neuroscience 7, no. 2 (June 2005): 103–123, doi.org/10.31887/DCNS.2005.7.2/mmeaney.

5. Lars Olov Bygren et al., “Change in Paternal Grandmothers’ Early Food Supply Influenced Cardiovascular Mortality of the Female Grandchildren,” BMC Genetics 15, no. 12 (February 2014), doi.org/10.1186/1471–2156–15–12.

6. Encyclopedia Britannica Online, s. v. “Malaysia,” accessed October 20, 2021, britannica.com/place/Malaysia/Settlement-patterns#ref1007463.

7. Syed Muhd Khairudin Aljunied, Radicals: Resistance and Protest in Colonial Malaya (DeKalb: Northern Illinois University Press, 2015).

ГЛАВА 33

1. Kristina Scharp, “How to Navigate the Holidays When You’re Estranged from Your Family,” interview by Robin Young, Here & Now, WBUR, November 19, 2018, wbur.org/hereandnow/2018/11/19/holidays-family-estrangement.

ГЛАВА 36

1. Judith Herman, Trauma and Recovery: The Aftermath of Violence – from Domestic Abuse to Political Terror (New York: Basic Books, 1997).

2. Tina M. Gruene et al., “Sexually Divergent Expression of Active and Passive Conditioned Fear Responses in Rats,” eLife (November 2015), doi.org/10.7554/eLife.11352.001.

3. Это касается цисгендерных мужчин и женщин; исследований трансгендеров, небинаров и других меньшинств пока что недостаточно.

4. Holly R. Harris et al., “Early Life Abuse and Risk of Endometriosis,” Human Reproduction 33, no. 9 (September 2018): 1657–1668, doi.org/10.1093/humrep/dey248.

5. Donna Baird and Lauren Wise, “Childhood Abuse and Fibroids,” Epidemiology 22, no. 1 (January 2011): 15–17, doi.org/10.1097/EDE.0b013e3181fe1fbe.

6. “How Childhood Stress Can Affect Female Fertility,” ScienceDaily, Taylor & Francis, September 10, 2015, sciencedaily.com/releases/2015/09/150910091448.htm.

7. Karmel W. Choi et al., “Maternal Childhood Trauma, Postpartum Depression, and Infant Outcomes: Avoidant Affective Processing as a Potential Mechanism,” Journal of Affective Disorders 211 (March 2017): 107–15, doi.org/10.1016/j.jad.2017.01.004.

8. “Trauma and Stress in Teen Years Increases Risk of Depression during Menopause, Penn Study Shows,” Penn Medicine News, March 29, 2017, pennmedicine.org/news/news-releases/2017/march/trauma-and-stress-in-teen-years-increases-risk-of-depression-during-menopause.

9. Оделл Д. Время тишины. Как управлять своим вниманием в мире полном хаоса – М.: Бомбора, 2023.

ГЛАВА 37

1. Jon Earle, “The Long Arm of Childhood Trauma,” in Road to Resilience, podcast, mountsinai.org/about/newsroom/podcasts/road-resilience/childhood-trauma.

ГЛАВА 39

1. “In Loving Arms: The Protective Role of Grandparents and Other Relatives in Raising Children Exposed to Trauma,” Generations United, 2017, gu.org/app/uploads/2018/05/Grandfamilies-Report-SOGF‑2017.pdf.

2. Gail Tittle, Philip Garnier, and John Poertner, “Child Maltreatment in Foster Care: A Study of Retrospective Reporting” (Urbana: Children and Family Research Center, University of Illinois, Urbana-Champaign, 2001), cfrc.illinois.edu/pubs/rp_20010501_ChildMaltreatmentInFosterCareAStudyOfRetrospectiveReporting.pdf.

3. Christian M. Connell et al., “Changes in Placement among Children in Foster Care: A Longitudinal Study of Child and Case Influences,” Social Service Review 80, no. 3 (September 2006): 398–418, doi.org/10.1086/505554.

ГЛАВА 40

1. Jacob Ham, “Healing Attachment Trauma through Attuned Love,” August 18, 2018, YouTube video, youtube.com/watch?v=gGoZAtb9I3M.

2. Negar Fani et al., “Association of Racial Discrimination with Neural Response to Threat in Black Women in the US Exposed to Trauma,” JAMA Psychiatry 78, no. 9 (July 2021): 1005–1012, doi.org/10.1001/jamapsychiatry.2021.1480.

ГЛАВА 41

1. Готтлиб Л. Вы хотите поговорить об этом? Психотерапевт. Ее клиенты. И правда, которую мы скрываем от других и самих себя – М.: Бомбора, 2020.

ГЛАВА 43

1. Eugenia Leigh, “Gold,” Pleiades: Literature in Context, Summer 2020.

Об авторе

Стефани Фу писатель и радиопродюсер. В недавнем времени работала над программой This American Life. Ее материалы использовали программы Snap Judgment, Reply All, 99 % Invisible и Radiolab, ее статьи публиковались в Vox и The New York Times. Стефани Фу – известный оратор и публицист. Преподавала в Колумбийском университете и выступала на различных мероприятиях и в разных организациях – от кинофестиваля Санданс до департамента психического здоровья штата Миссури. Стефани живет в Нью-Йорке.

stephaniefoo.me

Twitter: @imontheradio

Спасибо за выбор книг нашего издательства!

Будем рады вашему отзыву.

Content

Стефани Фу
Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло

От автора

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть III

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть IV

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть V

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Благодарность

Примечания

Об авторе