Фань Ипин

Сто лет Папаши Упрямца

© Fan Yiping, 2021

The first Russian language edition published by Hyperion P. H.

© Е. И. Митькина, перевод, 2023

© Издательский Дом «Гиперион», 2023

All rights reserved

Я никогда не думал, что доживу до ста лет.

Папаша Упрямец

Глава 1

Служба в армии

Новобранцы выстроились на плацу рядами, словно лесопосадки.

Вэй Цзянфэй, командир полка армии Чан Кайши, стоял на трибуне. Сперва он обратился к новобранцам с полагающейся по такому поводу речью, а затем внезапно разразился на чжуанском наречье[1]: Ме cоу кай лыкcит ме лыкчуат ней тык пинг ган коу? (Ну, черти, есть тут кто из моего уезда?)

Из двухсот солдат двое поняли и рассмеялись, их смех затарахтел, словно кто-то пердел длинной очередью. Все взгляды обратились к ним, но удержать этот смех было все равно что заливать пожар из тазика.

Командир Вэй выпучил глаза, обвел взглядом ряды солдат и в конце концов впился в этих двоих. Потом обратился находившемуся рядом с ним начальнику штаба полка: Отправьте этих вонючих весельчаков в штаб!

Когда парней доставили в штаб, те больше не веселились. Видать, дошло, что попали в большую беду.

Один из них был высокий, второй – низкий. Тот, что повыше, и выглядел постарше, будто ел рис на несколько лет дольше.

Командир полка сказал, глядя на приунывших солдат: Смейтесь же, чего не смеетесь?

Те застыли, стуча зубами; казалось, вот-вот заплачут.

Командир перешел на чжуанский: Канг чуат cоу, тау канг вун на cоу кам гиау, тау cейней вун на ти кам гиау, тума ви cуат (Ишь крутые перцы, перед всей толпой ржать посмели, а сейчас перед начальством зассали? Какие же вы крутые?) Заслышав эти слова, оба новобранца опять прыснули.

Командир продолжил: Как звать? Полное имя? Уменьшительное? Откудова родом? Сколько лет?

Солдат, который был повыше ростом, сразу же ответил: Звать Вэй Асань, уменьшительное – Асань, родом – из деревни Янцзяо, село Саньча, уезд Ишань, провинция Гуанси; семнадцать лет.

Командир кивнул: О, я тоже из уезда Ишань, твой дом от моего недалеко, да мы еще и сродня, у меня тоже фамилия Вэй.

Он оглянулся на низкорослого новобранца: Ну а ты?

Тот ответил, стоя по стойке «смирно»: Фамилия – Фань, зовут – Баоди, уменьшительного имени нет, есть прозвище – Папаша Упрямец. Дом мой – в деревне Шанлин, село Цзинчэн, уезд Дуань, провинция Гуанси. Четырнадцать лет.

Командир застыл от изумления: Ого, четырнадцать, а уже кличут папашей, да ты и правда крут! Хорошо, я тоже буду звать тебя Папаша Упрямец.

Упрямец сказал: Да, командир!

Командир говорил на родном диалекте, слышал в ответ родную речь, и когда он смотрел на этих двух солдат из родной провинции Гуанси, взгляд его постепенно теплел. Он положил руки на плечи Вэй Асаня и Папаши Упрямца: Вэй Асань, ты будешь моим охранником. Папаша Упрямец, а ты будешь моим ординарцем.

Вэй Асань был взволнован – еще бы, такая ответственная служба! – он выпятил грудь, поднял голову и произнес: Да, командир!

А Папаша Упрямец опечалился, недовольство было написано на его лице, он набрался смелости и сказал: Командир, я не буду ординарцем.

Командир спросил: Почему?

Папаша Упрямец ответил: Я стал солдатом, чтобы сражаться с оружием в руках, а не убирать мочу и дерьмо.

Это приказ!

Прошу командира изменить приказ!

Командир убрал руку с плеча отказавшегося выполнять приказ солдата, притянул к себе Вэй Асаня, обошел вокруг Папаши Упрямца, смерил его взглядом с головы до пят и произнес: Я знаю, почему тебе дали прозвище Упрямец, любишь идти наперекор и дерзить, так?

Упрямец ответил: Так точно!

Командир снова встал перед Упрямцем и сказал: Давай так: ты будешь драться с Вэй Асанем. Выиграешь – станешь моим охранником, проиграешь – ординарцем. Как тебе?

Папаша Упрямец согласился, и Вэй Асань тоже.

Оба солдата сошлись в поединке. Более десяти раз сходились и дрались руками и ногами перед своим командиром. Папаша Упрямец проиграл. От ударов рослого Вэй Асаня все его лицо покрылось синяками и кровоподтеками, изо рта пошла кровь. Командир сказал, обращаясь к лежащему на земле Папаше Упрямцу: Мои трусы там, в комнате, постирай.

Папаша Упрямец выстирал трусы командира. Естественно, почистил ему и обувь, и перчатки, и все остальное. Он перебрал коробки и полки в шкафах, вытащил грязную одежду и всю перестирал. Упрямец работал тщательно, с великим усердием, он выглядел покорным, словно бык, которому преподали урок.

Вычищенную одежду он вынес сушиться на солнце. Все эти разнородные предметы болтались, как флаги, на ветках или были разложены на подставках, они покачивались на ветру и поблескивали на солнце. Упрямец долго сидел поблизости, охраняя вещи командира из опасения, что одежду сдует ветер или же она намокнет, если внезапно пойдет дождь. Он старался изо всех сил, как заботливая нянька, присматривающая за ребенком.

Вечером командир вернулся в штаб полка. Он увидел, что выстиранная и высохшая одежда аккуратно разложена по полкам. Поверх старого пальто лежало письмо, командир вздрогнул и поспешил открыть его. Он обрадовался, словно обрел важную потерянную вещь.

Во время ужина командир достал письмо и спросил Папашу Упрямца: Где ты нашел его?

Тот ответил: Перед стиркой я обычно проверяю карманы и вынимаю их содержимое, чтобы не испортить водой. Это письмо я нашел, когда проверял карманы.

Ты прочитал его?

Нет.

Почему не прочитал?

Я неграмотный. А даже если бы и не так, все равно не стал бы читать, ведь это ваше письмо, командир.

Командир был тронут и велел Папаше Упрямцу сесть и поесть с ним за одним столом.

Папаша Упрямец покачал головой и не подчинился.

Командир сказал: Ты опять не слушаешься.

Упрямец ответил: Это мое правило. Я должен следовать правилам.

Командиру только и оставалось, что есть в одиночестве, как обычно. Он не ушел сразу, как поел, дождался Упрямца, который пришел помыть посуду, и сказал ему, держа в руках вновь обретенное письмо: Это – последнее письмо моего отца. Он умер вскоре после того, как написал его. А я не смог вернуться домой и проводить его в последний путь. Нельзя быть одновременно и почтительным сыном, и верным стране солдатом.

Папаша Упрямец произнес: Мне не приходят письма, мой отец и все остальные в семье – неграмотные, я даже не знаю, живы ли они. Но когда я уходил служить, они были живы.

А почему ты пошел служить? – спросил командир. Его глаза заинтересованно блеснули, словно он очень хотел услышать ответ.

Папаша Упрямец ответил: Ради пропитания. У нас в семье слишком много народу.

Командир рассмеялся, услышав это: Тоже верно, все правильно.

Папаша Упрямец услышал что-то в его голосе и спросил: Командир, а вы почему пошли в армию?

Командир выбросил зубочистку, которой ковырялся в зубах, и произнес: У меня все прямо наоборот, я – из семьи богачей, у нас было несколько тысяч му[2] земли, больше десяти магазинов, денег и еды – всего с избытком.

Зачем же вы тогда пошли в армию?

Ради революции.

Какой революции?

Командир не смог так сразу ответить, словно это было сложно; он как будто подбирал понятные слова и после некоторого размышления сказал: Революция – это как если бы ты шел по одному пути и почувствовал, что путь этот – ошибочный, и тогда принял решение выбрать тот путь, который считаешь правильным.

Папаша Упрямец почесал голову, обдумывая слова командира, и потом после раздумий отозвался: Я буду следовать за вами, командир! Ваш путь наверняка правильный!

Не факт, произнес командир. Он взял фуражку со стола, посмотрел на кокарду с белым солнцем на голубом фоне и надел ее. Положив письмо в карман, он вышел из комнаты. Его охранник Вэй Асань моментально последовал за ним, словно пес.

Папаша Упрямец продолжал обдумывать слова командира и все больше чувствовал замешательство.

Когда же ему показалось, что он понял, что сказал командир, тот был уже арестован военным трибуналом дивизии.

Папаша Упрямец недолго пробыл ординарцем, это был конец 1934 года, тогда только-только завершилась битва на реке Сянцзян[3].

Командира Вэй Цзянфэя обвинили в недостаточном преследовании армии коммунистов и халатном отношении к служебным обязанностям.

Незадолго до ареста командира полка у Папаши Упрямца было предчувствие, что дела у того идут не очень хорошо. Он обнаружил, что за командиром следят, а в его отсутствие кто-то заходит в его комнату и роется в вещах.

Однажды Папаша Упрямец ходил за овощами, вернулся, вошел через ворота во двор и прошествовал прямо на кухню. Он взял нож, чтобы начать резать мясо, и тут увидел, как из окна комнаты командира полка один за другим выпрыгнули два человека; затем они выбежали через открытые ворота. Папаша Упрямец с ножом в руке помчался за ними, но догнать не смог. Один из убегавших на ходу что-то выронил – какой-то документ. Папаша Упрямец подобрал его и отдал командиру, когда тот вернулся.

Командир взглянул на документ и холодно усмехнулся: Свои люди. Завтра отдам им.

Папаша Упрямец недоуменно сказал: Зачем же свои люди пробираются сюда украдкой, словно воры?

Командир ответил: Свои люди своим же не доверяют, вот так-то вот.

А почему они не доверяют вам, командир?

Потому что я из Гуанси. Когда я командовал в армии Чан Кайши, они подозревали, что я в сговоре с гуансийской армией или даже с коммунистами.

А разве армия Чан Кайши и гуансийская армия – это не правительственные войска? Разве не вместе борются с коммунистами?

Командир полка выпил принесенную Папашей Упрямцем воду и произнес: Ту воду, что ты принес, я могу пить спокойно. А вот то, что принесут другие, даже если это вино или мясо, – с этим мне надо быть осторожным. Понимаешь, о чем я?

Упрямец хотел кивнуть, но вместо этого покачал головой: может, и понял, да не до конца.

Командир посмотрел на стоявшего в стороне Вэй Асаня: А ты?

Тот тоже покачал головой.

Командир сказал: У меня были и охранник, и ординарец, но из других провинций. Я их обоих поменял. Заменил вами. Смекаете почему?

Вэй Асань ответил: Потому что мы понимаем говор вашего родного края. И вместе мы можем говорить только на нашем родном языке. Кроме нас никто не может на нем говорить, и окружающие нас не поймут.

Папаша Упрямец произнес: Вы взяли нас, потому что мы вас не предадим.

Услышав такое, командир даже чашку не поставил, порывисто раскрыл объятия и обхватил головы Вэй Асаня и Упрямца, крепко прижал их к себе, в такой позе они выглядели, словно две тыквы или две утки на разделочной доске.

В той руке, которой командир обхватил голову Упрямца, он держал чашку с чаем. Командир наклонил ее, и горячая вода потекла по шее Упрямца, обжигая кожу.

Упрямец терпел без единого звука, как бык, который не боится ни огня, ни льда.

С того дня Упрямец стал еще более осторожным и внимательным. Когда командира не было на месте, он не отходил от дома ни на шаг. Если ему действительно требовалось уйти, насыпал слой мелкого песка там, где могли пройти люди, а еще на важные предметы и документы клал пару волосков, чтобы сразу обнаружить, если кто-то их тронет.

Папаша Упрямец полагал, что так он может защитить командира полка. Он должен был это сделать, потому что чувствовал: тот – хороший и удивительный человек. Командир из богатой семьи с большим состоянием, но тем не менее не колеблясь отправился в армию командовать войсками, и все это – ради революции. Революционные цели командира отличались от целей самого Папаши Упрямца, заключавшихся в том, чтоб поесть. Правильный путь, о котором говорил командир, был большим и долгим, и хотя командир полагал, что сейчас он, возможно, идет по не совсем верной дороге, все же он стремился к правде. Командир не обижал бедняков, он особенно доверял ему, Папаше Упрямцу, и Вэй Асаню, своим землякам, он даже сдружился с ними. Он дальновидный и в своих поступках не совершит ошибки. Поэтому Папаша Упрямец собирался решительно и бесповоротно следовать за командиром. Он не может обмануть его ожидания.

Но командира все-таки арестовали.

В день ареста шел снег. Папаша Упрямец приготовил еду, зажег древесный уголь и ждал командира.

А тот все никак не возвращался.

За три дня до этого командир дал четкое указание: если однажды он и охранник не вернутся к ужину, то Папаша Упрямец должен сразу же бежать. И чем дальше, тем лучше. Если не сможет найти армию коммунистов, то гуансийская армия тоже сойдет, в общем, главное – покинуть расположение войск Чан Кайши.

И вот прошло время ужина, а командир с Вэй Асанем так и не вернулись, наверняка что-то случилось.

Но Папаша Упрямец не сбежал.

Дальнейшее показало, что он поступил верно. Если бы он сбежал, а не остался для дачи свидетельских показаний, то арестованного командира полка обвинили бы в сговоре с гуансийской армией с целью дать войску коммунистов уйти. Одно преступление было бы отягощено другим, и тогда это не стало бы простым обвинением в недостаточном преследовании армии коммунистов и халатном отношении к служебным обязанностям.

Военный трибунал вызвал Папашу Упрямца и потребовал от него разоблачить командира полка Вэй Цзянфэя и подтвердить, что тот во время битвы на реке Сянцзян вступил в сговор с гуансийской армией и позволил коммунистам уйти.

Допрос вел глава военного трибунала, Упрямец и по сей день помнит его рожу, гнусный тип со змеиным лицом и безжалостным сердцем скорпиона, из-за чего Папаша Упрямец потом называл его Гадюкой.

Гадюка: Я слышал, тебя все зовут Папашей Упрямцем, это – настоящее имя или прозвище?

Папаша Упрямец: Меня с детства так кличут – Папаша Упрямец.

То есть сейчас ты – взрослый?

Мне четырнадцать, если я – взрослый, то вы, значит, уже старик?

Вэй Цзянфэй, твой командир, он совершил серьезный проступок, и мы его арестовали. Ты постоянно находился рядом с ним, наверняка знаешь о нем многое, а может, и был соучастником его темных делишек. Но если только ты выведешь его на чистую воду, то поспособствуешь раскрытию преступления, и мы тебя под стражу не возьмем, отпустим на волю.

Я был денщиком командира, всего-то лишь убирал мочу и дерьмо, готовил еду и стирал одежду, больше я ничего и не знаю.

Не заставляй нас наказывать тебя, чтобы ты сознался. Вот охранник Вэй Асань оказался умнее тебя, он уже дал признательные показания.

Если он признался, то он – нелюдь.

Вэй Цзянфэй, Вэй Асань и ты – вы говорили между собой на каком-то птичьем языке, наверняка обменивались сообщениями и секретной информацией, а ты еще смеешь говорить, что вы не заодно?!

Мы – земляки и говорили на своем местном наречии, а не на птичьем языке.

Гадюка выложил целую стопку материалов: Это все – изъятые нами секретные документы, а также признания вины Вэй Цзянфэя и Вэй Асаня, просто поставь тут свою подпись, и мы тебя отпустим.

Я не знаю иероглифы и тем более не умею их писать.

Тогда поставь отпечаток пальца.

Я не должен пачкать руки.

Гадюка без лишних разговоров подал глазами знак своему подчиненному, тот схватил Упрямца за большой палец правой руки и приложил к документу.

Через несколько дней во время суда над Вэй Цзянфэем судья достал свидетельские показания Папаши Упрямца и попросил того подтвердить.

Папаша Упрямец все отрицал.

Судья указал на отпечаток пальца на документе: Это же отпечаток большого пальца твоей правой руки, а ты отпираешься?

Папаша Упрямец поднял правую руку и повертел ею направо-налево, вверх-вниз: Посмотрите, у меня есть большой палец на правой руке?

Все увидели, что на правой руке Папаши Упрямца действительно нет большого пальца.

«Показания» Папаши Упрямца признали сфабрикованными. Командир полка Вэй Цзянфэй избежал смертной казни, получил легкое наказание – его приговорили всего лишь к тюремному заключению.

Через много лет, когда Вэй Цзянфэй уже перешел на сторону Коммунистической партии и стал офицером Народно-освободительной армии Китая, он вспоминал то время, когда порвал с прошлым, а жизнь его была как натянутая струна, и никак не мог забыть того преданного ординарца, который нашел столь радикальный выход из положения.

После того как его насильно заставили поставить свой отпечаток на свидетельском документе, Папаша Упрямец вернулся к себе. Он посмотрел на этот потенциально смертельно опасный палец, без колебаний схватил кухонный нож и с маху отхватил его.

С того момента Папаша Упрямец лишился большого пальца правой руки, иными словами, у него теперь осталось всего девять пальцев.

Позднее он вернулся в деревню Шанлин и там сильно отличался от остальных – и из-за того, что на руке у него недоставало пальца, и из-за неповторимости пережитого опыта.

В нынешнем году ему исполнилось сто лет, его жизнь овеяна преданиями.

Служба в армии – всего лишь начало его столетней истории и этой легенды.

Глава 2

Заградотряд

Папаша Упрямец – самый главный долгожитель в нашей деревне Шанлин. В этом году ему стукнуло сто.

Когда мне было шесть, Упрямцу было уже пятьдесят. Он был силен как бык. Я думал, что его прозвали Упрямцем из-за сходства с быком. Только потом я узнал, что это не так, или, по крайней мере, не совсем так. В отличие от обычных людей у него на голове росло два рога. Он часто бывал не в ладах с другими людьми, постоянно упрямо бодался с ними. Вот что важно. Так и возникло это прозвище.

В первый раз я столкнулся с Папашей Упрямцем, когда захотел посмотреть, как выглядят рога на его голове, а еще лучше – потрогать их. Но Папаша Упрямец носил шапку и зимой, и летом, а заставить его снять ее было делом нелегким. Для начала следовало выпросить у него рассказ. И вот когда он полностью погрузится в повествование, тут-то и не зевай: надо внезапно сорвать с него шапку, посмотреть на его рожки и попробовать пощупать их. Таков был мой план.

Однако план мой так и не осуществился. Причина заключалась в том, что рассказы Папаши Упрямца оказались настолько захватывающими, что я и сам погружался в них с головой и напрочь забывал про рожки.

История про то, как Упрямец командовал сражением, оказалась самой первой из услышанных мной.

В 1938 году восемнадцатилетний Папаша Упрямец участвовал в битве за Тайэрчжуан[4]. Он был бойцом заградотряда. Заградотряд – это подразделение, созданное для предотвращения дезертирства солдат и офицеров. В регулярной армии и на обычной войне такие отряды редко используются, да их даже просто не существует. Если во время рядовых сражений солдаты бегут с поля боя, то контроль за боевыми действиями берет на себя командир или пулеметчик. А заградотряд – его создают специально и только в случаях напряженных сражений и в какой-нибудь критический момент. На самом-то деле, когда началась битва за Тайэрчжуан, в китайской армии никакого заградотряда не было. Казалось, что в сражении двухсот девяноста тысяч китайских солдат против пятисоттысячной армии японских чертей в заградотрядах нет необходимости. Однако когда заместитель командующего 5-м боевым участком и по совместительству командующий 3-й армейской группой Хань Фуцзюй[5] отказался следовать приказам командующего 5-м боевым участком Ли Цзунжэня[6] и отступил, не приняв боя, китайская армия не только лишилась естественной преграды в виде реки Хуанхэ; такие города, как Цзинань, Тайань и другие, были сданы врагу, в результате чего северный участок Тяньцзинь-Пукоуской дороги оказался открыт, что позволило японской армии безостановочно продвигаться вперед. А это оказало влияние на весь ход сражения при Сюйчжоу. Хань Фуцзюй был расстрелян по приказу Чай Кайши. Это стало уроком: отступление без боя и последующий расстрел Ханя поставили командующего боевым участком Ли Цзунжэня перед актуальной и жизненно важной задачей – создать заградотряды в каждой дивизии и бригаде всех армейских групп. Почти весь свой батальон охранников Ли Цзунжэнь направил в эти заградотряды. В охранном батальоне Ли Цзунжэня все солдаты как на подбор были из Гуанси, сильные в боевом деле, их лично отбирал для Ли Цзунжэня Бай Чунси[7]. Самое тут важное – что они были верны своему гуансийскому командиру, командовавшему всей кампанией. Посылая их в заградотряды, Ли и Бай наверняка были уверены в них и спокойны за дело.

Папаша Упрямец был направлен в 91-ю бригаду 31-й дивизии 20-го корпуса. Полем битвы был как раз Тайэрчжуан. Командир 91-й бригады Не Цзыбинь недоуменно и даже с некоторым презрением смотрел на присланных командующим бойцов заградотряда – низкорослых, с темной кожей и совсем юных. Он спросил Папашу Упрямца:

Малец, как же ты попал в охрану?

Упрямцу это шибко не понравилось, и он немедленно пустился в препирательства: А как вы-то попали в командиры бригады?

Не Цзыбинь рассердился: Здесь я задаю вопросы, не дорос ты еще мне вопросы задавать, что о себе возомнил?

Папаша Упрямец произнес: Этот вопрос вы не мне должны задавать.

Если не тебе, то кому?

Начальнику Генштаба Бай Чунси, это он меня выбрал.

Бай… А ты откуда родом?

А как вы думаете?

Глядя на занозистого парня, что осмелился с ним препираться, командир бригады Не Цзыбинь уже определил, что тот из Гуанси. Ему сделалось малость не по себе: хотя его подразделение и относилось непосредственно к группировке Чан Кайши, сейчас оно находилось под прямым командованием командиров-гуансийцев, тут понимать надо, что у него были все основания опасаться. Поэтому он быстро скумекал, что да как, сменил тон и изрек, подняв большой палец руки:

Гуансийцы в бою всегда проявляют мужество, храбрость, свирепость, точно дикие звери.

Папаша Упрямец сказал: Моя задача на этот раз не участвовать в бою, а наблюдать за боем. Я разберусь с каждым, кто посмеет не подчиниться военному приказу и попытается удрать.

Не Цзыбинь спросил: А если это буду я, командир бригады?

Да без разницы!

Не Цзыбинь внезапно повеселел, своей огромной хэбэйской ручищей хлопнул гуансийского парнишку по плечу: А ты смелый! Ты мне нравишься. Но не волнуйся, если я, Не Цзыбинь, бью японских чертей, то и приказа не ослушаюсь, и не дезертирую. Если хоть кто-то из моих бойцов посмеет бежать с поля боя, можешь расправиться с ним, я не стану вмешиваться.

Папаша Упрямец увидел, что своим препирательством с командиром бригады заслужил уважение, и его отношение к Не Цзыбиню тоже смягчилось: Вот теперь я могу рассказать вам, как стал служить в батальоне охраны главнокомандующего Ли.

Не Цзыбинь остановил его жестом руки: Не надо.

Папаша Упрямец и другие члены его отряда прибыли в 3-й батальон 183-го полка. Задача батальона заключалась в том, чтобы уничтожить позиции японской артиллерии у деревни Люцзяху в Ули к северу от Тайэрчжуана. Японцы вели шквальный огонь по Тайэрчжуану со стороны Люцзяху, в результате чего атака 3-го батальона захлебнулась.

Заградотряд во всеоружии следовал за 3-м батальоном. У всех членов отряда на рукавах были повязки со словом «Заградотряд», они выглядели величественно, словно императорская гвардия с мечами прямехонько из императорской оружейной мастерской. Они неумолимо шагали вперед, а когда наталкивались на забившихся в воронки от снарядов или траншеи солдат, то уговорами или насильно заставляли их продолжать движение. Если кто-нибудь отступал, заградотряд сперва давал предупредительный выстрел в воздух. Ну уж если предупреждению не внимали и продолжали отход, тут стволы ружей опускались. А тех, кто пересекал заградительную линию, расстреливали на месте. Вот так заградотряд уничтожил трех дезертиров.

И все равно постоянно попадались бегущие в панике солдаты, и количество их было немалое, они налетали как саранча, и заградотряд, состоявший всего из пяти человек, не мог расстрелять их всех – да и рука не поднималась.

Отступавшие останавливались, однако ж обратно в бой возвращаться не спешили. И хотя бойцы заградотряда больше не стреляли, но и уступать не собирались. Так вот стояли друг против друга, словно пятеро волков против стаи шакалов, тупиковая ситуация.

Среди дезертиров оказался один в звании младшего лейтенанта, командир взвода. Почти наверняка с ним были его подчиненные, последовавшие за командиром. Он вышел вперед и поприветствовал заградотряд поднятыми руками, сжатыми в кулаки:

Братья, будьте так добры, отпустите нас, дайте нам пройти, мы вам будем очень признательны, наша благодарность не будет иметь границ.

Из заградотряда тут же выступил человек, это был как раз Папаша Упрямец. Он подошел к младшему лейтенанту, пристально посмотрел на него, а затем плюнул и произнес, тыча в него пальцем: Кто тут тебе брат, мать твою? Бери своих дезертиров и марш в бой! Вот тогда мы тебя и их не будем судить по военным законам!

Когда в лейтенанта плюнули, да еще и так обругали, он пришел в ярость: Да ты хоть знаешь, кто я такой?

Да мне, твою мать, все равно! Для меня ты – дезертир!

Командир бригады Не Цзыбинь – муж моей старшей сестры, сказал младший лейтенант, говорил он с хэбэйским акцентом и держался уверенно.

Командир бригады – муж твоей старшей сестры, а командир Ли – мой дядя и командир Бай – мой названый отец! – сказал Папаша Упрямец, он не только постоянно препирался, но еще и любил потрепаться.

Младший лейтенант ответил: Ну, раз уж у нас такая поддержка наверху, где все чиновники друг друга прикрывают, значит, и мы тут внизу тоже все родственники.

Папаша Упрямец произнес: Я хотел сказать, что моя поддержка покруче твоей будет, теперь веришь, что я посмею тебя расстрелять?

Младший лейтенант выпятил грудь: Давай, стреляй! Я – дезертир, это правда, но почему я, почему мы стали дезертирами? У японцев слишком хорошее оружие и огневая мощь, нам их не одолеть.

Упрямец сказал: Ты, мать твою, просто боишься смерти, и какое б ни было у них оружие – это не имеет значения.

Младший лейтенант ответил: А ты, мать твою, встречал когда-нибудь японцев? Если бы ты повоевал с ними и узнал, насколько они жестоки, то разве сам не зассал бы? Ты, мать твою, только и можешь, что тут, в тылу, запугивать нас, китайцев.

Упрямец отошел назад на пару шагов и поднял автомат: Даю тебе тридцать секунд, сам решай – идти тебе в тыл или продолжать атаку.

Примерно через тридцать секунд лейтенант повернулся лицом к японскому артиллерийскому огню и спиной к дулам ружей заградотряда, но вперед не пошел, словно ожидая, что сзади прилетит пуля.

Папаша Упрямец убил младшего лейтенанта с одного выстрела.

Остальные дезертиры как увидели это, так и обделались со страху, застыли на месте, не зная, как поступить.

Папаша Упрямец сказал перепуганным солдатам: Если отступите, то точно умрете, а если пойдете в атаку, то еще есть шанс выжить. Пусть вы боитесь смерти, но вы же мужчины, будьте настоящими китайцами!

Один дезертир ответил: Ты убил нашего взводного, у нас теперь нет командира.

Папаша Упрямец произнес: Сейчас я – ваш командир.

Командир заградотряда и хотел бы его остановить, да неудобно было, и вот дезертиры под командой Папаши Упрямца развернулись и пошли в атаку.

Командир 3-го батальона Гао Хунли и оставшаяся часть его бойцов все еще находились в ловушке на передовой позиции и, угодив в такую переделку, совершенно пали духом. Внезапно он увидел, что дезертиры вернулись, а ведет их какой-то незнакомый военный. Гао словно обрел второе дыхание, воспрял духом и бросился им навстречу. И тут разглядел повязку на рукаве незнакомца:

А заградотряд-то и вправду оказался полезен!

Папаша Упрямец снял повязку: Теперь я – ваш командир взвода. Предыдущего командира я расстрелял.

Командир батальона Гао произнес: Нет, ты сейчас – командир первой роты, командир которой отдал жизнь за Отечество. Заменишь его, а солдаты, которых ты вернул, пойдут с тобой.

Папаша Упрямец сказал: Вы даже имени моего не спросили и сразу назначили командиром роты. А если я погибну? Вы и как звали-то меня не будете знать.

Командир Гао ответил: Папаша Упрямый, когда эта битва закончится, я расспрошу тебя обо всех родственниках до восьмого колена.

Папаша Упрямец увидел, что командиру даже прозвище его известно, пусть и не вполне точно, но и так сойдет. Удовлетворенный, он повел своих солдат в первую роту и принял командование.

В первой роте осталось меньше пятидесяти человек, и вместе с солдатами, которых привел Упрямец, всего получилось семьдесят бойцов. После подсчета личного состава он проверил все оружие и боеприпасы, а потом заново все перераспределил. У каждого должен был быть большой нож и восемь ручных гранат. Папаша Упрямец обратился к солдатам, которые собрались и были уже готовы к атаке: Ножи – резать япошек, гранаты – взрывать артиллерийские позиции, смотрите, кидайте в сторону вражьих орудий, не перепутайте.

В этот момент подошел командир батальона Гао Хунли и попросил: Выдайте мне тоже один большой нож и восемь ручных гранат.

Папаша Упрямец строго взглянул на командира: Вам нельзя.

Почему нельзя?

Потому что вы – командир батальона.

Но сейчас нужен не командир батальона, а солдат, способный сражаться и убивать. Я хочу быть с вами, солдатами, поэтому мне нужны нож и восемь гранат.

Папаша Упрямец произнес: Тогда ладно.

И хотя командир Гао сказал, что командир батальона не нужен, на самом деле это было не так. С его призывами и приказами третий батальон пошел в атаку. Сколько атак было до этого – неизвестно, но эта точно стала последней.

Командир Гао сражался в первых рядах, и Папаша Упрямец бился с ним плечом к плечу, они были словно две повозки, несущиеся бок о бок, или же два мечника на состязании, они прокладывали кровавый путь и служили примером для идущих вслед за ними рядовых. Своими длинными ножами они срубали головы врагов, головы япошек – япошки, как и все люди, были из мяса и костей и не могли устоять, когда их рубили и кромсали. Столкнувшись со свирепыми и стремительными китайскими воинами, готовыми умереть вместе с врагом, япошки были потрясены и напуганы, в результате не смогли оказать сопротивление, побросали оружие и обратились в бегство.

После этой битвы в живых из третьего батальона остались только трое. Если не считать Папаши Упрямца, то двое.

Командир Гао Хунли погиб на поле боя, он был сражен пятью пулями и упал рядом с Папашей Упрямцем.

После уничтожения артиллерийской позиции японцев Папаша Упрямец подошел к телу командира батальона Гао Хунли, чтобы почтить его память. Обращаясь к командиру, который на передовой повысил его в должности, он произнес: Все умерли, и вы умерли, кто еще подтвердит, что я полдня был командиром роты? Из моей роты остался я один. То, что я был ротным, знает Небо, знает Земля, знаем вы да я… Хорошо, возвращаю вам эту должность, будем считать, что вы меня не назначали.

Битва за Тайэрчжуан завершилась, Папаша Упрямец вернулся в заградотряд.

То, что он сам себя назначил командиром взвода, лично повел дезертировавших солдат в атаку бить врагов и уничтожил артиллерийскую позицию японцев, знали все, но никто не знал, что он был командиром роты. Новость долетела до главнокомандующего Ли Цзунжэня, тот вызвал к себе Упрямца и сказал, обращаясь к этому бесстрашному земляку-охраннику:

Когда это я стал твоим дядей? Что-то не припомню я такого племянника.

При разговоре присутствовал начальник Генштаба Бай Чунси, он произнес: Он еще заявил, что я – его названый отец!

Упрямец ответил: Главнокомандующий и начальник Генштаба, если вы считаете, что я этого недостоин, то я заберу свои слова обратно, будем считать, что я просто перднул в воздух.

Все присутствовавшие так и обмерли от страха.

Главнокомандующий Ли Цзунжэнь сказал сердито: Ты слишком уж громко перднул, только председатель комитета Чан Кайши не знает о случившемся. Куда такое годится?

Папаша Упрямец ответил: Пусть главнокомандующий вынесет решение.

Ли Цзунжэнь был сконфужен и только махнул рукой: Возвращайся откуда пришел.

Бай Чунси заметил, что Ли Цзунжэнь рассержен был не по-настоящему, но вот смущение и неловкость его были искренними. Он посмотрел на Ли Цзунжэня и Папашу Упрямца и сказал последнему: Тогда давай, иди ко мне.

С этого момента Папаша Упрямец действительно повсюду следовал за Бай Чунси и служил при нем во взводе охраны. Таким образом, Папаша Упрямец был к нему ближе, чем к Ли Цзунжэню, и всего на шаг дальше, чем личный телохранитель. Куда бы Бай Чунси ни отправился, Папаша Упрямец почти везде следовал за ним. Вместе с командиром он участвовал в многочисленных сражениях, вот так и прошло 11 лет – с 1938 по 1949 год.

В 1949 году Народно-освободительная армия отправилась на юг, и подобно тому, как осенний ветер единым порывом сметает опавшие листья, нанесла сокрушительный удар вооруженным силам Гоминьдана. 3-й корпус под командованием Бай Чунси терпел поражение одно за другим, из Дунбэя – северо-восточного Китая – они отступили в Хэнань, оттуда – в Хунань, а дальше – в Гуанси, в свое «родовое гнездо».

Битва при Хэнбао стала ключевой для защиты армией Гоминьдана небольшой части южных и центральных регионов. Если проиграть эту битву, то придется отступить в Гуанси, а к югу от Гуанси уже море; если и дальше отходить, то солдаты будут уже не солдаты, они превратятся в бездомных собак, сброшенных в воду, которым не суждено выбраться на сушу и начать новую жизнь.

7-я армия 3-го корпуса гоминьдановской армии состояла сплошь из земляков Бай Чунси – уроженцев Гуанси, это были хорошо вооруженные, бесстрашные и умелые воины, поэтому их называли «Стальной седьмой отряд». Бай Чунси возлагал на них все надежды.

Момент был напряженный, критический, поэтому, возможно, Бай Чунси и пришлось прибегнуть к тому же методу, что и во время битвы при Тайэрчжуане, – к созданию заградотрядов. Он направил в них надежных бойцов своего охранного батальона, кого-то в качестве рядового, а кого-то – командиром.

Папаша Упрямец был направлен в 171-ю дивизию седьмой армии командиром заградотряда.

Командира 171-й дивизии звали Чжан Жуйшэн, родом он тоже был из Гуанси. Глядя на крепко сбитого Папашу Упрямца, Чжан произнес на родном наречии: Пожалуйста, постарайся, брат, победа или поражение в этой битве зависят от вашей силы!

Папаше Упрямцу эти слова пришлись не по нраву, они напомнили ему слова командира бригады Не Цзыбиня. Он посмотрел прямо в лицо командиру дивизии, который, казалось, сбросил с себя всякое бремя ответственности: Меня просишь? А ты-то, командир дивизии, для чего тогда нужен? Я – слежу за дезертирами, а не командую боевыми действиями. Ты тут командир. Выиграем, так это твое умелое руководство, а проиграем – значит, командуешь плохо. Я всего лишь пришел на подмогу.

Командир дивизии Чжан Жуйшэн выслушал эти слова, хотя ему и было неприятно. Поскольку Папаша Упрямец все-таки был человек лично от Бай Чунси, да к тому же еще и земляк, поэтому командир дивизии проявил уважение и поприветствовал его.

Он обратился к строптивому Папаше Упрямцу:

В 171-й дивизии более шести тысяч солдат и офицеров, они все – наши земляки из Гуанси, надеюсь, вы не убьете кого-то по ошибке или по ложному обвинению, когда начнете карать дезертиров.

Папаша Упрямец ответил: Я много лет сражался не на жизнь, а на смерть и понимаю ситуацию лучше, чем вы.

171-я дивизия обороняла район Чжацзян близ Хэнбао. Упрямец находился в пятистах метрах от основной передовой позиции и там установил линию охранения. Это означало, что никто не должен переходить эту линию, нарушителям прилетит по законам военного времени, то есть их расстреляют на месте.

Битва началась. Сначала артиллерийский огонь Народно-освободительной армии обрушился на позиции 171-й дивизии, издалека это выглядело так, будто пельмени бросали в кипящую воду. Папаша Упрямец видел, как тела его земляков разрывает в клочья, и порой части тел падали прямо перед ним, от чего каждый раз сжималось сердце. Эта душевная боль за погибших соотечественников сильно отличалась от той, которую он испытывал по отношению к жертвам войны с японцами. Те, кто умер за победу над Японией, отдали свои жизни не напрасно, и к душевной боли примешивалось уважение. А тут, на гражданской войне, свои убивали своих, эти смерти были незаслуженными, вот почему кроме боли в сердце рождалась еще и жалость. После артподготовки Народно-освободительная армия пошла в атаку, а правительственные войска сопротивлялись как могли. Две враждующие китайские армии бились отчаянно, не на жизнь, а на смерть, схватка велась исключительно жестоко.

И вот в 171-й дивизии появились дезертиры.

Группками по двое, по трое, словно плывущие по реке коряги, появлялись они перед заградотрядом и сами останавливались, как будто на их пути возникала плотина. Они не пытались прорваться через заградительную линию, а только надеялись, что заградотряд пропустит их и они пройдут, как корабль через шлюз; это было бы замечательно, но невозможно. Лица бойцов заградотряда – как единый монолит, черные дула направлены на дезертиров, они ждали лишь приказа командира, чтобы нажать на спусковой крючок. Дезертиры не хотели умирать от их ружей, но и возвращаться на верную смерть тоже не желали и потому стояли там, покорясь судьбе и словно ожидая, что из камня вдруг вырастет цветок.

Папаша Упрямец не отдавал приказа сделать предупредительный выстрел и не расстреливал никого, он будто забыл, что он – командир, и невозмутимо застыл на месте, словно каменный лев-страж.

А дезертиров становилось все больше и больше, они прибывали, как покусанные волками, изгнанные со своих пастбищ овцы. Кто не пострадал, поддерживали раненых, некоторые опирались на ружья как на костыли, а другие просто их побросали. Эти бежавшие без оглядки с поля боя солдаты и офицеры думали только о спасении своей жизни. Они притормаживали возле заградительной линии и останавливались, как школьники, топчущиеся перед учителем с линейкой в руке.

Многочисленные эти дезертиры ругались на все лады, кричали, что им больно, что они умирают, и всё по-гуансийски, они даже стонали с южным акцентом. У Папаши Упрямца аж потеплело на душе, и сочувствие и жалость усилились. Всегда непреклонный, вдруг он заколебался, растаял, словно лед в тепле возле очага. Не в силах сдержать чувства, он крепко выругался на родном наречии:

Ай па ме коу тай тангви, cоу теу па, паге ма ган! (Твою ж… мои дохлые яйца, бегите! Возвращайтесь домой!)

Услышав это, дезертиры поняли, что начальник заградотряда – их земляк, они испытали облегчение и возрадовались. Они двинулись вперед и пересекли заградительную линию, словно мигрирующие животные – реку, а потом умчались прочь. Папаша Упрямец стрелял в воздух, не двигаясь с места, как будто был недоволен тем, что дезертиры бегут недостаточно быстро, – и в то же время он вроде бы и выполнял свои должностные обязанности.

Первая волна дезертиров словно пробила брешь в плотине. Это была даже не брешь – как будто открыли ворота шлюза и пустили воду. За первой волной хлынула следующая, которая, естественно, тоже успешно прошла вперед.

Папаша Упрямец сказал своим подчиненным из заградотряда: Вы тоже бегите, если не хотите умереть.

Весь заградотряд ласточками разлетелся в разные стороны.

Прибежал командир дивизии Чжан Жуйшэн с двумя охранниками. Полы его мундира были распахнуты, оголяя живот, фуражка съехала набок, но в руках он сжимал пистолет. При виде одиноко стоящего Папаши Упрямца командир спросил: А твои бойцы?

Папаша Упрямец ответил: Убежали.

А ты почему остался?

Папаша Упрямец сказал: А почему я должен убегать?

Командир произнес: Если ты сейчас не убежишь, тебя возьмут в плен солдаты Народно-освободительной армии.

Упрямец ответил: В плен я не сдамся!

Ну, тогда ты героически погибнешь, тебе выбирать, отозвался командир.

Комдив уже собрался уходить, как вдруг кое о чем подумал и приказал своим охранникам раздеться, чтобы поменяться с ними одеждой. Те поспешно сняли с себя одежду, чтобы командир выбрал, какая ему впору; казалось, в этот момент, когда жизнь и смерть решаются, они получали удовольствие, переоблачившись в командующего.

Папаша Упрямец сурово прикрикнул: А ну стоять! Двинетесь – стрелять буду!

Командир дивизии и оба его охранника обернулись и увидели наведенное на них дуло автомата.

Одевайтесь-ка, да каждый в свое, произнес Папаша Упрямец, он повел дулом автомата, и все поняли намек. Поняли они и то, что Папаша Упрямец жестокий человек, поэтому надели каждый свою одежду.

После этого Папаша Упрямец сказал охранникам: Уходите.

Командир, глядя на удаляющихся охранников, спросил: А как же я?

А вы остаетесь.

Почему?

Вы – командир дивизии.

Дивизии? Командир горько усмехнулся. Из шести с лишним тысяч человек кто-то погиб, кто-то сбежал. Я тут один, какой из меня командир дивизии.

Поэтому вы и должны остаться.

Я спрашиваю тебя – зачем мне оставаться? С минуты на минуту вся наша армия будет разгромлена, а в плен я попасть не хочу. С моим командирским званием плен – это верная смерть.

Вы не здесь будете ждать, а пойдете со мной.

Куда?

Папаша Упрямец ответил: К главнокомандующему Баю для объяснений.

Командир Чжан Жуйшэн ошеломленно уставился на Упрямца как на идиота: У тебя что, крыша поехала?

Нет.

Если крыша на месте, то что же ты с ума сходишь? Тебя в башку ранило? Не стыдно являться к командующему Баю? Что можно тут объяснять?

Говоря по правде, мы пойдем, чтобы ответить за свои действия, сказал Папаша Упрямец. Мы оба виноваты. Вы плохо руководили, а я отпустил дезертиров. Вы понесете ответственность за ваши действия, а я признаю свою вину.

Ты понимаешь, что это означает самим искать свою смерть? – произнес комдив.

Смерть или нет – идти все равно надо. Командующий Бай ко мне хорошо относился, к вам тоже.

Я не пойду.

Нужно идти. Я приказываю вам идти со мной.

У тебя нет полномочий приказывать мне!

Есть, сказал Папаша Упрямец. Он знаком показал командиру дивизии свои шевроны заградотряда. Я могу приказывать любому, кто пытается сбежать во время сражения, включая и вас.

Почему ты отпустил столько дезертиров, а ко мне привязался и не отпускаешь?

Потому что они – солдаты, они как лошади. Лошади – ни в чем не виноваты, поэтому я выпустил их на волю. А вот вы – командир, на самой высокой должности, то есть тот, кто ездит на лошадях и ходит за ними. И если лошадь от вашего недогляда помрет или сбежит, разве не надо держать ответ перед хозяином? Ответьте мне.

Комдив заколебался, словно слова Папаши Упрямца проняли его.

Если сейчас не уйти, мы точно станем пленниками коммунистов, произнес Папаша Упрямец.

Невдалеке уже клубилась пыль, и воздух сотрясали воинственные крики.

Командир оценил ситуацию и сказал: Пошли.

Они шли плечом к плечу, размеренным шагом, словно два поссорившихся брата, имеющие одну цель. На поясе у комдива висел револьвер, а у Папаши Упрямца на шее болтался автомат, казалось, что никто ни на кого не нападает, и они вроде и боятся смерти, а вроде и нет.

Однако даже если бы они бежали, все равно доложить командующему Бай Чунси они бы уже не успели. Армия коммунистов заняла позицию, уничтожила прикрытие и бросилась в погоню, словно стая волков, окружившая нескольких овец.

Так Папаша Упрямец и командир дивизии Чжан Жуйшэн стали пленниками Народно-освободительной армии.

В Народно-освободительной армии с пленными хорошо обращались. Кто был готов вступить в их ряды, тех приветствовали. Кто хотел вернуться домой, тем давали денег на дорогу и отпускали. Папаша Упрямец выбрал вернуться домой.

Так совпало, что заместитель командира роты, отвечавший за решение судьбы пленных, был тоже из деревни Шанлин, и звали его Вэй Чжэннянь. Ему было всего восемнадцать лет, а Папаше Упрямцу – двадцать девять. Когда они впервые столкнулись, то не узнали друг друга, потому что Упрямец уехал из дома давным-давно, и оба они с той поры сильно изменились. Однажды Вэй Чжэннянь проводил для пленных рядовых солдат урок политподготовки, и говорил он на нормативном китайском. Когда он упомянул о том, что тоже был солдатом гоминьдановской армии и потом сложил оружие, да не один, а вместе со своей ротой, Папаша Упрямец выругался по-чжуански: вот ведь, мол, какое мелкое и наглое яйцо. После занятия Вэй Чжэннянь отвел Папашу Упрямца в сторону и произнес на чжуанском: Ты ж меня обругал!

Папаша услышал родное наречье и тут же спросил: Откуда ты?

Вэй Чжэннянь ответил: Дуань.

А в Дуане откуда?

Из Цзинчэна.

А там откуда?

Шанлин.

Так и я из Шанлина!

А чего ты тогда меня не признаёшь?

А ты чей сын?

Вэй Гуанцю.

О! Я вспомнил! Когда я пошел служить, ты был еще совсем мелким. А сейчас ты вырос, изменился. Да и я изменился.

Это тебя называли Папаша Упрямец?

Да, это я.

Ты такой молодой, а уже Папаша, вот это круто!

Потому что я постоянно со всеми препираюсь.

Я советую тебе перейти на нашу сторону, вступить в Народно-освободительную армию.

Нет, я хочу домой.

Почему?

А почему нет?

Служить в Народно-освободительной армии хорошо, есть перспективы.

Это потому что ты в девятнадцать лет уже стал заместителем командира роты?

Я стал заместителем командира роты, потому что совершил подвиг, а не потому, что купил эту должность.

Если уж о подвигах, так у меня их больше.

Твои подвиги – это убийства солдат Народно-освободительной армии?

Я убивал япошек. Был в битве при Тайэрчжуане, в деревне Люцзяху, в бою, где были уничтожены артиллерийские позиции японской армии, давай же проверь, был ли я там?

Я знаю, что ты отпустил многих гоминьдановских дезертиров.

А как иначе? Если бы они продолжали драться с вами, полегло бы еще больше народу.

Если ты вступишь в Народно-освободительную армию, то будешь нашим, своим.

Я вернусь домой, стану простым крестьянином, разве не буду я тогда тоже вашим?

Когда два жителя деревни Шанлин встретились на чужой земле и давай спорить, костерить друг друга да пререкаться, разве это не радость? Ни один не мог переубедить другого. Недолго они пробыли вместе, а потом разошлись, и каждый пошел своей дорогой.

Эту историю про то, как Папаша Упрямец случайно встретился с односельчанином Вэй Чжэннянем, я услышал от другого участника событий – собственно Вэй Чжэнняня, – когда уже стал взрослым. Это произошло в 1990 году, он тогда занимал пост секретаря окружного парткома города Цзиньчэн, а я пришел к нему брать интервью. Я был специальным корреспондентом журнала «Партийная дисциплина», и когда задавал вопросы касательно неподкупного правительства, дополнительно спросил о его общении с Папашей Упрямцем. Главное, что я хотел узнать: говорил ли Папаша ему те самые слова. И этот отличившийся в бою шанлинец, достигший выдающихся политических результатов, сказал:

Он был упрямый, но пыль в глаза не пускал.

Я произнес: Если бы Папаша Упрямец вас послушал и вступил в Народно-освободительную армию, возможно, сейчас он стал бы чиновником, как вы. Может, выше по должности, а может, и ниже. Одним словом, точно не был бы простым человеком.

Вэй Чжэннянь ответил: А мог и погибнуть на поле боя. Сейчас он жив и здоров, и это замечательно.

И то верно, сказал я.

Вэй Чжэннянь произнес: Жизнь мимолетна, у кого она была хорошая, а у кого – нет, сейчас сложно сказать, это мы узнаем в день смерти. Когда Вэй Чжэннянь говорил эти слова, ему было пятьдесят шесть. В шестьдесят он вышел на пенсию, затем попал в тюрьму за экономические преступления и просидел там семь лет. Весной 2020 года Вэй Чжэннянь скончался в деревне Шанлин в возрасте восьмидесяти восьми лет.

Папаше Упрямцу сто лет, и он все еще жив.

Глава 3

Кастрация

Поначалу Папаша Упрямец кастрировал свиней, кур, овец, но не трогал быков.

В 1950 году, вернувшись из плена в Народно-освободительной армии, тридцатилетний Папаша Упрямец приехал домой, в Шанлин, и стал простым крестьянином. В четырнадцать лет он ушел в армию и семнадцать лет не возвращался в родные края. Но теперь он решил пустить корни и решительно и бесповоротно остаться тут навсегда.

Семья Папаши Упрямца была бедной, она состояла из восьми человек: дедушка, бабушка, отец, мать, два младших брата, младшая сестра и он сам. Но при разделе земли ему ничего не досталось, потому что он служил в гоминьдановской армии. Папаша Упрямец рассердился, считая это несправедливым. Он ездил в деревню, чтобы привести свои аргументы, ездил в волость, но на самом деле никаких аргументов не приводил, а просто скандалил. И чиновникам деревенского уровня, и волостным он талдычил одно и то же: во-первых, я не выбирал, становиться ли мне солдатом Гоминьдана. Встреченный мной отряд накормил меня, так я и присоединился к ним. Когда я только стал солдатом, Гоминьдан воевал с Японией, верно? А позже, когда Гоминьдан начал борьбу уже с Коммунистической партией, что я мог сделать, чтобы они не сражались? Во-вторых, за восемь лет антияпонской войны и четыре года гражданской у меня много заслуг, я зарубил, застрелил, взорвал как минимум десять с лишним японских чертей, а в солдат Народно-освободительной армии я ни разу не стрелял, проверьте, если не верите! В-третьих, я вернулся домой и стал крестьянином, а вы мне землю не выделяете, это все равно как не выдать солдату оружие, где же такое видано!

У деревенских и волостных кадровых работников на все нашелся ответ-опровержение: во-первых, Гоминьдан, в конце концов, – это реакционная клика, и служить им было неправильно; во-вторых, сколько ты там япошек убил, нам все равно, а что в солдат Народно-освободительной армии не стрелял, мы не верим; в-третьих, земля уже распределена, для тебя ничего не осталось, будем считать, что тебе просто не повезло.

И хотя Папаша Упрямец с детства привык спорить с людьми, кадровых работников деревенского правления и волостного правительства переговорить не смог и признал поражение.

Он возделывал три части двух му земли своей семьи, но не было и сотой доли, полученной на его имя, иначе ему досталось бы больше частей. Так что на самом деле он пользовался долей других членов семьи или, иначе говоря, прочие члены семьи вознаграждали его едой. Как бы усердно он ни трудился, хозяином дома ему не стать, потому что у него не было своей земли.

Мысль заниматься кастрацией свиней, петухов и быков зародилась у него именно из-за отсутствия земли.

И тут нужно начать рассказ с убиения живых существ.

Когда в деревне отмечают Новый год, проводят свадьбы или похороны, никак не обойтись без того, чтоб не забить свинью, овцу или курицу. И вот эту тяжелую работу, связанную с кровью и умерщвлением живых существ, никто не хотел выполнять, да и не многие такое умели. И если еще резать кур с горем пополам люди могли, то для забивания свиней и быков приходилось звать человека из другой деревни, иной раз две-три деревни объедешь, прежде чем соберешь команду забойщиков. Денег приходилось платить немало, помимо богатого угощения надлежало еще дать забойщику с собой большой кусок мяса с костью. Это на самом-то деле того не стоило, но тут уж ничего не поделать.

В тот год умер дедушка Папаши Упрямца, ему было девяносто три года. Когда в деревне уходил из жизни тот, кому перевалило за семьдесят, то, согласно традиции, это уже отмечали как счастливое событие. Кроме родственников, все остальные могли не только есть мясо, но и пить вино, играя в разные игры, то есть номинально-то это были похороны, а на деле все участвовали в празднично-увеселительном мероприятии. И уж на похороны девяностотрехлетнего дедушки точно надо было потратиться с размахом. Жирная свинка весом в сто пятьдесят килограмм, которую держали дома, прекрасно подходила для большого пира. Забить свинью и устроить праздник для односельчан – это было желание дедушки еще при жизни.

Специально приглашенного для забоя свиньи человека, как водится, предстояло наградить за труды. В других семьях это не вызывало вопросов, все единодушно соглашались. Но в семье Папаши Упрямца было не так. Папаша Упрямец решительно высказался против того, чтобы приглашать специального человека для забоя свиньи, не одобрял он и не мог принять помощь, за которую следовало платить. Когда односельчане помогали заколоть свинью или быка, их потом кормили раз или два, что вполне справедливо и логично, но давать еще и с собой хорошее мясо на кости – это чересчур! Другие члены семьи тоже не хотели этого делать. Вопрос заключался лишь в том, где найти человека, согласного безвозмездно помочь и который при этом хорошо знает свое дело?

Папаша Упрямец сказал: Всего-то навсего убить свинью? Не верю, что это сложнее, чем убить японского черта. Я буду орудовать ножом, а оба моих младших брата и два кузена пусть помогают.

Возникла еще одна проблема: все члены семьи носили траур, постились, и как тут лично убивать живое существо?

Папаша Упрямец произнес: Можно считать, что убиваем черта. За убийство черта на нас же не падет гнев Небес? Это так же, как я убивал японских чертей.

Таким образом, Папаша Упрямец и его родные и двоюродные братья решили: была не была. Они зажали свинью, снесли ограду свинарника, подтащили стапятидесятикилограммовую тушу, подняли ее и уложили на плотницкий верстак. Упрямец встал в так называемую «стойку всадника» – базовою стойку в ушу, – одной рукой зажал свинье рыло, в другую взял нож, прицелился в горло, а потом с силой ударил, повернул рукоятку ножа и выдернул. В то же мгновенье кровь хлынула, как горный водопад, и потекла в таз для умывания диаметром более полуметра.

Свинья была ранена в жизненно важный орган и без особой борьбы вскоре умерла. Прочие мелкие задачи – побрить щетину, вскрыть живот и выпотрошить, разделить на части – поручили работникам кухни.

Папаша Упрямец и его братья с кузенами смыли с себя кровь и грязь и вернулись к гробу дедушки, чтобы выполнить долг сыновней почтительности. На их лицах застыли смятение и растерянность, они никак не могли успокоиться; больше всего они боялись, что душа дедушки не будет избавлена от мучений в загробном мире, что на него падет кара небесная, и пусть Папаша Упрямец и уверяет на словах, что не боится призраков, но на самом-то деле втайне испытывал страх перед ними.

Через год после похорон дедушки, когда один из младших братьев стал рабочим, а один кузен – солдатом, появились счастливые предзнаменования, и только тогда страх полностью исчез и на сердце стало спокойно. Папаша Упрямец поверил, что дедушка одобрил убийство свиньи, послал благословение с Небес и начал приносить семье счастье.

С этого времени, когда в Шанлине нужно было забить свинью или быка, уже не просили кого-то из других деревень, потому что в деревне был свой, готовый забойщик – Папаша Упрямец. Когда он забивал свинью, то ничего не просил взамен, только лишь поесть один раз.

Проблема забоя скота была решена, но для кастрации домашней скотины все равно приходилось звать человека со стороны, как и в случае с крупными государственными проектами того времени, когда основные технологии опирались на специалистов из СССР.

При разведении кур, свиней, овец их нужно не только растить, но и кастрировать. Кастрировать даже важнее, чем забивать, и делать это следует более осторожно. Только кастрированное животное будет расти быстрее и становиться жирнее, это как удобрение для зерновых, от которых урожай богаче. Если при кастрации по неосторожности перестараться, то животное или птица умрет, и тогда ущерб будет велик. И если делать это небрежно, кое-как, – такое тоже не пойдет, так как животные станут не пойми кем – то ли самцом, то ли самкой, и жирка у них не прибавится, и жизнь их станет мучением. Поэтому подобный род деятельности требует особых технических навыков, это же практически как работа врача, и такого специалиста можно даже назвать ветеринаром.

Однажды, когда Папаша Упрямец резал свинью, односельчанин сказал: Ты только и умеешь, что забивать свиней, а кастрировать их не можешь. Вот если бы умел – это было бы настоящее мастерство.

Папаша Упрямец остался недоволен его словами: Что это за «настоящее мастерство» такое – кастрировать свиней? Я и человека могу кастрировать, веришь? Давай-ка на тебе попрактикуюсь!

Но этот земляк вдохнул предпринимательский энтузиазм в Папашу Упрямца, долгое время пребывавшего в тяжелом положении из-за отсутствия земли. Он решил сделать кастрацию свиней, петухов и баранов побочным или даже основным видом своей деятельности. Прежде всего ему требовался наставник, чтобы овладеть мастерством.

Однако он обошел всех специалистов по кастрации в радиусе пятидесяти ли вокруг, и никто не соглашался учить его: с появлением еще одного конкурента у этих мастеров станет меньше средств к существованию.

Так что ему ничего другого не оставалось, кроме как учиться самостоятельно. Он купил и довел до ума комплект инструментов для кастрации птицы и животных. Ланцет, хирургическая игла, нитки для швов, щипцы, вата и йод – все необходимое заготовил, о чем только мог подумать, примерно столько же оборудования, сколько нужно для хирургической операции в больнице.

Когда Папаша Упрямец почувствовал, что готов, домашние свиньи, петухи и бараны стали первыми объектами его практических упражнений. Все домашние животные, которых он кастрировал, погибли. Их тела он использовал для последующих упражнений и практиковался, пока они не начинали дурно попахивать. Когда таким образом перемерла вся птица и домашний скот в его семье, Папаша Упрямец решил использовать для своих тренировок свиней, петухов и баранов дядиных родственников, что вызвало протест с их стороны. Тогда Папаша Упрямец сказал им:

Если животное или птица погибнет, я заплачу компенсацию в соответствии с ценой взрослого животного, предназначенного на убой. А если кастрация пройдет успешно, то денег или каких-то вещей я с вас не возьму. Возможно, вы думаете: а вдруг я случайно в процессе кастрации убью свинью или быка и не смогу выплатить компенсацию. Тогда взгляните на мои зубы, вот на эти четыре.

Папаша Упрямец широко открыл рот, вышел на улицу, чтобы солнечный свет осветил темную полость его рта.

Семья дяди один за другим заглядывали туда, во рту Упрямца четыре зуба сияли золотом.

Папаша Упрямец произнес: Эти четыре зуба сделаны из золота, за любой из них можно купить ваш дом и еще останется, что уж тут говорить о свинье, петухах или быке.

Кто-то из родственников дяди спросил: Твои золотые зубы правда из настоящего золота?

Упрямец ответил: По-вашему, я выдрал хороший зуб и вместо него вставил не золотой, я что, с ума сошел? Я псих, что ли?

А откуда у тебя золото? – снова спросил родственник дяди.

Я больше десяти лет был солдатом, во время войны с японцами захватывал трофеи, а когда сдавал их начальству, то мне потом выделяли часть, так вот и накопил.

А как тебе в голову пришла идея сделать зубы?

Папаша Упрямец ответил: Если не зубы, то мне его что, в задницу надо было засунуть? Оно бы там надежнее хранилось?

Раз у тебя есть такое богатство, зачем ты тогда учишься кастрировать свиней, петухов и баранов?

Как же много вопросов задает ваша семья, да еще и вопросы все такие тупые. Не буду я кастрировать скот для вас! – сказал Папаша Упрямец, он разозлился. И еще вам скажу – не смейте никому рассказывать, что у меня золотые зубы. Если кто проболтается, я на том попрактикуюсь вместо скотины!

Под воздействием угроз и обещаний будущих выгод семья дяди поколебалась-поколебалась да и отдала своих петухов, свинью и барана Папаше Упрямцу для того, чтобы он набил руку.

В подтверждение поговорки «терпение и труд все перетрут» Папаша Упрямец напрактиковался на животных дяди и действительно добился успеха. Ни одно из кастрированных им животных – ни свинья, ни баран, ни петухи – не погибло, они все выжили. В первые несколько дней после процедуры они были слабыми, подавленными, не хотели есть и спать, однако по прошествии времени ситуация изменилась. Пережившие боль кастрации животные стали спокойными, бодрыми, с удовольствием ели и спали, у них вообще не было иных желаний, кроме как жрать и спать, они стали словно евнухи, что попали во дворец и от всего сердца начали служить императорскому дому.

Постепенно односельчане признали мастерство Папаши Упрямца, и через полгода его услугами была охвачена вся деревня, можно сказать, он стал монополистом. Его техника кастрации становилась все более совершенной, процент погибших животных и уровень чистоты выполнения процедуры были совершенно такими же, что и у тех специалистов, которых приглашали раньше. А самое главное – он осуществлял кастрацию и свиней, и баранов, и петухов, то есть был универсалом. Он не походил на других мастеров кастрации, которые специализировались только на каком-то одном виде животных – кто-то кастрировал только свиней, кто-то – только баранов; кто кастрировал баранов – не мог кастрировать петухов, а кто кастрировал петухов, не умел кастрировать баранов, техника выполнения была однообразной, каждый занимался только своим направлением. Раньше для свиней, петухов и баранов нужно было приглашать трех разных специалистов, а сейчас было достаточно одного Папаши Упрямца, да еще и плату он брал небольшую.

Со временем деятельность Папаши Упрямца распространилась за пределы родной деревни. Его непрерывно специально приглашали жители из других мест. У него появился фиксированный доход, который был выше, чем если бы он занимался земледелием. А самое важное – у него больше не было ощущения, что он хуже других из-за того, что у него нет своей земли. Благодаря тому, что он освоил свое ремесло, ему удалось сохранить золотые зубы. И пока его путь в этой профессии все ширится, а в жизни сохраняются какие-то гарантии, то зубы его и впредь останутся на месте.

Холощение свиней, петухов, овец успешно продолжалось много лет, и вот однажды к Папаше Упрямцу пришел человек с просьбой кастрировать быка.

Это был младший брат Хуан Дабао, старосты деревни, по имени Хуан Сяобао.

Хуан Сяобао было тридцать пять лет – столько же, сколько и Папаше Упрямцу. В детстве они дружили, а потом Упрямец ушел в армию, и они не виделись более десяти лет, встретились они вновь уже как чужие люди и больше не были друзьями. Хуан Сяобао воспользовался связями своего старшего брата-старосты и не только получил лучший участок земли, ранее принадлежавший помещику, но и женился на самой младшей из его многочисленных жен. Это была молодая, красивая и образованная девушка по имени Цинь Имянь, которую после развода с помещиком вынудили стать женой неграмотного, да еще и страшного на вид Хуан Сяобао. Проще говоря, Хуан насильно завладел ею. По этой причине Папаша Упрямец презирал его, полагая, что тот ничем не отличается от тирана-помещика до Освобождения. Хуан Сяобао, в свою очередь, тоже презирал Папашу Упрямца, так как тот был солдатом армии Гоминьдана, то есть считался вредным элементом.

И вот сегодня презиравший Папашу Упрямца Хуан Сяобао пришел попросить Папашу, который тоже его презирал, кастрировать быка, да что бы это значило? Он признал свое поражение или сменил отношение к Папаше Упрямцу?

В доме Упрямца Хуан Сяобао положил табак и алкоголь, принесенные в качестве подарка, и обратился к нему с просьбой.

Папаша Упрямец остолбенел, а потом разозлился.

Жители деревни разводили коров, и хотя иногда ели говядину, никогда не убивали быков и не холостили их. Крупный рогатый скот – это сокровище крестьянской семьи, он – как сильные дополнительные рабочие руки. В благодарность за службу, даже когда бык старел и не справлялся со своими обязанностями, его не убивали и не кастрировали. Только если он умирал от несчастного случая, старости или от болезни, тогда люди ели говядину. По крайней мере, жители деревни Шанлин и окрестных сел относились к быкам именно так, и к собакам тоже. Коровы и собаки – два самых преданных человеку животных, поэтому-то в отрасли разведения и кастрации животных были те, кто кастрировал петухов, свиней и баранов, но никто не холостил быков или собак. Так что, услышав просьбу Хуан Сяобао, Папаша Упрямец посчитал ее абсурдной и постыдной, на это еще и наложилась неприязнь к самому Хуану, поэтому гнев его был особенно силен.

Для начала он вышвырнул за дверь подарок Хуан Сяобао, а потом сказал: Тебя я выкидывать не буду, пожалуйста, выметайся сам.

Хуан Сяобао произнес: Мой бык сошел с ума.

А я думаю, это ты сошел с ума.

Он сошел с ума – бодает и пинает людей.

Папаша Упрямец посмотрел на пах Хуана: Он ведь не разбил тебе яйца?

Он боднул и ранил мою жену.

Папаша Упрямец оторопел. То, что бык напал на Цинь Имянь, жену Хуана, привлекло его внимание, он отнесся к этому серьезно. Тут не кастрировать, тут забивать надо, сказал он.

Если его забить, то кто будет мне помогать пахать землю? Я не хочу, чтобы мы с женой страдали.

А если кастрировать, то бык больше не станет вредить людям?

Естественно! Если его кастрировать, он сделается покладистым, как те свиньи, петухи и бараны, да и как человек тоже – я про евнухов.

Я никогда не холостил быков. Думаю, это как кастрировать барана, разве что быки крупнее и сильнее, вот и все. Надо его хорошенько зафиксировать, и тогда пройдет легко.

На словах-то легко…

Если бык умрет, я не стану винить тебя и компенсацию требовать тоже не буду.

Все эти разговоры дали Папаше Упрямцу процентов на семьдесят представление о быке, но согласился он не сразу. Сначала хотел посмотреть, точно ли жена Хуана Цинь Имянь была ранена быком.

На зеленом кукурузном поле грациозная женщина прореживала и окучивала только появившиеся ростки. Трудилась внаклонку, билась над полем, ни дать ни взять рыбка, выброшенная на песчаную отмель. То и дело она хваталась за поясницу, словно испытывала невыносимую боль. Сейчас она стояла спиной к Папаше Упрямцу, да еще и на большом расстоянии, но хотя лица ее и не было видно, ясно было, что это жена Хуан Сяобао – Цинь Имянь.

Папаша Упрямец стоял и смотрел, будто ожидал, что она почувствует на себе взгляд, выпрямится и обернется. Но Цинь Имянь так и выпрямилась, а наоборот, наклонялась все ниже и ниже, пока вдруг не нырнула в ярко-зеленые листья кукурузы и не упала на землю.

Папаша Упрямец метнулся туда стрелой и поднял Цинь Имянь.

Он увидел ее прекрасное лицо совсем близко и был поражен: нос посинел, а глаза опухли, кровоподтеки повсюду. Все ее тело было избито, она даже стоять не могла без поддержки Папаши Упрямца.

Цинь Имянь увидела, что поднял ее Папаша Упрямец, ее глаза сверкнули из-под набухших век. Она быстро осознала, что чужой мужчина видит изуродованную половину ее лица, поэтому отвернулась и прикрылась волосами, как будто спряталась во внутренних покоях, закрыв вход занавеской.

Это то животное сделало? – спросил Папаша Упрямец.

Цинь Имянь кивнула.

Короткий жест подтвердил ситуацию для Папаши Упрямца, справедливый гнев, словно катящиеся с горы камни, наполнил его грудь, Папаша отпустил Цинь Имянь и в страшном возмущении стремительно проскакал вдоль борозды на кукурузном поле – точно повозка, несущаяся вниз по склону.

Виновный в преступлении бык и Хуан Сяобао предстали перед Папашей Упрямцем. По сравнению с уродливым и мелким Хуаном мощный огромный бык выглядел красавцем. У него была блестящая, гладкая рыжая шерсть, мягкая и чистая как шелк – казалось, кто-то каждый день моет и приглаживает ее. Его глаза размером с медную монету излучали добрый, милосердный свет. Как же мог такой добродушный бык совершить столь жестокое злодеяние?

Стоявший в стороне Хуан Сяобао пояснил: Вот он – главный хулиган. Как увидал мою красавицу жену – так и давай постоянно приставать к ней.

Пояснение Хуана помогло принять окончательное решение, в результате Папаша Упрямец твердо решил холостить рогатого приставалу.

Бык и Хуан Сяобао вызывали у Папаши Упрямца одинаковое отвращение, но в этот момент кастрировать предстояло быка, для чего потребна была помощь Хуана. Папаша Упрямец попросил его принести вина.

Бык выпил поднесенные хозяином полведра рисового вина и захмелел. Хуан Сяобао связал его ноги, а Папаша Упрямец прикрыл ему глаза полотенцем.

Папаша развернул и пустил в ход специальные щипцы для кастрации, он в два счета удалил репродуктивный орган быка.

Окровавленный орган забрал Хуан Сяобао со словами, что будет на нем настаивать вино.

Папаша Упрямец остановил кровь быку, продезинфицировал рану, удостоверился, что нет угрозы для жизни, и, пока бык был еще одурманен, собрал свои вещи и ушел.

Выйдя из хлева, он увидел Цинь Имянь, которая возвращалась домой после работы. Она уставилась на Папашу – мастера кастрации, руки которого были в свежей крови, и на своего мужа, несущего что-то окровавленное, улыбка сбежала с ее лица, словно у невольного соучастника преступления.

Папаша Упрямец смотрел на застывшую в изумлении оскорбленную и избитую женщину и продолжал улыбаться, словно пытаясь объяснить, что помог отомстить за ее страдания.

С того самого дня Папашу Упрямца стали преследовать кошмары. Он видел одного и того же незнакомого мужчину, который требовал у него какую-то вещь. Но Папаша не знал, кому он должен и что именно должен. Когда человек этот являлся, он преследовал Папашу Упрямца до края пропасти, и тот весь покрывался потом.

Однако он заметил, что после кастрации быка состояние Цинь Имянь ничуть не изменилось, она по-прежнему получала увечья. Каждый раз, когда он встречал ее, он видел, что кровоподтеки на лице и синяки были свежие, травмы появлялись то тут, то там, и не было момента, чтобы это прекратилось и все зажило.

Самое странное заключалось в том, что Цинь Имянь часто появлялась рядом с кастрированным быком, пасла его. Она прекрасно обращалась с ним, сама собирала для него молодую травку, старательно оберегала его, а бык послушно следовал за ней, не отходя ни на шаг. Да они были просто не разлей вода, жалели друг друга, не похоже, что в прошлом он как-то ей вредил.

Папаша Упрямец ничего не понимал. В тот день он увидел, как Цинь Имянь моет быка у реки, и прямиком направился к ней. Цинь Имянь увидела, что он приближается, выпрямилась резко, как шлагбаум, и закрыла собой быка, словно опасаясь, что ему снова причинят боль. Папаша Упрямец спросил эту странную женщину: Почему ты все еще с этим животным? Он что, недостаточно тебе навредил?

Цинь Имянь ответила: Он не причинял мне боль. Никогда.

Я же тогда спрашивал тебя: то животное сделало с тобой такое? Ты кивнула. Что это все значит?

Цинь произнесла: О каком животном ты говоришь? Мой муж – животное, вы – животные!

Папаша Упрямец все понял. Оказывается, она неверно его поняла, Папаша-то назвал животным быка, а она подумала, что он говорит про ее мужа. Боль причинял ей муж, а вовсе не бык. Хуан Сяобао одурачил его.

После того как Папаша Упрямец отпинал Хуана, а потом приставил нож для кастрации к его корешку, тот живо раскололся и выложил всю правду:

Еще до того, как Цинь Имянь стала женой помещика, у нее был возлюбленный. Когда ее выдали замуж, он все равно продолжал любить ее и ждать. После Освобождения она наконец разорвала связи с помещиком, но замуж-то вышла за Хуан Сяобао, а не за прежнего возлюбленного. Тот очень сильно переживал и в конце концов повесился. А потом переродился в быка. С этого момента судьбы Цинь и ее возлюбленного, перевоплотившегося в быка, были связаны. Она поверяла ему свои сокровенные мысли, обожала его, была к нему внимательна, заботилась о нем. Могла проговорить с ним полдня, постоянно гладила его. А к своему мужу Хуан Сяобао, который только прикидывался человеком, была холодна, и как бы он ее ни воспитывал, как бы ни бил, она не раскаивалась. Поэтому Хуан Сяобао и пришел к Папаше Упрямцу с просьбой кастрировать быка. Когда дело было сделано, Хуан Сяобао успокоился по поводу жены и быка, однако Цинь Имянь была к нему все так же холодна. И он продолжил бить ее: либо чтобы побоями заставить ее полюбить его, Хуан Сяобао, либо чтобы уж забить до смерти.

Показания Хуан Сяобао отражали не столько истину, сколько его фантазии. Это было или наваждение, или безумная одержимость – причинять вред несчастной женщине и невинному быку, калечить их. А Папаша Упрямец, вне всякого сомнения, стал его пособником.

Нож для кастрации царапнул по корешку Хуана, разрезав штаны. Хуан Сяобао решил, что Папаша Упрямец и впрямь сделает это, и так перепугался, что с того часа сошел с ума и начал хиреть.

Однако и Папаша Упрямец больше не занимался кастрацией и всячески противился убийству живых существ. При встрече с домашним скотом или птицей старался держаться подальше. Он раскаялся и хотел загладить былые грехи, всем сердцем стремился к добру и, как и прежде, ненавидел плохих людей и боролся со злом. И уж с той поры и до нынешних времен, когда ему стукнуло сто, люди в деревне звали его не Папаша Упрямец, а Будда.

Глава 4

Судебное разбирательство

1

Судя по всему, тот брачный спор, который случился в семидесятые годы, был решен неверно.

Каждый раз, вспоминая это дело, наблюдая за его последствиями и обдумывая их, солнечным днем или темной ночью Папаша Упрямец всегда испытывал беспокойство, даже страдания, как преступник, преисполненный запоздалого раскаяния. Если бы можно было начать сначала, то он все решил бы не так.

Шел 1973 год. В том году случились два больших события, которые стали сильным потрясением для шанлинцев, это было что-то невообразимое. Первое – предательский побег Линь Бяо[8], разбившегося в Ундерхаане. Жившие в голоде и холоде шанлинцы никак не могли понять одного: как такой человек, как Линь Бяо, с высокой зарплатой и возможностью есть лапшу сколько угодно, мог предать Родину? А второе событие – спор между двумя мужьями за Цинь Гуйе. Большинство женского населения Шанлина не могло взять в толк: ведь обычно у мужа было несколько жен, так почему же у Цинь Гуйе несколько мужей? А большинство мужского населения хотели узнать, который из двух сражающихся за нее мужей – настоящий? Или кто из старший муж, а кто второй?

Гибель Линь Бяо не затрагивала шанлинцев лично, к тому же у государства уже имелось твердое мнение на сей счет. А вот то, что у Цинь Гуйе оказалось два мужа, – это произошло в их деревне, и шанлинцам пришлось вмешаться, и все тут.

Так получилось, что авторитетом для решения гражданских дел деревни Шанлин, вне всякого сомнения, обладал Папаша Упрямец. А уж в таком сложном, запутанном и крайне необычном случае расследование и последующее решение не мог вынести никто, кроме него.

Папаша Упрямец был уважаемым человеком у нас в деревне Шанлин, никто в этом не сомневался. Он участвовал в войне с японцами, в обычном отряде и в заградотряде. В сражениях с японскими дьяволами строго следовал военному закону и не считался с родственными связями, расстреляв множество сбежавших с поля боя офицеров и солдат. Он все это нам рассказывал, и мы ему верили. С тех пор, как я себя помню, так и повелось: если в деревне возникало неразрешимое дело, жители обращались к нему, и он все решал.

В том году мне было девять, а значит, Папаше Упрямцу – пятьдесят три, потому что он всегда был старше меня на сорок четыре года. Пятидесятитрехлетний Папаша до сих пор оставался холостым, а это означает, что у него никогда не было жены. Может ли неженатый человек решать споры между супругами? Ответ – конечно, может. Деревенские жители все без единого возражения выдвинули кандидатуру Папаши Упрямца на роль судьи по возникшему брачному спору, и это показывало, с каким доверием к нему относились.

Было самое начало зимы, в школу, где я учился в третьем классе, понабилось народу. Длинная газовая лампа свисала с балки, как созревшая тыква-горлянка. Изрыгаемый ею белый свет падал на болезненные лица истощенных людей.

В первом ряду сидели Цинь Гуйе и оба ее «мужа». Сейчас я пишу слово «муж» в кавычках потому, что Цинь и мужчины, с которыми у нее были супружеские отношения, не обращались в администрацию коммуны для регистрации брака, так что ни один из браков не мог считаться законным. Но в те времена это не имело особого значения, так что объективно и фактически у Цинь Гуйе было именно два мужа. Помню, что одного из них звали Лань Мао, а второго – Вэй Цзяцай. Лань Мао был родом из других мест, а вот Вэй Цзяцай – из нашей деревни. Лань был белолицым, утонченным и воспитанным, а Вэй Цзяцай – смуглым здоровяком. Они сидели по обе стороны от Цинь Гуйе, один справа, другой слева, как два терновых куста возле букета цветов.

А дальше расселись односельчане, которые пришли послушать разбирательство, сидели на столах и табуретках, толпились даже в проходе, и постоянно прибывали все новые и новые любопытствующие. Те, кто не смог попасть внутрь, стояли за дверьми, подглядывая через окна или двери. Так как был вечер и работа окончилась, практически все жители деревни заявились сюда, в школу. Было более оживленно и шумно, чем днем во время занятий. Пришли-то не столько проследить за тем, как решится дело, сколько побалабонить да развеяться. В нашей захолустной деревеньке одинокие люди особенно нуждались в собраниях и развлечениях.

Папаша Упрямец стоял за кафедрой лицом к аудитории, словно учитель перед учениками. А люди снизу взирали на него, как ученики на учителя. Порой он садился, порой вставал, так же вел себя и мой учитель: тот во время урока всегда стоял и садился, только когда ученики тихо занимались самоподготовкой и делали домашнюю работу. Папаша Упрямец сидел во время рассмотрения дела и вставал, когда внизу поднимались шум и волнение. Но и стоя, и сидя Папаша Упрямец выглядел внушительно и мужественно, как дерзкий, крепкий бык.

В тот момент Папаша Упрямец, к которому было приковано всеобщее внимание, восседал в своей рваной шапке и старой одежде со строгим и торжественным видом, точь-в-точь честный и неподкупный судья Паньгуань[9]. Для начала он попросил стороны по очереди изложить факты, причины произошедшего и свои требования. Процесс заседания теперь и впрямь стал походить на судебное следствие.

Основываясь на высказанном всеми сторонами, факты и причины произошедшего, а также претензии сторон были следующими:

В позапрошлом году у Вэй Цзяцая была жена, женщина из других мест. Откуда именно – никто в деревне не знал, возможно, и сам Вэй Цзяцай был не в курсе. Ходили слухи, что он купил ее у торговцев людьми, но никто не проводил расследования, и это ничем не было подтверждено. В общем, у Вэй Цзяцая была жена. Доказательством того, что эта женщина из чужих мест сделалась его женой, было то, что они пригласили сельчан на свадебный пир. От каждого дома в деревне пришло по представителю, и они лично стали свидетелями того, как новобрачные совершают поклонение духам Неба и Земли, а также родителям. И это гораздо важнее, чем получить свидетельство о браке в администрации народной коммуны. Поэтому что касается вопроса, пошли ли они в администрацию за свидетельством, – это никого не волновало.

Через несколько дней после свадебного пира жена Вэй Цзяцая отправилась работать в поле. И только когда она зарегистрировала трудовые единицы, люди узнали, что ее зовут Цинь Гуйе.

Цинь Гуйе и Вэй Цзяцай вели супружескую жизнь, как и любая другая пара в деревне, днем они работали в поле, зарабатывая трудоединицы, а ночью, специально или нет, занимались процессом, приводящим к рождению детей. В начале лета прошлого года Цинь Гуйе родила ребенка – мальчика. Мальчик родился недоношенным: Вэй Цзяцай и Цинь Гуйе поженились зимой позапрошлого года, и даже если бы он был зачат в самый день свадьбы, все равно прошло менее девяти месяцев, так что это в любом случае были преждевременные роды. Вэй Цзяцай обожал малыша, ведь это был мальчик. И он также с особой любовью стал относиться к матери, давшей ему жизнь, – то есть к своей супруге, больше не бил и не ругал ее.

В начале зимы нынешнего года, когда ребенку исполнилось почти полтора, в деревню Шанлин пришел мужчина, он искал дом Вэй Цзяцая и заявил, что он-то и есть муж Цинь Гуйе и собирается забрать ее с собой. Этим мужчиной был Лань Мао.

Внезапное появление Лань Мао застало Вэй Цзяцая врасплох, он не знал, что делать, неожиданная беда ворвалась в благополучный быт. Кроме него у Цинь Гуйе есть еще один муж – как такое возможно? Что все это значит?

Эти вопросы были адресованы Цинь Гуйе, ведь проблема заключалась именно в ней. Перед лицом мужа, пришедшего вернуть ее, и мужа, которому она теперь принадлежала, Цинь Гуйе оказалась словно зажатой между двумя скатившимися в долину с двух сторон огромными валунами, очевидно, что тут ей не отвертеться. И ей пришлось дать ответ.

Оказалось вот что: когда-то Цинь Гуйе была невестой Лань Мао, она воспитывалась в его доме, их просватали еще в детстве. В пятилетнем возрасте Цинь поселилась в доме семьи Лань и жила бок о бок с двухлетним Лань Мао. Тот был еще младенцем, слабым и чахлым, как белый зайчик; целыми днями хныкал и какал без остановки. Таким болезненным он был с рождения, никакими лекарствами его не могли вылечить. Даже врач объявил, что ничего сделать нельзя. Пошли к гадателю и тут-то узнали, что отвести беду от больного можно лишь проведя свадебный обряд. Поэтому семья Лань стала повсюду искать женщину с подходящим гороскопом, чтобы выдать замуж за Лань Мао и тем самым изгнать темные силы-инь и вернуть светлые силы-ян и вот так-то избавить его от хворобы. Можно считать, им повезло, вскоре в семье Цинь в соседнем селе они нашли подходящую девочку. Это был второй ребенок в семье – Цинь Гуйе. У нее остались еще одна старшая сестра и четыре младших сестренки, а братьев не было ни одного. Легко догадаться, что брак сговорили очень быстро. Цинь Гуйе переехала в дом семьи Лань и стала женой двухлетнего Лань Мао. Каждый день она носила его на руках, развлекала, кормила, деткалась с ним, засыпала рядышком. И словно по волшебству состояние Лань Мао начало улучшаться, в четыре года он заговорил, в пять начал ходить, и хотя говорил и ходил он медленнее, чем сверстники, и да и здоровье у него было слабее, чем у детей его возраста, но он хотя бы был жив.

Когда Лань Мао исполнилось девять лет, он пошел в начальную школу, а после ее окончания – в среднюю. Тут-то он набрался собственного разумения, взбунтовался и больше не соглашался признавать Цинь Гуйе своей женой, заявлял во всеуслышание, что собирается аннулировать родство с семьей Цинь. С Цинь Гуйе они больше не были близки, при встрече вели себя словно незнакомцы. Он даже избегал встречаться с ней лицом к лицу и не возвращался домой, пока там была Цинь Гуйе.

Наконец Цинь Гуйе покинула дом семьи Лань. Куда же она отправилась? Лань Мао считал само собой разумеющимся, что она вернулась к своей семье.

После окончания средней школы Лань Мао начал работать – он стал кадровым работником в народной коммуне Люхэ в уезде Ишань. Не прошло и двух лет, как его уволили по каким-то причинам, и он вернулся в родные края.

И тут-то, став крестьянином, Лань Мао преисполнился раскаяния и решил вернуть Цинь Гуйе. Он отправился в дом семьи Цинь, где и выяснил, что она пропала уже много лет назад. На коленях он признал свои ошибки и умолял семью Цинь простить его, клятвенно обещал разыскать Цинь Гуйе, чтобы продолжить быть с ней мужем и женой.

Найти-то ее он нашел, но у нее уже был другой мужчина, и к тому же она успела родить ребенка. Лань Мао с этими фактами не считался, он по-прежнему считал ее своей женой. Но согласится ли с этим Вэй Цзяцай, который также считал ее своей женой? Удар кулаком послужил ответом. Второй раз он бить не стал, потому что Лань Мао был слишком слаб, не выдержал бы, он и от одного-то удара отлетел в угол, ударился о лемех, и у него изо рта и носа хлынула кровь. К тому же Цинь Гуйе остановила Вэй Цзяцая, не позволила ему бить дальше.

Согласна ли она или, другими словами, хочет ли она уехать с Лань Мао? Или предпочитает остаться с Вэй Цзяцаем? Она совершенно растерялась, не могла принять решение.

Таким образом, спор перешел на новый уровень, перерос из чисто семейного в общедеревенский и был передан на рассмотрение Папаше Упрямцу.

Теперь все факты и причины этого дела, а также требования сторон были представлены и высказаны открыто, как говорится, «вода спала – камни обнажились», то есть все было очевидно. Спорящие стороны и зрители, затаив дыхание, ждали решения Папаши Упрямца.

Папаша Упрямец сидел, закрыв глаза. С того момента, как закончились рассказы и были даны ответы на вопросы, его глаза так и оставались закрытыми, казалось, он уснул, но на самом деле он пребывал в глубоких раздумьях. Большинство сознавало, что это чрезвычайно сложное дело, не зря ведь говорят, что и «самому честному чиновнику трудно понять, кто прав в семейном споре, а кто нет», и каким бы ни был правильным человеком Папаша Упрямец, принять решение и ему было сложно. Сейчас, в новом обществе, у Цинь Гуйе может быть только один муж, но кто же должен им стать – Лань Мао или Вэй Цзяцай? Лань Мао? С раннего детства они были супругами, о чем договорились их родители. И хотя он когда-то аннулировал этот брак, документа об этом не существовало, и номинально Цинь Гуйе все еще оставалась его женой. Вэй Цзяцай? Он действительно живет вместе с Цинь Гуйе, и у них есть ребенок, «придет вода, образуется арык», «тыква созревает, черенок отпадает», разве можно сказать, что они не муж и жена? Да, и у Лань Мао, и у Вэй Цзяцая имелись основания называть себя мужем Цинь Гуйе. Что же касается законности этих оснований, то ее не было ни у одного, ни у другого, потому что ни один из них не регистрировал свой брак в администрации коммуны, у них не было свидетельства о браке в красной обложке. Ну и что тут делать? Как следует решить это дело?

Папаша Упрямец наконец открыл глаза, после долгих размышлений он оглядел всех ясным взором и произнес: Это дело требует дополнительного расследования, которое будет вестись отдельно, и допрос тоже будет проводиться отдельно. А сегодня на этом все, решение пока вынесено не будет. Можете расходиться.

Все были разочарованы, сельчане хотели продолжения, нехотя они разбредались, как овцы, которых загоняют в хлев.

Лань Мао некуда было пойти, поэтому ночь он провел в пустом общежитии для учителей при начальной школе. Та пустая комната в общежитии в действительности была комнатой моего отца. Он преподавал в начальной школе Шанлина, а так как наш дом находился близко от школы, он в общежитии не жил. Обычно его комната использовалась для подготовки занятий или наказания учеников, не соблюдающих дисциплину. Когда в тот вечер Лань Мао устроился там спать, я отнес ему из дома одеяло и еще немного поесть.

Лань Мао согрелся и поел, он устроился в комнате, как бродячий кот в приюте для животных, и спросил, глядя мне вслед: Он поможет мне?

Я подумал, что он имеет в виду Папашу Упрямца, и спросил: Знаете, почему его зовут Папаша Упрямец?

Лань Мао ответил: Он тут самый крутой, так?

Я-то раньше думал, что Папашу Упрямца так прозвали, потому что он все время со всеми упрямо препирается, а Лань Мао вот так истолковал его прозвище.

Верно, сказал я.

Ну тогда я спокоен, произнес Лань Мао.

Следующий день был воскресенье, занятий в школе не было. Проходя мимо нашего дома, Папаша Упрямец прихватил меня с собой со словами, что у него есть для меня одно поручение.

Когда мы пришли, на школьной спортплощадке Папаша Упрямец сказал мне: Сегодня я собираюсь поговорить с Лань Мао, Вэй Цзяцаем и Цинь Гуйе, с каждым по отдельности, и провести свое расследование. Он указал на входы в школу с двух сторон: Следи за ними, не пускай посторонних и не давай подслушивать. Я сначала расспрошу Лань Мао. После этого ты сходишь и позовешь Вэй Цзяцая. А после моей беседы с ним позовешь Цинь Гуйе.

Дав мне такое поручение, Папаша Упрямец пошел расспрашивать Лань Мао.

Я патрулировал школу и полностью сосредоточился на этом задании, как солдат, охраняющий территорию Родины. В воскресенье в школе было пусто и тихо, как в безлюдной долине или пещере. Днем взрослые заняты в поле, так что Папаше Упрямцу действительно удобно тут было допрашивать участников брачного спора и вести свое расследование. Почему он хотел допросить их по отдельности? Я думаю, потому что дело затрагивало семейные тайны. Допрос по отдельности мог защитить личные секреты, и еще так проще узнать правду и установить истину. В этом смысле толкование Лань Мао оказалось верным: Папаша Упрямец, действительно, был самым крутым.

Папаша Упрямец расспрашивал Лань Мао все в том же вчерашнем классе. Сейчас тут были только они двое, говорили с глазу на глаз. Что они обсуждали, какие были вопросы и ответы – я не слушал, потому что Папаша Упрямец сказал: нельзя подслушивать. Я честно ходил туда-сюда и разворачивался далеко от класса.

Времени прошло примерно как два урока, Папаша Упрямец закончил беседу с Лань Мао, я понял это потому, что Лань Мао вышел в коридор и вернулся в свою комнату. Папаша выглянул и махнул мне рукой, и я быстро убежал.

Придя в дом Вэй Цзяцая, я пригласил его пройти со мной. Он следовал за мной по пятам, тяжело дыша и яростно надувая щеки, как свинья, только что перебежавшая от одной кормушки к другой. Когда я только пришел, он как раз бил и бранил Цинь Гуйе, а сейчас хотя и прекратил это делать, но все еще пребывал в раздражении и гневе.

Я внезапно остановился и обернулся к нему: Брат Цзяцай, вы не можете явиться к Папаше Упрямцу в таком состоянии.

Тот опешил: Если не в таком, то в каком?

Вы не можете идти сердитым, сказал я. Если будете злым, Папаша Упрямец расстроится, а если он расстроится, то вынесет неверное суждение.

Вэй Цзяцай поспешно кивнул: Понятно.

Я отвел его в класс. Когда он встретился с Папашей Упрямцем, то был уже спокоен и почтителен. Он послушно сел там же, где и вчера, ноги вместе, руки на коленях, как у подсудимого, решившего честно во всем сознаться.

Я отошел на несколько десятков метров и снова вернулся к классу. Это место притягивало, как магнит. Я на цыпочках прокрался вдоль стены, словно кот, своровавший мясо. Папаша Упрямец говорил, что нельзя подслушивать, но в тот момент я осознал, что подслушивать нельзя только тем, кто к делу не относится, а я-то имел к нему отношение! Я служил посланцем Папаши Упрямца, то есть не был человеком со стороны. Так что я сел на корточках под окном класса и слушал разговор Папаши и Вэй Цзяцая.

Папаша Упрямец: Ты купил Цинь Гуйе у торговца людьми?

Вэй Цзяцай: Да.

Папаша Упрямец: За сколько?

Вэй Цзяцай: Восемьдесят.

Восемьдесят?

Торговец хотел сотню, мне удалось сторговаться до восьмидесяти.

Откуда у тебя столько денег?

Часть я получил, сдавая кровь, часть – продавая змей и рыбу, еще часть – продав рис, а что не хватало – занял.

У тебя есть рис на продажу?

Ради денег пришлось и рис продать.

Что будет есть твоя семья в голодные дни?

Займу у людей, в худшем случае пойду просить милостыню или снова сдам кровь.

Ты купил жену, да еще и родил ребенка, но содержать их не можешь, живете вы плохо, ты виноват перед женой и ребенком, почему бы тебе не отпустить их? Пусть идут жить с другим.

Нельзя! Папаша Упрямец, ни коем случае нельзя!

А если я попрошу Лань Мао возместить тебе те деньги, которые ты заплатил за нее?

Мне не нужны деньги! Мне нужны моя жена и ребенок, они – важнее.

А почему тогда ты бьешь и ругаешь жену?

Это было раньше. С тех пор, как она родила мне сына, я ее не ругаю и не бью. Но сегодня утром не сдержался, отругал и ударил пару раз. Папаша Упрямец, ни в коем случае не возвращайте мою жену этому ублюдку. Обещаю, что больше никогда ее не ударю и ругать не буду. К тому же жена снова беременна, у нас будет второй ребенок.

…

Разговор Папаши Упрямца с Вэй Цзяцаем тоже длился примерно два урока. Я прикинул, что времени прошло достаточно, и покинул свой пост. Когда Вэй Цзяцай и Папаша Упрямец вышли из класса, я уже стоял возле баскетбольной стойки.

Я отвел Вэя домой и позвал Цинь Гуйе.

Я пустил Цинь Гуйе вперед, чтобы она могла идти со своей скоростью. Она опять беременна? Живот у нее правда большой. Если бы я не слышал, что сказал Вэй Цзяцай Папаше Упрямцу, то подумал бы, что она просто пополнела. Эта полная женщина шагала неустойчиво и медленно, лицо у нее было напряженное и взволнованное, как у свиньи, посланной на заклание.

Внезапно она остановилась и развернулась, чтобы вернуться назад.

Я преградил ей дорогу. Папаша Упрямец еще не допросил вас, сказал я.

Цинь Гуйе ответила: Я боюсь.

Папаша Упрямец не ест людей, произнес я.

Я не боюсь Папашу Упрямца.

А чего вы тогда боитесь?

Не знаю.

Я слышал, как Вэй Цзяцай пообещал ему, что больше не будет вас бить и ругать.

Даже если он убьет меня, я готова.

За убийство человека придется заплатить жизнью.

А ты слышал, что говорил Лань Мао?

Не слышал.

То есть то, что говорил Вэй Цзяцай, ты слышал, а почему тогда не слышал, что сказал Лань Мао?

Когда они с Папашей Упрямцем говорили, меня не было ни в классе, ни под окном.

Пусти, дай мне пройти.

Если вы не пойдете к Папаше Упрямцу, он не узнает правду и вынесет неверное решение.

Цинь Гуйе услышала мои слова, подумала-подумала и снова повернулась. Она по-прежнему ступала нервно, как свинья, идущая на заклание.

Я отвел ее в класс, а потом вышел и открыто встал рядом у стены. Если бы Папаша Упрямец выглянул, то сразу бы меня увидел. Он больше не просил меня отойти подальше, вероятно, полагал, что с этого расстояния я ничего не услышу. Но на самом деле я слышал все.

Папаша Упрямец: Цинь Гуйе, как ты попала в дом Вэй Цзяцая?

Цинь Гуйе: Меня продали ему торговцы людьми.

Кто они?

Я не знаю.

Мужчины или женщины?

Двое мужчин.

Я думаю, ты не глупа, как тебя угораздило попасть им в руки?

Я не знала, что они торгуют людьми. А когда поняла, уже не могла сбежать.

Вы с Лань Мао жили супружеской жизнью?

Мы с детства жили вместе, в одной комнате.

Я имею в виду, занимались ли вы с Лань Мао тем, чем обычно занимаются муж и жена?

Нет.

Ты опять беременна?

Да.

Когда Лань Мао пошел в школу, он же хотел расстаться с тобой, ты его ненавидишь за это?

Нет.

Почему не ненавидишь?

Не знаю. Наверное, потому что мы с детства были вместе, не могу его ненавидеть.

А когда Вэй Цзяцай бьет и ругает тебя, ты его ненавидишь?

Нет.

Почему?

Я заслужила.

Ты хочешь уйти с Лань Мао?

Не знаю.

Если бы тебе пришлось выбирать, ты кого выбрала бы – Лань Мао или Вэй Цзяцая?

Но у меня ребенок от Вэй Цзяцая.

Значит, ты хочешь жить с Вэй Цзяцаем?

Но Лань Мао ведь передумал и на самом деле не порвал со мной.

……

Незаметно пролетело и это время двух уроков, разговор Папаши Упрямца с Цинь Гуйе подошел к концу. Они вышли друг за другом, одна – как сдавшая экзамен ученица, другой – как учитель, завершивший свою работу на экзамене. Выражение лиц у обоих было не очень хорошее, как если бы ученик плохо себя показал на экзамене, а учитель от этого тоже не испытывал радости.

К тому моменту все трое участников брачного спора были допрошены и расследование закончено. Уже миновал полдень, начиналась вторая половина дня, мой желудок урчал от голода, а Папаша Упрямец снова дал мне поручение: Сходи и пригласи старосту деревни и твоего отца, а заодно принеси что-нибудь поесть.

Сначала я отправился к отцу и попросил его приготовить поесть. Мой отец был озадачен приглашением Папаши Упрямца и с сомнением спросил: Это же брачный спор, а не ссора школьников, зачем он меня позвал? Я ответил: Если Папаша Упрямец сказал мне позвать тебя, ты обязательно должен пойти.

Затем я побежал к старосте деревни, на ходу я жевал батат. Дом старосты находился на восточной окраине деревни, однако сам он был важной фигурой – по крайней мере, номинально. Думаю, Папаша Упрямец обратился к нему из уважения – или желая, чтобы тот утвердил окончательное решение. На самом деле в то время староста назывался не староста, а глава бригады. И деревня Шанлин называлась не деревней, а «производственной бригадой Шанлин», но людям по-прежнему нравилось называть главу бригады старостой деревни, а производственную бригаду – деревней, это было традиционное название – подобно тому, как на уроках я должен был называть своего отца учителем.

Фамилия старосты была Мэн. Когда я пришел к нему домой, его там не оказалось. На мгновение я забыл, что глава производственной бригады должен руководить работой. Так что я отыскал его среди трудившихся в поле людей. Староста Мэн очень обрадовался, услышав, что Папаша Упрямец зовет его, чтобы проконсультироваться и принять решение по брачному спору. Он поставил ведро с навозом, махнул рукой людям, погруженным в работу и смотревшим на него: Я пошел! Иду выносить окончательное решение!

Когда мы со старостой Мэном прибыли к школе, мой отец уже находился там. Он сидел в боковом ряду, с благоговением взирая, как ест сидящий с другой стороны Папаша Упрямец, – словно младший брат смотрел на старшего. На самом деле отец и правда считал Папашу Упрямца старшим братом, потому что фамилия Папаши тоже Фань, они были из одного поколения, у обоих имелся иероглиф Бао – «сокровище» – в имени, но Папаша был старше моего отца. Не затем ли Папаша Упрямец пригласил отца, чтобы этот дальний двоюродный брат занял с ним одну позицию?

Увидев, что входит староста, Папаша Упрямец харчить не перестал, но больше не заглатывал еду, а начал есть мелкими кусочками, хорошо пережевывая, как будто он тут просто коротает время за трапезой. Староста Мэн и мой отец терпеливо дождались, пока он доест, и тут Папаша Упрямец вытер рот и произнес: Я пригласил вас из-за супружеского спора Цинь Гуйе и ее двух мужей. Прежде чем принять решение, я хотел бы пообщаться с вами. Баоцзун (это имя моего отца), вот вы учитель, человек образованный, знаете законы, и если мое решение будет неправомерным, то выскажите ваше мнение. Лунцай (так звали старосту), вы староста деревни, мое решение должно быть оглашено вами, только так это будет правильно.

Староста спросил: Раз уж дело должно пройти через меня, то не лучше ли нам пойти в сельсовет и там все обсудить?

Папаша Упрямец уставился на старосту и мягко произнес: Тогда позвольте вас сопровождать.

Староста Мэн, мой отец и Папаша Упрямец отправились в сельсовет. Я следовал за ними.

Сельсовет находился рядом со школой, он был очень маленьким, словно небольшой храм. Там было лишь две комнаты, одна – дежурная и радиоузел, а вторая – кабинет. Староста Мэн вытащил связку ключей и открыл дверь в кабинет.

Там стоял прямоугольный стол, и староста Мэн поспешил первым занять центральное место лицом к двери. Выглядело так, будто это место, где он обычно сидит и где должен сидеть. Спинка его стула была выше спинок других стульев. Отец сел с другой стороны, словно подчиненный.

Папаша Упрямец не стал садиться, он стоял и время от времени прохаживался, как командир, собирающийся начать битву или объявить приказ. В процессе обсуждения он то вставал перед старостой и отцом, то заходил им за спину. Взгляды старосты и отца были прикованы к передвигающемуся Папаше Упрямцу, то задерживаясь на одном месте, то перемещаясь вместе с ним, растягиваясь и сжимаясь, словно резинка.

Я быстро сгонял домой и принес термос горячей воды. Благодаря возможности входить, чтобы наливать, а затем подливать им воду, я то и дело попадал в кабинет и мог слышать, о чем они говорят.

Староста сказал: Из двух мужей Цинь Гуйе Лань Мао – первый, а Вэй Цзяцай – второй. В любом деле важна очередность, не так ли? Тот, кто был первым, должен иметь преимущество над тем, кто был вторым. Тот, кто был первым, тот и главнее, а тот, кто был потом, – второй по очереди, я так считаю.

Папаша Упрямец ответил: Это неправильно. Нужно решать в соответствии с реальным положением дел. Если бы важна была очередность и кто первый, тот и главнее, то я, служивший в армии десять с лишним лет, уже бы получил повышение и разбогател, ведь я был бы первым? Но это ведь не так. Солдаты, которые начали служить позже меня, быстрее получали повышение, и их было много.

Увидев, что староста все еще с ним не согласен, Папаша Упрямец продолжил: Если действовать по вашим правилам, то вы бы никогда не стали старостой деревни. Старостой должен был стать Баоцзун. Когда он был секретарем в деревне, вы были еще мелким крестьянином.

Староста Мэн ответил: Но ведь Баоцзун стал учителем? Он сейчас – госслужащий, по званию он выше, чем я, староста.

Папаша Упрямец сказал: Баоцзун, теперь скажите свое мнение.

Мой отец произнес: С кем бы из них – с Лань Мао или Вэй Цзяцаем – ни останется в итоге Цинь Гуйе, они должны пойти в администрацию народной коммуны и получить свидетельство о браке, чтобы сделать брак законным.

Слова моего отца были совершенно явно не тем, что хотел услышать Папаша Упрямец, как минимум это было сейчас не самое насущное. Папаша Упрямец хотел четко услышать позицию отца: с кем должна остаться Цинь Гуйе – с Лань Мао или Вэй Цзяцаем? Но отец отвечал уклончиво, не по существу, словно писал сочинение не по теме – ни к селу ни к городу. Упрямец увидел, что взгляд его дальнего родственника печален, как потухший очаг. Он взмахнул рукой и резко опустил ее вниз:

Тогда я сам приму решение, пользуясь единоличной властью!

Когда солнце клонилось к закату, в деревне заработали три громкоговорителя, в один голос они передавали слова старосты деревни: Односельчане, внимание! Вэй Цзяцай, Цинь Гуйе и Лань Мао – особое внимание! Сегодня вечером все собираемся в здании школы, все собираемся в здании школы, будет оглашено важное решение!

Стемнело, в школе набилось ужас как много народу, даже больше, чем вчера. Я заметил, что были и приехавшие из соседних деревень. Судя по всему, громкоговорители старосты Мэна разносили весть далеко за пределы деревни. Народ так валом валил только на кинопоказы, которые устраивала в коммуне передвижная кинобригада.

Один за другим появились Вэй Цзяцай, Цинь Гуйе, Лань Мао, староста и Папаша Упрямец. Перед каждым из них толпа безропотно расступалась и выстраивалась двумя рядами вдоль прохода, словно впускала кинопередвижку.

Папаша Упрямец взошел на кафедру, судя во всему, именно он собирался огласить итоговое решение. Я был в замешательстве, ведь ранее я слышал, как Папаша Упрямец говорил – мол, лучше, чтобы решение огласил староста. Почему же сейчас не так? Староста Мэн воспротивился? Думаю, да. У них с Папашей Упрямцем возникли разногласия по поводу результата разбирательства, мнения разошлись, и староста не хотел оглашать решение, которое не одобрял.

Под пристальными взглядами публики Папаша Упрямец изрек:

Цинь Гуйе остается с Вэй Цзяцаем! В течение трех дней они обязаны явиться в администрацию народной коммуны и оформить свидетельство о браке.

Закончив говорить, Папаша Упрямец сошел с кафедры и быстро зашагал прочь. Он не стал дожидаться реакции от заинтересованных сторон и публики и поспешил уйти, словно пытался от нее укрыться. Может, он опасался, что его решение будет иметь не очень хорошие или даже плохие последствия?

Вердикт произвел на удивление неплохое впечатление, о чем свидетельствовали радостные возгласы и одобрительный шум, доносившиеся из класса. В основном сельчане радовались и даже поздравляли друг друга, будто посмотрели фильм, в котором хорошие герои победили плохих или в котором справедливость одержала победу над злом. Один за другим они выбегали наружу в надежде найти Папашу Упрямца и выразить ему свое уважение и благодарность за справедливое, разумное и здравое решение. Не найдя его, они продолжали горячее обсуждение и еще долго изливали свои чувства, прежде чем окончательно разошлись по домам.

Остались в классе только Лань Мао, Цинь Гуйе и Вэй Цзяцай.

Лань Мао сидел на корточках, съежившийся и подавленный, как корень срубленного дерева. Он был зачинщиком брачного спора и оказался побежденной стороной. Казалось, он даже не предполагал, что результат может быть таким, а с другой стороны, наверняка думал и о такой возможности. Папаша Упрямец, на которого он возлагал большие надежды, вынес решение, согласно которому он проиграл дело. Он не был из деревни Шанлин, наверное, в этом причина. Иначе он вернул бы женщину, которую так хотел вернуть.

Цинь Гуйе неподвижно сидела на стуле. Ее волосы были растрепаны, будто перед тем, как застыть, она вела себя возбужденно или даже безумно. И хотя она не двигалась, видна была ее душевная боль, та часть ее лица, что была освещена, выглядела искаженной, словно фрукт, объеденный червяками. Она сложила руки на своем большом животе. Одна была раскрыта, как крыло куропатки, словно защищая ребенка в утробе, а другая сжалась в кулак, как молоток плотника, словно намереваясь вышибить ребенка наружу.

Единственным, кто здесь двигался, был Вэй Цзяцай. Он сиял от радости, словно охотник, поймавший добычу. Сначала он по-доброму звал Цинь Гуйе вместе с ним вернуться домой, но когда от нее не последовало никакой реакции, прибег к силе – грубо взял ее за руку, она высвободилась, и тогда он ухватил ее за волосы и потащил как корову на веревке, продетой через нос.

Я стоял снаружи и видел все, что там происходило.

Кроме меня и Лань Мао в школе не осталось никого. Я вошел в класс и остановился перед все еще сидящим на корточках Лань Мао, я стоял перед ним, как маленькое деревце возле большого пня. Мне нечего было ему сказать. Говорить с ним было все равно что говорить с рыбой, выброшенной из воды под солнце. Я просто молча оставался с ним, пока не явился отец и не позвал меня домой.

Отец не присутствовал при оглашении вердикта Папаши Упрямца. Вечером, когда я собрался уходить из дома, он сказал: Если кто-нибудь спросит, почему меня нет, скажи, что у меня приступ астмы. У отца действительно была астма, это факт. Но в тот вечер никакого приступа у него не было, и весь день он нормально себя чувствовал. Почему же в тот вечер, когда Папаша Упрямец оглашал решение, отец воспользовался этим предлогом и никуда не пошел? Я никак не мог этого понять.

По дороге домой отец сказал мне:

Ипин, некоторые вещи, которые сейчас выглядят разумными и здравыми, по прошествии нескольких лет могут оказаться совсем другими.

Эти слова совершенно сбили меня с толку.

2

Беспокойство и стыд за свое решение Папаша Упрямец начал испытывать, мне кажется, когда ему исполнилось шестьдесят три года.

С того момента прошло уже более десяти лет.

И мне было не девять, а девятнадцать.

Тем летом я вернулся домой на летние каникулы. Мы болтали с отцом и однажды заговорили о Папаше Упрямце, о Лань Мао, Вэй Цзяцае и Цинь Гуйе. Говоря о Вэе и Цинь, отец тяжело вздохнул, глядя вверх, на крышу: Боюсь, эти супруги не смогут жить вместе.

Для меня это не было неожиданностью, но я все же надеялся, что отец продолжит и пояснит сказанное на каком-либо недавнем примере. Я учился в университете в другом городе и о том, что в последнее время происходило в деревне, узнавал только от отца.

Отец медлил, ведь дело касалось частной жизни или личной тайны, а в таких случаях даже в разговоре с собственным сыном следовало держать рот на замке.

Я спросил: Это связано с Лань Мао?

Отец уставился на меня: Связано ли это с Лань Мао, еще непонятно. Но старший сын Вэй Цзяцая ему не родной, это точно.

Я был поражен: Как так вышло?

Неподвижный взгляд отца стал удивленным: А ты разве не знал?

Я покачал головой, показывая, что не в курсе.

Отец произнес: Ты ведь только что спросил, связано ли это с Лань Мао. Я подумал, что ты знаешь.

Я всего лишь предположил, сделал умозаключение, и все.

Тогда отец рассказал мне то, относительно чего я пребывал в неведении. Я немного переиначиваю его рассказ, но дело заключалось вот в чем.

Старшему сыну Вэй Цзяцая и Цинь Гуйе Вэй Чжункуаню было одиннадцать лет, он ходил в четвертый класс. Однажды в мае этого года, то есть более месяца назад, в воскресенье, Вэй Чжункуань играл в баскетбол с несколькими одноклассниками на территории начальной школы. Из-за утечки воздуха мяч сдулся и при броске застрял на краю корзины. Шеста, чтобы его столкнуть, не нашлось, и Вэй Чжункуань отважно полез на баскетбольную стойку. Он как обезьянка повис на самой ее высоте. И когда его рука должна была вот-вот коснуться застрявшего мяча, деревянная стойка, на которой висела корзина, внезапно треснула и сломалась, а Вэй Чжункуань упал и получил серьезную травму.

Взрослые отвезли Вэй Чжункуаня в больницу волости, откуда после первичной обработки его направили в уездную больницу. Там врач осмотрел его рану и пришел к заключению, что необходимо переливание крови. Для этого взяли анализ крови.

Тут-то и нарисовалась проблема.

У Вэй Чжункуаня кровь оказалась второй группы.

Узнав, что у сына кровь второй группы, отец Вэй Цзяцай был обескуражен. Хотя он и был человеком необразованным, но про группы крови знал, потому что он частенько сдавал кровь за деньги. У сына кровь второй группы, но у него самого – третьей. Так как они вместе сдавали кровь, он знал, что у жены Цинь Гуйе – первая группа. Супруги с третьей и первой группами крови никак не могли породить ребенка со второй группой.

Очевидно, что биологическим отцом Вэй Чжункуаня является не Вэй Цзяцай.

Хотя жизнь Вэй Чжункуаня удалось спасти без переливания крови, но сомнение, как острая сабля, кололо сердце Вэй Цзяцая, скребло по костям.

Всего два дня прошло, как старший сын вернулся из больницы, и Вэй Цзяцай отправился к Папаше Упрямцу, чтобы тот помог разгадать тайну биологического отца. Папаша задал несколько вопросов и, кажется, оказался перед дилеммой, поэтому опять позвал старосту Мэна и моего отца.

Мой отец просмотрел отчеты по группам крови Вэй Чжункуаня, Вэй Цзяцая и Цинь Гуйе и сказал:

Если это действительно результаты, выданные больницей, то Чжункуань и Цзяцай не связаны кровными узами. То есть биологическим отцом Чжункуаня не является Цзяцай.

А кто тогда?

Вэй Цзяцай первым заподозрил Лань Мао, но Папаша Упрямец отверг это предположение. Он сказал:

У Лань Мао и Цинь Гуйе не было супружеских отношений, разве это может быть его ребенок? Десять лет назад я по отдельности расспрашивал и его, и Цинь Гуйе, их ответы были одинаковыми.

А что, если они сговорились и оба сказали неправду?

Староста Мэн произнес: Кто настоящий отец ребенка, боюсь, знает только Цинь Гуйе. Просто спроси ее.

Вэй Цзяцай сказал: Спросить? Да она теперь ничего не скажет, даже если я забью ее до смерти!

После того как Вэй Цзяцая предупредили, чтобы он больше не бил жену и не лез к Лань Мао, это все временно утихло и не получило широкой огласки. Знали о деле лишь Вэй Цзяцай, Цинь Гуйе, Папаша Упрямец, староста Мэн и мой отец.

После рассказа отца о нем узнал еще и я.

Я спросил отца: А что сейчас с Лань Мао?

Отец на мгновение задумался: Ситуация непростая, надо бы его предупредить, чтобы был поосторожнее. Может, будет лучше, если ты к нему сходишь. Ты – студент университета, думаю, сообразишь, что делать и как сказать.

Я отправился на поиски Лань Мао.

Он в школе, подумал я.

Лань Мао уже десять лет жил в начальной школе Шанлина.

После вынесенного Папашей Упрямцем решения Лань Мао от нас не уехал. Он не соглашался уезжать, просто не хотел, и все; как затонувший корабль, был пришвартован к Шанлину и жил все в той же комнате в начальной школе. Утешения, уговоры, попытки выгнать, посулы и угрозы – все было бесполезно. Лань Мао принял твердое решение не покидать Шанлин и жить рядом с женщиной, которую хотел бы вернуть. Мужем ей стать не смог, может, удастся стать младшим братом? Ей не суждено быть его женой, так можно же считать ее старшей сестрой? Ведь они с детства росли вместе, как брат и сестра. К тому же он из кадрового работника превратился в крестьянина, стыдно возвращаться в родной край. Цинь Гуйе не станет презирать его, она – его опора. Раз она живет в Шанлине, то и он останется тут, живым или мертвым.

Я присутствовал на том собрании, где Папаша Упрямец, староста Мэн и мой отец решали, останется ли в Шанлине Лань Мао. Я был ответственным за то, чтобы подливать собравшимся воду.

Мой отец сказал: Лань Мао окончил среднюю школу, он более образованный, чем я. Я бросил учебу в первом классе средней школы. У меня астма, и когда случается приступ, приходится идти в больницу и лежать там, занятия в такие дни не могу проводить. Тогда давайте оставим его учителем на замену, как вы полагаете?

Староста ответил: Оставить-то его можно, но это должна решить народная коммуна, иначе у него не будет зарплаты. В деревне нет денег на это.

Папаша Упрямец сказал: Тогда давайте считать трудоединицы, а зарплату будем платить продовольствием!

Трое взрослых неожиданно пришли к согласию в вопросе, оставлять ли Лань Мао. Не дожидаясь официального оглашения решения, я из сельсовета прилетел в школу и сказал отчаявшемуся Лань Мао:

Вы будете моим учителем!

Лань Мао учил меня с четвертого по пятый класс. Его уроки были лучше отцовских, все-таки он учился в школе на два года дольше. А может быть, он знал, что поставить его учителем на замену было идеей моего отца, поэтому он с особым усердием учил меня – в качестве благодарности.

Я оказался прав: учитель Лань Мао был в школе. Я издалека увидел, что он стоит на лестнице, приставленной к баскетбольной стойке, и прибивает баскетбольный щит. Щит полностью преобразился, можно было даже почувствовать запах краски. Я не стал подходить близко, чтобы случайно никого не напугать, и смотрел на его спину, маячившую высоко вверху, он был словно альпинист на отвесной скале.

Наконец учитель Лань Мао закончил свою работу и спустился с лестницы. Он повернулся и увидел меня. Только тогда я подошел к нему. Он был все таким же худощавым, только седых волос прибавилось, как у белоголового лангура.

Он улыбнулся мне: Вернулся!

Я ответил: Вернулся!

Он оглядел меня с ног до головы: А ты стал выше.

Я сказал, глядя на баскетбольную стойку с новым щитом: Эта стойка была здесь еще до того, как я пошел в начальную школу, ей более десяти лет.

Он низко опустил голову и произнес, глядя на землю: Недавно отсюда упал один ученик.

Я слышал, отец рассказал.

Если бы я был в школе в тот день, ничего не произошло бы.

Я сказал: Это не ваша вина.

Ученик, получивший травму, – Вэй Чжункуань, проговорил он серьезным тоном, как бы подчеркивая исключительность этого ученика.

Вэй Чжункуаня уже выписали из больницы. Дети быстро выздоравливают.

Тогда было воскресенье, я поехал в областное почтовое отделение, чтобы выписать газеты на полгода. На полпути домой встретил тех, кто отвозил травмированного Вэй Чжункуаня в больницу. Я поехал вместе с ними. А когда его перевозили в уездную больницу, уже не стал сопровождать.

Почему не стали?

Мне не позволили.

Почему не позволили?

Его отец был против, и мама тоже.

Почему?

Он покачал головой: В последние дни я постоянно об этом думаю. Когда с учеником в школе что-то случается, то я как классный руководитель за это несу ответственность, к тому же беда произошла с Вэй Чжункуанем. Ты же знаешь мои сложные отношения с его отцом и матерью.

Я вдруг выпалил: А какая у вас группа крови?

Я не знаю, никогда не сдавал анализы, ответил он, а потом опешил: А почему ты спрашиваешь?

Я осознал, что проговорился, и ответил: Да так, просто к слову.

Он был человеком неглупым и почувствовал, что я что-то знаю и скрываю: Я ведь был твоим учителем, пожалуйста, скажи мне.

Мне пришлось сказать: Вэй Чжункуань, возможно, не родной сын Вэй Цзяцая, они делали анализ крови.

Он застыл, как лестница, которую придерживал: Но… Но мы с Цинь Гуйе чисты! У меня с ней никогда не было ничего, ну… отношений мужчины и женщины, ни одного раза.

Ну и хорошо, ответил я, но вы все-таки должны быть осторожны, морально подготовьтесь.

К чему подготовиться?

Не знаю, сказал я и сделал шаг, чтобы забрать лестницу и унести ее.

Он придержал ее, не позволяя мне взвалить ее на плечи: Ты не можешь сказать «я не знаю» и уйти.

Просто остерегайтесь Вэй Цзяцая, возможно, он будет скандалить.

Он вдруг улыбнулся и произнес: Я не боюсь, что он учинит скандал. Чего тут скандалить? Скандалить из-за того, что я – биологический отец Вэй Чжункуаня? Если Вэй Цзяцай не знает, кто его родной отец, то разве Цинь Гуйе не в курсе? У меня с ней никогда не было интимных отношений, как я могу быть родным отцом Вэй Чжункуаня?

Я вам верю, учитель Лань.

Он наконец выпустил лестницу и позволил мне забрать ее.

Когда я вернулся из школы, отца дома не было, мама сказала, что его увел Папаша Упрямец и что они пошли домой к Вэй Цзяцаю. Тот опять избил жену.

Дом Вэй Цзяцая находился на западе деревни, довольно далеко. Когда я пришел туда, уже не застал шумную сцену. Все сидели в гостиной, разделившись на две группы. С одной стороны – Вэй Цзяцай и его родители, а с другой – Папаша Упрямец, староста Мэн и мой отец. Цинь Гуйе я не увидел, скорее всего, она пряталась во внутренней комнате, потому что я слышал оттуда женский стон. Должно быть, ее сильно избили.

Мое появление не прервало процесс мирного урегулирования, в этот момент Вэй Цзяцай продолжал говорить: Даже если забить Цинь Гуйе до смерти, она не признает, что отец Вэй Чжункуаня – Лань Мао, и это точно подтверждение, что у них что-то было, точно что-то было. Когда Цинь Гуйе досталась мне, Лань Мао отказался уехать. За эти десять лет они наверняка встречались украдкой, не думайте, что я не в курсе. Сколько лет я проходил рогоносцем, да, я был идиотом, которому наставили рога, одиннадцать лет растил сына, который оказался мне не родным, и после такого-то я не должен ее бить? Если она честно все расскажет, разве я стану ее постоянно избивать?

Папаша Упрямец сказал: Я уже говорил это раньше – после моего решения отношения между Лань Мао и Цинь Гуйе стали обычными, самое большее – как у брата и сестры, а братья и сестры вполне себе могут общаться. К тому же я вообще не видел, чтобы они общались. А ты видел? Поймал их?

Староста Мэн произнес: Папаша Упрямец прав, мне нечего добавить.

Мой отец сказал: Если есть что сказать, то надо говорить, бить жену – это неправильно. А если ты еще посмеешь пойти бить Лань Мао, то это будет еще более неправильно. Лань Мао сейчас наш самый лучший учитель, каждый год больше десяти учеников из тех, кого он учил, поступали в уездную среднюю школу. Если ты его побьешь, то это будет очень некрасиво, как будто ты побьешь каждого из этих десяти с лишним учеников, поступивших в уездную школу, понимаешь ты это?

Вэй Цзяцай молчал, словно с трудом шевелил мозгами, а потом вдруг произнес: Я могу не бить Лань Мао, но пусть он сделает анализ крови!

Все сидевшие в комнате пришли в движение, забурлили, как вода в кастрюле на огне.

Староста сказал: Думаю, это можно, хороший план.

Мой отец произнес: Мы не имеем права просить Лань Мао сделать анализ. Только если обратиться в суд, чтобы суд разрешил.

Папаша Упрямец сказал: Для анализа крови нужно постановление суда? Не проще ли взять пару капелек крови, чем применять силу, причинять серьезные увечья и даже наносить смертельные травмы?

Я не выдержал и вставил слово: Согласно Конституции, личные права и интересы человека неприкосновенны и защищаются законом.

Папаша Упрямец взглянул на меня: А кто будет защищать права и интересы Вэй Цзяцая? По его словам, он столько лет носил рога, за него-то кто заступится?

Я закрыл рот и больше не встревал.

Вэй Цзяцай произнес: Не захочет Лань Мао сдавать анализ, и ладно, его дело. И плевать, кто отец моего приемыша, я в любом случае не буду его больше растить. Как заживет болячка – прогоню взашей!

При виде такой категоричности Вэй Цзяцая Папаша Упрямец ощутил беспомощность, он посмотрел на старосту, на моего отца и сказал: Пойдемте поговорим с Лань Мао.

Староста кивнул. Мой отец не сказал ни да, ни нет, то есть фактически согласился.

Внезапно Папаша Упрямец взглянул на меня: Ты уже студент университета, пойдем с нами.

Мы отправились в комнату Лань Мао. Он прожил там десять лет, за это время тут появилось много новых вещей, в основном газет. Более дюжины стопок газет высились как опорные балки, каждая выше человеческого роста.

Разговор вел Папаша Упрямец; после долгих хождений вокруг да около наконец дошел до сути и приступил к основной теме. Видно было, что Папаша Упрямец осторожничает и немного боится. Староста тоже высказал свое мнение, и мой отец произнес утешительные и подбадривающие слова, типа: Главный принцип – чтобы ты сам хотел это сделать.

Учитель Лань Мао в итоге сказал: Я готов сдать анализ крови.

Староста обрадовался: Я пойду с тобой.

На следующий день староста Мэн проводил учителя Лань Мао на анализ. Они отправились в уездную больницу, ту, где лежал Вэй Чжункуань и где сдавали кровь Вэй Цзяцай и Цинь Гуйе.

На третий день староста принес результаты и огласил их только в присутствии Папаши Упрямца, моего отца и меня.

У Лань Мао была третья группа крови.

А это означало, что у Лань Мао и Вэй Чжункуаня с его второй группой не было родственных связей.

Все обвинения и подозрения в том, что Лань Мао является биологическим отцом Вэй Чжункуаня, – сплошной наговор.

Учитель Лань Мао не вернулся вместе со старостой. Староста сказал: Увидев результаты, Лань Мао бросил мне одну фразу, развернулся и ушел, больше я его не видел.

Конечно, мы хотели знать, что он такое сказал.

А сказал он следующее: Спасибо деревне Шанлин за то, что принимала меня десять лет.

Услышав это, отец произнес: Раз он так сказал, то больше не вернется.

Староста спросил: Почему?

Потому что мы ранили его, оскорбили до глубины души, деревня Шанлин заставила его разочароваться в ней, произнес отец.

Староста снова сказал: Всего-то пару капель крови взяли, сделали анализ, как это может ранить до глубины души? Как от этого можно потерять надежду? К тому же анализ крови – дело хорошее. Подтверждает, что Лань Мао не является биологическим отцом Вэй Чжункуаня, что он невиновен.

Отец ответил: Ты – человек неученый, необразованный, не учитель, тебе не понять.

Слова отца, казалось, были обращены и к Папаше Упрямцу, потому что он все это время смотрел на него.

Папаша Упрямец не проронил ни слова, он молчал с того момента, как узнал результаты анализа. Он пребывал в оцепенении и даже в ужасе, как пес, укусивший человека по ошибке. Его удрученный, просительный взгляд вдруг обратился ко мне, словно я должен был взять инициативу на себя.

Я рассуждал, как писатель детективов: десять лет назад я подслушал разговор Папаши Упрямца и Цинь Гуйе, узнал, что ее продали Вэй Цзяцаю два торговца людьми. Значит, до этого один из этих торговцев или они оба изнасиловали ее, вот она и забеременела. Отец Вэй Чжункуаня – на самом деле кто-то из торговцев людьми.

Папаша Упрямец, староста и мой отец выслушали меня и призадумались, к ним как будто пришло осознание.

Староста сказал: А ведь тогда все сходится. Не прошло и девяти месяцев после того, как ее продали Вэй Цзяцаю, и она родила Вэй Чжункуаня, мы-то думали, что роды преждевременные, а на самом-то деле и нет.

Наконец Папаша Упрямец заговорил: Я тогда отдал Цинь Гуйе Вэй Цзяцаю, потому как думал, что Чжункуань – его родной ребенок, да она еще и вторым была беременна. Чтобы купить ее, Вэй Цзяцай потратил большие деньги, большую часть которых занял. Когда я в тот год выносил решение, оно казалось справедливым и логичным. Если бы я тогда присудил отдать ее Лань Мао, разве это было бы верно?

Выражение его лица, когда он произносил это, было искреннее и честное, как у учителя, который поставил на работе ученика «галочку» и теперь сомневается, правильно ли это. Он был искренним, но вместе с тем заметна была его неуверенность. Будучи честным человеком, он начал себя винить.

Начиная с того дня каждый раз, когда я сталкивался с Папашей Упрямцем, я видел, что тот хмур и подавлен. Насколько это было возможно, он избегал всего и всех. Вэй Цзяцай продолжал создавать проблемы, но Папаша Упрямец не ходил с ним разбираться. Когда отец поймал огромную рыбу, я позвал Папашу Упрямца к нам выпить, а он не пришел.

Вэй Цзяцай сдержал слово и вышвырнул из дома Вэй Чжункуаня, которого растил одиннадцать лет. И хотя он не разорвал с ним отношения в открытую, но было очевидно, что он избавился от этого неродного сына. Каждое утро, день, вечер и ночь люди могли видеть чумазого Вэй Чжункуаня, бродившего у подножия горы, у реки или в поле, словно собака, избитая и выгнанная хозяином. Он выкапывал еду в поле, подбирал на дороге объедки или ходил по домам попрошайничать. Этот мальчик, у которого на самом деле были отец и мать, превратился в беззащитного беспризорника.

Мать Вэй Чжункуаня Цинь Гуйе сочувствовала своему ребенку, но ничем не могла помочь ему, плоду ее греха. Хотя муж и позволил ей жить с ним, но положение ее было, возможно, даже хуже, чем у скитающегося по улицам сына. В конце концов Цинь Гуйе поверила в то, что ее грешный сын не был рожден преждевременно, потому что ее действительно изнасиловали те два торговца людьми, она ведь и не подозревала, что беременна, когда ее продали Вэй Цзяцаю. Ни одной живой душе она не рассказывала про изнасилование, даже Папаше Упрямцу. Что и привело к последующему хаосу и неприятным последствиям. Даже ее «детский» муж Лань Мао был втянут в скандал, он ушел в гневе и так и не вернулся.

За те десять лет Цинь Гуйе и Лань Мао встречались тайком, я видел это несколько раз.

В основном это происходило, когда в деревню приезжала кинопередвижка с новым фильмом.

Когда кинопередвижка привозила в деревню фильмы – это был праздник для всех ее жителей. Люди спешили друг к другу с радостным известием, заранее приносили скамейки на спортплощадку у школы в попытке занять самые лучшие места, с нетерпением ожидали показа. Перед началом деревенский староста Мэн обязательно произносил речь, если она была короткой – длилась как один урок, если длинной – то как два. Он всегда подчеркивал, как важна его речь, но мне казалось, это не так. Поэтому, когда староста произносил свою не очень-то важную речь, я незаметно смывался и шел делать то, что считал по-настоящему важным. А если конкретнее – подглядывать за учителем Лань Мао и Цинь Гуйе. Я обнаружил, что учитель Лань неоднократно тайно встречался с ней. А время их свидания – дни, когда приезжала кинопередвижка и староста толкал свою речь. Тогда-то они и встречались у ручья возле моего дома.

Из тех раз, что я их видел вдвоем, два были незабываемыми.

Один раз – перед показом фильмов «Туннельная война»[10] и «Минная война»[11] – Лань Мао и Цинь Гуйе встретились у ручья, на них падал лунный свет. Цинь Гуйе подала ему пакет, должно быть, с едой, Лань Мао шагнул вперед и обнял ее, но она оттолкнула его. В своем укрытии я слышал, как Цинь Гуйе сказала: Я грязная, недостойна тебя.

Лань Мао ответил: Тебе пришлось стать такой, тебя вынудили. Я изначально был неправ, я знаю, что ошибался, и хотел бы исправить ошибку. Я не уйду, останусь в Шанлине ради тебя.

Цинь Гуйе ответила: Мы не можем быть вместе.

Лань Мао произнес: Я рад просто видеть тебя.

Цинь Гуйе: Вот-вот начнется фильм, ты первым пойдешь или я?

Лань Мао: Иди ты.

Я увидел, что Цинь Гуйе ушла первой. Лань Мао смотрел ей вслед, а потом перевел взгляд на сверток, который она принесла. Он развернул его и начал есть, заглатывая большими кусками. В свете луны я пригляделся и догадался, что это – цзунцзы[12].

Еще один раз был перед показом фильма «Цветочница»[13] на прежнем месте и все так же лунной ночью. Цинь Гуйе сама бросилась на грудь Лань Мао, а потом заплакала. Я услышал, как Лань Мао произнес: Вэй Цзяцай снова бил тебя? Ответа Цинь я не расслышал. Лань Мао снова сказал: Оставь Вэй Цзяцая, давай сбежим! Я по-прежнему не слышал ответов Цинь Гуйе. Лань Мао продолжал: Вот старый ублюдок, этот Папаша Упрямец, это так несправедливо! Я и вправду хотел бы его убить.

В этот момент я расслышал голос Цинь Гуйе: Это судьба. Нам надо смириться с нашей судьбой. Лань Мао ответил: Нет! Мы должны быть вместе. Если сейчас нельзя, то я подожду. Буду ждать, сколько потребуется. Я должен прожить дольше, чем Вэй Цзяцай, я дождусь его смерти. И ты должна жить дольше, чем он, и тогда мы сможем быть вместе.

В этот момент Цинь Гуйе подняла голову с груди Лань Мао и посмотрела на него. Затем опустилась на корточки и умыла лицо водой из ручья. Подождав, когда они оба уйдут, я подошел к ручью, на небе мягко светила луна, я смотрел на сверкающую воду и видел ее отражение в воде.

Прошло десять лет, ручей возле моего дома по-прежнему бурлил без остановки, и я все так же мог видеть в нем луну. Но вряд ли я увидел бы в нем Лань Мао и Цинь Гуйе вместе.

В тот день я промыл очки и глаза водой из ручья и тут почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной, я надел очки и обернулся – это была Цинь Гуйе.

Ее лицо было в синяках, по всему телу – шрамы. Казалось, она спустилась к ручью, чтобы промыть раны, но я понял, что она пришла специально ко мне.

И точно, она спросила прямо: Ипин, ты ведь видел Лань Мао в этот свой приезд?

Я ответил: Да.

Его нет в деревне.

Возможно, он еще вернется.

Что вы ему сделали?

Я растерялся: Я ничего не делал.

Моего сына Вэй Цзяцай выкинул из дома, а Лань Мао заставили навсегда покинуть Шанлин. Теперь я могу сдаться, Папаша Упрямец может быть доволен.

Я уставился на нее: Папаша Упрямец тоже не хотел, чтобы все так обернулось, он надеялся, что от его решения всем будет лучше.

Она холодно усмехнулась: Посмотри, как тебе кажется, мне сейчас лучше?

Я взглянул на нее, вспомнил, что слышал тут много лет назад: Подождите. Подождите, сколько потребуется. Вы должны жить дольше, чем Вэй Цзяцай.

Она задрожала, точно ее ударило током. Слова Лань Мао, пересказанные другим человеком, изумили ее. Я думал, она начнет возмущаться. Но я и не ожидал, что она скажет просто:

Я подожду.

Я пробыл в деревне еще десять с лишним дней, каникулы подходили к концу, а Лань Мао так и не вернулся.

В тот день, когда я возвращался обратно в университет, на причале столкнулся с Папашей Упрямцем. Он ждал меня там и сказал: Ипин, людей, совершивших грех, настигнет кара небесная, но почему страдают добрые люди?

Я ответил: Не знаю. По крайней мере, сейчас не знаю.

Папаша Упрямец произнес: Я надеялся, что небо покарает меня, но я продолжаю спокойно жить, вот же настоящее мучение.

Папаша Упрямец, до свидания!

Я сел в лодку и поплыл через реку. Посреди реки я обернулся и увидел, что Папаша Упрямец все еще стоит на причале, сильный, прямой, упорный, как вечнозеленое дерево.

3

Прошло шестнадцать лет. Папаше Упрямцу было уже семьдесят девять, а мне – тридцать пять. Тот брачный спор, который разбирали в семидесятые годы, снова собрались пересматривать.

Судьей все так же назначен был Папаша Упрямец.

А до этого Папаша Упрямец заболел.

Когда я узнал об этом, он был уже серьезно болен. В письме отец рассказал, что Папаша Упрямец прихворнул еще весной. У него был жар и кашель, все думали, что это просто простуда, самое большее – проболеет месяц и поправится. Однако прошел месяц, а лучше ему не становилось, более того, болезнь все ухудшалась. Родственники решили отвезти его в больницу, но он отказался. Поначалу все думали, что он отказывается, не желая тратиться; родственники собрали для него деньги, и сельский комитет тоже согласился оформить ему медицинскую страховку, но он все равно отказывался. Он явно собирался умереть, даже гроб заказал. То, что он перестал ценить жизнь и впал в пессимизм, было связано с тем делом о двух мужьях, он считал, что тогда, давно, принял неверное решение.

Когда я вернулся в Шанлин, уже наступила осень.

Сразу по прибытии я отправился к Папаше Упрямцу. Рядом с его домом я увидел нескольких человек, заносящих внутрь новенький гроб. Душа у меня захолодела, я решил, что опоздал.

Но оказалось, что это просто доставили заранее заказанный гроб. Папаша Упрямец был вполне себе жив, и когда я вошел в комнату, увидел, что он, поддерживаемый под руки, ощупывает свой гроб и любуется им. Очень довольный, он энергично рассмеялся и уселся на гроб сверху.

Завидев меня, он засиял и произнес мое имя: Ипин!

Я радостно отозвался: Папаша Упрямец!

Сидя на гробу, Папаша Упрямец с улыбкой сказал: Я скоро отправлюсь на свидание с Янь-ваном[14], с ним-то уж спорить не осмелюсь.

Присутствовавшие при этом люди сказали, что если он будет принимать лекарства и нормально питаться, то проживет еще долго.

Папаша Упрямец ответил: Я должен еще раз стать судьей, а после этого могу уже и с Янь-ваном встретиться, иначе не найти мне покоя и после смерти.

Я слегка опешил, а один из присутствовавших, кто был в курсе событий, тихонько сказал мне: Папаша Упрямец потребовал заново рассмотреть то дело о двух мужьях, хочет принять решение заново. У него старческое слабоумие, никто не обращает внимания, все думают, что это просто шуточки.

Я выслушал и посмотрел на Папашу Упрямца, наши взгляды пересеклись. Его шея напряглась, и он сердито сказал: Иди домой и скажи отцу, а тот пусть передаст старосте Мэну, что если я не смогу стать судьей, то и после смерти буду их преследовать.

Я поспешил домой и все передал отцу. Ему в том году был семьдесят один год. Отец действительно передал слова Упрямца уже вышедшему на пенсию старосте Мэн Лунцаю, который был с ним одного возраста. Поначалу оба думали, что это шутка, но потом отнеслись к этим словам серьезно. Они обсудили и запланировали проведение суда, чтобы Папаша Упрямец вынес верное решение, и попросили меня участвовать.

Я пошел искать Лань Мао. Он должен был быть либо в школе, либо дома у Вэй Цзяцая.

В том году, когда я на летних каникулах не дождался Лань Мао, он все же вернулся в Шанлин, это случилось в день начала школьных занятий. Он просто снова появился в деревне и приступил к работе в школе. То, что Папаша Упрямец, староста Мэн и мой отец заставили его сделать анализ крови, сильно его задело, да еще и нанесло урон репутации, так что он действительно не хотел обратно в Шанлин. Позже я узнал, что он отправился в деревню Юнхэ в волости Саньча уезда Ишань, откуда был родом. Но там ему было все непривычно, и он все-таки возвратился в Шанлин уезда Дуань. Ну и, если говорить уж по правде, он не мог расстаться со своими учениками – и не мог расстаться с Цинь Гуйе.

Цинь Гуйе уже знала, что ее сын Вэй Чжункуань, биологическим отцом которого был торговец людьми, не явился на учебу в новом учебном году. Он все еще бродяжничал и уходил все дальше и дальше, в деревне уж и не видали его. Классный руководитель Лань Мао обегал все окрестности и через несколько дней наконец отыскал его в волости Цзиньчай уезда Машань, он вернул Вэй Чжункуаня, который успел сделаться нищим, домой, и тот снова стал его учеником.

Лань Мао жил с Вэй Чжункуанем вместе, делил с ним еду, они были как отец и сын, хотя Лань Мао точно не являлся его биологическим отцом.

Однако Вэй Чжункуань считал именно так. Он, как и большая часть деревни, ничего не знал о результатах анализа крови. То, что Вэй Цзяцай бил и бранил свою жену, а Лань Мао старательно разыскивал Вэй Чжункуаня и потом заботился о нем, послужило веским доказательством, на основании которого все и решили, что Лань Мао – родной отец Вэй Чжункуаня.

Может быть, небо сжалилось над Лань Мао или судьба повернулась к нему лицом, но только через год было пересмотрено дело об увольнении Лань Мао в народной коммуне Люхэ в уезде Ишань, он был реабилитирован, и его собирались вернуть в ряды кадровых работников. Но он настаивал на том, чтобы продолжить работать учителем в начальной школе Шанлина, только попросил убрать формулировку «на подмену». Теперь плата за его труд превратилась из еды в денежные банкноты. Когда он оформлял документы, то воспользовался возможностью и вписал в них Вэй Чжункуаня, чтобы и он мог пользоваться привилегиями, которое давало государство.

Теперь Вэй Чжункуань стал Лань Чжункуанем, он официально был усыновлен Лань Мао и действительно стал его сыном.

На десятый год после того, как Лань Мао начал считаться отцом, то есть пять лет назад, у Вэй Цзяцая случилось кровоизлияние в мозг, его парализовало и он оказался прикован к кровати. Обязанность ухаживать за ним, естественно, легла на плечи Цинь Гуйе. Они были супругами в реальной жизни, но не по закону, поскольку так и не сходили в администрацию и не получили свидетельство о браке. В этом вопросе они не подчинились решению Папаши Упрямца. Когда он постановил, что Вэй Цзяцай и Цинь Гуйе являются мужем и женой, им было предписано в трехдневный срок явиться в гражданскую администрацию и зарегистрировать свой брак. Со дня вынесения решения прошло двадцать шесть лет, а они все еще не стали законными супругами. По словам Вэй Цзяцая, когда он был еще здоров, они не регистрировали брак, потому что Цинь Гуйе была решительно против, а он и не настаивал. А сейчас Вэй был уже парализован, разве может он принудить ее?

Все в деревне знали, что с тех пор, как Вэй Цзяцай был парализован, Лань Мао постоянно приходил к ним домой. Когда-то он делал это украдкой, соблюдая все меры безопасности, а теперь являлся совершенно спокойно, смело, без стеснения. Так тайный агент под прикрытием поначалу осторожно внедряется в стан врага. Лань Мао помогал Цинь Гуйе заботиться о Вэй Цзяцае, старался изо всех сил, помогал и деньгами, и делом.

Я решил рискнуть и глянуть, что как, – отправился прямиком в дом Вэй Цзяцая.

Лань Мао действительно находился там. Он как раз переворачивал парализованного Вэй Цзяцая: обхватил его с одной стороны и попросил Цинь Гуйе, стоявшую с другой стороны, протереть тело больного, затем снял с него грязную одежду и поменял на чистую. Только покончив с этим делом, Лань Мао и Цинь Гуйе заметили меня, потому что у них появилось время обратить внимание на гостя.

Лань Мао в том году было около пятидесяти, а Цинь Гуйе уже перевалило за пятьдесят. Однако выглядел Лань Мао гораздо старше женщины, которую так сильно ждал более двадцати лет. Его спина согнулась, когда он переворачивал Вэя, она была как горб верблюда или как гора. Но именно этот горб и стал поддержкой немощному Вэй Цзяцаю и опорой несчастной Цинь Гуйе.

Я громко сказал стоявшим передо мной Лань Мао и Цинь Гуйе: День, которого вы так ждали, скоро наступит!

Почему я произнес это так громко? Я хотел, чтобы Вэй Цзяцай услышал меня. Надеюсь, он услышал.

Лань Мао и Цинь Гуйе, не сдержавшись, переглянулись. Они восторженно смотрели друг на друга, и на их лицах проступила радость, такая редкая для обоих, как будто на сухом дереве выросли новые ростки.

Потом они поневоле оглянулись на мужчину, который находился сзади, – мужчину, который был им обузой и даже чуть не довел до смерти, он тоже таращился на них и без остановки моргал.

В том помещении, где я учился третьеклассником в начальной школе Шанлина, как будто разыгрывалась та же сцена, что и двадцать шесть лет назад.

Тоже был вечер, свет ламп слепил глаза. Жители Шанлина и окрестных сел точно так же заполнили весь класс и вывалили за его пределы.

Так же присутствовали староста Мэн и я.

И точно так же, как и тогда, не было моего отца, у которого в тот вечер действительно случился приступ астмы.

Сторонами дела так же являлись Лань Мао, Вэй Цзяцай и Цинь Гуйе. Цинь Гуйе сидела в середине первого ряда, а Лань Мао и Вэй Цзяцай – по обе стороны от нее, как два терновых куста, охраняющих букет цветов. Вэй Цзяцая привезли в инвалидном кресле, в нем он и сидел.

Папашу Упрямца принесли сюда. Он восседал на императорском троне, который несли четыре человека, словно в паланкине, паря высоко над всеми и обдуваемый ветром.

Он устроился за кафедрой в центре, в новой одежде и шапке, как именинник в погребальном одеянии. Он стоял перед людьми, как человек, наделенный властью, перед простолюдинами. Он выглядел здоровым и бодрым, как человек, у которого пред смертью случилось временное улучшение.

Его голос был звонким как колокол:

Лань Мао, Вэй Цзяцай, Цинь Гуйе, я принимаю новое решение по брачному спору между вами. Я постановляю, что Лань Мао и Цинь Гуйе являются мужем и женой. В течение трех дней вы обязаны явиться в гражданскую администрацию и оформить свидетельство о браке.

После того как Папаша Упрямец вынес новое решение, в аудитории и за ее пределами раздался радостный, ликующий гвалт, прямо как в прошлый раз. Единственное отличие было в том, что теперь мужем Цинь Гуйе стал не Вэй Цзяцай, а Лань Мао.

Если говорить еще о других отличиях, то теперь стороны – Лань Мао, Вэй Цзяцай, Цинь Гуйе – уже состарились. После скандалов, путаницы и ожиданий молодости они все пришли к пятидесятилетнему возрасту, про который говорят «возраст, когда человек познает волю Неба», ныне они получили воздаяние за добрые дела.

Их сын, которого изначально звали Вэй Чжункуань, а сейчас – Лань Чжункуань, вырос. Он оба раза присутствовал на заседаниях и лично слышал оба прямо противоположных вердикта. Решение Папаши Упрямца определило и изменило его судьбу. Если бы не последовавшие за этим стечение обстоятельств и недоразумения, если бы приемный отец Вэй Цзяцай не бросил его, а другой приемный отец не воспитал, то, возможно, его бы постигла та же злая участь, что и его биологического отца, и он не стал бы тем, кем является сейчас – аспирантом философского факультета Фуданьского университета[15].

Решение Папаши Упрямца изменило и его собственную судьбу. Зимой того года, когда он вынес это решение и когда он сам и все люди думали, что он умрет, его состояние неожиданно улучшилось.

Он дожил до сегодняшнего дня, сейчас ему сто лет, здоровье у него несокрушимое, как у божественного быка.

Глава 5

Расчеты

В канун Нового года Цинь Сяоин должна была Папаше Упрямцу за доброе отношение, еду и проживание семьдесят один юань и пять мао.

Цинь Сяоин сама высчитала эту сумму. У нее был маленький блокнот, куда она заносила все добрые дела, которые Папаша Упрямец делал для нее, и все, что он ей давал, а затем подсчитывала в жэньминьби[16] и время от времени докладывала ему. Эти доклады случались так же регулярно и четко, как ее критические дни.

Папаша Упрямец всякий раз посмеивался, будто всегда с удовольствием принимал подобные отчеты. Он доброжелательно смотрел на Цинь Сяоин и размышлял, все больше убеждаясь, что она родом из семьи торговца. Ну точно дочь бизнесмена или торговца, ее проницательность и расчетливость это подтверждали.

Однако, когда Папаша Упрямец встретил ее шесть месяцев назад, Цинь Сяоин была всего лишь попрошайкой, тощей и грязной, как люффа с поломанным корнем и воняющая навозом. Было жаркое лето, а на ней был ватный халат, и выглядела она как сумасшедшая.

Она бежала с севера на юг, Папаша Упрямец встретил ее в уезде Машань провинции Гуанси.

Папаша Упрямец безрезультатно искал родственников погибших товарищей и как раз возвращался домой. Он пробирался через горные заросли, весь покрытый пылью и потом, словно поверженный самец обезьяны.

Издалека он приметил старое дерево, древний баньян, напоминающий гигантский зонтик, и собрался отдохнуть под ним. Добравшись до дерева, уселся на его корень, толстый и длинный, как тысячелетний удав, было видно, что ствол еще больше и выше. Только тень от него была шириной в два му.

Папаша Упрямец наслаждался прохладой в тени дерева. Сначала он почувствовал запах, необычный запах, – то ли вонь, пробивающуюся сквозь аромат, то ли аромат, пробивающийся сквозь вонь, так порой от женщин пахнет, когда они болеют или кормят грудью. Потом он расслышал стон, слабый и жалобный, он доносился оттуда же, что и запах, только с другой стороны дерева.

Папаша Упрямец поднялся, подошел и увидел женщину, прислонившуюся к стволу. Она была растрепанная, грязная и ужасно худая, на ней был ватный халат, снизу торчала длинная юбка. Видневшиеся из-под нее голени сплошь покрыты красными волдырями и царапинами. Рваные туфли на ногах – точно грязь на кирпичах.

При виде Папаши Упрямца она вроде как удивилась и даже испугалась, но с места не тронулась, как будто многое повидала на своем веку. Она даже попыталась сесть прямо и вежливо произнесла: Здравствуйте!

Папаша Упрямец, когда служил в армии, побывал и на севере, и на юге, поэтому понимал нормативный китайский, по ее выговору смекнул, что она не местная, и ответил ей тоже на нормативном: Ты голодная?

Женщина кивнула.

Папаша Упрямец выволок с той стороны дерева свой мешок, достал из него кукурузную лепешку и вручил ей.

Женщина открыла рот и сказала: У меня при себе нет денег.

Папаша Упрямец был изумлен: реакция этой странной женщины была тоже странной, вот уж точно не к месту. Он сказал: Бери, если голодна, о каких деньгах ты говоришь?

Женщина взяла лепешку и накинулась на нее, откусывая большие куски. Потом, почувствовав, насколько же это некультурно, начала есть небольшими кусочками, тщательно пережевывая.

Папаша Упрямец подал ей воду в помятом жестяном чайнике. Женщина подняла его и старалась пить, не касаясь губами горлышка, как чистюля.

Папаша Упрямец спросил: Что с тобой случилось?

Она помедлила, словно обдумывая, стоит ли говорить правду, но поняла, что Папаша Упрямец – человек, готовый прийти на помощь, и ответила: Моя семья попала в беду, нам пришлось бежать из Пекина в Наньнин к моему дяде. И только в Наньнине я узнала, что дядя уже сидит в тюрьме. Поэтому я решила отправиться в Гонконг, там у меня еще один дядя. Я собиралась тайком переправиться через границу, но в результате меня кинули на деньги, украли все, что было при себе – золото, серебро, украшения. Вокруг – чужие люди, бежать некуда, вот так я и стала такой.

Как тебя звать?

Цинь Сяоин.

Цинь Сяоин, хочешь пойти со мной? Ко мне домой?

……

Мой дом находится в деревне Шанлин, отсюда – примерно полдня пути. Там, как говорится, «до Бога высоко, до царя далеко», можно найти убежище.

У меня ничего нет.

У нас в деревне мы сами выращиваем себе еду и сами же ее съедаем. То, что мы пьем, – сами же и варим, у нас есть водопровод. Жжем дрова и хворост из горных лесов. Там и без денег можно прожить.

Но мы с вами ни друзья, ни родственники.

Я односельчанам скажу, что ты – моя жена, которую я вернул домой.

Цинь Сяоин перепугалась, этот мужчина показался ей страшным. Она подхватилась и бросилась наутек, как заяц, на которого положил глаз орел.

Папаша Упрямец закричал ей вслед: Да ты ведь страшная старуха! Думаешь, хотел бы я назвать женой тебя, такую страхолюдину? Я ж из жалости! Ты уродливая и вонючая, ты мне не нравишься!

И Папаша Упрямец продолжил свой путь, шагал себе не оглядываясь.

Когда он уже приближался к деревне Шанлин, внезапно заметил, что Цинь Сяоин следует за ним по пятам, как сбежавшая и вернувшаяся курочка. Он подождал ее у входа в деревню. Когда она подошла, он махнул, указывая на реку: Смой с себя хотя бы вшей и избавься от вони, мне все-таки надо сохранить лицо!

Цинь Сяоин мылась долго, а когда поднялась на берег, то поразила Папашу Упрямца.

Где та уродливая старуха? Эта девушка определенно была красивой. У нее было белое, нежное лицо, сияющие глаза, чуть оттопыренные уши и иссиня-черные, послушные волосы. От ее тела теперь исходил только приятный запах. Вот только на зубах остались желтые пятна, наверное, из-за кукурузной лепешки, которую она ела в обед, ей жаль было после такой вкусной еды полоскать рот. На вид худенькая, но грудь полная и попа немного оттопыривается, как у гусочки. Она походила на лебедя, спустившегося к горной реке.

Цинь Сяоин увидела, что Папаша Упрямец очарован, кашлянула разок: Можете говорить, что я ваша жена, но я не могу быть вашей женой по-настоящему.

Сколько тебе лет? – произнес Папаша Упрямец.

А вам сколько? – спросила Цинь Сяоин.

Папаша Упрямец ответил: Мне пятьдесят пять.

Цинь Сяоин сказала: Вы старше меня на тридцать лет.

Папаша Упрямец сказал: Действительно, слишком молода, чтобы быть моей женой, я же не богатый землевладелец. Да сейчас их и нет, всех почекрыжили.

Цинь Сяоин сказала: Я побуду в вашей деревне, в вашем доме, чтобы переждать напасть, это временно. Когда все уляжется и ситуация изменится, я уйду.

Как хочешь.

Вы запомните все ваши расходы на то время, что вы приютите меня. И я потом отдам вдвойне.

Я не запомню.

Зато я запомню.

Я не занимаюсь торговлей.

Зато я занимаюсь. Мои предки были торговцами.

А я не занимаюсь.

Сколько стоила та лепешка, которую вы дали мне в обед?

Не знаю я.

В Пекине мясной пирожок на пару стоит пять фэней, буду считать ее как пирожок, пять фэней.

Услышав это, Папаша Упрямец издал горлом такой звук, как будто его тошнит. Он развернулся и зашагал в сторону деревни. А Цинь Сяоин последовала за ним, как повозка или плуг за быком.

Когда они вошли в деревню, уже наступила ночь, никто и не увидел, что вернулся Папаша Упрямец, которого не было полгода, и уж точно никто не мог подумать, что вернется он на этот раз с молодой и красивой женщиной.

На следующий день при свете яркого солнца Папаша Упрямец прошелся с Цинь Сяоин по деревне, чтобы всем показать, что у него появилась жена. Они ходили от дома к дому, здоровались, как будто «хорек поздравлял курицу с Новым годом», преследуя свои цели. Всем ясен был смысл визита; у кого была курица – давали курицу, у кого курицы не было – давали пригоршню риса или ложку соли или масла. Все в деревне понимали: для Папаши Упрямца, у которого в доме шаром покати, это своевременная помощь, ровно как уголь во время снегопада.

Папаша Упрямец зарезал петуха и сварил его для Цинь Сяоин. Курочку оставил, чтобы снесла яйца, из которых потом можно вырастить новых куриц. Цинь Сяоин поела мясо и петуший суп и спросила:

Почему жители деревни дают вам еду?

Папаша Упрямец ответил: Потому что у меня появилась жена, семья. Это – их подарки.

Цинь Сяоин подчеркнула: Мы договорились – я не буду вам женой взаправду!

Жители деревни не поверят.

Главное – чтоб вы держали слово.

В доме одна кровать, спи там, пока не уедешь.

Плату за кровать я буду считать из расчета два мао за день.

Ты опять начинаешь!

Петух – один юань.

Ешь давай, доедай.

Я одна все не съем, вы тоже поешьте.

Если сейчас не доешь, отложи на следующий раз.

Если еще съем, буду полной, как раньше.

Ты сейчас еще тощая, тебе нужно как следует питаться.

В любом случае, я запишу, сколько вы заплатили за мое содержание, и все вам верну.

Почему ваша семья пострадала?

Не знаю. Все было хорошо – и вдруг заклеймили как показавших истинное обличье контрреволюционеров-капиталистов.

Если бы ваш дом был в Шанлине, то этого бы не случилось.

А почему вы ушли, а не остались в деревне? Судя по пыли в доме, вас тут полгода не было.

Я ездил искать сродню моих погибших товарищей.

Нашли?

Нет.

По вам и не скажешь, что вы служили.

В гоминьдановской армии.

И в сражениях участвовали?

Не было б сражений – мои товарищи не погибли б. Их убили японские черти.

Вам повезло, что вы живы.

Я удачлив.

Вы должны прожить сто лет, даже больше.

Я никогда и не думал дожить до ста лет.

По крайней мере, вы должны дожить до того времени, когда я вас за все отблагодарю.

……

Цинь Сяоин ела петуший суп и вела беседу с Папашей Упрямцем, а он смотрел, как она ест, и отвечал на ее вопросы. Незаметно для себя Цинь Сяоин доела петуха, и супа тоже не осталось. Ее губы были влажными от жира, а белое лицо раскраснелось, так вот и увядший овощ постепенно оживает, если хорошенько удобрить его навозом.

Потом она попросила у Папаши Упрямца лист папиросной бумаги и карандаш: Я начну вести счет.

И написала: 16.07.1975. Кукурузная лепешка 5 фэней, кровать 2 мао. 17.07. Курица 1 юань, обед и ужин 4 мао, кровать 2 мао (1,85 юаня).

Дописав, протянула бумагу Папаше Упрямцу и попросила прочитать и проверить. Он даже не взглянул: Как хочешь, так и делай, мне все равно.

В тот момент Цинь Сяоин еще не знала, что Папаша Упрямец не умеет читать.

Глазом моргнуть не успели – наступил канун Нового года, прошло уже полгода с того момента, как Папаша Упрямец приютил Цинь Сяоин. Все его расходы она переводила в жэньминьби и аккуратно записывала в блокнот, включая даже ту папиросную бумагу, ее она тоже занесла в свои записи, всего получилось семьдесят один юань и пять мао. Помимо обычных расходов на проживание и питание, она еще фиксировала в блокноте другие пункты: например, гигиенические прокладки, туалетное мыло, зубная щетка, зубная паста, керосиновое освещение и так далее. Все было записано четко, записи сплошь покрывали листы, как муравьи – муравейник.

Цинь Сяоин отчиталась Папаше Упрямцу о своих расходах за полгода.

Он выслушал и опять засмеялся, как смеялся бы помещик при виде крестьян, которые по собственной инициативе принесли ему арендную плату. В стародавние годы помещик никогда не улыбался членам семьи Папаши Упрямца, потому что его семья никогда не приносила арендную плату по своей инициативе или никогда не имела достаточного ее количества. Забавная сложилась картинка: Цинь Сяоин, дочка капиталиста, а это примерно то же самое, что и помещик, теперь, наоборот, задолжала крестьянину. В былые времена даже и помыслить о таком было нельзя! Это как если б чиновник помогал солдату обуваться. Чем больше об этом думаешь, тем смешнее.

Папаша Упрямец сказал, глядя в ясные очи Цинь Сяоин: Закрой-ка глаза.

Она закрыла глаза и некоторое время спустя услышала, как Папаша Упрямец произносит: А теперь открой.

Она открыла глаза и увидела у него в руках комплект новой одежды, который он и вручил ей.

Одежда эта, яркой расцветки, как прекрасное оперение, была сложена в несколько слоев. Цинь Сяоин смотрела-смотрела, и тут ее глаза невольно наполнились слезами и немало капель упало прямо на одежду.

Папаша Упрямец сказал: Сегодня канун Нового года, завтра – Новый год, это тебе одежка – в качестве благопожелания.

Цинь Сяоин произнесла: А почему себе ничего не вручаете в качестве благопожелания?

Я – мужчина, много у меня одежды или мало, старая она или новая – мне все равно. А у вас, девушек, не так. В прошлом году я впустую просадил мои талоны на ткань.

Если у вас нет новой одежды в Новый год, то и мне не надо!

Это уж как хочешь, в любом случае, я для тебя ее сделал. Я с самого начала собирался тебе ее подарить.

Внезапно Цинь Сяоин озарило: Сколько стоила эта одежда? Я запишу.

Папаша Упрямец ответил: Один мао. Если записываешь, то запиши – один мао.

Да какой один мао? Думаете, я не понимаю? Тут минимум десять юаней, так и запишу.

Хорошо, как хочешь.

А талоны на ткань?

Талоны – это не деньги. Талоны государство выдает.

Цинь Сяоин засветилась от радости: Пойду переоденусь.

Папаша Упрямец сказал: Новый год – завтра.

Цинь Сяоин отозвалась: Нет, я надену сегодня, прямо сейчас.

Когда Цинь Сяоин помылась, переоделась и прихорошилась, Папаша Упрямец уже приготовил новогодний стол. Он как раз расставлял два набора столовых приборов – чашки и палочки для еды, когда увидел преобразившуюся Цинь Сяоин, он был так поражен, словно встретил небожительницу.

Цинь Сяоин увидела, что на столе лишь один стакан для вина: Поставьте еще один, я тоже хочу выпить.

Папаша Упрямец сказал: Ты же девушка, какое тебе может быть вино?

Цинь Сяоин отозвалась: Я сегодня счастлива, хочу выпить вина!

Папаша Упрямец произнес: Если счастлива, так ешь побольше мяса.

Цинь Сяоин увидела, что он сидит неподвижно, и сама принесла вино. Затем налила его в чашку размером с кулак, взяла обеими руками и почтительно поблагодарила Папашу.

Папаша Упрямец и Цинь Сяоин пили вино, стакан за стаканом, стакан за стаканом. Они подливали друг другу выпивку, накладывали друг другу еду, получали удовольствие от застолья, прямо как дружная супружеская пара.

Опьяненные, они, казалось, действительно увидели друг в друге супругов. Сначала их руки переплелись, Цинь Сяоин первая начала. Ее беспокойные руки соблазняли руки Папаши Упрямца, словно завлекая его. Разве мог простой, неотесанный Папаша Упрямец не поддаться? Он и поддался. А потом, и опять по инициативе Цинь Сяоин, они стали придвигаться все ближе и ближе и в итоге слились в объятиях.

Папаша Упрямец поднял Цинь Сяоин на руки и отнес во внутреннюю комнату, уложил на кровать и медленно раздел. Он снимал одну за другой красивые яркие одежки, избавлялся от них, как будто разворачивал слои листьев, в которые заворачивают цзунцзы. Он спешил и суетился, как голодный до обморока дикий пес, который торопливо расправлялся с доставшимся ему мясом.

Если бы не фраза, сказанная Цинь Сяоин, он бы не угомонился и довел бы дело до конца, ведь поначалу все было обоюдным.

Но Цинь Сяоин сказала: Ты делаешь мне больно.

Эти слова внезапно отрезвили Папашу Упрямца, пробудили его, как будто во время бунта кто-то выстрелил в воздух. Он осознал, что не может овладеть Цинь Сяоин, ему не дозволено касаться ее плоти. Если бы он овладел ее телом, то навредил бы ей. Пока что он всего лишь сделал ей больно, и она вскрикнула. И в этот момент следовало совершить экстренное торможение, иначе все это приведет к катастрофе, о которой он потом будет сожалеть до конца своих дней.

И Папаша Упрямец остановился, отошел в сторону, как бык, услышавший команду и прекративший нападение. Он выпрямился стоя возле кровати, у него был строгий вид, и он обратился ко все еще ничего не понимающей Цинь Сяоин:

Цинь Сяоин, запомни: я не твой настоящий муж, а ты не моя настоящая жена. Чуть не сделали все правдой, но, по счастью, не сделали. Я сдержался, заплатил свою цену и принес свою жертву. В глазах односельчан я – твой муж, а ты – моя жена. Но на самом-то деле я не сделал с тобой того, что муж должен делать с женой, и ты тоже не выполнила обязательств жены перед мужем. Этот раз не считается, ни одного раза не было, в этот раз стерпели, и в будущем ничего не будет. И вот это, то, чего между нами не случилось, ты тоже занеси в свой блокнот, а то в будущем ветер переменится, ситуация повернется к лучшему, ты покинешь этот дом и выйдешь замуж за другого, и тебе неловко будет объяснять, что между нами было и чего не было. Я-то настоящий крестьянин, мне все равно, здесь главное – ты, ты ведь девушка из хорошей семьи, ты должна быть уважаемой и чистой и в личных делах, и в рабочих. Пожалуйста, запиши это – потому что все думают, будто мы делали то, чего мы на самом деле не делали. Не забудь!

Резкие слова Папаши Упрямца поразили Цинь Сяоин, она пришла в себя только спустя какое-то время. Послушным взглядом она смотрела на мужчину, который вызвал в этот момент ее восхищение – и которым она восхищалась все последующие годы, – а потом осторожно спросила: А как это посчитать? Как записать?

Это твое дело.

Договорив, Папаша Упрямец вышел за дверь, вернулся к столу, накрытому во внешней комнате, и продолжил пить.

Цинь Сяоин лежала на кровати во внутренней комнате и смотрела на сетку от комаров, непрерывно моргая, как будто производила в уме какие-то сложные подсчеты. Прошло довольно много времени, прежде чем она села, нащупала под подушкой блокнот и достала карандаш.

Она записала в блокноте следующее: 31.01.1976. 1) комплект одежды 10 юаней; 2) новогоднее угощение 5 юаней; 3) ночлег 1 юань; 4) его и мое совместное проживание – 195 дней, 0 раз.

Пролетели пять лет.

Цинь Сяоин записывала в блокнот все мелкие события их общей жизни с Папашей Упрямцем, так она исписала пять блокнотов. Цифр в блокноте становилось все больше, как и записанных событий. Все, что Папаша Упрямец делал для нее, было пересчитано в юани. Например, он научил ее говорить по-чжуански, она в блокноте записала: плата за чжуанский 8 юаней. Или когда он на своей спине отнес Цинь Сяоин с высокой температурой в больницу, находившуюся в пяти километрах от Шанлина, она записала: деньги за проезд 10 юаней. Папаша Упрямец ухаживал за ней три дня, она записала: стоимость потерянного рабочего времени 6 юаней. Еще однажды, когда Цинь Сяоин была дома и по ее недосмотру орел унес курочку Папаши Упрямца, она записала: ущерб 3 юаня… Стоимость различных расходов она определяла сама или же основывалась на местных ценах.

Единственная постоянная цифра – это был та самая запись «его и мое совместное проживание – столько-то дней», после которой шло неизменное – 0 раз.

Когда пятый блокнот был на исходе, срок, когда Цинь Сяоин приходилось укрываться от невзгод у Папаши Упрямца и терпеть страдания, подошел к концу, или, другими словами, наступили хорошие времена и для нее.

Клеймо «показавших истинное обличье контрреволюционеров-капиталистов» было снято с семьи Цинь Сяоин, они были реабилитированы. И хотя ее отец, оставшийся в Пекине, умер, он был объявлен невиновным. Ее дядю в Наньнине тоже выпустили из тюрьмы и восстановили в прежней должности. Второй дядя в Гонконге узнал, где жила Цинь Сяоин, и прислал письмо, в котором говорил о своем желании открыть в Наньнине ювелирный магазин, а Цинь Сяоин должна была стать ее директором.

Цинь Сяоин предстояло покинуть Шанлин, расстаться с Папашей Упрямцем.

Накануне расставания в доме, где Цинь Сяоин провела пять лет, ни она, ни Папаша Упрямец не спали. Эти мужчина и женщина, повзрослевшие или постаревшие на пять лет, чувствовали тяжесть на душе, но при этом ощущали и подъем, как будто многое не было сделано и многие слова не были сказаны. Как будто больше им никогда уже не встретиться. Это была летняя ночь. Когда пять лет назад Цинь Сяоин встретила Папашу Упрямца, тоже было лето, и в его дом в деревне Шанлин они пришли тоже ночью. Удивительное совпадение, что и уходила она тоже летней ночью, как будто это было предопределено судьбой. На улице истерично стрекотали цикады, словно распевали народные песни – о печалях и радостях, встречах и разлуках. Комары летали по комнате – бесстрашно, как сам Папаша Упрямец, который когда-то без колебаний остался рядом с Цинь Сяоин, а потом все так же без колебаний бескорыстно отпустил ее.

Папаша Упрямец взял свой единственный веер и начал отгонять от Цинь Сяоин комаров. Он обмахивал ее, обмахивал, пока она не отобрала у него веер, не сжала крепко рукоятку и сама изо всех сил не принялась обмахивать Папашу Упрямца. Рукотворный ветер шелестел в комнате, обдуваемый им Папаша Упрямец раздувался все сильнее, как огненный шар.

Он сказал: Когда потом будешь выходить замуж, ни в коем случае не выбирай такого бедного и старого мужа, как я, иначе получится, что я зря отпустил тебя.

Цинь Сяоин ответила: Вам в будущем нужно найти настоящую жену.

Буду искать или нет – это не твое дело.

Вы – мой старший брат, я всегда буду считать вас братом.

В деревне только слепой поверит, что ты считаешь меня братом, а я тебя – сестрой.

Но вечером все сельчане – слепые, кроме нас с вами.

Обещай, что будешь жить лучше, чем я.

То добро, которое вы мне делали, мой долг перед вами – я все верну сполна, отблагодарю вас.

Сколько ты мне должна, доложи.

Цинь Сяоин достала пять блокнотов, пролистала один из них и зачитала: девяносто девять миллионов… девятьсот девяносто девять миллиардов!

Не, не может быть так много, разве может быть так много?!

Да, вот так много, вот так много. Все добро, которое вы мне сделали, то, что вы были моим ненастоящим мужем, что сохранили мою чистоту и невинность, – я все это посчитала и потом верну вам сторицей, отблагодарю вас.

Папаша Упрямец протянул к ней руку: Дай мне блокнот.

Зачем?

Я взгляну.

Вы же все равно иероглифы не знаете и цифры тоже.

Я спрячу, а потом с этими блокнотами приду к тебе за деньгами.

Правда?

Зачем мне тебя обманывать? Ты же видишь, какой я бедный, домишко у меня ветхий, а когда ты разбогатеешь, тут-то я и приду к тебе за деньгами, а потом и дом этот снесу и построю новый.

Даете слово?

Честное слово.

Цинь Сяоин все блокноты отдала Папаше Упрямцу. Эти пять белоснежных блокнотов оказались в руках Папаши Упрямца, как пять белых птиц – в клетке.

Наступил рассвет, Цинь Сяоин покинула деревню, оставив на память сельчанам лишь свою улыбку.

Папаша Упрямец проводил ее и вернулся к себе, вынес блокноты на двор и поджег. Горящие листы бумаги кружились на ветру, как птицы, выпущенные из клетки.

Глава 6

Черный угорь

Черный угорь отдыхал в пещере, свернувшись в большой цилиндр.

Он открыл глаза и выглянул в ожидании Папаши Упрямца. Вокруг стояла тишина, вода в реке казалась прозрачной, почти родниковой. Когда приходил Папаша Упрямец, его можно было почуять и увидеть издалека.

Он давно сюда не приходил, наверняка заболел. Но он же не умер? Ему уже восемьдесят, не исключено, что сказал, – мол, уйдет, – и ушел. Но он хороший человек, к тому же полон накопленных тайных добродетелей, и не должен был умереть. Просто он заболел.

Тайная добродетель Папаши Упрямца – это то, что он отпустил на свободу черного угря.

Когда-то Папаша Упрямец поймал его. Это случилось двадцать лет тому назад, когда Папаша был все еще бодрым и энергичным, а угорь тоже пребывал в самом расцвете сил. Если сравнить с человеком, то возраст угря равнялся примерно сорока человеческим годам. Когда сорокалетний угорь и шестидесятилетний человек столкнулись и вступили в схватку, это было жесткое зрелище.

Сцена, разыгравшаяся двадцать лет назад, все еще стояла перед глазами.

Однажды летним вечером в этой самой пещере оказался мужчина, который нырял под воду. На голове у него была маска, в руках – специальное ружье для ловли рыбы с катушкой лески. У него были большие руки и длинные ноги, на ногах ласты, на груди виднелись мышцы, на вид – очень крепкий мужчина. Это и был Папаша Упрямец.

Угорь почувствовал, что намерения у пришедшего недобрые, и насторожился. Всем своим детям, которые находились в тот момент в пещере, приказал отойти назад, а сам выдвинулся вперед. Его длинное большое тело закрывало вход пещеры, как ограда. Внезапно что-то ослепило его – это Папаша Упрямец включил фонарик. Он обнаружил пещеру и в ней угря, который не смел пошевелиться и так и застыл там, по-прежнему как ограда, вот только в тот момент он был на краю гибели.

Прилетела стрела, и ее наконечник вонзился в тело угря. Угорь сразу понял, что она попала ему в хвост. Наконечник вошел в плоть целиком, снаружи оставалась только леска. Она была прозрачная и толстая, один конец застрял в угре, другой – в ружье для рыбной охоты, которое держал Папаша Упрямец.

Угрю пришлось сдвинуться с места. Из-за боли он дернулся и потащил Папашу Упрямца, он боролся из последних сил, сопротивлялся, но в итоге был вынужден выползти из пещеры и уже снаружи продолжить сопротивление.

Река была безбрежная, и у угря имелось обширное пространство для борьбы, тут он мог передвигаться намного свободнее. Они с Папашей Упрямцем тянули леску туда-сюда, словно играли в перетягивание каната. Угорь то оказывался в невыгодном положении, то одерживал верх. Под водой его способность перемещаться была, очевидно, намного лучше, чем у человека, ведь и птица легче летает по воздуху, нежели самолет, сделанный человеческими руками. Однако вот никак не удавалось высвободить хвост от наконечника стрелы, и сбежать он не мог. Он тащил Папашу Упрямца, а Папаша тащил его. Это продолжалось долго и играло ему на руку. Папаша Упрямец тоже осознал, что время не на его стороне, прибавил скорости и усилий. Да только вот под водой ему неудобно было прилагать усилия и трудно ускоряться. Он ослабил катушку и выпустил леску, чтобы выплыть на поверхность и уж там продолжить борьбу. Угорь как будто угадал его намерения и не стал убегать, а наоборот – бросился вперед и стал кружить вокруг Папаши Упрямца. Кругом клокотали волны, катушка крутилась, все это напоминало картину, на которой рисунок наносят брызгами туши.

Когда Папаша Упрямец осознал, что леска прочно обвивает его, было уже поздно. Толстая леска опутала его руки и ноги и сжималась все крепче. Он практически не в состоянии был пошевелиться и не мог больше задерживать дыхание. Ему требовался воздух. Он сделал вдох, вода залила ему нос, он почувствовал, что задыхается.

Опутав леской Папашу Упрямца, угорь потащил его вниз. Он был внизу, а Папаша – наверху, как если бы перевернули вверх ногами человека, запускающего змея. Но только это была не веселая картинка, а смертельная игра, схватка не на жизнь, а на смерть. Если бы они погрузились еще глубже, то Папаша Упрямец точно погиб бы. И глядя на непреклонного угря, Папаша попросил у него пощады.

Угорь словно распознал его отчаяние и мольбу и поплыл к нему. Кольца лески, охватывавшие тело Папаши, разжались. Папаша всплыл на поверхность, выплюнул воду, теперь он мог дышать. Очень кстати рядом оказалась его лодка, и он забрался в нее. Ружье для рыбы все еще висело у него на шее. Он избавился от лески, обвивавшей тело, и занялся ружьем.

В итоге угорь был пойман, точнее – схвачен живьем. Он потерял немного крови и тоже устал, а может быть, не хотел продолжать бороться с человеком, а может, подумал, что все равно не сможет сбежать, даже если одержит победу, потому что наконечник все еще находился в его теле, а конец лески был в руках у человека. Угорь открыл человеку путь к спасению, и может быть, тем самым спас и самого себя.

Пойманный угорь был отнесен Папашей Упрямцем домой и брошен в огромный чан для дождевой воды под стрехой. Когда угорь упал в воду, вода перелилась через край, потому что он был огромный, в том году он весил 20 цзиней[17], в чане ему приходилось лежать свернувшись, потому что в развернутом виде он был длиной в полчжана[18].

На самом деле это не был дом Папаши Упрямца, сам-то он жил в другом месте; это был дом его семьи, здесь проживала его мать вместе с младшим сыном. Почему Папаша принес угря сюда – это точно было связано с его матерью.

Его мать, которой исполнилось восемьдесят шесть лет, заболела. Она лежала в постели истощенная и болезненная – кожа да кости.

Угорь, лежа в чане, услышал разговор Папаши Упрямца с матерью и братом. Братья стояли у чана – взволнованные и радостные.

Младший брат: Брат, этот угорь такой большой. Я впервые вижу, чтобы ты поймал такого большого.

Старший брат: Он меня чуть не утопил.

Младший брат: Я чуть позже убью его и сварю для мамы.

Старший брат: Я целые сутки ее не видел, ей стало лучше?

Младший брат: Черный угорь очень полезен для укрепления здоровья, она поест его, и ей быстро станет лучше.

Старший брат: Приступай.

Мать из комнаты услышала разговор братьев, сердито закашляла и позвала их.

Они подошли к ее кровати. Младший брат помог ей сесть, старший поднес воды.

Мать спросила старшего сына: Я услышала, как ты сказал, что этот угорь чуть тебя не утопил.

Старший сын: Он слишком сильный, я не мог его одолеть.

Мать: А как же ты тогда выжил?

Старший сын: Мне кажется, он меня пощадил. Ведь я просил у него пощады.

Мать: Я не буду есть этого угря.

Младший сын: Черный угорь очень полезен для укрепления здоровья, ты поешь, и тебе станет лучше.

Мать: Он спас твоего брата.

Младший сын: Это брат так думает, не надо этому верить.

Мать: Завтра же отпустите его.

Старший сын: Он сейчас ранен, нельзя пока выпускать. Вот рана затянется, и тогда отпустим.

Этот разговор между матерью и сыновьями тихо слушал угорь в чане. Он приподнял голову над водой, слушал и смотрел вверх. Его глаза глядели на навес крыши и на луну в небе.

На второй день Папаша Упрямец подошел к чану, положил туда маленьких рыбок и креветок, чтобы покормить угря.

На третий день он пришел снова и продолжил кормить его рыбками и креветками. А еще он посмотрел его рану и заметил, что она почти зажила.

На четвертый день он пришел, но угря в чане не обнаружил.

После расспросов выяснилось, что младший брат понес его на улицу продавать.

Папаша Упрямец метнулся туда, нашел брата, который как раз пересчитывал деньги. Покупатель уже собирался отнести угря к себе домой. Папаша Упрямец вырвал деньги у брата и вернул покупателю. А потом без лишних разговоров забрал угря себе. Младший брат попытался с ним спорить, но старшему неохота было скандалить, он просто ударил брата, а когда тот отлетел в сторону, зашагал с угрем прочь.

Он отнес угря в то место, где поймал, и отпустил. Угорь качался на поверхности воды, не желая уплывать. Влажными глазами смотрел он на Папашу Упрямца, как в тот вечер смотрел на навес крыши и на луну.

Папаша Упрямец махнул рукой: Плыви и смотри больше не попадайся мне на глаза.

Угорь не понял, что он хотел этим сказать, и покачал головой.

Папаша Упрямец сказал: Если маме станет плохо, то я с тобой поквитаюсь.

Угорь как будто понял, помахал хвостом и погрузился в воду.

Прошло несколько дней, и угорь снова увидел Папашу Упрямца. Тот нырнул под воду прямо к его убежищу, но ружья для рыб при нем не было. Угорь выполз из пещеры вместе со всеми своими детьми. В этот момент Папаша Упрямец произнес:

Моя мама выздоровела.

Когда он это сказал, из его рта пошли пузырьки, похожие на белые цветочки.

В последующие несколько лет он изредка приходил сюда, не специально посещая убежище угря, а словно бы случайно навещая родственника. При этом он часто плавал в лодке над пещерой. Угорь узнавал его лодку, и ему был знаком его силуэт и запах. Каждый раз, когда Папаша появлялся, угорь тоже поднимался на поверхность, чтобы с ним встретиться. Папаша Упрямец останавливался, увидев его, наклонялся, вытягивал руку, гладил его и разговаривал с ним. Иногда слов было много, а иногда – мало.

Однажды, совсем недавно, угорь услышал плач. Это был голос Папаши Упрямца. Он поспешил наружу и увидел, что тот рыдает во всю голову, слезы так и льются. Угорь не выдержал, запрыгнул в лодку и лизнул его ноги. Папаша Упрямец был тронут этим поцелуем.

Моя мама умерла. Но спасибо тебе, она прожила больше ста лет.

Угорь задрожал, поднял голову и поклонился. Он сделал несколько поклонов.

Папаша Упрямец перестал плакать и погладил угря: И ты должен, как моя мама, прожить много-много лет.

Угорь моргнул.

Папаша Упрямец сказал: Плыви вниз, возвращайся домой.

Увидев, что угорь не в силах уйти, Папаша Упрямец столкнул его из лодки в воду.

Огромное и тяжелое тело плюхнулось в воду с громким хлопком. Брызги разлетелись во все стороны. И этот только что рыдавший мужчина улыбнулся во весь рот.

Этот мужчина, с которым угорь общался уже двадцать лет, постарел и наверняка был болен. В противном случае он бы, как обычно, появился на реке на своей лодке, чтобы повидаться с ним.

Каждый день угорь думал о Папаше Упрямце, ждал его, молился о нем. Зимняя вода стал весенней. Весенняя – летней. Прошла зима, затем весна, а потом наступило лето: так юная и прекрасная, словно цветок, девушка становится молодой женщиной, а затем матерью.

Вода в Красной реке стала красной, соответствуя своему названию. Уровень воды поднялся из-за стекающих в нее дождевых вод, река разлилась. Бамбуковая роща, простиравшаяся на десять ли по обоим берегам, была затоплена, видны были лишь изумрудно-зеленые верхушки, казалось, что это длинное рисовое поле.

Папаша Упрямец на своей лодке выплыл из рощи. Он плыл по течению вниз и дошел до того места над пещерой угря. Затем взял бамбуковый шест, вставил его в отверстие в лодке и воткнул в ил – а может, в трещину в камне, – чтобы удерживать лодку. Он уселся на борт, свесил ноги в воду и начал напевать какую-то мелодию, болтая ногами в воде. Разносились плеск воды и знакомая песня, мелодичные и трогательные звуки привлекли птиц, летавших в небе. На самом деле это был сигнал для угря, посылавший весть о том, что Папаша Упрямец выздоровел. В тот момент Папаша Упрямец был безмятежен и румян, а тело его было крепким, как засохшее дерево, для которого наступила весна.

Угорь моментально уловил сигнал и тут же всплыл на поверхность. Он покачивался из стороны в сторону и бил хвостом воду. Обоими глазами он уставился на Папашу Упрямца, ведь он ждал его так долго, они так крепко дружили, и он боялся, что с Папашей что-то случилось.

Казалось, Папаша Упрямец все понял. Он перестал болтать ногами, позволил угрю дотронуться до пальца ноги и заговорил: Я с прошлого года болел, думал, что уже все, даже гроб заказал. Мне скоро восемьдесят, вроде уже пора. У меня нет ни сына, ни дочери, умру – и некому будет тосковать по мне, никто не будет скорбеть. Все решится одним махом, так? Я как заболел, лечиться не стал, да и, скорее всего, вряд ли можно было меня вылечить, так зачем тратить деньги? Решил, что просто подожду смерти. С прошлого лета все ждал, летом не помер, подумал, наверное, тогда уже осенью? Осенью тоже не помер, ну, думаю, зимой-то уж точно помру. Да вот и зима прошла, наступила весна, а я все живой, и болезнь вдруг постепенно отступила, и к этому лету я полностью выздоровел. Поэтому и пришел навестить тебя. Как давно мы не виделись! Я и правда скучал по тебе. У тебя все хорошо?

Угорь моргнул, показав, что у него все хорошо.

Папаша Упрямец продолжил: Ты тоже немолод. Мы уже двадцать лет знакомы, твой возраст равен теперь моим восьмидесяти или даже девяноста, а если тебе восемьдесят по-нашему, то мы с тобой ровесники. Тогда мы должны еще оба пожить вволю, выиграть несколько лет жизни. А давай померяемся, кто из нас дольше проживет, хорошо?

Угорь снова моргнул, выражая согласие.

Папаша Упрямец попрощался с ним: До свидания.

Угорь вильнул хвостом, словно помахал рукой.

Папаша Упрямец вытащил шест, лодка на мгновение потеряла управление и поплыла вниз по реке. Угорь немедленно преградил путь, стремительно толкнул ее так, что она изменила направление и поплыла вверх по течению. Папаша Упрямец обернулся, бросил теплый взгляд в сторону кормы, а потом продолжил управлять лодкой и поплыл вверх по течению. Угорь, то ли не в силах расстаться со своим другом, то ли из-за тревоги за него, молча следовал за лодкой, словно сопровождающий.

Лодка очутилась в затопленной бамбуковой роще и внезапно застряла. Несколько крепких стволов бамбука со всех сторон зажали ее, так что она встала – ни назад, ни вперед. Папаша Упрямец толкал изо всех сил, бил бамбуковым шестом, но он уже утомился, а бамбук по-прежнему оставался помехой, и лодка все так же не могла сдвинуться с места. Он крутился на ней на одном месте и тяжко переводил дух.

А угорь в это время находился под водой, он сражался с этими стволами. Своим хвостом он старался раздвинуть их, своим стройным телом охватывал бамбук и пытался его раздавить. Он прикладывал для этого все силы и в итоге тоже их израсходовал без остатка.

Сидя в лодке, Папаша Упрямец видел, как бамбучины одна за другой раздвигаются и падают. Видел клокочущие волны, кружащие бамбуковые листья. Но он не видел, чтобы угорь всплыл на поверхность.

Теперь лодка могла двигаться, и поверхность воды успокоилась, но Папаша Упрямец по-прежнему не мог покинуть это место, стоял и ждал, как ожидают старого друга.

Глава 7

Налоговое зерно

Кукурузное поле площадью восемь фэней[19] в бурлившей жизнью долине выглядело словно подгоревшая лепешка. А Папаша Упрямец, собиравший кукурузу, походил на червяка на этой лепешке.

Сперва следовало поднять стебли, еще кое-как растущие или уже упавшие на землю. Затем уж браться за початки – Папаша Упрямец срывал их вместе с листовой оберткой. Когда поднимаешь стебли, они вяло обвисают и шатаются, как больной, сдернутый с кровати. Папаша отламывал размокшую от потопа кукурузу – а та билась в руках, точно сердце, требующее пересадки; он похлопывал по ней и укладывал в корзину, которую держал на спине. Шаг за шагом он продвигался вперед, закидывая в корзину початок за початком. Когда корзина наполнялась или когда немолодое тело больше не выдерживало, он уходил на край поля. Там ожидало несколько огромных корзин. Папаша снимал с плеч свою корзину и перекладывал кукурузу. Уже две огромные корзины были полны, зерна были влажными и теплыми – в точности как копытца, содранные с забитой больной свиньи.

Папаша сидел на земле, окруженный корзинами, уже полными и еще не заполненными, ни дать ни взять младенческими колыбелями. Его взгляд скользил вверх-вниз, справа-влево, от центра поля к краю и обратно, словно укачивая ребенка в ожидании молока.

Крепкий запах пота привлек комаров, которые зудели не переставая. Некоторые уже впились и торопливо насыщались. В обычное время он беспощадно гонял и истреблял кровососов, однако в этот момент оставался равнодушен к их атакам, его как будто парализовало, он словно утратил зрение, слух и чувствительность, и армия комаров бесцеремонно притесняла этого восьмидесятишестилетнего старика, поглощенного мыслями о кукурузе.

Все кукурузное поле в долине пребывало в полном беспорядке – не только восемь фэней его собственного участка. Это были последствия урагана и опустошительного паводка. На еще не созревшую кукурузу посягнули шторм и наводнение, она целыми участками падала на землю, не в силах вновь подняться и дозреть. Так погибают молодые солдаты на поле брани, еще не сделавшие ни одного выстрела и скошенные внезапным артиллерийским огнем. А у тех початков, которым посчастливилось избежать гибели, ствол и листья были разбиты в пух и прах. Так после боя среди выживших солдат и офицеров не найдется ни одного, кто не был бы в крови и не получил бы ранения.

Папаша Упрямец глаз не мог оторвать от печальной картины, что развернулась перед его глазами, и невольно вспоминал сражения, в которых участвовал. Он и хотел бы заплакать, но не мог, а в сердце как будто вогнали острый нож.

Кукурузное поле площадью восемь фэней принадлежало Папаше Упрямцу, его выделил сельский комитет от имени правительства во время перераспределения земли. Раньше у Папаши и клочка своей земли не было по тем или иным историческим причинам. Он ведь был солдатом гоминьдановской армии, а когда вернулся домой после Освобождения, вся земля была уже распределена. В год, когда после разгрома «Банды четырех»[20] проводилось «закрепление производственных заданий за отдельными крестьянскими дворами», Папаше Упрямцу землю тоже не дали, так как он был холост, по возрасту старый и подходил лишь под одну из так называемых категорий системы «пяти обеспечений»[21]. Но Папаша Упрямец отказался быть частью этой программы и не стал получать зерно, поставлявшееся государством в качестве помощи, он упорно настаивал на наделе земли. На эти тяжбы у него ушло десять лет, и когда ему исполнилось семьдесят, он наконец-то получил свой собственный надел, вот этот самый клочок земли.

Для того чтобы пользоваться ею, требовалось платить налог зерном. Начиная с того года, как Папаша Упрямец получил и начал обрабатывать свой участок, он год за годом уплачивал налог зерном, и так уже пятнадцать лет.

Зерно для налога нынешнего года вызревало на этой земле – как и во все прошлые года. И еще зерно, которое предназначалось для еды в течение всего будущего года, оно тоже росло тут. Так считал Папаша Упрямец до того момента, как шторм и наводнение нанесли неожиданный удар.

И вот теперь кукурузное поле представляло собой полный бардак, сгнившая циновка, да и только. Урожай, несомненно, будет намного меньше, но нельзя терять время и надо постараться не упустить то малое, что осталось, снизить ущерб до минимума, только это Папаша Упрямец и в силах был сделать, чем он, собственно, сейчас и занимался.

Так что он докурил сигарету, отпил несколько глотков воды и встал.

Он снова отправился на поле собирать кукурузу.

И хотя таких полей в долине было много, урожай собирал только Папаша Упрямец – со своего. Других семей и след простыл, будто им наплевать на свою кукурузу. А может, они все собрали за день-два, воспользовавшись тем, что людей в семье вдосталь и физических сил тоже хватает. Но он-то не мог так сделать, поскольку жил один, да и к тому же был стар. И хотя он силы трудиться у него оставались, но работал он явно намного медленнее. Поэтому и приходил на поле пораньше – как говорится, «неловкая птица должна взлетать раньше остальных», «старая кляча медленно, но верно преодолеет дорогу за десять дней», «хромая черепаха пройдет тысячу ли», «маленькие муравьи смогут перенести дом».

По дороге, ведущей из долины в деревню, шагал Папаша Упрямец. Он тянул телегу, в которой лежали четыре корзины с кукурузой. Для других она, может быть, была не так уж и важна, но для Папаши Упрямца эта кукуруза обладала особой ценностью. У него не было быка, он сам как старый бык тащил за собой повозку, медленно, не спеша, ненамного быстрее улитки или черепахи. Колеса телеги начали вращение свое, когда солнце только начинало клониться к западу, а когда Папаша Упрямец остановился, пройдя одну милю, уже полностью стемнело.

Так он проработал от рассвета до заката четыре дня.

В тот последний день вся кукуруза с участка в восемь фэней была собрана. Примерно шестнадцать коробок початков с листьями были свалены на полу в средней комнате, они громоздились, как небольшие горы.

Знойной летней ночью при тусклом свете лампы Папаша Упрямец обдирал листья с початков. Это первый этап обработки кукурузы после сбора урожая. В обычное-то время початки с листьями можно хранить еще пару дней, но только не в нынешнем году. Сейчас в кукурузе накопилось слишком много влаги, раза в два больше, чем в прошлом. Каждый день хранения означал, что подгнившие початки совсем сгниют и заразят здоровые. Поэтому прежде всего Папаше следовало убрать лишнюю влагу из своего зерна.

Папаша Упрямец разрывал листья обеими руками, отдирал и отбрасывал в сторону, а очищенную кукурузу складывал на бамбуковую циновку, лежавшую с другой стороны. И так поступал с каждым. Все початки прошли через его руки, каждым он дорожил, с каждого тщательно снимал листья, бережно откладывал в сторону, будто заботился о только что вылупившихся цыплятах или утятах. Сорвешь лист – и вода выливается на руки, словно душу остужает.

Но вот и все листья оборваны, на что ушло на два дня меньше, чем на сбор кукурузы в целом, потому что Папаше Упрямцу не требовалось никуда ходить и он мог работать день и ночь. Время на сон и еду он на эти дни сократил, и вина он пока не пил.

Кукуруза с уже ободранными листьями была упакована и выложена на террасу, чтобы просушилась на солнце, а когда вода из этой порции испарялась, Папаша Упрямец забирал ее и заменял на ту, с которой оборвал листья позже. Под лучами солнца влажная кукуруза источала аромат, как пампушка на решетке. Бесчисленные полчища насекомых карабкались вверх по зернышкам и улетали, пытаясь сбежать из кукурузы. Некоторые вскоре погибали, а иным и везло.

Подсохшую кукурузу предстояло обмолотить. Обычно это делалось вручную, с помощью бамбуковой палки. Однако нынче использовать палки было нельзя. Из-за того, что кукуруза промокла, она стала недостаточно твердой, палка могла повредить зерна, что привело бы к уменьшению степени их полноты. А если полнота недостаточная или не отвечает требованиям, предъявляемым к налоговому зерну, то станция приемки зерна понижает уровень его продуктивности или вообще отказывается принимать. Это касалось и зерна с повышенной степенью влажности.

Папаше Упрямцу один раз уже отказали в приеме зерна.

Это был первый год, когда он впервые начал платить налог зерном. Он тогда еще не очень хорошо разбирался в спецификациях и нормативах и полагал, что если зерно достаточно сухое и не содержит испорченных зерен, то уже хорошо. Он выбрал все порченные зернышки из высушенной кукурузы и сдал в количестве, установленном по норме. В результате кадровый работник станции приемки зерна тут потрогал, там посмотрел и отказался принимать. Причиной отказа стало то, что полнота зерна была неоднородной. Папаше Упрямцу пришлось одалживать зерно у других, чтобы оплатить налог, только так он смог выполнить обязательство того года.

Папаша Упрямец решил не использовать бамбуковые палки и «молотил» зерно вручную. Сначала он кончиками пальцев вытаскивал одно-два зернышка или целый ряд, потом начинал медленно мять и тереть, в основном большими пальцами, вдоль образовавшегося шва, он расшатывал зерна, выковыривал их и вытаскивал. Каждое движение было осторожным и продуманным, будто он вырывал зубы. Больше всего он боялся повредить зернышки. Початок кукурузы скользил в его руках, как кусок нефрита в руках мастера-ювелира. И так он обходился с каждым початком.

Количество обмолоченного зерна постепенно увеличивалось, брошенных на землю кукурузных сердцевин также становилось больше, а уровень зерна в корзине медленно поднимался, как уровень воды в реке зимой и весной. Все они издавали свежий, но слегка затхлый запах, напоминавший тот, который витает над бочкой с рыбой, которую после улова продержали там слишком долго. Этот запах вызвал у Папаши Упрямца тревогу и сильные переживания, следовало дорожить каждой секундой, соревнуясь со временем. Его старые руки не имели права останавливаться, если какой-то палец уставал, он задействовал другой, если затекала правая рука, использовал левую. Когда начинало ломить поясницу, он вставал и какое-то время работал стоя, но руками все так же перебирал кукурузу. Есть и спать, конечно, необходимо, но потакать себе в этом нельзя, как и водителю-дальнобойщику, который в дороге, конечно, ненадолго останавливается поесть, попить, сходить в туалет, слегка вздремнуть, – но потом снова скорее в путь.

Наконец все зерно было изъято из початков, и наконец можно было его разложить на террасе, чтобы окончательно просушить. Терраса Папаши Упрямца была построена из бамбука, высотой в половину человеческого роста. Ширина у нее была размером в две комнаты, и когда на ней сушилось зерно с поля площадью в восемь фэней, то там еще оставалось пустое пространство.

Он сидел на этом пустом месте и смотрел на свое зерно.

В лучах яркого солнечного света кукурузные зерна на семи бамбуковых циновках были как поле распустившихся цветов, вода из них потихоньку испарялась. Они были еще в самом начале периода высыхания, как маленькие нежные дети.

Папаша Упрямец с соломенной шляпой на голове держал в руках бамбуковую удочку и сидел спокойно и безмятежно, как будто ловил рыбу. На самом деле он, понятное дело, рыбу не ловил, а следил за сохнущей кукурузой. Он охранял ее от курицы, которая могла ее склевать, и от птиц, которые спускались с неба, чтобы своровать зерно. Фактически он служил часовым на посту, на бдительной страже для защиты имущества. Зерно было его имуществом, и в том числе то, которое предстояло отдать в качестве налога. А защищать налоговое зерно – это как защищать национальное достояние.

Конечно же, и куры, и птицы бродили поблизости, алчно взирая на зерно; по земле и по небу они приближались к террасе, выжидая удобного момента, чтобы начать действовать, – точно враги, планирующие неожиданное нападение на позиции противника. Папаша Упрямец размахивал удочкой и покрикивал на готовых к атаке птиц. А те, увидев опасность в виде удочки, естественно, не смели подойти ближе. Они бродили на расстоянии, там, где человек не мог до них дотянуться, кружили вокруг Папаши Упрямца, это был поединок мужества и смекалки. Они старались улучить момент, когда Папаша Упрямец устанет, расслабится, когда его одолеет дремота или же он отлучится по какой-либо причине, и тогда, думали они, можно будет воспользоваться шансом и напасть. Однако они, очевидно, недооценили ум и волю Папаши Упрямца, прошло уже много времени, а неприятелю по-прежнему не представилось подходящего случая.

Каждые два часа Папаша Упрямец опускал удочку и брал в руки бамбуковые грабли. Это был инструмент для того, чтобы ворошить зерно, вроде лопатки для жарки овощей. Папаша Упрямец ворошил зерно, как будто жарил еду. Ему нужно было, чтобы влага с зернышек испарялась равномерно и они просохли полностью. Он хотел довести зерно до такой кондиции, чтобы при сдаче его в качестве налога, когда проверяющий выберет несколько зерен, положит в рот и надкусит, раздалось бы «хрусть-хрусть». Тогда кадровый работник, отвечающий за проверку, не будет чинить препятствия, и легко можно будет пройти контроль качества. Иначе придется сушить второй раз или пропустить через веялку, как многие крестьяне делали в прошлые годы.

После того как в первый же год проверяющие отказали Папаше Упрямцу в приемке зерна, в последующие десять лет они больше ни разу не создавали ему проблем. Зерно, которое он сдавал, было надлежащей полноты, блестящее, без влаги и примесей, как чистое золото высшей пробы, и проверяющие оставались весьма довольны.

Его зерно стало образцом или, можно сказать, мерилом для всех семей Шанлина. Если кто-то шел сдавать зерно вместе с Папашей Упрямцем, то проверяющий брал его зерно в качестве эталона и по нему ориентировался, принимать или отвергать зерна других крестьян. Если по качеству зерна совпадали, то принимал, если нет – то отказывал в приемке.

Поэтому большинство крестьян в деревне не желали ходить сдавать зерно вместе с Папашей Упрямцем. Они не объединялись с ним и старались сдавать зерно в другие дни. Без Папашиного зерна в качестве эталона, возможно, им удастся заморочить голову проверяющему и посчастливится пройти контроль. Многолетний опыт показывал, что вероятность прохождения контроля была выше без Папаши Упрямца.

В том, что касалось сдачи зерна, Папаша Упрямец был одинок, он и сам это знал. Он держался независимо, поступал по-своему, не считаясь с окружающими, как отвергнутая стаей обезьяна в горах или как нелюдимый бык на пастбище.

То, что куры и птицы хотели утащить зерно, – это не проблема, и регулярно ворошить зерно – тоже не проблема, Папаша Упрямец мог предотвратить первое и сделать второе. Единственное, что он не в силах был изменить, – это погода, а точнее – дождь.

Большую часть времени Папаша Упрямец наблюдал за небом. Он смотрел на облака, отмечая изменения цвета, формы и плотности каждого из них, подмечал силу ветра, изменение температуры, а потом анализировал и оценивал, пойдет ли дождь, а если пойдет, то какой – ливень, умеренный или мелкий. Если скоро начнется проливной дождь, то сохнущее зерно следует своевременно убрать. Если дождь намечался умеренный, то надо перевернуть циновки и накрыть ими зерна, а сверху еще и натянуть слой тонкой пленки. Если дождик предстоял небольшой, то Папаша просто его игнорировал. Наблюдения Папаши Упрямца за небесными явлениями и предчувствия погоды должны были быть точными, иначе быть беде.

На девятый день сушки Папаша Упрямец приметил, что кучевые облака, напоминавшие пампушки, начали слепляться друг с другом и наконец превратились в огромные, раздутые, по форме похожие на кочаны цветной капусты мощные облака, которые еще иногда называют «свиная голова» или «глыба черной тучи». Эта «глыба черной тучи» очень быстро превратилась в еще более крупные кучево-дождевые облака, какие встречаются в горах. «Черные тучи одна над другой, ливень вот-вот разразится». Основываясь на своих наблюдениях и этом рифмованном признаке, Папаша Упрямец установил, что вот-вот пойдет сильный дождь.

Он быстро принял свои меры. Так называемое «быстро» – предел скорости, на которую способно было его тело. Ему было уже восемьдесят шесть, и двигался он так быстро, как только мог. Так называемые «меры» заключались в сборе высушенных зерен: лопаткой их сгребал в большие корзины, а потом заносил в комнату. В одиночку поспешно проделывал он все это, руки и ноги работали автоматически, вверх-вниз, наружу-внутрь, прямо как у муравья, передвигающего дом.

Когда он дошел до последней, седьмой, циновки, хлынул ливень. Оставшиеся зерна было слишком поздно засыпать в корзины и невозможно было внести в дом. Папаше Упрямцу оставалось лишь раскинуть полиэтиленовую пленку, прикрыть и обернуть ею кучу зерна. Затем он достал еще одну тонкую пленку, присел на корточки рядом с зерном и натянул ее сверху, словно пристроил навес или раскрыл зонтик. Под пленкой он тяжело дышал и потел. Снаружи гремел гром, сверкала молния, хлестал проливной дождь. Дождевая вода собиралась в складках пленки, но Папаша Упрямец постоянно стряхивал ее, чтобы она стекала вниз. Он волчком крутился в этом закрытом пространстве под пленкой, и все это для того, чтобы почти высохшая кукуруза не промокла.

Дождь все шел и шел, а Папаша Упрямец все двигался и шевелился под пленкой в такт дождю. Когда дождь прекратился, он тоже перестал двигаться.

Когда он снова зашевелился, уже стемнело. Непонятно, как давно прекратился дождь, яростно стрекотали цикады, звук был такой, будто дождь стучал по листьям банана. Этот стрекот разбудил то ли заснувшего, то ли потерявшего сознание Папашу Упрямца. Он снял пленку, в которую завернулся, спустился с террасы и вернулся в дом.

На следующий день, как только рассвело, он вернулся на террасу и открыл кучу зерна, покрытую пленкой. Он переворошил всю кучу и обнаружил, что большая часть зерна сухая, намок лишь небольшой участок с краю. Сверкающее в лучах восходящего солнца зерно все так же напоминало груду золота.

Ну вот все зерно и высохло, теперь его надо было просеять. Папаша Упрямец отбирал в первую очередь самое лучшее зерно – для уплаты налога. Во вторую очередь – то зерно, которое предназначалось ему самому. Зерно низкого качества он оставлял в качестве корма для домашних животных. Так он поступал из года в год, это было его правило.

В нынешнем году ситуация сложилась особая, другими словами – скверная. Зерна было собрано мало, много кукурузы сгнило, невозможно было обеспечить то же качество, что и прошлые годы. Но зерно, сдаваемое государству, должно было быть хорошим.

Папаша Упрямец все так же на веранде просеивал зерно. Сначала он брал решето с большими ячейками и просеивал в первый раз, чтобы отделить некондиционные зерна, затем из оставшихся крупных и полных зерен выбирал некачественные и мусор. Хотя ситуация в этом году сложилась не такая, как раньше, но процесс просеивания и требования к нему должны были быть такими же строгими и тщательными, как и в прошлые годы.

Увесистое решето в руках Папаши Упрямца вертелось и раскачивалось. Маленькие и плохие зерна выпадали сквозь решетку, словно глина и песок. Пыль и мелкие частицы при подбрасывании вверх поднимались в воздух, решето сдвигалось, Папаша Упрямец дул, и они оседали на землю, минуя решето.

Немногочисленные оставшиеся в решете зерна были полными, крепкими, сухими и блестящими, все эти зерна напоминали золотые слитки, отлитые в одном тигле.

Да и весь процесс просеивания напоминал добычу золота.

Урожай этого года уродился сносным, но по сравнению с прошлыми годами и качество, и количество его заметно упали. Хорошего зерна меньше, чем плохого, как порой в школе, где плохих учеников больше, чем отличников. Если кто и был рад, так это домашние животные и птицы, у них зерна теперь намного больше, чем у человека.

К счастью, зерно для налога было отобрано, Папаша Упрямец взвесил его – как раз, даже больше на два-три цзиня. Если на станции приемки проверяющий кадровый работник и удержит часть, ничего страшного. Тем более у Папаши уже много лет ничего не удерживали.

Теперь оставалось только ждать дня приемки.

В прошлом году зерно принимали в октябре в любой день. Обычно Папаша Упрямец приходил первого октября и сдавал зерно в качестве налога. И в этом году он не хотел ничего менять.

До октября оставалось более тридцати дней, приходилось ждать. Ожидание – дело вроде бы легкое, но вытерпеть его тяжело. Отобранное зерно сложено, на душе спокойно, но в глубине ее все же шевелится страх: а вдруг намокнет или его съедят насекомые.

Зерно для налога хранилось в чане. Чан был большой и не заполнен доверху. Папаша Упрямец каждый день открывал крышку и проверял свое сокровище. Раз в несколько дней вычерпывал зерно, выносил на террасу и подсушивал на солнце и ветру. Он заботился о зерне, как о женщине после родов и о младенце, хотя он никогда этого и не делал.

Когда Папаша Упрямец был в расцвете сил, у него была жена. Она прожила с ним меньше пяти лет, а потом ушла. На самом деле Папаша Упрямец просто приютил ту девушку, когда она пряталась от свалившихся на ее семью несчастий. Постепенно жизнь в стране наладилась, «жена» связалась с родственниками, и Папаша Упрямец отпустил ее.

Папаша Упрямец холостовал и детей у него не было. Младший брат видел, что Папаша Упрямец один-одинешенек, и решил отдать ему на воспитание одного из своих сыновей. Однако Папаше Упрямцу это было не нужно. Потом тот сын уже народил своих сыновей и тоже хотел одного из них, то есть, получается, внука, отдать Папаше Упрямцу на воспитание. Но тот снова не захотел.

Люди в деревне думали, что его нежелание воспитывать детей связано с зерном. В то время у Папаши Упрямца не было земли. Потом земля появилась, всего восемь фэней. Зерна с такого участка не хватало бы на двоих. К тому же могло так случиться, что приемный сын породил бы еще и своего, и тогда зерна стало бы еще меньше.

Но настоящую причину знал только один Папаша Упрямец. Он этого не говорил, а другие пусть себе судачат.

День сдачи зерна наконец настал.

Ранним утром Папаша Упрямец вынес из дома упакованное зерно, предназначавшееся для уплаты налога. Он добрался до речки, протекавшей недалеко от его дома, и сел в небольшую лодочку. Это была его лодка, на которой он ловил рыбу. Сейчас ему нужно было перевезти на ней зерно, а для этого проплыть шесть ли вверх по реке к станции приемки.

Осенью Красная река была уже не красной, а зеленой. Водный поток замедлился, как вспыльчивый бык, ставший кротким и покладистым. Река несла лодку, на которой находились Папаша Упрямец и зерно для уплаты налога. Зерно лежало на доске на носу лодки, Папаша Упрямец стоял на корме и управлял веслом.

Лодка сиротливо двигалась по реке, словно одинокий путник в пустыне. Утром поток лодок невелик, хотя это и был месяц сдачи зерна государству. К тому же многие специально избегали приезжать на станцию приемки вместе с Папашей Упрямцем.

Папаша Упрямец медленно двигал веслом, лодка не спеша перемещалась вверх по течению. Они с лодкой действовали в такт, спокойно и уверенно, как дружные родственники или понимающие друг друга без слов компаньоны. Но все-таки и лодка, и человек были уже старыми, к тому же плыли-то они по течению вверх, что ж тут удивляться маленькой скорости – так вот и человек небыстро взбирается в гору с огромным рюкзаком за спиной.

Когда лодка с человеком на борту подошла к пристани, был уже полдень. Папаша Упрямец привязал лодку и вытащил зерно на берег. На берегу он немного передохнул, снова взвалил зерно на плечи и отправился на станцию приемки.

Она находилась рядом с сельской средней школой, Папаше Упрямцу это место было очень хорошо знакомо. Каждый год он бывал тут по меньшей мере один раз – и так уже пятнадцать лет. И всегда в этот период времени станция приемки зерна была полна народу, все стояли в очереди, чтобы сдать зерно, иногда эта очередь выстраивалась до школы и даже затекала внутрь здания. Зерно, сушившееся еще раз, тоже целиком покрывало школьную спортплощадку.

Однако сегодня Папаша Упрямец обнаружил, что станция пустынна и безлюдна, кроме него никто не приехал сдавать зерно. Он вошел внутрь – пусто. Никакой очереди, тем более тянущейся до самой школы.

Кадровых работников на станции сегодня тоже было исключительно мало, а конкретнее – всего один, он расслабленно сидел у дверей дома вдали от зернохранилища и курил. Папаша Упрямец донес зерно до закрытого склада и поставил груз на землю. Он посмотрел на человека, курившего вдалеке, тот загасил сигарету, поднялся и подошел к нему. Когда работник приблизился, они с Папашей оба поняли, что знакомы. Фамилия кадрового работника со станции приемки зерна была Лань, Папаша Упрямец звал его кадровик Лань. Кадровик Лань знал прозвище Папаши Упрямца – точнее сказать, только прозвище и знал.

Кадровик Лань спросил: Папаша Упрямец, что вы здесь делаете?

Папаша Упрямец ответил, глядя на зерно: Сдаю зерно.

Кадровик Лань удивился и тоже уставился на мешки, стоявшие на земле: Кто вам сказал, что надо сдавать зерно?

Папаша Упрямец сказал: Никто не говорил, я сам приехал. В прошлые годы я всегда приезжал в это время.

Кадровик Лань произнес: Вы разве не знаете, что с этого года больше не надо сдавать налог зерном?

Папаша Упрямец был ошеломлен: Не знаю, никто мне не сказал.

Он еще хорошенько все обдумал и произнес: Не может быть! Все должны сдавать зерно, и лишь я один не должен, что ли? Это нехорошо.

Кадровик Лань решил, что Папаша Упрямец туговат на ухо, и громко повторил: Всем не надо сдавать. Всем! Согласно новой политике государства, отменяются все сельскохозяйственные налоги, это означает, что крестьяне, держащие скот или выращивающие зерно, больше не должны платить налог! Забирай зерно домой и съешь его сам!

Папаша Упрямец был поражен еще больше: Почему?

Кадровик Лань выглядел немного раздраженным: Чтобы все работники станции приемки зерна один за другим остались без работы, понятно?

Папаша Упрямец покачал головой. Ничего он не понимал, и все тут!

Кадровик Лань сказал: Государство разбогатело, и чтобы крестьяне тоже богатели, им не нужно больше платить налог зерном. Сколько снимете урожая зерна, плохого, хорошего, – это все ваше собственное. Теперь уразумели?

Папаша Упрямец закивал головой: теперь вроде бы дошло. Наклонив голову, он глядел на зерно, которое теперь было не общественным, а его собственным, и, с одной стороны, радовался, а с другой – чувствовал разочарование, он будто смотрел на огромную рыбу, которую выловил в одиночку, но которую не с кем разделить.

Сегодня солнце светило ярко, и его обжигающие лучи падали прямо на опустевшее хранилище.

Стоявший посередине станции приемки Папаша Упрямец напоминал одинокую кукурузу на поле.

Глава 8

Большие деньги

1

В тот год, когда Папаше Упрямцу исполнился восемьдесят один год, на него неожиданно свалилось богатство.

Кто-то говорил, что это были сто тысяч юаней, кто-то – что один миллион, а нашлись и такие, кто утверждал, будто аж десять миллионов. Сколько там было конкретно, вероятно, знали только получатель денег – Папаша Упрямец – и тот, кто их дал.

А дала их женщина по имени Цинь Сяоин.

Люди определенного возраста в деревне знали ее, а если и не знали, то, скорее всего, слышали о ее существовании. Более двадцати лет назад она оказалась на севере Гуанси в качестве беженки, а Папаша Упрямец помог ей и приютил у себя. Она стала его женой. Но кто знает, были ли они мужем и женой по-настоящему. Если и были, то почему-то после нескольких лет совместной жизни детей так и не завели. И еще, люди заметили, что они никогда не ругаются, обращаются друг к другу уважительно, разве ж это похоже на отношения мужа и жены? Скорее, на поведение хозяина и гостьи. К тому же разница в возрасте у них была слишком большая. Когда Цинь Сяоин приехала в Шанлин, на вид ей было всего лет двадцать с небольшим, а Папаше Упрямцу – шестьдесят. Муж и жена с разницей в возрасте в тридцать с лишним лет в такие тяжелые годы – слишком уж неправдоподобно. Наверняка только прикидывались мужем и женой, чтобы люди так думали. То, что произошло впоследствии, подтвердило догадки: прошло сколько-то времени, и Цинь Сяоин покинула Папашу Упрямца, ушла от него. В тот год ситуация изменилась в лучшую сторону, и ей удалось связаться с родственниками, а Папаша Упрямец ее отпустил.

Говорят, родственники Цинь Сяоин раньше занимались ювелирным бизнесом, и после того, как ситуация в стране изменилась, вернулись к прежнему делу. Впоследствии Цинь Сяоин вышла замуж за человека из такой же семьи ювелиров. Брак представителей двух столь богатых семей подобен совмещению двух золотых гор.

Разбогатев, Цинь Сяоин не забыла доброту Папаши Упрямца, и когда ему исполнился восемьдесят один год, пригласила его в Наньнин – пожить какое-то время. На словах-то говорилось, будто это ради лечения, но разве Папаша Упрямец хоть чем-то был болен? Крепкий, как китайский клен. Два года назад он действительно болел, но с той поры выздоровел. После выздоровления Папаша Упрямец преисполнился жизненных сил, будто родился заново. Если уж глядеть правде в глаза, то он отправился в Наньнин просто удовольствия ради, чтобы принять воздаяние за добро, которое когда-то он проявил к Цинь Сяоин.

Когда Папаша Упрямец вернулся в деревню, то стал богатым, или, вернее сказать, он уже был богатым.

Он вышел из импортного автомобиля, который, по слухам, стоит более трех миллионов юаней, в роскошных одежде и шляпе, дорогих носках и ботинках, его сопровождала красивая молодая пара – казалось, императорская родня снизошла навестить родные края. И хотя Папаша Упрямец скоренько отправил назад и машину, и холеных молодых людей, которые доставили его, но уже по тому, как он вернулся, по всему этому богатству было понятно: Папаша уже не тот, что был раньше, курительная трубка превратилась в охотничий манок, а тот – в дробовик.

Он начал тратить много денег.

Сначала занялся ремонтом могил. От прадеда и прабабушки до отца с матерью, а также всех родственников по боковым линиям или рожденных от наложниц: могилы абсолютно всех предков, связанных с Папашей Упрямцем, должны были быть отремонтированы. Здравствовавшие родственники подсчитали, а Папаша Упрямец потом подтвердил, что всего получилось девятнадцать могил. За двести лет у семьи Папаши Упрямца набралось всего девятнадцать могил, что на самом деле немного. Но это те, которые были известны и которых можно было пересчитать – все равно как пересчитать живых родственников. А кого не видно и не сыскать, – их-то и впрямь набралось бы слишком много. Где они умерли? Где похоронены? Как их звали? К какому поколению они принадлежали? Какова причина их смерти? Сколько они прожили? Про кого-то лишь крупичка сведений нашлась, про кого-то вообще ничего не известно, рассказы о них передавались из уст в уста, ошибки множились из поколения в поколение, в истории рода появились многочисленные герои-удальцы и даже небольшое количество разбойников-подонков, а кого-то просто перепутали. Это было неправильно и неуважительно по отношению к предкам. Если бы у предков в момент смерти имелись хорошие могилы и были бы как положено установлены стелы, тогда не множились бы ошибки и никого бы ни с кем не перепутали. Однако те родовые могилы со стелами и надписями, что сохранились и поддавались хоть какому-то прочтению, обветшали и иероглифы на них почти стерлись, и если их сейчас не починить, то в будущем неизбежно опять возникнет неразбериха. Кроме того, эти девятнадцать родовых могил были разбросаны на десять ли и девять волостей, как рассеявшееся войско, и если их сейчас не собрать, то предки будут частично или полностью забыты, это вопрос времени. В прошлом никто не ремонтировал и не переносил эти могилы, потому что не было условий, а если говорить начистоту, то денег не было. А сейчас, когда деньги есть, и желания осуществляются быстро.

Кладбище для объединения рода было выбрано – на горе за домом, на полпути к вершине, прямо посередине, а с двух сторон – холмы. Казалось, Папаша Упрямец давно уже присмотрел это место и все обдумал, как только вернулся из Наньнина, иными словами, как только у него появились деньги, то он сразу же выбрал счастливый день для начала работ.

После полугода интенсивного, неустанного строительства все работы на кладбище были завершены.

Кладбище располагалось на западе «лицом» к востоку, позади высились зеленые горы, а с двух сторон его защищали холмы, оно напоминало сиденье у высокого стула. Спереди, у подножия горы, вилась, огибая деревню, Красная река. Кладбище было просторное: после того, как там разместили девятнадцать отреставрированных могил, еще осталось место. Платформа кладбища, полностью выстроенная из гранитных глыб, была еще шире. Дорожка, ведущая к нему, загибалась, как созвездие Большой Медведицы, извивалась как змея, на ней распустились пышным цветом горные цветы, и она напоминала развевающуюся цветную ленточку.

Жители деревни подсчитали за Папашу Упрямца: только на постройку могил ушло по меньшей мере семьсот тысяч.

За семьсот тысяч в деревне можно было построить три дома.

Значит, не просто курительная трубка превратилась в охотничий манок, а тот – в дробовик, но и дробовик превратился в пушку или велосипед и, может быть, даже стал мотоциклом.

И тогда сто тысяч, которые, по слухам, Цинь Сяоин дала Папаше Упрямцу, превратились в один миллион.

В тот день, когда останки девятнадцати предков предстояло заново предать земле, не прекращалось паломничество жителей Шанлина к кладбищу, они текли единым потоком. Целый день, не смолкая ни на минуту, взрывались хлопушки. Горы радовались, и земля дрожала, ветер был наполнен любовью, а река улыбалась. Пир одной семьи превратился в пир всей деревни, аромат вина и мяса ощущался за пять ли. Каждый пришедший становился гостем и не только получал подарок, но и сам дарил красный конвертик с деньгами.

Расходы на захоронение и грандиозный пир предположительно составляли не менее трехсот тысяч.

А значит, Папаша Упрямец получил от той женщины не один миллион.

После завершения этого дела деревенские задавали Папаше Упрямцу только один вопрос: сколько же все-таки денег дала Цинь Сяоин (жена, которую ты отпустил, та твоя женщина, та богачка)?

Каждый день вопрошающие роились вокруг Папаши Упрямца, как мухи вокруг ароматного мяса или как пчелы вокруг пчелиной матки.

А Папаша Упрямец лишь посмеивался и ничего не отвечал, не реагировал он на вопросы, ни дать ни взять статуя Будды.

В результате стоимость Папаши Упрямца со свистом взлетела вверх – два миллиона, пять, восемь, десять миллионов.

Когда цифра перевалила за десять миллионов, Папаша Упрямец не выдержал, если бы он продолжал держаться, то лопнул бы, как мочевой пузырь, который слишком долго не опорожняли. С красным лицом он ответил:

Да откуда такие деньги? Что мне делать с такими деньгами?

Раз Папаша Упрямец отрицал, что его состояние превышает десять миллионов, значит, точно, у него именно десять.

Родственники, которым всегда было неудобно задавать вопросы о сумме, поверили оценкам односельчан и твердо постановили, что их родной старший брат, дядя по отцу, дядя по матери, дедушка получил в подарок от жены, жены дяди по отцу, жены дяди по матери, жены дедушки десять миллионов.

Десять миллионов – это тысяча раз по десять тысяч, сто раз по сто тысяч, десять раз по миллиону. Если распределить равномерно по количеству семей, по очередности кровных уз или по старшинству в роду… Или если добавлять или снимать баллы по заслугам в помощи по дому и особой заботе о нем или по добрым чувствам к нему… Если распределять по одному варианту или по комбинации всех трех вариантов, сколько это будет, сколько это…

Члены клана всё разбирали и разбирали, прикидывали и так, и этак, делили, ругались, итоговая сумма всегда была верна, но цифры распределения были или неверны, или спорны, по ним возникали расхождения, как если бы при решении задачи ответ сошелся, а шаги решения и методы были ошибочны.

Наконец родственники предоставили Папаше Упрямцу несколько планов распределения, чтобы он принял решение.

Все это происходило в старом доме Папаши Упрямца с исшорканными стенами, сгнившими дверьми и покосившимися балками, в доме, где красная черепица уже стала черной.

В этом доме он много лет жил один, и даже если вычесть те несколько лет, когда он жил с нищей в то время девушкой, а ныне богатой женщиной, все равно насчитывается по меньшей мере тридцать лет. Он переехал сюда из отчего дома, когда они с младшим братом поделили имущество. Изначально тут был склад химических удобрений, принадлежавших народной коммуне, а потом коммуна отстроила новый большой склад и продала старую постройку. Неизвестно, на какие деньги Папаша Упрямец приобрел этот дряхлый дом, может, на деньги от кастрации петухов и свиней. А еще он кое-что здесь изменил – добавил два окна. Не надо их недооценивать, без этих дополнительных окон он мог отравиться или задохнуться менее чем за два года. Разве была бы у него тогда возможность всего через несколько лет встретить ту нищую женщину, которая спустя много лет принесет ему неслыханное богатство?

Был вечер, зимний вечер. Все живые родственники собрались здесь. Кто мог ходить, пришел сам, кто не мог, того принесли на носилках или на спине, в общем, собрались все. Они сгрудились вокруг огня, обступив его несколькими кругами.

Папаша Упрямец, конечно же, восседал в первом круге. Сейчас именно он был главным человеком в семье, его ядром, центром. Его отношение определяло все, его слова имели самый большой вес.

Огонь освещал его лицо, которое было ярко-красным, как солнце. Все присутствующие с ожиданием и надеждой смотрели на него, их жгучие взгляды могли поджарить его как следует. Казалось, он размяк из-за чувств родных и мягко произнес:

Давайте давать по десять тысяч на одного человека.

Все занялись подсчетами. Без Папаши Упрямца в доме собралось восемьдесят девять человек. Если каждому дать по десять тысяч, то получился восемьсот девяносто тысяч.

Некоторым сразу же показалось, что этого маловато, они указали на нерациональность такого распределения. Например, родной брат и двоюродный, двоюродная сестра по отцу и двоюродная сестра по матери – есть разница в близких и дальних родственниках, точно так же, как есть разница между отборным зерном и грубыми зерновыми культурами. Распределять деньги без учета подобных различий неправильно. Еще один пример: семидесятилетний старик и ребенок нескольких месяцев от роду, у них разный аппетит, как у свиноматки и поросенка, так что не делать различий между старыми и малыми – тоже неправильно. Но главное, что выводило всех из себя, было то, что из десяти миллионов родственникам выделялось даже меньше миллиона, это ж просто капля в море, ничтожно мало! Нельзя же быть таким мелочным и жадным.

Выслушав критику своей сродни, Папаша Упрямец не обиделся и не разгневался, а спокойно сказал:

Те, кому кажется, что мало или что они терпят убыток, могут не брать деньги. Даже о десяти тысячах на человека я должен сначала сообщить Сяоин, а если она согласится и даст деньги, только тогда я смогу раздать их вам.

Все пребывали в недоумении. Кто-то спросил: У тебя же десять миллионов, и ты не можешь сам решать? Еще нужно кому-то докладывать и отчитываться?

Папаша Упрямец ответил: Десять миллионов или не десять – это не главный вопрос. Когда я возвращался из Наньнина, где живет Сяоин, она мне сказала: если мне понадобятся деньги, чтоб я сообщил ей, а она мне даст столько, сколько нужно.

Другой человек произнес: Значит, если ты захочешь использовать сто миллионов, то она и столько даст?

Папаша Упрямец сказал: Да, это и значит. Но зачем мне сто миллионов? Я столько не потрачу. Самое большее – миллион, из него восемьсот девяносто раздам вам, и все, больше не на что тратить. Мне же уже восемьдесят один год.

Все на разные голоса твердили одно: он, мол, дурак и бестолкуша.

Папаша Упрямец сказал: Считайте как вам угодно – что я дурак и бестолкуша, скупердяй и сквалыга, ну вот такой я. И сделаю так, как хочу. Например, сейчас я хочу дать каждому по десять тысяч, значит, и дам по десять тысяч. Хотите меньше, вообще не хотите – можно, а больше – нет!

Родственники тут же пришли в себя и один за другим заявили, что хотят по десять тысяч, им надо. А то в противном случае бестолкушами-то оказались бы они сами.

Не прошло и нескольких дней, как восемьсот девяносто юаней наличными были розданы на руки родственникам, по десять тысяч в одни руки. Это была самая крупная сумма, которую большинство из них видели за всю свою жизнь, и эти деньги словно с неба свалились, а они подобрали. Им все еще казалось, что этого недостаточно, но в душе они были довольны, ведь они-то смогли получить эти деньги, а другие – нет, и все из-за того, что они – родные и близкие Папаши Упрямца.

Семья брата Папаши Упрямца Фань Баояна получила больше всех, потому что у них в семье было девятнадцать человек, то есть они получили сто девяносто тысяч. И хотя на момент распределения денег у Фань Баояна было больше всего возражений и предложений, однако когда он получил деньги, то подумал: на самом-то деле родной старший брат так решил из благоволения к родному младшему брату. Если бы распределяли по семьям или по заботе и уходу за Папашей Упрямцем, то семья Фань Баояна в лучшем случае получила бы сто тысяч. Это показывает, что фактор кровного родства играет свою роль, а крепость родственных чувств – строго иерархична и нерушима.

После сопоставления, подсчетов и размышлений в семье Фань Баояна начали оказывать Папаше Упрямцу уважение и почтение. Девятнадцать человек, девятнадцать проявлений любви, девятнадцать типов почтительности, все они наперебой устремились к Папаше Упрямцу, собравшись в единый поток.

Они разделились на две группы. Одна приступила к планированию перестройки дома Папаши Упрямца, другая начала хлопотать об устройстве его женитьбы.

Обе эти группы торопились и действовали с большой шумихой.

План перестройки дома заключался в том, чтобы снести старый дом и возвести на прежнем месте шестиэтажное здание с лифтом, изысканной отделкой, высококачественной мебелью и бытовыми приборами. Общая сумма инвестиций по предварительным подсчетам составила два миллиона.

Представление о браке было следующее: невеста должна быть незамужней женщиной моложе сорока лет или девушкой, достойной, порядочной, доброй, национальность не важна, культурный уровень не важен, место прописки не важно. После того как договор увенчается успехом, не меньше миллиона будет назначено в качестве выкупа за невесту. Сваха или посредник, тот, кто приведет ее для личной встречи, получит по тысяче в красном конверте каждый. А окончательный успех в сватовстве будет вознагражден двадцатью тысячами.

Когда оба дела были в самом разгаре, Папаша Упрямец заставил всех экстренно остановиться, будто нажал на тормоз в едущей на всей скорости машине.

Причина, которую он привел, заключалась в том, что ему же восемьдесят один год, сколько он сможет прожить в новом доме? Не исключена возможность, что он умрет еще до окончания постройки. Это – что касалось дома. А что касалось свадьбы, то он все так же говорил, что ему восемьдесят один год, жить ему осталось немного, зачем вступать в брак?

Родственники настаивали на своем, приводили еще более убедительные причины: дом нужен для того, чтобы в нем жить, а самое важное – чтобы в будущем увековечить память Папаши Упрямца, сделать там мемориальный зал, как мавзолей Мао Цзэдуна, чтобы все помнили о жизни самого удивительного, богатого и могущественного в Шанлине человека. Еще этот дом станет самым примечательным зданием в деревне, ее достопримечательностью, как Ворота Небесного спокойствия – Тяньаньмэнь в Пекине. Кто знает, может, в будущем его дом превратится в туристический объект и все приезжающие в Шанлин обязательно посетят и его.

А жениться зачем? Сродники полагали, что Папаша Упрямец уже почти всю жизнь прожил, а никогда так официально в брак и не вступал, с момента отъезда Цинь Сяоин так и вовсе все время жил в одиночестве. У него нет законной жены, нет детей-наследников, иначе говоря, на склоне лет рядом с ним нет внимательной и заботливой женщины, которая была бы рядом, а когда он умрет, не останется наследника. И вот через сто лет будут ставить ему памятник – что же на нем напишут? Трудно что-то придумать! А потомки что увидят? Здесь похоронен бобыль без жены и детей. Куда это годится? К тому же если хочешь завести семью, а у тебя нет приличного дома, разве это хорошо?

Родственники почувствовали, что им не хватает убедительности, и тогда пригласили людей, мнению которых Папаша Упрямец доверял, чтобы те провели идейную мобилизацию. Это были староста деревни Мэн Лунцай и учитель на пенсии Фань Баоцзун.

Оба посредника явились одновременно, заперлись во внутренней комнате с Папашей Упрямцем и провели тайную и откровенную беседу.

Деревенский староста: Папаша Упрямец, мы с тобой знакомы с детства, общаемся столько лет, если вычесть годы твоей службы в армии, то все равно получится не менее пятидесяти лет. Глубокая у нас дружба или нет, люди видят, и мы с тобой хорошо знаем. Наши отношения ведь крепче, чем у родных братьев, так?

Папаша Упрямец: Верно. В Шанлине я доверяю только двум людям – тебе и еще Баоцзуну.

Фань Баоцзун: Папаша Упрямец, мы хоть и не из одного рода, но фамилия у нас одна и один из двух иероглифов в имени общий, на самом деле мне бы хотелось звать вас двоюродным старшим братом, а я был бы вашим двоюродным младшим братом. В действительности про себя я считаю именно так. Вот только вслух неудобно это говорить, особенно сейчас. Если я заявлю, что вы – мой двоюродный брат, другие решат, что я позарился на ваше богатство. Когда вы раздавали деньги родственникам, я не ходил. Наши отношения – чисто дружеские, так?

Папаша Упрямец: Вы – друг, у которого нет эгоистичных желаний, я это знаю.

Деревенский староста: Думаю, тебе и так ясно, зачем мы пришли сегодня и что хотим обсудить. Одно дело – это строительство дома, а второе – свадьба. О строительстве дома с тобой будет говорить Баоцзун, потому что в том, что касается всего необходимого для жизни – одежды, еды, жилища и транспорта, – он понимает лучше и видит четче. А о браке с тобой поговорю я, потому что у меня достаточный опыт в том, что касается отношений мужчины и женщины.

Папаша Упрямец: Кто из вас пришел первым?

Деревенский староста: Баоцзун пришел первым.

Фань Баоцзун: Что касается постройки дома, то говорят, что Баоян с другими планируют снести этот дом и на его месте построить новый, да еще и в шесть этажей, я с этим не согласен. Почему не согласен? Я все-таки верю в старую поговорку: «С плодородного поля в десять тысяч цин[22] еды на день требуется всего один шэн[23], а из огромного дома на тысячу комнат для сна требуется всего семь чи[24]». Для меня, дряхлого старика, и шэн на день, и семь чи на ночь на самом деле уже слишком много и слишком просторно, пять лянов[25] еды и кровать три чи длиной – это больше соответствует нынешней реальности. Для стариков дом не важен, важно здоровье и счастье! Что же касается создания мемориального зала, достопримечательности, туристического объекта, я считаю, что это все абсолютный вздор. Вы, Папаша Упрямец, хотя и крутой, столько удивительного пережили, это я признаю и восхищаюсь вами, но какой бы крутой вы ни были, нельзя же сравнивать вас с председателем Мао! Вы весь целиком не сравнитесь с одним его волоском. Поэтому все эти пышные слова – чепуха, для строительства такого большого здания есть скрытые мотивы. Какие именно? Когда вы умрете, этот дом перейдет им. А то, что они хлопочут, чтобы устроить вам свадьбу, так это всего лишь блеф, дурачат вас, чтобы вы порадовались и согласились дать денег на постройку дома. Видите ли, когда дом будет построен, они точно что-то придумают, чтобы вас обдурить, и даже если вы захотите сочетаться законным браком с какой-либо женщиной, думаю, это будет сложно осуществить, а уж родить наследника – вообще трудно вдвойне!

Папаша Упрямец: Баоцзун попал в самую точку, вот что значит – настоящий учитель. Моя позиция совпадает с вашей, Баоцзун, дом я строить не буду.

Фань Баоцзун: Тогда мне больше нечего добавить.

Папаша Упрямец: Лунцай, теперь ты.

Деревенский староста: У меня не настолько высокий уровень, как у Баоцзуна, чтобы говорить так культурно и по делу. Папаша Упрямец, у меня есть несколько хулиганских вопросов о женитьбе, могу спросить тебя начистоту?

Папаша Упрямец: Давай!

Деревенский староста: Вы с Сяоин жили вместе несколько лет, вы были настоящими мужем и женой? Я имею в виду – вы спали на одной кровати?

Папаша Упрямец: На одной кровати спали, было дело.

Деревенский староста: Я имею в виду, вы же занимались тем, чем занимаются мужчины и женщины? Тогда почему у вас не было детей?

Папаша Упрямец: Не занимались мы этим, откуда же возьмутся дети?

Деревенский староста: Вот же, то есть вы притворялись мужем и женой, а на самом деле ваши отношения были чистыми и целомудренными?

Папаша Упрямец: Поэтому Сяоин и благодарна мне.

Деревенский староста: Давай не будем о тебе и Сяоин! Я задам другой вопрос: ты вообще когда-нибудь спал с женщиной?

Папаша Упрямец: После того как я попал в плен к Народно-освободительной армии, нет, не случалось.

Деревенский староста: То есть когда ты был солдатом гоминьдановской армии, то было дело?

Папаша Упрямец: Захаживал в бордель.

Деревенский староста: Со сколькими успел?

Папаша Упрямец: Да не со сколькими, денег не было, всего два раза-то и был.

Деревенский староста: А еще? Не из борделя. Бесплатно или насильно?

Папаша Упрямец: Насильно? Я же не японский дьявол.

Деревенский староста: Ну а по собственной воле, типа любовницы, кто-нибудь был у тебя?

Папаша Упрямец: Не было. Я же не офицер.

Деревенский староста: То есть за всю свою жизнь в отношениях мужчины и женщины ты сделал всего лишь два залпа, когда был солдатом гоминьдановской армии, и то с проституткой.

Папаша Упрямец: Мне стыдно тягаться с тобой в этом вопросе.

Деревенский староста: Хорошо, продолжу тебя расспрашивать. Когда ты делал те два залпа, испытывал радость?

Папаша Упрямец: Конечно, я же был молодой тогда.

Деревенский староста: Когда Цинь Сяоин жила с тобой, ты тоже был еще не старый.

Папаша Упрямец: Ты же говорил – не будешь упоминать о том, что было у меня с ней.

Деревенский староста: Хотя у вас и не было отношений мужчины и женщины, но я не верю, будто ты этого не хотел.

Папаша Упрямец: Конечно, хотел, да никак.

Деревенский староста: Ох, значит, твой парень ни на что не годится, бесполезный.

Папаша Упрямец: А ты пошляк! С моим парнем все нормально, можно вместо коромысла использовать, вещи таскать.

Деревенский староста: Тогда почему ты сказал «никак»?

Папаша Упрямец: Если бы между мной и ею произошло это, то она бы оказалась связана по рукам и ногам, привязана ко мне, а если бы появился ребенок, то точно не смогла бы уйти, а это уничтожило бы ее. Вот поэтому я и сказал – никак.

Деревенский староста: После отъезда Цинь Сяоин ты не думал о том, чтобы завести женщину, в смысле жениться?

Папаша Упрямец: Думал, но не мог.

Деревенский староста: То есть имела место женщина, которая нравилась или с которой ты мог бы поладить, но не было денег?

Папаша Упрямец: Думаю, ты знаешь эту женщину. Но уже столько лет прошло, должно быть, уже и не вспомнишь.

Деревенский староста: Кто это? Просто назови место и имя, я точно вспомню. Цинь Сяоин же так давно уехала, а я до сих пор помню, как она выглядела, у нее еще родинка была возле рта, такая классическая родинка – признак красавицы.

Папаша Упрямец: Ты что-то заболтался.

Деревенский староста: Так все-таки кто?

Папаша Упрямец: Хватит, у меня сейчас нет ни решимости, ни уверенности, не буду говорить, чтобы не причинить ей неудобство.

Деревенский староста: Хорошо, не хочешь, не говори. Тогда задам последний вопрос. Ты сейчас здоров?

Папаша Упрямец: Чепуха, ты разве не видишь, что я здоровехонький перед тобой? Хотя мне и восемьдесят один, но никаких проблем со здоровьем нет.

Деревенский староста: Включая твой пистолет?

Папаша Упрямец: Никто не пробовал, но частенько он сам непроизвольно стреляет, это правда.

Деревенский староста: Это не проблема. Тогда я все понял, хочу тебя подбодрить – найди женщину и женись!

Папаша Упрямец: Но мне уже восемьдесят один, это нормально?

Деревенский староста: Только что Баоцзун говорил, что для пожилых людей дом не важен, важно здоровье и счастье! Ты сейчас здоров, но разве счастлив?

Папаша Упрямец: …Я хочу жениться, на той женщине, которую только что упоминал.

…………

Трое пожилых людей, всем за семьдесят – деревенский староста, Фань Баоцзун и Папаша Упрямец – провели тайную беседу во внутренней комнате и наконец закончили. Они по очереди вышли из комнаты, словно три командира, разрабатывавших план сражения, из бомбоубежища, служившего штабом, Папаша Упрямец – как главнокомандующий, а староста и учитель Фань – как начальник штаба и советник. В главной комнате в ожидании толпился взволнованный народ, точно командиры и бойцы ниже рангом, которые рвутся в бой. Они надеялись, что оглашенное решение будет отвечать их надеждам ко всеобщему удовольствию.

Папаша Упрямец стоял между старостой и учителем Фанем, высоко подняв голову и выпятив грудь, всем видом напоминая главнокомандующего. Он прочистил горло и спокойно произнес:

После мыслительной и мобилизационной работы, проведенной Лунцаем и Баоцзуном, двумя людьми, которым я больше всего доверяю, я принял окончательное решение. Этот дом нужно только как следует отремонтировать, но сносить его мы не будем. Что касается женитьбы, я все-таки думаю найти себе спутницу жизни, однако кого искать и как следует поступить – это буду решать я сам!

Только он закончил, на лицах большинства родственников отразилось разочарование, словно врач сообщил им, что у них тяжелая болезнь. Было очевидно, что решение Папаши Упрямца слишком сильно расходится с тем, что они планировали, прямо как небо и земля. Столь безжалостное и бессердечное решение точно не было его собственным, он наверняка послушался предложений старосты и учителя Фаня! Это все их зависть, ревность и ненависть затуманили голову Папаши Упрямца, и он принял решение, которое весьма невыгодно для родни. Их полные ненависти глаза, как стрелы, пронзали стоявших по обеим сторонам от Папаши Упрямца старосту и учителя Фаня, словно желая уничтожить их, – только гибель этих двух злодеев может принести родственникам Папаши Упрямца хоть какое-то облегчение.

Староста испугался, он поспешил свалить с себя ответственность: Про дом я и слова не сказал, это в основном Баоцзун говорил.

Староста полагал, что свадьба отвечает требованиям и желаниям большинства родственников Папаши Упрямца. Но кто бы мог подумать, они не поверили и ему. Кто-то из толпы обругал его: Мэн Лунцай, ты бессовестный старый хитроныра!

От смущения староста пришел в ярость, подскочил, собираясь ухватить ругавшего его человека, но тот скрылся в толпе, которая его заслонила и защитила. Отомстить за ругань ему не удалось.

Учитель на пенсии Фань Баоцзун был умен да и воспитан хорошо. Он не оправдывался, не совершал импульсивных поступков, молча выдержал ненависть людей. Спокойствием и хладнокровием он напоминал старую черепаху, глядящую на выплывающие облака в небо и слушающую плеск волн.

Папаша Упрямец увидел, как недовольны его решением родственники, как вымещают свой гнев на старосте и учителе Фане, и тогда прямым и холодным взором он оглядел их и сказал:

Ваши гадкие гримасы, грязные жесты и неприятные слова я плохо разглядел и нехорошо расслышал, повторите, пожалуйста, хочу запомнить, чей отец скачет яростнее всех, чья мать ругается злобнее других. В будущем дам дополнительные блага тому, кто скачет яростнее и ругается злее.

Родственники не были идиотами, они поняли скрытый смысл слов Папаши Упрямца, один за другим взяли себя в руки, прекратили кривить рты и таращить глаза и начали улыбаться и восторгаться – прямо как стадо баранов, вернувшихся на правильный путь после того, как их догнал пес. Они единодушно поддержали итоговое решение Папаши Упрямца, подчинились его приказам и планам, словно бандиты из других группировок, осознавшие, что капитуляция принесет им мир, богатство и хорошего командира.

2

Женщину, с которой Папаша Упрямец хотел бы создать семью, звали Вэй Сянтао, она была из деревни Нэйцао в той же волости.

В тот год, когда они начали общаться, ему было шестьдесят пять, а ей сорок два.

Как-то раз в том году Папаша Упрямец ловил рыбу на реке. Он вытаскивал сеть, так как в ней уже был небольшой улов, и в этот момент один мужчина примерно лет сорока, сложив руки рупором, прокричал ему:

Папаша Упрямец, Вэй Сянтао из бригады деревни Нэйцао просит тебя помочь ей кастрировать свинью!

Папаша Упрямец увидел, что кричавший – из деревни Нэйцао, зовут его вроде бы Лань Цзилинь. Вероятно, он завернул в их деревню по дороге на ярмарку, чтобы передать это сообщение, потому что у его ноги стояла корзина, в которой кудахтала курица. Папаша Упрямец ответил Лань Цзилиню, которого до этого редко встречал: Я не кастрирую свиней!

Лань Цзилинь прокричал: А? Не кастрируешь? Я помню, ты для моей семьи кастрировал свинью, а еще петуха!

Папаша Упрямец: Это было раньше, сейчас я этим не занимаюсь!

Лань Цзилинь: Вэй Сянтао просила, чтобы ты кастрировал, она говорит, что ты это делаешь хорошо, чисто!

Папаша Упрямец: Почему она лично не пришла попросить?

Лань Цзилинь: Она не может уйти!

Я тоже не могу уйти! Я сменил профессию, теперь не кастрирую!

Ее муж умер несколько месяцев назад, а дома у нее ребенок с церебральным параличом, ей и правда не уйти!

Папаша Упрямец оторопел. Он помнил Вэй Сянтао: когда он ездил к ней кастрировать свинью и они познакомились, она показалась ему весьма симпатичной девушкой. Тогда она еще не была замужем. Но время летит быстро, и двадцать лет пролетели в одно мгновение. Она вышла замуж, потом овдовела. Его сердце смягчилось и на душе у него потеплело, он тоже сложил руки рупором и ответил:

Понял!

После возвращения домой Папаша Упрямец вытащил из-под кровати ящик с инструментами для кастрации, открыл его и увидел, что они все уже покрылись ржавчиной или сгнили. Ему потребовалось два дня, чтобы заново их отполировать, а что-то и заменить новым.

В первой производственной бригаде деревни Нэйцао он появился спустя три дня. Он не бывал здесь с того времени, как бросил кастрировать животных, зашел в ближайший дом, чтобы расспросить, где первая бригада и где дом Вэй Сянтао. По удачному стечению обстоятельств, встретил его сам Лань Цзилинь. Теперь Папаша Упрямец уже окончательно убедился в том, что это именно Лань Цзилинь, он не обознался. Тот вызвался отвести его.

По дороге Лань Цзилинь сказал: Я думал, что ты не придешь.

Папаша Упрямец спросил: Сколько лет было мужу Вэй Сянтао?

Лань Цзилинь задумался, он подсчитывал в уме: Ее муж – мой двоюродный брат по отцу, старше меня на пять лет, мне сорок, значит, ему – сорок пять.

Как он умер?

У него в печени была опухоль, он умер спустя три месяца после того, как ее обнаружили. Осталось двое сыновей, у одного – церебральный паралич, я, кажется, уже тебе рассказывал. Другой сын только что поступил в университет. – Лань Цзилинь произнес это и замер, словно почувствовал, что что-то не так. – Э, а почему ты про это спрашиваешь? Ты должен спрашивать не про это!

Сколько свиней надо кастрировать?

Лань Цзилинь снова замер: Этого я не знаю.

Папаша Упрямец сказал: Вот видишь, то, что я должен спрашивать, ты и не знаешь.

Примерно через полкилометра в горной глуши перед ними возникли пять или шесть домиков с черепичной крышей, это и была первая бригада. Лань Цзилинь указал на самый низкий и ветхий дом, глубоко вздохнул, потом медленно выдохнул: Она сама – женщина красивая, фигура привлекательная, но вот дом старый, и судьба у нее тяжелая.

Папаша Упрямец смотрел на дом, на вздыхающего Лань Цзилиня и молчал.

Когда они вошли в дом, хозяйки не было, там находился лишь ее сын с церебральным параличом. Он сидел, скособочившись, на бамбуковой кушетке в главной комнате, накрытый тонким стеганым одеялом, не двигался, но безостановочно пускал слюни.

Лань Цзилинь сказал: Это – второй сын.

Затем крикнул в сторону перед домом: Вэй Сянтао! Потом прокричал в сторону за домом: А Тао! Вскоре женщина вышла из-за дома со связкой листьев сладкого картофеля на спине. Опустив связку на землю, она прямо посмотрела на все еще державшего ящик с инструментами Папашу Упрямца и не понимала, что делать.

Папаша Упрямец произнес: Где свинья?

Только тогда Вэй Сянтао пришла в себя и отвела Папашу Упрямца в свинарник.

Свинарник был пристроен к стене дома сбоку, окружен оградой из соломы. Крышу его тоже покрывала солома, под деревянными перегородками располагалась яма для навоза.

В свинарнике было две свиньи, обе небольшие, примерно по тридцать цзиней весом, видно было, что один – хряк, а вторая – свиноматка.

Папаша Упрямец спросил: Обоих кастрировать?

Вэй Сянтао ответила: Обоих.

Я уже много лет этим не занимался.

Я вам доверяю.

Папаша Упрямец обратился к Лань Цзилиню, который тоже последовал за ними: Ты мне не поможешь? Сумеешь?

Лань Цзилинь радушно ответил: Смогу!

Папаша Упрямец сказал: Пойди и найди длинную скамью.

Вэй Сянтао отозвалась: Я схожу.

Она принесла скамью.

Скамью расположили на улице у загона, она вся была в следах от ножа, как разделочная доска, которой пользовались долгое время.

Папаша Упрямец поймал кабанчика, вынес на улицу, положил на скамью спиной вперед, а потом передал Лань Цзилиню. Поросенок, чьи задние ноги крепко держал Лань Цзилинь и которого еще даже не начали кастрировать, завизжал как ребенок, который рыдает еще до того, как ему сделают укол.

Папаша Упрямец достал все необходимые инструменты – скальпель, кровеостанавливающий зажим, йод, вату и нитки для зашивания. Это все были такие же инструменты, как те, которые используют врачи в больницах для хирургических операций, вот только врачи оперировали людей, а Папаша Упрямец – свинью.

Когда Папаша Упрямец протирал ватным тампоном, пропитанным йодом, кожу с внешней стороны яичек, он четырьмя пальцами держал верхнюю часть скакательного сустава задних ног, а указательным пальцем удерживал низ яичек, натягивая на них кожу. Потом скальпелем разрезал кожу и белую мембрану двух яичек, выдавил одно из них, а потом крепко вцепился в него, вытянул наружу и отделил семенной канатик от кровеносного сосуда. Со вторым яичком он проделал то же самое, а после кастрации смазал все йодом.

Весь процесс занял всего несколько минут. Лань Цзилинь, вытаращив глаза, смотрел с открытым ртом на четкую и аккуратную работу Папаши Упрямца. Поросенок тоже посодействовал, в сам момент кастрации он не орал, даже казалось, что он доволен и получает удовольствие.

Лань Цзилинь не удержался и спросил: А евнухов во дворце так же кастрируют?

Папаша Упрямец не ответил, молча дал ему знак отнести в свинарник уже кастрированного поросенка.

Вслед за этим Лань Цзилинь достал свинку. Следуя указаниям Папаши Упрямца, он положил ее на скамейку, но в позе, прямо противоположной той, в которой держали поросенка. Папаша Упрямец ухватил ее за две задние ноги. Свинка не визжала, как будто уже от рождения была готова попасть под нож.

Папаша Упрямец сначала продезинфицировал кожу, потом средним пальцем левой руки уперся в бугорок тазовой кости с правой стороны, большим пальцем сильно надавил на бугорок с внутренней стороны, оба пальца образовали одну линию. В правой руке он держал скальпель, кончиком которого рассек брюшину, раздался хлюпающий звук и наружу пролилось немного жидкости из брюшной полости. В этот момент свинка взревела. Вслед за этим из разреза показался рог матки; казалось, что свинка визжала не из-за боли, а ради того, чтобы помочь матке выйти наружу, как роженица криком помогает ребенку появиться на свет.

Правой рукой Папаша пережал выпавшие рог матки и яичник, потом сменил руку и зажал их левой рукой, а правой надавил на разрез брюшной стенки и скальпелем отсек матку вместе с яичниками. На место разреза он нанес йод, зашил его иглой, а потом еще раз намазал йодом.

Вместе с Лань Цзилинем они подняли задние ноги свинки, слегка встряхнули, а потом поставили на землю и отпустили, чтобы она могла сама подвигаться.

Свинка неподвижно лежала на земле, как будто ей не нравилась свобода. Ее печальный взгляд был устремлен на отброшенные в сторону матку и яичники, казалось, она понимала, что никогда не сможет стать матерью.

Папаша собрал инструменты, помыл руки и вернулся в комнату. Вэй Сянтао посмотрела на Папашу Упрямца, который только курил, но воду не пил, и произнесла:

Сколько я вам должна?

Папаша Упрямец ответил: Денег не надо.

Вэй Сянтао сказала: Тогда дам риса, сколько цзиней?

Папаша Упрямец настаивал: Ничего не надо.

Так не пойдет! Вы приехали издалека, устали, даже воды не попили. Как же может быть, что ничего не надо!

Стоявший рядом Лань Цзилинь произнес: Если есть вино, возможно, он выпьет.

Эти слова что-то напомнили Вэй Сянтао, она тут же быстро прошла во внутреннюю комнату, принесла кувшин с вином, поставила его, еще раз сходила за другим кувшином, потом сказала: Это осталось еще от отца моих детей. Один выпит наполовину, а второй вообще нетронутый. Все отдаю вам.

Папаша Упрямец посмотрел на вино и ответил: Вот это я возьму.

Он шагал прямо к своему дому и нес два кувшина с вином. Ящик для инструментов висел сбоку от наполненного наполовину кувшина, как раз обеспечивая равновесие.

Каждый день Папаша Упрямец пил вино, вспоминая женщину, которая ему его дала. Она действительно была очень привлекательная, с прекрасной фигурой, как и говорил Лань Цзилинь. Но Лань Цзилиню не нравилось, что у нее старый дом и горькая судьба, а вот он так не думал. Папаша Упрямец предался мечтам, а потом ему пришло на ум, что, возможно, ей не по нраву, что он намного старше. Вернее, не старше, а взрослее. Сам он не считал, что шестьдесят пять – это старость.

Когда Папаша Упрямец допил все вино, которое она дала, он все еще думал о ней. Но это были всего лишь мысли, у него не было ни возможности, ни смелости их высказать, – прямо как глистов из живота не вывести без сильнодействующего лекарства.

Однажды, незадолго до наступления сезона «начало зимы»[26], Папаша Упрямец ловил рыбу на реке. Лань Цзилинь снова шел мимо на ярмарку и, увидев Папашу Упрямца, начал ему кричать и махать.

Папаша Упрямец поспешно погреб к берегу. Он обрадовался, потому что, можно сказать, с нетерпением ждал Лань Цзилиня, который мог бы оказать ему содействие.

Лань Цзилинь сказал: Свиньи Вэй Сянтао умерли после кастрации.

Папаша Упрямец был словно громом поражен.

Обе умерли, продолжал Лань Цзилинь, словно добивая тяжело раненного человека. Что ты наделал? Старый кот сушку для посуды уронил?

Я не специально.

Вэй Сянтао просила тебе не говорить, но я не выдержал, когда тебя увидел.

Эти слова тронули Папашу Упрямца. Он показал на прыгающую в лодке рыбу и сказал Лань Цзилиню: Возьми две большие.

Лань Цзилинь выбирал рыбу, но теперь перед ним была проблема: Мне же еще надо на ярмарку, а если поехать с рыбой, то она ведь умрет? А когда домой принесу, будет уже вонять.

Папаша Упрямец ответил: Моя лодка привязана тут, будешь ехать домой, забери по пути.

А сам побрел по горной дороге, ведущей в деревню Нэйцао. Его торопливые шаги стучали, как копыта лошади, стремящейся попасть на пастбище. Но в действительности он взбирался на гору по крутой и извилистой тропе.

Он подошел к ветхому дому, который никак не мог выкинуть из памяти, и увидел женщину, о которой мечтал во сне и наяву. Она как раз обтирала сына с церебральным параличом и очень удивилась, увидев Папашу Упрямца, но удивление быстро исчезло, будто она поняла, зачем он пришел. Она смущенно опустила голову, можно подумать, это она провинилась перед ним или поставила его в неловкое положение.

Папаша Упрямец прошел прямиком в свинарник, там он не увидел ни свиней, ни даже их экскрементов.

Вернувшись в комнату, он встал позади Вэй Сянтао, которая продолжала вытирать сына, и произнес:

Я возмещу, я все возмещу.

Вэй Сянтао ответила: Я не просила Лань Цзилиня вам говорить именно потому, что не хотела, чтобы вы что-то возмещали.

Я должен.

Свиньи умерли от болезни, а не из-за кастрации.

Но если бы я их не кастрировал, то они точно не умерли бы, я знаю. Я уже давно этим не занимался, для обеззараживания использовал просроченный йод. Я проверил это, когда пришел сюда, это я виноват, что не посмотрел при покупке срок годности. На самом деле я неграмотный. Свинки умерли от болезни из-за инфекции.

Она начала переодевать сына и одновременно говорила: Я никогда не винила врачей за то, что мой сын стал таким.

Я обязательно вам все компенсирую, гарантирую! Но сейчас у меня есть всего лишь пятнадцать юаней, для начала дам вам их, а если не хватит, то добавлю позже.

С этими словами Папаша Упрямец протянул Вэй Сянтао пачку денег, это были банкноты по одному юаню, пять, два и один мао, связанные вместе, неровные и разрозненные, как тофу, подобранный с песка.

Вэй Сянтао отказывалась их брать и даже не взглянула, как будто была очень занята. Она продолжала переодевать сына.

Он тихонько положил деньги на табурет за ее спиной и придавил бататом.

Она переодела сына, потом обняла его, с трудом подняла и понесла из центральной комнаты во внутреннюю. Ее сын выглядел худым и слабым, но нести его матери было тяжело, как окаменелую древесину, долго пролежавшую в земле.

Не спросив ее желания, он забрал мальчика из ее рук, отнес во внутреннюю комнату и уложил на кровать. Она укрыла его одеялом и вытерла подложенным под подбородок полотенцем только что выступившую слюну. При виде ее быстрых, внимательных движений у Папаши Упрямца защемило сердце. А ее гибкое, привлекательное тело вновь заставило его сердце биться сильнее.

Он сказал: Я буду приходить помогать тебе.

Вэй Сянтао ответила: Не нужно.

Своим трудом возмещу тебе ущерб.

Не нужно.

Так и договоримся!

Папаша Упрямец сдержал свое слово, он сразу же вышел из комнаты и отправился посмотреть, что можно было бы тут поделать по хозяйству.

Полдня он занимался тяжелым трудом или, можно сказать, делал то, что должен делать мужчина, пока Вэй Сянтао не велела ему остановиться.

Он съел то, что приготовила Вэй Сянтао, выпил вино, и на душе стало особенно радостно.

Когда он досыта наелся и вдоволь напился, настало время отправляться обратно в Шанлин.

Вэй Сянтао вернула ему пятнадцать юаней, которые он дал ей. Он отказывался брать.

Вэй Сянтао сказала: Если не возьмете деньги, больше не приходите работать.

Только тогда Папаша Упрямец взял у нее деньги.

Так он получил возможность приходить домой к Вэй Сянтао и работать для нее. У вдовы с детьми дел всегда много. Рубить дрова, возделывать землю, ухаживать за посевами, поливать их; если в крыше есть просветы и она протекает, нужно заменить черепицу, если веранда шатается, то необходимо укрепить опоры, если ножи затупились, надо их поточить, если чан или сковорода сломались, нужно их починить… Он появлялся у нее от случая к случаю, но довольно часто, и помогал ей выполнять всю эту работу.

Вэй Сянтао привыкла к его визитам, она радовалась им. Если его долго не было, она ждала его с нетерпением.

В тот день он пришел после перерыва в несколько дней и принес с собой двух поросят. Когда он поместил их в свинарник, пустовавший несколько месяцев, те сразу начали резвиться и прыгать, как маленькие дети в новой школе.

Папаша Упрямец сказал Вэй Сянтао, в тот момент кормившей поросят: Эти свинки уже кастрированные, целый месяц проверяли, раз не умерли, значит, уже и не умрут.

Глядя на уплетающих корм поросят, Вэй Сянтао произнесла: Я не знала… Я думала, вы забросили заниматься кастрацией.

Папаша Упрямец ответил: Забросил на несколько лет, а теперь снова занялся. Тех двух поросят будем считать практикой, тренировкой, платой за повторное обучение.

Будем считать, что этих двух свинок я купила и должна вам денег. Сейчас денег у меня нет. Когда поросята вырастут, я их продам, а деньги вам верну.

Я не это имел в виду. Не надо денег. Эти поросята – моя компенсация.

Вы уже все компенсировали, так много работали у меня дома.

Это не считается.

Если это не считается, то что считается?

Я хотел бы, чтобы ты не относилась ко мне как к постороннему.

Она поняла, что он имеет в виду, и, по-прежнему глядя на поросят, сказала: Между нами ничего не может быть.

Я действительно намного старше тебя, но…

Это не вопрос возраста, перебила она, повернулась и посмотрела на него.

А что тогда?

Вы же все знаете, видели ситуацию в моей семье.

Это не помеха, я не боюсь этой ноши, я понесу ее.

Откуда у вас так быстро появились деньги на покупку двух поросят?

Взял у младшего брата в рассрочку.

Вэй Сянтао отвернулась и уставилась на соломенную крышу свинарника, выражение лица у нее было печальное.

Папаша Упрямец произнес: Я снова займусь кастрацией, и все. Так можно хорошо заработать.

Тогда почему вы бросили такую хорошую работу?

Она не преумножает добрые дела. Думаю, то, что я много лет холостякую, как раз с этим и связано. Своего рода воздаяние.

Я знаю, что у вас была жена.

Была.

Почему она ушла?

Не ушла, а я ее отпустил.

Почему?

Ради нее самой.

Почему вы хотите, чтобы я не относилась к вам как к постороннему?

Ради тебя.

Вэй Сянтао снова повернулась и посмотрела ему в лицо:

Ваша фамилия Фань, а не Упрямец, почему все вас называют Папаша Упрямец?

Потому что я вечно со всеми препираюсь.

А я думала, что это потому, что вы самый крутой и упорный, поэтому так назвали.

Я буду стараться стать таким, каким ты меня считаешь.

А как долго вы уже старались?

С детства, сейчас мне шестьдесят пять, а я все еще стараюсь.

Внезапно выражение лица Вэй Сянтао изменилось, и она расплылась в улыбке:

Продолжайте стараться! К восьмидесяти годам, возможно, и впрямь станете крутым и упорным!

Папаша Упрямец был озадачен.

Из дома Вэй Сянтао Папаша Упрямец отправился к Лань Цзилиню. Он полагал, что умный и сообразительный Лань, который к тому же часто получал от него небольшие подарки, сможет прояснить ситуацию или даже помочь.

Дом Лань Цзилиня был еще более ветхим, чем дом его умершего двоюродного брата, то есть мужа Вэй Сянтао, потому что ее дом Папаша Упрямец кое-как, но все-таки подлатал. Лань Цзилинь жил с матерью. Папаша Упрямец вошел, обменялся приветствиями и тут только осознал, что сорокалетний Лань Цзилинь все еще один, тоже живет холостяком.

Папаша Упрямец спросил мать Лань Цзилиня: Сестра, по-моему, Цзилинь трудолюбивый и сообразительный, почему он не может найти жену?

Мать Лань Цзилиня ответила: Да потому что он – жаба, которая постоянно хочет отведать мяса лебедушки[27]. Мясо гусыни тоже не ест, говорит, что оно от мяса лебедушки отличается. Да какая лебедушка даст ему отведать ее мяса?

Лань Цзилинь, стоявший рядом, замахал руками, прогоняя мать во внутреннюю комнату, он понимал, что Папаша Упрямец пришел к нему по делу.

Папаша Упрямец протянул Лань Цзилиню сигарету и потом произнес: Ты наверняка знаешь о моих отношениях с Сянтао, часто меня у нее видел. Но она то тепло со мной общается, то холодно, почему так?

Лань Цзилинь выкурил сигарету, предложенную Папашей Упрямцем, однако отвечал грубовато и с холодком в голосе: Не только я знаю и видел, вся деревня знает и видела. Мое отношение и мнение таковы: во-первых, ты не должен называть ее Сянтао, по крайней мере пока не имеешь такого права. Я лишь изредка ее так называю, а когда она была женой моего двоюродного брата, вообще не смел. Во-вторых, почему она к тебе тепло относится? Потому что ты помог ей с домашней работой, был ее поденщиком, ну или, можно сказать, ее работником. Почему она холодна с тобой? Потому что у тебя нечестивые помыслы и ты хочешь уговорить ее стать твоей женой. А она не может стать твоей женой, поэтому и холодна.

Папаша Упрямец ответил: Кроме того, что я стар, во всем остальном я вполне ей подхожу. Но ее не волнует мой возраст, что же тогда?

Лань Цзилинь сказал: Да ей бедность твоя не нравится! Ты что, думаешь, раз у тебя есть лодка, то ты уже богач? Наловишь пару рыбешек за день, и уже ни печали, ни забот? Что значит – подходите, ладите, да ты и близко рядом с ней не стоишь!

Папаша Упрямец произнес: Думаю, что она главным образом боится меня обременить, ведь у нее сын – инвалид.

Да, но у нее есть еще один сын – студент университета! Когда он окончит университет, его распределят на работу, и он станет кадровым работником с фиксированной зарплатой, вот это славно!

Сейчас ей тяжело, но она не хочет создавать трудности и для меня. У нее очень доброе сердце.

Лань Цзилинь был заядлым курильщиком, он докурил сигарету в пару затяжек, бросил окурок на деревянный пол, ногой затушил его, после чего сказал:

Выкинь ты это из головы. У меня тоже доброе сердце.

Из дома Лань Цзилиня Папаша Упрямец в некотором оцепенении отправился в Шанлин, но чем дальше он уходил, тем меньше понимал, не мог он с этим смириться, тогда повернул назад и отправился прямиком к Вэй Сянтао.

И сказал ей в лоб: Выходи за меня замуж.

Вэй Сянтао в тот момент держала тарелку с кукурузной кашей и собиралась кормить сына, такое прямое признание напугало ее. Ее глаза широко распахнулись, от изумления она открыла рот. Тарелка с кашей упала на пол и разбилась. Каша медленно растекалась во все стороны и, словно рой копошащихся насекомых, протекла у них под ногами.

Папаша Упрямец схватил Вэй Сянтао за руку и отвел в сторону, но там не только не ослабил хватку, но и добавил к правой руке левую и теперь уже обеими руками удерживал ее подобно тому, как вцепляется в руль водитель-новичок, взволнованно и напряженно. В этот момент в голове у него билась лишь одна мысль: нельзя отпускать, если отпустишь, она убежит, помчится под откос, словно машина, которая вышла из-под контроля, несется, потеряв управление, и даже может упасть с обрыва, и тогда автомобиль и человек в нем погибнут.

К счастью, Вэй Сянтао не отталкивала его и не сопротивлялась, она была мягкой и покорной, как ягненок, отбившийся от стада и снова принятый в семью. Она сама шагнула вперед и прижалась к его груди.

Он заключил ее в объятья и тотчас погрузился в аромат женского тела, который охватил его, словно мягкие кольца удава, сжал, стиснул, он обволакивал его со всех сторон – мужчину, который слишком много лет не прикасался к женщине. Он задыхался от радости и еще какого-то чувства, которое властно нахлынуло на него, одновременно и освежало, и томило.

Он продолжал говорить: Я смогу содержать тебя.

…

Я буду содержать и твоего сына.

…

Я могу к тебе переехать.

В его объятиях она только слушала, но не могла отвечать, а он говорил и говорил, и когда он завел речь о переезде, она поняла, что если не ответить, то он ее никогда не отпустит. Он и так уже держал ее в объятьях довольно долго.

Она набралась решимости и произнесла:

Мне нужно спросить сына. Подождем его возвращения на каникулы. Главное, чтобы он согласился. Мы сможем быть вместе, только если он согласится.

Тогда Папаша Упрямец отпустил Вэй Сянтао. Казалось, он был удовлетворен ее ответом, пару раз улыбнулся Вэй Сянтао. И еще пару раз – ее сыну с церебральным параличом, как будто это он – тот сын, который должен был дать свое одобрение, хотя Папаша и знал, что это не так: то должен был быть другой сын, тот, который сейчас учится в университете. Старший сын Лань Чанфу, который сейчас учится в университете, был надежной опорой, главной силой, командующим и рулевым судьбы своей матери. Он был лучшим из лучших, умным и мудрым. Если Вэй Сянтао и хотела замуж за Папашу Упрямца, то ее собственного желания было недостаточно, нужно, чтобы согласился сын.

Так что Папаша Упрямец начал ждать возвращения на каникулы ее сына Лань Чанфу.

Каждое утро он шел на реку и на своей лодке плыл к пристани, казалось, что он ловит рыбу, но на самом деле ни одной не поймал. Потому что рыбы – существа умные, и они не собираются там, где беспрерывный поток людей. С этой точки зрения глупым можно назвать только старого рыбака Папашу Упрямца. Ловить рыбу там, где рыбы нет, – это все равно что пасти коров и овец там, где нет травы. Почему он вдруг так поглупел? Да еще настолько, что не мог поймать ни одной рыбешки, и даже не подумал о том, чтобы сменить место ловли! И все же Папаша целыми днями упорно караулил у причала и уплывал оттуда, только когда все лодочники шабашили и возвращались по домам.

На самом деле он ждал ее сына. Ее сын-студент, вернувшись домой на каникулы, чтобы сэкономить деньги на транспорт и добраться коротким путем, должен был миновать этот причал и эту реку, не было другого пути.

Наступил двенадцатый месяц по лунному календарю, приближался китайский Новый год, ее сын собирался скоро приехать, да, он должен был вот-вот приехать.

На семнадцатый день двенадцатого месяца по лунному календарю вернулся ее сын Лань Чанфу. Парень двадцати лет от роду сел в лодку к лодочнику Дэ Кану. Тот увидел, что на его одежде красуется эмблема учебного заведения, тут же махнул рукой, подавая знак находившемуся неподалеку Папаше Упрямцу. Они заранее договорились об этом. Получив сигнал, Папаша Упрямец сразу же направил свою лодку к причалу. Он следовал по пятам за лодкой Дэ Кана от этого причала к причалу на другом берегу и мог слышать разговор Дэ Кана и Лань Чанфу:

Дэ Кан: Лань Чанфу, твоя мама заказала рыбу, она в моей лодке.

Лань Чанфу: Да? Но моя мама ведь не знала, в какой день я приеду.

Да, я их на своей лодке уже несколько дней прикармливаю, сейчас, когда ты приехал, можно ее забрать.

Вы же перевозите людей и у вас еще есть время ловить рыбу?

Рыба не совсем моя, ее у меня тут держит рыбак. Это у него твоя мать рыбу заказала.

А-а.

Лодка причалила к берегу. Дэ Кан достал из носового трюма пятнистого сома длиной почти полметра, положил в ведро и вручил Лань Чанфу.

Лань спросил: Мать уже заплатила?

Лодочник Дэ Кан ответил: Об этом ты не беспокойся.

С чемоданом в одной руке и ведром в другой Лань Чанфу высадился на берег. Неожиданно он обернулся и посмотрел на переправу и тут обнаружил, что там есть еще одна лодка. На ней стоял старик в дождевике и соломенной шляпе и смотрел прямо на него. Он догадался, что этот старик, вероятно, и есть тот самый рыбак и что он, скорее всего, не доверяет Дэ Кану, поэтому и последовал за ними, желая удостовериться, что рыбу передадут по назначению. Неважно, верна ли была его догадка, но парень приподнял ведро и улыбнулся тому старику, после чего продолжил путь.

Когда Лань Чанфу скрылся из вида, Папаша Упрямец пересел в лодку Дэ Кана и протянул ему сигарету.

Дэ Кан закурил и произнес: Рыбу он забрал, думаю, все сладится.

Папаша Упрямец рассмеялся: Терпение и труд все перетрут.

Это самая огромная рыбина из всех, что ты поймал за год, а сейчас ты ее просто подарил, и как тебе не жаль?

Папаша Упрямец снова рассмеялся: Не жаль, не жаль, надо от чего-то отказаться, чтобы что-то получить.

Сына Вэй Сянтао, учившегося в университете, они дождались, теперь нужно было дождаться его согласия.

Папаша Упрямец ждал, ждал и так прождал до китайского Нового года, потом праздник прошел, а от Вэй Сянтао все не было никаких вестей. Она, должно быть, ищет подходящего случая, чтобы сказать о сватовстве своему суровому, но доброму сыну, тут нельзя торопиться, надо рассказывать по чуть-чуть, подобно тому, как стежок за стежком вышивается прекрасная картина.

В третьем месяце теплой весны цветы яблони своим цветом могли тягаться с огнем. В начальной школе Шанлина начались занятия, а разве в университете не должны были тоже начаться лекции? Сын Вэй Сянтао Лань Чанфу вернулся в университет, об этом Папаша Упрямец узнал от лодочника Дэ Кана. Значит, какой-то результат уже должен быть.

Папаша Упрямец отправился в деревню Нэйцао повидать Вэй Сянтао, чтобы все разузнать.

По пути он столкнулся с Лань Цзилинем.

Похоже, что он специально шел к Папаше Упрямцу, преградил ему путь и сказал: Не ходи туда.

Папаша Упрямец замер, он понял, что дело скверное.

Я пришел, чтобы тебе кое-что передать, произнес Лань Цзилинь. Сын Вэй Сянтао не согласился, и сама Вэй Сянтао тоже не согласна, вся наша семья не согласна.

В голове у Папаши Упрямца стало пусто, в горле пересохло, он не мог вымолвить ни слова.

Лань Цзилинь продолжил: Ты ведь служил в гоминьдановской армии?

Папаша Упрямец кивнул.

Это и есть причина отказа, сказал Лань Цзилинь. Мой племянник – студент университета, после окончания учебы его должны распределить в госорганы в качестве кадрового работника, он должен стать чиновником. И если у него появится отчим, который служил в гоминьдановской армии, то будущего у него не станет, понимаешь ты это?

Папаша Упрямец кивнул, выражая согласие.

Он развернулся и пошел обратно в Шанлин.

С тех пор он никогда больше не ходил в деревню Нэйцао и не виделся с женщиной, на которой хотел жениться. И вот спустя шестнадцать лет ему исполнился восемьдесят один год, у него появились деньги, за службу в гоминьдановской армии его больше не подвергали дискриминации, а здоровье у него все еще было отличное. Родственники разожгли скрытую в нем страсть, спровоцировали ее, и остывшая зола разгорелась вновь, таким образом, эта раздражающая деревня Нэйцао больше не раздражала, а для женщины, на которой он хотел, но не смог жениться, настало самое время, и можно было решить дело с легкостью.

Теперь он мог тратить деньги на что захочет.

3

Сначала он потратил деньги на ее сына-инвалида.

Когда Папаша Упрямец общался с Вэй Сянтао, ее сыну с церебральным параличом было восемнадцать лет. Они не виделись шестнадцать лет, и сейчас ему уже исполнилось тридцать четыре года. Его звали Лань Чаншоу, для человека, у которого с двух лет был церебральный паралич, он прожил довольно долго, потому что его организм обладал сильной волей к жизни. Несмотря на то что его мозг не развивался, остальные органы, можно считать, развивались нормально, как у плодового дерева, на длинных ветвях которого появляются бутоны, но плодов оно не приносит. В том, что он дожил до такого возраста и еще и мог проявлять активность, без сомнений, заслуга матери, которая не бросала усилий, продолжала делать ему массаж, подбадривала и поддерживала его. В то же время именно само его существование отпугивало многих мужчин, мечтавших жениться на его матери, все они быстро шли на попятную. И это давало Папаше Упрямцу шанс на возобновление отношений – он-то никогда не забывал ни его мать, ни даже его самого.

Восьмидесятилетнему Папаше Упрямцу тяжело было подниматься в горы, чтобы попасть в деревню Нэйцао. Он не мог лично пойти и все обсудить с Вэй Сянтао, главным-то образом чтобы сохранить достоинство, и поэтому подчеркивал, что это из-за ног. Сейчас он стал состоятельным человеком, и следовало держаться соответственно, пускать пыль в глаза. В этом вопросе он слушал советы родственников, занял выжидательную позицию, а сам послал к Вэй Сянтао других людей, чтобы они на словах передали ей его надежды и тепло и сообщили о его благополучии.

И Вэй Сянтао приняла предложение.

Первым шагом стала отправка младшего сына, Лань Чаншоу, на лечение.

Лань Чаншоу снесли с горы вниз. За тридцать лет он впервые покинул горы. Первый раз, когда ему еще не исполнилось и пяти, его возили на лечение. На сей раз – тоже на лечение, но обстоятельства и значение этого были совсем иными. Во-первых, больница другая, раньше он лечился в уездной, а в этот раз – в провинциальной. Во-вторых, причины для беспокойства тоже были разные, раньше – из-за денег, а теперь – из-за того, хорошо ли пройдет лечение. В-третьих, другими были сопровождающие, в прошлом – мать и родной отец, а в этот раз только мать и еще мужчина, не являющийся ему родным отцом, но так было даже лучше.

Этим мужчиной и был Папаша Упрямец. Он ждал в трейлере у подножия горы. Увидев, что они спустились с горы вниз, вышел из машины и тепло встретил их. Дядя Лань Чаншоу Лань Цзилинь внес больного в машину и положил на кровать. Его мать Вэй Сянтао вошла в трейлер вслед за Папашей Упрямцем и села на удобный диван. В машине были еще две девушки, одна – медсестра, другая – секретарша Цинь Сяоин. Если бы кто-то еще сел в машину, стало бы уже тесно. Секретарша встала в дверях и выдала каждому жителю деревни Нэйцао, которые не могли поехать с ними, по десять банкнот. Получившие деньги сгрудились, рассматривая новенькие купюры номиналом сто юаней, которых они никогда не видели, шушукались и долго их пересчитывали. Когда они отвлеклись от этого занятия и захотели пожелать счастья Вэй Сянтао и ее сыну, а также задать вопросы богачу, то обнаружили, что трейлер уже испарился без следа, словно дым.

В трейлере, следующем в провинциальный центр Наньнин, разлученные на шестнадцать лет возлюбленные сидели как два декоративных цветка, разделенные в горных лесах и встретившиеся на базаре. Прошло столько времени! Хотя Вэй Сянтао и высохла, а кожа ее пожелтела, но она по-прежнему благоухала, а он, хотя и состарился, но все еще был крепок, как и раньше. Их сердца бились звонко, как молодой олененок стучит копытом, и они могли слышать стук сердца друг друга. Их взгляды то и дело пересекались, как две части оборванной струны, мечтающие воссоединиться.

Дорога долго петляла в горах, но они надеялись, что машина будет ехать еще медленнее. Внутри было светло, они же мечтали, чтобы стемнело. В темноте другие не заметили бы, как сплелись их руки.

Они ехали почти полдня и наконец добрались до Наньнина, машина подкатила прямо к больнице при Медицинском университете.

Лань Чаншоу положили в палату, по поводу которой с больницей заранее связывались и которую специально для него забронировали. Это была одноместная палата, в ней обычно лежали кадровые работники высшего звена и иногда – богатые люди. Лань Чаншоу, очевидно, относился ко второму типу, он был помещен сюда как племянник богатой бизнесменши Цинь Сяоин, вот только он и не знал, что существует такая «тетушка».

С того момента, как сына поместили в трейлер, а потом в палату, где обычно лежат высокие чиновники и богачи, его матери Вэй Сянтао нечего было делать. Она увидела, как с ее сыном, который жил до этого хуже собак и свиней, так что лучше было умереть, теперь столь прекрасно обходятся, старательно ухаживают и оберегают, он – словно звезда в центре внимания публики. Похоже, и матери из-за ценности сына перепала часть заботы, ей предложили самой выбрать: поселиться в отеле или дома у Цинь Сяоин. Она не знала, как поступить, и спросила совета у Папаши Упрямца.

Папаша Упрямец ответил: Живи у Сяоин, она – моя сестренка.

В роскошном особняке на берегу реки Юнцзян в Наньнине поселились три человека из захолустной деревни: Папаша Упрямец, Вэй Сянтао и Лань Цзилинь. Они зашли внутрь, сняли обувь, но домашнюю обувь можно было не надевать. Лань Цзилинь остался босиком, потому что сразу увидел пушистый ковер на полу. Он ступил на него – это были небывалые ощущения комфорта, мягкости и тепла. Такие же ощущения он уже испытывал – когда в коровью лепешку наступил. Но у ковра и у лепешки мягкость и тепло очень сильно различаются, словно богатые и бедные дома. Например, дом, в котором они находились, был просторный, светлый, весь словно из золота и нефрита, яркий и чистый. Если сравнить с деревенскими домами такого же размера, то это все равно что сравнивать ворсистый ковер и коровью лепешку, сома и белого амура, незамужнюю девицу и вдову. Его догадки и фантазии дошли до предела, и он спросил Папашу Упрямца:

Чтобы построить такой дом, нужно два миллиона?

Папаша Упрямец ответил: Я тоже не знаю. Придет Сяоин, спроси у нее.

Было уже поздно, когда вернулась слегка пополневшая Цинь Сяоин. Она была немного навеселе, не снимая обуви, подбежала к поднявшемуся ей навстречу Папаше Упрямцу и обняла его со словами:

Как я скучала по вам, старший братец!

Папаша Упрямец ничего не ответил и мягко отодвинул ее. Она увидела стоявших у дивана Вэй Сянтао и Лань Цзилиня, подошла к Вэй Сянтао, взяла ее за руки и произнесла, пристально глядя на нее:

Здравствуйте, невестка.

Лицо Вэй Сянтао внезапно покраснело, как гребешок у курицы, снесшей яйцо.

Цинь Сяоин продолжила: Невестка, простите, я знала, что вы с братом приехали. Но у меня сегодня был важный банкет, поэтому вернулась так поздно повидаться с вами.

Вэй Сянтао только улыбнулась и ничего не ответила, как будто стеснялась или словно не могла вымолвить ни слова от радости.

Вслед за этим Цинь Сяоин одной рукой схватила Папашу Упрямца, другой – Вэй Сянтао и потащила их на второй этаж. Ногой она открыла дверь в одну из комнат, завела их обоих внутрь и только после этого разжала руки со словами:

Это ваша комната. Уже поздно, ложитесь спать. Не надо много разговаривать, завтра поболтаем. Я тоже устала.

Увидев, что в комнате только одна большая кровать, Папаша Упрямец и Вэй Сянтао невольно обменялись растерянными взглядами, а когда они очухались и пришли в себя, Цинь Сяоин уже вышла и закрыла дверь.

Казалось, что у них нет другого выбора, кроме как спать в одной комнате, но на самом деле они сами, промолчав, с этим согласились. Кровать напоминала огромный корабль и занимала большую часть комнаты. Они сидели на краю, взявшись за руки. Вэй Сянтао первая взяла его за руку, она считала, что то, как принимают ее и ее сына, – заслуга сидящего рядом мужчины. И сейчас она могла наконец поблагодарить его.

Когда Папаша Упрямец прикоснулся к руке женщины, которую все еще любил спустя шестнадцать лет, его холодная кровь раскалилась, только что она была густой – и вдруг бешено закипела. Тепло разливалось по всему телу, мужское начало бурлило, он мог следовать своему сердцу, как корабль по просторной поверхности реки, никаких препятствий.

Препятствие возникло внезапно, когда Папаша Упрямец и Вэй Сянтао уже практически были готовы заняться любовью. Образы двух ее сыновей вдруг всплыли у него в голове, как два айсберга, выросшие между ними, прервав то, что они собирались сделать.

Внезапно затормозивший Папаша Упрямец пришел в себя, словно только что избежал опасности или спас человека.

Еще не пришло время для этого, так я думаю.

Ничего не понимающая Вэй Сянтао молчала. Она была как причаливший к берегу корабль, который вновь оттолкнули от причала. Она недоуменно смотрела на человека, отвергшего ее.

Чаншоу еще не излечился. И еще, Чанфу еще не дал официального согласия.

Услышав, как Папаша Упрямец объясняет причину, по которой им нельзя спать друг с другом, Вэй Сянтао дотронулась до его лица, покрытого испариной, и произнесла: Нехорошо заниматься этим в чужом доме, это может принести несчастье другим.

Папаша Упрямец сказал: Это меня не волнует. Мы в доме моей сестрички.

Разве она не была твоей женой? Почему вдруг превратилась в сестричку?

Женой она по-настоящему не стала, поэтому и стала сестричкой.

Еще бы чуть-чуть, и я стала бы твоей женой.

Когда один твой сын вылечится, а второй даст согласие, тогда они оба станут моими сыновьями.

Раньше Чаншоу не мог вылечиться, потому что у нас не было денег. Чанфу не давал согласие, потому что был глупым.

Чаншоу обязательно поправится, ведь в деньгах сейчас нет недостатка. А Чанфу не глупый, он уже стал чиновником.

Когда Чаншоу вылечится, Чанфу сможет обзавестись семьей. Он до сих пор этого не сделал именно из-за брата.

Чаншоу тоже надо жениться. Тогда оба брата будут счастливы.

Вашими заботами… На лечение Чаншоу точно потребуется много денег.

Денег у Сяоин много.

Мы сегодня приехали, но еще не видели ее… мужа, мужа твоей младшей сестры.

Я в прошлый раз с ним встречался.

Они действительно очень занятые люди.

Вдова и бобыль лежали в кровати, не занимались любовью, а лишь болтали по-домашнему. Они говорили, говорили, постепенно их стало клонить ко сну, и они уснули, даже не погасив свет.

На следующий день Папаша Упрямец и Вэй Сянтао проснулись и спустились вниз. Внизу они увидели Цинь Сяоин и Лань Цзилиня, которые завтракали, болтали и смеялись. Глаза Лань Цзилиня были больше яйца в его руке, казалось, он уже узнал, что этот дом стоит гораздо больше двух миллионов – целых двадцать миллионов. Папаша Упрямец и Вэй Сянтао услышали, как он спрашивает у владелицы этого дома ценой в двадцать миллионов: Если сложить все дома нашей деревни Нэйцао и деревни Шанлин, вероятно, даже если сложить дома всей волости, будут ли они стоить двадцать миллионов?

Владелица дома по очереди указала на два нефритовых браслета на руках: На самом деле этот дом не дороже вот этих двух браслетов.

Вэй Сянтао в этот момент уже подошла к столу, она услышала эти слова и испуганно попятилась, словно опасаясь разбить браслет.

Цинь Сяоин тут же сняла один из браслетов и протянула Вэй Сянтао: Невестка, возьмите, это вам.

Вэй Сянтао затрясла головой, словно погремушкой, не решаясь взять браслет.

Цинь Сяоин цапнула Вэй Сянтао за руку и надела на нее браслет.

Стоимость состояния Вэй Сянтао моментально увеличилась на десять миллионов. Она чуть не упала в обморок.

Подарив браслет, Цинь Сяоин испытывала радость и легкость на душе, так же легко и просто крестьянин дарит мешок кукурузы другому человеку. Она сказала, обращаясь к Лань Цзилиню, глотавшему слюни в сторонке: Тебе тоже достанется. Когда будет удобно, зайди в мой ювелирный магазин, выбери себе что-нибудь.

Лань Цзилинь поспешно поклонился ей, отложил тарелку и палочки и произнес: Мне прямо сейчас удобно.

Цинь Сяоин ответила: Хорошо, тогда пойдешь со мной после того, как я позавтракаю с моим старшим братом и невесткой.

Лань Цзилинь взглянул на Папашу Упрямца, который сидел и молча ел, о чем-то подумал и, глядя на Цинь Сяоин, спросил: Папаше Упрямцу тоже должно достаться.

Глядя на сидевшего рядом Папашу Упрямца, Цинь Сяоин с глубоким чувством, не сдержавшись, прильнула к нему и с гордостью произнесла: Ему не нужно. Он сам по себе золотой Будда, мой Будда, Будда для всех.

Папаша Упрямец продолжал молча есть, он словно не слышал слов похвалы и сказочной метафоры Цинь Сяоин.

После завтрака секретарь Цинь Сяоин отвезла Вэй Сянтао в больницу навестить сына.

Лань Цзилинь ушел вместе с давшей ему обещание Цинь Сяоин, а когда он вернулся, на шее что-то сверкало – это была золотая цепь. Она была толщиной с мизинец, как крайт[28], обернувшийся вокруг дерева, и это очень не понравилось Папаше Упрямцу. Лань Цзилинь вдобавок еще и снял цепь и похвастался:

Это самая толстая из всех, какие были в магазине, весит триста пятьдесят грамм, то есть семь лянов, вот я ее и выбрал.

Папаша Упрямец сказал: Ты и на моей лодке всегда выбираешь самую большую рыбину. Самая большая не обязательно означает, что она самая вкусная, как и цепь, самая большая не всегда самая красивая? Тебе кажется красиво? Мне вот не кажется, такие только деревенские богатеи носят.

Лань Цзилинь ответил: Ты ничего не понимаешь. Разве можно сравнивать рыбу с золотом? Дорогостоящая вещь золото – оно дорогое, если тяжелое. Пусть назовут деревенским – мне все равно, главное тут – слово «богатей»!

А ты мужик жесткий.

Мне ведь сказали выбрать, что захочу, вот я и выбрал.

Лань Цзилинь, тебе не кажется, что нищий, попрошайничающий с золотой чашей, все равно остается нищим, разве тебе не стыдно?

Я это заслужил! – сердито выпалил Лань Цзилинь. В вашем браке с Вэй Сянтао есть и мой вклад, моя заслуга.

Ну-ка расскажи, что это за вклад.

Лань Цзилинь будто давно готовился, он поведал следующее:

Вэй Сянтао – жена моего двоюродного брата. Когда она была еще молода, брат умер. В тот момент я был холостой. Я мог бы взять Вэй Сянтао в жены, это было бы закономерно и логично. Но я не женился на ней. Скрепя сердце, я сохранил ее для тебя. Если бы я тогда на ней женился, разве был бы у вас сейчас роман на закате жизни? Я уступил такую хорошую женщину тебе, разве это не мой вклад?

У тебя с Вэй Сянтао было… ну, то самое?

Лань Цзилинь увидел, что Папаша Упрямец спрашивает его с суровым, строгим лицом, и поспешно ответил: Нет, совсем ничего не было!

Я не очень тебе верю.

Не волнуйся, даже если у меня и возникали такие мысли, Вэй Сянтао не согласилась бы. Ты не смотри, что у нее тяжелая жизнь, на самом деле она – женщина с большой душой. Я ей не нравился.

Можешь поклясться?

Клянусь. Если у меня с ней что-то было, пусть небо поразит меня громом.

Когда Папаша Упрямец услышал эту клятву, то словно камень упал с его души, и он сказал Лань Цзилиню, державшему золотую цепь в руке: Когда Чаншоу выздоровеет, тогда и сможешь спокойно носить эту цепь.

Лань Чаншоу, больной церебральным параличом, лечился от этой болезни в лучшей больнице Гуанси. На операцию были приглашены специалисты из Шанхая. Операция прошла успешно, и бывший слабоумным более тридцати лет Чаншоу наконец пришел в сознание. Постепенно он начал думать, говорить и двигаться как обычные люди. В недалеком будущем он сможет, как нормальный здоровый мужчина, завести семью, народить детей, прочувствовать вкус жизни.

Все понимали, что выздоровление Лань Чаншоу произошло не столько благодаря врачам, сколько благодаря деньгам. Три месяца интенсивного лечения, помощь родственникам с жильем, едой и другими жизненными потребностями – сколько на это ушло денег, вероятно, даже заплатившая за все Цинь Сяоин сама не знала. А может, и знала, но сказать не соглашалась. Эта богатая и милосердная женщина готова была любой ценой помочь исполнить мечту своего благодетеля. Она никогда ему ни в чем не отказывала. За то, что он не стал с ней тогда спать, она могла отплатить только деньгами. И его желанию сочетаться браком тоже могла помочь только деньгами. Вылечить сына Вэй Сянтао – большой шаг на пути к браку благодетеля.

Хотя на пути ее собственного брака уже давно горел красный свет, от него осталось лишь название. У ее мужа на стороне имелась женщина, родившая ему внебрачного ребенка. Все это случилось из-за денег. Они могут принести благо, но могут и сотворить зло. Вот только зло Цинь Сяоин тщательно скрывала, чтобы Папаша Упрямец и другие не узнали правду.

Лань Чаншоу выписали из больницы. Вечером накануне расставания с Наньнином и Цинь Сяоин в самом богатом особняке на берегу реки Юнцзян ярко горели огни, тут было устроено шумное пиршество. Кроме Папаши Упрямца, Вэй Сянтао, Лань Цзилиня и Лань Чаншоу, присутствовали еще многие жители деревень Нэйцао и Шанлин. Как одна большая семья они радовались, пили и ели вволю.

Приехал Лань Чанфу, чтобы забрать своего младшего брата и мать. Сейчас он был заместителем главы уезда Y города H, и то, что он, несмотря на загруженность служебными обязанностями, появился в кругу семьи, вызвало всеобщее ликование.

Судя по его довольному взгляду на Папашу Упрямца и по тому, как он много раз сам пил за его здоровье, было похоже, что он признал его своим отчимом, родственником, и казалось, что готов был согласиться на его брак с матерью. К тому же Лань Чанфу уже начал звать Цинь Сяоин тетей. Эта словно с неба свалившаяся тетя оказалась спасительной звездой для его младшего брата, она могла стать спасительной звездой и для него. Ему сейчас нужна была большая сумма, и он надеялся получить от нее поддержку. Однако язык не поворачивался попросить, ему было неловко заговорить с тетей, действовать же через Папашу Упрямца представлялось более надежно. До получения этой крупной суммы он не собирался давать согласие на брак матери. Его теплый взгляд и действия по отношению к Папаше Упрямцу всего лишь прокладывали путь к деньгам, как перед ловлей большой рыбы сначала готовишь приманку.

Когда все уже были сонные или опьянели, Лань Чанфу воспользовался возможностью поговорить с Папашей Упрямцем с глазу на глаз и заключить сделку.

В чайной комнате Лань Чанфу заварил чай, предложил его и сигареты Папаше Упрямцу, как умный и почтительный ребенок. Сначала он поведал, что у него на сердце, и начал с того, что шестнадцать лет назад не согласился на брак матери с Папашей Упрямцем, а теперь сожалеет и извиняется за абсурдную причину этого отказа – якобы из-за того, что Папаша Упрямец был солдатом гоминьдановской армии. Затем он рассказал про свое взросление. После окончания университета его распределили в комитет комсомола уезда Y, там он вступил в партию и стал заместителем секретаря комитета комсомола, потом – секретарем, а потом – поехал в деревню в качестве главы волости, после чего он стал волостным партсекретарем, то есть добросовестно проходил все этапы шаг за шагом. Когда ему исполнился тридцать один год, он занял пост заместителя главы уезда Y. В этом году ему уже тридцать шесть, значит, он ходил в заместителях уже пять лет. За эти пять лет он много и усердно работал, но по-прежнему топчется на месте, не двигаясь вперед. А ему хотелось пойти дальше.

Папаша Упрямец слушал внимательно и терпеливо, и когда он решил, что тот закончил свою речь, сказал: Тебе следует завести семью, ведь ты уже можешь. Для этого нужны деньги, я попрошу Сяоин помочь тебе. Ты зовешь ее тетей, а она откликается, так что точно поможет.

Услышав это, Лань Чанфу покачал головой, показывая, что Папаша Упрямец неправильно понял то, что он хотел сказать.

Я действительно нуждаюсь в деньгах, но не для того, чтобы завести семью, произнес он.

Папаша Упрямец сказал: В твоем возрасте и при твоем положении что может быть важнее семьи? Не только тебе надо обзавестись семьей, но и твоему младшему брату. Ты – старший, должен подать пример. Я попрошу тетю дать на свадьбу столько денег, сколько понадобится.

Но я хочу подняться на уровень выше, а потом уже создавать семью. Повышение важнее семьи.

Что значит – подняться на уровень выше? Разве речь идет об игре в карты?

Подняться на уровень выше – значит получить повышение по службе. Это похоже на игру в карты, и я хочу стать победителем.

А какое это имеет отношение к деньгам?

Если нет денег, если их не тратить, сложно будет получить повышение, я так думаю. Деньги нужны, чтобы «подмазать» кое-каких руководителей.

Я понял, ты хочешь купить себе чиновничью должность.

«Купить должность» – звучит некрасиво, но суть именно такова.

Папаша Упрямец сказал, глядя на Лань Чанфу, который хотел купить себе должность:

Чанфу, я не согласен на покупку должности.

Это всего около трех миллионов, для тети это совсем немного, а благодаря вашей заботе о ней она вам точно даст такую сумму.

Это не вопрос количества денег. Чанфу, ради повышения на чиновничьей службе нельзя идти по нечестному пути.

Я тоже не хочу этого, но приходится. Это – неписаные правила, нельзя не пойти таким путем.

Что за неписаные правила?

Молчаливый взаимный обмен благами.

Это же как передергивание при игре в карты, подтасовка, бесславное деяние. Да и не то важно, что бесславное, люди такое ненавидят, так даже можно лишиться рук. А покупка и продажа должности – оно посерьезнее, чем просто жульничанье при игре в карты, это незаконно, эдак в тюрьму угодишь.

Лань Чанфу злобно уставился на Папашу Упрямца: Если ты согласишься достать для меня денег и поможешь добиться повышения, тогда и я соглашусь на твой брак с моей матерью.

Папаша Упрямец остолбенел: Вот оно как! Но это же неправильно, эти два дела нельзя увязывать друг с другом.

Если я не соглашусь, мать тоже не посмеет согласиться.

Если я не соглашусь, тетя не даст тебе денег.

Если ты не согласишься, значит, рановато я назвал ее тетей.

Если ты не согласишься, я и твоя мама будем очень сильно горевать.

Вы с мамой будете горевать, а я буду горевать куда сильнее. Я еще молод.

Мы с твоей мамой – люди пожилые, а я и еще старше, не так много жить осталось. А ты не соглашаешься на мой брак с твоей матерью.

Для вашего брака есть условие. Если ты не согласен на него, то я не соглашусь на ваш брак.

Если бы тебе нужны были деньги на другие вещи – например, на покупку машины или дома, то я бы помог. Но на покупку должности – нет, отказываю.

До глубокой ночи Папаша Упрямец и Лань Чанфу вели ожесточенный спор, гневно сверля друг друга глазами, как два непримиримых быка – молодой и старый. В конце концов старый бык, задыхаясь от ярости и физически не вынеся нагрузки, повалился на диван и заснул. Может быть, из-за того, что он выпил слишком много, его храп рокотал как раскаты грома. С приближением лета в Наньнине было уже весьма жарко, и Лань Чанфу покинул чайную, выключив предварительно кондиционер, словно для того, чтобы спящий не простудился.

Папаша Упрямец проснулся рано утром и обнаружил, что в особняке стоит тишина. Он прошел весь дом, этаж за этажом, комнату за комнатой, но нигде не было ни души. Он засуетился, выскочил из особняка, но и там все словно испарились, и он понуро вернулся назад и засел в оцепенении в гостиной. Нефритовый браслет, который Цинь Сяоин подарила Вэй Сянтао, лежал на чайном столике, излучая холодный свет, как будто там лежали десять миллионов; но он их не видел, не замечал.

Зашла Цинь Сяоин, она тоже пребывала в унынии. Она машинально села рядом с Папашей Упрямцем.

Папаша Упрямец понял, что это – Цинь Сяоин, и произнес: Они все ушли.

Я их проводила, ответила Цинь Сяоин, не хотела пугать вас.

Ты знаешь, из-за чего?

Не знаю. Знаю лишь, что не смогу называть Вэй Сянтао своей невесткой.

Все из-за денег.

Сама она не стремилась к богатству и настояла на том, чтобы вернуть тот браслет стоимостью в десять миллионов.

Одному ее сыну мозги вылечили, а у второго они, наоборот, потекли.

Цинь Сяоин, казалось, о чем-то догадалась и произнесла: На самом деле мне нетрудно дать любую сумму. И чиновникам я тоже часто давала деньги. Если не подмазать, то и вправду никакого дела не сладишь.

Папаша Упрямец сказал: Тратить деньги на дурное – через это я не могу переступить.

Но ведь невестка улетела, и я не смогу стать тетей ее ребенку.

Улетела, значит, улетела, она моложе меня. Мне уже восемьдесят один, а скоро стукнет восемьдесят два.

Я потрачу деньги и найду тебе женщину помоложе нее, чтобы она стала моей невесткой.

Я больше не буду трогать твои деньги.

Почему?

Это бесполезно.

У меня есть деньги, только они и есть, и за вашу доброту я могу отплатить только ими.

Когда человек умирает, то деньги не может взять с собой в могилу.

Вы доживете до ста лет, даже еще больше.

Я смогу?

Сможете, обязательно сможете!

……

В этом году Папаше Упрямцу исполнилось сто лет. Все это произошло, когда ему был восемьдесят один год, то есть этой истории уже девятнадцать лет.

Глава 9

Золотые зубы

Четыре золотых зуба сверкали во рту Папаши Упрямца подобно светлячкам, порхающим в ночи на поле.

Я узнал, что у Папаши Упрямца есть золотые зубы, когда мне было шесть, то есть примерно в то же время, когда и про то, что у него на голове растут рога. Но до сих пор я эти рога так и не увидел. Папаше уже сто лет, а мне пятьдесят шесть. Каждый раз, когда мы с ним встречаемся, он всегда в шапке. Если шапка рвется, он меняет ее на новую, и так снова и снова, словно крышки на вечно раскаленной кастрюле, что стоит на плите, а у меня так и не появилось возможности сорвать ее и пощупать, а может, и увидеть рога на его голове. А вот зубы в его рту я видел совершенно отчетливо. Стоило ему только начать рассказывать историю или заговорить о прошлом, он невольно показывал свои зубы. Вот так и с кастрюлей, что стоит на плите: снимешь крышку – и с одного взгляда увидишь, рис варится в ней или каша.

Когда Папаша Упрямец рассказывал истории мне и другим ребятам, его зубы сразу начинали сверкать, и еще до того, как звук его голоса привлекал внимание и нас захватывала история, нас уже притягивали эти золотые зубы. Он всегда сперва открывал рот, а потом уже решал, какую историю рассказать, поэтому два ряда его зубов скрипели, цокали, стучали, как пестик без зерна, скрежетали, как пишущая машинка без бумаги (много лет спустя я начну пользоваться такой машинкой), так что невозможно было сходу что-то расслышать и понять, о чем пойдет речь. Вот в такие моменты его зубы особенно бросались в глаза, они горели, как фонари во время ночного путешествия.

Из всех детей, слушавших истории Папаши Упрямца, я был первым, кто обнаружил его золотые зубы. Я заметил, что, когда он рассказывает о каких-то трогательных моментах или сильно увлекается, его рот раскрывается и так и замирает в раскрытом состоянии, как будто его горло перехватило или сердце укололо чем-то острым. Поэтому я – а я был очень внимательным – отчетливо разглядел все его зубы: два ряда неровных, разного цвета зубов напоминали два ряда причудливых зерен в кукурузном початке, и они вызывали у меня недоумение и любопытство.

Среди его черных или белых зубов я нашел несколько сверкающих золотом. Позднее я уточнил, что их было четыре. Четыре необычных зуба располагались и внизу, и сверху, в самой глубине рта, там, где находятся моляры[29]. Они были гладкие, блестящие, крупные, больше, чем остальные, и это было самое красивое во рту Папаши Упрямца, они расцвели там, прямо как цветки на навозной куче.

Я знал, что эти зубы из золота, Папаша Упрямец сам сказал мне об этом, когда мы как-то остались с ним вдвоем. Я стащил дома половину свиного копыта и принес ему. Папаша Упрямец грыз его, масло сочилось изо рта, словно он кусал сахарный тростник, из которого вытекал сок. Из-за масла его зубы сильно блестели, особенно те четыре, которые и раньше-то сверкали золотом, а сейчас сияли еще ослепительнее, прямо как четыре весенних побега бамбука в ярких солнечных лучах. Папаша Упрямец наконец заметил, что я пристально смотрю на его зубы, и, как будто догадался, что именно меня интересует, сказал:

Хочешь узнать, из чего сделаны эти необычные зубы у меня во рту?

Я кивнул.

Они сделаны из золота, сказал Папаша Упрямец.

Он взглянул на свиное копыто, от которого осталась лишь маленькая косточка, потом – на меня, словно томимый жаждой человек – на того, кто роет колодец.

Обещай, что сохранишь секрет, тогда расскажу.

Я снова кивнул.

И тогда Папаша Упрямец рассказал историю своих золотых зубов.

Во время войны с японскими дьяволами в одной из битв в боевого товарища Папаши Упрямца попала пуля. Это был его лучший друг среди всех солдат, он был Папаше прямо как родной брат, звали его Вэй Юаньшэн. Когда он упал, то был еще жив, кровь фонтаном выплескивалась наружу из раны в груди, Папаша Упрямец как ни затыкал ее, все никак не мог остановить. Вэй Юаньшэн из последних сил шевельнулся, схватил руку Папаши Упрямца, пытаясь ее убрать, словно хотел, чтобы тот прекратил свои бесполезные попытки. Папаша заглянул в сверкающие глаза Вэй Юаньшэна и тут же понял, что Вэй хочет куда-то передвинуть его руку. Тогда он начал трогать то одно место, то другое, наблюдая за взглядом Вэй Юаньшэна, и если взгляд умирающего ничего не выражал, то касался следующего места на его теле. Так он ощупал его всего сверху донизу, от куртки перешел к промежности брюк, где нащупал что-то твердое. Он поймал взгляд Вэй Юаньшэна, его глаза пылали как факелы, словно Папаша тронул ахиллесову пяту. Твердый предмет находился в промежности, но рядом с ширинкой, а не в ней. Папаша Упрямец развязал штаны Вэй Юаньшэна и обнаружил, что с изнаночной стороны ширинки некий твердый предмет крепко-накрепко пришит куском плотной ткани. Он оторвал лоскут и достал этот предмет.

Это был кусок золота.

Формой и размером кусок золота напоминал большой палец, вот только цвет и твердость у него были не такие, как у пальца, потому что это ведь было золото.

Папаша Упрямец в принципе знал, что у Вэй Юаньшэна имелось какое-то золото. Тот однажды хвастался. Примерно полгода назад, вскоре после окончания битвы за Тайэрчжуан, Вэй Юаньшэн взволнованно признался Папаше Упрямцу: У меня есть кусок золота. Папаша Упрямец спросил: Где? Покажи! Вэй Юаньшэн покачал головой: Я его хорошенько спрятал, трудно доставать. Папаша Упрямец посмотрел на Вэй Юаньшэна – тот ведь был таким же простым членом заградотряда, как и сам Папаша: Откуда у тебя золото? Скрытый смысл этого вопроса был такой: почему это у тебя есть золото, а у меня нет? Вэй Юаньшэн ответил: Потому что я везучий. Папаша Упрямец сказал: Наверняка это взятка от дезертиров, ведь так? Вэй Юаньшэн поспешно произнес: Нет, это мне дал командир полка. Папаша Упрямец спросил: За что командир полка наградил тебя золотом? Вэй Юаньшэн ответил: Потому что я закрыл его своей грудью и спас ему жизнь. Глядя на целехонького Вэй Юаньшэна, Папаша Упрямец произнес: Почему же ты тогда не умер? Твое тело что, из железа? Вэй Юаньшэн ответил: Пуля попала точно в мой амулет из кости тигра и отскочила, а кость тигра раскололась. Командир полка увидел расколовшуюся кость тигра и обменял ее у меня на кусок золота, но на самом-то деле он меня наградил, ведь кость тигра не такая дорогая, как золото. Папаша заметил, уставясь на Вэй Юаньшэна, который выглядел так, словно сорвал большой куш: Если лишишься жизни, то золото – всего лишь кучка дерьма.

И в этот момент, глядя на умирающего Вэй Юаньшэна и на золото, которое не помогло спасти ему жизнь, Папаша Упрямец сказал: Если бы ты положил золото в нагрудный карман, оно бы спасло тебя от пули, вот и все. Но почему же ты спрятал его в штанах?

Из последних сил Вэй Юаньшэн выплюнул отрывочные слова, и, если сложить их вместе, смысл их заключался в том, что он просил Папашу Упрямца отдать золото его младшей сестре. Он отдал это распоряжение и испустил дух.

Золото Папаша Упрямец всегда носил с собой, оно было с ним в многочисленных сражениях. В течение долгого времени оно, словно волшебное сокровище, наполняло Папашу Упрямца силой и уверенностью, потому что он владел капиталом намного большим, чем другие люди того же ранга. И пусть этот капитал был его собственностью лишь временно, ведь в итоге его предстояло отдать сестре Вэй Юаньшэна, но до этого момента право хранения принадлежало лично ему, и он мог считать себя полноправным владельцем сокровища, потому что тайну и всю подноготную этого золота знал только он один. На самом деле Папаша вообще мог присвоить золото, если бы захотел. Но у него даже мыслей таких не возникало, а даже если бы они и возникли, то он не посмел бы так поступить, поэтому прошло много лет, а золото по-прежнему пребывало в целости и сохранности. Однако постепенно оно превратилось для Папаши Упрямца в тяжкий груз, от которого не избавиться и который нельзя потерять. Оно, как пиявка, впившаяся в плоть, постоянно его беспокоило. Изо дня в день он ждал, когда война с японцами окончится победой, чтобы не надо было больше воевать и он смог бы вернуться домой, найти младшую сестру Вэй Юаньшэна и отдать ей золото.

Война с японцами закончилась победой, Папаша Упрямец считал, что теперь сможет вернуться домой. Да кто бы мог подумать, что сразу же разразится гражданская война и, судя по всему, еще три-пять лет домой будет не попасть, главное – выжить.

Больше всего Папаша Упрямец хотел сохранить свою жизнь, желание жить было в нем сильно как никогда. Он не погиб в те семь-восемь лет, что воевал с японскими дьяволами, нельзя же теперь пасть в междоусобице от рук таких же китайцев, как и он. Если бы он сейчас умер, то это было все равно как отдать жизнь в дурной драке между родственниками, не стоит оно того. Однако опыт участия в боях, где шансы выжить были один к девяти, придавал Папаше Упрямцу уверенности. Да, он верил, что уцелеет, к тому же он ведь жадно к этому стремился.

Беспокоился он и за тот кусок золота, который хранил уже более семи лет. Ведь он мог сохранить жизнь, но потерять золото, если с ним неправильно обращаться. И тогда ему было бы не отмыться, даже если бы он ради этого прыгнул в великую реку Хуанхэ, потому что это не его золото.

Оно терялось дважды. Первый раз – когда после купания кто-то другой по ошибке взял его вещи. А второй – когда он лежал без сознания после ранения в больнице и ему сменили одежду. И хотя оба раза он находил золото, его сердце замирало от ужаса. Нельзя больше терять его. Если Папаша Упрямец сохранит свою жизнь, то и золото тоже нужно сохранить.

Тогда-то Папаша Упрямец решил сделать из золота зубы и таким образом поместить его во рту. Это был идеальный план и мудрый ход. Он считал, что нет другого выхода.

Это произошло осенью 1946 года, когда гражданская война была в разгаре, Папаша Упрямец беспокоился и нервничал все больше и больше и перед выступлением войска в поход отправился делать зубы из золота. Сначала он нашел дантиста в городе, где расположилась их часть, и выяснил, что из такого куска золота можно сделать четыре моляра. Потом вырванные четыре зуба отнес в ювелирную лавку, чтобы по их форме ювелир из выданного ему куска золота отлил зубы. После того как золото превратилось в зубы, Папаша Упрямец отнес их к дантисту, а тот вставил их ему в рот. Таким образом, четыре золотых зуба заменили его собственные, теперь они излучали необычное сияние. Золотые зубы в его теле, словно маленькие духи, сражались вместе с ним на севере и бежали вместе с ним на юг, оставшись в итоге целыми и невредимыми, и даже когда Папашу Упрямца забрали в плен и перевоспитали солдаты Народно-освободительной армии, золото никто не обнаружил и не конфисковал.

То, что Папаша Упрямец не перешел на другую сторону и не вступил в НОАК, а предпочел вернуться домой и сделаться простым крестьянином, тоже связано с золотыми зубами. Он уже слишком давно хранил это золото, и выполнить поручение павшего друга стало его заветным желанием, не терпящим отлагательств.

Это и есть рассказанный Папашей Упрямцем секрет его золотых зубов. Я обменял его на половину свиного копыта. Но я также понимал, что это еще не вся история целиком, ведь зубы все еще сияли во рту Папаши Упрямца. Я справедливо полагал, что за половину свиного копыта можно было узнать только часть тайны. Поэтому я вторично утащил из дома половинку свиного копыта, Папаша Упрямец его съел, но про зубы рассказ не продолжил. Насчет последующих событий он упорно держал рот на замке, словно это щекотливая тема. Его глаза тоже ничего не выдавали, хотя, может, и выдавали, но я-то этого не понимал, потому что в то время был слишком мал.

По мере того как Папаша Упрямец старел, я становился взрослее, когда ему был шестьдесят один год, мне стукнуло шестнадцать, ему семьдесят, а мне – двадцать шесть. Как бы ни старел он, как бы ни взрослел я, золотые зубы все еще оставались во рту Папаши Упрямца, словно айсберг, то скрытый темными тучами, то сверкающий в ярких лучах солнца, в них заключалось множество неразгаданных тайн, они сияли загадочным светом.

Я уверен, что именно в тот год, когда мне исполнилось шестнадцать, женщина, с которой жил Папаша Упрямец, ушла от него.

В то время ей не было и тридцати. Судя по ее возрасту и слухам, можно было сделать вывод, что она точно не являлась сестрой хозяина золота Вэй Юаньшэна. Я не знал, как ее зовут и какая у нее фамилия. Все в деревне звали ее по-чжуански «май конгчы», то есть «жена Папаши Упрямца». Но обычно я называл ее «тетушка», потому что мы с Папашей Упрямцем имели одну фамилию, он принадлежал к одному поколению с моим отцом и был старше его, поэтому я звал его дядей.

Когда та женщина ушла от Папаши Упрямца, я уже не мог называть ее тетушкой.

Я предполагал, что ее уход связан с характером Папаши Упрямца. Причина, по которой моего дядю по фамилии Фань люди называют Папашей Упрямцем, заключалась в том, что, согласно слухам, у него на голове растут рога, как у быка, и к тому же он постоянно со всеми препирается и всегда упрямо стоит на своем.

В день, когда она ушла, я был в деревне. Это была весна, весной в Шанлине расцветают красные цветы, зеленеют ивы, шелестит трава и птицы поют, весна наряжается, словно невеста.

Почти все деревенские повыбежали из домов, чтобы поглазеть на уходящую жену Папаши Упрямца.

Женщина выглядела радостной, воодушевленной, словно освободилась от тяжести и шагала к новой жизни. На ней была одежда из красного шелка, а в руках она несла черный чемодан, быстрыми шагами она удалялась – от деревни и от обступивших ее со всех сторон людей, – ровно вырвавшийся из клетки фазан, устремившийся в бескрайнее поле.

После ее ухода деревня вдруг застыла, как ледник. Все замерли, не в силах понять, что происходит. Эта женщина прожила с Папашей Упрямцем несколько лет, хорошо питалась, была тепло одета, почему же она ушла?

Однако большинство не знало даже, почему она здесь появилась, поэтому после расспросов и всяческих догадок вырисовалась примерно следующая картина: Папаша Упрямец ее подобрал. Говоря конкретнее, он искал другую женщину, но не нашел и по дороге подобрал эту.

Когда Папаша Упрямец привел ее в деревню, она была девушкой с длинной косой. Грязная и тощая, как мочалка, вся в навозе. Стояло лето, а на ней был ватник, ни дать ни взять сумасшедшая. И говорила только на китайском, а чжуанского языка не знала.

Но вот прошло немного времени, и произошло чудесное преображение. Найденка предстала перед жителями деревни с чистым белым лицом и слегка пополневшая, то есть похожая на человека. Осенью на ней уже была осенняя одежда, яркая и приличная. Она стала понимать по-чжуански и даже могла произнести пару фраз.

В этом без сомнения заключалась заслуга Папаши Упрямца. Он не только спас эту побродяжку, но и хорошо содержал ее, к тому же она была красивая, в деревне не сыскать было женщины краше.

Все говорили, что Папаше Упрямцу сильно повезло. На халяву заполучил себе женщину моложе на тридцать лет – это точно повезло, будто кусок золота на дороге подобрал. В то время мало кто в деревне знал про четыре золотых зуба во рту у Папаши Упрямца, а если кто и слыхал, то не особо верил, полагая, что это все пустобайки. Но Папаша-то подобрал и содержал живую, красивую женщину, что равноценно куску золота или тому, что можно за него купить, или даже дороже золота.

Однако не прошло и пяти лет, и женщина ушла. Судя по некоторым признакам, Папаша Упрямец сам отпустил ее, иначе она не ушла бы так легко и радостно. Почему же он отпустил ее?

Люди пришли в себя и начали стекаться в дом к Папаше Упрямцу, они не только выражали сочувствие, но и задавали вопросы и даже требовали ответа.

Один прямо спросил: Почему девушка ушла?

Папаша Упрямец отвечал: Я ее отпустил.

Другой задал такой вопрос: Ты что, ни на что не годный, не мог ее удовлетворить, потому и отпустил?

Папаша Упрямец увидел, что вопрошающий – мужик моложе него, и произнес: Давай каждый на своего «парня» повесит полведра воды и поднимется по ступеням, посмотрим, у кого тверже и выносливее, кто проиграет – отдает корову. Не побоишься поспорить?

Тот молодой мужик подумал и состязаться не посмел. Другие присутствующие мужчины тоже не набрались духу.

Еще его спросили: Это из-за того, что вы дитё не смогли заделать? Ты ее отпустил, значит, причина точно в тебе.

Папаша Упрямец пристально посмотрел на дружно ухмылявшихся мужиков и сказал насмешнику: А давай ты одолжишь мне свою жену на месяцок, вот и поглядим, будет ли она с животом-то? Если не будет, то можешь меня кастрировать!

Насмешник теперь сам превратился в предмет насмешек, он стал ругаться с Папашей Упрямцем, и в итоге они подрались. Когда они были готовы уже покалечить друг друга, их растащили в разные стороны. Потребовалось четверо, чтобы удержать храброго и сильного Папашу Упрямца, а для второго участника драки – всего лишь двое. Драка не удалась, и они продолжили переругиваться.

Я присутствовал во время этой драки и слышал, как они ругаются.

Когда Папаша Упрямец разинул рот, чтобы разразиться отборной бранью, я увидел, что его рот напоминает якорь, а два ряда зубов – как зазубрины на якоре – острые и пугающие. И только те четыре золотых зуба хладнокровно торчали в самой глубине, словно четыре звезды, укрывшиеся, спрятавшиеся за облаками.

Когда мне было тридцать шесть, по случайному стечению обстоятельств я снова увидел женщину, которая двадцать лет назад покинула Папашу Упрямца. Я был обозревателем партийного журнала, и мне требовалось написать очерк о женщине-благотворительнице. У меня на руках имелось много материалов о ней, достаточно, чтобы написать статью. Но тут я увидел ее фото – она оказалась очень похожа на жену Папаши Упрямца. Несмотря на то что ее внешность изменилась, я все равно ее узнал, особенно ее большие, ясные черные глаза, они, как не меняющий качество и цвет старый нефрит, внезапно привлекли мое внимание. Она – точно жена Папаши Упрямца, но только сейчас я узнал ее настоящее имя – Цинь Сяоин – и собрался встретиться с ней.

Цинь Сяоин тоже должна помнить меня. Даже если и забыла, то стоит мне заговорить о деревне Шанлин, как она тотчас изменится в лице. А при упоминании Папаши Упрямца непременно растрогается.

Я все ей рассказал.

Заговорив о Папаше Упрямце, Цинь Сяоин, эта женщина, прожившая с ним почти пять лет, расплакалась. Она рассказала, что встретила Папашу Упрямца, когда бежала из столицы и скиталась без крова. Он привел ее в Шанлин, привел к себе домой. Она стала считаться его женой, но на самом деле – нет. Они не спали вместе не потому, что она была против, и не потому, что он не хотел, а потому что между ними всегда стояла некая невидимая женщина, та самая младшая сестра погибшего товарища. Он все время думал о ней, переживал за нее, искал ее и был как часы, которые всегда на взводе. Но даже и так, она неохотно покинула Папашу Упрямца, ей было жаль уходить. Это он отпустил ее. И даже выгнал. Словно с самого первого момента, когда он только-только ее приютил, он всегда знал, что она не принадлежит этой деревне и не принадлежит ему. Деревня Шанлин – ее временное пристанище, а Папаша Упрямец – лишь временный ее защитник. Рано или поздно она должна уйти. И действительно, не прошло и пяти лет, как ситуация изменилась и она смогла наконец-то связаться с родными, поэтому Папаша Упрямец воспользовался этой возможностью и прогнал ее. Она вернулась домой, начала заниматься бизнесом, разбогатела. Затем вышла замуж за члена богатой семьи, с которой ее семья имела деловые отношения, стала еще богаче. Она была благодарна Папаше Упрямцу за то, что он ее выставил из деревни – словно выпустил в реку откормленную рыбу; в противном же случае ее ждала бы нищая жизнь в этом шанлинском чане с водой под присмотром бедного мужчины.

А вы знаете, что у Папаши Упрямца есть… золото?

Я не согласился с ее словами про то, что Папаша бедный, потому что так не считал.

Он из куска золота сделал четыре зуба. В те времена выдери он любой из этих зубов, и можно было бы заняться торговлей или построить дом.

Она уставилась на меня, удивленная моими познаниями.

Я прожила с ним несколько лет, как я могу не знать, что у него есть золото? Золотые зубы, всего четыре штуки, ответила она.

Заговорив про золотые зубы Папаши Упрямца, Цинь Сяоин пришла в прекрасное расположение духа, словно речь шла о чем-то радостном. Этими четырьмя золотыми зубами он меня и прогнал, если бы он про них не сказал, я бы не ушла с такой легкостью, сказала она.

Папаша Упрямец произнес: Цинь Сяоин, иди. Не думай об этих четырех золотых зубах, они не мои и тем более не твои.

Цинь Сяоин ответила: Вы так давно ищете ту женщину, и раз не можете найти, золото – ваше. И неважно, есть ли тут моя доля.

Папаша Упрямец сказал: Раз тебе неважно, то почему не хочешь уходить?

Цинь Сяоин ответила: Если я уйду, рядом с вами не будет женщины.

Папаша Упрямец произнес: Скажи правду, тебе жалко расстаться с моими золотыми зубами.

Цинь Сяоин сказала: Скажите правду, та невидимая женщина, которую вы не можете найти, важнее меня.

Папаша Упрямец ответил: Верно.

Цинь Сяоин сказала: Я ухожу!

Цинь Сяоин по-прежнему отчетливо помнила тот разговор, случившийся двадцать лет назад, с легкостью пересказала мне его, еще и добавила поэтичности.

Папаша Упрямец еще жив, сказал я ей.

Тогда ему уже восемьдесят, отозвалась она.

Он чуть не умер в прошлом году, произнес я. Я рассказал ей, что в прошлом году Папаша Упрямец тяжело заболел, в больницу не стал обращаться, ведь на лечение в больнице требовались деньги, а у Папаши Упрямца не хватало средств. Родственники хотели одолжить ему, но он отказывался. Сельский комитет пообещал помочь дополнительно оформить медицинскую страховку, но он только покачал головой, – мол, уже поздно. Те, кто знали про золотые зубы у него во рту, уговаривали его вырвать их и использовать для оплаты лечения. Папаша Упрямец сказал: Вы ведь подозревали, что мои золотые зубы – фальшивые. Так вот это правда, они фальшивые.

Золотые зубы были действительно… из золота!

Цинь Сяоин прервала мой рассказ. Она поведала мне историю своей семьи, всё про тонкости их ювелирного бизнеса – для того, чтобы доказать, что у нее есть и врожденная, и приобретенная способность распознавать подлинное золото.

Я с одного взгляда могу сказать, что эти четыре зуба – из чистого золота, сказала она в конце концов.

Папаша Упрямец заболел и не лечился, иными словами, не потратил на себя ни гроша, просто дома лежал и ждал смерти. С весны по осень прошлого года он уже подобрал себе место на кладбище, заказал гроб. Он думал, что зиму не переживет, однако удивительным образом зимой ему стало лучше, и он снова появился в деревне. Он собирал редьку, ел батат и даже грыз сахарный тростник, все это видели люди.

Цинь Сяоин радостно рассмеялась. Смех благотворительниц мало чем отличается от смеха обычных женщин из хорошей семьи.

Когда мне было пятьдесят шесть, я заехал в Шанлин, чтобы навестить старшего брата. Это случилось накануне Праздника весны. Из-за эпидемии коронавируса я оказался в деревне в ловушке. Новый год встретил дома у брата, тогда и вспомнил, что мне пятьдесят шесть, а Папаше Упрямцу уже сто. В добром ли он здравии? На месте ли его золотые зубы?

Когда эпидемия утихла, я смог вернуться в Наньнин. Накануне отъезда из Шанлина я решил навестить Папашу Упрямца.

Снаружи дом, в котором он жил, остался прежним, только черепицу заменили на новую. Кирпично-красный конек крыши накрывал старые стены и балки, словно красный зонтик, закрывающий от солнца и дождя пожилого человека.

В этом доме, большая часть которого была старше Папаши Упрямца, я и встретился с ним. На нем была круглая черная ватная шапка, засаленная и блестящая, словно сморчок, завернутый в сало.

На нем была шапка, но не было маски, поэтому его круглое лицо, лицо столетнего человека, было полностью открыто. Глубокие морщины изрезали его, словно ущелья скалу. Но, почерневшее и сухое, это лицо по-прежнему излучало энергию, как стершийся, немного сдувшийся мячик, который все еще в состоянии подпрыгивать и катиться. И это все благодаря его полным жизни глазам, по-прежнему сиявшим ярко, словно пожар, поддерживающий и воспламеняющий все сто лет его жизни.

Я думал, что он меня не узнает, ведь я был в маске, к тому же еще и боялся ее снимать. Но он окликнул меня по имени и по прозвищу – Поросенок.

Думаю, Папаша Упрямец учуял тушеное свиное копыто, которое я принес с собой, оно было завернуто в листья банана, поэтому видно его не было, но запах-то уже сумел проникнуть ему в нос. Это был знакомый запах, благодаря этому запаху Папаша и понял, что это я, что это я пришел.

Когда я пришел, он сидел на гробе. В этом нет ничего страшного, наоборот. Люди, которые не обращают внимания на смерть или видят ее насквозь, зачастую живут долго – так вот и солдаты в окопах, которые относятся к смерти как к возвращению домой, обычно по счастливой случайности остаются в живых. Этот гроб, который Папаша Упрямец подготовил для себя двадцать лет назад, все так же находился здесь, Папаша использовал его вместо лежанки, считалось, что он приносит счастье и долголетие. К тому же на гроб долгожителей могут сесть и другие люди, и это тоже принесет удачу.

Мы с Папашей Упрямцем сидели на гробе рядком, как старая и молодая тыквы на одной грядке. Но я не решался дотронуться до Папаши, не осмеливался пожать его руку. Я поприветствовал его через маску, как врач или как больной.

Папаша Упрямец сказал без обиняков: Свиное копыто, что ты принес, я не смогу жевать, зубы все выпали уже.

Когда он говорил, я не обратил внимания на его зубы, а когда заинтересовался, он уже закрыл рот.

Я подумал, что еще не отдал ему свиные копыта, которые принес, и начал разворачивать банановые листья, в которые они был завернуты, но тут Папаша Упрямец замотал головой и замахал руками, останавливая меня.

Он снова открыл рот: Смотри, зубов уже нет.

Он замолчал, но рот оставил открытым, чтобы я мог посмотреть.

Я посмотрел, зубов и вправду не было. Виднелись только десны, которые к тому же сильно сморщились, словно лишенный растительности и обвалившийся холм.

Но, присмотревшись повнимательнее, я внезапно обнаружил нечто сверкающее в глубине, как искра в темноте тоннеля. Я знал эту искру, знал, что это сверкает.

Я спросил: Золотые зубы ведь еще на месте? Все четыре до сих пор там.

Папаша Упрямец ответил: Это не мои.

Я знаю. Это ваш погибший боевой друг поручил вам отдать золото его сестре.

Папаша Упрямец уставился на меня, как на листок записной книжки. Потом что-то вспомнил: Я ж не дорассказал тебе про золото.

Я ответил: Да.

Расскажу сейчас.

Я взмахнул свиным копытом, которое все еще держал в руках: Может, расскажете после того, как поедите?

Папаша Упрямец произнес: Думаешь, я так мечтаю о твоем свином копыте? Ты ведь уже не ребенок.

И вот спустя пятьдесят лет я услышал не известную мне часть истории про золото, он прикусил сделанные из этого золота зубы и словно выплевывал всю правду.

Когда Папашу Упрямца взяла в плен Народно-освободительная армия и перевоспитала его, он получил деньги на обратную дорогу. Но он не поехал домой сразу, а свернул на полпути в Гуанси и отправился искать младшую сестру своего боевого товарища Вэй Юаньшэна. Вэй Юаньшэн был родом из деревни Далян села Мапо уезда Лучуань, это Папаша Упрямец помнил. Он благополучно прибыл в деревню Далян, но родственников Вэй Юаньшэна не нашел. Жители деревни сказали ему, что все родственники Вэй Юаньшэна уже давно умерли. Папаша Упрямец не поверил: у него же есть младшая сестра, может, она вышла замуж, куда она уехала? Все деревенские в один голос отрицали это, ведь у Вэй Юаньшэна вообще нет сестер. Папаша Упрямец опять не поверил, он развернулся и пошел в другое место, чтобы расспросить там и поискать хорошенько. И вот так он разыскивал ее целый год. После всех этих бесплодных попыток Папаше Упрямцу только и оставалось, что вернуться домой. В Шанлине его не было долгих десять лет, но он никак не мог успокоиться, потому что у него оставалось незавершенное дело. Пропавшая сестра Вэй Юаньшэна, словно рыба на глубоководье, растягивала время, не позволяя себя поймать. Четыре золотых зуба во рту не были вырваны и возвращены настоящей владелице и этим доставляли неудобство. Поэтому он каждый год отправлялся на поиски, самое меньшее – на два месяца, а иногда и на полгода. Проходил год за годом, а сестра Вэй Юаньшэна так и не появлялась, и надежда отыскать ее становилась все более призрачной. Папаша и сам начал сомневаться: а была ли сестра у Вэй Юаньшэна? Перед смертью тот дал ему кусок золота, а потом что-то бормотал, Папаше Упрямцу-то послышалось, что золото надо передать младшей сестре Вэй Юаньшэна. Если у Вэй Юаньшэна не было сестры, то этот кусок наверняка он отдал бы ему, боевому другу? Почему Вэй Юаньшэн изъяснялся загадками? Почему обманул? Боялся, что Папаша Упрямец откажется? Или испытывал его, Папашу Упрямца, на алчность?

Ох уж этот Вэй Юаньшэн, захотел поиздеваться надо мной, он думал, что у меня загорятся глаза при виде богатства, что забуду о товарищеском долге! Столетний Папаша Упрямец скрежетал зубами от злости, сердито ругался. Да не нужно мне твое золото, помру в нищете, но пользоваться им не стану. Сохраню его и потом, после смерти, отправлюсь в загробный мир и верну Вэй Юаньшэну!

Пока Папаша Упрямец бранился, я снова увидел в его рту блеск золотых зубов, напоминавших светлячков, порхающих в ночи на поле.

Примечания

1

Язык чжуанов – это язык крупнейшего национального меньшинства Китая, не родственный китайскому и непонятный для большинства китайцев.

2

Мера площади, примерно 670 кв. м.

3

Поздней осенью 1934 года, понеся большие потери, китайская Красная армия форсировала реку Сянцзян и успешно прорвала блокаду Гоминьдана.

4

Битва за Тайэрчжуан (с 24 марта по 7 апреля 1938 года) – одно из сражений Японо-китайской войны.

5

Хань Фуцзюй (1890–1938) – военно-политический деятель, губернатор Шаньдуна, один из командующих в битве за Тайэрчжуан, подозреваемый в сотрудничестве с японцами.

6

Ли Цзунжэнь (1891–1961) – военно-политический деятель, генерал армии Гоминьдана, командовал несколькими сражениями в Японо-китайской войне; глава «Новой гуансийской клики» милитаристов, первый вице-президент Китайской Республики.

7

Бай Чунси (1893–1966) – китайский генерал, родом из Гуанси, позже министр обороны Китайской Республики.

8

Линь Бяо (1907–1971) – политический деятель, считавшийся возможным преемником Мао Цзэдуна. В 1971 году Линь Бяо пытался бежать на самолете в СССР, но разбился над Монголией. В Китае на несколько лет была развязана кампания «Критика Линь Бяо и Конфуция».

9

Паньгуань – в китайской мифологии божество, ведающее судьбами людей, ведущее учет жизни и смерти.

10

«Туннельная война» – китайский кинофильм 1965 года. Режиссер – Жэнь Сюйдун. В фильме рассказывается история небольшого городка, который защищается от японцев с помощью сети туннелей во время войны сопротивления Японии (1937–1945).

11

«Минная война» – китайский кинофильм 1962 года. Режиссеры – Тан Инци, Сюй Да и У Цзяньхай. Фильм основан на реальных событиях времен войны сопротивления Японии.

12

Цзунцзы – еда из клейкого риса с разными начинками в бамбуковых листьях в виде пирамидки. Традиционное лакомство на праздник Дуаньу, который отмечается 5-го числа 5-го месяца по лунному календарю.

13

«Цветочница» – северокорейский кинофильм 1972 года. Режиссеры – Чхве Икгю, Ли Хисон. Действие фильма происходит в Корее во время японской оккупации. Снят по рассказу Ким Ир Сена.

14

Янь-ван – владыка ада. «Отправиться на свидание с Янь-ваном» – эвфемизм, обозначающий «отправиться на тот свет».

15

Фуданьский университет в Шанхае – один из самых престижных и старейших университетов в Китае, основан в 1905 году.

16

Жэньминьби – название национальной валюты Китая. Юань – ее счетная единица.

17

Цзинь – мера веса, примерно полкилограмма.

18

Чжан – мера длины, примерно 3,3 м.

19

Фэнь – мера площади, равная примерно 66,6 кв. м. 8 фэней – примерно 530 кв. м.

20

«Банда четырех» – группа высших руководителей КПК, выдвинувшихся в ходе «культурной революции» (1966–1976): Цзян Цин – последняя жена Мао, Ван Хунвэнь (один из пяти заместителей Председателя ЦК КПК), Чжан Чуньцяо (мэр Шанхая) и Яо Вэньюань (член Политбюро, ответственный за идеологическую работу). Арест «банды четырех» в 1976 году знаменует окончание «культурной революции».

21

Согласно этой системе престарелым, инвалидам и несовершеннолетним, в тех случаях, если у них нет кормильца, оказывается коллективная помощь с целью удовлетворения их нужд по пяти направлениям – питание, жилье, одежда, медицинское обслуживание и ритуальные услуги по нормам похорон в случае смерти.

22

Цин – мера земельной площади, равная примерно 6,6 га.

23

Шэн – мера объема, равная 1 л.

24

Чи – мера длины, равная примерно 33 см.

25

Лян – мера веса, равная 50 г.

26

«Начало зимы» – один из 24-х сельскохозяйственных сезонов по лунному календарю, наступает примерно 7–8 ноября.

27

В Китае есть поговорка «Жаба мечтает отведать лебяжье мясо», означает «желать что-то несбыточное», часто употребляется в ситуации, когда неказистый мужчина стремится заполучить в жены красивую девушку.

28

Крайт – ядовитая змея ярко-желтого окраса.

29

Моляры – самые большие жевательные зубы.

Content

Фань Ипин
Сто лет Папаши Упрямца

Глава 1 Служба в армии

Глава 2 Заградотряд

Глава 3 Кастрация

Глава 4 Судебное разбирательство

1

2

3

Глава 5 Расчеты

Глава 6 Черный угорь

Глава 7 Налоговое зерно

Глава 8 Большие деньги

1

2

3

Глава 9 Золотые зубы

Примечания