Чжу Шаньпо

Штормовое предупреждение

© Zhy Shanpo, 2021

The first Russian language edition published by Hyperion P. H.

© Н. А. Сомкина, перевод, 2023

© Издательский Дом «Гиперион», 2023

All rights reserved

Наконец-то грядет тайфун

В Даньчжэне каждый год по крайней мере однажды случается тайфун – либо в мае, либо в июне, самое позднее – в августе. В иные годы тайфун приходит дважды или даже трижды. И приходит он не с пустыми руками, а приносит в подарок наводнение. Мутные его воды, в свою очередь, притаскивают в Даньчжэнь горы мусора и из каждого закоулка выгребают грязищу, скопившуюся за целый год, и пускают ее в плавание по улицам и переулкам, покуда паводок не схлынет. По нескольку дней возле каждого дома кружатся, а то и заплывают внутрь, фекалии, рваная обувь, одежда, косметические маски, парики, пластиковые ведра, презервативы, гигиенические салфетки, трупы животных… волшебное время свинства в Даньчжэне. А потом тайфун уходит, не оставив ни воспоминания, ни тени, и некому рассказать о его проделках, потому что мертвые не говорят. Потоп – древний возлюбленный тайфуна. Он вечно следует за ним по пятам, а потом уйдет, как пришел, исчезнув без следа.

Каждый раз перед тайфуном у меня возникает острое желание сбежать из города. Я пыталась много раз. Но ни разу моя затея не увенчалась успехом. Я надеялась, что в этом году у меня получится. Год выходит длиннее жизни. Не нужно ждать до следующего года. Я была готова.

Июнь подходил к концу, а тайфун и наводнение еще не явились. Народ уже перенес ценные вещи куда повыше. На нижних полках магазинов лежала всякая мелочь, которую можно было убрать в любой момент. Говорят, в районах выше по течению непрерывно лили дожди, но уровень воды в реке Даньхэ все не поднимался. Все ждали-дожидались, у всех уже скопились новые претензии к наводнению, как к опоздавшему без уважительной причины человеку. Жители Даньчжэня не знали, как дальше жить без тайфуна и наводнения.

Однако когда Жун Яо сообщил, что наступает период штормового предупреждения, внезапно обнаружилось, что осталась куча вещей, которые делать уже поздно. Народ привычным образом кинулся суетиться, в суете не забывая впаривать друг другу свой опыт и наставления. А завтра или послезавтра я с утреца тихо уеду из Даньчжэня. Спустя месяц, а то и полгода после тайфуна и наводнения они вдруг поймут, что меня нет. И им так странно будет. Наверное, решат, что я во время потопа утонула и меня унес поток, и даже труп мой им будет лень искать. Наводнение мне поможет. С той поры я полностью исчезну из их мира, и мы забудем друг о друге. Это именно то, чего я хочу.

Буря, скоро грянет буря, вся природа замолчала. С наступлением штормового предупреждения мелкие торговцы и лоточники в городе с криками разбежались кто куда, как корова языком слизнула. Хотя период штормового предупреждения иногда может быть очень долгим – день, два, три, четыре или даже пять дней, а иногда и вовсе бывает, что в конце концов тайфун выходит мертворожденным, изливается на полпути и до Даньчжэня ему больше не остается дела.

Жун Яо только что объявил штормовое предупреждение, и самые разные люди в панике заметались по улицам точно так же, как в кино спасаются от воздушного налета. Они громко кричали:

– Тайфун идет, наводнение несет!

Нервные и возбужденные, они таскали вещи, как муравьи, укрепляли двери и окна, словно бандиты в глухой обороне, словно дезертиры. Как заведено, они засунули в школьные ранцы детей заранее подготовленные веревки, строго-настрого наказав: если тайфун внезапно настигнет их на полпути, пусть привяжут себя к прочному стволу дерева, чтобы ветер не унес их, и ждут, пока взрослые не придут на помощь.

Город был полон мусора, неведомые закоулки забиты нечистотами, вонючие дренажные канавы и заросшая грязью брусчатка – все нуждалось в штормовом крещении. Без помощи тайфунов и наводнений весь местный мусор и грязь никогда не смогли бы вычистить.

К счастью, до прихода шторма я успела заработать достаточно денег на дорогу до Чанша.

Почему я выбрала Чанша? Сама не знаю. В любом случае, я многажды пересчитала – денег мне хватит только дотуда. Дальше я не уеду. А на конце оплаченного пути меня непременно будет ждать мама.

Я давно приглядела рейсовый автобус, раз в день идущий с центрального вокзала в уездный центр. В центре нет поездов, поэтому нужно ехать на городской вокзал. Автобус отправляется в 8:20 утра и прибывает в уездный центр в 3:00 пополудни. По пути он делает получасовую остановку в городке Семачжэнь, где загоняет всех пассажиров в захолустный и суровый, больше похожий на концлагерь, ресторан пикниковой пищи. Никто оттуда не выйдет, не потратив пяти юаней, даже отлить стоит пять мао. Планируя побег, я подстелила соломку и предусмотрительно заложила в бюджет эти пять юаней. От уездного центра до городской железнодорожной станции еще сорок или пятьдесят километров. Вечером я могу остаться на вокзале и дождаться поезда. Поезд до Чанша останавливается в полночь, и на посадку будет всего три минуты. Я даже продумала, что делать, если во время пробежки с меня слетит обувь. Хотя я никогда не выезжала за пределы Даньчжэня, я тысячу раз представляла себе дорогу, мысленно репетировала маршрут и детали путешествия. Предметно, подробно, привычно, как будто я проделывала его сотни раз.

Когда я уеду, даже тайфун меня не догонит.

Но внезапно умер Жун Яо. Как будто смертью своей хотел меня стреножить.

Что ж, раз так, давайте вместе в ветре хорониться.

Тот, кто слушал кино

Позавчера в полдень должен был начаться показ фильма, но в кассе кинотеатра не было ни души, и никто не покупал билеты. Удивленный кассир высунул голову из окошка кассы и посмотрел на вход. Большеухий Лу, который охранял дверь, куда-то запропастился, а люди, оказывается, уже в очередь выстроились. Директор кинотеатра в панике и гневе искал Большеухого Лу. Однако нашли его только к вечеру – на поросшем бурьяном огороде за кинотеатром. Его ударили по голове тупым предметом, крови натекла целая лужа. К счастью, он не умер – едва дышал.

Очевидно, что это была попытка предумышленного убийства. Хотя Большеухий Лу и был серьезно ранен, он все же решительно и точно назвал начальнику полицейского участка Сун Чанцзяну имя злодея – это был Сяо Мо, который продавал фруктовое мороженое. Более того, Сяо Мо обмолвился Большеухому Лу – следующим умереть должен Жун Дунтянь.

Известие о приближающемся тайфуне быстро рассеяло страх по поводу нападения на Большеухого Лу. Мало кого заботил какой-то жалкий Большеухий Лу и какой-то бесследно пропавший Сяо Мо. Только Жун Дунтянь осознавал опасность и выказывал страх. Повысив уровень бдительности, меньше чем в метре от себя он положил острый тесак с длинной рукоятью, чтобы в любой момент иметь возможность схватить его и защищаться. Он также смиренно попросил меня понаблюдать за тем, что творится вокруг, и немедленно сообщить, если объявится Сяо Мо. Я видела хрупкость и смятение в его душе.

Я-то полагала, что Жун Дунтянь пожинал то, что посеял, но беспокоится зря. Потому что верила, что Сяо Мо уже сбежал из Даньчжэня и его никто никогда не найдет.

Поскольку я слишком привыкла к Сяо Мо, я почти считала его городским. И из-за его одержимости кино думала, что он станет мне хорошим другом, с которым мы могли бы стать так же близки, как Го Мэй и Жун Цютянь – эти двое поддерживали чистейшую дружбу и во время тайфуна лежали в одной комнате на одной кровати, прижавшись друг к другу, как два растущих бок о бок дерева, они не делали ничего, просто ждали, пока тайфун пройдет. Но нам всегда было трудно преодолеть лежащую между нами пропасть, и даже кино не смогло сплотить наши сердца.

Однако когда-то я искренне старалась. Он просто не чувствовал бури, ревущей в моей душе. Он слишком рано ко всему охладел и застыл, как замороженный сок на палочке, которым он торговал.

Сяо Мо был примерно моего возраста, может, немного старше. Он был ребенком из бедной семьи, на плечах у него всегда болталась одна только рубаха в бежевых пятнах пота. На его штанах я насчитала целых восемь заплат, три из них на заднице; заплатки были грубые, неровные, разного цвета. Сяо Мо был смуглый и худой; ни тени изворотливой смекалки, свойственной другим торговцам, – наоборот, его простое и неулыбчивое лицо выглядело туповатым. Дом Сяо Мо находится в деревне Баймицунь, настолько захолустной, что о ней почти никто не знает.

Деревня располагалась больше чем в десяти ли[1] от города, связанная с нами совершенно негодной дорогой. Сяо Мо ездил на высоком сломанном велосипеде по толстому песку и при малейшей неосторожности падал. Его деревянный холодильник был укреплен деревянной же рамой и при обычном падении не разваливался. В течение всего лета, а то и до того, как оно наступало, Даньчжэнь начинал потеть. Люди зависели от фруктового мороженого, они нуждались в хорошем глотке морозного воздуха, чтобы подавить внутренний жар. Особенно те, кто хотел сходить в кино, – с фруктовым мороженым во рту можно спокойно просидеть в душном кинотеатре полдня. Я видела Сяо Мо перед кинотеатром почти ежедневно в полдень. К багажной стойке его велосипеда был привязан деревянный холодильник, заполненный фруктовым мороженым, которое он закупал оптом в городском магазине прохладительных напитков. Он ждал, пока солнце накалится, ведь когда солнце сильно палит, люди не могут не прийти к нему. Те несчастные дети, у которых вечно мало денег, тем более не обойдутся без фруктового мороженого. Даже если они не в состоянии его купить, они могут наслаждаться разреженным воздухом кондиционера и запахом сахарина из холодильника. В это время Сяо Мо и приступал потихоньку к делу.

В самое пекло двери кинотеатра открывались, готовые принять распаренных, потных зрителей. Качество громкоговорителей в кинотеатре было крайне низким, звуковые эффекты – нестабильны, а звук – сухой, скомканный, резкий, но при этом очень громкий, слышный на всем овощном рынке и в мясных и птичьих рядах. В процессе кинопоказа громкоговоритель не снижал децибелы, и все без исключения звуки фильма были отлично слышны наружи. Кинотеатр прибегал к такой уловке, желая привлечь больше людей, чтобы те решились купить билеты и войти в зал. И в самом деле такое случалось, люди частенько не могли устоять перед искушением и скрепя сердце прямо на середине фильма покупали билеты и забегали внутрь.

Как-то раз и Жун Дунтянь так же купил билет, но стоило ему войти в кинотеатр, как фильм закончился. Он увидел только финальные титры, поэтому разорался и стал требовать, чтобы фильм поставили снова. Но повторный показ был невозможен, и орать тоже не имело смысла, ведь охранник Большеухий Лу предупреждал его, что фильм вот-вот закончится и входить не стоит. Жун Дунтянь подбежал под экран, достал спичку и пригрозил спалить его. Жун Яо как раз проходил мимо дверей кинотеатра, Большеухий Лу остановил его и попросил не позволить Жун Дунтяню совершить преступление. Жун Яо схватил Жун Дунтяня и отмутузил до полусмерти. Даже несмотря на трепку и на то, что его лицо посинело и распухло, Жун Дунтянь не сдавался, и Большеухому Лу пришлось вернуть ему деньги за билет.

Когда начинался фильм, Сяо Мо, казалось, забывал о продаже фруктового мороженого. Он «слушал фильм», склонив голову набок, сосредоточенно, серьезно и внимательно. Я никогда не видела никого, кто настолько завороженно вслушивался в кино. Развернувшись всем телом, он, с дурацкой улыбкой на лице, неотрывно глядел на громкоговоритель под карнизом. К нему подходили и стучали по деревянному холодильнику, требуя мороженого, но он не оборачивался, а просто махал рукой и отвечал, что мороженого больше нет. Когда фильм заканчивался, он понимал, что в холодильнике оставалась еще добрая половина товара, которая начала таять. Он нервно включал зазывалу, но уже не мог остановить людей, которые спешили уйти. Я наблюдала в сторонке, издали, и беспокоилась за него.

Сяо Мо не знал меня, и я ни разу не сказала ему ни слова. Но даже в самые трудные времена я каждый день исправно тратила один мао, чтобы купить одно из его фруктовых мороженых. Я покупала молча: протягивала Сяо Мо один мао, и он давал мне голубое, где было больше маша. Он знал, что я люблю голубое и не люблю желтое и красное. Прямо перед ним я глубоко всасывала столбик мороженого со смачным «ням». Он улыбался мне, обнажая блестящие зубы, которые были еще красивее, чем золотые. Иногда он зазывал целых полдня, но продавал только одну штуку. Казалось, он не находил себе места от скуки, и я тоже не находила себе места. Ему не нравились люди в городке, они были слишком скупые, слишком крохоборные, долго придирались даже к мороженому за один мао. Мне тоже не нравились люди в городке, потому что они не нравились Сяо Мо. Иногда по вечерам можно было увидеть, как Сяо Мо спешит из деревни обратно в город, в магазин прохладительных напитков, чтобы вернуть нераспроданный товар. Мороженое таяло и превращалось в воду, и в магазине любезно пересчитывали маленькие палочки, одна палочка считалась за целое мороженое. В этом случае, возвращая товар, он не оставался в проигрыше.

А Большеухий Лу знал Сяо Мо, даже очень хорошо знал. Однажды он просто так попросил у Сяо Мо фруктовое мороженое и свирепо в него вгрызся, в результате отморозил больной зуб. От боли он затопал, обхватил голову руками и зарыдал, отчего Сяо Мо потерял дар речи и выглядел совсем беспомощным. С тех пор при виде Сяо Мо у Большеухого Лу ныли щеки, а затем начинало ломить и зубы, и он, прикрывая рот, прогонял Сяо Мо.

Кинотеатр не принадлежал Большеухому Лу. Он всего лишь работал временным охранником, но относился к кинотеатру как к собственному дому. Он стерег дверь так, что мышь не проскочит, – даже дети не могли пробраться без билета. Лао Фань, который охранял вход раньше, был намного гуманнее, он лишь вполглаза присматривал за прошмыгивающими детьми. Жители городка ненавидели Большеухого Лу, который в свое время был мастером по кастрации петухов, им были противны его волосатые руки и длинные, как у быка, уши. Большеухий Лу только и мог, что третировать деревенских, он был особенно бдителен по отношению к зрителям из сельской местности, поднимал их билеты над головой и проверял по два-три раза, как проверяют фальшивые купюры. А еще ему нравилось прикасаться к женским телам. Большеухий Лу перегораживал середину узкого прохода в кинотеатр и не упускал случая пощупать зрительниц, он терся об их груди или кожу.

Единственный человек, который боялся Большеухого Лу, был Сяо Мо. Чтобы скрыться из поля его зрения, Сяо Мо приходилось заворачивать за угол и переходить на другую сторону билетной кассы. А это никак не являлось самым удачным местом для продажи фруктового мороженого.

Но Сяо Мо, похоже, приходил сюда не столько для того, чтобы продавать фруктовое мороженое, сколько для того, чтобы слушать кино. Он никогда не смотрел кино, но мог догадаться о его содержании и деталях по звуку. Некоторые фильмы показывали в кинотеатре больше одного раза, и из таких фильмов он знал наизусть все реплики и даже мог подражать интонации героев, как будто видел эти фильмы тысячи раз. Порой, увлекшись, он забывал о продаже фруктового мороженого и демонстрировал свои актерские таланты людям, бродившим за пределами кинотеатра. Он пересказывал им диалоги героев, опережая актеров на реплику и не упуская ни слова, более того, он произносил реплики с той же интонацией – как будто это в фильме повторяли за ним. Он даже мог угадывать движения и выражения лиц персонажей фильма и показывать это тем, кто находился снаружи, пританцовывая и жестикулируя. Небольшое открытое пространство в углу стало для него сценой. У Сяо Мо действительно был актерский талант: каждая поза и движение, каждое выражение лица, каждое слово – все было выверено до совершенства и исполнено мастерства и достоинства. Те, у кого не было денег или кто скупился тратить их на билеты в кино, окружали Сяо Мо и смотрели его выступление. Иногда вокруг него собиралось гораздо больше людей, чем в самом кинотеатре. Когда Сяо Мо показывал комичную сценку, они смеялись; когда Сяо Мо захлебывался рыданиями от тоски, зрители тоже тихонько роняли слезы.

Мне нравилось смотреть, как Сяо Мо имитирует актерскую игру. Каждый раз, когда я протискивалась в толпу, чтобы посмотреть на его выступление, я смеялась, плакала и переживала. В то же время я также приглядывала для него за деревянным холодильником, чтобы дети не пытались украсть фруктовое мороженое. Очевидно, что Сяо Мо любил кино гораздо сильнее, чем я. Но его пантомимы, которые он представлял в соответствии с собственным воображением, зачастую сильно отличались от показанного в фильме. Поэтому у меня было желание: чтобы Сяо Мо смог получить особый статус и право свободно посещать кинотеатр. Пусть бы он увидел фильм своими глазами, чтобы более точно и ярко разыгрывать его для нас.

Реализацию этого прекрасного желания я возложила на Большеухого Лу. Когда его растрогает преданность Сяо Мо кинематографу, его одержимость фильмами, он решится прикрыть глаза и позволит Сяо Мо свободно посещать кинотеатр.

Но мои надежды потерпели крах. Однажды Большеухий Лу подошел к углу и сказал Сяо Мо: «Отныне „фильму слушать“ – тоже за деньги».

– Значит, люди на улице, в том числе мясники в мясных рядах, продавцы кур и прохожие тоже должны будут вам платить? – спросил Сяо Мо.

– Я беру плату только с тебя, – сказал Большеухий Лу, – потому что ты к кинотеатру ближе всех и фильмы слушаешь серьезнее всех и больше всех. Ты выслушиваешь все заварушки и пересуды, все равно что сидишь в кинотеатре и смотришь. Ты как вор, и без того на халяву пользуешь кинотеатром – так еще и фильму им кривляешься показываешь. Кто тогда станет билеты покупать, чтобы фильму смотреть? И на кой будет нужен тогда этот кинотеатр? Такого, как ты, сознательного вредоносца я могу в любой миг отправить в полицейский участок и засадить на несколько лет за решетку.

– Ты звук выкручиваешь так, что он по всей улице льется, я могу не слушать, что ли? Можешь выключить громкоговоритель и запечатать кинотеатр, чтобы я ничего не слышал, – сказал Сяо Мо.

– Ах ты ж, и на каком основании воришка будет других поучать, как добро прятать? – Большеухий Лу решил унизить Сяо Мо перед обступившими их зрителями. – Этот негодяй фильму подслушивает внимательней, чем супружнее совокупление! Кто его знает? Вот наслушается фильмы, поедет к себе в деревню и будет там людям за деньги рассказывать. Познакомьтесь-ка с этим ворьем, сегодня фильму крадет, завтра баб начнет красть, а там и за банки возьмется, весь честной народ обворует, а сейчас вдруг требует, чтобы люди двери запирали! Скажите, что безопаснее – двери запирать или вора ловить? Конечно же, ловить вора!

На удивление, собравшиеся посчитали, что Большеухий Лу совершенно прав, все одобрительно кивали и осуждали Сяо Мо, говоря, что не стоило подслушивать кино и еще и перепоказывать его другим. У Сяо Мо пылало лицо и рдели уши, ему нечем было оправдаться. Большеухий Лу потребовал, чтобы тот немедленно покинул территорию кинотеатра и катился чем дальше, тем лучше. И с такими словами он толкал Сяо Мо. Сяо Мо пытался толкаться в ответ, но он был не соперник Большеухому Лу, поэтому непрерывно пятился назад и наконец налетел на собственный велосипед. Деревянный холодильник опрокинулся на землю, пробка вылетела, мороженое сбежало из ящика и, едва упав на землю, немедленно растаяло. Сяо Мо, собрав последние силы, поднялся на ноги и обнаружил, что у него треснула мотня и прореха тянется до самой задницы. Сжав ноги, Сяо Мо подошел к Большеухому Лу и сказал:

– Я не вор! Я всего лишь не трачу деньги на просмотр твоего кино. Никогда не смотрел кино, за которое нужно платить.

– Не купив билет… и слушаешь фильму, умышленно подслушиваешь – значит, вор! Чтобы пьесу послушать, надо раскошелиться, и уж тем более фильму слушать! – Большеухий Лу свято верил в свою правду. – Во всем Даньчжэне ты единственный подслушиваешь мое кино! Откуда только взялся такой ворюга?

Я больше не могла смотреть на все это и сказала Большеухому Лу:

– Не только он, я тоже подслушиваю твое кино.

Но Большеухий Лу не отреагировал. Другие не принимали меня всерьез. Это потому, что я слишком тихо разговариваю.

Сяо Мо никак не мог противостоять могучему Большеухому Лу, он развернулся и, роняя слезы, принялся подбирать холодильник. Ему не хватало сил одному поднять велосипед. Я собиралась подойти помочь, но меня опередили несколько взрослых. Они помогли Сяо Мо.

Большеухий Лу не мог вынести чужих слез. Как только Сяо Мо заплакал, его сердце тут же смягчилось, иначе говоря, он сам понял, что слишком сильно обидел парня, и прямо перед всем честным народом сказал Сяо Мо:

– Кинотеатр для всех жителей города, и зрителям нужно мороженое. Я не могу так взять и все порушить, можешь продолжать продавать тут мороженое, но будешь затыкать уши ватой, чтобы фильму не подслушивать.

Большеухий Лу достал из кармана растрепанный комок ваты, разделил надвое, быстро скатал в маленькие шарики и сунул под нос Сяо Мо, резко приказав:

– Заткни уши и оглохни.

Большеухий Лу по-настоящему обижал людей. От его собачьей рожи прямо воротило.

Сяо Мо пошел на этот компромисс. На следующий день, когда начался сеанс, я увидела у него в ушах ватные шарики. Время от времени Большеухий Лу высовывал голову из угла, наблюдая за ним, и жестом приказывал забить вату плотнее. Люди просили Сяо Мо изобразить для них фильм, но тот указывал на свои уши и качал головой, имея в виду, что ничего не слышит.

Позже я поняла, почему Сяо Мо согласился на подлое условие Большеухого Лу – он хотел на каникулах заработать кое-каких деньжат. Кроме платы за следующий семестр он хотел скопить пятьдесят юаней на поездку на киностудию, чтобы посмотреть, как снимается кино. Он мечтал стать режиссером, снять много-много фильмов, а затем купить генератор, чтобы каждый вечер показывать фильмы, которые он снял, жителям деревни. Все это я подслушала, когда он рассказывал другим, а другие находили это глупым и смешным. Но я считала, что Сяо Мо – самый мечтательный человек во всем Даньчжэне. Вот только пятьдесят юаней были огромной суммой.

Так совпало, что я тоже усердно работала, чтобы скопить пятьдесят юаней. Как только у меня появятся эти деньги, я смогу сбежать из Даньчжэня, а он сможет пойти на провинциальную киностудию, и мы оба получим шанс изменить нашу жизнь. Надеюсь, он каждый день будет продавать много-много фруктового мороженого. Как только лето закончится, он отправится на провинциальную киностудию и увидит, как делается кино. А вернувшись из столицы провинции, начнет снимать свое собственное.

Я тоже любила кино. Ни разу не пропускала ни одного показа в кинотеатре нашего городка. Поначалу мне даже тратиться не приходилось – Жун Дунтянь проводил меня в кинотеатр через тайный лаз, о котором почти никто не знал. Лаз был длиной семь-восемь метров, и туда мог поместиться только кто-то маленький и худой. Летом начинались наводнения, лаз заливало водой, и по нему уже было никак не пробраться. Вода высыхала только к середине осени. Примерно за полгода я посмотрела двадцать три «бесплатных» фильма. Но однажды, выкарабкиваясь из лаза, я обнаружила перед собой какого-то человека. Я пару раз поторопила его, а он все не реагировал. Тогда я с силой толкнула его всей пятерней – и тут поняла, что ноги у него окоченели. Я испугалась и громко разревелась. От рыданий я вся распухла, я попыталась ползти назад – и не смогла. Я отчетливо ощутила, как сдавило грудь, и мне стало трудно дышать. Я поняла, что насмерть задохнусь в этой дыре и никто не найдет меня, даже когда мое тело окончательно разложится. По счастью, покойник, застрявший в лазе передо мной, оказался младшим сыном городского судьи Сюй Чжэнжуна, он пропал на целый день, и судья Сюй обратился к Жун Дунтяню. Жун Дунтянь и привел судью Сюя к лазу. Вот так меня спасли, а лаз наглухо завалили. Директор кинотеатра Лао Тянь, получив от судьи Сюя взбучку, в итоге он выместил злобу на нас с Жун Дунтянем, запретив нам отныне переступать порог кинотеатра.

Но Лао Тяня скоро выслали в лесхоз в Чашане, и его запреты оказались для нас пустым звуком. Мне все еще нравилось кино. Только теперь приходилось покупать билеты. А ведь были времена, когда тратиться было не нужно, можно было открыто приходить в кинотеатр. Это когда я согласилась на предложение нового директора кинотеатра Лао Вэя, что буду прибираться в кинозале, когда зрители разойдутся. Каждый раз по окончании сеанса кинозал был похож на загаженный продовольственный рынок – весь пол усеян шелухой от семечек, пластиковыми пакетами и обрывками бумаги, а еще в помещении стоял скверный запах мочи. Отмыть кинозал была та еще работка. Чтобы его отдраить в одиночку, требовался целый час. Но из-за кино я никак не могла отказаться. Вечером, когда зрители расходились, городок погружался в тишину и спокойствие. Я часто не хотела возвращаться домой, слонялась возле окошка кинокассы, разглядывала разноцветные киноафиши, читала крошечные буковки, которые легко можно было не заметить, и узнавала из них еще больше всяких тайн. Я выучила наизусть каждую афишу, могла по памяти перечислить даже имена тех, кто отвечал за свет, сценическое оформление, реквизит и выпуск картины. Когда в кинотеатре не шел фильм, двери его были открыты нараспашку, иногда я тихонько просачивалась внутрь, садилась в самый первый ряд и смотрела во все глаза на пустой экран, я могла просидеть так полдня.

Я думала, во всем мире не найдется человека, который любил бы кино так, как я, но Сяо Мо оказался другим мной. Он мне нравился. Нравились его длинные мускулистые руки, пышные вьющиеся волосы, решительное выражение лица и реденькая, растущая как попало бороденка. Он был полон гордости собой, в глазах горел огонь, и зрелый он был не по годам, как будто уже состоявшийся режиссер. Привалившись к афише, я засовывала палочку мороженого глубоко в глотку, туго-натуго втягивала в себя, доставала и снова заглатывала. Если так повторить несколько раз, то палочка мороженого становилась меньше, тоньше и глаже. Это движение я узнала из фильма, оно было несколько фривольным, развратным.

Я издали смотрела на Сяо Мо, доедала мороженое, выбрасывала палочку, и в мое сердце внезапно врывалось дикое животное, которое подбивало меня спать с Сяо Мо, сплестись с ним в одно целое. Этот зверь был неистово лютый, он повергал меня в смятение, но я очень быстро стала его слушаться. Пусть моя внешность и заурядна, я ведь его вполне достойна. У меня белоснежная кожа, стройные плечи и крепенькие маленькие грудки, единственный недостаток – обилие прыщиков. Я надеялась, что Сяо Мо легонько ущипнет меня за попу, запустит руку мне в шорты. Его руки, хранящие прохладу и аромат мороженого, будут медленно гладить мою разгоряченную кожу… а я буду время от времени вздрагивать в конвульсиях и непроизвольно вскрикивать. Мои требования к нему невысоки – только чтобы во время шторма мы лежали бы в обнимку на кровати, и пусть буря сколько угодно бьется в окно, переворачивает вверх дном комнату, вода подступает к кровати, унося нашу обувь и одежду, а мы сделаем вид, что ничего не происходит. В полном молчании, не шевелясь, целый день не выйдем за порог, вплоть до момента, когда утихнет шторм и наводнение отступит, мир восстановит прежнее спокойствие – только тогда мы с Сяо Мо разделимся, и он вернется к продаже мороженого. Эти сцены прокручивались в моем воображении столько раз, что как будто стали реальностью. Однако я никак не могла найти в себе смелости заговорить с ним.

Я много раз показывала ему бесподобные бусы из сияющих жемчужин на своей шее, но он их не замечал. Я много раз хотела с ним заговорить, пусть бы не о мечтах, пусть о мороженом. Но стоило мне открыть рот, как тут же появлялся кто-нибудь еще, и я, словно боясь, как бы чужие люди с первого же взгляда не догадались, что мы с Сяо Мо собираемся блудить, поспешно отходила. Однажды в кинотеатре показывали японский фильм «Танцовщица из Идзу», я смотрела его дважды, и каждый раз по окончании фильма уходила из кинотеатра в слезах. Мне казалось, что я та самая Каору, брошенная в уголке на краю мира. Я была убеждена, что Сяо Мо не видел этого фильма и даже не «слышал» его. Я очень хотела посмотреть его в третий раз вместе с Сяо Мо. Но Сяо Мо не стал бы тратить деньги на кино. Их могла потратить я – и пригласить его. У входа в кинотеатр, рассматривая афиши, я наконец-то смогла окликнуть его.

– Сяо Мо, пойдешь со мной кино смотреть?

Сяо Мо не ответил. Я повторила. Реакции по-прежнему не было. Я про себя решила, что, даже если платить буду я, он не станет смотреть фильм, за который нужно платить. Но очень быстро на меня снизошло озарение, что он просто меня не слышит, потому что уши его заткнуты ватой. Фильм еще не начался, ему не было нужды так рано затыкать уши. Мне было так досадно, что нельзя выдернуть эту вату. Она перекрывала дорогу моему голосу, отчего я чувствовала себя беспомощной.

Солнце постепенно накалялось, запекая мое лицо так, что оно пылало. Он смотрел куда-то вдаль, выискивая потенциальных покупателей, а меня и не замечал.

Фильм вот-вот уже должен был начаться. Я в последний раз сказала: «Сяо Мо, пойдешь со мной кино смотреть?» Он мельком глянул на меня, понял, что я с ним говорю, и достал вату из ушей.

Однако в этот момент я не смогла произнести ни слова. Сяо Мо толкнул велосипед и хотел уйти. Я не понимала, почему в этот день он захотел уйти пораньше.

– Сяо Мо! – заорала я. – Ты куда? Пойдем кино смотреть!

Однако Сяо Мо сделал вид, что не услышал, он просто остолбенел, а потом оседлал велосипед и, не оборачиваясь, рванул по проспекту Наньяндацзе в такой спешке, словно не ехал продавать мороженое, а бежал от самой смерти.

Я пала духом и сгорала со стыда. Я не знала, что пошло не так. По пути я повторяла то, что только что сказала ему, и поняла, что даже сама этого не слышала. Оказывается, слова, что ревели и вертелись у меня в горле, были окружены тысячами гор и рек и так никогда и не прорвали этого окружения. Я влепила себе звонкую пощечину.

На следующий день я преисполнилась решимости снова назначить встречу Сяо Мо, но на следующий день, с утра до заката, так и не увидела его. Под покровом ночи я в бешенстве в клочья разорвала афишу фильма на одной из стен.

На третий день объявили штормовое предупреждение. Мир погрузился в хаос. Тайфун молниеносно обрушился на Даньчжэнь. Все сдержанные, презрительные, благодушные и невозмутимые лица быстро сменили выражение. Начался проливной дождь, от которого содрогнулась земля и задрожали горы. Наводнение преследовало бегущих людей по пятам, несколько джипов и тракторов были настигнуты на улицах Мангодацзе и Наньяндацзе – они заглохли, застряли и постепенно погружались в воду. Паводок просочился сквозь запертые двери, и вода затопила магазин прохладительных напитков, так что десятки деревянных холодильников поплыли по переулку Пипаган, как маленькие лодки. Тайфун закручивал в воздухе мусор и одежду, валил деревья и столбы электропередач. Наводнение разрушило множество сельских мостов, домов и дорог, превратило рисовые поля в озерное царство. Я слышала, что в деревне Баймицунь случился ужасный оползень, половина горы рухнула с высоты, бесследно похоронив десятки семей, крепко спавших посреди ночи.

После шторма я не видела Сяо Мо несколько дней и запаниковала. В тот день кинотеатр вывесил объявление о том, что в честь двадцатилетия кинотеатра завтра будет бесплатный показ, покажут как раз-таки «Танцовщицу из Идзу». Я была приятно удивлена, Сяо Мо ведь не откажется от бесплатного фильма, верно? Я очень надеялась, что все люди на свете увидят прекрасную Каору и ее трагическую любовь.

Едва забрезжил рассвет, я тайком села на велосипед Жун Дунтяня, стоявшего на углу, и поехала по 324-му Национальному шоссе в деревню Баймицунь. Я хотела сообщить Сяо Мо хорошие новости, чтобы он смог приехать в город и, не таясь, посмотреть бесплатное кино.

По пути повсюду попадались ил, ветки, опавшие листья, рухнувшие горы и совершенно неузнаваемые рисовые поля. Одиночество, запустение и разложение. Песок на дороге и впрямь был таким толстым и скользким, что, несколько раз упав, я больше не осмеливалась ехать на велосипеде и двинулась вперед, толкая его перед собой. Обжигающий песок забрался мне в туфли и натер ноги до крови. К полудню я добралась до местечка под названием Сэньлун. Следуя указаниям прохожих, я повернула налево и прошла еще три или четыре ли до деревни Баймицунь. Однако путь мне преградила река. Над ее излучиной возвышался мост, но он был сломан, остались лишь четыре пустые опоры, похожие на раны. Оба берега и останки моста обвивали побеги бамбука, банановые листья, сорняки и виноградные лозы, а также одежда подозрительного вида. Шторм не отступил, он всего лишь скрылся в мутной реке, по-прежнему свирепый. Мост был единственной дорогой в деревню. Я сидела на берегу в оцепенении. Я думала, что Сяо Мо чудесным образом появится на другой стороне. Я была одна-одинешенька, как будто в одиночестве сидела в кинозале. Конечно, меня терзало отчаяние. Потому что даже до маленькой деревни нельзя было добраться, а до Сяо Мо, который находился совсем близко, нельзя было дотянуться. Любой путь в большой мир оказался отрезан. Мне предстоит задыхаться в Даньчжэне до конца жизни. Сельская местность, которая раз за разом подвергалась нападениям штормов и наводнений, еще не восстановила прежней силы, и даже печной дым и лай собак были совсем слабенькие.

Кто-то встал у меня за спиной и спросил, что я собираюсь делать, уж не через реку ли перебираться. Я ответила, что ищу Сяо Мо.

– Которого Сяо Мо? – спросил человек.

У него было черное лицо, и это касается не только кожи, казалось, будто чернота его дошла до самых костей, придав ему вид мощный и дикарский. Я ответила, что того Сяо Мо, что мороженое продает. Он покачал головой, словно я поставила его в тупик, задав нерешаемую математическую задачу. Он не знал Сяо Мо, но во все глаза таращился на мой велосипед. Протянул руку и коснулся руля.

– Где ты раздобыла такой хороший велосипед? – потребовал разъяснений он.

Я ответила, что взяла у Жун Дунтяня. Это был результат его трехлетнего труда. Уж сколько ему пришлось лягушек перерезать, чтобы Ли Цяньцзинь ему велосипед продал, пусть из вторых рук, зато со скидкой в тридцать процентов. Шанхайской марки «Фэнхуан». Он каждый день его протирал, тщательнее, чем сам умывался. В результате рама блестела и была безупречно чиста, а на цепи не появилось ни крапинки ржавчины. Этот велосипед был капиталом Жун Дунтяня для того, чтобы блистать в Даньчжэне, был светом его жизни, он и императору бы его не одолжил. А я его сперла, рискуя быть обруганной и получить от него по шее. Я немного обнаглела.

– Жун Дунтянь – это кто? – Чернолицый отпихнул меня и взялся за руль велосипеда, разделив нас с ним собственным телом.

Я сказала, что Жун Дунтянь – мой старший брат. У меня четверо старших братьев – Жун «Весна» Чуньтянь, Жун «Лето» Сятянь, Жун «Осень» Цютянь и вот Жун «Зима» Дунтянь еще. Жун Яо – их отец, и мой тоже…

Чернолицый почувствовал стоявшую за мной невидимую силу и стал чуточку добрее.

– Мне нет дела до этих людей, – сказал он. – Так или иначе, велик угнали. Жун как-его-там угнал его зимой.

Я возразила, что Жун Дунтянь точно купил его сам, купил у Ли Цяньцзиня, а Ли Цяньцзинь купил на компенсацию по зарплате от государства.

– А Ли Цяньцзинь – это кто? – спросил чернолицый.

– Папа Ли Дань, – ответила я. – Ветеран правых…

– Так, а Ли Дань кто? – спросил чернолицый.

– А Ли Дань – это поэта Дуаня…

– А поэт Дуань кто?

Я понятия не имела, как ответить человеку, который ничегошеньки не знал о Даньчжэне.

– Ну, ты наверняка знаешь стоматолога Цзиня и ветеринара Иня, красотку-собачатницу Хай Куй, часовщика Глухню Пи, Красотку Юй, Го Мэй…

Чернолицый выглядел озадаченным. Тогда я упомянула Сун Чанцзяна из полицейского участка и судью Сюй Чжэнжуна, чьи имена, вероятно, испугали его, и потому его тон несколько смягчился.

– Давай так, я переправлю тебя на другой берег, а взамен ты одолжишь мне свой велосипед на три дня. Я как раз печалился, что не на чем забрать невесту. Через три дня отправлю велосипед обратно в город и верну его вам, – сказал он. – Без меня ты никогда не доберешься до другого берега. Это будет справедливо. Я вовсе не хочу тебя обижать.

Чернолицый уже заполучил полный контроль над велосипедом. Вокруг не было ни души, и я никак не могла ему отказать. Если он разозлится, он не только отберет велосипед, но задушит меня и в реку выбросит…

Я притворно поколебалась еще немного и согласилась. Я сказала, что через три дня он должен приехать на велосипеде ко входу в городской кинотеатр, я буду ждать его там. И если мы не вернем велик вовремя, от Жун Дунтяня пощады не жди.

Чернолицый радостно сказал: «Хорошо».

Чернолицый был невысокого роста, он присел на корточки и велел обхватить ногами его шею, а затем взвалил себе на плечи. На шее парня сиял яркий шрам от ножевого ранения. Я стыдливо сделала так, как он велел. Он схватил меня за ноги, убедившись, что я закрепилась, и пошел прямо в реку. Поток немедленно ударил в него так, что он пошатнулся, и я вцепилась в его волосы. Он утвердился на речном дне и двинулся вперед шаг за шагом. Он пошатывался, и его могло в любой момент унести вместе со мной. Но он не сдавался. Вода затекала ему в рот. Мои штаны все промокли, даже в промежность налило.

Реку шириной меньше десяти метров мы преодолевали полчаса, и вот я наконец-то оказалась на другом берегу. Чернолицый так измотался, что упал на землю ничком, постоянно кашляя и плюясь водой. Я спросила, как вернусь на прежний берег после того, как увижусь с Сяо Мо.

– Я тебя отнесу, – сказал Чернолицый и вновь поперхнулся водой.

Он и правда немало наглотался.

Мне оставалось лишь довериться ему.

– Я отведу тебя к Сяо Мо, – сказал Чернолицый.

Я была приятно удивлена. Он встал и сказал:

– Пойдем со мной.

Чернолицый повел меня вверх по склону небольшого холма, через густой бамбуковый лес, и мы добрались до деревни.

Деревня была густо застроена полуразрушенными кирпичными домами. Некоторые уже превратились в руины, а у тех, что не рухнули, на крыше почти не осталось черепицы. Некоторые деревья свалились прямо посреди дороги, а некоторые придавили крыши домов. Везде, докуда доставал взор, царило запустение. Чернолицый привел меня в маленький дворик на обочине дороги, встал за забором и сказал:

– Это мой двор, Сяо Мо здесь.

Я подозрительно уставилась на Чернолицего, думая, что он лжет.

– Сяо Мо, о котором ты говоришь, – мой младший брат. – Похоже, Чернолицый не шутил.

Это был обычный двор. Дома хоть еще и не развалились, но сильно обветшали, а тот, что слева, вообще дышал на ладан и еле держался на трех бревнах. Но двор был аккуратно убран, и какой-то старик готовился развешивать по комнате фонарики.

– Я женюсь, – радостно пояснил Чернолицый.

– Где Сяо Мо? – спросила я.

– Сяо Мо потерял мой велосипед. Велосипед, на котором он продавал мороженое и катался, был мой. И несмотря на то, что он был сломан, во всей деревне велосипед был только у нас. Я собирался на нем невесту привезти, – сказал Чернолицый. – После тайфуна, в тот день, как только дождь прекратился, он торопился в магазин прохладительных напитков, чтобы купить партию мороженого, но наводнение тогда еще не прошло за мост, а он уперся, что ему надо на другой берег, и когда дошел до середины моста, тот рухнул, и он вместе с великом тоже в реку упал…

Я чуть не заплакала от горя, но Чернолицый улыбнулся:

– Его спасло дерево в бухте Танлан, а вот велосипед не удалось найти. Без велосипеда он не сможет продавать мороженое, а у меня свадьба вот-вот накроется.

Я колебалась. Чернолицый крикнул издалека в сторону двора:

– Мо Чжэньдун!

Спустя некоторое время кто-то вышел из дома на костылях. Хотя глаза его были завязаны марлей, я издалека могла разглядеть, что это был Сяо Мо. Меня охватило радостное удивление. Сяо Мо повернулся в нашу сторону. Его лицо, шея и руки были покрыты ссадинами. Чернолицый прошептал мне, что его глаза пострадали во время наводнения.

Я немного испугалась. Чернолицый поспешно объяснил: мол, доктор сказал, что марлевую повязку можно будет снять завтра, и тогда Сяо Мо сможет смотреть кино.

Я глубоко вздохнула с облегчением.

– К тебе пришли, – сказал Чернолицый Сяо Мо.

– Кто?

– Ты кто? – спросил меня Чернолицый.

Я не могла сказать, кто я такая. Я не знала, с чего начать. Дело в том, что я не могла точно описать себя. Я навертела на голове высокий иссиня-черный старомодный пучок, а в уголки глаз и на краешек губ нанесла по мазку кармина, как в старину. Так я подражала изысканному облику Каору, не хватало только кимоно. Жаль, что он не видел.

– Завтра в городском кинотеатре можно будет бесплатно посмотреть фильм «Танцовщица из Идзу». Не потратив ни фэня[2]! Я пришла, чтобы сообщить тебе. Мы можем вместе сходить… – Я наконец набралась смелости высказать это вслух. И как только сказала – тут же помчалась со двора.

Сяо Мо, спотыкаясь, последовал за мной и спросил, кто я такая. Я так разволновалась, что не смогла произнести собственное имя. Сяо Мо назвал много имен подряд, но ни одно из них не было моим. Он взаправду не знал моего имени. Я не винила его. Но было немного грустно.

На самом деле про себя я ответила ему уже тысячу раз. Просто слова все никак не могли прорваться через осаду в горле. Я хотела съесть его фруктовое мороженое. Я хотела смотреть, как он затыкает уши ватными шариками. Я надеялась посидеть бок о бок с ним в кинотеатре и посмотреть «Танцовщицу из Идзу». Пусть мы не будем разговаривать, даже если нас будет разделять пустое место, пока наши глаза одновременно смотрят на экран, наблюдая, как Каору медленно подходит и садится рядом с Кавасимой, я буду довольна.

Я почти сбежала из деревни. Чернолицый преследовал меня до берега и снова переправил через реку.

– Ты странно одета, – с хитрым видом сказал Чернолицый. – Как японка. Мой брат такое любит.

Я никак не могла успокоиться насчет велосипеда и, приправив голос предупреждением и угрозой, заявила Чернолицему:

– Через три дня я должна увидеть свой велосипед. Иначе Жун Дунтянь найдет это место и поквитается с тобой.

– Как только женюсь – немедленно верну, – обещал Чернолицый.

Назавтра я ждала Сяо Мо у входа в кинотеатр. Но, прождав весь день, не увидела и следа его. Поскольку акция была бесплатной, кинотеатр стал похож на овощной рынок. Входило и выходило множество людей. Даже сборщик мусора, продавец кур и уток, гадалка, сапожник, даже нищие и сумасшедшие явились посмотреть кино. Воистину позорно, добро на ветер. Последний показ закончился, а Сяо Мо так и не пришел.

Большеухий Лу закрыл дверь кинотеатра. Он понял, что я кого-то жду. Придав голосу насмешливый и испытующий тон, он поинтересовался:

– Кого ждешь?

– Матушку твою! – грубо взревела я и, не дожидаясь реакции Большеухого Лу, усвистела, словно ветер.

Три дня спустя я вновь прождала перед кинотеатром целый день, но так и не дождалась Чернолицего с велосипедом. Это не на шутку меня встревожило, я чуть не плакала от волнения.

Последние три дня Жун Дунтянь лихорадочно искал свой велосипед. После безуспешных поисков от дома к дому он остановился на перекрестке главных улиц Мангодацзе и Чжэньчжудацзе, чтобы понаблюдать за проезжающими велосипедами. При малейшем сходстве он тут же бросался на него. В те три дня его злодейский вид заставлял людей содрогаться. Я не смела признаться ему и боялась даже встречаться с ним, опасаясь, что он с первого взгляда заметит мою тревогу и стыд. Я надеялась, что Чернолицый выполнит обещание и спокойно передаст велосипед в мои руки, а затем я незаметно поставлю его на прежнее место. Жун Дунтянь проснется, увидит, что пропавший велосипед вернулся, и все успокоится, как будто ничего и не случилось. Однако Чернолицый нарушил договор и, очевидно, забрал велосипед себе. Чужая душа – потемки. Я учитывала этот самый плохой итог и теперь посчитала, что именно так все и случилось. Четвертый, пятый день, вплоть до седьмого – я все еще ждала у входа в кинотеатр, по-прежнему лелея лучик своей иллюзии. Но чуда не произошло. Я захотела рассказать Жун Дунтяню правду, чтобы он взял трех братьев и вместе они отправились на поиски Чернолицего, но боялась, что четверо братьев подожгут дом Сяо Мо.

На восьмой и девятый дни я по-прежнему высматривала Чернолицего, спрятавшись в укромном месте в мясной лавке напротив кинотеатра. Лучше уж выносить насмешки мясника, чем попасться на глаза Большеухому Лу.

Так все и шло до десятого дня, в полдень. Я все еще наблюдала, как Хай Куй по прозвищу Актиния забивает в мясной лавке собак, как вдруг у входа в кинотеатр раздался шум. В этот день не показывали никаких фильмов. Наверняка кто-то подрался. Драки перед кинотеатром были в порядке вещей, но обычно горожане задирали сельских, меж собой дрались редко. Много лет назад шпана из Сунчжэня забила стрелку луцзяочжэньским, и как раз прямо перед кинотеатром в Даньчжэне. В то время наводнение еще не успело отступить до конца, но дело не терпело отлагательств. Вечером они собрались в Даньчжэне. Сунчжэньские прятались в бамбуковом лесу за винодельней, а жители Луцзяочжэня собирались на сельхозрынке. Народ в Даньчжэне уже почуял, что в атмосфере витает некий тревожный дух, но пока было неясно, что не так, и никто не пошел их провоцировать. Чужаки же не трогали местных. Просто одолжили поле брани, а с даньчжэньскими-то они жили в мире, по-соседски. Однако до наступления темноты никто так и не шелохнулся. Битва началась глубоко за полночь. Посреди ночи во всем городе можно было услышать звуки выстрелов и вопли. Никто в Даньчжэне не смел выйти посмотреть, даже свет не решался зажечь. Полицейские в участке также притворились глухонемыми и спали за закрытыми дверями. Кто-то подглядел за свирепой дракой через окно. Более пятидесяти человек с обеих сторон схлестнулись в ближнем бою не на жизнь, а на смерть, призывы «бить!» сотрясали небо. От кинотеатра до мясной и птичьей лавок словно развернулся захватывающий фильм о боевых искусствах. Бой длился более получаса, и обе стороны силой не уступали друг другу. Позже, по какой-то неизвестной причине, битва резко прекратилась, участники с криками разбежались и мгновенно испарились, не оставив и следа. На следующий день, за исключением мелких пятен крови перед кинотеатром, не осталось никаких свидетельств побоища. Как будто прошлой ночью ничего не произошло. Казалось, это была битва призраков.

Я поспешно подбежала посмотреть. Конечно же, это была драка. Жун Дунтянь прижал кого-то к земле и жестоко месил кулаками. Мужчина, упавший на землю, не сопротивлялся, а просто обхватил голову и согнул колени, чтобы защитить лицо, открыв прочие части тела, чтобы соперник ни в чем себе не отказывал. Столпившиеся зрители возбужденно кричали:

– Убей угонщика! Убей угонщика!

Велосипед Жун Дунтяня чудесным образом появился у дверей кинотеатра, целый и невредимый, стоял прямехонько, выглядел как новенький – блестящий, благородный и лоснящийся.

Какое-то время я не могла разглядеть, кого избивали. Я высматривала его лицо. Оно должно было быть черным. А на шее должен быть шрам. А на теле – остатки новобрачной радости. Однако его били и пинали ногами, и он катался по земле от боли. И наконец-то я увидела. Это не Чернолицый, это был Сяо Мо!

Я хотела броситься вперед и вместо Сяо Мо подставиться под кулаки и ноги. Но я все же струсила. Как я могла защитить Сяо Мо перед лицом стольких людей, полных праведного негодования, и Жун Дунтяня пылавшего гневом? Его глаза зажили? Он может снова ослепнуть?

– Это ты украл велосипед? Зачем украл?

Столкнувшись с таким допросом, Сяо Мо твердо сказал:

– Я украл. Мой смыло наводнением. Мне нужен был велосипед, чтобы продавать фруктовое мороженое.

Большеухий Лу стоял в сторонке, злорадствуя, и говорил:

– Этот негодяй подслушивал фильму, а теперь вот и лисапет украл. Я ж верно говорил, потом начнет насиловать, грабить и убивать, нельзя с такими по-доброму.

Жун Дунтянь утомился от побоев и чувствовал себя немного виноватым. Время от времени кто-то из зрителей пинал Сяо Мо, тем самым выражая свою праведность и ненависть.

– Отныне никто в Даньчжэне не будет есть твое фруктовое мороженое, ворюга!

Они даже плевали в Сяо Мо.

Жун Дунтянь снова и снова тщательно проверял свой велосипед и в итоге не обнаружил никаких повреждений. Он вздохнул с облегчением и злобно сказал Сяо Мо:

– Если бы хоть один волос упал с головы моего велосипеда, я б тебя как лягушку освежевал да на мясо порубил!

Сяо Мо, весь в порезах и синяках, лежал на земле, не в силах пошевелиться, словно мертвый. Его штаны снова разошлись по шву, от мотни до нижнего края штанины, и в прорехе были смутно видны его потайные части. Жун Дунтянь понял, что переусердствовал, и это могло быть опасно, поэтому поспешно удрал на своем велосипеде. Зрители побоялись нарваться на неприятности, поцокали языками и с гомоном разошлись.

На земле было жарко. Сяо Мо мог зажариться, как рыба на сковородке. Я подошла и потянула его на себя. Он с трудом сел. Весь его рот и лицо были в крови. Я достала бумагу, чтобы обтереть его. Не глядя на меня, он оттолкнул мою руку. Мне было обидно и стыдно одновременно.

Подошел Большеухий Лу, наклонился и посмотрел на Сяо Мо, не решаясь заговорить. Сяо Мо бросил на него презрительный взгляд, достал из кармана два ватных шарика, заткнул уши и снова оглох.

Сяо Мо долго сидел на земле, прежде чем собрал достаточно сил, чтобы встать. Почему он даже не смотрел на меня? Я хотела спросить, почему все так случилось? Где его чернолицый брат? Но прежде чем я открыла рот, он ушел, тяжело дыша. Его штаны были изорваны в клочья, а левая штанина и вовсе разошлась по всему внутреннему шву до самой промежности. Но он был исполнен уверенности в себе и, высоко подняв голову, похромал в сторону почты и автовокзала.

До конца лета я больше не видела Сяо Мо. Без него и его фруктового мороженого я, казалось, потеряла душу, часто бродила перед кинотеатром, уже не заботясь о том, какие фильмы в нем идут. Полгода пролетели как мгновение, и я не знаю, накопил ли Сяо Мо денег достаточно на дорогу в столицу провинции.

В тот год после Праздника весны погода стояла еще очень холодная, а в кинотеатре внезапно снова показывали «Танцовщицу из Идзу». Это расщедрилась Тан Фан, доход семьи которой превышал десять тысяч юаней, – она спонсировала показ в честь избрания ее депутатом уездного собрания народных представителей, так что на сеанс пускали без билетов. Несмотря на то что жители Даньчжэня устали от повторных показов фильма, они, хоть и ругаясь, все же пошли в кинотеатр. Поскольку кино можно было смотреть бесплатно, Большеухий Лу был похож на генерала, потерявшего власть, он одиноко стоял у дверей, и его специально толкали и пихали, а кто-то даже издевательски достал денежную купюру: «Деньгами возьмешь?» Большеухий Лу неловко улыбнулся.

За несколько минут до начала показа я уже собиралась войти, как вдруг приметила знакомый силуэт. Он стоял далеко, возле мясных рядов, располагавшихся напротив, и смотрел в сторону кинотеатра. Я узнала, это был Сяо Мо.

Я хотела подойти и сказать, что сегодня кино бесплатное. Но он подошел первым.

Только это больше не был тот Сяо Мо, который продавал фруктовое мороженое. Грязное лицо, спутанные волосы до плеч, рваная и грязная одежда, на ногах шлепанцы. Во время ходьбы он держал руки в штанах, и холодный ветер делал его одежку все тоньше и тоньше. Он подошел к Лу Большеухому и заискивающе поклонился, стараясь изо всех сил польстить ему.

– Я хотел бы послушать кино, – умоляющим голосом произнес Сяо Мо, потирая ладони.

Лу Большеухий стоял на ступеньках, снисходительный и суровый. Он не сразу ответил Сяо Мо.

– Слыхал, что ты ездил в столицу провинции и научился кино снимать. Чего ты здесь делаешь?

Сяо Мо отвесил поясной поклон, опустив голову, и дрожащим голосом ответил:

– Не было такого.

– А чем же ты занимался? – не унимался Большеухий Лу.

– Ничем не занимался, – ответил Сяо Мо. – Тайфуна ждал. С тех пор я каждый день ждал здесь тайфуна…

– Зачем ты ждал тайфуна? – с подозрением спросил Большеухий Лу. – Думаешь, когда тайфун придет, не нужны будут деньги, чтобы фильму смотреть?

– Да, это так, – смиренно и искренне произнес Сяо Мо. – Мне нравится тайфун.

Большеухий Лу с угрюмым видом махнул рукой:

– Отойди в сторону и заткни ухи ватой!

Но Сяо Мо вдруг назойливо взмолился, смеясь и обливаясь слезами одновременно:

– Только раз, всего один разик…

– Нет! – отрезал Большеухий Лу. – Даже полразика не дам. Коли начал красть, то, украв раз, будешь красть всю жизнь!

Сяо Мо в отчаянии поник всем телом, словно разом сжавшись в комок.

– Ухи заткни! – Большеухий Лу достал из кармана пригоршню жесткой туалетной бумаги и свирепо сунул в руку Сяо Мо. – В следующий раз мне придется навсегда заткнуть тебе ухи бетоном. Какой прок от ухов таким, как ты!

Сяо Мо разделил туалетную бумагу пополам, растер ее в два шарика и с силой запихал себе в уши, после чего просигналил Лу Большеухому, что ничего не слышит. Тот удовлетворенно указал на угол: «Иди и стой там».

Именно там Сяо Мо раньше продавал фруктовое мороженое. Он с улыбкой добрался до угла, сел под карнизом, привалившись спиной к стене, и наконец смог свернуться калачиком, как бродяга, обошедший весь мир и теперь вволю наслаждавшийся теплыми солнечными лучами, с довольным выражением на лице.

Фильм начался. Из громкоговорителя донеслась знакомая вступительная песня, а также близкий звук ветра, бегущей воды, голоса и смех. Красивый и застенчивый Кавасима идет по опасной горной тропе и вот-вот встретит прекрасную и добрую Каору. Я не хотела пропустить эту захватывающую сцену и быстро вошла в кинотеатр.

Хай Куй при смерти

Я давно знала, что Хай Куй по прозвищу Актиния вот-вот помрет. Она жила наискосок через улицу от магазина серебряных украшений семейства Дай в переулке Гуаньиньсян. После смерти Лао Дая, старого хозяина магазина серебряных украшений, его сын целыми днями бил баклуши или предавался азартным играм со скотобоями из мясных рядов, так что двери магазина серебряных украшений редко бывали открыты. В переулке Гуаньиньсян было на удивление безлюдно. Если бы не необходимость срезать путь к кинотеатру, мало кто ходил по этой заваленной мусором улочке.

В тот день я проходила мимо ее дверей. Она окликнула меня из мрака комнат. Ее голос был сухим, он сдулся, утратил гибкость, словно в нем не осталось ни капли влаги. Сперва я хотела пропустить оклик мимо ушей. Потому что любой, кто проходил по переулку Гуаньиньсян, мог услышать ее зов. Бывало, останавливаешься и ждешь, что она спросит о чем-то важном, а оказывается, что важного у нее ничего и нет. Просто она хочет, чтобы другие пришли и рассказали ей, какие потрясающие события произошли в городе за последние дни, например, кто заболел? Кто умер? Кто с кем поссорился? Почем нынче гаочжоуская жирная свинина? Нет ли новых улик по делу о странном убийстве, произошедшем на чайной фабрике десять лет назад?.. Но никто не хотел к ней заходить, и не потому, что в Даньчжэне не могло случиться ничего потрясающего, кроме ежегодного шторма, а потому, что в ее доме стоял слишком неприятный запах, как от вонючей дохлой мыши. Я была уверена, что этот запах исходил от ее тучного тела. Это был запах умирающих людей.

Я неохотно подошла к ее двери. Еще до того, как она заболела, я часто навещала ее, намеренно или случайно. Потому что она подарила мне Цици.

Я стояла за воротами, но она чувствовала мое присутствие.

– У меня вдруг заболели суставы, и я вызвала скорую, – сообщила она. – Снова шторм идет?

Я не ответила. Потому что не знала. Кроме Жун Яо никто не может точно сказать, когда случится шторм.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказала она.

Я не слишком верила ей. Что она могла мне дать? Ржавую железную женскую шпильку династии Цин, как в прошлый раз? Или унылую безвкусную наньянскую[3] игрульку неизвестно какого времени?

– То, что ты хотела, – добавила она, чтобы обманом заставить меня задержаться еще хотя бы на минуту.

Немного поколебавшись, я все же переступила порог и шагнула к ней. Порог ее дома тоже остался с цинских времен, кажется, что он высотой по колено. Дверная рама обросла паутиной, но оставалась прочной. Дорожка, ведущая в глубь дома, была более гладкой и аккуратной, чем мостовая в переулке, и, кстати, намного старше. Внутренний дворик увивали лозы зеленого винограда, ослепительно яркий солнечный свет падал прямо через маленькое оконце в крыше. Но там, докуда не доставали его лучи, царили тьма и мрак, скрывавшие в себе призраков, больших и маленьких. Двор был небольшой и тихий. Сизые кирпичи, черная черепица, деревянные и глиняные изваяния придавали дому сходство со старым полуразрушенным храмом, который настоятельно требует ремонта.

Она лежала на другой стороне внутреннего дворика, не в доме, а на краю коридора. Ширины деревянной кровати как раз хватало, чтобы вместить ее огромную тушу. На ней почти не было одежды, только черная москитная сетка, обернутая вокруг тела. Черные с проседью волосы свисали с кровати на тенистую землю, расползались во все стороны, как сорняки, высасывали из земли жизненные силы, буйно разрастались, как будто спешили сбежать, пользуясь тем, что она на последнем издыхании.

Она – та самая знаменитая собачатница – Си Ши[4], Хай Куй по прозвищу Актиния. Ее работа – убивать собак и продавать их мясо. Даже в молодости было так. Сейчас передо мной лежала безнадежно больная собачатница Си Ши, я никогда не видела ее изящной фигуры и первой в городе красоты времен ее молодости. А еще это была именно та женщина, которая с тех пор, как мне исполнилось три или четыре года, умоляла Жун Яо отдать меня ей, чтобы она меня вырастила как свою дочь. Чтобы достичь своей цели, она сначала пообещала выбить для Жун Яо пять своих золотых зубов, а позже, после смерти стоматолога Цзиня, ее чаяния стать матерью только возросли, она никак не отставала и даже предлагала переспать с Жун Яо. Но все ее предложения были категорически им отвергнуты. Она, должно быть, до смерти ненавидела его, а меня – непонятно, то ли любила, то ли ненавидела. За исключением кошки, мне никогда не перепадало от Хай Куй ничего хорошего – даже в те годы, когда я целыми днями голодала, я ни разу не получала от нее еды. Она была скупа, как стоматолог Цзинь.

Хай Куй убивала не только собак, но и кошек. Мою кошку, Цици, я забрала именно у нее. Каждый день по дороге в школу я проходила мимо мясных рядов. В тот день я проходила мимо мясной лавки и вдруг услышала, как кто-то окликает меня по имени. Однако, подняв глаза, я обнаружила, что лавка пуста, никому не было до меня никакого дела. Когда я уже собиралась уходить, я снова услышала, как кто-то называет мое имя. Я с удивлением огляделась. На меня по-прежнему никто не смотрел. И снова позвали. Я внимательно прислушалась – звук доносился из маленькой, узенькой клетки. Внутри сидела кошка с серой шерстью. Она смотрела на меня умоляющими глазами. Я наклонилась. Она потянулась ко мне мордочкой и высунула маленький язычок, чтобы лизнуть меня.

– Это ты меня зовешь? – спросила я.

Она тут же почтительно встала, как ученик, отвечающий на вопрос.

– Она тебя весь день зовет! – внезапно подала голос Хай Куй, спавшая на разделочной колодке. Ее лицо лоснилось, и даже на расстоянии я почувствовала запах крови, исходящий от ее тела, и жар, исходящий от ее жира.

Я не знала, о чем она говорит. Я настороженно относилась к ней.

– Я хотела забить ее сегодня рано утром. Но даже если ее не забить, она все равно сдохнет.

Хай Куй сказала, что кошка больна. И, даже несмотря на это, ее мясо есть было нельзя. Вот мясо больных и бешеных собак подают к столу, и у людей на них одинаково текут слюни. Кто может гарантировать, что свинина в мясной лавке, особенно жирная свинина из Гаочжоу, хороша каждым куском?

Я хотела купить эту кошку на те единственные пять юаней, которые у меня оставались, – плату за обучение, которую дал мне Жун Яо. Мало кто в городе ест кошачье мясо, но всегда найдутся перекупщики из Гаочжоу, которые время от времени покупают кошек, а затем продают их в Гуанчжоу. Люди там настолько глупы, что считают кошек тиграми и насильно придают кошачьему мясу вкус тигриного. Однако эта кошка выглядела так, словно не доживет до того момента, когда они должны будут приехать. Хай Куй не взяла у меня денег и отдала кошку просто так. Хотя кошка мяукала совсем невнятно, было слышно, что она действительно звала меня по имени.

– Это кошачий дух, я не смею его убивать, и никто не решится есть его мясо, – сказала Хай Куй. – Я слышала, что любое животное может стать духом (оборотнем), а животные, которые становятся духом, получают жизненную суть небожителей и призраков, как бессмертные лисы. Для нас дух и оборотень – это одно и то же. Однако животные, которые становятся духами, неимоверно дряхлые, как говорится, живи долго – станешь духом. Люди тоже могут стать духом, если доживут до ста лет. Я слышала, что при Цяньлуне[5] у нас в Даньчжэне на перекрестке с Луцзясян, где кунжутная лавка, жила семья Би. И у них одна старушка дожила аж до ста шести лет, после чего стала человеческим духом. Перед уходом она села на кровать и сказала детям и внукам, столпившимся в большой комнате: «Я ухожу». И вдруг прямо у всех на глазах исчезла. Это даже в «Даньчжэнь чжи»[6] записано.

Но эта кошка выглядела еще очень молодой, куда ей в оборотни? Я не поверила в чушь, которую несла Хай Куй, и унесла кошку из лавки.

Когда появилась Цици, я бросила учебу, чтобы заботиться о ней. Жун Яо нескоро понял, что я больше не учусь. Но он ничего не сказал, ему никогда не было до меня дела. Я отнесла Цици на осмотр к ветеринару Иню. После того как ветеринар скормил ей несколько таблеток, болезнь Цици чудесным образом постепенно излечилась. Это заставило меня по-другому взглянуть на ветеринара Иня, и я привязалась к нему. Я проводила с Цици дни напролет. Даже когда бродила по ночному городу, Цици была рядом, слушала меня и помогала скоротать это долгое и одинокое время.

Однако на третий день после того, как мне отдали кошку, Хай Куй уронили. В тот день она успешно повесила старую беззубую собаку на телефонном столбе рядом с мясной лавкой и только собралась ударить ее палкой по голове, как собака мощно отпихнула ее задними лапами. Хай Куй сперва повалилась на землю, а затем необъяснимым образом скатилась в пересохшую канаву. Жизнь ей все же спасли, но с тех пор она больше не могла убивать собак, могла лишь отлеживаться дома.

После этого случая ветеринар Инь пошел посмотреть на собаку, которая все еще висела на телеграфном столбе, и, прицокнув от удивления, сообщил, что собака прожила по меньшей мере тридцать лет – для человека это как примерно двести десять. Кто-то поспешно снял ее со столба и отпустил. А кто-то узнал в ней собаку, которая лет пять назад укусила хозяйку, и та умерла от бешенства, а теперь вот собаке удалось удрать от Хай Куй. Она могла мгновенно менять облик и наверняка умела превращаться в прекрасную девушку, завлекающую мужчин. Она теперь точно собака-оборотень из легенд, а оборотней невозможно убить, так что пусть сама возносится на небеса.

Несмотря на то что Хай Куй теперь едва могла пошевелиться, она по-прежнему обладала аппетитом. Жун Яо каждый день приносил ей по десять буханок хлеба. И хоть наедалась она не досыта, ее плоть росла и росла, раздуваясь, как воздушный шар. По словам опытного ветеринара Иня, она страдала ожирением, причем быстрым, как бывает у свиней, которых раскармливают гормонами. Ветеринар уже давно перестал о ней беспокоиться и даже радовался ее несчастью, повсюду разнося о ней хулу. А Хай Куй не переставала надеяться найти лекарство и просила Жун Яо помочь ей найти врача. Тот никогда не отказывал женщинам в Даньчжэне, а тем только и дай, что сэкономить, вот они и приставали: Жун Яо, сделай то, Жун Яо, сделай се, и Жун немедленно делал, не говоря ни слова. Как я слышала, это все потому, что в самые наши голодные времена женщины в городе из собственного рта кусок вынимали, чтобы поделиться с нами, и даже давали нам молока. Не знаю уж, видел ли Жун Яо от Хай Куй какое-нибудь добро, во всяком случае, он всяко пытался найти для нее всевозможных докторов. Невесть откуда взявшиеся шарлатаны, которые хвастались лекарствами от всех болезней, прописывали Хай Куй самые разные диво-рецепты, от которых ее тело еще больше слабело.

Однажды в Даньчжэнь «по ошибке вломился» один мастер цигуна, утверждавший, что частенько бывал в Чжуннаньхае[7]. Этот коротышка носил волосы до плеч, весь зарос бородой, рот его был полон черных зубов, а тело закутано в мешковатый белый халат. Когда он сидел, скрестив ноги, на земле перед кинотеатром, в птичьих рядах в сотне метров от него упала какая-то пожилая женщина. Он тут же подбежал к ней и давай беспрестанно извиняться, утверждая, что это он ей случайно своим цигуном навалял. Но это еще что, навредить цигуном случайному пешеходу это всего лишь пустяк, и из-за того, что корову по ту сторону горы зашибло, тоже не стоило поднимать шумиху. А вот его мастер, по его словам, однажды использовал силу на берегу моря и вызвал цунами, и волны взмыли до небес, опрокинув семью семь сорок девять американских военных кораблей, и так план США по нападению на Китай был расстроен. Он приехал из Пекина, прошел более двух тысяч километров, практикуя цигун всю дорогу, и устал.

– В совершенствовании мне не сравниться с учителем, когда я восстановлю изначальное ци и моя сила достигнет пика, я смогу вызвать только семибалльный тайфун, и, честно говоря, вызвать восьмибалльный я, нижайший, никак не в силах, только семибальный.

Вот такой был мастер цигуна скромный и искренний.

Люди всё не могли до конца поверить. Если мастера цигуна тоже могут вызвать семибалльный тайфун, значит, он, оказывается, вовсе не стихийное бедствие, а человечьих рук дело?

– Конечно, мастера цигуна не будут делать аморальные вещи, которые разрушают законы природы и порождают стихийные и техногенные катастрофы. Мы делаем только добрые дела, лечим цигуном болезни, приносим людям счастье, – сказал мастер цигуна. – Мы с учителем с помощью цигуна вернули к жизни больше тысячи человек, у них у всех есть имена, фамилии, адреса, можете проверить, если хотите. Хотя воскрешение людей из мертвых и нарушает законы жизни и смерти, мы должны были это сделать. Лучше спасти человеку жизнь, чем построить семь этажей для монастыря.

Мастер цигуна вынул из кармана простенькую брошюрку из сшитых вместе листов туалетной бумаги, на которой неразборчиво и криво были написаны ряды имен и адресов. Можно было с трудом различить, что большинство спасенных им людей жили где-то у черта на рогах – в Шаньси, Синьцзяне, Цинхае, Хэнани и Хэйлунцзяне, а последний оказался из нашего уезда, чему все были приятно удивлены. Некоторые начали верить его словам, даже если не полностью, то хотя бы больше не сомневались, что он фигура сильная.

– Если бы коварная, порочная Цзян Цин[8] не строила нам препоны, мы не упустили бы драгоценное время и могли бы спасти председателя Мао, – печально сказал мастер цигуна. – Это Цзян Цин помешала нам спасти председателя Мао!

Он рыгнул. Изо рта у него пахло рыбьим жиром.

Гао Сяоцю, сын кузнеца Гао Дафу и любитель соленой рыбы, искренне жалел, что не повстречал мастера раньше, он преклонил перед ним колени, выбросил свой железный молоток и явился к нему с подношением в виде мешка соленой рыбы, изъявив желание следовать за ним как ученик. Мастер цигуна ответил, что твердо решил не брать учеников в Даньчжэне, потому что он полон «ядовитых испарений», а у здешних жителей слишком крепок «кармический барьер», поэтому, как бы они ни совершенствовались, другого предела им никогда не достичь. Мы не понимали, что такое «кармический барьер», и в душе несколько обеспокоились. Мастер цигуна объяснил, что ничего особенного, просто мы слишком сильно пострадали от тайфунов и наводнений. Похожие слова говорили и французские миссионеры: «Господь не любит Даньчжэнь».

Ветеринар Инь, казалось, верил в цигун, поэтому он вспомнил о Хай Куй и попросил мастера цигуна испытать силу на ней. Жун Яо насмехался над мастером, называя его шарлатаном. Ветеринар Инь напомнил Жун Яо, что мастеров цигуна обижать не стоит, в мире много чудесного, много ли ты знаешь о нем, Жун Яо? Тот ответил, что если цигун может вызывать семибалльный тайфун, то существовали бы до сих пор Соединенные Штаты? Мастер цигуна понизил голос и сказал Жун Яо:

– Не побоюсь сказать вам, что торнадо, которые каждый год обрушиваются на Соединенные Штаты, рождаются единством наших, мастеров цигуна, усилий. Это чтобы Штаты отведали силушки китайской. Конечно, это государственная тайна, я не должен был ее вот так сливать, и вам не надо об этом говорить, а то нас и ООН будет преследовать…

Жун Яо сделал вид, что удивлен:

– Ах вот оно что.

– Я могу поднять на ноги человека, который был парализован десять лет, – заявил мастер цигуна, но захотел денег.

Жун Яо опередил ветеринара Иня и, хлопнув себя по груди, сказал:

– Если и правда поставишь Хай Куй на ноги, я дам тебе десять тысяч юаней!

Глаза мастера цигуна загорелись:

– У тебя есть десять тысяч юаней?

Жун Яо ответил уклончиво:

– Ну конечно… если не найду, то можешь меня парализовать.

Народ зашумел. Мастер цигуна решил, что над ним смеются. Чтобы подтвердить свои умения, мастер цигуна последовал за Жун Яо к Хай Куй, оставил бездельников за порогом, а сам сел на землю, скрестив ноги, и высвободил ци[9]. Проворочавшись на месте полдня, Хай Куй так и не смогла встать. Мастер цигуна подсаживался к ней все ближе и ближе и, наконец, положил руки ей на живот и на грудь, «высвобождая ци» из последних сил. Люди за дверью почувствовали порывы ветра, а некоторые – жар в животе. Они думали, что это вызвано работой мастера цигуна, и нарадоваться не могли. Однако Хай Куй никак не отвечала на лечение. Мастер цигуна сильно вспотел и был несколько обескуражен, но все-таки смог узнать причину своей неудачи – эта женщина страдала не от болезни, а от злых духов – все люди в нашем Даньчжэне подверглись влиянию злых духов. Мастер поклялся:

– Сейчас мое ци ослабло, никак не высвобождается. Но вот погодите, когда я вернусь, в следующий раз обязательно избавлю вас от кармического барьера.

– У меня из кармана чуть не украли десять тысяч, – презрительно заметил Жун Яо.

Но на самом деле откуда у него десять тысяч? В кармане у него больше пяти юаней никогда не водилось.

Ветеринар Инь умолял мастера цигуна продолжать усилия, но мастер был измучен, его голова поникла, и весь его вид говорил о том, что он вот-вот умрет от истощения. Ветеринар Инь вынул из кармана пачку денег и помахал ею под носом у мастера. Мастер цигуна медленно поднял голову, и его глаза загорелись. Жун Яо выхватил у ветеринара Инь деньги и выбежал за дверь. Ветеринар с руганью погнался за ним. Свет в глазах мастера цигуна мгновенно погас, а голова повисла еще ниже.

Мастер цигуна долго сидел, восстанавливая изначальный ци, и хотел было вновь выпустить его на Хай Куй, но та прогнала его порцией проклятий. Мастер цигуна пришел в полное расстройство. Стоя на улице Мангодацзе, он посмотрел в небо и глубоко вздохнул. Гао Сяоцю уговорил его остаться подольше, потратился, чтобы пригласить его откушать соленой рыбы и запить вином в отеле «Манго», и оставил на ночлег в гостинице «Дунфэн», чтобы дать ему передохнуть, а завтра вновь напустить ци на Хай Куй и выиграть десять тысяч юаней из кармана Жун Яо. Мастер цигуна пообещал, что завтра обязательно произойдет чудо. Однако на следующий день его и след простыл. Коридорный из гостиницы «Дунфэн» сказал, что мастер сбежал еще ночью, и только сегодня рано утром выяснилось, что он слямзил из комнаты простыню и подушку.

В последующие месяцы мы с нетерпением ждали, когда мастер цигуна вернется в Даньчжэнь и сотворит чудо на земле. Но Жун Яо ясно сказал нам, что он никогда не вернется.

Некоторые обвиняли Жун Яо в том, что он воспользовался чужой бедой и намеренно поставил мастера цигуна в неловкое положение. Некоторые обвиняли его в том, что он не позволил пришельцу выставить себя еще большим дураком. Кругом виноватый – это было вечное состояние Жун Яо.

У нас было несколько колдуний, которые знали, как изгонять демонов, и среди них старая монахиня, которая много лет постилась и молилась Будде в храме Мацзу[10] – тетушка Фань. Однажды она провела над Хай Куй ритуал, пытаясь избавить ее от «демонической раны», но это не помогло. Колдуньи сказали, что магические чары «демона-собаки» были настолько сильны, что никто не в силах их развеять. Как только Хай Куй слегла, она больше не могла встать. Я испытывала к ней некоторое сочувствие. Каждый раз, видя ее, я всегда думала, что однажды она лопнет, как воздушный шар, и повсюду разлетится кровь и мясо. Ей всего-то чуть больше пятидесяти лет, но она выглядит дряхлой старухой.

Однако я не понимала, почему Жун Яо так хорошо относился к Хай Куй. Между ними никогда не было ссор, Жун Яо никогда не показывал, что ему нравится Хай Куй, а Хай Куй никогда не проявляла привязанности к Жун Яо. Жун Яо – такой человек, которому нравятся выброшенные другими вещи. Жун Чуньтянь, Жун Сятянь, Жун Цютянь, Жун Дунтянь, я, Чжао Чжунго и мусор на улицах и переулках… Это можно объяснить только так.

Я говорила, что мне интересны умирающие люди. Я хочу знать, о чем Хай Куй думает, что скажет перед смертью.

– После того как я умру, ты сможешь переехать сюда, – сказала Хай Куй. – Я тебе все здесь отдам.

У нее не было детей. Одинокие женщины самые щедрые.

Если я не уеду из Даньчжэня, это действительно будет лучшее временное пристанище. По сравнению с ветхой старой лесопилкой здесь тихо, просторно, свободно. Тут может жить хоть десять человек и все равно места будет более чем достаточно. Однако это полуразрушенное и уединенное место наполнено мрачным духом, и даже в солнечный полдень у людей от него бегают по спине мурашки.

Мне это было не нужно. Я сказала, что собираюсь найти маму. Когда найду, никогда больше не вернусь. Мне нужно, чтобы мою жизнь питала материнская любовь.

Хай Куй презрительно поморщилась. Мне очень не нравилось, что даже перед смертью у нее на лице по-прежнему это заносчивое, отрешенное и пренебрежительное выражение. И как только она открывала рот, чтобы заговорить, появлялись все ее пять золотых зубов. Честно говоря, золотые зубы, вставленные в ее рот, были такие же изящные, величественные, броские и сияющие, как и золотые ожерелья на шеях других женщин, и она выглядела богаче, чем женщины без золотых зубов. Я завидовала ей с ее золотыми зубами. Я очень надеялась, что когда-нибудь заменю и свои посредственные зубы золотыми.

– …Но ты никогда не видела, как выглядит твоя мать. – Хай Куй ковыряла пальцами золотые зубы. Когда она не разговаривала, то плотно закрывала рот, будто боялась, что при первой же ее оплошности я украду их.

– Я знаю, как выглядит моя мать. Она столько раз ко мне во сне приходила, – ответила я. – Она очень красиво одета, в синей клетчатой блузке, на черных высоких каблуках, в белой юбке, прямо как Тереза Тенг[11].

Хай Куй попросила меня зайти в дом и открыть жестяную коробку, покрытую толстым слоем пыли. Перевернув ее вверх дном, я нашла черно-белую фотографию. Сильная и отважная девушка сидела на камне у реки, прикрыв грудь соломенной шляпкой. Хотя фотография выцвела, а лицо девушки разъел жучок, я с первого взгляда узнала в ней свою «мать».

– Откуда у тебя фотография моей мамы?

– Она тебе не мать, – сказала Хай Куй. – Это моя фотография, когда я была молодой. Хотела тебя попросить, чтобы ты на могильную плиту мне наклеила, так стоматолог Цзинь сможет меня найти.

– И как ты только можешь врать на пороге смерти? – спросила я. – Я же вижу, что это моя мама. Как ты могла быть такой красивой? Посмотри на себя…

Хай Куй вздохнула. Когда она вздыхала, ее опухшее лицо становилось еще более уродливым, и с каждым таким вздохом все ее тело словно собиралось развалиться на части.

– Если даже ты мне врешь, то во всем Даньчжэне не осталось никого, кто говорил бы правду. – Я потерла фотографию, немного сомневаясь в своих суждениях.

Я пригляделась повнимательнее – девушка на фотографии и правда была похожа на Хай Куй. Толстенные губищи – ее характерная черта.

Я протянула ей фотографию и спросила, чем я не похожа на нее?

– Ничем не похожа! – ответила Хай Куй.

Мое тщеславие в очередной раз было разгромлено умирающей. Как и Жун Яо, она нарочно не давала мне поднять голову и быть человеком.

– В то время я не была больна, – пыхтенье Хай Куй было таким же громким, как ее обычный голос. – Я собачатница Си Ши из Даньчжэня, молодая и прекрасная…

Огромные груди соскальзывали по ее бокам, пытаясь предать тело и сбежать, как волосы.

Я захотела эту фотографию. Я поставила ей условие, от которого она не могла отказаться: отныне и впредь я буду каждый день приходить навещать ее, чтобы она не умерла без вести.

– Хорошо, признаю, на фотографии твоя мама, – «уступила» Хай Куй, а потом добавила, снова себе под нос: – У меня ведь тоже должна была быть дочка.

Я выиграла. Наконец-то появился шанс восстановить справедливость для моей матери. Жун Яо говорил, что моя мать была грязной бродячей душевнобольной, которая забеременела от какого-то бомжа, родила меня и в конце концов утонула во время наводнения, забив своим телом сточную канаву… За эту самую злобную в мире клевету я никогда не прощу Жун Яо, пусть бы он хоть сто раз меня воспитал! Я могла прийти к нему с этой фотографией и заставить его склонить передо мной голову и просить прощения, чтобы все люди в городе, которые презирали меня, почувствовали сожаление и уважение. Меня слишком долго обижали, и теперь я смогу покинуть Даньчжэнь с высоко поднятой головой.

Каждый день я надеялась, что мама приедет в Даньчжэнь и заберет меня у всех на глазах, заберет туда, где я смогу каждый день пить молоко и вести достойную жизнь. Я никогда не пила и глотка молока. Однажды я умоляла свою самую близкую подружку, соседку по парте, дочь служащего кредитного кооператива, которая каждый день могла выпивать по стакану молока, я просила ее позволить мне сделать хоть глоток, хоть попробовать – какое оно, молоко. Но она мне отказала. Все потому, что ее мама не разрешала давать молоко другим. «Если хочешь молока, попроси свою маму», – ехидно сказала мне она. Я ненавидела ее и тысячу раз думала, как подлить ей в это молоко крысиный яд. Но она была права. Мне нужна мама, которая будет давать мне молоко. Моя нынешняя жизнь была совсем не достойной. Меня высмеивали, дурачили, на меня смотрели с презрением. Никому не было дела до моей жизни. Если я сама не появлюсь у них перед глазами, они решат, что я давно перестала существовать. Это все было можно стерпеть. Ничего, если я только смогу увидеть маму, то готова умереть перед ними хоть десять тысяч раз.

«Я уйду отсюда!» – в ярости ревела я про себя.

Однако Даньчжэнь был не так уж и плох. Здесь много солнца и обильные дожди, насколько мог охватить глаз – все покрыто буйной растительностью, сочной, пышной и полной жизненных сил. Каждый листик легкомысленно и развратно зелен, каждый сантиметр почвы источает аромат, словно гормоны, каждое дерево и каждый камень находятся в полной боевой готовности. Речная вода кристально прозрачна, облака ничто не загрязняло, а воздух настолько чист, что даже самому маниакально чистоплотному человеку нечего сказать. Не будь тайфунов и наводнений, это, бесспорно, было бы самое чистое место в мире. Здесь круглый год растут самые разные фрукты. Газировка, пиво, кофе, театральные труппы, помада, туалетная вода, стриптиз, баскетбольная команда, джинсы, расклешенные брюки, презервативы, бигуди, порнографические видео, караоке, дискотека, танцевальные вечеринки в темноте, магические шоу… все, что есть в других городах, думаю, было и в Даньчжэне.

Просто я не могла вынести мучений и опустошения, которым подвергал меня ежегодный шторм. С самого объявления штормового предупреждения у меня душа уходила в пятки, на сердце становилось неспокойно, а в мыслях воцарялся хаос, и я не могла найти себе места от страха. Я боялась бури. Она как злой демон, приходящий из мест, которых я не вижу, и уходящий в места, которых я тоже не вижу. В течение этого периода шторм сперва сдернет полог со всего Даньчжэня, а потом затопит весь город. Страх будет окутывать город три-четыре дня, а то и пять-шесть. В эти несколько дней я не смыкаю глаз, боясь, что буря разобьет окно и ворвется внутрь, обесчестит и опустошит меня, а наводнение в один миг затопит дом. На следующий день мой труп смешается с мертвыми птицами и поплывет по улицам, на спине, глядя в небо, с волосами, спутанными, как водоросли, с раздувшимся от воды животом, как у беременной лягушки. Когда стихнет ветер и прекратится дождь, солнце раскинет свои палящие лучи, и мухи и трупные личинки совместными усилиями начнут меня пожирать. Я не хотела, чтобы люди видели мое гниющее тело. Иногда во сне я видела себя тонущей в воде, лежащей поперек стока на улице, преграждающей путь потокам воды, я беспомощна, я томлюсь, отчаиваюсь, горюю, но не могу закричать.

Приход шторма был неизбежен, никто не мог противостоять ему. Почти каждый раз шторм случался летом или на стыке весны и лета, но иногда его приход затягивался до осени или даже до зимы. Когда объявляли штормовое предупреждение, я всегда собирала вещи и готовилась к побегу в более чистый мир. Но я не знала, куда идти. Я никогда не уезжала из Даньчжэня. До моря было рукой подать, и я слышала, что стоит только преодолеть пару горных хребтов, как можно увидеть бескрайнюю лазурную синеву, однако я не смела сделать необдуманный шаг, я боялась попасть на ложный путь. И поэтому я ждала маму, которая придет в Даньчжэнь из мест, которые я не могла видеть, и заберет меня до того, как разразится буря. Когда начиналась гроза, я пряталась в доме, забившись в угол. Рев бури похож на душераздирающие вопли чудовищ, которые один за другим бьют старые, почти полуразрушенные дома из красного кирпича. Как только я закрывала глаза, на меня набрасывались кошмары, и мои крики тонули в шторме. В это время я жадно надеялась, что мама ворвется в дверь, промокшая под дождем, прижмет меня к груди и заберет отсюда самым безопасным путем. Я сидела лицом к двери – мама должна прийти пораньше, я боялась, что если она опоздает хоть на минуту, буря убьет меня. Однако каждый раз меня ждало разочарование. Она не приходила. Я начала верить, что она совсем забыла обо мне. Даже думает, что я давно умерла. Даньчжэня для нее больше не существует.

Поэтому я решила пойти к ней, расспросить ее, а то и оскорбить и спросить с нее все, чего я заслуживаю.

Когда мы были маленькими, мы сами не знали, сколько раз подробно и реалистично описывали наших воображаемых матерей. Их внешность, прошлое, профессия, характер, тон голоса, манеры – с каждым разом становились все совершеннее. Жун Чуньтянь и другие братья без конца спорили, чья мать более красивая и любящая, и даже бились на кулачках. Жун Чуньтянь утверждал, что его мать была из городского снабженческо-сбытового кооператива, он с первого взгляда ее узнал, только не стал сам подходить знакомиться. Жун Сятянь говорил, что его мать была акушером-гинекологом. Она сама приняла у себя роды. Остальную часть истории он выбросил. Каждый раз, когда он приходил в здравпункт, ему казалось, что каждая взрослая женщина похожа на его родную мать. Никто из них не осмеливался смотреть на него прямо, чувствуя свою вину, но все равно когда-нибудь среди них найдется та самая. Жун Цютянь утверждал, что его мать была с чайной плантации, потому что он всегда слышал запах чая на своем теле, который никак не смывался и следовал за ним неотступно. Жун Дунтянь сказал, что его мать была образованной незамужней преподавательницей. Я же начала думать, что моя мама должна быть женой мэра. Она красавица с утонченными манерами и изысканной речью. Просто она пробыла в Даньчжэне меньше года… Мы болтали о наших матерях, окрыленные и полные счастья, но удивительно единодушно никогда не представляли и не описывали наших отцов. В нашем мире отцов не существовало. Позже мы все отказались от наших умозаключений, мы все посчитали, что все наши предыдущие предположения были неверны. Ибо если бы эти женщины, которых мы хорошо знаем, были нашими матерями, они наверняка тихонько открылись бы нам, дали бы о себе знать каким-нибудь маленьким тайным намеком. Однако такого не случалось никогда. Это доказывало, что ни одна из них не была нашей матерью. Поэтому мы с Жун Чуньтянем и братьями, как маленькие головастики, ищущие своих матерей, часто сидели, прижавшись друг к другу, возле кинотеатра, и глядели на приходящих мимо взрослых женщин в надежде высмотреть в них сходство с собой. Глаза, носы, уши, подбородки, лбы, зубы – достаточно было найти похожую черту лица или схожие манеры, чтобы посчитать их матерями, чтобы выйти им навстречу знакомиться и просить материнской любви. Но неожиданных сюрпризов было мало: эти женщины либо казались нам некрасивыми, либо вульгарными, нищими и скупыми, к тому же пахли потом. Однажды Жун Сятянь обхватил за бедро хорошо одетую молодую женщину с длинными волосами и благоговейно назвал ее мамой. В результате мужчина, стоявший позади женщины, несколько раз сильно пнул Жун Сятяня ногой, ударив его по животу так, что он весь съежился. А женщина дала ему пощечину, плюнула в него и обругала, назвав мелким нищебродом, который спит и видит, чтобы испортить ей репутацию. Все прохожие смеялись над Жун Сятянем. С тех пор мы никогда больше не сидели там, пытаясь узнать наших матерей. С тех пор в нас окрепло убеждение: наших матерей вообще нет в Даньчжэне.

Но мне Жун Яо всегда говорил, что моя мать была просто душевнобольной, которая забрела в Даньчжэнь невесть откуда, грязная, как помойка, и утонула во время наводнения на третий день после моего рождения. Ее тело плыло от конца улицы Цилоуцзе, через переулок Гуаньиньган и Даюфан, вдоль улицы Цзиньши к столовой и, наконец, надолго заткнуло вход в канализацию с левой стороны столовой, в результате чего затопило один из залов. Крик, призывающий Жун Яо, как раскаленная эстафетная палочка, разнесся из нижней столовой, через переулок Бологан на улицу Чжэньчжудацзе, в сторону универмага, свернул в государственную фотостудию, к снабженческо-сбытовому кооперативу, а затем полетел вдоль улицы Мангодацзе, в сторону здания правительства, кинотеатра, мясных и птичьих рядов, добрался до лесопилки и там велел Жун Яо прочистить канализацию с левой стороны столовой. Жун Яо не понял, что случилось, кувырком вывалился из кровати и бросился наружу, помчавшись по затопленным улицам, невзирая на восьмибалльный шторм. Вода доходила ему до пупка, и иногда ему приходилось даже плыть, чтобы продвинуться вперед. Нижняя часть трупа женщины уже попала в канализацию, а верхняя торчала вертикально в щели входа. Жун Яо вытащил тело, отнес его на возвышенное место позади столовой и бросил там, ожидая, пока люди из администрации и полицейского участка придут с проверкой и решат вопрос. Жун Яо нашел меня в дровяной нижней столовой. Я погрузилась в воду, из которой торчало только мое лицо. Уровень воды быстро поднимался, и если бы меня нашли позже, я бы превратилась в рыбу и уплыла. Кто-то сказал, что я родилась в резиденции цзиньши[12] на улице Шилоуцзе, там никто не жил уже много лет, а эта женщина обитала там по ночам. Там водились призраки, люди даже видели, как они плачут внутри. Сумасшедшие не боятся призраков. Кто-то услышал плач младенца. Сначала решили, что это звук подступающей бури, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что действительно плачет ребенок. Шторм вызвал наводнение, а резиденция цзиньши находилась довольно низко. Сумасшедшая сбежала оттуда с младенцем на руках. Вероятно, она утонула, как только положила его. А может, на обратном пути, когда вернулась забрать одежду или еду. Жун Яо взял это дитя. Ребенком этим и была я, и говорили, что раз я родилась в период штормового предупреждения, то не должна бояться шторма и наводнения. А я никогда не верила его словам, я боялась и шторма, и наводнения. Жун Яо «выдумал» для меня убогую, презренную личность, и я возненавидела его за это. Я твердо верила, что моя мать – женщина из большого города, может быть, из образованной молодежи[13], может быть, принцесса, скитавшаяся в народе, или дочь землевладельца, красивая, добрая, любящая, богатая, благородная, воспитанная, как Тереза Тенг или, по крайней мере, как Лю Сяоцин[14], просто ей пришлось на время покинуть меня и обречь на некоторые лишения, дать перетерпеть некоторые разочарования, но совершенно точно однажды она отвезет меня в город ярких огней, где я буду вести достойную и благополучную жизнь.

Словам Жун Яо поверили почти все в городе. Поэтому я ненавидела и их. Хай Куй была единственным исключением. Она сказала мне, что моя мать такая же красивая, добрая и благородная, как я себе представляла, как Каору в «Танцовщице из Идзу». Вот почему я была готова ходить к ней, какой бы злобной она ни была.

Теперь у меня в руках была фотография «матери». Она бы пригодилась мне в пути, нужно было пересекать улицы и переулки, ходить от двери к двери, расспрашивая людей о том, где моя мама, и когда я покажу ее фотографию, мое лицо будет светиться от гордости, и я получу бесчисленное количество похвал и приязни.

– Это всего лишь фотография. Ты не сможешь найти ее по фотографии. Она спряталась в мире или уже вырыла яму и похоронила себя, – злобно сказала Хай Куй, возвращаясь к своим старым привычкам.

Хай Куй была уже настолько слаба, что едва могла шевелиться, и казалось, что все мухи и комары Даньчжэня собрались вокруг нее. Я не спрашивала о происхождении фото, не препиралась с ней и уж тем более не смела ее раздражать, опасаясь, что она тут же умрет у меня на глазах, и быстро убежала с фотографией.

Но Хай Куй и на последнем издыхании остановила меня, она выглядела очень злой и почти рычала:

– Ты беременная! Мелкая потаскушка!

Я замерла, словно стоя в центре урагана, мое тело вдруг повисло в воздухе в ожидании, пока ветер не забросит меня куда-нибудь. Спустя некоторое время я пришла в себя и с ужасом посмотрела на свой живот. Он был все еще плоский, худой, а еще голодный, по ощущениям – совершенно пустой. Во мне не было никого, кроме меня самой.

– Я ваш беременячий дух чую, – сообщила Хай Куй. – Даже если сучка только-только понесла – все равно унюхаю, меня не обманешь.

Я внезапно очнулась. Всему непонятному дискомфорту в моем теле в последние дни появилось ужасное объяснение. Я думала, что это простуда, я думала, что это экспериментальная газировка Жун Чуньтяня, которая раздражала мой желудок, я думала, что нервничаю из-за надвигающегося тайфуна, а еще думала, что рвет меня от тревоги из-за отъезда из Даньчжэня. Кроме этого, я не могла думать ни о каких других причинах.

Слова Хай Куй звучали как догадка, как высосанное из пальца, нарочито нагнетающее панику предположение, но кто осмелится отрицать лисье обоняние старухи? Мою душу захлестнула крайняя паника, словно на меня обрушился потоп, сломав последнюю линию обороны.

– Кто это сделал? – спросила Хай Куй. Ее язвительность и дознавательский тон были мне невыносимы.

У меня в голове бушевал шторм, перевернувший все вверх дном.

– Кто это сделал, говори! Чей сучок тебе натыкал? – резко спросила она. Грудь ее бешено вздымалась, груди сотрясались от волнения и ярости. По такому отношению она казалась моей матерью.

Я совершенно не планировала ничего ей говорить. Это было мое личное дело.

– Ты на самом деле беременна? – Хай Куй с ожесточением била руками по спинке кровати, лицо ее было исполнено ненависти и запредельного горя. – Ты, едрить тебя, беременна!

Я не выношу, когда меня поучают, и потому ответила Хай Куй, ни капли не церемонясь. Нисколько не сомневаясь в своей правоте, я подумала: «Ты же сама никогда не была беременной, откуда тебе знать, что это такое? Как ты можешь чувствовать запах чужой беременности?»

Хай Куй разозленно уставилась на меня, горя желанием вскочить с кровати, наброситься на меня и сожрать.

Моя душа занялась гневным пламенем, я скомкала фотографию, подбежала к кровати и злобно швырнула в ее похожее на кусок навоза лицо. Сквозь стиснутые зубы я пожелала:

– Сдохни!

Стоматолог Цзинь и ветеринар Инь

В Даньчжэне было двое врачей, которые презирали друг друга. Один из них – стоматолог Цзинь Дачэн по прозвищу Золотой[15], а другой – ветеринар Инь Лайсин[16] по прозвищу Серебряный.

Стоматолог Цзинь утверждал, что ветеринар Инь похож на макаку и что при виде него стоматологу хочется накормить его бананами, пустить лазать по деревьям и помогать ему чесаться. Вопрос только в том, как обезьяна может лечить кошек и собак? Могут ли ему доверять куры, свиньи и коровы?

А ветеринар Инь говорил, что стоматолог Цзинь не может отличить здоровые зубы от больных, поэтому часто вырывает хорошие зубы вместо плохих, ни разу не вылечил ни одного пациента, и у него слишком черная душа. Такая клевета была уже чересчур, стоматолог Цзинь был очень зол, однажды он сбил замешкавшегося ветеринара Иня с ног, застав того врасплох, и даже хотел плоскогубцами вырвать ему все зубы и язык.

Отец стоматолога Цзиня был заезжим из Наньяна, тоже стоматологом. За всю жизнь он не смог многого накопить. Перед смертью он поручил кому-то привезти стоматологу Цзиню из Наньяна мешочек с золотыми зубами. Одни говорили, что их были сотни, другие – что всего несколько. Стоматолог Цзинь никогда не спорил и не вносил ясность в этот вопрос. С изначальным капиталом в виде золотых зубов он открыл единственный в Даньчжэне стоматологический кабинет. Ветеринар Инь говорил, что даже если золотые зубы, привезенные из Наньяна, были настоящими, их выбили изо ртов мертвых людей. Хотя насмешки ветеринара Иня над медицинскими навыками и этикой стоматолога Цзиня никогда не прекращались, тот проявил великодушие и изъявил готовность заменить полужелтые-получерные тетрациклиновые зубы ветеринара Иня золотыми со скидкой в полцены. Ветеринар Инь в ответ огрызнулся, что он со скидкой в полцены готов исправить искривленную шею стоматолога Цзиня. Стоматолог Цзинь повредил шею при падении еще в детстве и так никогда и не выправил. Он вырос вполне симпатичным, только кривошеим.

В результате они оба не признавали достоинств и не привечали друг друга. Позже, когда стоматолог Цзинь утонул во время наводнения, ветеринар Инь пришел посмотреть на него и провел долгое время, исправляя его искривленную шею, из-за чего тело стоматолога Цзиня лежало на земле необычно прямо и было вообще незаметно, что шея у него кривая. Но это заставило людей думать, что при жизни он держал ее криво нарочно.

Стоматолог Цзинь и ветеринар Инь всю жизнь были соперниками в любви, в молодости они оба отчаянно бегали за убийцей собак Хай Куй. В городе рассказывали истории о том, как они соревновались, подлизываясь к ней. Например, ветеринар Инь обещал, что на третий день свадьбы отвезет Хай Куй в Пекин, чтобы поклясться перед великим лидером председателем Мао, что они будут любить друг друга до скончания времен, на веки вечные. В то время в Пекине не бывал никто, кроме Ли Мума, секретаря коммуны. Все люди в мясных рядах рассыпались в похвалах широте его души и искренности, а штатная работница снабженческо-сбытового кооператива Сяо Янься немедленно отправила сваху, чтобы сообщить ветеринару Иню, что если он точно отвезет ее в Пекин, она тоже пойдет за него замуж. Сяо Янься, позже вышедшая замуж за овдовевшего секретаря коммуны Ли Мума, тоже была известной даньчжэньской красавицей, но ветеринару Иню претил запах ее подмышек.

– Если сможем поехать в Пекин, то в Даньчжэне станем выше тьмы и ниже одного, – посулил ветеринар Инь.

Хай Куй прониклась и осторожно отложила нож для убийства собак, надменность постепенно сошла с ее лица, и она попросила ветеринара Иня показать ей сберкнижку. У ветеринара Иня действительно была сберкнижка кредитного кооператива с депозитом, который его мать и он сам отложили, урезая себя во всем. Этих денег хватило бы на поездку в Пекин для них двоих. Однако, перетряхнув коробки и обыскав шкафы, ветеринар Инь не смог ее найти. Он рассказывал людям в мясной лавке, что перед смертью его мать плотнехонько запечатала сберкнижку в полиэтилен и спрятала ее под ножкой второй кровати у стены. Она была плотно прижата, так что тайфуну было не сдуть, наводнению не замочить, а вору никогда не догадаться, и каждые три дня ветеринар Инь забирался под кровать, чтобы посмотреть, там ли еще сберегательная книжка. Буквально три дня назад она все еще была на месте, и, хотя рядом с ней обнаружились следы крысиной активности, сама книжка оставалась в целости и сохранности. Ветеринар Инь хотел доказать Хай Куй, что у него есть сбережения, но почему же книжка вдруг исчезла? Ветеринар Инь предположил, что сам перепрятал ее во сне, он обыскал весь дом внутри и снаружи, перевернул свой кабинет на ветеринарной станции, но сберкнижку так и не нашел. В конце концов он заподозрил, что ее забрал его отец. Тот был известным в городе алкоголиком, и мать ветеринара Иня никогда бы не позволила ему узнать, где спрятана книжка, не говоря уже о самом ветеринаре Ине. Дело в том, что этот алкоголик давно страдал болезнью Альцгеймера и даже не мог вспомнить, в какое отверстие на лице ему следует класть еду, и как бы у него вышло книжку ветеринара потревожить? Ветеринар Инь умолял Хай Куй подождать еще несколько дней, чтобы он успел обратиться в кредитный кооператив, сообщить о пропаже и получить новую сберегательную книжку. Хай Куй согласилась. Но внезапно пришла буря, принеся с собой нежданное наводнение, которое затопило кредитный кооператив и приостановило его работу на полмесяца… В результате стоматолог Цзинь воспользовался случаем и, дав Хай Куй обещание вставить ей пять золотых зубов, быстро уделал на первый взгляд молодого и красивого ветеринара Иня.

– Вот съездите вы в Пекин, председатель Мао сможет сделать вам дорого-богато? И какая будет разница, ездить или нет? – откровенничал стоматолог Цзинь перед Хай Куй. – А с пятью золотыми зубами у тебя рот прямо засияет, будешь самой большой выпендрежницей в Даньчжэне! Спустя сто лет умрешь – и те, кто подберет твои кости, будут дивиться тому, как у тебя во рту дорого-богато, целых пять золотых зубов, и твои потомки тоже будут тебя уважать. А людям в жизни только и нужны, что знатность и уважение.

Хай Куй прониклась и осторожно положила нож для убийства собак, надменность постепенно сошла с ее лица, и она попросила стоматолога Цзиня показать ей золотые зубы. Стоматолог Цзинь хорошо подготовился и осторожно достал из кармана сверток из фольги и начал на глазах у Хай Куй медленно разворачивать слой за слоем. Наконец пять золотых зубов ослепительно засверкали на солнце, рассыпав сияющие блики по всей мясной лавке.

Стоматолог Цзинь и Хай Куй не могли ждать. Хай Куй досадовала, что нельзя вставить золотые зубы прямо сейчас, чтобы следующим утром показать людям свой дорого-богатый образ. А стоматолог Цзинь, сжимая ее руку и глядя на нее под углом своей кривой шеи, досадовал, что не может немедленно с ней переспать. Хай Куй сказала, чтобы он не спешил, вот как поставит ей зубы, тогда и переспать с ней сможет. Стоматолог Цзинь сказал, что в медицинских книгах пишут, что золото – это инородное тело, поэтому девственницам их ни в коем случае вставлять нельзя. Девственная Хай Куй и кривошеий стоматолог Цзинь наконец пришли к соглашению. Во время наводнения они переспали. По словам жителей города, непристойные вопли, издаваемые Хай Куй во время секса, были громче завываний семибалльного тайфуна, они вызывали штормовые волны и приносили разрушения. Ветер подхватил ее непристойные вопли и усвистел из Даньчжэня, сел на поезд, на самолет, на корабль и объехал всю страну. Они говорили, что эти крики слышали даже сибиряки в меховых наушниках среди льдов и снегов и пингвины на Южном полюсе.

Что странно, когда тайфун ушел и наводнение отступило, ветеринар Инь нашел пропавшую сберкнижку. Она была на старом месте, под ножкой второй кровати у стены, лежала себе аккуратненько и мирнехонько, целая и невредимая, как будто всегда была там и никуда не девалась.

Ветеринар Инь взял сберкнижку и сломя голову помчался к Хай Куй. Та открыла дверь, растрепанная, и устало прислонилась к косяку.

Ветеринар Инь сказал:

– Смотри, Хай Куй, я нашел сберкнижку. Сегодня пойду в кредитный кооператив и перепишу ее на твое имя, и так моя книжка станет твоей, поедешь ты в Пекин или нет, деньги будут твои.

Хай Куй с сожалением сказала:

– Опоздал ты, стоматолог Цзинь уже переспал со мной тринадцать раз. Так переспал, что у меня ноги ватные, даже с кровати встать сил нет. Мечтал меня так отпереспать, чтобы аж парализовало.

Ветеринар Инь был убит горем, но ничего не мог поделать.

– Значит, он вставил тебе золотые зубы? – спросил он.

– Он со мной переспал, – ответила Хай Куй, – нешто посмеет зубы мне не вставить? Это как… Если бы ты переспал со мной, посмел бы не отвезти меня в Пекин?

– Не спи с ним больше, я завтра отвезу тебя в Пекин, – сказал ветеринар Инь. – И зубы его не нужны. Ты молодая, да и зубы у тебя такие славные, зачем их менять!

– Не пойдет, – ответила Хай Куй. – Тогда выйдет, что он на халяву переспал со мной тринадцать раз.

– Этот убыток – как будто он на халяву поел, я не возражаю, – влюбленно сказал ветеринар Инь.

– А я не могу убытки терпеть. Я хочу дорого-богато, – ответила Хай Куй. – Вот думаю, если бы мне и зубы вставить, и в Пекин скататься, было бы идеально.

Ветеринар Инь хотел сказать что-то еще, но тут из комнаты вышел стоматолог Цзинь, неторопливо потянулся и спросил:

– На твоей сберкнижке хватит денег на пять золотых зубов?

Ветеринар Инь не мог видеть самодовольную рожу стоматолога Цзиня, но не сумел ничего ответить, поэтому пришлось ему в бешенстве уйти.

Собственные зубы начали раздражать Хай Куй, и она твердо решила выйти за стоматолога Цзиня замуж.

Ветеринар Инь по-прежнему рассчитывал на удачу, раздумывая – ну как это неизменно скупому стоматологу Цзиню не жалко будет вставить пять золотых зубов в рот Хай Куй? А зубы у Хай Куй аккуратные, белые и крепкие, только ее личико может быть достойно этих красивых зубов, как же возможно, чтобы стоматолог Цзинь выбил их безо всякой причины? Разумеется, стоматолог Цзинь отбрехался от Хай Куй на том основании, что в период наводнения активны бактерии, и это время не подходит для замены зубов. Период наводнения закончился, и тогда стоматолог Цзинь сказал, что зубы менять лучше зимой, так что он велел Хай Куй подождать еще. Ну что ж, она и ждала. А все в городе ждали, чтобы увидеть, как Хай Куй будет выглядеть с золотыми зубами, будет ли похожа на богатую даму из Гонконга. Но когда пришла зима, стоматолог Цзинь по-прежнему отказывался менять ей зубы.

– Хай Куй, а стоматолог Цзинь может тебе вставить собачьи зубы? – потешались на ней люди в лавке.

Подгоревшие собаки лежали на мясном столе со зверскими мордами, их зубы совсем не страдали от огня и были по-прежнему крепкими, белыми и зловещими. И стоматолог Цзинь любил их собирать, утверждая, что они отгоняют злых духов. На протяжении многих лет, чтобы снискать расположение Хай Куй, он часто выкупал собачьи головы, которые никому не были нужны, выбивал зубы и выбрасывал все остальное. В его доме стоял шкаф из душистого палисандра, полный собачьих клыков и острых зубов. Люди с повышенной бдительностью, когда шли к нему вставлять зубы, всегда сперва несли их на ветеринарную станцию через улицу, на экспертизу ветеринару Иню. Только после того, как ветеринар Инь говорил, что зубы не собачьи, они успокаивались и разрешали стоматологу Цзиню вставить их.

Хай Куй поняла, что стоматолог Цзинь может нагло нарушить соглашение, она ничего не получит и станет посмешищем для всего города. Хотя ее отец и был немым, когда он слышал насмешки других, то приходил в ярость. Он «нещадно ругался» на ее поспешность и распущенность, булькая что-то непонятное, да еще и перед всем честным народом отвесил ей пощечину. Это разозлило ее. В тот день Хай Куй схватила окровавленный нож для разделки собак и отправилась прямиком в стоматологический кабинет. На этот раз слегка необдуманный ход сработал на удивление хорошо. В результате, во-первых, стоматолог Цзинь согласился зарегистрировать брак в конце месяца; во-вторых, он согласился до свадьбы вставить Хай Куй пять золотых зубов; в-третьих, он пообещал ее немому отцу, что отныне и впредь не позволит жителям Даньчжэня насмехаться над ней.

Хотя ситуация выглядела безнадежной, а поражение было неизбежно, – но пока Хай Куй не вставила золотые зубы, ветеринар Инь не сдавался и думал, что шанс еще есть. Он ходил в мясную лавку каждый день и первым делом смотрел на рот Хай Куй, не появились ли в нем золотые зубы. Хай Куй же не разговаривала, ей не было необходимости раскрывать рот, так что ветеринар Инь не мог увидеть ее зубы. Тогда он рассказывал ей анекдот, и все мясные ряды заливались смехом, кроме Хай Куй, которая держала рот плотно закрытым. Даже отвечая на вопрос о цене собачьего мяса, она просто вытягивала несколько пальцев, так что никто не знал, золотые у нее зубы или нет. Наконец однажды она заговорила, громко засмеялась и широко-широко открыла рот. Ветеринар Инь пригляделся и обнаружил, что ее рот ярко сияет, обжигая ему глаза ослепительным светом. Пять золотых зубов, два передних сверху и три передних снизу, хотя и неаккуратные, но притягательные в своей небрежности и очень красивые. Пять золотых зубов прочно связали Хай Куй, и ветеринар Инь наконец сдался.

– Цзинь Дачэн и правда не пожалел! Вот ведь вложился!

Ветеринар Инь про себя удивился, а еще втайне потерял всякую надежду.

Раньше Хай Куй была временной работницей на продовольственной станции. Временные работники не имели права забивать свиней, они могли быть лишь на подхвате у мясников. Хай Куй не захотела быть на подхвате у этих вульгарных и гнусных мясников и выбрала работу, на которую никто не соглашался, – забивать собак. В первый год после свадьбы стоматолог Цзинь подкупил секретаря коммуны Ли Мума тремя золотыми зубами, и Хай Куй стала постоянным работником. С тех пор как ему вставили три золотых зуба, Ли Мума изменил свое обычное суровое выражение лица, стал дружелюбным и при встрече всем улыбался.

Летом третьего года после свадьбы Хай Куй и стоматолога Цзиня Жун Яо объявил, что шторм обрушился на полуостров Лэйчжоу и скоро ударит по Даньчжэню. Весь город вступил в период штормового предупреждения. Ли Мума, секретарь коммуны, так нервничал, что упал с крыши водохранилища в деревне Хунцунь, получил серьезные травмы и на третий день умер. Не дожидаясь, пока он испустит дух, Сяо Янься распорядилась, чтобы стоматолог Цзинь выбил изо рта секретаря коммуны три золотых зуба и вставил их ей в рот. Хотя она была сдержаннее, чем Ли Мума, и прятала свои золотые зубы более тщательно, но «цветенья в весеннем саду не закроешь», так что, если внимательно присмотреться к ее розовому рту, все же можно было увидеть в нем мельканье золотых зубов, сияющих, как звезды.

После шторма ветеринар Инь быстро женился на Сяо Янься. Люди в городе говорили, что Сяо Янься сама по себе не была дорого-богатой, но после того, как с ней переспал секретарь коммуны, раздорогобогатела. И пусть от нее несло лисой, ветеринар не был столь привередливым, как прежде. Что странно, после свадьбы ветеринар Инь вылечил Сяо Янься от лисьего запаха, к тому же вскоре она родила сына. Однако неясно было, принадлежит ли сердце ветеринара Иня по-прежнему Хай Куй. С тех пор как Сяо Янься вышла замуж за секретаря коммуны, она считала себя дорого-богатой, и пусть даже Ли Мума умер, она все равно рисовалась повсюду и смотрела на людей в городе свысока. Некоторые говорили, что нужно сообщить о том, что Ли Мума при жизни был взяточником, и попросить прокуратуру конфисковать три золотых зуба изо рта Сяо Янься. Сяо Янься немного запаниковала, но внешне неизменно притворялась спокойной, говоря, что не верит, что прокуратура вытащит Ли Мума из гроба для дачи показаний. Ветеринар Инь же в душе не мог смириться с тремя золотыми зубами во рту Сяо Янься, не потому что они были доказательством подкупа стоматолога Цзиня, а потому, что при виде этих зубов не мог не думать о секретаре Ли Мума, секретаре Ли. Когда он целовался, ему казалось, что секретарь Ли вставляет палки ему в колеса, время от времени заставляя чувствовать себя неловко. Ветеринар Инь умолял Сяо Янься удалить золотые зубы, в качестве приманки обещая свозить ее в Пекин, но Сяо Янься отказалась.

– Ты можешь обманом похитить у девушки невинность, но не сможешь украсть золотые зубы у нее изо рта! – сурово сказала она.

Она была очень бдительна и старалась не целовать ветеринара Иня, потому что ветеринар Инь втайне лелеял коварный план высосать ее золотые зубы. Даже во сне она не забывала прикрывать рот руками, опасаясь, что Инь Сюань ловко запустит ей в рот плоскогубцы.

Любовь Сяо Янься к золотым зубам победила любовь к сексу, поэтому ветеринар Инь все-таки считал, что Хай Куй лучше и что они с Сяо Янься были полной противоположностью друг другу, совершенно разными людьми.

Но однажды Сяо Янься добровольно сняла золотые зубы, что удивило ветеринара Иня. Позднее он узнал, что Сяо Янься боялась, как бы кто-нибудь действительно не донес на Ли Мума, ведь тогда украденное им востребуют назад и в конце концов выбьют ее золотые зубы и конфискуют их, вот потому она и поступила так. Ветеринар Инь ничего не мог с собой поделать и пригрозил разоблачить Ли Мума за получение взятки от стоматолога Цзиня. Это повергло Сяо Янься в некоторую панику.

Наконец, в один прекрасный день она покинула Даньчжэнь под предлогом того, что не может больше выносить одержимости ветеринара Иня Хай Куй, и увезла трехлетнего сына в еще более захолустный городок. Ветеринар Инь же обрадовался, что его оставили в покое, и настрой его постепенно стал фривольным и развратным, как у кобеля, унюхавшего течку. При виде женщины он всегда принюхивался, а затем оборачивался и сообщал другим: прошлой ночью она случалась с мужиком. Пользуясь отсутствием стоматолога Цзиня, он внезапно начал нахально приходить домой к Хай Куй и соблазнять ее, а та частенько пинками и кулаками выпроваживала его за ворота. Хай Куй не была ветреницей, она хотела не только дорого-богато, но и сохранить доброе имя. Делать было нечего, в глубине души зародилась ненависть, и ветеринар Инь стал надеяться, что стоматолог Цзинь умрет пораньше. Только с его смертью Хай Куй переметнется в его объятия.

Ветеринару Иню неизменно сопутствовала удача. Пять лет назад стоматолог Цзинь отправился в свой кабинет, невзирая на бушующий над его головой шторм, – он сказал, что спрятал три золотых зуба в трещину в стене и забыл достать. В результате порывом ветра его унесло в реку Даньхэ, и его труп нашли только спустя три дня под старой водяной мельницей ниже по течению. Как только стоматолог Цзинь умер, Хай Куй начала стремительно толстеть, и жир на ее теле рос с такой бешеной скоростью, будто это стоматолог Цзинь прирастал к ее телу и они сливались в одного человека. Вскоре ноги уже не в состоянии были поддерживать ее громоздкое тело, появились проблемы с сердцем, двигаться стало неудобно. Мужчины в мясных рядах называли ее свиноматкой. Ветеринар Инь, явившись за мясом, едва увидел Хай Куй – так испугался ее жира, что бросил мясо и улепетнул. А Хай Куй вовсе не считала, что страдает какой-то болезнью, и по-прежнему умело забивала собак. Собачатина под ее ножом распадалась на куски, а собачьи головы висели на поперечной балке над прилавком, и их зверски оскаленные зубы было видно издалека. Со смертью стоматолога Цзиня никто больше не собирал собачьи зубы, и головы больше не стоили ни гроша. Часто, когда мясные ряды закрывались, во всей лавке оставалась одна лишь собачья голова, которая одиноко висела на балке и болталась на ветру.

Ветеринар Инь обычно хвастался, что независимо от того, какая птица (или животина) чем болеет, он может вылечить кого и что угодно. Главное, чтобы оно еще не сдохло. Более того, он не желал просто лечить домашний скот, он внедрил и продвигал технологию искусственного осеменения свиноматок, из-за чего древняя профессия свиновода внезапно пришла в упадок, а затем и вовсе полностью исчезла. Это действительно было уму непостижимо и потому вызвало ажиотаж и ожесточенные споры во всем городе. Ветеринар Инь действительно умел лечить болезни, иначе не стал бы так задирать нос. Я и в самом деле видела, как иные безнадежно больные куры, утки и пастушьи собаки снова оживали в его руках. Это меня восхищало, и я думаю, что наличие в городе такого человека – дар небес Даньчжэню. Но моя симпатия к нему быстро была повержена его безжалостным равнодушием.

Однажды летом четыре года назад палящее солнце было похоже на огонь, в который плеснули масла, так что и трава, и деревья, и одежда, сушившаяся на балконах, вот-вот должны были загореться, а в улицы и проулки словно навтыкали ножей и люди не смели ступить за порог. Все мы знали, что такая жаркая погода часто предвещает приближение тайфуна. Никогда не забуду тот тихий томный полдень, когда в город из деревни пришел сгорбленный мужчина, он шагал по пустой улице Чжэньчжудацзе и вел за собой на веревке молодую женщину со связанными руками, а за ними шла белая собака – старая сука, тощая, с торчащими наружу ребрами, с высохшими сосками, которые болтались из стороны в сторону, гипнотизируя народ. На длинной улице никого, кроме них, не было. Женщина была покладистая и красивая, только живот у нее явно выпирал. Собака также выглядела послушной и следовала строго за женской задницей, не слишком быстро и не слишком медленно, не слишком далеко и не слишком близко, ее длинный язык свисал набок, почти касаясь земли. Люди, сидевшие в лавках, вставали один за другим, подходили к дверям и показывали на них пальцами. Когда они проходили мимо культстанции, Ли Цяньцзинь подал справедливый голос и сурово спросил мужчину:

– Ты что делаешь? Ты что, людьми торгуешь?

Мужчина, должно быть, осоловел на солнце. Он остановился, тупо глянул на Ли Цяньцзиня и, не говоря ни слова, продолжил путь. Ли Цяньцзинь, казалось, не мог вынести, что им пренебрегли вот так, на глазах у честного народа, не стал сдаваться, ринулся из дома и, встав перед мужчиной, преградил ему путь. Солнечный луч внезапно поразил Ли Цяньцзиня. Кровь не пролилась, но он содрогнулся.

– Почему ты водишь человека, как животное? – спросил Ли Цяньцзинь. Он держался так, словно твердо уверен был в собственной правоте, но на самом деле, если приглядеться, легко можно было разглядеть его внутреннюю слабость.

– Мы идем на ветстанцию, – ответил мужчина.

– И зачем вы туда идете? – Ли Цяньцзинь стал чуть снисходительнее и блефанул: – Если не объяснишься, вызовем полицию.

– Лечиться, – сказал мужчина.

– От чего? – снова спросил Ли Цяньцзинь. – Собаку будешь лечить или бабу?

Мужчина указал на женщину. Ли Цяньцзинь присмотрелся повнимательнее. Несмотря на одуряюще жаркий день, женщина была одета в телогрейку, ее руки и ноги не гнулись, она тяжело дышала раскрытым ртом, язык был бессознательно высунут, но от чего действительно бросало в дрожь, так это от ее холодного, застывшего взгляда.

Ли Цяньцзинь остолбенел, и ему потребовалось довольно много времени, чтобы внезапно очнуться и закричать: «Бешенство!» и вслед за этим он пустился в бегство, не разбирая дороги. Сперва он хотел бежать на культстанцию, но вломился в магазин сельхозинструментов, схватил мотыгу и стал ждать, во всеоружии повернувшись лицом к двери. В это время люди, вытягивавшие шеи и вертевшие головами, разом вдохнули мгновенно остывшего воздуха и дружно отступили назад, последовав примеру Ли Цяньцзина и похватав в качестве оружия что под руку подвернулось.

Мужчина был спокойнее всех остальных. Он поднял веревку, которую держал в руке, чтобы показать им, что, пока веревка все еще у него, им не о чем беспокоиться. Но это не ослабило их бдительности. В этот момент солнце сложило все свои лучи и направило их на мужчину, женщину и собаку, грозя немедленно поджечь их. Мужчина подошел к продуктовому «Магазину весенней всячины» и попросил у Жун Чуньтяня воды. Жун Чуньтянь сжимал в руке железный прут и с суровым видом стоял у двери, холодно и безразлично глядя на мужчину. За его спиной пряталось несколько трепещущих женщин. Некоторые из них прониклись состраданием и шепотом сказали:

– Дай ему глоток воды – ты же видишь, женщина беременна, она очень сильно хочет пить.

Мужчина и так и сяк умолял Жун Чуньтяня дать ему миску воды. Он чуял запах воды в продуктовом магазине. Жун Чуньтянь ничего ему не давал. Мужчина посчитал, что он ведет себя не по-людски, и сказал, что заплатит. Он и впрямь достал из кармана один мао и протянул Жун Чуньтяню. Жун Чуньтянь его денег не взял. В те времена вода не входила в ассортимент продуктового магазина, и ее нельзя было продавать. Если дашь людям напиться, а потом возьмешь за это деньги, тебя будут тыкать в спину и ругать за бессовестность.

Жун Чуньтянь вернулся в продуктовый магазин, достал таз с чистой водой, но не вручил мужчине, а вылил женщине на голову и лицо. Женщина закричала, рухнула на землю, содрогаясь всем телом и принялась лаять: «Гав! Гав! Гав!»… Мужчина бросился к ней, подхватил на руки и побежал в сторону ветеринарной станции. Невозможно было поверить, что такой болезненный человек способен в один миг взорваться подобной силой.

Жун Чуньтянь собирался рассмеяться, но, перехватив гневные и презрительные взгляды, направленные на него со всех сторон, не стал.

– Запоздали. Как тайфун в этом году, – сгладил для себя ситуацию Жун Чуньтянь.

Кто-то издалека показывал мужчине дорогу: пройди аптеку «Шоудэ», через пару шагов на север и будет ветстанция.

Невзирая на палящее солнце, я вместе с толпой побежала на ветстанцию вслед за мужчиной.

Когда я примчалась туда, женщина уже сидела на скамейке, привязанная, лицо ее было полно ужаса, тело по-прежнему содрогалось, голова была опущена, и сама себе лаяла: «Гав! Гав! Гав!» От этой картины у меня волосы тихо вставали дыбом, и в то же время мне было так жаль эту бедняжку.

Кто-то из наблюдавшей издалека толпы крикнул Инь Лайсину, сидевшему за своей стойкой:

– Ветеринар Инь, быстрее, спаси ее!

Ветеринар Инь сидел и читал газету, не обращая внимания на пациентку. Мужчина стоял перед ним на коленях, умоляя проявить милосердие и спасти его жену. У ветеринара Иня лопнуло терпение, он впился взглядом в мужчину, но заговорить не решался. В этот момент кто-то вдруг одним ударом разорвал газету в руках ветеринара Иня:

– Твою собаку-мать, если не спасешь ее, я тебя убью!

Ветеринар Инь только собирался разозлиться, как увидел, что это Жун Цютянь.

– Я ему сколько раз говорил, что на ветстанции людей не лечат, что ему в больницу надо… Да вы же все знаете, сейчас уже сами боги не спасут ее! – обратился к собравшимся ветеринар Инь, вставая. – Если вас укусила собака, вы должны вовремя сделать прививку – этот вот не сделал своей жене укол, только чтобы сэкономить, толку-то теперь сожалеть!

– Разве ты не говорил, что можешь вылечить даже дохлую лошадь? – резко спросил Жун Цютянь. – Разве ты не можешь сейчас стать тем врачом, который из дохлой лошади сделает живую?

– Она человек, а не лошадь, – ответил ветеринар Инь. – Правда, теперь она ничем не отличается от собаки.

– Значит, ты просто будешь смотреть, как она умирает? – спросил Жун Цютянь.

– Ей следовало пойти в городской здравпункт и умирать там, – сказал ветеринар Инь, – но она выбрала ветстанцию. Она даже умирать приперлась не туда!

– Черт возьми, – сказал Жун Цютянь, – по-моему, ты вовсе не ветеринар, а животное!

– Если бы ругань помогала, были бы на свете покойники? – спросил ветеринар Инь.

Жун Цютянь на время отпустил ветеринара Иня и вместо него хотел побить того мужчину. Но тот уже давно обессилел и рухнул на пол. Бить его не было необходимости. Он сам умирал.

Невероятно здравомыслящим оказался ветеринар Инь. Он посадил собаку, которая неотступно следовала за людьми, в клетку и попросил сообщить Хай Куй. Та вскоре прибыла на ветеринарную станцию. Собака сидела в клетке. Она была старая, и зубов у нее почти не осталось.

– Непохоже, чтобы она кусалась, – сказала Хай Куй.

Ветеринар Инь рассказал, что раньше собака была совершенно обычная, но в том году, перед тем как пришел тайфун, она внезапно взбесилась, укусила хозяйку и убежала. После тайфуна собака вернулась, такая же преданная, искренняя и понятливая, как и прежде. Владельцу собаки не хотелось убивать ее, и сама она не уходила, когда ее гнали. С тех пор она никого не кусала. Мужчина все же считал, что жене нужно сделать профилактическую прививку, но его жена сказала, что всего-то был легкий-прелегкий маленький укус, только кожу слегка поцарапало, даже кровь не выступила. Наверняка ничего страшного. Однако мужчине все еще было неспокойно. Он занял восемнадцать юаней, чтобы сходить на эпидемстанцию в Гаочжоу и купить вакцину от бешенства – раствор для инъекций в здравпункте Даньчжэня стоил на четыре юаня дороже, чем в Гаочжоу, и с чего бы ей быть такой дорогой без всякой причины? Когда он приехал на эпидемстанцию Гаочжоу, в башку ему стукнула неожиданная мысль, и он захотел превратить восемнадцать юаней в тридцать шесть. В таком случае он смог бы не только купить вакцину, но и сразу погасить долг. В старой кафельной дыре на задворках станции Гаочжоу было всем известное игорное заведение. Он легко нашел его, но проиграл все восемнадцать юаней меньше чем за два часа. Вакцину он не купил, однако жена была вполне довольна, ведь на восемнадцать юаней можно было покрыть расходы на обучение и прочие нужды двоих детей на целый год. Вот так все и было. Но могло быть и по-другому. Тот мужчина сказал, что когда собака увидела, что он явился из Гаочжоу с пустыми руками, она немного разозлилась, прикусила ему штаны и потащила к выходу из дома, потащила по дороге, потащила по направлению к Гаочжоу, она тащила его отчаянно.

– Я ее и бил, и бранил, и пинал, а она все не пускала. И я в конце концов понял, что она в виду-то имеет, она хотела, чтоб я заново в Гаочжоу поехал, за вакциной… Но где денег-то занять? И с каким лицом их занимать? Узнай жена, что я все проиграл подчистую, повесилась бы. Я больше не собирался занимать.

Собака же изо всех сил тащила меня в Гаочжоу, до отчаяния довела, я ее сильно-сильно пнул, так что она в реку улетела. Вода бежала быстро, сразу ее подхватила и понесла в излучину Лиюй. А там есть водоворот с дурной славой, оттуда и люди, кто плавает лучше, и те не выплывают. Я думал, она утонула. Ну, утонула и утонула, заслужила, и то мало. Но как вечер настал – возвращается, мокрая вся, как увидела меня – хвать за штанину и опять наружу тянет, не унимается. Жена не поняла, схватила палку и ударила ее, а она, как только ударили, села перед ней прям как на колени, пасть раскрыла, говорить не может, только скулит, и слезы тихо так текут.

Собаки все такие, кого еще винить?

Ветеринар Инь сказал, что позволить собаке прожить лишнюю минуту – преступление. На продовольственной станции было место только для забоя свиней, но не собак. Хай Куй уже навострилась забивать собак где угодно, и она захотела убить эту собаку прямо на ветстанции. В руках она держала двузубец для защиты. Собака не сопротивлялась и не убегала, а покорно ползала перед Хай Куй. Взгляд собаки были исполнен раскаяния и печальной мольбы о смерти. Хай Куй двузубцем ухватила шею собаки, и та по этому случаю улеглась на пол. Следующим шагом было забить ее до смерти палкой или задушить. В большинстве случаев нужно было всего лишь ударить палкой прямо по макушке, максимум два-три раза, и тогда собака истекла бы кровью из глаз, ушей, носа и пасти. Хай Куй так сразу палку для забоя найти не могла, поэтому обратилась за помощью к ветеринару Иню. Ветеринар Инь к происходящему был безучастен и сказал:

– Если убьешь собаку прямо здесь, от нее останется запах крови, и тогда что собаки, что кошки не станут сюда входить, и ветстанцию закроют.

Собака притворилась, что вверяется ее власти и всем сердцем желает быть казненной за свое преступление. Все собаки такие – они выглядят добрыми, но как только умрут, сразу показывается зверская морда, и прежде спрятанные клыки обнажатся во всей своей неприкрытой ужасности, сверкающие, как клинки. Собаки притворяются лучше людей. Хай Куй обладала богатым опытом, и собаке было не так-то легко провести ее притворством. Она затянула на шее собаки веревку и потащила наружу. На улице поднялась пыль, местами с собачьей шерстью. Так называемое волочение мертвой собаки почти так и выглядит. Единственный раз, когда собака сопротивлялась, это когда она захотела оглянуться на свою хозяйку. Хозяйка все еще подражала ей и лаяла на ветеринара Иня. А у него было каменное сердце, и ничто не могло его тронуть. Неизвестно, сколько раз он снова и снова перечитывал разорванную газету. Но на этот раз сопротивление собаки было прервано резким окриком Хай Куй, которая дернула собаку еще более грубо, и та больше не смела оглядываться.

Добравшись до коричного дерева перед магазином фуража Хансэн, Хай Куй, вероятно, немного устала, к тому же знала, что одним волоком собаку не убьешь. Поэтому она встала на цыпочки, пропустила веревку через высокие ветви, натянула и привычным движением вздернула собаку. Та затрепыхалась, пытаясь сделать несколько шагов назад, но сопротивлялась не изо всех сил. Хай Куй рывками тянула веревку вниз, и с каждым рывком тело собаки поднималось все выше и, наконец, оторвалось от земли. Растянувшись в воздухе, ее тело несколько раз повернулось, инстинктивно трепыхаясь, и внезапно ветка сломалась. Собака рухнула, перевернулась, встала и вытянула шею. Веревка все еще болталась на ней.

Несчастный случай с упавшей с дерева собакой напугал Тан Фан из магазина фуража. Она первая в городе разбогатела. Когда стоматолог Цзинь был еще жив, она часто посещала его, и в рот ей было вмонтировано четыре золотых зуба. Если бы стоматолог Цзинь не умер, она смогла бы заменить золотыми все свои зубы. Она ездила в уезд на чествование семей с ежемесячным доходом больше десяти тысяч юаней, и там на групповой фотографии с начальником уезда стояла прямо рядом с ним. Черно-белая фотография висела на стене магазина фуража рядом с лицензией на ведение промышленно-торговой деятельности и при этом была больше самой лицензии. Тан Фан всегда расстраивало, что во рту Хай Куй на один золотой зуб больше. Она повсюду пускала слухи, что золотые зубы Хай Куй получила не за труд, а продав за этот почет «мочалку». У Хай Куй были основания для гнева, так что убийство собаки перед магазином фуража Тан Фан было затеяно исключительно из мести. Тан Фан не имела причин препятствовать государственному служащему выполнять его работу. Но как частному предпринимателю, только ей хватало капитала и уверенности публично обвинять мясничку из столовой снабженческо-бытового кооператива:

– Хай Куй, допустим, сама вешаться будешь, все же выберешь ветку покрепче?

Хай Куй также испугалась упавшей собаки и не сразу пришла в себя. Услышав насмешку Тан Фан, она разозлилась:

– Этих веток достаточно, чтоб тебя саму повесить, веришь, нет?

Лицо Тан Фан посинело от гнева, но, увидев двузубец в руке Хай Куй и оценив ее сердитый вид, решила не нарываться. Собака не смела пошевелиться, ожидая, когда Хай Куй снова начнет от нее избавляться. Хай Куй снова захватила ее шею железным двузубцем. Собака легла на землю, вытянув шею и ожидая, пока ее зарежут. Хай Куй тяжело дышала и не торопилась возобновлять работу, решив немного передохнуть. Ее тело было слишком громоздким, а руки и ноги – неуклюжими, как будто она в первый раз делала это. Стоявшая рядом Тан Фан смотрела на нее насмешливым взглядом. Хай Куй убедилась, что петля все еще крепка и надежна, заново выбрала ветку покрепче и снова забросила веревку вверх… Железная вилка ослабила хват, и собака, не выдержав исходящего от земли жара, села на задние лапы. В этот момент вдруг раздался чей-то крик: «Беги! Ты что, дура, почему не бежишь? Беги быстрей!» Собака внезапно очнулась, вскочила и со всех ног рванула по направлению к рисорушке. Хай Куй попыталась ее догнать, но где уж ей? В мгновение ока собака была уже далеко и исчезла в ослепительных солнечных лучах вместе с веревкой. Хай Куй для порядка пробежала несколько шагов и остановилась, чтобы перевести дух. Она выглядела так, словно была еще дряхлее собаки. Тан Фан наконец издала наглый смешок:

– Будешь догонять? Ставлю три золотых зуба. Если догонишь, выбью зубы и отдам тебе.

Хай Куй не хотелось препираться с этой богатейкой, она повернулась и пошла искать того, кто только что кричал собаке.

Голос, подстегнувший ее к побегу, исходил от сына Тан Фан. Он так развлекался. Вместо того чтобы винить сына, Тан Фан обвинила Хай Куй в том, что она халатно отнеслась к своим обязанностям и таким образом обрекает Даньчжэнь на бесконечные бедствия: собака рано или поздно вернется, чтобы отомстить, и всех закусает до смерти! Но, увидев, какая она толстая, Тан Фан немедленно сменила тему:

– Ты на постоянку на корм для свиней перешла, да?

Хай Куй была слишком поглощена своей одышкой и у нее совсем не осталось сил парировать.

Почти все проигнорировали оплошность Хай Куй, по крайней мере, никто не поверил сенсационному заявлению Тан Фан. Потому что их внимание было приковано к женщине, больной бешенством.

В тот день многие в Даньчжэне стали свидетелями процесса медленного умирания беременной женщины на скамейке в ветеринарной станции, что сделало этот день безмолвным, удручающим, печальным, страшным и полным потрясений. Особенно для женщин, которые наблюдали за происходящим со слезами на глазах. Пока та умирала, кто-то робко протягивал ей кашу, еще приходил врач из здравпункта, посмотрел издали и ушел. Кадровые работники из правительства не сделали ничего, просто разогнали всех зевак, а вот костоправ Цзэн Цяньли подошел к больной, пощупал ее лоб, сгреб за волосы и поднял кверху лицом, и, только увидев ее глаза, молниеносно разжал руку. Ее мужчина думал, что костоправ владеет искусством возвращения к жизни, но костоправ мог только собирать и вправлять кости. Он утверждал, что даже если человек, кости которого раздроблены на куски, умер, он все равно может соединить их по частям и восстановить в первозданном виде. Чтобы доказать, что он не хвастается, он однажды на глазах у публики сломал одной собаке все четыре лапы, сразу же соединил кости и натер зельем, и через некоторое время собака смогла самостоятельно встать и убежала в направлении переулка Пипаган. Во время «культурной революции» Ли Цяньцзиня порицали и раскритиковали до полусмерти. Язык способен и убивать людей, и Ли Цяньцзинь, пусть и не понес физического вреда, не смог вынести беспочвенную клевету и бесконечную критику, вследствие чего спрыгнул с третьего этажа культстанции. Он не умер, только переломал ноги в трех местах. А Цзэн Цяньли соединил его кости так, что и видно не было, что ноги когда-либо были сломаны.

Цзэн Цяньли свирепо уставился на мужа больной бешенством:

– Веришь ли, я все твои двести четыре кости по кусочку разобрать могу?

Мужчина съежился и тихо всхлипнул. А при виде равнодушного ветеринара Иня Цзэн Цяньли и вовсе воспылал гневом, и сказал с праведным негодованием:

– Человек умирает, а ты тут газету читаешь! Твой вонючий хер на первую полосу «Жэньминь жибао», что ли, попал?

Ветеринар Инь поднял глаза на дряхлого костоправа и наконец выбросил разорванную пополам газету в мусорное ведро, после чего встал и крикнул зевакам, столпившимся снаружи:

– А ну разошлись, человек умирает, не на что смотреть!

У некоторых людей не хватило терпения дождаться ее смерти, и они рано ушли. Я же упорно смотрела и ушла только после того, как она упала на скамейку, обхватив голову руками, и умерла. Она познакомила меня с коротким процессом перехода от жизни к смерти. Смерть оказалась такой непреодолимой, необратимой, нетерпимой. Я боялась смерти, но и была полна любопытства к ней, и неожиданно наблюдение за процессом умирания казалось мне волнующим удовольствием.

Помимо смерти больной бешенством я еще увидела три последние минуты жизни владельца масляной мастерской на его кровати. Третья встреча со смертью случилась, когда Лао Сун с городской чайной фабрики, проезжая на тракторе по улице Мангодацзе, по какой-то неизвестной причине врезался в каменного льва у входа в здание правительства. Заводная рукоятка трактора застряла у него в груди, и меня забрызгало его кровью. Лао Сун испустил дух до приезда скорой помощи меньше чем в двух метрах от меня. По сравнению с собаками люди умирают богаче и разнообразнее, более странно и невероятно.

В течение долгого времени после этого разные люди утверждали, что по ночам видели собаку, упущенную Хай Куй, все еще с веревкой на шее, бродившую по мясным рядам, как волк. Хай Куй не поверила, поэтому несколько раз сама ночью пряталась в углу мясной лавки и караулила собаку, но так и не увидела ее. Другие рассказали, что, проходя ночью ночи мимо ветеринарной станции, видели крестьянку с растрепанными волосами, которая сидела на корточках под манговым деревом у ветеринарной станции и лаяла по-собачьи. В то время всякий раз, когда ночью в городе лаяла собака, у людей волосы вставали дыбом и по коже маршировали мурашки.

Ветеринар Инь изо всех сил пытался опровергнуть слухи, говорил, что живет на ветстанции и по ночам рядом даже кошки не мяукают. Никто не верил его словам, и его репутация в Даньчжэне – если она вообще была – резко упала, вплоть до того, что некоторые публично насылали на него проклятье, желая, чтобы как-нибудь его случайно укусила собака и он умер такой же ужасной смертью, как та крестьянка.

Однажды ветеринар Инь рассказал всем, что прошлой ночью во сне его за левую пятку укусила собака, и, когда он проснулся, то почувствовал тупую боль в укушенном месте, хотя никаких следов не увидел. Когда он рассказывал это, на его лице был страх, это не было похоже на притворство. Кто-то заверил его, что это всего лишь сон, и после того, как он проснулся, ничего не случится. Некоторые советовали ему сделать прививку от бешенства. Ветеринар Инь решил провести социологический опрос, чтобы узнать, сколько людей посоветуют ему не обращать на это внимания, а сколько – сделать прививку. Те, кто уговаривал его сделать прививку, – это те, кто не хотел, чтобы он умер, хорошие люди, а те, кто хотел, чтобы он умер, гавкая, – наоборот, плохие. В итоге большинство соседей говорили, что он беспокоится понапрасну, и высмеивали его, утверждая, что рано или поздно он умрет от страха перед своим кошмаром. Хотя ветеринар Инь знал, как справляться с миром сновидений, в тот момент он понял настроения людей в Даньчжэне. Он пытался спасти свою репутацию и доброе имя, оправдываясь перед каждым встречным, но это делу никак не помогало – временами жители Даньчжэня ничего не желали слушать.

Однажды кто-то хотел познакомить его с женщиной, которая похоронила уже трех мужей, но женщина наотрез отказалась:

– Какая баба пойдет за обреченного мужика?

Один такой аргумент стоил десяти тысяч.

Однако всякий раз, когда приходит тайфун, жители Даньчжэня испытывали необъяснимый страх перед собаками. В период штормового предупреждения рядом с собаками все находились в состоянии повышенной готовности и, заслышав лай, дрожали от страха. В сельской местности некоторые брали собак в поход за покупками, и другие держались от них подальше, опасаясь, что те набросятся на них и покусают. Почти все считали, что даже нормальные собаки могут заболеть бешенством в период штормового предупреждения. Верили даже в то, что кошки, куры, утки, рыбы, коровы, а то и люди из-за тайфуна становятся раздражительными и беспокойными, могут сходить с ума и делать немыслимые и неразумные вещи.

Беременная кошка

Вчера моя кошка Цици внезапно пропала. Я обыскала весь двор, но не нашла ее и следа. За последние несколько лет она ни разу не уходила с этого двора. Мы с ней были опорой друг для друга, она каждый день проводила со мной, не отлучаясь даже во сне. Каждый раз, когда я просыпалась, она неизменно поднимала голову и сочувственно смотрела на меня. В темную ночь ее черные глаза сверкали особенно ярко, она могла с одного взгляда увидеть меня насквозь, умела даже читать и понимать мои сны. Осмелюсь утверждать, что она вечно будет при мне, если только я не умру. Каждый раз, когда надвигался шторм, она всегда предсказывала его раньше других, становилась беспокойной и металась передо мной, словно призывая бежать, спасая свою жизнь. Я действительно собиралась сбежать. Я не то чтобы бросала ее, я просто не могла ее забрать. Цици знала обо мне все и теперь где-то сердито от меня пряталась.

Прячущуюся кошку поймать труднее, чем рыбу в течении паводка.

Я отчаянно звала Цици во дворе, всполошила Жун Чуньтяня, Жун Сятяня и Жун Цютяня, и в придачу Жун Дунтяня, который как раз занимался забоем лягушек. Они бесились от каждого моего крика и предупреждали, что лучше бы мне заткнуться. Даже Чжао Чжунго по прозвищу Китай, сидевший в инвалидном кресле, расстроился из-за меня и изо всех сил пытался выбраться из кресла – он всегда думал, что стоит только с него встать, как он тут же и побежит.

Они выгнали меня вон.

Я уж и не помню, сколько раз они грубо выгоняли меня с этого паршивого двора. Мое положение здесь даже хуже, чем у Чжао Чжунго. Потому что они думают, что я дочь сумасшедшей, которая питалась отбросами.

Так сказал Жун Яо. Вот почему я ненавижу его.

Цицин живот раздулся, как у беременной. Если прогноз ветеринара Иня верен, через несколько дней она должна родить. Я приготовила гнездо для нее и ее будущих котят, на возвышении, где наводнение не сможет их достать. Приближалась буря, а она убежала из дома, как та сумасшедшая женщина, о которой врали, будто она моя мать, она тоже будет лежать в конце улицы, и котята в ее животе погибнут, не успев родиться.

Я обыскала все мясные ряды и не нашла Цици. Я ходила к кинотеатру, к закупочному пункту, к зернохранилищу, к универмагу, на сельхозрынок, на улицу Цилоу, к другому универмагу… Я громко выкрикивал ее имя, но кошки не было и следа.

Меня удручало, что я не справляюсь с таким количеством дел. Как досадно было, что я не могу уехать прямо сейчас. Только убравшись отсюда, я смогла бы разом решить все проблемы.

Но я все еще хотела отыскать свою Цици. Если бы она захотела, я взяла бы ее с собой. Она же не выживет без меня в Даньчжэне. Если она не уйдет со мной, то с момента моего бегства ей придется остаться в мясной лавке, там по ночам не иссякает поток мышей. Ей просто нужно будет открыть пасть и ждать – всегда найдется мышь, которая заблудится и сама нырнет прямо ей в рот. Я беспокоилась не о том, что она умрет с голоду, а о том, что она умрет от одиночества. Я искала весь день и перевернула вверх дном весь город. Но так и не нашла свою кошку. Я вернулась подавленной. Ну и ладно, она специально от меня пряталась. Я никогда ее не найду.

Цици была такая же замкнутая, равнодушная и косноязычная, как и я, и никогда не общалась с другими кошками. Даже во время течки она не уходила со двора. Укрывалась от моего взгляда, тайком забиралась на густые ветки мушмулы и пряталась там, а долгая череда котов вереницей осторожно прокрадывалась мимо под моим окном. Вскоре на дереве раздавались неразборчивые, непонятно кем издаваемые звуки. Эти коты были горазды поматросить и бросить, после случки они больше никогда не приходили к ней. А она хандрила, прямо как девушка, тихо лелея затаенную обиду, лежала возле моей подушки, ждала от меня утешения. Иногда я смотрела на нее со злорадством, осмеивала ее, презирала ее. Но чаще все же была полна сочувствия к ней. Она совсем как я, невесть какого роду-племени, над ней тоже издевались, ее тоже обманывали и презирали. Я стала относиться к ней по-доброму, давала ей лучшую еду, никогда не ругала ее. Даже если она тайно давала удовлетворение котам, игнорируя мой зов, я не сердилась на нее. Ко мне никто никогда не относился так же по-доброму. Но она ни разу не смогла забеременеть.

Женщинам, которые не могут забеременеть, больно и стыдно. С кошками так же. Когда стоматолог Цзинь был еще жив, он обошел семь-восемь народных лекарей в соседних городах и перепробовал всевозможные диковинные знахарские средства предков, лишь бы Хай Куй смогла забеременеть. Переулок Гуаньиньган, где она жила, целыми днями полнился запахом целебных трав. Поговаривали, что даже бесплодные мыши, комары, птицы и куры в этом переулке зачинали, а Хай Куй – нет. Проблема была не в стоматологе Цзине, а в ней. Стоматолог Цзинь обследовался в уездной народной больнице, и врачи сказали, что его сперма здоровее головастиков во время наводнения. Хай Куй, которая никак не могла понести, то и дело сходила с ума. Отказавшись от помощи стоматолога Цзиня, она сама изобретала множество способов, принимала кучу лекарств, даже испортила себе желудок, отчего у нее часто случался понос. И то, что вместе с ним выходило, источало насыщенный аромат лечебных трав. Когда люди еще издали улавливали запах трав, то знали, что это идет Хай Куй. Как только выдавалась свободная минутка, Хай Куй пыталась придумать способ и, не находя его, плакала. Плакала, лежа на мясном прилавке. Люди в мясных рядах смеялись над ней и даже говорили неприятные вещи. В конце концов даже у стоматолога Цзиня опустились руки. В это время на сцену выступил ветеринар Инь и вызвался помочь, заявив, что у него многолетний опыт лечения бесплодия у животных, пусть дадут ему попробовать.

Стоматолог Цзинь не выдержал такого оскорбления и накричал на ветеринара Иня, который пришел в мясную лавку уговаривать Хай Куй. Они оба вспомнили старые счеты, высмеяли внешность и обругали медицинскую этику друг друга. Дошло до того, что они стали отвешивать друг другу пинки и тумаки, сцепились так, что чуть было за мясницкие ножи с прилавка не хватились. Хай Куй сперва была не против попробовать, но увидев представление, устроенное стоматологом Цзинем в знак категорического несогласия, решила про это забыть. Забыть так забыть, и теперь Хай Куй, которая не могла зачать ребенка, решила его вырастить. Каждое утро она всегда вставала спозаранку и обходила двери станции планирования семьи, городской больницы, правительства и управления по гражданским делам, чтобы посмотреть, нет ли там маленькой корзинки со спящим ребенком, который улыбнулся бы ей, стоило подойти поближе. Однако ей свезло не так сильно, как Жун Яо, и она не сталкивалась с подобным год или два подряд.

– Почему больше нет брошенных младенцев? – спрашивала Хай Куй Жун Яо. – Это ты их всех попрятал?

Жун Яо ответил, что тоже давно не видел брошенных детей.

– Тогда отдай мне Жун Жуньцзи, я в любом случае лучше ее выращу.

Хай Куй продолжала обговаривать условия, с каждым разом становясь все щедрее и великодушнее… Но Жун Яо не уступал.

Если бы стоматолог Цзинь понимал боль женщины, которая не может забеременеть, и даже предвидел одиночество и тоску Хай Куй после своей смерти, он бы сразу разрешил ей дать ветеринару Иню попробовать. Неужели репутация настолько важна? Однако стоматолог Цзинь до самой своей смерти не соглашался.

Чтобы не дать Цици повторить боль и одиночество Хай Куй, я отвезла ее к ветеринару Иню и попросила его придумать, как бы ей забеременеть.

За последние несколько лет люди в Даньчжэне все словно сильно выросли или постарели за одну ночь. Ветеринару Иню было далеко до пенсионного возраста, но он выглядел как старикашка. Его переносица просела, отчего очки утратили точку опоры, и ему приходилось привязывать их веревочкой. При жизни стоматолог Цзинь в насмешку сравнивал ветеринара Иня с обезьяной, и, если присмотреться повнимательнее, тот и правда был капельку похож. К счастью, его большие уши сослужили ему добрую службу, они отвлекали внимание от лица. Ветеринар Инь давно перестал быть приличным человеком. Его репутация была известна даже в сельской местности. Он был не только похотливым и развратным, но и проявлял особое внимание к красивым самкам животных. В прошлый раз, когда он вылечил Цици, я испытала к нему капельку приязни, но именно что капельку. Малейшая неосторожность – и он стал бы мне врагом. С тех самых пор, как Сяо Лян, окончивший ветеринарную школу и получивший назначение на городскую ветстанцию, где проработал меньше двух лет, уволился и уехал в Шэньчжэнь, в городе остался только один ветеринар. Знания Сяо Ляна были выше, чем у ветеринара Иня, и люди в городе поговаривали, что это ветеринар Инь вынудил Сяо Ляна уехать в чужие края. Ветеринар Инь насмехался над ним:

– Этот пацан даже не может отличить у свиньи уретру от влагалища, а туда же, работу да власть захватить решил… Пусть валит и в Шэньчжэне своем сдохнет от голода!

Возле ветеринарной станции был небольшой дворик с манговыми деревьями, посаженными перед входом. Инь Лайсин – единственный, кто пахнет лекарствами, спермой и телами животных. После смерти стоматолога Цзиня ветеринар Инь стал чувствовать себя гораздо более одиноким. Он часто сидел в оцепенении или дремал на стуле в кабинете на ветеринарной станции. Странно, что от него, который никогда не пил, с недавних пор начал исходить запах спиртного.

Я принесла кошку и сунула ему под нос.

Ветеринар Инь потянулся к заднице Цици и задрал ей хвост. Гениталии кошки хвастливо предстали во всей красе и даже слегка раскрылись от натяжения. Ветеринар Инь коснулся их другой рукой, пощипывая указательным и средним пальцами…

Мне стало стыдно, и я повернулась к нему спиной.

Ветеринар Инь снял свои серые очки и оглядел меня с ног до головы.

– Моя кошка… – начала я.

Ветеринар Инь вернул мне Цици и покачал головой:

– Еще одна Хай Куй.

– Она должна забеременеть, – сказала я.

– Хай Куй тоже должна была, – сказал ветеринар Инь.

Я спросила:

– Вы сможете вылечить ее?

Ветеринар Инь решил перевести разговор на другую тему. Он выглянул за дверь, выглянул за окно, убедившись, что там никого нет, а затем с улыбкой положил мне на плечо руку, которая касалась гениталий Цици, и сказал:

– Ты подросла… и сисечки чуть-чуть подросли, прямо как у мясистой кошечки.

Я вырвалась из его рук.

Ветеринар Инь посмотрел на меня горящими глазами. Я с отвращением отступила назад. Он положил два пальца, которые касались гениталий Цици, в рот и крепко всосал, как голубое мороженое на палочке. Отвратительно.

– Так вы можете сделать так, чтобы моя кошка забеременела, или нет? – спросила я.

Ветеринар Инь сказал:

– Так-то я мог бы вылечить и бесплодие Хай Куй, но стоматолог Цзинь мне не поверил – тебе решать, сможет ли твоя кошка забеременеть или нет.

– Цици должна забеременеть. Она должна стать матерью целой толпы котят, иначе ее страдания во время течки будут напрасными.

У меня не было денег.

– Я не возьму денег, – сказал ветеринар Инь. – Деньги у меня тут уже давно ничего не решают.

Я могла полечить кошку в долг и рано или поздно вернула бы. Я сказала, что все же хотела бы заплатить ему.

– Я не только не возьму твоих денег, я дам их тебе, – сказал ветеринар Инь.

О чем это он? В глубине души я была счастлива, но не знала, что за кота в мешке продает этот хитрюга ветеринар Инь.

– Думаешь, я не вижу, что ты хочешь уехать из Даньчжэня? – спросил он. – У тебя все готово, только денег нет. Я могу тебе дать пятьдесят юаней!

Даже ветеринар Инь понял, что я собираюсь сбежать из Даньчжэня. Если я не сбегу, то с каким лицом мне здесь оставаться?

Пятьдесят юаней! Эта сумма заставила мое сердце мощно вздрогнуть, как от удара током.

Что, черт возьми, ты задумал? Я сделала полшага назад. Ветеринар Инь похотливо смотрел на меня, и каждая морщинка на его старом лице трепетала от отвратительной непристойности и гнусности. В этот момент я поняла, что он задумал. Я хотела развернуться и уйти, но Цици этого не хотела, ее передние лапки вытянулись вперед, словно она пыталась броситься в объятия ветеринара Иня.

Я колебалась. Я вспомнила Сяо Мо. Я стала винить его. Сейчас он должен был стоять рядом со мной, с негодованием глядя на ветеринара Иня.

Стоило мне отвлечься, как ветеринар Инь внезапно набросился на меня и сгреб в охапку. Цици испугалась, вырвалась из моих рук, заползла под стол и продолжала отступать, пока не съежилась в углу стены. Я сопротивлялась и с силой оттолкнула его. Но он быстро засунул несколько десятиюаневых купюр мне за пазуху, как раз между грудями, они кололись и щекотались. Не упуская момента, ветеринар Инь просунул руки поглубже и оставил их там. Схватил до чего достал и сильно сжал, нанеся поражение моим опорным пунктам. Тело внезапно стало мягким. Ветеринар Инь обнял меня и впился в мои губы своим ртом, из которого разило табаком и спиртом. У меня закружилась голова, как у овцы, медленно умирающей с перерезанным горлом, и я в дурмане закрыла глаза. Словно во сне, «Сяо Мо» сорвал с меня одежду, с силой раздвинул мои ноги… Рыба с колючей чешуей насильно проникла глубоко в меня. Все сущее рождалось и росло, стаи птиц взлетели ввысь. Мягкие водоросли вырвались из стремнины и прильнули к твердыне речного берега.

Это было три месяца назад. Никто не знал, что я пережила шторм. Нижняя часть моего тела наполнилась стыдом и болью. Мне казалось, что мое тело стало грязнее, чем паводковый поток. Я возненавидела себя и всей головой ударилась о телеграфный столб возле кинотеатра. Я ободрала лоб, хлынула кровь, а я помчалась на автовокзал. Но замешкалась возле него. Потому что я хотела знать, сможет ли Цици забеременеть. Я хотела знать, воздалось ли мне за то, что я отдала. Все эти три месяца, каждый раз, когда я проходила мимо вокзала, я чувствовала, что в маршрутном автобусе все еще оставалось свободное место, как раз у окна в последнем ряду. Оно оставалось там для меня, оно ждало, когда я его займу.

Я обратила внимание на изменения в Цици. Чудо на самом деле произошло. Выйдя от ветеринара и последовав инструкциям Инь Лайсина, я поняла, что Цици вскоре забеременела. После того как Цици спарилась с котом, невесть как оказавшимся во дворе, она успокоилась. Позднее ее соски постепенно порозовели, молочные железы увеличились, она стала осторожнее двигаться, больше спать, при этом спать ей нравилось, вытянувшись всем телом. Ее вульва налилась, покраснела и выглядела очень чувственно. Спустя месяц живот Цици начал расти. Прикоснувшись к нему, можно было почувствовать, как шевелится плод. Я была очень рада. Цици лежала в моих объятиях, ее счастью можно было позавидовать. Теперь она вот-вот должна родить. Я хотела сообщить Хай Куй эту радостную весть, но забыла обо всем, едва переступив порог.

Видимо, я тоже беременна. В последнее время ощущения в животе были странные, я много и часто писала, меня тошнило, а после рисовой каши рвало, часто тянуло на кислое, так что однажды ночью я в один присест выпила целую бутылку уксуса, которую нашла на кухне. Предположение Хай Куй добавило мне сомнений. Действительно ли у женщины, которая никогда не была беременна, такой хороший нюх?

Что мне делать?

Я колебалась, стоит ли напоследок зайти к ветеринару Иню. Во-первых, после того, как я уеду из Даньчжэня, я надеюсь, что он поможет мне позаботиться о Цици; во-вторых, между делом хотелось сообщить ему, что я, возможно, беременна, что куда страшнее тайфуна. Я хочу видеть, как на эту новость отреагирует его отвратительное лицо.

Тот, кто извещал о тайфуне

Раньше у меня была сестренка. Но она утонула, когда ей было пять лет. В том году, еще до тайфуна, на Даньчжэнь обрушились проливные дожди. Улицы были полны воды. Река Даньхэ также быстро вышла из берегов, затопив берега. Жун Яо был занят прочисткой городской канализации и поручил сестренку мне, строго-настрого наказав мне держать ее дома. Она была возле меня все утро и слушала мои выдуманные истории. Жун Яо подобрал ее у дверей аптеки «Шоудэ» на улице Чжэньчжудацзе; в тот момент она, казалось, была размером с его ладонь. В свои пять лет она все еще не говорила, а на правой ноге у нее от рождения было всего два здоровенных пальца, ходила она неуверенно, покачивалась, за нее все время было неспокойно – вот-вот упадет. Она всегда была очень тихой, и в тот день тоже. Она сидела, выпрямившись, на скамеечке, попросив себя причесать. В ее волосах спрятались две вши, которых я поймала и утопила плевком. Но когда я отлучилась в туалет, сестра вдруг исчезла.

А Жун Яо, который раскапывал канализационный слив напротив аптеки «Шоудэ» на улице Чжэньчжудацзе, нагнулся и вытащил из воды какой-то мягкий предмет, который напугал его. Это был маленький трупик. Длинные волосы закрывали лицо. Жун Яо, повидавший тысячи трупов, не осмелился приподнять волосы, чтобы взглянуть на лицо ребенка, только в ужасе кричал: «Чей это ребенок?» Когда я выбежала из дома, вокруг трупика уже собралось много людей. Жун Яо дрожащими руками приподнял мертвые волосы, открывая красивое нежное личико. Она так и не закрыла глаза, спокойно смотрела на меня и улыбалась.

Жун Яо издал душераздирающий вой, и, прежде чем он успел стереть с лица печаль, налетел тайфун. Прошло шесть лет, а я так и не поняла, как она умудрилась опередить ветер и добраться от дома до улицы Чжэньчжудацзе всего за несколько минут. Более того, она умерла там, где ее подобрал Жун Яо. Ушла туда, откуда и пришла. Короткая жизнь, не самый счастливый процесс, может быть, она даже не успела запомнить наши с Жун Яо лица. О сестренке уже давно не вспоминали, но я никак не могла стереть из памяти ее лицо – хотя почти забыла, как она выглядела и с какой стороны у нее было черное родимое пятно – слева или справа; но она была очень красивой. Каждый раз, когда приходил тайфун, я всегда видела лицо сестры, которая улыбалась и плыла на ветру. Никто не знал о том, как мне страшно. Я боялась ее так же, как тайфуна.

Возможно, даже Жун Яо уже забыл мою сестренку. Каждый раз накануне шторма он становился самым занятым человеком в городе. Он городской уборщик, а еще глашатай тайфуна. Первое – его работа, второе – его хобби. Пусть даже впоследствии он вышел на пенсию, он все равно отказался покидать пост, занимаясь тем, что ему нравилось, неизменно в течение десяти лет. В руках он держал две вещи, которых не было больше ни у кого: огромную метлу, связанную из бамбуковой щепы, и ручной мегафон. Каждый раз в период штормового предупреждения он ходил по улицам и переулкам, оглашая на каждом углу профилактические меры, новой малярной кистью обновлял линию охранения от паводка, напоминал равнодушным и небрежным, что окна должны быть починены, все ценные вещи – еда, ткань, угольные брикеты, шкафы и кровати – перенесены повыше, а цветочные горшки и всякую всячину с балконов нужно убрать в безопасное место… Буря как менструация, она приходит не в точно установленный день. Для нее нормально наступить днем раньше или днем позже. В этом году шторм пришел позже, чем в предыдущие годы. Все уже заждались, даже думали, что он и не придет вовсе.

– Жун Яо, куда делся шторм в этом году? – с тревогой спрашивали люди. Как будто если буря не придет, не знали, как дальше жить.

– Так он же не родич мой, откуда мне знать? – отвечал Жун Яо.

Иногда он называл Тихий океан, Южно-Китайское море, залив Бакбо, остров Хайнань и даже Филиппины и Гавайи. Шторм уже давно стал ему привычным. Но из-за шторма он приходил в необъяснимое волнение. Когда налетал тайфун, ему как будто вливали куриную кровь – он начинал прыгать вверх-вниз, словно ждал, что тайфун подарит ему что-то, а еще – что тайфун уничтожит его. Пришествие тайфуна становилось для него грандиозным праздником. После ухода тайфун оставлял по всему его телу следы своего пребывания – либо пораненное лицо, либо сломанную руку. Позавчера осколок стекла на ветру поцарапал ему лицо, а в прошлом году пальма с грохотом рухнула прямо ему на поясницу. Но он совсем не боялся, даже получал от всего этого удовольствие.

Каждый раз Жун Яо ломал голову, стараясь придумать шторму красивое название, например «Сакура», «Азалия», «Роза», «Капок», «Пион», «Бегония», «Одуванчик»… Всё в честь цветов. Жун Яо объяснял:

– Я им имена даю, потому что вот пройдет человек – оставит след, гусь пролетит – оставит крик, а тайфун пройдет – оставит имя. Кто-то должен давать тайфунам имена.

У Жун Яо была такая власть, и я впрямь надеялась, что однажды очередному тайфуну присвоят мое имя, чтобы тайфун от моего имени пронесся по всему миру. Но на этот раз Жун Яо назвал невесть когда грядущий тайфун именем Хай Куй, Актинией, к вящему негодованию всего города.

Женщины в городе не могли смириться с тем, что кто-то заслужил больший почет, чем они. Они спрашивали, на каком основании он назвал тайфун в ее честь?

– Она же умирает, – отвечал Жун Яо. – Если в следующем году вы будете умирать, я назову тайфун и в вашу честь.

– Тайфуны должна именовать Государственная метеослужба, – сурово и праведно возразил метеоролог Сморчок Хэ, вступившись за авторитетные правила.

– Государственная метеослужба не справится с делами Даньчжэня… – ответил Жун Яо. – Если бы в Государственной метеослужбе знали, что Хай Куй умирает, они бы со мной согласились.

– То, что ты сказал, не считается, – заявил Сморчок Хэ, а затем обернулся к окружающим. – То, что сказал Жун Яо, не считается, главное это то, что скажет Государственная метеослужба.

Никто не хотел разводить с Жун Яо бесконечный спор. Да и никто не относится к названию тайфуна так серьезно. Ветер как пришел, так и уйдет, и в следующем году придет опять. Более того, дать свое имя тайфуну – невелика слава.

Жун Яо поднялся на верхний этаж главного правительственного здания, самого высокого здания в городе, прислушиваясь к ветру, сосредоточенный, как птица, которая ждет, когда всплывет рыба. Метеоролог Сморчок Хэ как раз находился в городском правительстве и кричал на Жун Яо:

– Ни черта ты не знаешь! Если ты слышишь шаги тайфуна, на кой ляд тебе еще и метеоролог?

Жун Яо не обращал на него внимания, он приладил длинную коническую бумажную трубку к правому уху, обернулся лицом к югу, сосредоточенно ловя информацию о ветре, – и так с полудня до вечера. Эту трубку он сворачивал обязательно из «Жэньминь жибао» – трубка, свернутая из других газет, влияла на его слух, мешала слышать как следует, так что он сам в себе сомневался. Когда уже никто не обращал на него внимания, он взволнованно и громко объявил с крыши:

– Тайфун пришел! Я увидел его тень! Он похожа на старуху, сильно воняет, но это хотя бы женщина.

– И куда ж он все-таки пришел? Где это, черт возьми, находится? На хребет Уялин или в деревню Дяогуй?

Жун Яо уверенно утверждал, что «Актиния Хай Куй» уже пришел в Даньчжэнь, уже протиснулся в наши тела, прощупывая нас изнутри и снаружи.

Все инстинктивно запаниковали. Местные уже хорошо были осведомлены о тайфунах и должны бы привыкнуть к ним, нет нужды устраивать переполох, как девственницы.

– Теперь мы можем лишь отдать себя ему на растерзание, и он рассечет нас на девятью девять восемьдесят один кусок.

Жун Яо всегда первым оглашал пугающие новости. Не было нужды ничего расписывать, все уже видали штормы, но никто не мог ничего поделать.

Сморчок Хэ опровергал слухи и говорил, что полагаться надо на то, что передают по центральной радиостанции.

Однако каждый раз, когда надвигался шторм, до центральной радиостанции оказывалось длинной плетью не достать, им было совершенно не до нас. Или там в принципе не знали, что на свете существует город Даньчжэнь.

Жун Яо продолжал прислушиваться к ветру. Каждые полчаса он сообщал слушателям о том, что там происходит. Стоя на крыше правительственного здания в ожидании порыва ветра, он был очень похож на клоуна. Казалось, он призывно махал тайфуну рукой, как будто призывал духов, он с угодливым видом нарочно пытался зазвать тайфун в Даньчжэнь. Я предупреждала его, что если бы не он, тайфун вообще никогда бы не добрался до Даньчжэня.

Жун Яо, казалось, не понял меня. Он взглянул на меня и холодно сказал, что каждый должен узнать шторм – они пережили бесчисленные штормы, но никогда по-настоящему не знали штормов, они думали, что это просто шторм, а на самом деле – да где же «просто»?

«Неужели ты единственный, кто знает шторм?» – подумала я про себя.

Однако за последние несколько лет Жун Яо действительно тысячи раз описывал нам штормы, в том числе те, что пережил в море и что видел на острове. Тайфун может снести поезд и перевернуть вверх дном целое море. В 1944 году, во время тайфуна, японский истребитель планировал атаковать американских военных, но был унесен ветром в Даньчжэнь и разбился на хребте Уялин, и его останки до сих пор лежат там. В свое время шторм сорвал Жун Яо с палубы военного корабля и свирепо швырнул в море. Если бы рядом как раз не проплывал сампан, море так бы и поглотило его. Конечно, он всего лишь бахвалился перед нами, никто его слов не подтвердил. А вот то, что на его левой руке не хватало трех пальцев, это факт. Говорят, что это тоже было связано со штормом, но он по сему поводу пояснений не давал. Он привык поднимать левую руку, чтобы определить направление и силу ветра, поэтому можно было сделать вывод, что чувствительность его левой руки выше, чем у правой.

Первым, что касалось ветра, была левая рука Жун Яо.

– Раз в год шторм омывает Даньчжэнь, – говорил Жун Яо. – Здесь слишком грязно. Иногда он походя забирает парочку людей, которые должны умереть. Шторм здесь для того, чтобы сводить счеты! Те, кто совершил зло, должны бояться. Не будь тайфуна, в их сердцах уже давно не стало бы трепета.

Он верно сказал. В последние годы, хотя «культурная революция» давно закончилась, сердца людей будто сильнее озлобились. Воровство, разврат, отравления, вуайеризм, козни, клевета, мошенничество, похищения, грабежи и убийства шли бесконечным потоком. Становилось все больше помешанных на деньгах людей, они переставали сдерживать паводок в собственной душе, на всех лицах то и дело мелькала тень зла. Кто-то подстрекал студентов бросать учебники и мчаться в Шэньчжэнь; кто-то выкапывал больных свиней и крупный рогатый скот, которые были похоронены уже как пару дней, чтобы готовить и продавать фрикадельки; кто-то утверждал, что заметил странное и жуткое явление: ночью воды реки Даньхэ обращались вспять и обнажалась тьма-тьмущая водных чудовищ, которые шли против течения, могучие, но молчаливые; в деревне Яндуцунь и деревне Улунцунь нагло производили поддельную водку «Маотай» и сигареты «Хунмэй»; старый монах, который утверждал, что он из храма Шаолинь, ходил взад-вперед с ручной крысой[17] по проспекту Наньяндацзе, говоря, что он распространяет Дхарму; за одну ночь стена вокруг здания правительства оказалась покрытой не сулящими добра реакционными лозунгами, и Ли Цяньцзинь первым делом помчался в уездное правительство поднимать шум и жаловаться на несправедливость, заявив, кто-то подражал его почерку, чтобы тем самым подставить его как сторонника восстановления «культурной революции»; в чашаньском госхозе несколько хулиганов открыто объявили, что собираются ограбить банк; кузнец Гао Дафу и его сын Гао Сяоцю тайно разработали машину для печатания денег и фальшивыми купюрами фактически обманули все повидавших и умудренных опытом торговцев мясом; более десятка человек из Даньчжэня ушли за предсказателем из Сунчжэня, известным как «всепознавший духовный отец», они распускали слухи и собирали людей на восстание. Во время тайфуна и наводнения он воспользовался неподготовленностью людей и захватил правительство Сунчжэня, распахнул двери психиатрической больницы и освободил триста восемнадцать сумасшедших, после чего открыто основал «Китайскую Божественную Военную Империю». В результате органами общественной безопасности было подавлено и арестовано более трехсот последователей мятежника, в том числе первый министр, министры, уездные начальники, главнокомандующие и императорские наложницы в количестве семьдесят с лишним штук, девять из них были казнены без промедления, а пятеро заключены в психиатрическую лечебницу…

…Буря, скоро грянет буря, заклокочут злые волны, всюду будут смрад и дым. Если тайфун приходит для того, чтобы свести счеты, то одного раза в год далеко не достаточно. Но кто же должен умереть? Хай Куй разве что много собак убила, но не совершила никаких преступлений, за которые ей стоило бы умереть, она не была порочной, не была коварной, неужели умереть должна именно она? В городе куда как много людей, заслуживших смерти больше, чем она, по крайней мере, ветеринар Инь точно злобнее нее.

Вечером я услышала запах моря, принесенный ветром, а в небе увидела бесчисленные голубые штрихи. Го Мэй права, у тайфунов действительно есть запахи и цвета.

Каждый мог ощутить, что это гигантское чудовище тайфун направило шаги к Даньчжэню. Метеоролог Сморчок Хэ наконец-то получил от начальства уведомление, что в Южно-Китайском море сформировался тропический шторм под кодовым названием «Гуава» с силой ветра двенадцать баллов в центре и не менее восьми баллов на подходе к этому уезду.

Атмосфера в городе внезапно стала напряженной. Как будто все было ненадежно, как будто со всем были застигнуты врасплох, как будто дома вот-вот будут с легкостью сровнены с землей.

– Наконец пришел «Хай Куй»! – словно скинув с плеч тяжелое бремя, с облегчением сказал Жун Яо метеорологу Сморчку Хэ. – Он не «Гуава» зовется, а «Хай Куй».

У Сморчка Хэ не было времени спорить с ним, он со всех ног помчался на радиостанцию и объявил новости о тайфуне на весь город. Как будто если даже один человек не будет оповещен о приближении бури, это станет его личной ответственностью.

– Вам не нужно так волноваться, может, этот тайфун окажется как Хай Куй – неповоротливым и медлительным, – язвительно усмехнулся кто-то. – А еще может быть, что у него, как и у Хай Куй, случится сердечный приступ, так что он случайно упадет да и кончится на полпути, до ручки дойдет раньше, чем до Даньчжэня.

Жун Яо медленно спустился с главного здания правительства и беззвучно ушел. Когда он проходил мимо меня, казалось, он не увидел меня своим левым глазом. Его правый глаз был направлен прямо на меня, но, к сожалению, он не видел, глазное яблоко было мертво. Другие называли это «стеклянным глазом». Это была «награда», выданная ему войной. Я хотела сказать ему, что завтра рано утром отправлюсь в уездный центр, сяду на поезд в город и уеду отсюда до того, как начнется шторм, может быть, навсегда. Он никогда больше меня не увидит. Хотя я не собиралась благодарить его лично за то, что вырастил и воспитал меня, я все равно хотела сообщить ему новость о своем отъезде. Я должна была сказать ему, неважно, чем руководствуясь – разумом или чувствами. Я даже хотела назвать его папой при всех, чтобы доказать, что я не бессердечная и несправедливая бунтарка. Но он меня не видел. Или притворился, что не видел.

Взглядом я проследила, как он прошел через баскетбольную площадку, магазин соломенных шляп, направился на юг и бесшумно исчез в конце улицы Цилоуцзе.

На улицах поднялась суета. Тусклые уличные фонари зажгли заранее. Мыши бессовестно разбегались по округе. Лао Чжан, охранник правительственного здания, тоже почувствовал ежегодное напряжение и собирал вещи со стонами и вздохами, как будто он был полностью ответственен за последствия шторма. Я подошла к автобусной станции и спросила кондукторшу Ли Сянъян, которая как раз мыла овощи и готовила еду, отправится ли завтра маршрутный автобус в нормальном режиме? Ли Сянъян с уверенностью сказала, что раз тайфун еще не пришел, то нет причин прекращать работу. Я сообщила ей, что тайфун прибыл в Даньчжэнь. Ли Сянъян протянула руку и поманила ветер, будто бы почувствовала разницу, кивнула и сказала: такой ветерок для автобуса считай что ничто. Я успокоилась. Я сказала, что бронирую билет до центра уезда на завтрашнее утро и теперь могу заплатить. Ли Сянъян ответила, не надо торопиться, мы поговорим об этом завтра утром – приближается тайфун, мало кто выйдет на улицу, а ты выйдешь? Я сказал, что да.

– Жун Яо знает? – осторожно спросила Ли Сянъян.

– Он согласился, – подумав, сказала я. – Даже дал мне денег на дорогу.

Я солгала. Но Жун Яо в прошлом году сказал мне: главное, чтобы у тебя были деньги на дорогу, а так мне все равно, куда ты поедешь.

Ли Сянъян перестала мыть овощи и с сомнением спросила:

– Тайфун идет, как он мог согласиться, что ты поедешь так далеко?

– Пока же раннее предупреждение, – сказала я. – Тайфун меня не догонит…

– Если он действительно согласен и у тебя есть деньги, я оставлю для тебя билет, – сказала Ли Сянъян.

Я втайне обрадовалась и спросила ее:

– Ты хочешь спросить Жун Яо лично?

– Он придет, чтобы сообщить мне новости о тайфуне, – ответила Ли Сянъян.

За пять лет у меня было четыре неудачных побега. Однажды я села в автобус, который ехал в уездный центр, и меня выгнали из него возле хребта Могулин, меньше чем в километре от города, за безбилетный проезд. Второй раз дело было в сумерках, когда я шла на север вдоль дороги, ведущей к уездному центру, автобусы и машины проезжали мимо меня снова и снова. Я не поднимала на них глаз. Я пряталась в клубах пыли, которые они поднимали. Но меня догнал Жун Дунтянь и отконвоировал обратно в Даньчжэнь. Третий раз был три года назад, тоже летом, до прихода тайфуна или даже до начала периода раннего предупреждения, я купила билет в уездный центр на единственные шесть юаней, который завалялись у меня в кармане. Но прежде чем я успела сесть в автобус, меня перехватил на станции Жун Яо. Он стоял у дверей автобуса, как билетный контролер. Меня зажало в толпе, и я не заметила его. Когда я ступила в дверь правой ногой, он меня и схватил. Не говоря ни слова, он потащил меня домой. Это точно Ли Сянъян меня заложила. Она была единственным кондуктором и контролером на автобусной станции, естественным рубежом, и легко избавиться от нее не было никакой возможности. Когда я ее ненавидела, я надеялась, что она умрет, или что кто-то из ее семьи умрет, и она не сможет выйти на работу. Но она была добрым человеком, никогда не задирала нос, и даже если другие на нее ругались, она не сердилась. Мне стало стыдно ненавидеть ее. Четвертый раз был два года назад, на третий день после того, как Жун Яо объявил штормовое предупреждение, тайфун уже дошел до Даньчжэня, ветер достиг пяти баллов и полил дождь. Ветер и дождь все усиливались. Обычно рейсовый автобус в уезд должен был прекратить работу. Но на этот раз по неизвестной причине он продолжал курсировать. Проходя мимо станции, я обнаружила, что кондуктором и контролером была не Ли Сянъян, а тетя Чэнь, которая обычно отвечала за уборку. Это была редкая возможность, поэтому я купила билет. Тетя Чэнь меня не знала. Я села в автобус, людей в салоне было немного, я забилась в дальний угол, и меня никто не узнавал. Автобус выехал из Даньчжэня и пошел по государственному шоссе 324. Я была взволнована и вместе с тем беспокоилась. Поскольку у меня в кармане не осталось денег, я прикинула, как буду побираться, спать под мостом, собирать объедки, карабкаться на поезд… Но если только я увижу маму, все эти приключения того стоили. Дождь усиливался, и автобус ехал очень медленно. Медленно – не страшно, просто продолжал бы ехать. Но вскоре автобус остановили. Двери открылись, и внутрь ворвался похожий на мокрую курицу человек. Он откинул со лба длинные волосы, и я узнала его. Это был Жун Сятянь. Он тоже сразу заметил меня. Подошел прямо ко мне, схватил за шкирку и выволок из салона. Автобус снова пустился в путь. Жун Сятянь потащил меня обратно против ветра, под дождем. Его руки были такими сильными, что он почти бежал, неся меня за руку. Дождь хлестал по нашим лицам, на нас невесть откуда падали ветки. Повсюду под ногами мчалась вода, шоссе превратилось в реку. По пути Жун Сятянь повторял только одну фразу: «Бежать из дома без денег, ты смерти ищешь?»

Позже Жун Сятянь и Жун Дунтянь по очереди предупредили меня, что у девчонки, которая живет на улице без гроша в кармане, может быть только три исхода: первый – ее изнасилуют и убьют, а ее тело выбросят в какой-нибудь глуши; второй – она умрет от голода, холода и болезни, а труп сожрут дикие собаки; третий – ее похитят и продадут в место еще страшнее Африки, откуда она никогда не вернется.

– Есть ли четвертый исход? – спросила я их. – Например, я действительно найду маму и заживу как принцесса?

Они вечно отвечали презрительным тоном:

– Чушь какая.

С прошлого года я стала мыслить более зрело. У меня должно быть достаточно денег на дорогу. На ветеринаре Ине я наконец-то заработала солидную сумму. На этот раз я должна добиться успеха.

Я поспешила домой собирать вещи.

Простенький багаж. Ларчик из бамбукового лыка – подарок Жун Яо мне на двенадцатилетие, я два года ходила с ним в среднюю школу. В ларчик я складывала все женские секреты – дневники, письма, розовые шорты, гигиенические прокладки, черный бюстгальтер… Кроме них больше и не набралось вещей, с которыми стоило бы пуститься в дальние дали. Я запихнула их все в синюю матерчатую сумку.

Я купила ее у молодой яоской женщины в позапрошлом году. В тот день тайфун ушел еще не до конца, и манговые деревья по всей улице все еще демонстративно раскачивались. День клонился к вечеру, мимо кинотеатра проходила женщина, и по ее одежде было видно, что она из народности яо. По ее словам, ее муж сбежал из дома после ссоры. Она приехала из Гуйчжоу, чтобы найти его, собиралась вообще-то в Гаочжоу, но заблудилась и забрела в Даньчжэнь. На спине она несла дочь, которой было чуть больше года, а дома осталось еще пятеро детей. Ребенок на спине был очень красивый, с блестящими глазами, и не плакал, несмотря на голод. Она ушла из дома больше года назад, обыскала все семнадцать уездов, и у нее не осталось денег. Она хотела продать все ценные вещи, которые были у нее при себе, вроде серебряных украшений на голове и руках. Женщины в городе нарочно держали цену очень низкой, и после того, как получили серебряные украшения, начали состязаться друг с другом и зазнаваться. Кто-то хотел купить ее одежду из домотканого полотна и оригинальную шапку. Но она отказалась, объяснив, что это ее самое красивое платье и шапка, и если она их продаст, муж будет ее ругать. Я же присмотрела ее синюю матерчатую сумку. Эта сумка сопровождала ее в пути по семнадцати уездам и по-прежнему оставалась чистой и совершенно новой. Красивые узоры и тонкая работа восхитила даже городских портных. Женщина просила три юаня. Я дала четыре юаня и сверху обычную матерчатую сумку, и купила у нее синюю. Хай Куй не понравились украшения яоской женщины, но у нее потекли слюнки при виде девочки у нее на спине, она накупила кучу печенья и сладостей и завалила ими ребенка, отчего та смеялась без удержу. Она сказала людям: «У нее в семье еще пятеро детей. Было бы здорово, если бы она захотела продать этого ребенка. Я готова обменять ее на пять золотых зубов». Но она не смела начать разговор, не обдумав его как следует. Кто-то помог ей с этим, но женщина из яо категорически отказалась и настороженно повернулась, чтобы уйти. Хай Куй быстро пояснила, что «всего лишь пошутила». Хотя лицо яоской женщины было смугловато, она выглядела очень красивой и кроткой, и грудь у нее была богатая. Хай Куй тихо показала на нее ветеринару Иню. Тот взглянул издалека и не дал никакого ответа. Хай Куй знала, что он не имел ничего против. Но женщина из яо не захотела, она хотела продолжать поиски мужа. Женщины шушукались, перебивая друг друга, и она поняла, что здесь не стоит оставаться надолго. Несмотря на приближавшуюся ночь, она поспешно пересекла улицу Цилоуцзе и поспешила на юг по улице Чжэньчжудацзе.

Как только женщина из яо ушла, Хай Куй высмеяла ветеринара Иня за безынициативность, мол, такая годная женщина и вот так ее ветром унесло. Ветеринар Инь скривил презрительную гримасу и ехидно ответил:

– А ты чуть из кожи вон не вылезла, только чтобы заполучить ее дочь.

Хай Куй сперва собиралась пригласить яоскую женщину погостить в ее доме несколько ночей, но поспешный уход той застал ее врасплох. В ту ночь она патрулировала улицы и переулки, надеясь, что найдет яосок, мать и дочь, оставшихся ночевать на улице. Но те исчезли без следа.

Местонахождение женщины из яо было неизвестно, а об украшениях, которые она оставила в Даньчжэне, частенько с восторгом рассказывали и сейчас, да и про мою синюю сумку вспоминали. Теперь и я хотела вместе пройти с ней долгий путь.

Я как раз занималась своими делами, как домой к нам примчался метеоролог Сморчок Хэ. Он тяжело дышал и от волнения не сразу смог заговорить, рыча и размахивая руками, пытаясь нам что-то сообщить.

Жун Чуньтянь готовил газировку на другой стороне дома; Жун Сятянь развешивал фонарики и вымпелы, готовый в любую минуту встретить прибытие невесты Ли Дань; Жун Цютянь, кажется, ничего не делал, он сидел в самой убогой боковой комнате и писал письмо – его письма никогда не кончались. Жун Дунтянь на предельной скорости резал и свежевал лягушек, в свое время он пытался деньгами соблазнить меня себе в помощь, но я категорически отказалась. Прибытие Сморчка Хэ насторожило его, и он вышел ему навстречу, размахивая сверкающей бритвой.

– Быстрее бегите… спасать… Жун… Яо! – В горле у Сморчка Хэ как будто застряла лестница, и звук выходил из нее, карабкаясь по ступеням.

Жун Дунтянь не поверил или не понял и потребовал, чтобы Сморчок Хэ выразился яснее.

– Жун Яо Хай Куй раздавила… в лепешку! – Сморчок Хэ вложил в это столько усилий, что даже выплюнул из глотки лестницу.

Я отчетливо услышала – сейчас «Хай Куй» обозначало не название тайфуна, а человека.

Все четверо братьев стояли перед Сморчком Хэ, сомневаясь в услышанном, и в то же время не в силах вообразить подобное. Они остолбенели так, что никто не издал ни звука.

– Хай Куй раздавила Жун Яо… так что аж брызнул! – повторил Сморчок Хэ, активно жестикулируя.

Четверо братьев на мгновение заколебались, словно вообще не верили тому, что сказал Сморчок Хэ. Ему не следовало в такое время выдумывать для них абсурдную драму. Будучи официальным метеорологом, он просто пришел сообщить, что приближается тайфун. Все об этом знали, поэтому вернулись на прежние места и, не теряя ни секунды, занялись каждый своим делом.

Сморчок Хэ повернулся к сидевшему в доме Чжао Чжунго и заорал:

– Они мне совсем не верят! Бесчувственные, бросают на произвол судьбы, никакого почтения к старшим, никакого сострадания! Жун Яо, поди, уж насмерть придавило – я ж его еще спасал, да сил у меня меньше, чем у муравья, я даже хайкуеву ногу не сдвину.

Чжао Чжунго долгое время не осмеливался рта раскрывать перед Жун Чуньтянем и остальными, даже смелости взглянуть на них у него не хватало. Но в этот момент море вдруг стало ему по колено, он взревел хриплой белугой и приказал:

– Вы, четверо, пятеро, сукины дети, а ну помогите ему! Спасите его!

От хриплого вопля Чжао Чжунго крем для лица выскользнул из моей руки на землю, стеклянная баночка разбилась. Крем разбрызгался. Эту баночку крема мне подарил ветеринар Инь, она была из Гонконга, а на крышке напечатан портрет Терезы Тенг. Это был экстра-подарок сверх излечения Цици от бесплодия. Мне не хотелось расходовать крем одним махом, я подсчитала, что при экономном использовании его хватит на три зимы. Я часто доставала его, чтобы посмотреть на Терезу Тенг, моя прическа всегда была как у нее. Я считала, что матери должны быть такими, как она. В тот момент, когда мама увидит меня, я буду одета в брюки-клеш, чтобы она не смела смотреть на меня свысока за то, что я явилась из глубинки. Но вылитую воду не соберешь. Крем тоже собрать не получится. Он забрызгал ножки кровати, тапочки и разбросанные в хаосе книги. Аромат сразу наполнил комнату. Мое сердце сжалось, и я отчаянно втягивала в себя воздух. Чтобы аромат не вырвался наружу, перед выходом я закрыла все двери и окна.

Чжао Чжунго сидел в инвалидной коляске, как свирепый Кинг-Конг, изо всех сил пытаясь встать, но не мог выпрямить спину. Поэтому ему оставалось лишь разевать рот и рычать с крайне злобным видом. Я не понимала, как в Чжао Чжунго собралось столько мужества и мощи? Неужели приближавшаяся буря наполнила его старое тело новой силой?

Тайфуны действительно могут придать людям сил. Осенью прошлого года Кривого Ли, владельца магазина гробов в переулке Чжимафан, прибило балкой, которая упала с крыши его собственного дома. Он впал в кому на полмесяца, жизнь в нем поддерживали рисовым отваром, он превратился в овощ. В Даньчжэне есть несколько незаменимых персон, и Кривой Ли был одной из них. Он делал гробы, и делал по-настоящему хорошо. Если бы он умер, Даньчжэнь остался бы без гробовщика. Все врачи в здравпункте говорили, что у Кривого Ли было сильное сотрясение мозга и он находился в тяжелой коме, сознание полностью покинуло его, и он определенно больше не очнется. Однако пробудил его восьмибалльный тайфун. Очнувшись, он бранил тайфун, сказав, что тот переворошил ему все внутренности, причиняя боль и доводя до белого каления. Но в итоге он разве что ослеп на левый глаз и стал относиться к деньгам более серьезно. Он признавал только деньги, а не людей. Если денег было недостаточно, то независимо от того, насколько особой была ситуация, независимо от того, кто умолял, он скорее разломал бы гроб, чем позволил бы унести его из лавки.

В прошлом году Лао Дай из лавки серебряных украшений от своей хвори смертельной уже едва дышал, вот-вот дух готов был испустить. Его дети и внуки стали готовиться к похоронам. Но когда налетел тайфун, он внезапно встал с больного ложа, сел за стол как ни в чем не бывало и с воодушевлением взялся за работу, смастерив пару изысканных серебряных сережек для Дин Мэйлин из кредитного кооператива. Только спустя два месяца после отступления тайфуна он увял, как сдувшаяся подушка безопасности, упал на землю и испустил дух.

Иногда тайфуны приносят вести о смерти. Сунь Ну, цирюльник в государственной общественной парикмахерской, стал штатным государственным работником, заступив на должность отца. Его отец пользовался в Даньчжэне хорошей репутацией, но Сунь Ну не отличался сыновней почтительностью, поэтому, хотя головы он брил лучше всех в городе, жители не желали у него бриться. Только деревенские, не знавшие всей подоплеки, усаживались перед его рабочим креслом. Некоторые клиенты, узнав, что он и есть тот печально известный непочтительный сын, прерывали бритье на середине и в гневе удалялись. Отец Сунь Ну рано потерял жену и один воспитывал ребенка. После выхода на пенсию он жил в деревне Чантанцунь, недалеко от города, в доме из кирпича и черепицы, пять лет был прикован к постели болезнью, и ухаживали за ним соседи. Сунь Ну ни разу не вернулся навестить своего старого отца. Причина в том, что тот не был ему родным отцом.

– Он один тебя на ноги поставил, и все еще не родной тебе отец? Тогда кто тебе родной отец? – спросил как-то Жун Яо Сунь Ну.

– Это мать мою спрашивать надо, – отвечал Сунь Ну.

Жун Яо разозлился, схватил лопату и пошел вверх по хребту Уялин, чтобы разрыть могилу матери Сунь Ну: пусть-ка тайфун разбудит то, что от нее осталось, и она сама скажет Сунь Ну, кто же был его родным отцом. Глядя на кости своей матери, Сунь Ну не издал ни звука. Жун Яо поднял было лопату, чтобы одним ударом ухлопать Сунь Ну и там же и прикопать. Но Сунь Ну сказал, что нужно подождать, ведь тайфун еще не пришел. Жун Яо положил лопату и ответил:

– Что ж, подождем.

Все в городе понимали, что Сунь Ну ждал тайфуна, чтобы тот снес дом, который похоронил бы его отца. В прошлом году тайфун пришел, посреди ночи вынес прочную дверь комнаты Сунь Ну, разнося по комнате смрад. Вонь била прямо ему в лицо, волна за волной, не давая спасу. Сунь Ну принюхался и понял, что это был запах его отца, запах мертвеца. Несмотря на дождь и ветер, он бросился домой и обнаружил, что отец наконец умер в своей постели, залитый фекалиями и мочой, а дом ходит ходуном и вот-вот рухнет. Не слушая уговоров соседей, Сунь Ну вошел в комнату, опустился на колени и тщательно выбрил голову отца, пока она не заблестела. Обрив ему голову, он пошел закрыть дверь, а затем вернулся к отцу. Соседи говорили, что налетел порыв ветра… Они увидели бесчисленное количество черных рук, спрятанных внутри ветра, которые рушили дом и хоронили отца и сына вместе. Спасать их было поздно, да и некому было спасать. Сейчас дом превратился в заросшую травой могилу.

Когда Чжао Чжунго заорал, Жун Чуньтянь и остальные застыли как вкопанные. Они растерянно переглядывались, не зная, что делать.

Чжао Чжунго откинулся назад, развернулся и, с бешенством колотя по колесу коляски, выругался:

– Все вы тут выблядки!

От гнева лицо Чжао Чжунго исказилось, как у разъяренной дикой собаки, готовой наброситься на них в любой момент.

Жун Чуньтянь отступил назад, махнул нам рукой и громко сказал:

– Пошли!

Я последовала за Жун Чуньтянем и остальными в переулок Гуаньиньган. Крики Хай Куй были слышны издалека. Мы друг за дружкой вошли внутрь. На творившееся там невозможно было смотреть без ужаса. На повороте лестницы жирное тело Хай Куй намертво придавило Жун Яо, верхняя часть ее одежды свалилась, и два гигантских шара из плоти на ее груди выпали наружу. Очевидно, Жун Яо тащил Хай Куй на спине вверх по лестнице, но его раздавило ее весом. Каждый год во время тайфуна первый этаж ее дома заливало водой, и, если ее не поднять на второй этаж, то она может утонуть. Хай Куй навернулась тоже неслабо, ударившись лбом до крови. Жун Чуньтяню было неудобно ступать, он не мог подняться по лестнице, так что, стоя внизу, командовал Жун Сятянем и Жун Цютянем, чтобы они передвинули Хай Куй. Стоило Жун Сятяню коснуться ее руки, как она пронзительно заверещала, напугав его. Правая рука Хай Куй была вывихнута, а левая – зажата под телом Жун Яо, так что пошевелиться было невозможно. Жун Цютянь, сложив руки на груди, рассматривал эту картину и размышлял, как убрать Хай Куй. Сморчок Хэ все поторапливал нас сделать что-нибудь, а не то Жун Яо скоро конец настанет. Жун Яо еще дышал, бессильно стонал и беспомощно трепыхался. Жун Дунтянь схватил Хай Куй за ступню и попытался оттащить. Но она не сдвинулась ни на волосок. Жун Дунтянь не сдавался, обхватил лодыжку Хай Куй и изо всех сил потянул. Его руки, измазанные в лягушачьей крови, были слишком скользкими, чтобы ухватиться достаточно крепко, да и сил он приложил чрезмерно, в результате чего с воплем скатился вниз по лестнице. К счастью, он не ушибся, быстро встал на ноги, обругал Хай Куй, увидел, что я безучастна, и попенял, что я не помогла ему. Вслед за этим мы с ним обхватили каждый по ноге Хай Куй и попытались оттащить ее. Но наших сил было далеко не достаточно, чтобы сдвинуть с места этого бегемота, и, поднатужившись пару раз, мы совсем выдохлись. Жун Чуньтянь взобрался наверх, прижавшись к стене, отругал меня и Жун Дунтяня за глупость и бестолковость и велел Жун Сятяню и Жун Цютяню перекатить Хай Куй с правого бока на левый. Уверенности в тех двоих не было, и они попросили нас с Жун Дунтянем помочь. Они переворачивали верхнюю часть ее тела, а мы с Жун Дунтянем нижнюю. Игнорируя ее вопли и мольбы о пощаде, мы вчетвером промучились и наконец сдвинули ее с Жун Яо. Хай Куй, перекатившись, лежала на земле лицом к небу. Взглянув на ее обнажившееся туловище, Жун Дунтянь молниеносно повернулся к ней спиной, выражая тем самым свое отвращение.

Жун Яо был раздавлен, его худое тело теперь и вовсе было похоже на блин, и из мотни его штанов разносился запах фекалий. Он открыл рот и втянул в себя воздух, отчего его тело стало медленно возвращаться к первоначальной форме, но дышал он с большим трудом, он действительно был не жилец. Бесполезный, но расторопный Сморчок Хэ велел нам снять дверную панель и быстренько отправить Жун Яо в здравпункт.

Четыре брата Жун подняли Жун Яо на дверной панели и бросились к двери. На повороте лестницы завыла Хай Куй. Она не могла встать, не могла даже повернуться. Оба ее колена были в крови. Я как раз собиралась пойти в здравпункт следом за Жун Яо и остальными, но она остановила меня.

– Найди мне, я выбила два золотых зуба, – умоляла Хай Куй.

Сморчок Хэ вышел за дверь и поторопил меня, чтобы я поскорее вернулась домой и достала денег на оплату медицинских расходов, иначе в здравпункте не примут Жун Яо.

Дав обещание, я торопливо принялась искать для Хай Куй ее золотые зубы. В проходе было очень темно, я опустилась на пол, осматриваясь и принюхиваясь, как собака, вокруг Хай Куй. Та со стоном указывала, где следует сосредоточить поиски. Согласно ее инструкциям, я ощупала все вокруг обеими руками, но там не оказалось ничего, кроме пыли, паутины и слюны. Хай Куй усомнилась в себе:

– Неужели я их проглотила?

Но тут же опровергла собственное же предположение и попросила расширить зону поиска.

Сморчок Хэ, который вроде уже ушел довольно далеко, вернулся и проорал мне:

– Ты почему еще за деньгами не пошла? Знаешь, где у Жун Яо деньги спрятаны?

Я ответила, что не знаю.

Жун Яо прятал деньги? Государственные бухгалтеры часто торопили его погасить долги, говоря, что он получил жалованье за три года вперед. Более того, за долгами к нему являлись не только государственные бухгалтеры: Ли Цяньцзинь, Тан Фан, Чжоу Гоцян, Лу Юйтан, Ту Синбан… даже Пи Лифэн, от кого меньше всех следовало ожидать, что он одолжит Жун Яо денег, при всем честном народе просил его вернуть долг. Жун Яо долго увиливал от ответа, в итоге так и не мог обещать, когда именно вернет деньги. Он был человеком глубоко пенсионного возраста, но вышел на прежнюю работу с пониженной зарплатой, из-за скудного дохода всю жизнь едва сводил концы с концами, застрял в трясине долгов, – брал, возвращал, не признавал – и уже не мог оттуда выбраться.

С глубоко величественным и принципиальным видом Сморчок Хэ сурово сказал из-за двери:

– Не вернешься ли поискать? Подушки, изножье кровати, плита, старые ботинки и трещины в стенах – переверни как следует несколько раз, не спрятал же он деньги в заднице у кошки.

– Сейчас пойду, – ответила я.

Но я все еще искала золотые зубы, ступенька за ступенькой по всему проходу.

– Я тоже хочу лежать в здравпункте и ждать смерти… – сказала Хай Куй, когда Сморчок Хэ ушел. – Но как подумаю о том, что нужно будет потратиться, так лучше уж здесь умереть – дома, чтоб душа не болела.

Я нашла золотой зуб на ступеньках третьего пролета и с радостью показала Хай Куй. Она сразу же стиснула его в ладони со словами:

– Был еще один.

Я вернулась туда, где нашла первый зуб, и продолжила поиски, ощупывая каждый уголок и перепроверяя каждый мелкий камешек. Старательно проверила все у входа на лестницу и вокруг нее. Если бы зуб отрастил крылья, как далеко он мог бы улететь? Прикинув это, я хорошенько обыскала все в пределах этих границ, но просто не смогла его найти. Я решила приостановить поиски, подошла к Хай Куй и помогла ей накрыться упавшими простынями. Она открыла рот, задыхаясь, и я отчетливо увидела, что у нее не хватает только одного зуба, а остальные четыре золотых все еще на месте. Я сказал ей правду, но она в это не поверила и полезла щупать. Неожиданно золотой зуб не выдержал легкого прикосновения и остался у нее в руке.

– Держи, – Хай Куй протянула мне два зуба. – Быстро отнеси в здравпункт и заплати за лечение, нужно срочно спасать Жун Яо.

Я немного поколебалась, взяла из ее рук зубы, одеждой стерла с них слюну и бегом помчалась в здравпункт.

Здравпункт находится на высоком-превысоком холме. Чтобы добраться до него, нужно было лезть по длинному-предлинному склону. В свое время я видела больного, который не дополз до здравпункта и умер от усталости на середине склона. Я взлетела на холм на одном дыхании. Жун Яо лежал в кабинете неотложной помощи, его как раз пытали два врача и несколько медсестер. Четверо братьев Жун сидели на скамейке у дверей отделения неотложной помощи, все измученные, со скорбными лицами, как на иголках, не разговаривая друг с другом. А вот Сморчок Хэ так переживал, что в отчаянии встал на цыпочки, вытянул шею и заглядывал в кабинет неотложной помощи через окно. Мое тяжелое дыхание напугало его. Он обернулся и спросил:

– Деньги принесла? Плату за лечение…

Я достала два золотых зуба и протянула ему.

– Это, видимо, зубы Хай Куй? – уточнил Сморчок Хэ.

– Да, – сказала я.

Жун Чуньтянь и остальные видели, как я позорюсь с этими зубами, но поделать с этим ничего не могли, и вместе с тем им было смешно.

– В больнице принимают только наличные, – сказал Сморчок Хэ. – Хоть золотые слитки принеси им – все без толку. Два зуба, воняют что убиться – если золото слишком долго было у бабы во рту, оно начинает вонять.

Сморчок Хэ нахмурился и с отвращением посоветовал мне убрать зубы.

Я не знала, как поступить, и хотела отдать зубы Жун Чуньтяню. Но он не протянул за ними руку.

– Если Жун Яо умрет, какая вам с того польза? – понизив голос, Сморчок Хэ потребовал с Жун Чуньтяня и братьев объяснений – почему они так равнодушны.

Жун Чуньтянь не отличался терпением, поэтому встал первым и сказал Сморчку Хэ:

– Если он умрет, дашь мне знать.

И ушел. Пройдя несколько шагов, он обернулся и добавил:

– Я очень занят. Я скоро сделаю лучшую газировку в мире. Рано или поздно я разбогатею. А как разбогатею – весь здравпункт куплю.

Следующим был Жун Сятянь. Он встал и сказал Сморчку Хэ:

– Я готовлюсь к свадьбе, я сейчас приведу в дом Ли Дань, иначе эта сучка сбежит!

Как только Жун Сятянь ушел, Жун Цютянь тоже не смог усидеть на месте и пробормотал:

– Я еще не дописал письмо в Центральный военный совет. Когда придет тайфун, почтовое отделение даже письмо не сможет отправить…

Когда они оказались далеко, Жун Дунтянь разорался:

– Мои лягушки… Я должен всю ночь трудиться. Без денег ничего нельзя сделать!

Мир оказался более безжалостен, чем я предполагала.

Жун Дунтянь сказал мне:

– Остаться нужно тебе, потому что тебе нечем заняться.

Сморчок Хэ также сказал мне:

– Да пусть идут, а ты непременно останься.

Про себя я подумала, почему сейчас должна оставаться я? Если мне нечем заняться, то что я могу сделать здесь? Более того, завтра рано утром я уеду отсюда, а мне еще нужно собрать вещи и приложить последние усилия, чтобы вернуть Цици.

Но я послушно уселась на скамейку, где только что сидели те четверо, сжимая в руке два золотых зуба и не смея разжать руку, потому что боялась, что стоит ее разжать – и они исчезнут, а в глубине души по-прежнему верила: жизнь и смерть Жун Яо зависят от этих двух золотых зубов.

Псих, которого принес тайфун

В Сунчжэне, городе в пятидесяти километрах от Даньчжэня, есть психиатрическая больница. Никто в городе никогда не попадал в нее. Но во время перебранки люди любили говорить: уж не из Сунчжэня ли собеседник подоспел? Долгое время в Даньчжэне никогда не было недостатка в визитах замызганных, пребывавших в трансе людей. Во времена «культурной революции» таких было еще больше, и мужчин, и женщин. Все думали, что они сбежали из психиатрической больницы Сунчжэня (женщина, которая, по легенде, родила меня, тоже могла сбежать оттуда). Но долго они в Даньчжэне не задерживались, потому что местные жители питали к душевнобольным исключительное отвращение. Однажды кто-то облил керосином неизвестного человека-лунатика и сжег его заживо, превратив в пережаренную лягушку, а потом велел Жун Яо на плечах отнести его к реке и похоронить, и никто не посчитал, что в этом есть что-то неподобающее. Но было одно исключение, и это – Чжао Чжунго. Три года назад после наводнения люди вычищали ил, мусор и застоявшуюся воду и внезапно обнаружили, что в Даньчжэне появился еще один человек. Высокий мужчина, одетый в толстую телогрейку – несмотря на жару. Покрытая засохшей грязью телогрейка висела на нем клочьями и источала зловоние. Люди не могли его рассмотреть, потому что его лицо закрывали спутанные волосы. Но даже я поняла, что он был не из местных и что его сюда занесло бурей. Он целыми днями сидел у помойки возле мясных рядов напротив кинотеатра, время от времени вставая, чтобы выковырять что-нибудь из мусора и запихнуть это в рот. Остальное время он спал, прислонившись спиной к стенке помойки, и не шевелился. Палящее солнце было против него бессильно. Некоторые думали, что он загорел до смерти, и выливали на него ведро холодной воды, отчего он вздрагивал и начинал шевелиться. Кто-то хотел выгнать его из Даньчжэня, но он не шевелился и позволял себя избивать. Жун Цютянь приказал своей собаке напасть на него, чтобы напугать, но и тут он остался безучастен. Столкнувшись с тем, кто не боится смерти, или же с тем, кто не знает, что такое жизнь и смерть, они вынуждены были сдаться. Потому что поняли: этот человек, который жил, питаясь отбросами, был безвреден, он не воровал и не представлял угрозы общественной безопасности, не говоря уже о том, чтобы приставать к женщинам. Раз уж наводнение принесло его в Даньчжэнь, значит, на то была своя причина. Так прошло более полугода, и все, кажется, привыкли к тому, что в Даньчжэне стало на одного жителя больше.

Однажды Жун Яо обнаружил проблему. После сильного дождя он опознал железную плошку в руке бездомного, дочиста отмытую дождем. Видавшая виды плошка была покрыта множеством шрамов, и надпись на ней стала неразборчивой. Но Жун Яо узнал ее с первого взгляда. Высвободив лицо бездомного из спутанных волос, он сумел смутно разглядеть черты этого лица и с некоторым недоверием окликнул его: «Чжао Чжунго». Человек, чье имя действительно было Чжао Чжунго, пробормотал себе под нос:

– Я узнал тебя давным-давно, но тебе потребовалось полгода, чтобы узнать меня.

У Чжао Чжунго были две ноги, но обе хромые, и ходить он не мог. Никто из нас не знал, как он смог попасть в Даньчжэнь. Неужели его принесло бурей, как все и предполагали? Говорили, что торнадо может за одну ночь перенести все население Даньчжэня в Америку. Некоторые на полном серьезе ждали такой торнадо: каждый раз, когда приходил тайфун, Ли Цяньцзинь, старый «правый» с культстанции, стоял с голым торсом посреди футбольного поля, раскинув руки, словно готовясь взлететь. Кто-то спросил его: «Если ты ничего не возьмешь с собой, то прилетишь вот в Америку и будешь торнаду пить?»[18]. Ли Цяньцзинь ответил, что не нужно ничего брать с собой, в Америке все будет – и еда, и вода, и развлечения.

Чжао Чжунго не спешил отвечать, он замазывал всю внешнюю сторону железной плошки грязью и трудился до тех пор, пока надпись стало нельзя различить.

Жун Яо вновь позвал: «Чжао Чжунго!»

Только тогда Чжао Чжунго поднял на него глаза:

– Ты больше не сможешь меня узнать, а я уйду со следующей бурей.

Взвалив Чжао Чжунго на спину, Жун Яо принес его домой. Все равно что кусок дерьма притащил.

Жун Яо положил Чжао Чжунго в угол двора, стащил с него всю одежду и искупал. Чжао Чжунго сидел как истукан, скрестив калечные ноги, не шелохнувшись, при этом без всякой стыдливости, с совершенно спокойным видом. Жун Яо энергично тер его с головы до ног, и толстые-претолстые слои грязи неохотно покидали его тело, утекая, как жидкая глина, и застаиваясь в водостоке. За весь день Жун Яо потратил на Чжао Чжунго семнадцать ведер чистой воды и кусок совершенно нового туалетного мыла «Цяньлигуан». Кроме того, он обрил ему волосы, обнажив голову, половину которой украшала здоровенная ангиома. Одежда Жун Яо смотрелась на нем чрезвычайно тесной и бедной, но он наконец стал похож на человека.

– Вы! – сказал нам Жун Яо крайне строгим тоном. – Мне все равно, что вы относитесь ко мне как к врагу, но не смейте быть неучтивыми к нему. Кто будет плохо с ним обращаться, я тому по первое число задам!

Жун Яо каждый день лично приносил Чжао Чжунго лучшие яства и от всей души просил извинить за убогую еду. А Чжао Чжунго открывал рот и ел, уверенно и смело, ни капли не церемонясь. Жун Яо казалось, что не хватает чего-то еще. Оглядевшись по сторонам, он вдруг снял два колеса со своего ненаглядного сломанного велосипеда и смастерил для Чжао Чжунго примитивную инвалидную коляску. Несмотря на простую конструкцию и уродливую форму, у коляски был чрезвычайно прочный каркас, сваренный из нескольких железных прутьев. Сидя в ней, Чжао Чжунго мог праздно колесить по двору. Мы не обращали на него внимания, но он первый здоровался с нами. Я ненавидела его уродливую половину головы, похожую на половинку засохшей восковой тыквы. Жун Чуньтяню и остальным он тоже не нравился. Потому что с того дня, как Чжао Чжунго вошел в наш двор, он как будто стал его хозяином и, словно старый дед, распускал сплетни и отвешивал ехидные замечания по поводу нашего поведения. Мы с ним не общались, и ему становилось скучно. Большую часть времени он скрывался в тени дерева в углу двора, дремал в инвалидном кресле, а иногда даже крепко засыпал, склонив голову набок, и капающие из его раскрытого рта, как из незакрывающегося крана, слюни собирались в длинную свисающую нить. Его окружали бесчисленные мухи, и его лицо предоставляло им место для бесконечного праздника живота. А калечные ноги, которые высовывались из-под одежды, казались совершенно лишними. Иногда по вонючей сточной канаве к ногам Чжао Чжунго подкрадывались наглые крысы и грызли струпья на его подошвах, а Чжао Чжунго был словно без сознания, и под обглоданными струпьями показывались белые кости, выглядело чудовищно. Я не могла этого выносить и шла отгонять крыс, чем будила Чжао Чжунго. Он смотрел на меня настороженно и с неприязнью, что очень расстраивало меня. Чжао Чжунго днями не мылся, никогда не чистил зубы, а его тело пахло как выгребная яма, и ладно бы только это – невыносимым было то, что он жрал в три горла и при этом утверждал, что не наедается. Он бесцеремонно отнимал у нас еду, Жун Яо в первую очередь заботился о нем, и в семье это вызывало всеобщее возмущение. Но никто из нас не хотел раздражать Жун Яо. Мы занимались своими делами, как будто трудились над чем-то эпохально важным, а до всяких насущных мелочей нам и дела не было.

Кроме Жун Яо, почти никто не знал прошлого Чжао Чжунго. Даже сам Жун Яо не мог внятно ничего рассказать. Несколько раз Жун Чуньтянь спрашивал его, кто этот северянин? Жун Яо не отвечал. Однажды Жун Чуньтянь никак не мог уняться и непременно решил выведать настоящую личность Чжао Чжунго.

С тех пор как мы выросли, Жун Яо редко выходил из себя, но в этот раз он заорал на Жун Чуньтяня: «Папа ваш родной!»

Жун Чуньтянь почувствовал себя пристыженным и униженным и шагнул вперед, чтобы сбить Жун Яо с ног. Большая битва была неизбежна. Когда они начали ссору, весь Даньчжэнь заходил ходуном, как будто они собирались разрушить город. Цици не выдержала испуга и спряталась под кроватью в крысиной норе, заброшенной много лет назад, и мне потом пришлось пустить в ход все свое красноречие, чтобы вытащить ее оттуда. Жун Яо отступил на пару шагов, подобрал железный прут, оставшийся после изготовления коляски, и был готов в любой момент ударить им врага, если тот решит на него наброситься. Жун Сятянь был чуть хладнокровнее и удачно схватил Жун Чуньтяня за левую руку. Война внезапно завершилась.

Иногда я понимала такое позерское и выпендрежное противостояние как «фальшивый бой». Конечно, случались у них и настоящие бои. В прошлом году, тоже накануне бури, Жун Чуньтянь казался необычно раздражительным, и они с Жун Яо по какой-то причине разругались. После пары фраз в ход пошли кулаки. Хотя вместо правой ноги у Жун Чуньтяня был протез, он обладал недюжинной силой – в свое время, чтобы без билета посмотреть фильм с Лю Сяоцин в главной роли, он собственным телом пробил стену кинотеатра. Жун Яо был повержен на землю, из уголка его рта побежала кровь. Жун Сятяня рядом не случилось, а Жун Дунтянь никогда не лез в их дела, поэтому делал вид, что ничего не произошло, и сосредоточился на резне лягушек. Я подошла, чтобы помочь Жун Яо подняться. А Жун Яо вдруг пнул меня и велел убираться. Уязвленный живот немного болел, и я больше не заботилась о Жун Яо. Под карнизом дома я преградила путь армии муравьев, такой длинной, что конца ей не было видно. Непонятно, откуда они пришли, но направлялись они в мою комнату, один за другим, организованно и грандиозно, это был форсированный марш не на жизнь, а на смерть. Противным было то, как они проходили через порог моей комнаты, к краю кровати, а затем исчезали в промежутке между двумя стенами, как будто победным маршем шествовали по ничейной земле. Досадуя, я решила им помешать, но не смогла преградить их решительный марш. Они всего лишь чуть-чуть побегали в панике и вскоре восстановили прежний порядок. Должно быть, они отправлялись на войну или бежали после разгрома. Немного помаявшись, я обернулась и посмотрела, что происходит. Жун Яо исчез, и на земле не осталось никаких следов борьбы. Казалось, вовсе ничего не произошло. Мы были как муравьи, каждый пошел по своим делам. Приближался шторм, и кроме жизни всем остальным можно было пренебречь.

На самом деле Чжао Чжунго не любил весь день проводить во дворе. Иногда Жун Яо вывозил его на прогулку по улице, толкая коляску перед собой, и люди в городе наперебой допытывались, кто ему этот Чжао Чжунго? Жун Яо уходил от ответа, пытаясь обманом миновать заставу.

– Он такой же, как Жун Чуньтянь и остальные. Я его подобрал и вырастил. Между ними нет никакой разницы, – говорил он.

Никто в Даньчжэне не верил, что Жун Яо – настолько добрая душа, чтобы забрать домой пожилого нищего. Однако никто также не сомневается, что он человек милосердный. Он одного за другим подобрал шестерых брошенных младенцев и вырастил пятерых из них, нахлебавшись при этом горя. Когда-то это было до невозможности трогательной историей, но потом Жун Яо стал немного раздражать народ, и никто больше не хвалил его немеркнущих заслуг. Мы должны были быть ему благодарны за добро, но мы не были благодарны. Когда я была еще маленькой, Жун Яо каждый день напивался низкопробным пойлом с винодельни «Фэнсань», а потом приходил домой и без разбора бил и ругал нас, угрожая порубить на куски и скормить собакам, или бросить нас в Даньхэ на корм рыбам, или столкнуть в воду во время наводнения, чтобы мы утонули, или похоронить нас заживо… Однажды он толкнул Жун Сятяня на разделочную доску и занес руку с ножом, чуть было не покрошил его, напугав меня до смерти.

Однажды во время тайфуна, за то, что Жун Цютянь украл еду у нищего, Жун Яо привязал его к вершине высокого эвкалипта. Жун Цютянь стал бременем для дерева и объектом повышенного интереса для тайфуна, и эти двое общими усилиями собирались отшвырнуть его на сто восемь тысяч ли. Но Жун Цютянь был похож на соплю, которую никак не стряхнуть с руки. Тайфун сделал все, что было в его силах, и эвкалипт выбился из сил, а Жун Цютянь все еще накрепко прилипал к дереву. Всего за одну ночь Жун Цютянь, казалось, пережил сотню лет и сотню раз умирал на дереве, но с тех пор он больше не боялся тайфуна. Когда тайфун налетал, другие прятали головы, а ему нравилось бежать против ветра с безумным звериным оскалом, с криком, изгоняющим тайфун из Даньчжэня.

В другой раз Жун Дунтянь пролез в продовольственный пункт через окно и украл свиную голову. Мы плотнехонько закрыли двери и окна и приготовились сварить и съесть ее. Мы круглый год не знали вкуса мяса, и если не умирали от голода, то уже, считай, объедались. Но аромат мяса лился из трещин в черепице и щелей в стенах, вызывая бунт в носах и на языках во всем городе. Люди с продуктовой станции пошли по ароматной путеводной нити и быстро схватили нас. Они вытащили свиную голову из кастрюли и вылили бульон. Жун Дунтянь в отчаянии обхватил обжигающую свиную голову обеими руками и изо всех сил вгрызся в нее. Как ни тянули его люди с продуктовой станции, он вцепился в свиную голову зубами и не разжимал челюстей. Тут как раз вернулся Жун Яо, он схватил толстое полено и обрушил его на голову Жун Дунтяня. Тот наконец разжал челюсти и без сознания упал на землю. Люди с продуктовой станции вытащили кусок мяса у него изо рта, подобрали свиную голову и ушли.

Однажды вечером, глянув в зеркало, я увидела, что превратилась в злобную ведьму с растрепанными волосами, синим лицом и острыми клыками. Я так испугалась, что выбежала на улицу и с визгом металась там. Однажды утром в древнем зеркале ни с того ни с сего появилась красивая и ласковая женщина, она мягким голосом позвала меня по имени. Я не испугалась, а осторожно спросила ее: «Кто ты?» Она ответила, что она моя мать и собирается отвести меня туда, где достаточно еды и одежды. Она протянула мне правую руку. Я протянула к ней левую, чтобы попасть в зеркало и последовать за ней. Жун Яо проходил мимо и увидел, что я веду себя странно. Не дожидаясь расспросов, я сама рассказала ему правду. А он и впрямь захотел отправить меня в сунчжэньский дурдом или даже утопить в реке Даньхэ. К счастью, его остановила Хай Куй, которая объяснила, что моя странность вызвана не одержимостью злым духом и не психическим заболеванием, а всего лишь голодом. Я умирала от голода, и у меня случились галлюцинации, поэтому нужно выпить чашку яичного супа, и мне станет лучше. Жун Яо промаялся всю ночь, не зная, где взять яйцо размером с большой палец. Выпив яичный суп, я действительно почувствовала себя лучше. Возможно, потому, что яйцо разозлило его, Жун Яо вдребезги разбил зеркало, оставшееся еще от бабки.

Мы не знали, сколько брани и побоев перетерпели, мы к ним привыкли. В то время мы были готовы к тому, что нас в любой момент могут разорвать на куски. Мы все считали Жун Яо врагом. Хотя позже он бросил пить и перестал ругать и избивать нас, наши кости и кровь были полны ненависти к нему. Конечно, чтобы прокормить нас, ему приходилось добывать корм для нас с утра до ночи, как собаке. Неважно, каким способом, но все, что можно было положить в рот, он приносил нам. Чтобы дать нам почувствовать давно забытый вкус мяса, он под покровом ночи ходил в мясную лавку и ножом соскребал «налет» со стола для разделки и готовил нам «бульон». Вкус внезапно оказался превосходным. Но мясник заметил, что стол для разделки становится все тоньше и тоньше, и наконец поймал Жун Яо. А тот захотел сделать ему новый стол, только бы и дальше соскребать для нас налет. Он считал, что впитавший мясной запах налет и есть мясо. Этот бывший главный повар в семье землевладельца был не в состоянии приготовить для нас сытную еду и тратил очень много времени на поиски пропитания. Он занимал и то и се, снова и снова навязчиво побирался, переходя от двери к двери, и даже воровал, когда люди не обращали внимания, среди ночи ходил в поля, чтобы украсть еду. Таким постыдным деяниям не было числа, и в Даньчжэне все прекрасно об этом знали, отчего не раз избивали Жун Яо, ошибочно приняв его за грабителя. Но он никогда не признавался в воровстве, потому что в Даньчжэне оно считалось более постыдным, чем проституция. Мы были потрясены тем обстоятельством, что Жун Яо скорее сам ел бы дерьмо, чем позволил нам умереть с голоду. Более того, он и правда его ел, сам. Во время «культурной революции» его как недобитка бандитской армии снова и снова подвергали критике и даже собрались отволочь в уезд, чтобы публично расстрелять в качестве отрицательного примера. Но когда его в очередной раз пришли арестовывать, то обнаружили, что Жун Яо стоит на коленях и ест дерьмо. Он держал в ладонях кучку горячего собачьего дерьма, как будто паровые булочки, ел с аппетитом, улыбаясь тем, кто пришел по его душу, да еще и зорко стерег дерьмо, чтобы не отобрали. Эти люди беспомощно смотрели, как он съел эту кучу дерьма, а потом начал ковыряться во рту пальцами. Сцена была настолько отвратительной, что их вывернуло наизнанку. Критиковать сумасшедшего не имело смысла, на него даже лишнюю пулю зря тратить не стоило. Днем он прикидывался безумным, а ночью вновь обретал ясность ума и всеми средствами пытался найти для нас еду. Секрет, который до сих пор никому не известен, – наш общий секрет. Каждую ночь Жун Яо использовал свой опыт рытья траншей, чтобы прорыть туннель в бамбуковом лесу за нашим домом. Он все копал и копал, и уже докопал до птичьих рядов. Если бы не тайфун и наводнение, он, вероятно, и правда смог бы успешно прорыть туннель до зернохранилища, так чтобы ни одна живая душа не узнала, а у нашей семьи появился бы неиссякаемый запас еды, и мы могли бы каждый раз есть белый рис. Но он не успел закончить работу до прихода тайфуна, внезапно нахлынуло наводнение, и недокопанный туннель превратился в подземный резервуар для воды. Жун Яо не смог выбраться и чуть не утонул. К счастью, он был обвязан длиннющей веревкой, за которую отчаянно тянули Жун Чуньтянь, Жун Сятянь, Жун Цютянь и Жун Дунтянь. Хотя мы с Дунтянем были тогда еще маленькие, нам не хватало силенок и мы не знали, что творится внутри, мы с ним тоже тянули за веревку, выбежали наружу, падали во весь рост и снова вставали. По сию пору это был единственный раз, когда мы, четверо братьев и сестра, сплотились воедино и объединили усилия, чтобы сделать общее дело.

Эти старые истории о том, как Жун Яо добывал еду, реальные подробности нашей жизни были все еще свежи в нашей памяти, вызывая бурю эмоций. Мы были друг для друга опорой и вместе испытали горечь жизни в крайней нужде и болезненных мук. И это же было причиной, по которой наша семья до сих пор не развалилась на части. Однако жить с врагом и благодетелем в одном лице – дело все-таки трудное и противоречивое.

Вскоре Чжао Чжунго также стал считать Жун Яо врагом. Потому что Жун Яо раскрыл его личность.

– Он мой брат! – уверенно и смело говорил иногда Жун Яо, когда горячился.

Опасаясь, что другие могут не понять, он добавлял:

– Мы на поле боя побратались.

Жун Яо говорил это вовсе не из малодушия, напротив, как будто еще и бахвалился.

– Ну тогда он из какой армии, Гоминьдановской или Народно-освободительной? – стали как-то допытываться жители Даньчжэня.

Жун Яо смешался, не ответил и, толкая Чжао Чжунго перед собой, поспешно вернулся домой и закрыл дверь. С тех пор Чжао Чжунго больше не выходил на улицу, как пойманный зверь, потерявший свободу и достоинство.

Несколько дней подряд Чжао Чжунго в ярости швырял на землю железную плошку, полную еды, чтобы выразить свое недовольство Жун Яо. Жун Яо же пытался объяснить:

– Да не страшно же… Не будет больше никаких движений!

– Да с хера ли б ты понимал еще! Ты все такой же, как сорок лет назад, свинота тупая! – высказался Чжао Чжунго. – Я столько лет скрывался под чужой личиной, никто на всем белом свете, кроме тебя, не смог бы меня узнать, не узнал бы моей истории, а ты меня сдал!

Жун Яо вовсе не считал, что все настолько серьезно, и думал, что Чжао Чжунго немного нагнетает панику.

– Раз уж ты не хотел раскрывать свою личность, зачем тогда таскал с собой эту плошку сорок с лишним лет? – спросил он.

– Это моя душа! – воскликнул Чжао Чжунго. – Неужели даже ты не понимаешь?

Жун Яо и пикнуть больше не смел. На самом деле у него самого была похожая железная плошка, но он всегда использовал ее как миску для собачьей еды, и сейчас она все еще валялась в конуре, толстый слой грязи на ней зазеленел и порос грибами и мхом.

– Я из Коммунистической армии! Скажи им, что я из Коммунистической армии! Я сдался! – проревел Чжао Чжунго, словно отдавая Жун Яо приказ.

– Понял, понял, – сказал Жун Яо.

Чжао Чжунго действительно на старости лет выжил из ума. Как могли Жунь Чуньтянь и Жун Цютянь, которые тоже были солдатами, не распознать, кто он такой? Они узнали железную плошку, которую Чжао Чжунго ни на мгновение не хотел выпускать из рук. Национально-революционная армия была переформирована в 74-ю дивизию. Войско Чжан Линфу[19]. Жун Яо смог его узнать, потому что сам служил именно в 74-й дивизии. Даже если бы плошка полностью облупилась, будь она испещрена дырами, погнута и деформирована, да даже если бы ее скатали в шар – он все равно смог бы ее узнать. На самом деле Жун Чуньтянь и Жун Цютянь давно опознали Чжао Чжунго, просто не посчитали этот факт чем-то важным, они не собирались сообщать о нем или относиться к нему с предубеждением. Напротив, они испытывали к нему некоторое уважение. Однажды Жун Чуньтянь подошел к Чжао Чжунго и, мило улыбаясь, спросил:

– Ты ноги не на снаряде ли подорвал? Я разглядел, с твоими то же, что и у меня с правой.

Чжао Чжунго уставился на него с подозрением. Жун Чуньтянь показал свою ногу. Это был протез. Чжао Чжунго пощупал протез, засмеялся и сказал:

– Действительно, холодновата малость.

Жун Чуньтянь проговорил предельно хитрым тоном:

– Мы все думали, что ты из Коммунистической армии, а ведь это не так.

Чжао Чжунго открыть было рот, чтобы возразить, но Жун Чуньтянь сделал жест «тс-с»:

– Не оскорбляй мой ум.

Чжао Чжунго перестал спорить и стал умолять его не раскрывать секрет. Жун Чуньтянь пообещал, что, пока тот будет честен, проблем не возникнет. Жун Цютянь при входе и выходе даже отдавал Чжао Чжунго честь. Чжао Чжунго, казалось, снова воспрял духом, намеренно принимая суровый и недосягаемый вид. Однако однажды Жун Дунтянь швырнул ему в лицо лягушку с дыркой в животе и назвал «еще одним гоминьдановцем». Чжао Чжунго побелел от ужаса, скатился с инвалидного кресла и поспешно выполз за дверь. Жун Яо перехватил его, утешил и с большим трудом успокоил, но с тех пор Чжао Чжунго стал в нашем доме вести себя по правилам. Видя, что мы смиренны, как нищие, он неизменно держался с большим почтением, даже есть не смел и жил теперь в вечном страхе.

Конечно, Жун Яо не знал, что на самом деле в мыслях у Чжао Чжунго. Он считал, что Чжао Чжунго теперь не нужно было скитаться и убегать, по крайней мере, ему не придется рыться в мусоре в поисках еды и спать на улицах – и теперь, зажив стабильной и достойной жизнью, он должен был быть доволен. Каждый раз, когда он возвращался и видел Чжао Чжунго, мирно дремлющего в инвалидном кресле, он и сам был доволен собой.

Порой Жун Яо снова и снова задавал ему один и тот же вопрос:

– Старик, ты сегодня хорошо поел?

– Хорошо, – не открывая глаз, машинально отвечал Чжао Чжунго.

– А хорошо ли в Даньчжэне? – снова вопрошал Жун Яо.

– Хорошо, – отвечал Чжао Чжунго.

– Так оставайся в Даньчжэне до конца дней, – говорил Жун Яо. – И мы, братья, вместе умрем.

Тогда Чжао Чжунго, пробудившись, выпрямлялся, немного раздумывал и отвечал:

– Хорошо.

Однажды Жун Цютянь на глазах у Жун Яо отдал честь Чжао Чжунго и почтительно произнес:

– Командир, докладываю, войска собраны и готовы, ждем вашего приказа!

Чжао Чжунго инстинктивно уклонился, его взгляд был исполнен волнения и паники. Жун Яо посмотрел на Жун Цютяня и глубоко вздохнул.

Несколько дней назад Сун Чанцзян из полицейского участка пришел, чтобы проверить и подтвердить личность Чжао Чжунго. Бывшему ветерану Гоминьдана ничего хорошего от этих проверок и подтверждений ждать не приходилось. Что касается ветеранов национальной армии, то для сельской местности окрест Даньчжэня они не были редкостью. Оружие сложено, лошади отпущены в южные горы – никто больше не занимался военной подготовкой, не доставлял хлопот, не вступал ни с кем в сговор, бывшие гоминьдановцы ничем не отличались от обычных людей. В деревне Чанхуцунь также жил младший лейтенант четвертого набора академии Вампу[20]. Он каждый день работал в поле и иногда собирал помидоры, бананы и перец для продажи на овощном рынке. Получив деньги, шел в лапшичную Ху Сы пропустить чарочку, а затем с багряным лицом, мурлыкая под нос песенку, возвращался домой.

– Как тебя звать? – спросил Лао Сун.

Чжао Чжунго знал, что этот день наступит. Глядя на Лао Суна, он впал в беспредельный ужас, но котелок его варил шустро, и разум ни капли не затуманился. Он потянулся всем телом и начал притворяться сумасшедшим, лопоча что-то бессвязное, так что никто не мог его понять.

Сун Чанцзян тоже знал, что он притворяется, но не стал мериться с ним силами, а, наоборот, нарочно поддразнил его:

– Поди, ждешь, когда национальная армия контратакует материк?

Чжао Чжунго крепко зажмурился и замотал головой, что-то бормоча себе под нос, и вдруг изо рта у него пошла пена, а глаза закатились. Жун Яо хлопнул его по плечу и сказал:

– Хватит притворяться, старый псих.

Сун Чанцзян рассказал, что позавчера из Тайваня вернулся ветеран по имени Фань Ядун, который служил в армии Чжан Линфу, воевал против Японии и работал с Коммунистической партией, Чжао Чжунго, наверное, знает такого?

Чжао Чжунго снова замотал своей кривой головой.

Я тоже видела Фань Ядуна, о котором говорил Лао Сун. Его дом стоял в переулке Бологан. Раньше у них была большая, известная в Даньчжэне семья с несколькими сотнями му[21] тучных земель, столько же, сколько у землевладельца Лю Лю, но, в отличие от сбежавшего Лю Лю, его семья не уехала. Во время земельной реформы в его семье убили пять человек. К концу «культурной революции» осталась только одна племянница. Ей перевалило за сорок, и она не была замужем, одна-одинешенька. Она круглый год жила в храме Мацзу и читала сутры. Редко показывалась, редко разговаривала и почти не изъявляла желания общаться с людьми. Мы все звали ее тетя Фань. Последние пару лет в полуразрушенном дворе семьи Фань все еще жило несколько бездомных семей, но позже они переехали, потому что им не нравилось, что там мрачно и сыро. Фань Ядун был уже старик с седыми волосами и согнутой спиной. При незнакомых он выглядел немного неловко и виновато. Мало кто в городе узнавал его, а тем, кто узнавал, он тоже казался очень чужим. Поначалу все думали, что он сколотил состояние на Тайване и привезет оттуда солидный куш, но вскоре поняли, что дело обстоит ровно наоборот – если не считать блестящих черных кожаных ботинок и аккуратного костюма, он был гол как сокол. По словам людей из городского правительства, на Тайване у него тоже ничего не было. Так и не женившись, считай что старый бобыль, он приехал навестить родственников на деньги, которые наскреб по боевым товарищам. Но с собой он привез чуть меньше половины пакетика тайваньских сладостей. Он раздавал их детям. А дети не осмеливались брать, потому что на обертке было напечатано фото Чан Кайши в военной форме. Тетя Фань не вернулась в свой двор, чтобы встретиться с дядей, так что Фань Ядун отправился в храм Мацзу, чтобы встретиться с тетей Фань. Встреча этих двоих не превратилась в волнующую сцену. Они просто уселись в храме и тихо съели по миске отварной лапши, не говоря ни слова. Доев лапшу, тетя Фань отсела в сторонку читать сутры, а Фань Ядун покинул храм Мацзу и отправился домой. Люди из городской администрации все время следовали за ним, согревая вниманием, и внешне были довольно вежливы. Фань Ядун пришел от такого в ужас и, повидав тетю Фань, заперся в доме и не выходил. Кто-то гадал, не собирается ли он у себя дома тайно делать бомбы или писать письма, чтобы связаться с однопартийцами и подготовить контратаку Гоминьдана на материке. По этой причине люди, которым нечем было заняться, забрались на камфорное дерево на противоположной стороне улицы, чтобы подглядеть за ним, но, кроме того, что Фань Ядун неторопливо подметал двор и убирал мусор, ничего подозрительного не углядели.

Сун Чанцзян утешил Чжао Чжунго и сказал, что сейчас другие времена и все в порядке, так что бояться нечего.

Но Чжао Чжунго изрыгал все больше и больше белой, похожей на мыльные пузыри пены. Сун Чанцзян потерял терпение и рявкнул:

– Не притворяйся! Подними голову!

Голова Чжао Чжунго немедленно вздернулась на шее и встала ровнехонько, он слизнул языком пену с уголка рта и уставился на Сун Чанцзяна.

Сун Чанцзян с отвращением произнес:

– Я давно видел, что ты притворяешься, но не буду это принимать всерьез – я закрою на это один глаз. Но упаси тебя дождаться, когда оба глаза будут открыты!

Как только Сун Чанцзян ушел, Чжао Чжунго неожиданно отругал Жун Яо за предательство. Тот и оправдываться не стал, а просто хозяйственной тряпкой вытер ему пену со рта.

Я по-настоящему восхищалась Чжао Чжунго, человеком, который мог в любой момент в любом месте пустить пену изо рта и своим притворством одурачить других.

Три дня спустя Жун Яо вернулся и обнаружил, что Чжао Чжунго пропал. Мы не обращали на него внимания и понятия не имели, когда он исчез. Жун Яо обыскал все вокруг и в итоге нашел в лесу за двором инвалидную коляску, а самого Чжао Чжунго увидел на берегу реки Даньхэ. Он как раз взбирался на бамбуковый плот, чтобы отправиться вниз по течению. Жун Яо метнулся туда и вцепился в него, и только после долгих уговоров смог вернуть его домой.

– Рано или поздно я уйду отсюда вместе с бурей.

Чжао Чжунго произносил эту фразу, завидев меня, и больше не говорил ни слова, как будто фраза предназначалась специально, чтобы ее услышала я.

Похоже, он так сильно ненавидел Даньчжэнь, что ему не терпелось сбежать – даже больше, чем мне.

Человегушка

Для начала я расскажу про этот двор.

Сперва он принадлежал лесопилке, но позже отошел к шелководческому хозяйству. После наводнения здешние дома оказались на грани обрушения и были заброшены. Когда мне было пять лет, Жун Яо перевез нас сюда из подвала птицефермы. На следующий год град превратил черепицу на крыше в решето, и Жун Яо зычным голосом направил нас перестилать ее по новой; наводнение пришло в свой срок, ночью смыло нашу обувь и затопило кровати. После того как оно отступило, Жун Яо зычным голосом направил нас укреплять дом досками, выброшенными с лесопилки, строить стены, сажать всякие разные деревья и превращать его во внутренний двор, какой бывает в жилых домах. Двор круглый год колосился пышным бурьяном. Сорняки были повсюду, они захватывали комнаты, кухню, изножья кроватей, трещины в стенах и даже крыши. Весной, если прозевать, на обуви, подушках и хлопчатобумажной одежде прорастали нежнейшие травинки. Даже зимой трава перла как сумасшедшая. Во дворе водились змеи, дождевые черви, сороконожки, гусеницы и даже улитки, многочисленные птицы, гигантские дикие пчелы, прилетавшие без приглашения, сбивавшиеся с пути кузнечики, а в период наводнения – множество видов рыб, таких как карпы, караси, бывали даже сельдь, карп-ауха и угорь, а еще креветки, крабы, пиявки… Животный мир был живой и бойкий, но они все оказывались либо тонкими, как палочки, либо маленькими, как травинки. В какой-то год объявился тощий олень с высокими рогами, он в ужасе оглядывал двор. Жун Яо опустился на колени с горстью травы, чтобы привлечь его, и стал приближаться к нему шаг за шагом. Олень выглядел очень голодным, одна из его ног была поранена и залита ярко-алой кровью. Он с тревогой принял доброту Жун Яо, но последовал за ним к нам домой. Мы впервые видели оленя. По идее, в наших краях не должно было водиться оленей. Неизвестно, откуда взялся этот. Да он еще и заблудился, выглядел совершенно жалким. Мы окружили его и кормили травой. Страх в его глазах медленно отступал, как наводнение. Жун Сятянь предложил убить его. Мы давно не ели мяса, так и хотелось распахнуть рот и броситься грызть оленье мясо. Но это была самка, и, похоже, беременная, стройная, с гладкой лоснящейся шкуркой. Она была такая красивая. Я была категорически против того, чтобы ее есть.

– Она превратится в нашу маму.

В то время мне было семь лет. Братьев ошеломили мои слова, и они подобрали слюни. Жун Сятянь тихонько положил нож на прежнее место. Жун Яо одобрил мою смелую фантазию и не стал ее убивать. Через несколько дней ее нога зажила, и Жун Яо отвел ее на другой берег реки, где и отпустил. Олениха побежала в гору, оборачиваясь через каждые три шага. Я до сих пор верила, что она превратится в красивую женщину и вновь вернется вместе с наводнением.

Для обитаемого дома наш двор часто выглядел совсем заброшенным. В десяти с лишним домиках жило несколько человек и три-пять курочек – просторно, одиноко, тихо и ненадежно.

Моя комната была самая большая. Люди, видевшие ее, говорили, что здесь можно устроить столовую, в которой могут разместиться человек двадцать-тридцать. В ней огромное окно, выходящее на медленную, ровную, широкую реку Даньхэ и ее давно требующую починки набережную. Приливные отмели на другом берегу реки покрыты буйными зарослями бурьяна, омежника, пастушьей сумки, полыни, тростника, мяты, красного гореца, аира, дикого таро, дикого банана и щетинника… Мало кто ходил на те луга. И вовсе не змей боялись люди. Просто больница хоронила там мертвых младенцев. Тех, кто умер от болезни, в результате выкидыша, несчастного случая и всего такого, но больше всего тех, кто умер от искусственных родов. Младенец, который находился в животе в течение нескольких месяцев, умирал после того, как его протыкали иглой, и считался мертворожденным. Лао Фан, уборщик в больнице и на станции планирования семьи, прибегал туда почти каждый день, иногда с одним узелком, который нес на лопате, как на коромысле, а иногда с целой связкой. Некоторые из города много раз пеняли Лао Фану, обвиняя его в том, что он роет могилы недостаточно глубоко, так что иногда дикие собаки выкапывали младенцев и грызли их, и это отвратительно. Хотя и не знаешь, чьего ребенка грызут, кто осмелится утверждать, что это не его собственное дитя? Свои окна я всегда держала закрытыми, а шторы задернутыми. Однажды посреди ночи я взглянула на набережную сквозь щель в занавесках и увидела стайку младенцев, гулявших по набережной, хихикавших и игравших в воде… И такую жуть наблюдал не один человек. Я упомянула об этом при Жун Дунтяне, и он как ни в чем не бывало сказал, что тоже часто видит их, но даже если они предстанут передо мной, мне нужно относиться к этому так, как будто я ничего не замечаю. Не мог же Жун Дунтянь сказать неправду. Я своими глазами видела, как он в одиночку пересекает набережную и идет на тот луг, чтобы вечером половить лягушек. Я спросила, не боится ли он. Он ответил, что не боится.

Когда разливалось наводнение, тот луг затопляло, и река заполняла все пространство прямо до моего окна, соединяя нас с лугом. Мне некуда было бежать. Когда река затопляла стену под моим окном, я часто представляла себе речную нечисть и «зеленоволосых водяных демонов», о которых нам рассказывал Жун Яо и которых мы никогда не видели. Появятся ли они внезапно перед моим окном? Вот только меня эти небылицы не особо пугали, с возрастом я перестала даже задумываться о реальности речных демонов и водяных чудовищ.

Зато я никогда не забуду белый корабль, который увидела в детстве. Ранним утром того дня я проснулась оттого, что промокла от наводнения. Вода уже унесла мою обувь. Ветер стих, дождь прекратился. Я открыла окно и вдруг увидела, как по реке плывет белый корабль. Не очень большой, с белым корпусом, белыми мачтами, навесом и парусами, только вот паруса висели лохмотьями, навес был изъязвлен дырами, а палуба вся в ржавых пятнах. Хотя река бушевала и некому было поддержать судно или встать у руля, белый корабль дрейфовал спокойно и вольготно, как будто уже много лет провел на Даньхэ. Я разбудила Жун Чуньтяня и Жун Сятяня, чтобы вместе посмотреть на эту таинственный белый корабль. Они без устали охали и ахали и вместе с тем были полны ужаса. Кажется, тогда мы впервые увидели корабль.

Исторически сложилось так, что по Даньхэ раньше ходили на лодках и на ней имелись три пристани. Лодки из Сянли могли добраться до Вьетнама и Наньяна только через Даньхэ. Однако на Даньхэ уже много лет не было видно никаких судов. Даже рыбацкие лодочки не плавали. Больше десяти лет назад на Даньхэ жило несколько семей танка[22], никто не знал, откуда они взялись. От них пахло речными демонами и водяными чудовищами, особенно от женщин, даже их груди были наполнены вонью гниющих водорослей, что крайне не располагало к ним жителей города. Они круглый год жили на лодках с навесом, никогда не селились на берегу, не обувались и, за исключением случаев поспешного обмена разным добром на берегу, не пересекались с жителями города. Иногда с реки доносились развеселые рыбацкие песни, которые вызывали у городских омерзение. А еще они тихой сапой срезали путь к католической церкви в конце улицы Мангодацзе по извилистой, заросшей терниями и сорняками тропинке, но горожане их отругали, остановили и выгнали. Их лишили даже права ходить на богослужение, поэтому им пришлось смиренно оставаться на своих лодках.

Католическую церковь в Даньчжэне построили в период Цзяцин[23] для немецких миссионеров, которых занесло сюда из провинции Фуцзянь, а в годы Тайпин Тяньго[24] она сгорела в пламени войны, оставив только обугленный скелет. Во времена правления под девизом Тунчжи[25] трое французских миссионеров явились из Вьетнама на лодке, толкая ее шестами вверх по течению Даньхэ. По прибытии в Даньчжэнь при виде руин церкви сердца их закровоточили, и они решили ее восстановить. Они наняли более десятка мастеров и начали работу с большим размахом. Но не успели они выполнить и половину работы, как неожиданно нагрянул тайфун. Трое французских миссионеров встали перед церковью с высоко поднятыми головами, держась за руки и пытаясь своими телами преградить путь свирепому тайфуну, но ветер снова и снова опрокидывал их, топтался по их телам и бросался на церковь. Результаты двухмесячных восстановительных работ сошли на нет за один день. Трое миссионеров оказались бессильны, пали духом и отчаялись. Несмотря на уговоры, один из священников забрался на крышу церкви и попытался поправить покосившийся крест, но из-за налетевшего порыва ветра сорвался и погиб на месте. Ставшие свидетелями горькой участи коллеги двое других миссионеров были убиты горем и пришли к выводу, что «Бог не любит Даньчжэнь», только дьявол – тайфун – является его истинным хозяином. Когда мастера, нанятые для восстановления церкви, пришли к французам за заработной платой, они обнаружили, что те собрали вещи и ночью уехали из Даньчжэня в Юньнань. Мастера были разочарованы и поносили миссионеров за то, что те обманули не только Бога, но и мастеров. Отныне французы и миссионеры стали пользоваться в Даньчжэне дурной славой. Только три года спустя мастера неожиданно получили заработанные деньги, присланные двумя французскими миссионерами из Юньнани, всю плату до последнего гроша, и только тогда ненависть к Франции и миссионерам иссякла. Возможно, французские проповедники не желали, чтобы Даньчжэнь навсегда остался в руках дьявола, и, чтобы «заставить Бога полюбить Даньчжэнь», отправили мастерам написанное корявыми буквами письмо, умоляя продолжать восстановление церкви и обещая, что, когда они соберут средства, работа обязательно будет оплачена. Но эти мастера усвоили горький урок и, опасаясь, что их надуют, предпочли сидеть сложа руки и считать волосы на ногах, нежели продолжать эту работу.

В этом месте я не могу не упомянуть одного человека. Предка Жун Яо.

Один из предков Жун Яо был выдающимся мастером. Однажды он привел шестьдесят одного мастера из Даньчжэня в Наньян, чтобы построить семью семь сорок девять храмов, он ездил в Сиам, где вырезал сто двенадцать великолепных, дородных статуй Будды, а еще мастерил изысканные ложа дракона и феникса[26] для наложниц тамошнего императора и даже строил военные корабли и оружие. А еще принес значительное богатство Даньчжэню, начал возводить главные улицы Мангодацзе и Наньяндацзе и положил начало первому периоду расцвета Даньчжэня. Как раз когда городские мастера презрительно фыркали над письмом французских миссионеров, славный предок Жун Яо только что вернулся из Сиама и без лишних слов взялся за ремонт церкви. В то время ему исполнилось уже семьдесят почтенных лет, и он руководил мастерами, которые днем и ночью восстанавливали церковь. Прошло три месяца, а вознаграждение от миссионеров задерживалось, и мастера начали колебаться. Предок Жун Яо сказал, что, если проповедники не пришлют денег, он продаст имущество и заплатит вместо них. Мастера продолжали работы до тех пор, пока церковь внутри и снаружи не стала как новенькая. Французские миссионеры не нарушили своего обещания и прислали им плату в три захода. Говорят, что в год, когда восстановили церковь, с моря подул двенадцатибалльный тайфун, и когда он десантировался на полуострове Лэйчжоу, сила ветра все еще достигала девяти баллов, и при такой силе все земли, через которые ему предстояло пройти, были обречены на погибель. Невероятно, но тайфун вопреки ожиданиям прошел не через Даньчжэнь, а мимо него. Это было одним из немногих чудес в истории Даньчжэня, и о нем записали даже в местном историко-географическом трактате «Описание Даньчжэня». Хотя на следующий год тайфун вновь навестил Даньчжэнь, да еще и обрушил тридцать шесть домов в городе, в результате чего семеро человек погибли или получили ранения.

С тех пор Господь здесь больше не появлялся, и люди постепенно охладели к католической церкви. Но это не мешало предку Жун Яо пользоваться в городе высоким авторитетом. Он был единственным человеком в Даньчжэне, который получил не только благоволение Будды и любовь Бога, но и уважение соседей, поэтому он дожил до ста двенадцати лет, став самым долгоживущим человеком в истории Даньчжэня. Люди на сто ли окрест считали, что он стал Буддой или потомком Бога, отчего накануне его смерти наперегонки бросились к нему домой, вломились внутрь и подчистую выгребли всю его одежду, обувь, шапки и бывшую в употреблении посуду. Но еще большему количеству людей вещей не досталось, поэтому они силой выбили ему несколько оставшихся зубов, вырвали все волосы, даже в носу и на лобке, и чуть было не начали срезать с него плоть. Люди верили, что эти штуки могут отгонять нечисть и стать мощным оружием для очищения жилища от скверны. Обнаженный предок Жун Яо лежал на кровати, не в силах пошевелиться, не имея даже куска ткани, чтобы прикрыть срам. Из его горла не мог вырваться ни единый звук, глаза уже не различали черты мира, в котором больше не осталось знакомых ему людей, его терзали чувство одиночества, тоска и скука. Он размышлял о многих способах быстро умереть, но ни один из них не мог воплотить в жизнь, и в конце концов умер, «проглотив тайфун». То есть просто засасывал его прямо в желудок, все больше и больше, пока его живот не превратился в огромный шар и наконец не лопнул. Ходили слухи, что пожертвований, полученных на его похороны, было больше, чем налогов, уплаченных городской управой за три года. Предку Жун Яо вставили полный рот золотых зубов и облачили в шелк, который мог себе позволить только император. Гроб был густо выкрашен золотой краской. Пятьдесят три группы музыкантов в округе категорически отклонили все прочие приглашения и отправились в Даньчжэнь, чтобы провести для усопшего заупокойную службу длиной в семь дней и семь ночей. Рокот их инструментов сносил горы и переворачивал моря, поднимался к облакам, даже в Гаочжоу слышали этот шум и приняли его за приближающийся тайфун. Вне всякого сомнения, это были самые грандиозные и роскошные похороны в истории Даньчжэня.

Сыновья и внуки предка последовали традиции и тоже стали мастерами. Среди них были ремесленники, плотники, каменщики, цирюльники, точильщики, горшечники и каплунаторы. Но каждое новое поколение было хуже предыдущего, растрачивая не только репутацию предков, но и истощая семейное богатство. В поколении отца Жун Яо все еще оставались мастера – отец его был плотником, только никакой искусности он не достиг и навыки его были крайне скудны, вызывая насмешки знатоков дела, он был не способен смастерить даже приличную мебель. Но об этом потом.

От французских миссионеров не осталось ни портретов, ни имен, их лица были в тумане, и никто не запомнил ни слова из их проповедей, но утверждение о том, что «Бог не любит Даньчжэнь», стало скрытой болью всех его жителей. Каждый раз накануне тайфуна и наводнения, или после удара града, или во время вспышки куриной или свиной чумы, или когда в город присылали некомпетентного чинушу, эту старую формулу снова и снова цитировали и всячески истолковывали. Поэтому верующие и неверующие были непримиримы друг к другу. Вхожие в церковь говорили, что благодаря благочестивым молитвам Господь может изменить мнение и полюбить Даньчжэнь. А невхожие возражали: если Бог не любит Даньчжэнь, почему мы все еще верим в него? В дальнейшем все больше людей устремлялось в храм Мацзу, а в церкви постепенно не осталось ни души. Простояв много лет без ремонта, и без того ветхая церковь после ударов тайфуна, раз за разом обрушивавшихся на нее, едва держала свод и стала крайне опасным зданием. Правительство давно уже официально запретило ходить в нее, но некоторые все же рисковали открыть тяжелые, ветхие церковные двери, чтобы поклониться покрытому паутиной Иисусу.

Люди танка попытались проникнуть в церковь, но были остановлены городскими. Не ради их безопасности, а потому, что городские посчитали этих голодранцев недостойными так близко подходить к Богу. Еще кто-то угрожал взять факел и сжечь их лодку. Они же по сути водоплавающие, и без лодки у них не останется дома. Я не понимала, почему люди в городе были так жестоки к танка. Однажды Жун Яо раскрыл секрет – Жун Дунтянь был ребенком, брошенным семьей танка. Как-то под покровом ночи мужчина из этого племени положил тяжело больного Жун Дунтяня на разделочный стол в мясной лавке и ушел. Рано утром следующего дня мясник решил, что танка хотят, чтобы он продал мясо ребенка, разразился бранью, выяснил, что узелок с ребенком подкинули танка, схватил нож для забоя свиней и ринулся к лодке, чтобы посчитаться с водоплавающими. Но, домчавшись до реки, обнаружил, что танка нет, они все бесшумно и бесследно исчезли за одну ночь. Дети танка были самыми презренными, и мясник хотел выбросить умирающего Жун Дунтяня в реку, но Жун Яо оставил его себе. С тех пор все танка исчезли. Возможно, они отправились вниз по течению, а может, к морю, и на Даньхэ больше не было лодок.

Позже жители Даньчжэня почувствовали себя виноватыми перед ними, поскольку стали поговаривать, что танка с реки Даньхэ были потомками Вэнь Тяньсяна[27]. В свое время Вэнь Тяньсян потерпел сокрушительное поражение и, зная, что доживает последние дни, прежде чем был схвачен, разрешил своим родственникам сбежать, спасая свои жизни. Семья Вэнь бежала водным путем, десятки челнов пустились вплавь по бескрайнему океану, вокруг бушевали волны, а сзади доносились оглушительные звуки погони и убийства… Танка с реки Даньхэ не боялись тайфунов, и каждый раз во время бури они по-прежнему прятались в лодках, хотя тайфун разбивал их в щепки, громя до неузнаваемости. Когда свирепствовал потоп, они спокойно разжигали костры и готовили еду на лодках, смеясь и веселясь. Но танка всегда робели перед городскими и выглядели так, будто натерпелись от них страху. Завидев кого-то из города, они всегда становились осторожны и крайне почтительны, словно боялись ненароком выдать свои секреты. Но однажды они случайно проболтались и сказали, что их фамилия Вэнь.

После того как Жун Дунтянь узнал о своем происхождении, он часто представлялся фамилией Вэнь и верил, что однажды узнает своих предков и вернется в свой клан, став наследником известной семьи.

А некоторые категорически отрицали, что эти танка были потомками Вэнь Тяньсяна, потому что в Даньчжэне никогда не было недостатка в пришлецах, утверждавших, будто они императоры, генералы или потомки голубых кровей. Два года назад с севера приехал один старичок с изрытым оспинами и обмороженным лицом. Старичок продавал пластыри. Он назвался каким-то «дядей императора» династии Мин, который посредством продажи пластырей собирает средства на призыв солдат и закупку лошадей, чтобы свергнуть династию Цин и восстановить династию Мин.

– Эти танка выглядят как люди, но на самом деле они всего лишь стая лягушек! Иначе почему они не боятся тайфунов? – спросил кто-то.

Никто и никогда не был в состоянии дать убедительный ответ.

Мы не могли догадаться, откуда взялся этот белый корабль. Наверняка его принесло наводнение. Я никогда не видела настолько большого судна. Высотой с дом. Взволнованный Жун Цютянь вылез из моего окна и прыгнул в реку, собираясь доплыть до него. Но он недооценил силу наводнения. Не успел он проплыть и десяти метров, я увидела, как его подхватил и понес бурлящий поток. Мы стали звать на помощь. Жун Яо очнулся от глубокого сна, перемахнул через окно и сиганул в воду, хотя и не успел спросонья осознать, что происходит. Плавал он не очень хорошо, нырнул, и мы больше не могли его видеть. Мы оба решили, что его тоже унесло течением, но вскоре он появился там, где барахтался Жун Цютянь. Жун Яо схватил его и долго мучился, прежде чем вытащить его на берег.

Жун Яо тоже стал любопытен белый корабль, но он не осмелился необдуманно приближаться к нему.

– На борту людей нет, – сказал Жун Чуньтянь.

Жун Яо отругал его:

– Людей-то нет… но может быть, есть что-то другое.

Мы не знали, чем может быть это «что-то другое». Жун Яо стоял на берегу, пристально глядя на белый корабль, как будто обдумывал что-то. Корабль неторопливо приближался к берегу. Нам стало видно его еще яснее. Он был ничейным. Но что на нем находилось, мы разглядеть не могли. Потому что навес и палуба закрывали обзор.

Ближе к полудню белый корабль отплыл от рисорушки и двинулся по улице Сифанцзиндалу к улице Мангодацзе. Стоявшие наверху зеваки изнывали от любопытства, но никто не осмеливался приближаться к нему. Мы следовали за ним, держась на расстоянии. Наконец белый корабль остановился у ворот сельхозрынка.

Жун Яо избрали для того, чтобы подняться на борт и посмотреть, что за дела.

– На корабле может быть золото, – предположил кто-то.

– По крайней мере есть рис, наверное.

Нам не хватало еды. Нужно было много риса.

Все подбадривали и подзуживали Жун Яо, да и самому Жун Яо не терпелось. Он медленно приблизился к кораблю. Сперва осмотрелся, потом осторожно похлопал по палубе.

– Есть кто? – покричал Жун Яо.

Ответа не последовало. Жун Яо по канату поднялся с кормы на верхнюю палубу, прошел через навес и вытянул шею, пытаясь разглядеть, что же, в конце концов, находится в каюте.

Я отчетливо помню, каким бледным стало его лицо, вынырнувшее из каюты. Жун Яо выглядел оглушенным, его руки и ноги одеревенели, как у зомби, он медленно развернулся, спрыгнул с судна, тяжело упал на землю, с трудом поднялся и не оборачиваясь, зашагал домой. Никто не смог дозваться до него и остановить.

Что могло вот так до чертиков напугать человека, побывавшего на войне, видевшего усеянное трупами поле брани и слышавшего душераздирающие крики? Все зеваки и сами забоялись, один за другим отводя взгляд от лодки, закрывая двери и окна. Даже полицейские из участка не осмелились подойти. Они оказались совершенно беспомощными от страха и сурово предупредили жителей, чтобы те не делали глупостей и не поднимались на борт, пока ситуация не прояснится, иначе за последствия будут отвечать сами.

Белый корабль был пришвартован у сельхозрынка, и с наступлением ночи его корпус и паруса засияли, освещая все вокруг. Люди пришли к выводу, что это корабль духов или, может быть, корабль-призрак, корабль из прошлой жизни. Верховья Даньхэ узкие и извилистые, полные темных скал, оттуда не могло приплыть настолько большое судно. Его, наверное, принес с моря тайфун, он шел против течения, как гигантский белый кит. Но что он делал в Даньчжэне? Хотел чего-то потребовать? Люди волновались, что он встанет там навсегда, а то и доплывет до их собственных дверей. Все дрожали от страха. На следующее утро люди проснулись и обнаружили, что наводнение отступило, а белый корабль исчез. На реке тоже не осталось и следа. Все дружно испустили долгий вздох облегчения.

В тот день Жун Яо сошел с белого судна и отправился прямиком домой, он закрыл дверь, накрыл голову одеялом и крепко заснул. Он проспал три месяца, серьезно заболев, лежал будто мертвый. А три месяца спустя внезапно исцелился без всякого лечения, и все стало как обычно, как будто ничего не случилось. Люди без конца спрашивали его, что же он такого видел на белом корабле, но он неизменно держал рот на замке, превратив это в вечную тайну.

Однажды я спросила его, а не прятались ли на белом корабле инопланетяне?

Что касается инопланетян, то долгое время никто о них не вспоминал. Однажды, много лет назад, Жун Яо отправился на хребет Уялин в поисках еды. Промучившись весь день, вечером он вернулся ни с чем. В животе у нас урчало, мы скулили от голода и готовы были жевать грязь. Жун Яо был крайне удручен и измотан, лицо его пожелтело. Он злился и вместе с тем стыдился своих пустых рук, понося неотесанных деревенщин за то, что они опередили его, выкопав и ободрав все съедобное на хребте Уялин, нарочно не оставляя нам шанса выжить. Но волевым усилием он превозмог себя и нервно сообщил нам, что нашел инопланетянина с рогами на голове, тремя глазами, крыльями, спрятанными в боках, и светящейся кожей.

– Я подружился с инопланетянином, и теперь он будет давать нам все, что мы захотим съесть.

И мы все поверили его словам.

– А на кого похож инопланетянин? – спросила я.

Жун Яо задумался.

– Похож… на лягушку… наверное.

Много дней подряд мы все теснились в одной комнате, ожидая, когда нас навестят пришельцы, и бесконечно спорили о том, следует ли нам попросить у них куриные ножки или свиные отбивные. Особенно усердствовал Жун Чуньтянь, он безоговорочно верил в существование инопланетян, в то, что они, может быть, и правда прячутся на окутанном облаками хребте Уялин. У него даже родилась безудержная мечта улететь из Даньчжэня вместе с пришельцами: «Пока есть еда, я пойду куда угодно!» Но прошло полмесяца, а инопланетяне так и не появились. От голода от нас остались кожа да кости. Уже много лет Жун Чуньтянь высмеивал и издевался над Жун Яо за тот случай, говоря, что тот лжец с головы до пят и пытался заврать нас до смерти. И действительно, Жун Яо любил выдумывать небылицы, втирать очки, стращать и слагать правдоподобные враки, а еще делать из мухи слона. Но после инцидента с «пришельцами» он знал, что ложь делает его положение в семье все более маргинальным и за нее мы все больше презираем его. В результате он стал более сдержанным в разговорах и неохотно говорил даже о значительных вещах.

Однако в этот раз он случайно сказал мне:

– На белом судне не было ничего, только полная каюта лягушек – человегушек. Я узнал их. Узнал каждое лицо. Это всё перерожденные покойники из Даньчжэня. Сидели на корточках внутри, один за другим, улыбались мне.

О так называемых человегушках Жун Яо рассказывал нам в свое время. Это были огромные лягушки, с головой и лицом, глазами, ушами, ртом и носом… одним словом, у них было лягушачье тело и человеческая голова, они могли выпрямляться и ходить, и могли говорить на человеческом языке… Весной 1961 года жители Даньчжэня страшно голодали и повсюду искали, чем бы набить живот. Лу Юйтан, открывший гадательную комнату во времена Республики, неоднократно рассчитывал свою судьбу, и ему было суждено умереть с голоду либо в этом, либо в следующем году. Однажды на берегу, меньше чем в тридцати метрах от старой пристани Даньхэ, он нашел пещеру, покрытую пышными водными растениями, из которой раздавались квакающие и булькающие звуки. Как будто кто-то храпит. Лу Юйтан пришел в некоторое смятение:

– Это кто там спит? – И тихонько подозвал Жун Яо.

Жун Яо сдвинул водную поросль и посветил факелом. Внутри с томным и довольным видом ко входу ртом сидела гигантская лягушка, ее шарообразные глаза излучали темно-синий свет. Жун Яо задохнулся от испуга и вытянул голову поглубже в пещеру, чтобы рассмотреть внимательнее. Неожиданно язык гигантской лягушки вылетел из ее пасти и ударил его прямо в лицо, присосавшись к нему, а затем втянул его в пещеру. Жун Яо отбивался изо всех сил, Лу Юйтан отчаянно тащил его за ноги и наконец с большим трудом выволок из пещеры. Совместными усилиями они подцепили жабу крюком и извлекли на свет божий.

Ох и здоровенная то была лягушка! С трехлетнего ребенка. А еще у нее было лицо, напоминающее человеческое, с перепуганным выражением, четыре мясистые ноги, прижатые к толстому животу, а из лоснящейся кожи сочилось масло. Во времена, когда даже мыши попадались редко, при виде этой лягушки глаза Лу Юйтана мгновенно наполнила жажда убийства. Дома у Лу Юйтана умирала от голода старая мать, которая ждала кусочка еды, чтобы пожить хоть чуть-чуть подольше. Лу Юйтан был готов срезать собственную плоть, чтобы уважить матушку. К счастью, сейчас они поймали лягушку. Он хотел убить ее и разделить тушку с Жун Яо. Но у самого рука не поднималась, и он умолял Жун Яо взяться за нож. Жун Яо тоже был не дурак и понимал, что это чудовище если не дух, то точно демон, так что он скорее умрет с голоду, чем возьмется за нож. Лу Юйтан пообещал, что тот, кто убьет лягушку, получит две трети ее мяса. Несмотря на то что Жун Яо тоже нуждался в мясе, он все-таки не хотел. Лу Юйтану пришлось выполнять сыновний долг и сделать это самому. Он высоко поднял кухонный нож и хотел было обрушить его на лягушку, но та вдруг подпрыгнула несколько раз, выпрямилась и открыла рот, молвив человеческим голосом:

– Лу Юйтан, пощади!

Лу Юйтан, перепугавшись, отшвырнул нож, упал на колени и принялся бить земные поклоны.

– Я тоже человек, – сказала лягушка, – неужели вы меня не узнаете? Я же Су Сяоюй, который от голода помер! В новой жизни стал лягушкой! И теперь больше не страдаю от голода, в Даньхэ еды – есть – не переесть…

Они оба были поражены. Судя по выговору, это и вправду был Су Сяоюй. Он был одним из немногих врачей в Даньчжэне, который посещал медицинскую школу. Раньше он был владельцем аптеки «Шоудэ», а позже, в рамках программы государственно-частного управления, аптеку приписали к здравпункту. Вообще-то у него была квалификация, чтобы стать врачом в здравпункте, но он категорически отказался подчиниться, решительно и непоколебимо выбрал одиночный труд и переключился на каплунацию, а дом превратил в лавку каплунирования семьи Су. Каждый день он сторожил пень в ожидании зайца – сидел у дверей дома и ждал, когда крестьяне из деревни привезут петухов на кастрацию, чем и зарабатывал пару банкнот в один мао на покупку риса. В голодные времена даже люди от голода мерли, что уж говорить о птице и домашнем скоте? Поэтому на кастрацию ему никого не привозили. Но он был упрям, как осел, который скорее умрет, чем преклонит колени, и каждый день упорно сидел и ждал клиентов. В итоге из трех человек в семье от голода одна за другой умерли его жена и дочь. Су Сяоюй тоже умер во время Праздника весны в 1960 году. Жун Яо прибирал тело – оно было настолько худым, что остались одни кости. Поскольку лягушка утверждала, что она Су Сяоюй, у Лу Юйтана отлегло от души. Он встал и принялся расспрашивать Су Сяоюя о том, как ему живется после превращения в лягушку. Су Сяоюй отвечал на все вопросы, и чем больше они болтали, тем более дружеским становился разговор. На лице Лу Юйтана была написана зависть. Однако Жун Яо считал, что, поскольку эта лягушка оказалась не каким-то там духом или демоном, а просто перевоплотившимся Су Сяоюем, то бояться было нечего, и, кроме того, нельзя же было тут столько хлопотать, и все зря, и схватился за нож, чтобы убить лягушку.

– Какая разница, кем она была в прошлой жизни, раз это лягушка, значит, ее можно убить, – сказал он. – Все те куры, утки, свиньи, собаки, может быть, тоже перевоплощение кого-то из Даньчжэня, и что, не убивать их теперь, животы не набивать? Я слышал, что в уезде Хуанмэй вообще прямо человечину едят!

Но Лу Юйтан твердо сказал, что не может убить лягушку и позволить Су Сяоюю умереть снова. Они поссорились. Лу Юйтан первым нашел лягушку, и, разумеется, право решающего голоса было за ним. Жун Яо пришлось с болью в сердце сдаться. Лу Юйтан решил отпустить ее. Та рассыпалась в благодарностях и вернулась в Даньхэ. На третий день Лу Юйтан заживо похоронил умирающую мать, уселся на берегу Даньхэ, над пещерой, принял яд и умер, а затем переродился в следующую жизнь.

Хотя об этом событии было известно только со слов Жун Яо, оно быстро стало сенсацией во всем городе. Лукавые речи смутили сердца людей, и настроения толпы стали нестабильны, что привело правительство в ярость. Оно послало людей в пещеру в поисках человегушки, но той и след простыл. Жун Яо был сурово наказан за «распространение чепухи», и ему на весь март запретили раскрывать рот.

В Даньчжэне ходит бесчисленное множество странных легенд.

В основном они предназначены для того, чтобы занимать детей или рассказать лишний анекдот после еды, в них можно верить, а можно и не верить. Правда это или ложь, никто не вникал, не говоря уже о том, чтобы хорошенько запоминать их. Только я держу их в голове, только в моей памяти полно этих историй, в которых правду не отличить от вымысла, и в период тайфуна они лишь напрасно умножают мои фантазии.

Прошло много лет, и в Даньчжэне больше никогда не появлялось кораблей. Думаю, люди забыли о том сияющем, таинственном белом судне. Только я, когда наступало наводнение, с нетерпением ждала, чтобы оно снова появилось на Даньхэ, как ждала его и тогда. Может быть, корабль специально приплывал за мной, чтобы увезти отсюда. А я упустила возможность.

Я терпеть не могу лягушек. Мне всегда кажется, что все лягушки в мире приходят с того бесплодного луга. Именно в лягушек и ни в каких других животных превращаются мертвые младенцы. Одна, две, три или четыре, они появятся с наступлением ночи, перейдут набережную, явятся в город и вернутся в свои прежние дома. Они толпами проходили через наш двор и даже прыгали под моим окном. Приближался шторм, они хотели сбежать со своего луга, чтобы укрыться от грядущего наводнения, взбудораженной толпой собирались они в городе, широким фронтом прыгали по улицам и переулкам. Большие, маленькие, толстые и худые – все хлынули наружу одновременно, прискакали в каждый дом и в каждый двор.

Некоторые говорили, что эти лягушки пришли знакомиться с родственниками, чей был ребенок – к тому и приходили, чтобы с ними нянчились.

Когда заговорили о таком, народ испугался. Некоторые смутно угадывали черты своих детей в лягушачьих глазах или ртах, но боялись, что те узнают их и будут донимать до бесконечности, поэтому закрывали двери и окна и заделывали все щели в стенах, чтобы лягушки не пробрались в дом. Но убивать их не смели, а только осторожно отгоняли от своих дверей:

– Это не твой дом. Поищи в другом месте.

Лягушки, казалось, понимали, что им говорят, и разворачивались, чтобы броситься к другому дому. Но семья за семьей не пускала их на порог, им больше некуда было идти, и они скитались по городским закоулкам.

Жун Дунтянь – опытный ловец лягушек. Он держал в руке удочку и насаживал на крючок дождевых червей, чтобы приманить лягушек и заставить их следовать за собой всю дорогу до дома. Не увидишь своими глазами, так и не поверишь, что может быть такое в величественное зрелище: лягушки с большой помпой пересекают проспект. Конечно, вечером на улице мало людей и никто не мешал шествию Жун Дунтяня и его лягушек. Жун Дунтянь сказал мне, что понимает их язык и знает, о чем они думают. Я не верила, что у него есть такая способность. Но однажды он мне показал: он что-то тихонько сказал стайке лягушек, и те послушно последовали за ним.

– Они и правда дети, – сказал Жун Дунтянь. – Они готовы меня слушать.

– Да что ты им сказал-то такое?

– «Пойдем, я отведу вас к маме».

Жун Дунтянь привел лягушек к боковому входу в наш двор, велел им по очереди пролезть под железной дверью, протиснуться через щели в железных воротах, а потом загнал в огород. Очень скоро на огороде яблоку негде было упасть, им и самим было не протолкнуться. Под палящим солнцем лягушки пытались спрятаться под листьями овощей и в траве, ползая в тенистом месте, поэтому они в несколько слоев отчаянно прижимались друг к другу, и некоторых затаптывали насмерть. А иные сбегали и запрыгивали в дом. Под обеденным столом, под кроватями, у очага, в шкафах, в ящиках, в зимней обуви… лягушки были повсюду. Жун Чуньтянь, Жун Сятянь и Жун Цютянь поначалу страшно пугались, потом бесились, потом хватали метлу и отчаянно прогоняли или прихлопывали лягушек, а те врассыпную упрыгивали на все четыре стороны… Братья снова и снова всерьез предупреждали Жун Дунтяня и даже свирепо угрожали ему.

Проблема была быстро решена. Жун Дунтянь пообещал после наводнения выплатить каждому определенную сумму в качестве компенсации, и они закрыли глаза на лягушек – до тех пор, пока те не залезали к ним в штаны, братья больше не мешали Жун Дунтяню. Что до меня, то никакой компенсации для меня Жун Дунтянь не планировал. Однажды лягушка запрыгнула ко мне на кровать и, пользуясь тем, что глубокой ночью я сладко спала, забралась в промежность. Хоть она и была приятно прохладной, но едва лишь лягушка вторглась в мое сознание, я инстинктивно закричала, подскочила и в гневе отправилась урезонивать Жун Дунтяня. Его комната находится рядом с огородом, и дверь в нее всегда стояла полуоткрытой, что облегчало лягушкам вход и выход. Я распахнула дверь его комнаты и посветила на него фонариком. Я уж совсем собралась его допросить, как увидела, что его кровать полна лягушек. Лягушки разбили лагерь у него на животе, на лице и даже в ноздрях, и эти их глаза, светящиеся темно-синим, все разом уставились прямо на меня. Глазные яблоки Жун Дунтяня были круглые и выпуклые, а шея крепкая и толстая, что делало его самого похожим на лягушку. Мое негодование улеглось, и я прониклась состраданием. Я нисколько не сомневалась, что в прошлой жизни Жун Дунтянь был лягушкой – «человегушкой», родившейся у семьи танка. А какие у меня причины препираться с лягушкой?

Но Жун Дунтянь торопился убить этих лягушек до того, как разразится буря. Потому что как только придет буря, все лягушки разом пропадут.

Это было самое хлопотное время для Жун Дунтяня. В одну руку он брал острую бритву, а другой хватал лягушку за тонкую талию, так что живот ее от сжатия раздувался. Достаточно было нанести легкий надрез, чтобы внутренние органы и не успевшие перевариться кузнечики вышли наружу. Обходилось почти бескровно. Лягушка не пищала от боли, просто несколько раз дрыгала ногами и вскоре лишалась сил, после чего ее протыкали железной проволокой через рот, так чтобы она вышла из задницы. Все это Жун Дунтянь проделывал на одном дыхании, рука у него была набита даже лучше, чем у раздельщика рыбы Лао Яна с овощного рынка. Лягушек, плотно нанизанных на железную проволоку одну за другой, развешивали между двумя мушмуловыми деревьями на огороде, и они быстро высыхали на солнце. Их обязательно нужно было высушить до прихода бури, или, по крайней мере, удалить всю влагу из их внутренностей. Как только шторм проходил, по принесенному наводнением илу, который еще не успевали убрать, притопывали торговцы из Гаочжоу, притаскивая за собой грязь и воду, они набивались в наш двор и торговались с Жун Дунтянем о покупке его сушеных лягушек. В это время Жун Дунтянь, как опытный и искушенный торговец, стоял на высоченном пороге, сверху вниз глядя на продавцов, которые в одной руке держали матерчатые мешки, а в другой весы. Как бы они ни заискивали, Жун Дунтянь всегда мог по их в высшей степени одинаковым лицам отличить честность от лукавства и хорошее от плохого.

Эти коварные торговцы из Гаочжоу никогда не говорили нам о конечном назначении сушеных лягушек. Мы начали подозревать, что из них готовят яства на кантонские столы или варят в свежем супе. Уже потом от торговцев из Чаочжоу мы узнали, что из сушеных лягушек в конечном итоге получается знаменитое и дорогое лягушачье масло.

Лягушки похожи на людей, их никогда не истребят полностью. Они прячутся в любом уголке и без передышки производят на свет потомство, даже во время шторма. В этом году десять тысяч лягушек стали сушеными, а в следующем году еще десять тысяч придут к нам во двор, чтобы разделить постель с Жун Дунтянем, а затем охотно пойдут на засушку.

Жун Дунтянь далеко не сразу понял, как убивать лягушек. Когда мы оба были маленькими, он поставил во дворе котел, наполнил до половины холодной водой, бросил в него несколько десятков лягушек, а затем развел огонь. Вода постепенно становилась теплой, потом горячей, а потом обжигающей. На котле не было крышки. Лягушки расслаблялись, одна подле другой. Некоторые плавали кверху животом, задрав все четыре лапки к небу, тихонько закрыв глаза и неторопливо наслаждаясь редким послеобеденным моментом. Мы окружили котел и взволнованно кричали им: «Прыгайте, ну, выпрыгивайте…» Но они остались совершенно безучастны. Постепенно их конечности затвердевали, а от тел пошел горячий пар с запахом вареного мяса. Ни одна из лягушек не проснулась, они все превратились в трупы. Когда играть в вареных лягушек надоело, Жун Дунтянь поджарил для меня и приятелей из города лягушатинку. Он запек их на углях, и вскоре лягушки начали источать запах масла и гари. Лягушачье мясо было ароматным, но взрослые категорически запрещали нам его есть. Они говорили, что на заре Китайской Республики[28] в Даньчжэне жил-был человек, который переел лягушатины, в итоге все его тело позеленело, руки медленно скукожились, рот расширился, а глаза выпучились, и в конце концов он стал почти как жаба…

Однажды торговец из Гаочжоу объяснил Жун Дунтяню, что лягушек можно не только есть, им можно найти еще одно применение. С тех пор Жун Дунтянь ждал, когда лягушки сами придут к нему на порог. В это время лягушки были толстенькие и из-за страха выделяли очень много жира. То, что высыхало на солнце, – это влага, а то, что оставалось, – масло и жир.

Любого, кто видел кровавую сцену забоя лягушек, выворачивало наизнанку. В воздухе Даньчжэня плавала вонь, и, если не принюхиваться, можно было подумать, что это соленый морской бриз. Все больше и больше людей осуждали Жун Дунтяня, но никто не мог остановить его. И Жун Яо в том числе. Однажды в наши двери ворвался Лао Мэн, мужчина с сельхозстанции, вместе с Сун Чанцзяном, полицейским из участка. Он требовал, чтобы Жун Дунтянь выпустил всех лягушек. Но Жун Дунтянь и бровью не повел.

– Скоро начнется буря, почему бы тебе не отправиться в деревню людей спасать, зачем ты явился ко мне домой? – спокойно и уверенно сказал Жун Дунтянь. Бритва в его руке холодно поблескивала, а от тела исходил удушливый смрад.

И не было никакого государева закона, который позволил бы Лао Мэну и Лао Суну привлечь Жун Дунтяня к ответственности.

– Будешь меня принуждать, я пригоню лягушек к твоему дому, – пригрозил Лао Мэну Жун Дунтянь.

Жена Лао Мэна боялась змей и лягушек. Лао Мэн использовал все свои знания, чтобы научить Жун Дунтяня преимуществам использования лягушек в сельском хозяйстве. Не отрываясь от резни лягушек, Жун Дунтянь пункт за пунктом обстоятельно давал Лао Мэну отпор, перечисляя все его грехи, совершенные во время «культурной революции».

– Я своими глазами видел, как ты изнасиловал Гэ Юлань! Своими глазами видел, как ты разбил череп Су Ханьчэна молотком…

Эти старые события были признанным фактом, по ним уже давно сделали выводы и давно их забыли, или не удосуживались упомянуть, и никто не использовал их как оружие для нападения на Лао Мэна. Но Жун Дунтянь боялся, что Лао Мэн и правда начнет отбирать у него лягушек, и каждый раз тыкал этим старьем в уязвимые места Лао Мэна. Его уловка и правда сработала, Лао Мэн вдруг сник, залопотал что-то невпопад, сконфузился, устыдился и спрятался за спину Сун Чанцзяна.

Лао Сун не мог этого видеть и потряс в воздухе наручниками, чтобы надавить на Жун Дунтяня.

– Лао Сун, забирай меня, – сказал Жун Дунтянь. – В любом случае, я убил столько лягушек, что рано или поздно за это пришлось бы поплатиться.

Лао Сун нарочно припомнил групповую драку с детьми из чашаньского госхоза, случившуюся три или четыре года назад. Тогда два или три человека сбежали, и среди них был гуйлиненок. Жун Дунтянь в то время был еще маленький, поэтому, хотя он и ранил двух крестьянских детей тесаком, его не привлекли к ответственности, но это не означало, что дело закрыто.

Жун Дунтянь признал поражение. Помолчав некоторое время, он заверил Лао Суна, что это в последний раз, а в следующем он сменит род занятий и займется большим бизнесом.

Как только Лао Мэн и Лао Сун ушли, Жун Дунтянь ускорил процесс и резал лягушек дни и ночи напролет. Два дня спустя двор был увешан вереницами дохлых лягушек. Внутренние органы были выскоблены, и теперь их прежде толстые, похожие на беременных женщин тушки вдруг превратились в сморщенные тельца маленьких старичков, и на солнце они и вовсе стали мумиями, черными и уродливыми.

Незамеченный герой

Это лето было капельку не таким, как в прошлом году. Но так-то и особенного ничего не произошло. Весной новый мэр исполнился решимости скорострелом обновить облик Даньчжэня. Он посчитал, что улица Мангодацзе – улица Манго – слишком архаичная, старомодная и безжизненная, так что нужно срубить все манговые деревья, росшие на ней, перезасадить ее деревьями личи и дать ей новое имя. Разумеется, народ запротестовал. Без манговых деревьев будет ли улица называться Мангодацзе? А называлась она так с самого периода правления династии Цин. В конце ее правления под девизом Сюаньтун[29] ямэнь[30] переименовал ее в улицу Цзисяндацзе, улицу Благих знамений, и в результате династия Цин погибла уже в следующем году. В тридцать седьмом году Китайской Республики в память об одном генерал-майоре родом из Даньчжэня (из деревни Ханьцунь), павшем за родину в Ляошэньском сражении, улица Мангодацзе была переименована в улицу Ханьфэндацзе, в итоге на следующий год правительство Китайской Республики свергли. Все в Даньчжэне верили, что на не видимом глазу уровне улица Мангодацзе тесно связана с судьбой страны. Как только ее название менялось, в Китае непременно менялась правящая династия. Горожане привыкли называть ее Мангодацзе, привыкли каждое лето видеть огромные манго на деревьях, а по ночам слышать, как доносится их освежающий аромат. Многие пришли к зданию правительства протестовать и тихонько сидели, не одобряя вырубку манговых деревьев и смены названия улицы. Как правительство может дать пощечину самому себе? Вот обязательно им нужно срубить манговые деревья. Люди перекрыли мэру путь из здания правительства и не давали ему выйти. Немногочисленные полицейские c участка по-прежнему были считай что вежливы с горожанами и на их недовольство, если только это недовольство не выходило за рамки, неизменно смотрели сквозь пальцы. Но мэр был всех наглее, он со свирепым оскалом пригрозил арестовать «смутьянов», что разозлило протестующих. Они ворвались в здание правительства и хотели навешать мэру. Только тогда полиция напряглась и посуровела. Сун Чанцзян надел наручники на Жун Чуньтяня, шедшего впереди всех, поскольку подумал, что тот пользуется случаем, чтобы учинить беспорядки. Из соседних городов прибывало подкрепление за подкреплением, да и сами горожане начали уставать, вот и разошлись кто куда. Жун Чуньтянь провел в камере предварительного заключения полицейского участка одну ночь и на следующий день вышел. Сказали, что его задерживают, но на самом деле он играл в го с Сун Чанцзяном. Во всем Даньчжэне только они двое умели играть в го. Собственного уровня они не знали и в любом случае были равносильными соперниками, не уступавшими друг другу. На следующий день Сун Чанцзян в полицейском участке пригласил Жун Чуньтяня выпить и между прочим дал ему урок юриспруденции, предупредив не бороться с правительством и не ругать руководство. После того как Жун Чуньтянь все допил, он пошел прямо к мэру и публично пригрозил, что тот, кто осмелится изменить название улицы Мангодацзе, есть крыса и контрреволюционер, узурпатор руководства в партии и власти в государстве, предающийся влажным мечтам о государственном перевороте. Убивать таких – сродни подвигу!

Мэр узнал о статусе и прошлом Жун Чуньтяня, заинтересовался им и попросил его присесть поговорить. Жун Чуньтянь снял свой протез и звучно шмякнул его на стол мэра. Примчавшийся туда же Сун Чанцзян задыхался от злости и стискивал зубы, собираясь по новой заковать Жун Чуньтяня в наручники и увести. Мэр остановил его, убеждая уйти. Но Сун Чанцзян уходить не стал, а присел на корточки за дверью в коридоре, прислушиваясь к происходящему внутри. Мэр закрыл дверь, и они начали разговор.

Жун Чуньтянь начал рассказ с кануна того дня, как он ушел на войну во Вьетнам.

В тот день он еще был на пути из центра уезда к границе. Военные машины, покрытые толстыми тентами, были набиты желторотыми солдатами. На дороге пыль стояла столбом, и взгляда не хватало, чтобы увидеть конец колонны. Все распевали героические песни и были воодушевлены так, словно ехали встречать невесту. Но когда всем выдали по винтовке, пение внезапно прекратилось. Молодые люди впервые прикоснулись к оружию. Жун Чуньтянь рассказал, что оружие было холодным, как змея. В военной машине находился ветеран, который учил их, как заряжать, как целиться, как нажимать на спусковой крючок, как крепить штык… Некоторые новобранцы торопились и, промучившись полдня, все еще не понимали, как досылать патрон. Некоторые держали винтовки так, словно то была змея, дрожа и боясь выпустить ее из рук. Жун Чуньтянь спросил ветерана, можно ли ему пальнуть в небо и одной пулей подбить птицу? Ветеран ответил, нет, твоя первая пуля должна попасть во вьетнамца. Дорога была покрыта рытвинами, залитыми водой, и военные машины то и дело останавливались.

Ветераны раздали каждому новобранцу ручки и бумагу и попросили их написать обязательство перед боем. Не то что «написать» – скорее, «записать» под диктовку ветерана. Почерк у Жун Чуньтяня был очень аккуратный и красивый, поэтому написанное им обязательство стало в его кузове образцом для тех, кто писать не умел. Неожиданно оказалось, что более половины новобранцев в кузове не умели писать, даже свои собственные имена написать не могли. Ветеран постоянно бранил их за то, что они плохо учились и весь день пинали балду. А те очень старательно переписывали обязательство, опасаясь, что их выгонят из машины, если они перепишут плохо, и тогда не быть им больше солдатами. Но они перестарались и скопировали подпись, за что получили очередную головомойку.

После нагоняя ветеран внезапно к ним подобрел, называл новобранцев братьями и спрашивал каждого, есть ли у него девушка и спал ли он когда-нибудь с кем-нибудь. Все очень стеснялись, и никто не сказал, что спал. Тогда ветеран снова спросил, есть ли у них на душе какие-нибудь сомнения, которые нужно разрешить? Кто-то спросил, дадут ли роте новобранцев три месяца на обучение и адаптацию? Ветеран ответил, что с первого дня, как они вступили в Народно-освободительную армию, они всегда были готовы храбро бить врага и защищать страну, периода адаптации к войне не существует, и поле боя – лучшая тренировочная база, после сражения они сразу все поймут. Кто-то снова спросил: «Разве мы не из резерва?» Ветеран ответил, что резерв – это боевой отряд, готовый вступить в бой в любое время. Еще кто-то спросил: «Раньше я слышал, что мы отвечаем только за службу тыла и нам не нужно идти на поле боя…» А ветеран ответил, что служба тыла еще опаснее, чем линия фронта.

Жун Чуньтянь первым заметил, что что-то не так, и почуял запах смерти. Лица новобранцев были полны страха и напряжения, а некоторые даже описались. В глубине души Жун Чуньтянь знал, что война – это не драка, не гонка, не состязание с тайфуном, это настоящее оружие и боевые патроны, это поле, усеянное трупами. Он начал дрожать и даже подумывал, не сбежать ли. Ночью военные машины остановились недалеко от границы, пришли офицеры разбирать новобранцев. Жун Чуньтяня пересадили в другую военную машину и двинулись дальше. В кузове были еда, водка и сигареты, можно было есть, пить и курить сколько душе угодно. Жун Чуньтянь наелся до отвала. Но как только машина выехала на ухабистую горную дорогу, его вырвало всем, что было в животе, кроме разве что кишок. Во второй половине ночи, как в тумане, Жун Чуньтянь отчетливо услышал выстрелы и взрывы. Он внезапно проснулся. Кто-то сказал ему, чтобы он готовился идти на поле боя.

А только позавчера в полдень они собрались в уездном управлении вооруженных сил, чтобы принять участие в обучении роты новобранцев. Стоя в строю, Жун Чуньтянь увидел светящихся от гордости родителей, стоявших за забором, и в их толпе узнал Жун Яо – того, кто настойчиво убеждал его вступить в армию. Он был взволнован и взбудоражен больше, чем кто-либо другой. Жун Чуньтянь не посрамил его перед публикой. Каждое движение юноши соответствовало требованиям, и инструктор трижды велел ему показать остальным, как нужно делать. В то время Жун Чуньтянь был самым послушным и честным из нас.

Жун Яо вернулся в Даньчжэнь и объявил, что Жун Чуньтяня назначили командиром отделения, как только тот заступил на службу. На самом же деле его назначили только полмесяца спустя. Всего за пятнадцать дней в его отделении погибло три командира подряд. После того как его назначили на эту должность, в отделении остались только он и еще один солдат по имени Сяо У. Им было приказано дислоцироваться на безымянной высоте и держать ее два дня до прибытия подкрепления. Сяо У был родом из Лючжоу, он был очень храбр в бою, как и Жун Чуньтянь. Они побратались на линии огня, поклявшись жить и умереть вместе. Жун Чуньтянь и Сяо У продержались полтора дня, снова и снова отражая атаки вьетнамцев, но никаких признаков подкрепления не было видно. Жун Чуньтянь знал, что иногда, когда сверху обещают подкрепление, его может и не быть, и если обещают его в течение дня, оно может прибыть только через три. Они оба были ранены, но, к счастью, легко. Когда наступили сумерки, противник прекратил наступление. Жун Чуньтянь недоумевал, почему они больше не атакуют? Если вьетнамцы снова нападут, то им с Сяо У не выстоять, и ладно бы они просто обессилели, главная причина состояла в том, что пулемет заклинило намертво, так что ремонту он уже не подлежал. А как оборонять позицию с одними винтовками без пулемета? Кроме того, у пулемета закончились патроны. Винтовочных патронов тоже почти не осталось. К счастью, вьетнамцы не знали о таком положении дел. Жун Чуньтянь и Сяо У вздохнули с облегчением. А как только выдохнули, как только напряженные нервы расслабились, тут же поняли, что устали и хотят спать. Они прислонились спиной друг к другу, договорились, что никто не должен засыпать, и уснули, не успев договорить. Даже не то чтобы заснули – Сяо У просто вздремнул и из этой дремы вдруг подскочил и принялся яростно будить Жун Чуньтяня:

– Бежим, вьетнамцы скоро обстреляют нас из пушек!

– Как это возможно? – кувырком подскочил Жун Чуньтянь. – Если бы они хотели, уже давно бы обстреляли! У них снаряды кончились.

– Мне только что приснился сон, – ответил Сяо У, – я услышал, как мой отец громко кричал, что вьетнамцы собираются меня обстрелять, поэтому нужно скорее спасаться.

Сяо У был единственным сыном в семье, и его отец скончался за год до того, как Сяо У пошел в армию. Жун Чуньтянь не поверил его словам. Сяо У сказал, что только что его отец кричал и тащил его, призывая бежать, спасать свою жизнь! Жун Чуньтянь ответил, что ему все привиделось. Сяо У настаивал, что это был вещий сон, разговор между мертвыми и живыми. Жун Чуньтянь не поверил, сказав, что это феодальное суеверие и предлог дезертировать.

– Хочешь бежать – беги, а я не могу уйти без приказа, я не могу стать дезертиром.

Сяо У убеждал его, что лучше спрятаться на какое-то время, потому что в его родных краях случаи «общения с духами» были нередки, хотите верьте, хотите нет. Жун Чуньтянь ответил:

– Мы сохранили свои позиции, и нас вот-вот представят к награде за подвиг, а если мы самовольно отступим, то получится, что мы сбежали накануне боя, и тогда все прошлые усилия окажутся напрасны.

– Смерть идет, а ты о подвигах думаешь! – вскричал Сяо У.

Он хотел потащить Жун Чуньтяня за собой и сбежать вместе, но тот уперся и не шел. Сяо У пришел в ярость и поволок Жун Чуньтяня прочь. Жун Чуньтянь ударил его прикладом винтовки по лбу:

– Хочешь стать дезертиром, не буду тебя останавливать, но если я хочу совершить подвиг, то и ты не остановишь меня!

У Сяо У был разбит лоб, он затопал ногами, проклял сукиного сына и убежал, рыдая. Стоило ему добежать до задней части позиции, прилетел снаряд, Жун Чуньтяня взрывом подбросило вверх, и прошло некоторое время, прежде чем он приземлился из воздуха обратно. Сяо У переждал в укрытии и помчался обратно, чтобы оттащить потерявшего сознание Жун Чуньтяня в безопасное место, и в это время прилетел еще один снаряд, сровняв с землей их блиндаж. Затем, один за другим, снаряды начали взрываться с оглушительным грохотом. Сяо У и Жун Чуньтянь спрятались неподалеку, засыпанные поднятой снарядами землей.

Сяо У с трудом удалось выбраться из грязи, а затем вытащить и Жун Чуньтяня. Только тогда он понял, что у того не хватает ноги, правой ноги. После того, как обстрел прекратился, он хотел отыскать ногу, но вдалеке смутно послышались крики наступающих вьетнамцев, поэтому он поспешно бежал с поля боя с Жун Чуньтянем на спине.

Вьетнамские пушки установили на высоте, которую они потеряли, и снаряды дождем полились в тыл нашей армии…

Потерявший ногу Жун Чуньтянь вернулся домой. Когда рану залечили, практически подошел и срок демобилизации. Поскольку они оставили позицию, да еще и подозревались в дезертирстве, ни он, ни Сяо У наград за безупречную службу не получили, только памятный значок за участие в войне. Возвратившись в Даньчжэнь, Жун Чуньтянь по-прежнему оставался безработным юношей, и, за исключением отсутствия ноги, ничего в нем не изменилось. На следующий день после приезда он собственноручно намутил себе костыли. Его правая штанина была пуста, и при ходьбе он шатался из стороны в сторону.

Сяо У вышел в отставку и вернулся в Лючжоу. Сперва он привел в порядок могилу отца, потом женился и завел детей. Каждый год 19 сентября была годовщина спасения Сяо У и Жун Чуньтяня. В течение нескольких лет Сяо У неизменно приезжал в Даньчжэнь из Лючжоу, чтобы в этот день пропустить с Жун Чуньтянем пару чарок, вспомнить прошлое и порадоваться, что еще жив. На самом деле у них было не так много общих воспоминаний о прошлом, потому что изначально они служили в разных ротах. В обеих очень быстро практически полностью перебили всех людей, доукомплектовать было некем, и роты временно объединили, а два или три отделения переформировали в одно. Жун Чуньтянь и Сяо У познакомились, лишь когда защищали безымянную высоту, до и после обстрела вьетнамцев общались всего пару дней. И пусть они рисковали жизнью и вместе прошли через жестокие испытания кровью и огнем, они не перемолвились и парой слов.

В прошлом году Сяо У привез в Даньчжэнь свою красавицу жену и троих непослушных и милых детишек. Жун Чуньтянь пригласил их поужинать в ресторане гостиницы «Манго». Сяо У каждый раз жестко, но с добрыми намерениями убеждал Жун Чуньтяня поехать в больницу Лючжоу, чтобы поставить нормальный протез, изготовленный на заказ по его индивидуальным меркам, ведь с таким куда удобнее передвигаться. Жун Чуньтянь всегда отвечал, что подумает об этом в следующем году. «А тогда тебе и жениться будет пора», – говорил Сяо У. Жун Чуньтянь отвечал, что подумает об этом в следующем году.

Жун Чуньтянь рассказывал о прошлом. Рассказывал, что до того, как лишился ноги, был самым быстрым человеком в Даньчжэне. Однажды он помчался на юг и на одном дыхании добежал до берега моря, и на пляже увидел иностранок в бикини. Чистенькие, беленькие, с грудью, обнаженной больше чем наполовину… Он также своими глазами видел, как тайфун пришел с моря и ступил на берег. Он развернулся и побежал, а тайфун гнался за ним по пятам в сторону Даньчжэня. Жун Чуньтянь мчался до тех пор, пока не оказался впереди ветра, и вернулся в Даньчжэнь, чтобы сообщить людям о приближении тайфуна. И тот обрушился на них прежде, чем он договорил. В то время тайфун был для него нипочем. Он мог бежать против ветра, полный презрения к тайфуну. Но после того, как он потерял ногу, порыв ветра теперь мог сбить его наземь, да и собака в борьбе за кость тоже могла опрокинуть.

Он рассказал мэру о преимуществах, которые есть у двуногих людей.

– Если у меня две ноги, мир плоский. А теперь, куда бы я ни пошел, все неровное, в ямах и колдобинах, – сказал Жун Чуньтянь. – Если бы я тогда действительно хотел дезертировать, никто не смог бы меня обогнать. Но похож ли я на кого-то, кто мог бы дезертировать?

Он также рассказал, что в то время грузовики, пропагандирующие призыв на военную службу, курсировали взад и вперед по улицам и переулкам Даньчжэня, и гомон громкоговорителей был по-настоящему невыносимым, он раздражал даже больше, чем оружейный грохот. Жун Чуньтянь неплохо писал кистью, и руководство попросило их с Ли Цяньцзинем скопировать лозунги призыва на военную службу. За каждый переписанный лозунг он мог заработать пять фэней. Свои лозунги он расклеивал в заметных местах вроде станции, кинотеатра, универмага, школьных ворот, а лозунги, написанные Ли Цяньцзинем, расклеивал на стенах свинарников, мясной лавки и общественных туалетов. Жун Чуньтянь никогда не думал о том, чтобы стать солдатом.

Однажды весной того же года Жун Яо сказал ему: «Говорят, ты влюбился в Мао Вэньли из уездного художественного ансамбля? Все в Даньчжэне знают об этом». Мао Вэньли приехала в наш кинотеатр с выступлением, она играла Те Мэй в «Легенде о красном фонаре»[31]. Жун Чуньтянь ходил за кулисы, чтобы украдкой взглянуть на нее. Однажды после спектакля Мао Вэньли вернулась за кулисы, и Жун Чуньтянь, набравшись смелости, подарил ей корзину манго. А Мао Вэньли неожиданно отдала манго Инь Лайсину, ветеринару, который также пробрался за кулисы, чтобы завязать с ней более близкое знакомство. Жун Чуньтянь разом превратился в посмешище.

На вопрос Жун Яо он ответил утвердительно, сказав, что, конечно, она ему нравится. Жун Яо проявил совсем уж поразительную прозорливость и уточнил, не хочет ли он жениться на Мао Вэньли? Голову Жун Чуньтяня охватила волна жара. Хотя он считал такой исход невозможным, но все же преждевременно открыл свое сердце: если бы он мог жениться на Мао Вэньли, то с радостью и умер бы. Жун Яо сказал, что все женщины, особенно из художественной труппы, хотят выйти замуж за военных, а Мао Вэньли и вовсе сказала, что за не военного не пойдет. Жун Яо весь день говорил с Жун Чуньтянем по душам, и именно в тот день был крайний срок подачи заявки на вступление в армию. Жун Чуньтянь заполнил форму и уже на следующий день принял участие в практике, на третий день явился на регистрацию в уездный военный комиссариат, а на седьмой отправился на передовую. Как во сне.

Жун Чуньтянь не стал говорить с мэром о том, что было по возвращении из армии. Так же, как и Жун Яо, он чудом остался в живых, вернулся с поля боя, не став героем, от других видел лишь насмешки и презрение. Вместо того чтобы прямо высмеять его, они спрашивали: «Когда свадьба с Мао Вэньли?» С тех пор как Жун Чуньтянь вернулся с фронта, Мао Вэньли больше никогда не приезжала в Даньчжэнь. Некоторые говорили, что она вышла замуж, и не за военного, а частника-нувориша. А некоторые говорили, что она до сих пор одинока, но после того, как перестала выступать в роли Те Мэй, ей нечем было заняться, и она зарабатывала дополнительные деньги, танцуя с людьми в залах уездного центра.

Жун Чуньтянь не винил Мао Вэньли, но возненавидел Жун Яо. Это была не обычная ненависть, но настолько сильная, что он хотел сварить Жун Яо и сожрать. Не сумев стать героем, Жун Чуньтянь решил стать богачом. На отставные деньги он открыл «Магазин весенней всячины». Прибыль от него поступала слишком медленно, и два года назад он уступил продуктовый магазин кому-то другому. Продавая сперва одежду из Шэньчжэня, а затем пиво, он разорился и с тех пор ходил опустошенный и подавленный и хотел выместить гнев на новом мэре.

Жун Чуньтянь проговорил с мэром весь день. Тем временем Жун Яо долго бродил за дверью, но мэр так и не вызвал его. Когда Жун Чуньтянь вышел из кабинета, Жун Яо последовал за ним, но не промолвил ни слова. Последние несколько лет они почти не разговаривали.

Сун Чанцзян также последовал за Жун Чуньтянем со словами:

– Ты же ничего не сделал мэру?

– Он мне тоже ничего не сделал, – ответил тот.

Вскоре Сун Чанцзян выяснил, что новым мэром был тот самый ветеран, который в свое время ехал на передовую в той же машине, что и Жун Чуньтянь. Не прошло и пары лет, как он стал чистеньким и толстеньким и надел черные очки в золотой оправе. Он давно узнал Жун Чуньтяня и нарочно ничего не говорил, а тот узнал его, только когда разговор почти подошел к концу. У мэра не хватало половины уха, что скрывали длинные волосы.

Впоследствии правительство не стало вырубать манговые деревья и менять название Мангодацзе. Но срубили камфорное дерево на улице Цзиншицзе и взамен посадили коричное.

В тот день в кабинете мэра Жун Чуньтянь впервые попробовал кока-колу. Вкус его предельно потряс. После первого глотка его слегка затошнило, колу захотелось выблевать, но душа зацепила вкус на крюк и вернула обратно. И в тот момент у него внезапно возникла сумасбродная идея делать газировку, газировку вкуснее кока-колы. Это лучший способ разбогатеть. Жун Чуньтянь засунул оставшиеся полбутылки кока-колы за пазуху. На бутылке был открыто указан состав газировки. Открытость означает презрение к уму подражателя. Если бы наряду с составом открыто указывали бы соотношение компонентов и способ производства, было бы еще лучше. Жаль, что они приберегли их, и из-за этого Жун Чуньтянь хлебнул невзгод.

Он приготовил пластиковые бутылки из-под газировки, лимонную кислоту, соду, сахар, сок и пищевые красители и заперся дома – изучать, отлаживать, пробовать на вкус, снова отлаживать… После более чем месячных страданий язык Жун Чуньтяня был замучен домашней «газировкой» с различными вкусами до такой степени, что потерял способность эти вкусы различать, он поплевывал кровью и безостановочно свистал в туалет. Он еще не сделал лучшую газировку в мире, и до кока-колы его «продукции» по-прежнему оставалось очень далеко. Было видно, что он вот-вот свихнется. Так шло до вчерашнего дня, когда он поймал меня и попросил сказать, в каком из стаканов кока-кола, а в каком – его домашняя «Чуньтянь-кола». Попробовав, я сказала, что в обеих «Чуньтянь-кола». Жун Чуньтянь наконец сломался, сел всей задницей на землю, стащил протез и с грохотом швырнул его на стол, заставленный образцами газировки, так что все немедленно опрокинулось и пролилось. Пользуясь тем, что Жун Чуньтянь отчаялся и пал духом, но еще не до конца сник, я добавила:

– Вне всякого сомнения, это лучшая газировка в мире!

Жун Чуньтянь тут же поднялся с земли, оперся руками о стол, и его глаза загорелись:

– Правда?

Я серьезно сказала, что правда. Потому что я не хочу, чтобы он ко мне приставал, потому что это вообще первый раз, когда я пью газировку, я не знаю вкуса другой газировки. Жун Чуньтянь, казалось, вновь побывал на волосок от гибели и снова надел протез. В крайнем возбуждении он нарочно принял смиренный вид и сказал:

– Я знаю, что еще не совсем, нужно продолжать экспериментировать. Я уже близок к успеху.

Он рискнул и замахнулся на большую игру. Но ведь и в самом деле, он был близок к успеху.

Когда у Жун Чуньтяня был еще полный комплект ног, он был статен и высок и, пожалуй, мог бы назваться самым красивым молодым человеком в городе. В те времена он смотрел на городских девушек свысока.

Однажды в конце весны, сразу после того, как паводок отступил, кто-то обнаружил женский труп рядом с рисовой мельницей в низовьях Даньхэ, тело плавало недалеко от берега и никак не хотело приставать. В те времена не стоило поднимать шум по таким пустякам, как труп, дрейфующий вниз по течению. В период ожесточенных столкновений на полях «культурной революции» в большом городе по водам Даньхэ одновременно плавали аж семь трупов. Никто не пришел ни расследовать, ни забирать тела. Кто-то сообщил в полицейский участок, и Сун Чанцзян сделал ему выговор за излишнее любопытство: «Они просто проплывают мимо по пути в Луцзяочжэнь. Зачем вы преграждаете им путь?» Жители города бамбуковыми шестами высвободили запутавшиеся в сорняках тела и отправили дальше по течению к Луцзяочжэню.

А тело этой женщины потрясло весь Даньчжэнь. Потому что она была по-настоящему прекрасна. Стройная, изящная фигура, красивое и безмятежное лицо, на котором застыла вечная улыбка, белая и нежная кожа, наливные груди. Несмотря на то что она лежала на спине в воде, они торчали вверх, как готовые раскрыться бутоны лотоса. Нижний срам был едва различим, точнехонько прикрытый маленьким листочком, который никак не желал покидать своего места. Длинные волосы уходили в воду, словно корни. На девушку сбежалось посмотреть множество людей, и все восхищались ее мертвой красотой. Они говорили, что не жирно ли будет Луцзяочжэню такая красивая покойница, нужно оставить ее в Даньчжэне. На амбразуру бросили Жун Яо. Он пытался вытащить тело из воды, но бамбуковый шест все чуть-чуть не доставал. Стоило ему податься вперед, как тело отплывало чуть дальше, словно намеренно держась от него на небольшом расстоянии. Жун Чуньтянь не выдержал и сам ухнул в воду, пытаясь вытащить труп девушки на берег. Но он был настолько сражен ее красотой, что, находясь всего в получи[32], как бы его ни подбадривали и понукали люди на берегу, не смел приблизиться к телу.

– Ты потрогай ее, может, она еще живая? – крикнул кто-то.

Очевидно, в шутку. С берега уже чувствовался трупный запах. Однако им также показалось странным ее положение: утопленники обычно лежат на животе, а вот плавающие лицом к небу встречаются редко.

Жун Чуньтянь нарочно сказал:

– Она все еще жива… воздух ртом хватает…

Мне показалось, что она и правда шевелится – ее волосы, тонкие руки, стройные ноги и даже глаза…

Кто-то подбодрил Жун Чуньтяня:

– Ты пойди, подай ей руку, пригласи на берег. Какой смысл все время в воде кваситься?

– Если она выйдет на берег, то где будет есть и жить? – спросил Жун Чуньтянь.

Кто-то предложил отправить ее домой к ветеринару Иню, но ветеринар Инь немедленно запротестовал. В то время он все еще был влюблен в Хай Куй, но, глядя в глаза мертвой девушки, он не хотел моргать, и слюну он сглатывал с редким и удивительным булькающим звуком. Предлагали дом Лу Давэя, дом Хо Сюнцзе, дом Линь Фухао, дом Хо Юаньчао, дом Хань Чаодуна… Но никто не предложил Жун Чуньтяню забрать ее домой. Более того, они все уступали друг другу и чуть было не затеяли спор. Жун Чуньтянь приуныл и вернулся на берег. Труп девушки, будто освободившись от оков, медленно поплыл к центру реки. Земля вдруг ушла из-под ног Жун Чуньтяня, и он рухнул в воду. Все поспешно бросились поднимать его, а когда снова перевели взгляд на мертвую девушку, она уже бесследно исчезла.

Позже, когда Жун Чуньтянь впервые увидел Мао Вэньли, он снова был потрясен: она была очень похожа на ту покойницу. По его словам, прямо как две капли воды. Воображение Жун Чуньтяня вызвало у людей воспоминания о той прекрасной умершей девушке. Была ли все-таки Мао Вэньли похожа на труп или нет, вызвало немалые споры. Ветеринар Инь утверждал, что не похожа, Мао Вэньли не была такой красивой. Жун Чуньтянь изо всех сил старался отстоять свое суждение, потому что он ближе всех подходил к телу девушки.

– Ты когда-нибудь видел Мао Вэньли голой? – спросил его ветеринар Инь. – Если не видел, то как можешь говорить, что она на покойницу похожа?

Чтобы доказать свою правду, Жун Чуньтяню пришлось придумать кое-какие детали:

– Я видел, как Мао Вэньли переодевалась и купалась за кулисами кинотеатра, – летом было очень жарко, и я видел, как вспотели ее соски.

Это вызвало у людей бесконечную цепочку мыслей: неужели покойница воскресла? Или труп – это вовсе не труп, а живой человек, который забавлялся с ними? Звучало также предположение, что погибшая могла быть матерью или сестрой Мао Вэньли. Воображение жителей Даньчжэна снова разыгралось на полную катушку. Кто-то благословлял Жун Чуньтяня на поездку в уездный центр, чтобы выяснить правду. Жун Чуньтянь действительно съездил туда, но по возвращении не сообщил никаких новостей тем, кто так отчаянно нуждался в правде. Они заподозрили, что Жун Чуньтянь не видел Мао Вэньли в уездном центре и не ходил в художественную труппу, потому что в то время она определенно колесила бы по уезду с агитацией поступления на военную службу. Жун Чуньтянь записался служить. Вскоре он покинул Даньчжэнь и отправился на поле боя. Поэтому в том, что он ушел в солдаты и вернулся искалеченным, Жун Чуньтянь впоследствии полностью обвинил Жун Яо. Но было неправильно считать врагом только его, Мао Вэньли также несла за это ответственность.

Выйдя в отставку, Жун Чуньтянь пережил дни сродни студеной зиме. Он полгода ругался с людьми из уездного бюро по гражданским делам и военным комиссариатом. Еще полгода ушло на то, чтобы повозиться с протезом ноги. Он был убежден, что сделанный им протез будет более научным, надежным, простым в использовании и дешевым, чем те, что делали другие. Во время возни с фальшивой ногой он успел сделать две вещи. Во-первых, побить явившуюся на порог сваху за то, что она пыталась свести его с психически больной женщиной. Во-вторых, открыть продуктовый магазин.

Давайте сначала поговорим о сумасшедшей. Этой девушке было всего семнадцать лет, внешности она была совершенно обычной и, как говорят, была чрезвычайно умна. Раньше она была лучшей ученицей в уездной средней школе. Из-за того, что ей не хватило трех баллов для поступления в университет, у нее внезапно случился нервный срыв, и она больше никогда не смогла стать нормальной. Вроде бы ничего особенного, все как у обычного человека, но она неизменно в урочное время – посреди ночи, примерно во время первого крика вороны, – вставала, чтобы продекламировать «Ромео и Джульетту» на английском. Растрепанная, размахивающая руками и ногами, как будто вокруг никого нет, в процессе она смеялась, плакала, бранилась, желала расправить крылья и улететь. Как ее ни бранили, как ни били, она не унималась. Но когда петухи умолкали, она внезапно прекращала буйство и засыпала как убитая, не беспокоя других людей. Сваха сказала, что эта девочка родит ляльку умнее себя. Жун Чуньтянь не мог понять, как сваха могла оценить его так низко и дешево? Внезапно дошло до того, что решила женить его на сумасшедшей? Он вежливо отказался, но сваха каждый день приводила эту девушку к нам домой. Девушка была немного застенчивой, не отвечала на приветствия и не принимала участия в разговоре. Она сидела на скамейке в коридоре, иногда доставала газеты из мусорки и читала их. Она делала это очень сосредоточенно и, казалось, была полностью поглощена написанным в газете, могла прочитать половину газеты в течение дня. А сваха, не затыкаясь, щебетала возле Жун Чуньтяня, который как раз возился с протезом, распинаясь о достоинствах девушки, а иногда со слабым знанием дела комментировала пока еще бесформенный протез, как будто была экспертом и мастерицей в этой области. На самом деле она так напоминала Жун Чуньтяню, что он-то человек, у которого не хватает ноги. Мне нравилась эта девушка, ее тихий, добрый и равнодушный к мужчинам вид. Но Жун Чуньтянь снова и снова отказывался на ней жениться, и его позиция оставалась непреклонна. Сваха не унималась, пристала к нему, как банный лист. Когда приходило время есть, они без колебаний садились вместе с нами. Хотя девушка и была застенчивой, зато трескала с душой и нисколько не церемонилась. Каждый раз, уходя, сваха забирала из нашего дома какую-нибудь вещь – разделочную доску, железную сковороду, серп, зонтик… даже фляжку и пояс Жун Чуньтяня. Он больше не мог этого выносить и прогнал ее, но не подумал, что она начнет высмеивать его высокомерие и невежество, не стесняясь в выражениях, и, наконец, ударит его в самое слабое место – правую ногу. Когда от ноги один огрызок остался, какое право имеешь носом вертеть? Жун Чуньтянь схватил только что приобретший форму протез и ударил им сваху. Части протеза разлетелись по земле, а сваха задала стрекача. Сумасшедшая девушка сидела в углу и сосредоточенно читала газету, в которую была завернута соленая рыба, совсем не реагируя на поднятый ими гвалт. Соленая рыба тоже разлетелась по земле. Жун Чуньтянь выхватил газету у нее из рук и сказал:

– Хочешь газеты читать, вали читать в Пекинский университет!

Сумасшедшая девушка уставилась ему прямо в глаза. Жун Чуньтянь вздрогнул от неожиданности и поспешно вернул ей газету. Она взяла ее, медленно встала, похлопала себя по заднице и ушла.

Продуктовым магазином он тоже занялся под влиянием внезапного порыва. Но, в конце концов, это было несложно – арендовал магазин, собрал с миру по нитке и вскоре открылся. Но люди все-таки больше доверяли государственным магазинам, и деньги из его детища поступали слишком медленно и слишком мало. Тогда он передал магазин в другие руки и помчался в Шэньчжэнь, чтобы купить оптом партию расклешенных брюк и привезти в Даньчжэнь, но на подъезде к границе провинции обнаружил, что все товары с крыши рейсового автобуса пропали, включая его брюки-клеш. Вероятно, их тихонько стащили дорожные воры, когда автобус ночью проезжал по горной дороге в западном Гуандуне. Такого рода вещи случались частенько, и владелец автобуса за них не отвечал. Жун Чуньтянь соскочил с автобуса и побежал обратно один, чтобы вернуть товар. Он смутно припомнил, что слышал странный шум на крыше автобуса, когда тот прошлой ночью проезжал через город Малуаньчжэнь. В тот момент он подремывал и утратил бдительность. Он отправился в Малуаньчжэнь в поиске подозрительных элементов. Он прошел долгий путь и только в полдень дошел до Малуаньчжэня. Его внимание привлекли трое мужчин с длинными волосами до плеч. Они ждали чего-то на обочине дороги. Жун Чуньтяня терзали смутные сомнения по поводу двух больших матерчатых сумок, стоящих рядом с ними. Он подошел и спросил:

– У вас в сумках не брюки ли клеш?

Они ответили, что нет. Тогда Жун Чуньтянь сказал:

– Я же чую их запах, а вы говорите, что нет? Уж я-то всегда учую добро, за которое деньги отстегнул.

Жун Чуньтянь собирался открыть матерчатую сумку, чтобы лично взглянуть и убедиться, но трое патлатых помешали ему, и завязалась жестокая драка. Патлатые окружили его. Однако Жун Чуньтянь их не боялся. Не будь у него недостатка в ноге, им бы с ним не тягаться. Жун Чуньтянь погнул одному из них переносицу, но получил по голове деревянным дрыном и свалился в канаву на обочине дороги. Когда он выкарабкался оттуда, трое патлатых уже убежали, матерчатые сумки тоже исчезли, а его протез закинули на рисовое поле через дорогу. Уборка риса только-только закончилась, и аромат срезанных рисовых стеблей пропитал всю бесконечную улицу. Блуждая по ней туда-сюда и перепрыгивая через дорогу на одной ноге, Жун Чуньтянь был похож на лягушку. Протез воткнулся прямо в грязь и торчал рядом с рисовой стерней, возвышаясь над ней, что позволяло Жун Чуньтяню издали узнать часть своего тела.

– Не грусти, за то, что они так поиздевались над инвалидом, рано или поздно в них ударит молния! – утешали Жун Чуньтяня.

Хотя этих слов оказалось слишком мало, чтобы успокоить печаль и гнев в его душе, но, услышав в совершенно незнакомом месте слова утешения, он все же был тронут. Он начисто вытер протез, приладил его к телу и заковылял обратно в сторону Даньчжэня. Потребовалось два полных дня и две ночи, чтобы вернуться домой. Жун Чуньтянь не смог проглотить такого оскорбления, поэтому сердито провозился три дня, мастеря длинноствольное ружье, чтобы с ним вернуться в Малуаньчжэнь. Но когда он прибыл на станцию, Сун Чанцзян преградил ему путь и конфисковал ружье. Сун Чанцзян пообещал ему, что рано или поздно поймает дорожных бандитов и отомстит за него. Жун Чуньтянь поинтересовался, каким же это образом.

– В любом случае они за тебя ответят, – сказал Сун Чанцзян.

Однако три дня спустя Сун Чанцзян все еще сидел в Даньчжэне, словно и не брал на себя никаких обязательств. За это время он один раз пригласил Жун Чуньтяня отполировать шахматное мастерство, но никакого разъяснения ему не дал. Жун Чуньтянь попросил Сун Чанцзяна вернуть дробовик, Сун наотрез отказался. Раздувшись от злости, они поссорились прямо в полицейском участке. У Жун Чуньтяня ушло еще три дня, чтобы сделать второе ружье, более длинное и дальнобойное, после чего он запрыгнул в рейсовый автобус, проходящий через Малуаньчжэнь. Два дня спустя он вернулся в Даньчжэнь и, в отличие от прошлого раза, не с пустыми руками, а с двумя сумками расклешенных брюк.

Жун Чуньтянь был очень горд и ликующе описывал народу захватывающий процесс избиения трех патлатых в Малуаньчжэне, поведал он о том, как повалил их на землю и как они умоляли о пощаде. Только один человек из слушателей не был покорен, а именно Красотка Юй.

– Какая жалость! Если бы твои брюки прибыли на десять дней раньше, то были бы золотыми, а теперь они просто куча мусора. Потому что расклешенные брюки больше не в моде, – насмешливо сказала она.

Красотка Юй была самой модной девушкой в Даньчжэне. Химическая завивка, суперкороткие шорты, джинсы, высокие каблуки, большие серьги кольцами, черные кружевные лифчики… все это красовалось на ней одновременно или по очереди, порождая шлейф последователей, с одной стороны, и волну оскорблений – с другой. После того как она столь вопиюще унизила Жун Чуньтяня, всех, кто спешил купить у него одежду, как ветром сдуло.

Жун Чуньтянь не продал, а бесплатно раздал брюки-клеш на улице. В этот раз портному Инь Баю пришлось потрудиться. Потому что все, кто взял расклешенные брюки, пришли к нему перешивать низ брючин. Потеряв последние штаны, даже собственные, Жун Чуньтянь обратил гнев на Красотку Юй.

– Я просто сказала правду, – парировала та. – Неужели говорить правду незаконно?

Красотка Юй и правда была очень красива, она нравилась Жун Сятяню, который давно за ней ухаживал. Ссориться с ней было бы дурно, а потому Жун Чуньтянь отправился на поиски Инь Бая, чтобы разделить прибыль.

– Портной Инь, мои брючки-клешки отрастили ножки и все прибежали к тебе, богатство к тебе привели. А не пристало ли со мной барыш-то разделить?

– Я с тобой еще за солдатские дела Инь Ху счеты не свел, а ты еще тут ко мне считаться явился! – рассвирепел портной Инь.

Инь Ху был сыном портного Иня. В год, когда Жун Чуньтянь вступил в армейские ряды, Инь Ху также подал заявление, даже прошел медицинский осмотр, но затем был отсеян без объяснения причин. Только на следующий год они узнали, что Жун Яо заключил сделку с начальником военного комиссариата, чтобы Жун Чуньтяня записали вместо Инь Ху. Портной Инь поначалу хотел разорвать Жун Яо на куски, но когда увидел, что Жун Чуньтянь вернулся без ноги, в душе его простил, но на словах не унимался. Каждый раз, завидев Жун Яо, он обвинял его в распространении дурного поветрия в Даньчжэне, в том, что тот повергает Даньчжэнь в хаос, как тайфун. Жун Яо тоже держался от портного Иня подальше. Инь Ху вообще-то не хотел быть солдатом. После того как его не взяли в армию, он мог попробовать призваться в следующем году, но он махнул на себя рукой и целыми днями бродил по городу, чиня беспорядки. Его называли молодой господин Инь.

Однажды он поджег «тайваньского шпиона», выдававшего себя за артиста оперы. Этот был мужчина средних лет, высокий и красивый, с белой кожей, высокой переносицей, ровными зубами, сверкающими глазами, звучным и приятным голосом. Он выступал с рассказами и пел на старой сцене города за вознаграждение. Он один мог исполнять несколько ролей и даже говорить женским голосом. Многие женщины в городе были очарованы им и его игрой и без колебаний выражали ему свою приязнь, что, естественно, вызывало ревность и недовольство даньчжэньских мужчин. А Цзян Вэньхуа, жена портного Иня, и вовсе помешалась на этом поющем мужике. Каждый день до и после спектакля она всегда находила повод повидаться с ним и угостить чем-нибудь вкусным. До замужества Цзян Вэньхуа жила в поселении в горах и не знала никаких иероглифов, кроме тех, что составляли ее имя. Хотя портной Инь и был старше ее на двадцать лет, возможность выйти замуж за кого-то не из крестьян была для нее благословением. Портной Инь сшил ей много красивой одежды. Ей не приходилось работать. Она быстро стала самой известной болтушкой в городе, и в случае ссоры ей не нашлось бы соперницы, кроме Куан Сяоцзе. С тех пор как Инь Ху вырос, портной Инь больше не мог справиться с Цзян Вэньхуа. Ходили некоторые неподтвержденные слухи, и портной Инь делал вид, что не слышит их. Кто-то сказал ему:

– Ваша Цзян Вэньхуа уже переспала с певуном, и ты можешь сидеть спокойно?

– Ты это видел? – спросил портной Инь. – А почему я не видел?

Однако Инь Ху не мог вытерпеть такого о своей матери и захотел прогнать поющего мужика, но для этого не было ни предлога, ни возможности. Жун Яо первым насторожился, обнаружив выцветший флаг с белым солнцем в синем небе[33], спрятанный в коробке с реквизитом певуна, подозревая, что тот – скрытый «тайваньский шпион», только и ждущий возможности содействовать Гоминьдану в контратаке на материк.

– Сколько уж времени прошло, и до сих пор есть тайваньские агенты? – возразил кто-то.

– До тех пор, пока Тайвань не будет освобожден, агенты будут, – ответил Жун Яо.

– И какой толк от таких агентов в Даньчжэне?

Даньчжэнь был такой маленький, что о нем не стоит и упоминать. Для тайваньских агентов скрываться здесь – пустая трата времени.

– Я сам не скажу точно – мы, простые люди, в политике не понимаем, – сказал Жун Яо.

Его домыслам никто не поверил. Особенно женщины. Но Инь Ху – он поверил.

– У него в коробке наверняка еще пистолет есть, – сказал Жун Яо.

Он не стал сообщать в полицию, ожидая, пока мужчина раскроет свой истинный облик. Инь Ху, который больше ждать не мог, взял инициативу в свои руки и посреди ночи факелом подпалил деревянную времянку, в которой жил мужчина. Тот не смог убежать, ему сильно обожгло лицо, и голос его охрип. Позже выяснилось, что этот человек был вовсе не тайваньским агентом, а кустарным учителем из уезда Хэпу, которого уволили за лишнего ребенка. Он кормил семью, выступая с песнями-сказами, был политически чист и все еще оставался членом Коммунистической партии Китая. В его ящике не нашли пистолета, а флаг с белым солнцем в синем небе оказался всего лишь реквизитом. Инь Ху навлек на себя большую беду, и его на год отправили в исправительно-трудовой госхоз в трехстах ли от Даньчжэня.

Жун Чуньтяню втайне всегда казалось, что они с Жун Яо навредили Инь Ху. Когда портной Инь упомянул о нем, Жун Чуньтянь немедленно отстал. Но теперь к нему самому пристал Сун Чанцзян.

– Эти твои брюки – это все те же брюки? – спросил он с истинно полицейским подозрением.

Жун Чуньтянь почувствовал, что его здесь презирают, и спросил:

– Скажи, если грабители увезли красивую женщину на десять с лишним дней, она все еще та же женщина?

Сун Чанцзян захотел, чтобы Жун Чуньтянь сдал ему второе ружье. Жун Чуньтянь решительно отказался:

– Никогда нельзя ждать, что полиция поможет решить проблему. Я хочу оставить его для самообороны.

– Сейчас за оружием суровый контроль, и незаконное хранение оружия строго запрещено, – сказал Сун Чанцзян. – К тому же пока ведь не объявляли, что жесткие меры закончились? Начальство говорит, что каждый день они принимают жесткие меры. Не боишься, что однажды и тебя жестко примерят?

Жун Чуньтянь посчитал, что этой чушью Сун Чанцзян его просто запугивает, поэтому не воспринял эти слова всерьез. Но с тех пор я ни разу не видела его ружья.

А вот Жун Цютянь часто патрулировал улицу Мангодацзе с винтовкой К86 на плечах, с таким серьезным и погруженным в процесс видом, прямо как настоящий пограничник, которому как раз и досталось от применения «жестких мер». Но на него никто не обращал внимания, даже Сун Чанцзян игнорировал его. Потому что в его винтовке не было ни патронов, ни затвора. И в данном случае это был просто кусок дерева.

Вернув из Малуаньчжэня лицо и достоинство, Жун Чуньтянь больше не уезжал из города. Вскоре он открыл рядом с государственным фотоателье на улице Наньяндацзе «Весенний бар». С пивом «Циндао». Пиво ему из далекого Циндао прислали товарищи по оружию. Ящики с этим пивом были грудой свалены на станции. Имелась также водка – дешевые марки «Лаобайгань», «Ляньхуабай» и «Гуйлинь Саньхуа». Весна только миновала, а тайфун пока еще не явился. Стояла адская жара, и по ночам молодежь со всех концов стекалась в Даньчжэнь, чтобы посмотреть кино, сделать поздний перекус, сходить в танцевальный зал, зависнуть в видеосалоне, где показывали эротику… И парни, и девушки излучали избыток тепла и страсти. В первые несколько дней после открытия бара посетители, конечно же, текли нескончаемым потоком. Частенько кто-то напивался вдрабадан, мужчины прилюдно мочились, а женщины стаскивали с себя одежду, а то и лифчики, чтобы охладиться. Драки участились, они росли прямо в геометрической прогрессии. Однажды несколько человек из госхоза Чашань узнали в посетителях нескольких бандитов из деревни Хэтао, которые часто незаконно срубали каучуковые деревья. Под влиянием винных паров они подрались в «Весеннем баре» и перебили сотни бутылок. Несколько бандитов из деревни Хэтао бежали, обливаясь кровью. Люди из госхоза Чашань всегда боялись смерти, в Даньчжэне они никогда не побеждали в драках и каждый раз с позором ретировались. Поэтому они всегда вели себя осторожно и незаметно, стараясь не высовываться. Это был первый раз, когда они победили в драке в городе, возгордились и с тех пор каждый вечер приходили в «Весенний бар» выпить, да еще и занимали лучшие места. Они играли в застольные игры на пальцах, рассказывали похабные шутки, громко матерились и говорили скабрезности работающим в баре официанткам. Жун Чуньтянь тактично предупредил их, но они просто начали презирать за компанию и его.

Молодой мастер Инь Ху каждый вечер пил в темном углу. Он сидел там один и ни с кем не разговаривал. После каждого глотка он секунд двадцать смотрел в потолок, а затем наклонял голову для второго глотка. Когда он не пил, то не отрывал глаз от чарки, спрятав руки под столом и растирая пальцы ног. Лицо у него было спокойное и сосредоточенное, как у настоящего гуру-сомелье. В его бутылке никогда не оставалось даже полкапли выпивки, даже пузырьков не оставалось. Он никогда не платил за алкоголь в «Весеннем баре». Жун Чуньтянь не брал с него денег, так что тот мог пить все, что пожелает. При встрече они не разговаривали, словно понимая друг друга без слов. Инь Ху каждый вечер приходил точно в восемь часов, пил мало, всего три бутылки, и ровно в девять, расправившись с выпивкой, уходил. Исключений никогда не было. Все думали, что он наверняка потому такой самодисциплинированный и так ритуально пьет, что его тогда перевоспитали трудом. Вероятно, на то, как он пьет, повлияли именно люди из госхоза Чашань.

Однажды он внезапно поднял три пустые бутылки и ударил госхозников по головам. Двое из них отключились на месте, а остальных трех, прежде чем они успели среагировать, он повалил на пол пивной бутылкой, которую схватил мимоходом. Весь процесс, четкий и стремительный, занял ровно десять секунд, и сама драка закончилась ровно в девять. Однако цена оказалась высокой. Мужчина по прозвищу Головокружительный петух вышел из комы только через полмесяца. Триста человек из госхоза Чашань хлынули в «Весенний бар», требуя, чтобы Жун Чуньтянь выдал убийцу, мгновенно заполнив бар до отказа. Жун Чуньтянь не мог выдать молодого мастера Иня, и в полицейском участке тоже ничего не могли поделать, потому что тот сбежал под покровом ночи и с тех пор пропал без вести. Людям из госхоза Чашань потребовалось всего три минуты, чтобы разнести «Весенний бар» вдребезги. Пиво рекой полилось на улицу.

Тогда только-только наступило лето, и вот-вот должен был прийти тайфун, Жун Яо объявил первый день штормового предупреждения, и «Весенний бар» закрылся.

Неудачи с баром и брючным бизнесом оставили Жун Чуньтяня по уши в долгах, которые он до сих пор не погасил, и к нему часто заявлялись с требованием денег. Это крайне раздражало Жун Чуньтяня, и с приходом тайфуна он почувствовал облегчение: лучше бы тайфун за одну ночь стер Даньчжэнь с лица земли, чтобы никто больше никогда не взыскивал с него долги. Газировочный бизнес был новой забавой, ради нее он сложил все яйца в одну корзину, мечта вернула его к жизни, и с тех пор он пребывал на подъеме. Его мечта, казалось, была в одном шаге от претворения в жизнь.

По идее, Жун Чуньтянь – наш старший брат, и мы все его слушаем. Но он не давал нам распоряжений и даже избегал разговоров о состоянии Жун Яо. В полночь он пришел в больницу, заглянул в отделение неотложной помощи, затем шмыгнул носом, покачал головой и ушел обратно. Он должен был спросить врача, как обстоят дела, или сказать мне хоть слово ободрения. За всю эту долгую ночь я была единственной, одной-одинешенькой, кто лежал на скамейке возле отделения неотложной помощи. Сморчок Хэ тоже пропал. В больнице было тихо. Никто не ходил вокруг, но стоило закрыть глаза, мне все время казалось, что передо мной маячит какая-то смутная фигура. Я так испугалась, что боялась сомкнуть веки. Я думала о том, как уеду из Даньчжэня, как только рассветет, в душе царило возбуждение, и вместе с тем было чуть-чуть грустно и даже немного не хотелось отпускать это все.

Приближался тайфун, ветер становился все более свирепым. Мой живот словно наполнился им, вспучился, округлился и раздулся, готовый в любой момент лопнуть. Проходя мимо ветеринарной станции против ветра, как пингвин, я остановилась, заглянула внутрь и увидела ветеринара Иня, флиртующего с собакой. Он стоял спиной ко мне, а сучка была еще совсем юная, с белой шерсткой и глазами с поволокой, как соблазнительная лисичка. Она увидела меня. Она потянулась, распрямив спинку, высоко задрала мордочку и высокомерно оскалила ровные белые зубы. Нет, у нее во рту было три золотых зуба, сверкающих, дорого-богатых. Ветеринар Инь возился с ее гениталиями и даже не подозревал, что его затылок срезан, обнажая копошащуюся кашу из каких-то вещей внутри головы. Эти вещи извивались. Присмотревшись, я разглядела, что это личинки, тысячи личинок извивались, как угри, сцепившиеся за еду. Я закричала: «Ветеринар Инь!» Он оглянулся и спросил: «Ты ко мне?» – «Старый негодяй, – сказала я, – мертвятина…» Ветеринар Инь на мгновение остолбенел и наконец заметил мой живот. «Ты беременна?» – спросил он. Собака заговорила: «Она вот-вот родит, вот-вот меня опередит, поторопись…» Сучка уговаривала ветеринара Иня не терять времени и спариться с ней. Ветеринар Инь мимоходом захлопнул дверь. Я больше ничего не видела. В это время мои гениталии внезапно стали мокрыми и дали течь. Я думала, что у меня сейчас будет понос, поэтому быстро стянула штаны. Но стоило мне присесть корточки, как из моего влагалища выскользнул младенец, открыл рот и начал громко плакать. Я не знала, что делать, я лихорадочно искала на себе грудь, чтобы накормить ребенка, но мои груди превратились в две зеленые папайи и болтались туда-сюда. Внезапно улица наполнилась людьми: Жун Чуньтянь, Жун Сятянь, Жун Цютянь, Жун Дунтянь, Хай Куй, Красотка Юй, Чжао Чжунго, Сун Чанцзян, судья Сюй, тетя Фань, молодой мастер Инь, Мао Вэньли, Сморчок Хэ, Цзян Вэньхуа, поющий мужик… и еще какие-то люди, которых я не знала. Кто-то хохотал, кто-то бранился, кто-то плевался. Тайфун сбивал их с ног одного за другим. В конце концов порыв черного вихря со спрятанными внутри ножами пронесся над ними и срезал им головы одну за другой. У них не осталось ни лиц, ни глаз, и они в ужасе сталкивались друг с другом. Небо затянули черные тучи, хлынул дождь. Я все сильнее паниковала и надеялась, что кто-нибудь придет на помощь. В это время мужчина с головой, но без лица вышел из мечущейся толпы и захотел забрать моего ребенка. Он сказал, какая красивая девочка, если я не заберу ее отсюда, наводнение смоет ее в канализацию. Подняв глаза, я увидела, что с конца улицы несется поток, смешанный с нечистотами и мусором. Я не отдавала дитя, он попытался его отнять. Я громко звала на помощь. Никто не обращал внимания, все боялись наводнения, как только вода прорвалась, они все кинулись врассыпную. Я уступила. Я сказала ему, просто дай мне увидеть твое лицо, и я позволю тебе забрать моего ребенка. Человек ответил, у меня нет лица, из-за тебя я его потерял… Я внимательно прислушалась к его голосу и предположила, ты Жун Яо? Мужчина ответил, нет, Жун Яо остался всего один день, и он не сможет вырастить твоего ребенка. И в тот момент, когда я заколебалась, он одной рукой выхватил и унес моего ребенка. Поток наводнения в один миг оказалось передо мной. Я крикнула: «Мама!»

Когда меня разбудил свисток рейсового автобуса с автовокзала, я осознала, что давно закрыла глаза и мне приснился не длинный и не короткий сон. Я скатилась с лавки, встала и заглянула в комнату неотложной помощи, но там никого не было. В душе тут же всколыхнулась паника. Я поднялась по крутому склону и увидела в кабинете уставшего доктора, как раз того самого, что занимался спасением Жун Яо.

– Он на пороге смерти, долго не протянет. Мы сделали все, что могли. Готовьтесь к похоронам, – сказал доктор.

Он должен был говорить это не мне, а Жун Чуньтяню и остальным.

– Где сейчас Жун Яо? – спросила я.

– В реанимации… – ответил врач.

Я не знала, что делать, все мысли перепутались.

– Иди домой и скажи своим бесстыжим братьям, чтобы готовились к похоронам, скоро тайфун придет, – сказал доктор.

Все было как будто в другом мире, еще более ирреальном, чем сон.

– Нельзя винить Хай Куй, – сказал доктор. – Это не имеет прямого отношения к ней. Жун Яо умер от инфаркта миокарда. Не задави его Хай Куй, он бы все равно умер. Тайфун все равно задавил бы его насмерть.

Выйдя из больницы, по пути мимо кассы автостанции я заглянула внутрь и увидела, что они еще не вышли на работу. Я поспешила домой. Поутру дорога была пустынна и тиха. Проходя мимо почты, я вдруг приметила, как впереди промелькнула кошка. Кажется, Цици! Пузатая, наверняка она! Я позвала, но она уже скрылась в кустах. Я погналась за ней, но ничего не нашла.

Когда я вернулась домой, оказалось, что Жун Чуньтянь проснулся неожиданно рано. Я собиралась рассказать ему о состоянии Жун Яо, но он заговорил первым: я всю ночь занимался отладкой, и наконец у меня получилось – газировка «Чуньтянь», лучшая газировка в мире! Его глаза были красными, а лицо – изможденным, но это не скрывало его крайнего возбуждения.

– До того как придет тайфун, я должен приготовить первую партию газировки, чтобы все в Даньчжэне на нее подсели и до конца жизни не могли без нее обойтись! – воскликнул Жун Чуньтянь. – Отныне ты будешь моим маркетологом, уж я-то тебя не обижу.

Я молча ушла в свою комнату забрать багаж.

Жун Чуньтянь как будто вспомнил что-то, подошел к двери моей комнаты и сказал:

– Не волнуйся, Жун Яо не умрет. Уж сколько раз он умирал, да и гадатель сказал, что он может дожить до девяноста девяти лет. Девяносто девять гадателей так сказали.

Жун Яо и правда не раз смотрел смерти в лицо. Сущая мелочь, история обычного человека, длинная и при этом невероятная.

В молодости Жун Яо влюбился в женщину по имени Ху Цинь.

Тогдашний Жун Яо был сыном одного даньчжэньского плотника, который был славен не мастерством, но нерадивостью. Плотник не унаследовал талантов своих предков и ни к чему не стремился. Если на работу не нанимают богачи, то плотникам остается лишь мастерить простую мебель для бедняков, и они даже себя прокормить не могут. На второй год после того, как его жена (которая, по слухам, была очень красива) родила Жун Яо, она сбежала с продавцом крысиного яда из Ичжоу. Плотник с трудом поставил Жун Яо на ноги, но с возрастом так и не усовершенствовался в мастерстве. Он не мог сделать ни одного приличного предмета мебели, даже табуретки и те кривые выходили. Обычно ему не удавалось свести концы с концами, денег не хватало даже на выпивку, и только лишь после ухода тайфуна можно было заработать немного на починке поврежденных дверей и окон, чтобы погасить долги за вино и еду. Его самая известная фраза звучала так: «Одни богатеют на войне, а я на тайфуне!» Таким образом, из всех жителей Даньчжэня он с наибольшим нетерпением ожидал тайфуна. Если тайфун не придет, он не сможет погасить долги, и не будет никакой надежды на жизнь. Более того, он надеялся, что тайфун ударит более яростно и разнесет в щепки все двери, окна и мебель. Во время штормового предупреждения он сидел на городской возвышенности в ожидании тайфуна и махал рукой, он был проводником для бури, направляя ее на Даньчжэнь, и кричал: «Прошу тебя, будь пожестче!» Эти действия окончательно взбесили жителей, которым не на кого было выплеснуть свой гнев. После ухода тайфуна они отказались дать ему работу по починке дверей и окон. Потому что подозревали, что он нарочно не делал двери и окна прочными, чтобы в следующем году тайфун снова их разломал.

– Кто, кроме меня, будет чинить вам двери и окна? Как вы сможете спать без окон и дверей? – вопрошал отец Жун Яо.

Однако оказалось, что в мире плотник далеко не он один. У плотников из деревень и других городов квалификация была выше, а требования по оплате ниже, работали они честнее и окна и двери у них выходили намного крепче, а главное, они не имели никакого отношения к тайфуну. При виде того, как другие отнимают у него кусок хлеба, сердце отца Жун Яо разбилось вдребезги, а разочарование не знало пределов. Ему хотелось поймать тайфун за хвост и заставить его развернуться назад.

Отец Жун Яо, то есть наш дед, прекрасно знал, какие бывают последствия, если мужчина выбирает не ту профессию, поэтому, естественно, он не хотел, чтобы его сын пошел по пути отца. Времена менялись, и жизнь менялась вместе с ними; пусть предки и были хоть дважды славны, древняя профессия плотника больше не подходила доживающему последние дни роду Жун. Жун Яо и самому не нравилось это дело, которым даже жену не прокормить. Плотник хотел, чтобы сын его пошел в повара, потому что никогда не слышал, чтобы повара умирали от голода. Когда Жун Яо было тринадцать лет, на рубеже весны и лета, рисовые поля стояли оранжево-желтыми. Под вечер лягушачье кваканье сотрясало небо. Он ясно помнил, что, когда внезапно грянул тайфун, его отец, мой дед, решил быстро покончить со своей никчемной жизнью, выпил все оставшееся дома вино и, пошатываясь, побрел на берег реки Даньхэ, где забрался на верхушку высоченного эвкалипта. Тот австралийский эвкалипт до сих пор стоит на прежнем месте; несколько лет назад его верхушку срезала молния, но он все еще крепок. В это время под деревом стоял один Жун Яо, он в ужасе звал деда по имени, плакал и умолял его спуститься. Тайфун бешено раскачивал эвкалипт, так что птичьи гнезда осыпались с него одно за другим, а яйца падали на голову Жун Яо. Дедушка, обняв ветку, раскачивался на ветру, как большая птица, и взволнованно сказал Жун Яо, я увидел исток тайфуна! Я сейчас полечу туда. Налетел порыв ветра, Жун Яо лишь на мгновение закрыл глаза, а когда открыл их, дед исчез с эвкалипта, и больше его никто не видел. Следовательно, можно сделать вывод, что в прошлой жизни дедушка был птицей. Жун Яо прибрал слезы и пошел в дом к землевладельцу Лю Лю наниматься поденщиком. На самом деле он стал просто кашеваром, даже не поваром. Он всего лишь был у повара на подхвате – рубил мясо, резал овощи, приправлял, носил воду и колол дрова. Но он был сильным, сообразительным, трудолюбивым и очень симпатичным. У него была мечта – когда-нибудь стать настоящим поваром. Пять лет пролетели как один миг, и Жун Яо наконец-то смог занять маленькое, но собственное место на кухне хозяина, где можно было готовить самые разные блюда, завоевав расположение Лю Лю. Не будь Ху Цинь, он проработал бы поваром в поместье Лю Лю всю свою жизнь.

Однажды в особняк помещика пришли мать и дочь. Мать была одета просто и достойно, держалась без высокомерия и заискивания, прямо эталон женщины из высшего общества, она была совсем не похожа на прислугу. Конечно же, передав свою дочь Лю Лю, она поспешила уйти. Девушку звали Ху Цинь. Пожилые люди в Даньчжэне все еще должны помнить, какой красивой она была – высокая и стройная, с белой кожей, окрашенной легким румянцем, с личиком в форме гусиного яйца, ясными и наивными глазами, чистыми ровными зубами, с естественными и при этом изящными манерами. Характером Ху Цинь явно отличалась от других девушек – она была благородна и скромна, образованна и воспитана, сдержанна и смиренна. Она очень нравилась Лю Лю и, идя по улицам Даньчжэня, всегда привлекала внимание мужчин. Вначале Ху Цинь работала на кухне, мыла посуду и овощи, помогала Жун Яо.

Ху Цинь была родом из района Ляньчжоу. Ее предки торговали лекарственными средствами и дела вели даже в южных провинциях и в Японии, вполне себе крупное предприятие. До конца династии Цин они считались богатым семейством с тысячами му тучных полей и сотнями постоянных рабочих мест, и жили намного роскошнее, чем Лю Лю. Позже, поскольку они поддержали реформы Кан Ювэя[34] и Лян Цичао[35] и рассорились с местной управой, состояние семьи быстро пришло в упадок. К поколению Ху Цинь семейное богатство было полностью истощено, семья вступила в пору бурь и невзгод. И даже так они еще не дошли до последнего предела, но отец Ху последовал за Сунь Ятсеном и простился с жизнью в Гуанчжоу, за что у семьи конфисковали имущество и отправили в изгнание, и так семья окончательно пришла в упадок. Матери Ху было некуда податься, она скиталась вместе с Ху Цинь по белу свету и наконец прибыла в Даньчжэнь и продала дочь Лю Лю. Куда она подевалась с вырученными деньгами, никто не знал. Позже некоторые говорили, что мать Ху стала членом Коммунистической партии и на деньги от продажи дочери пошла делать революцию.

Жун Яо положил на Ху Цинь глаз сразу же, как только ее им увидел. Каждый день он вставал спозаранку и рвался помогать Ху Цинь, перехватывая у нее половину работы. Когда Ху Цинь выходила на улицу, он издали следовал за ней, опасаясь, что с ней может случиться что-нибудь непредвиденное. Ху Цинь тоже нравился Жун Яо. Однажды она спросила его, не хочешь ли ты меня в жены взять? Жун Яо мялся, не решаясь ответить. Ху Цинь сказала, если не хватает смелости о свадьбе заговорить, что же за мужчина такой, что за муж? Жун Яо выпятил грудь, побежал к хозяину и сообщил: «Я хочу взять Ху Цинь в жены».

Лю Лю не был похож на других помещиков – он не был жестоким или злобным, никогда не обижал других, пользуясь своим положением, напротив, был близок к народу, сочувствовал низшему классу, разговаривал доброжелательно, умел убедить разумными доводами, держал слово и, прямо как сосед-старичок, не вызывал неприязни. Но он любил деньги и смотрел на богатство как на саму жизнь. Он сказал Жун Яо: «Любой может жениться на ней, приноси сто даянов[36], как принесешь – так и женись, честная сделка, клянусь».

Неизвестно, всерьез ли говорил Лю Лю, во всяком случае, Жун Яо поверил.

Поэтому у восемнадцатилетнего Жун Яо появилась большая мечта – заработать сто даянов и взять Ху Цинь в жены.

Однако даже проработай он поваром всю жизнь, все равно не смог бы накопить столько денег. Как раз когда он был на грани отчаяния, в Даньчжэн прибыла армия во главе с Ли Цзунжэнем[37]. Здесь они занимались подготовкой к войне и нанимали солдат, мотивируя тем, что лучше год пробыть солдатом, чем десять лет поваром в доме помещика. Жун Яо выбросил кухонный нож и убежал с войском Ли Цзунжэня. После двух лет боев он один раз был ранен и сломал два ребра, как после этого повоюешь? Командование разрешило ему выйти в отставку и вернуться в родные края залечивать раны. Сдавшись на полпути, Жун Яо уныло отправился в Даньчжэнь. И услышал, что Лю Лю хочет выдать Ху Цинь замуж за своего сына Лю Яна и теперь готовится к свадьбе. У помещика был единственный сын, который поздно родился, и потому Лю Лю очень его любил. Но Лю Ян с детства был болезненным и совсем немощным, даже в летний зной ему приходилось носить одежду, которую нормальные люди надевают только зимой. Старый врачеватель сказал помещику, что Лю Ян не подходит для брака, его тело слишком слабое, и корень жизни не воспрянет. Это не убедило Лю Лю, он повсюду искал медицинской помощи. Ху Цинь должна был ежедневно варить для Лю Яна лекарство, а тот, выпив его слишком много, становился все слабее. Услышав, что Ху Цинь собирается выйти замуж за доходягу, Жун Яо разволновался, взял восемнадцать даянов, которые дал ему Ли Цзунжэнь, и отправился к Лю Лю.

– Господин Лю, вы же сказали, что я могу жениться на Ху Цинь, почему наш уговор больше не в силе? – спросил Жун Яо.

– Я дал тебе два года, и это все? – ответил Лю Лю, взвешивая на руке восемнадцать даянов. – Почему не принес сто даянов? Как ты без ста даянов собрался со мной условия обговаривать?

– Дайте мне еще десять лет… – взмолился Жун Яо.

– Десять лет? Да я помру уже через десять лет, – ответил Лю Лю.

– Пять лет, пять! – воскликнул Жун Яо.

– Сейчас не я не даю тебе времени, а мой сын, – сказал Лю Лю. – Мой сын полюбил Ху Цинь, хочет жениться, я не могу ему помешать.

У Жун Яо опустились руки. Лю Лю сказал, что есть другой способ решить вопрос.

Жун Яо ответил, что, если только он сможет жениться на Ху Цинь, он сделает что угодно.

Лю Лю предложил Жун Яо отслужить в армии вместо Лю Яна. Если Жун Яо согласится, Лю Ян женится на ком-нибудь другом, а после того, как Жун Яо вернется с военной службы, он может жениться на Ху Цинь. Оказалось, что эту сделку Лю Лю спланировал уже давно.

Лю Лю также написал контракт, чтобы гарантировать серьезность и действительность этой сделки.

Жун Яо немедленно согласился и пошел повидаться с Ху Цинь. Та сказала, что до сих пор она продавалась, пусть и сейчас все будет так, как устроил Лю Лю. Жун Яо испытал облегчение и, не успев полностью оправиться от ран, снова записался в армию и помчался в Хунань, а потом в Цзянсу, Чжэцзян, Шанхай, Аньхуэй… После нескольких переформирований и распределений он наконец оказался в войске Чжан Линфу. Предполагалось, что ему можно будет вернуться в родной край через три года, но стоило связаться с японцами, как делу не стало ни конца ни края. Добив японцев, пошли бить коммунистов. Незаметно пролетело шесть или семь лет. Он и сам не помнил, через сколько сражений прошел, сколько ран получил, сколько раз чудом избежал смерти. Он помнил лишь то, сколько довольствия и наград ему досталось. Перед каждым сражением он добровольно записывался в отряд смертников, потому что им много платили. Он отправлял все жалованье и награды Ху Цинь и писал ей, что, когда накопит достаточно денег, купит большой дом в Даньчжэне и достойно и красиво приведет ее в этот дом женой. Но так ни разу и не получил от Ху Цинь ответа и не знал, что с ней. Знал только, что обязательно вернется в Даньчжэнь, и Ху Цинь дождется его. Контракт с Лю по-прежнему имел силу. В битве при Мэнлянгу в провинции Шаньдун он снова участвовал в составе отряда смертников, где удерживал важный опорный пункт и, не щадя себя, сражался с коммунистической армией. Чжан Линфу раздал по пятьдесят даянов каждому члену этого отряда. Вся компания рассовала добычу по карманам; теперь, утяжеленные, при ходьбе они издавали глухой бряцающий звук. Братья по отряду, которые шли на смерть вместе с Жун Яо, были преисполнены решимости: если они победят в этой битве и смогут дожить до ее окончания, то снимут доспех и выйдут в отставку, вернутся в родимый край, женятся, заведут детей и будут наслаждаться покоем всю оставшуюся жизнь. Жун Яо прошел через множество сражений, его тело давно покрылось шрамами, три пальца на левой руке оторвало, а уж сколько шрапнели засело в его плоти, он и сосчитать не мог. За тысячи верст от родных мест тоска по дому жгла его огнем. После этой битвы он должен был вернуться в Даньчжэнь.

В сражении при Мэнлянгу ситуация изначально складывалась в пользу национальной армии, но в конце концов битву они проиграли, причем с ужасными потерями. Вся армия была уничтожена, а командующий Чжан Линфу застрелен. Жун Яо оглушило артиллерийской канонадой, очнулся он уже в плену у коммунистов, а пятьдесят даянов рассеялись, как дым. В этом бою он был тяжело ранен в живот и голову, и его полгода лечили в полевом госпитале коммунистической армии, прежде чем он более-менее поправился. Коммунисты предложили ему два варианта: один – оплатить ему дорожные расходы и отправить домой, другой – продолжить службу, но уже в другой форме. Они очень надеялись, что ветеран, прошедший через множество сражений, останется с ними и обратит оружие против Национально-революционной армии. Однако Жун Яо даже раздумывать не стал и без колебаний решил взять деньги на дорожные расходы. Последующие события доказали, что это был самый глупый и опрометчивый выбор, который он когда-либо делал в жизни. Жун Чуньтянь, Жун Сятянь, Жун Цютянь и Жун Дунтянь часто высмеивали его за это, более того, это стало камнем преткновения в отношениях отца и сыновей. Из-за этого решения все пережитые им лишения и смертельные опасности оказались напрасными, началась утомительная и жалкая глава его жизни, в которой всем нам, включая, конечно, и меня, в течение многих лет в Даньчжэне были уготованы насмешки, несправедливость и презрение – к нам относились как к презренным «потомкам Национальной армии».

Получив скудные подорожные и сухой паек, весь путь от Шаньдуна Жун Яо проделал бегом, мчался днем и ночью, спешил в Даньчжэнь. Добрался он за месяц и обнаружил, что Даньчжэнь освобожден, помещик свергнут, а его поля и имущество розданы простым людям. Особняк Лю Лю на улице Цзиньшицзе был полон бывших дольников, бродяг и бездельников. Чего Жун Яо не предполагал, так это того, что после его отъезда Лю Ян неоднократно просил отца разрешить ему жениться на Ху Цинь, даже угрожал самоубийством, но землевладелец Лю Лю сдержал свое договорное обещание и не обручил Ху Цинь с сыном. Лю Ян роптал на отца и был убит тайфуном через год после того, как Жун Яо покинул Даньчжэнь. Когда налетел тайфун, Лю Лю приказал Лю Яну взять пару человек и съездить в деревню Ханьцунь собрать арендную плату. Чтобы попасть в Ханьцунь, нужно было пройти через мост Сянцзяо. Это был мост, построенный на благотворительные деньги, которые выделил Лю Лю. Лю Ян всю дорогу ругал эту проклятую непогоду, ругал эту сволочь тайфун, ругал царя небесного. Когда он шел по мосту, тайфун сдул его с одного конца на другой, как будто забавлялся с листочком бумаги. Несколько человек пытались его удержать, но не смогли. Несмотря на то что он отчаянно хватался за столбики перильцев моста, это никак его не спасло – тайфун насильно оторвал его, как травинку с корнем, завертел и швырнул в реку Даньхэ, где он и утонул в полноводном потоке. Лю Лю решил, что это было веление неба, небесная кара, и винить здесь некого. После тайфуна он восстановил мост Сянцзяо и освободил тринадцать арендаторов из деревни Ханьцунь от годовой арендной платы за землю. Он не смог перенести удара от потери сына и с тех пор был прикован к постели. Перед прибытием Народно-освободительной армии его жена и три наложницы поделили между собой ценности и сбежали, бросив лежачего помещика. Одна Ху Цинь непоколебимо охраняла Лю Лю, у которого не осталось ни гроша, и наняла двух человек, чтобы они несли его во время спешного бегства на юг. С тех пор никто не знал, где они и что с ними.

Дворец мечты с грохотом рухнул, и Жун Яо в один миг захирел. Три месяца спустя была создана Китайская Народная Республика. Жители Даньчжэня искренне переживали за Жун Яо: «Если бы ты не взял от Народно-освободительной армии деньги на дорогу и перенацелил бы ружье, был бы сейчас героем-основателем, мог бы поучаствовать в церемонии основания в Пекине и получить награду за достойную службу».

Жун Яо отчаянно пытался разузнать хоть что-то о местонахождении Ху Цинь, и каждый раз, когда появлялась какие-нибудь новость, он мчался за ней, но в результате все оказывалось пустыми слухами. Кто-то сказал ему: «Ху Цинь взяла деньги, которые ты присылал в том году, и сбежала на юг». Жун Яо не было дела до денег, его волновала только Ху Цинь. В течение сорока лет он не переставал выведывать вести о Ху Цинь, но никаких вестей не было. Красавица испарилась из этого мира.

Жун Яо больше никогда не полюбил никакую другую женщину, даже не взглянул ни на одну. Иные считали, что ему нравится Хай Куй, но на самом деле он не замечал ни ее, ни других. Про него насмешливо говорили «шавка еще кости выбирает?». Но вот такой он был человек.

Что касается Жун Яо и Ху Цинь, то это пошлая и примитивная история, в которой вдобавок не было ничего нового. Дальнейшее развитие сюжета тоже выглядело весьма унылым, волнующих моментов в нем нашлось бы мало. Но по прошествии многих лет ее по-прежнему время от времени извлекали на свет, чтобы позабавиться. Частенько находились охочие до чужой жизни люди, которые с серьезным лицом рассказывали Жун Яо, что Ху Цинь обнаружили в Гаочжоу или Ляньчжоу. Поначалу Жун Яо верил им и бросался проверять, но ничего не находил. Так было много раз, и Жун Яо стал считать это насмешкой и больше никому не верил. В дальнейшем, когда кто-то сообщал ему подобные новости, он притворялся глухонемым и безучастным.

Однако весной прошлого года, практически накануне лета, когда погода стояла удушливо жаркая и после трех месяцев непрерывной засухи всходы в поле почти зачахли, народ услышал о приближении тайфуна и занялся подготовкой к его приходу, – и именно в это время в город приехала пожилая женщина, которая назвалась Ху Цинь, чем моментально произвела фурор. Мы все пошли на нее смотреть. Я видела, как она стояла рядом с прилавком вонтонов Лао Фэна у главного входа в кинотеатр, опираясь на трость и ожидая, пока жители Даньчжэня узнают ее. У нее были седые волосы, морщинистое лицо и выдающийся старый шрам на лбу, как будто на нем поселилась сороконожка, но во всей ее внешности до сих пор проглядывали прежние красота и обаяние.

– Приближается тайфун, мне знаком его запах, – сказала она тем, кто интересовался ею, – сорок лет назад тайфун пах точно так же.

– Вы приехали сообщить о тайфуне? – спросил ее кто-то.

– Нет. Вы слишком молоды, чтобы знать меня. Меня зовут Ху Цинь. Я знаю, что долго не проживу, поэтому вернулась повидать Даньчжэнь перед смертью, – ответила она.

Никто не осмелился необдуманно подтвердить, что женщина – настоящая Ху Цинь. Мы попросили прийти госпожу Фан, которая прожила в Даньчжэне дольше всех и у которой была лучшая память в городе. В молодости она также работала служанкой в семье землевладельца Лю Лю, и тот хотел обручить ее с Лю Яном. После того как Лю Ян погиб во время тайфуна, она вышла замуж за носильщика землевладельца и родила семь дочерей. Госпожа Фан склонилась лицом к лицу пожилой женщины и тщательно рассмотрела его. Два старых лица почти склеились вместе.

– Она точно Ху Цинь! – обернувшись, решительно объявила госпожа Фан.

И так все постановили, что она Ху Цинь. Только тогда Жун Яо медленно вышел из будки управной охраны и недоверчиво остановился на ступеньках кинотеатра. На старушку он смотрел не в упор, а искоса, краем глаза.

– Как она может быть Ху Цинь! – с презрением бросил он. – Как могла Ху Цинь стать старой и уродливой!

– Так ты сам старый и уродливый, ни на что не похож, а она не может быть старой и уродливой? – возразила госпожа Фан.

– Будь она Ху Цинь, я бы сразу увидел. Но я не вижу, что она хоть чем-то похожа на Ху Цинь, ни капельки не похожа! – увильнул от ответа Жун Яо. – Будь она жива, то не стала бы только сейчас ко мне приходить. Она давно умерла. Она умерла вместе с помещиком Лю Лю! Ее кости превратились в грязь. Как может быть Ху Цинь на этом свете!

Женщина, которая назвалась Ху Цинь, казалось, была жестоко обижена, она тут же залилась слезами и громко закричала, я уехала отсюда в тридцать восьмом году Китайской Республики и когда вернулась, кроме вкуса вонтонов, все здесь изменилось, даже совесть людская!

Госпожа Фан упрямо считала, что она и есть Ху Цинь:

– Тогда она все называла меня сестрой, у нее даже голос не изменился.

Госпожа Фан спросила Ху Цинь, куда ты тогда ушла?

Старушка, которая назвалась Ху Цинь, спросила, куда я могла пойти? Куда я могла пойти?

Но как бы госпожа Фан ни расспрашивала, старушка не могла сказать, куда она сбежала и где жила все эти годы. Она также не смогла ответить ни на один вопрос о тогдашних людях и событиях в Даньчжэне.

– Я все забыла, я помню только, что на свете все еще есть город яиц Даньчжэнь[38]. Как и яйцо, он тоже не выносит встрясок. Когда приходит тайфун, он разбивается – каждый раз приходит, каждый раз разбивается. Каждый год мне приходилось поднимать порог дома помещика, чтобы потопом не залило. Когда приходил тайфун, все соседи помогали друг другу. Даже если их собственные вещи ветер унес или вода затопила, они сперва помогали другим вещи прибирать… Тогда все было разбито, только совесть разбита не была.

Ху Цинь перестала плакать, подумала немного и сказала:

– Был еще человек по имени Жун Яо. И моя мать, и помещик Лю Лю говорили, что он хороший человек, и я тоже думаю, что хороший. Тогда он прислал мне в общей сложности семьдесят шесть даянов, и я смогла поддержать маму, когда она была в подпольной партии, занималась газетами и радиостанцией. Так что, говоря по правде, Жун Яо тоже внес свой вклад в революцию, и правительству нельзя пренебрегать им.

Жун Яо сказал собравшимся зрителям, что она лжет, никакая она не Ху Цинь, как мать Ху Цинь могла быть членом Коммунистической партии? Очевидно, что я тогда отправил ей сто восемьдесят даянов… Я за всю жизнь наездился по свету, через столько невзгод прошел, и лжецов повидал, и поумнее этой лжецов тоже повидал. Ей меня не обмануть.

Все уговаривали Жун Яо набраться терпения и отличить истинное от подделки, ты же плохо видишь правым глазом, так посмотри левым повнимательнее, приглядись, а если она и в самом деле Ху Цинь?

Жун Яо поднял искалеченную левую руку и строго предупредил:

– Ху Цинь давно умерла, и кто притворяется ею, тот своей смертью не умрет!

Жун Яо сердито отвернулся. Упрямый, решительный, необратимый.

«Ху Цинь» растерялась и, указывая на спину Жун Яо, спросила бабушку Фан:

– Этот человек Жун Яо? Тот самый Жун Яо, который был гоминьдановским солдатом?

Бабушка Фан вздохнула, покачала головой и сказала:

– Нет.

«Ху Цинь» была немного разочарована и взмолилась к зевакам помочь ей заплатить тридцать фэней за вонтоны. Она только что съела миску, и у нее в кармане не осталось денег. Лао Фэн, хозяин лотка, махнул рукой и сказал: Бесплатно. «Ху Цинь» поблагодарила Лао Фэна за доброту и, опираясь на палку, побрела на улицу Цилоуцзе, беспрестанно бормоча:

– Я Ху Цинь. Если я не Ху Цинь, то кто тогда Ху Цинь? Они просто забыли меня, даже Жун Яо забыл меня!

Спина ее была заметно сгорблена, как кривой сеянец, и я опасалась, что палящее солнце скоро иссушит и поджарит ее, и она превратится в соломинку, которую сдует невидимый ветерок.

Я обнаружила, что мой чемодан пропал. К счастью, деньги все еще были при мне, спрятанные в потайном уголке моего тела.

– Я повесил твой чемодан на балку, чтобы он не утонул, когда наводнение придет, – сказал Жун Чуньтянь. – Твое одеяло, обувь и книги тоже переложил туда, где вода не достанет.

Это была самая теплая забота, которую я получила за десять с лишним лет. На миг я даже была немного тронута. Однако чемодан висит на высоких балках под крышей, как мне его снять?

– Ты должна остаться и помочь мне продавать газировку. Я вот-вот разбогатею, – сказал Жун Чуньтянь.

Я категорически отвергла его просьбу. Я убедительно попросила его снять мой чемодан, потому что я тороплюсь. Он не хотел. Я подвинула стул и попыталась спустить его сама. Но не смогла дотянуться. Я изо всех сил приподнялась на цыпочки. Стул был шаткий, и когда я свалилась, Жун Чуньтянь подхватил меня и обнял. Он почувствовал, что я упала не потому, что стул покачнулся, а потому, что я, кажется, заболела. Мой лоб был раскаленным, как уличный кирпич под палящим солнцем. Все мое тело охватил жар. Я почти дымилась.

Красавица, поэзия, гармонь

Жун Сятянь каждое утро неизменно вставал спозаранку. Потому что он шел в столовую к поэту Дуаню. Если он выходил позже, то приходилось идти за ним в дикобразий питомник. Поэт Дуань там работал. Каждый раз, проходя мимо мастерской по ремонту часов в переулке Пипаган, Жун Сятянь всегда останавливался и кричал на балкон второго этажа: «Глухня Пи, я хочу жениться на Красотке Юй».

Но он не дожидался появления Глухни Пи и поспешно уходил. Это было больше похоже на шуточное приветствие, которое не требовало ответа.

Дочь Глухни Пи, Красотка Юй, работала в столовой и каждый день продавала у входа пампушки. Вокруг нее клубился горячий пар. Она делала неповторимую взрывную прическу, каждый ее волосок был закручен вверх, как будто опаленный огнем; ярко-красным были намазаны не только губы – ногти она также покрыла красным «лаком».

Жун Сятяню нравился запах хрустальных баоцзы[39], который всегда исходил от ее тела. Красотка Юй сама была как хрустальный пирожочек, при виде которого чувствуешь себя голодным.

– Жун Сятянь, ты что, опять ходил приставать к моему папе? – сурово спросила Красотка Юй.

– Не было такого… – ответил Жун Сятянь. – Не было.

Красотка Юй видела, что Жун Сятянь солгал, поэтому метнула баоцзы, а Жун Сятянь ловко поймал их, мигом засунул в рот, а затем, пританцовывая, прошел через боковую дверь верхней столовой, обошел огород и взобрался на ветхое, аварийное трехэтажное здание. Поэт Дуань жил в крайнем левом углу верхнего этажа.

Настоящая фамилия Красотки Юй – Пи, а полное ее имя – Пи Дань. Красотка Юй – это прозвище, которое ей дал поэт Дуань. Прозвище оказалось удачным. Никто больше не называл ее настоящим именем, и даже Глухня Пи звал ее Красотка Юй. Глухня Пи – ее отец. К слову о глухоте, никакой он был не глухой, просто делал вид, что не слышит некоторых слов, притворялся сбитым с толку. Это была «избирательная» глухота, про себя-то он все понимал. Он пообещал обручить Красотку Юй с Ду Вэем, продавцом сахара, табака и алкоголя из снабженческо-сбытового кооператива, чтобы они поженились, когда Красотке Юй исполнится двадцать лет. В прошлом году ей стукнуло восемнадцать. Ду Вэй был маленького роста, как двенадцати- или тринадцатилетний пацан, и когда он стоял за прилавком магазина без подставки для ног, из-за прилавка торчала одна голова. И это был не самый большой его недостаток. Ду Вэй страдал эпилепсией, и каждый раз перед приходом тайфуна у него случался припадок. А как только случался припадок, он валился на землю и не мог подняться, дергался всем телом, закатывая глаза и пуская пену изо рта, пугая людей до полусмерти. А Жун Сятянь считал себя самым красивым парнем в Даньчжэне, другого такого не сыщешь, и с тем, что Глухня Пи обещал Красотку Юй Ду Вэю, смириться не мог. Но он не сказал: «Свежий цветок воткнули в коровий навоз», он сказал: «Это словно весенним дождем орошать пустыню Сахара».

Метафора Жун Сятяня была дефективной, но он гордился ею, полагая, что это стихотворная строка, – он произнес ее перед тем, как пойти на поклон к поэту Дуаню, чтобы тот учил его. Это талант, это одаренность, во всем Даньчжэне только он и поэт Дуань могли придумать такую изящную метафору. Однако Ду Вэй не был пустыней, у него водились сахар, табак и вино, а Пи Лифэн говорил, что это лучшие вещи на свете. Когда дело доходило до подобных вещей, Жун Сятянь считал, что как раз Пи Лифэн и есть непреодолимая пустыня Сахара.

Пи Лифэн не был лишен здравого смысла, в свое время он сказал Жун Сятяню:

– Если каждый месяц будешь приносить мне пять цзиней[40] сахара, четыре бутылки крепкой гаоляновой водки и три пачки сигарет «Хунмэй», я соглашусь выдать за тебя Красотку Юй.

Вот уже три года подряд Ду Вэй ежемесячно поставлял Глухне Пи пять цзиней сахара, четыре бутылки крепкой гаоляновой водки и три пачки сигарет «Хунмэй».

– Я дам тебе чистую долговую расписку и через десять лет обналичу всю основную сумму и проценты. Сделаю как сказал, сойдет?

– Вот через десять лет и приходи, – сказал Глухня Пи.

Слова Глухни Пи были очень похожи на то, что в свое время сказал Жун Яо помещик Лю Лю. Такая штука, как судьба, – тоже передается из поколения в поколение.

– Через десять лет у Красотки Юй и Ду Вэя будет уже десять детей. Можешь быть посговорчивее?.. – сказал Жун Сятянь.

Глухня Пи подумал немного и сказал, не то чтобы нельзя, про сахар, табак и алкоголь можем и забыть, но если будешь брать Красотку Юй, придется брать ее вместе с младшим братцем.

Младший брат Красотки Юй – дурачок, настолько глупый, что Глухня Пи даже не потрудился дать ему имя, поэтому все звали его Дурачком Пи. Целыми днями он бездельничал, да и не способен был ни на что серьезное, только бегал в здравпункт, чтобы посмотреть, как медсестра Чай Хэ ставит больным уколы. Крики пациентов приносили ему радость. Чай Хэ была самой красивой медсестрой в больнице. Дурачок Пи таскался за ней целыми днями, прилип – не прогонишь, но он слушался приказов Чай Хэ, в состоянии был прибирать, носить больных на спине и брить им головы – все это Дурачок Пи мог делать. Дурачок Пи помогал Чай Хэ во всем, что она делала. Конечно, за исключением уколов.

Глухня Пи беспокоился не о Красотке Юй, а о Дурачке Пи. Если он рано или поздно умрет, то как жить Дурачку Пи?

Жун Сятянь не хотел жить с дурачком. А Ду Вэй был готов. Он часто ходил в здравпункт забрать Дурачка Пи, покупал ему фруктовое мороженое и угощал конфетами. Дурачок Пи радостно называл его «зятем». Однако взгляд у Глухни Пи был острый, и он прекрасно видел, что Ду Вэй на самом деле не искренне собирается взять Дурачка Пи в придачу к Красотке Юй, да и эпилепсия Ду Вэя также была его головной болью.

Жун Сятянь молча ушел.

Глухня Пи всю душу вкладывал в ремонт часов. В этом деле в Даньчжэне не нашлось бы ему равных. Неважно, какие часы, если только не разбитые вдребезги, он любые мог починить. У Жун Яо были военные часы, которые, как говорят, подарил ему командующий Чжан Линфу. В октябре 1938 года, когда воевали в Ухане генерал Чжан Линфу, командир 153-й бригады 51-й дивизии 74-й армии, лично руководил отрядом смертников, которые лезли по деревьям, растущим вдоль утесов с заднего склона горы, пробирались сквозь заросли в темноте, пересекали опасные горные ущелья, девственный лес и гнилую воду и атаковали с тыла горных утесов Чжангушань, где японцы пренебрегли обороной. Они стремительно захватили позицию. Тогда японские агрессоры, не желая смириться с неудачей, отправили туда авиацию и тяжелую артиллерию, бомбардировка почти сровняла Чжангушань с землей. Чжан Линфу повел свой отряд в кровопролитное сражение и яростно бился с японскими дьяволами в течение пяти дней и пяти ночей. Позиции были захвачены и потеряны, а затем отвоеваны обратно, завоевания были утрачены и возвращены, раз за разом каждый тянул в свою сторону. Жун Яо был членом этого отряда смертников. Чжан Линфу получил семь пуль, кровь лилась из него ручьем, и он не сомневался, что умрет. Жун Яо с готовностью стал для него телохранителем и заслонял от пуль. Именно во время этого боя ему взрывом повредило правый глаз. А Жун Яо много раз чудесным образом избегал смерти. Чжан Линфу расценил это как дурную судьбу и был тронут верностью Жун Яо и его клятвой оставаться рядом до самой смерти. Он снял военные часы со своей руки и отдал их ему. Однако в тот раз ни Чжан Линфу, ни Жун Яо не погибли. И Чжан Линфу не захотел забрать часы обратно. Жун Яо прятал их больше сорока лет. Он чрезвычайно дорожил ими и даже в те дни, когда мы едва не умирали с голоду, не желал обменивать их на рис. В тот день, когда Жун Чуньтянь вступил в армию, Жун Яо подарил ему эти часы. Демобилизовавшись, Жун Чуньтянь вернул часы Жун Яо. Когда в армию пошел Жун Цютянь, он отказался от подарка Жун Яо, считая эти часы лишней обузой.

Однажды дыру в стене, где были спрятаны часы, затопило. Когда Жун Яо обнаружил это, часы уже промокли, проржавели и сломались. Жун Яо бил себя в грудь и топал ногами от горя, не питая никаких надежд на починку. Однако Глухня Пи умудрился починить их, да еще и отполировал, они стали как новенькие и засверкали. Поэтому Жун Яо всегда очень уважал Глухню Пи и свел его с карлицей из деревни Хунцунь, чтобы та наполнила его вдовый дом вторым счастьем. Хотя карлица была страшненькая, она смогла помочь Глухне Пи навести порядок внутри дома и снаружи. Красотка Юй тоже осталась очень довольна карлицей, потому что ей больше не нужно было заботиться о слабоумном брате.

Красотке Юй нравились поэты, но не нравился поэт Дуань. Поэты должны быть такими же незаурядными, как Ли Бо, Ду Фу и Бо Цзюйи, возвышенными, с глазами, затуманенными чувством, и притягательными, как магнит. Поэт Дуань был слишком тощим, настолько тощим, что просто скелет ходячий, настолько тощим, что даже штаны на нем болтались. Порыв ветра мог унести его в Соединенные Штаты. И ладно бы тощий, он еще и похож был на дикобраза, с вытянутой обезьяньей челюстью, а руки и грудь у него поросли щетиной, как колоски чумизы. Но самое большое отвращение вызывал у Красотки Юй стойкий запах дикобраза, въевшийся в его тело. Однако поэт Дуань все же был единственным поэтом в Даньчжэне. Он написал хвалебно-порицательную поэму о Жун Яо под названием «Герой и геморрой»:

Я назвал тебя героем,

Оказался геморроем,

Говорю: «Ты геморрой»,

А ты глядь – и вновь герой.

…

Это похожее на скороговорку стихотворение однажды было опубликовано в провинциальной газете и произвело в Даньчжэне фурор. Большинство людей не понимали, о чем речь, и сочли стихотворение путаным. Поэт Дуань сказал, это туманная поэзия[41], конечно, вы не понимаете, даже взять тайфун, много ли вы сможете понять? Жун Яо ни слова не проронил об этом стихотворении, даже презрением исполнился, как будто считал, что поэт Дуань недостоин, чтобы его оценивали. По этой причине поэт Дуань пустил молву, мол, Жун Яо – это герой в геморрое и геморрой в герое, а мне лично нассать и на геморрой, и на героя – да и пошел бы он, герой хренов. Эта газета до сих пор хранилась в сейфе Ли Цяньцзиня на культстанции. Каждый раз, когда кто-то из уездного бюро культуры приезжал с инспекцией работ, Ли Цяньцзинь разворачивал ее и демонстрировал, делая рапорт. В результате он выиграл уездный конкурс «Продвинутый элемент культурной работы».

Поэт Дуань еще и побывал на аудиенции у мэра, который попросил его написать стихотворение для каждой улицы Даньчжэня. Поэт Дуань неожиданно отклонил просьбу на том основании, что не умеет творить в соответствии с волей вождя. Он также заявил: «Мне нет дела до политики, а политике нет дела до меня».

Смелости поэту Дуаню было не занимать. Он раз за разом врывался в книжный магазин «Синьхуа», хлопал по прилавку рукой и взывал перед лицом честной публики:

– Такой большой книжный магазин, а ни одного сборника стихов нет! Такой книжный магазин не следует называть книжным магазином, его нужно переназвать свинофермой!

Директором книжного магазина «Синьхуа» был здоровенный мужик из мясников. Каждый раз не говоря ни слова он поднимал поэта Дуаня пятерней за шкирку и вышвыривал на улицу. Поэт Дуань вставал и бросал директору в спину, хотите верьте, хотите нет, но я напишу стихи и заругаю всю вашу семью до смерти!

Поэт Дуань хотел восстановить библиотеку Даньчжэня. В конце династии Цин один старый сюцай[42], который всю жизнь сдавал и проваливал экзамены, построил небольшую библиотеку на улице Цилоуцзе. Следующие поколения вносили свою лепту, и коллекция достигла более тысячи томов, но в период «культурной революции» ее спалили дотла. Улица Цилоуцзе была полна мрачного духа ветхости, не подходящего для ученых. Поэту Дуаню приглянулся светлый, просторный и процветающий универмаг, и он пошел советоваться с мэром:

– Простой народ может целый день обходиться без еды, но не без книги. Если вы сделаете из универмага библиотеку, я напишу для вас стихотворение и обращусь ко всей стране с призывом поддержать вас как губернатора провинции!

Мэр не хотел быть настолько крупным чиновником и не принял милости поэта Дуаня, а еще сказал, что в Даньчжэне теперь есть культстанция и благодаря ей появилась культурная атмосфера, так что строить еще и библиотеку нет никакой необходимости. Поэт Дуань обругал мэра за невежество, отсутствие амбиций и бессмысленную растрату воздуха, а еще за то, его роль в Даньчжэне еще меньше, чем у Жун Яо, и порекомендовал пораньше выместись из города.

– Лучше бы тебе пропасть вместе со следующим тайфуном! – сказал поэт Дуань.

Поэт Дуань считал культурную станцию своим домом. Он запросто входил туда и выходил оттуда, словно ступал по ничейной территории. Он мог самовольно рыться в шкафах, мог положить ноги, покрытые грязью и дикобразьим навозом, на стол Ли Цяньцзиня. Каждый раз при встрече Ли Цяньцзинь должен был кивать ему и отвешивать поясной поклон. В его глазах поэт Дуань был единственным в Даньчжэне человеком, более образованным, чем он сам. Но поэт Дуань в грош не ставил Ли Цяньцзиня и насмехался:

– Смотрите, такая огромная культурная станция, а где же «культура»? Ты ее не в мотню ли себе спрятал? Может, хочешь перенести сюда дикобразий питомник?

Ли Цяньцзинь не спорил, а просто смеялся вместе с ним. Но он всем сердцем любит поэта Дуаня. Потому что вот таким должен быть поэт.

Красотка Юй как-то раз с тяжелым вздохом сказала, что в кои-то веки в Даньчжэне народился единственный поэт, но почему фамилия у него оказалась Дуань? Красотка Юй почти решилась, стиснув зубы, в отчаянии полюбить поэта Дуаня. Но тот публично заявил, что не любит «хрустальные баоцзы», которые, пусть и сладкие и рассыпчатые, но вредны для зубов и желудка. Это было публичным унижением и провокацией, разозлившей Красотку Юй, и она сказала Жун Сятяню, если я тебе нравлюсь, ты должен сперва сделаться поэтом. У парня, которого все называли бездельником, был только один способ стать поэтом – смиренно пойти к поэту Дуаню учиться писать стихи.

Итак, Жун Сятянь пошел на поклон к поэту Дуаню. Но тот ни в какую не желал брать ученика. Отец поэта Дуаня, Лао Дуань, был техническим работником на городском стекольном заводе, за всю жизнь он дал сыну только один совет: «Мастер с учениками – умерший с голоду мастер». Потому что он сам так в свое время прогадал. Жун Сятянь упал на колени и взмолился: «Если научишь меня писать стихи, я обещаю тебе спокойную жизнь в Даньчжэне, будешь процветающим и богатым». Конечно, поэт Дуань не поверил, что Жун Сятянь может дать ему славу и богатство, поэтому категорически отверг просьбу. От такого стыда Жун Сятянь разозлился, пнул поэта Дуаня, опрокинув того наземь и набросился с кулаками, надавал по лицу так, что оно посинело и опухло, и пригрозил переломать ему ребра. Поэт Дуань решил уступить, но при одном условии: каждое утро Жун Сятянь должен будет подходить к окну Ли Дань, чтобы зачитать стихотворение, которое поэт Дуань написал для нее накануне.

Ли Дань была дочерью Ли Цяньцзиня. У нее было длинное и узкое лицо, размером всего в половину лица обычного человека. Глаза, нос и рот – все было в комплекте, но казалось, что им очень неловко втискиваться на такую тесную площадь. Жун Сятянь дал ей прозвище – Полумордая. Несмотря на некрасивость, Ли Дань была еще заносчивее Красотки Юй, потому что единственная в Даньчжэне умела играть на аккордеоне. Каждое утро она играла на нем, стоя под огненным деревом во дворе культстанции. Это придавало культурной станции очень культурный вид. Дело было не столько в том, что огромный аккордеон закрывал верхнюю часть тела Ли Дань, сколько в том, что он втягивал ее грудь и плечи, и ее лицо размером с половину нормального уже не считалось, когда была видна только нижняя часть ее тела. Последние несколько лет она играла одну и ту же мелодию – «Подмосковные вечера», которая надоела даже Дурачку Пи. Однажды он сказал Ли Дань, я поглупел от твоей игры. Но Ли Дань была полна решимости не играть ничего другого. Иными словами, она умела играть только одну мелодию. Однако это не влияло на ее уникальный статус в Даньчжэне, и поток предложений породниться к Ли Цяньцзиню не иссякал, но Ли Цяньцзинь неизменно придерживал свой ценный товар и никому не давал согласия, даже талантливому поэту Дуаню ответить «да» – и то колебался. Потому что Ли Дань и видеть его не желала, в отличие от отца, который благоговел перед поэтом Дуанем. Поэт Дуань был сбит с толку такой незаслуженной обидой.

– Твой папа получил передового работника округа – и всё за мои стихи. Почему ты не соглашаешься?

– Уж таких дерьмовых виршей, как ты слагаешь, я за вечер тысячу строк написать могу! – ответила Ли Дань.

Поэт Дуань понял, что Ли Дань совсем не такая, как Красотка Юй, она тертый калач, ее внешний облик и внутренний стержень были как у настоящего артиста, а потому была более достойна ухаживаний, чем Красотка Юй. Но вот голос у поэта Дуаня звучал как лесопильный станок и совсем не годился для чтения вслух. А у Жун Сятяня был очень хороший голос, декламирование стихов могло стать его сильной стороной. И он согласился на обменные условия поэта Дуаня. Каждое утро ему приходилось мчаться в жилище поэта Дуаня, забирать стихи, которые тот написал минувшей ночью, а затем спешить на культстанцию, к окну Ли Дань. Пока она вставала с кровати и ходила в туалет, он стоял под ее окном и громко декламировал стихи поэта Дуаня.

Перед каждой декламацией Жун Сятянь должен был объявлять, что это стихотворение, которое поэт Дуань посвятил госпоже Ли Дань.

Жун Сятянь не мог понять смысла этих стихов, но декламировал хорошо. Ли Дань в этом время сидела на корточках в туалете. Дослушав, она вытирала задницу, вставала, натягивала штаны, а затем шла к огненному дереву играть на аккордеоне. Жун Сятянь не находил ее хоть в чем-то красивой, но и этого было более чем достаточно, чтобы соответствовать поэту Дуаню.

Однажды, полмесяца спустя, Ли Дань сердито подошла к поэту Дуаню:

– Почему Жун Сятянь сегодня не пришел читать мне стихи?

Оказалось, что, если Ли Дань не слышит стихов в исполнении Жун Сятяня, то даже какать не может. Накануне вечером Жун Сятянь снова с кем-то подрался и получил по носу, поэтому на следующий день и не пошел читать Ли Дань стихи.

Увидев, что Ли Дань встревожилась, поэт Дуань втайне обрадовался.

Поэт Дуань начал учить Жун Сятяня писать стихи. Жун Сятянь был вовсе не тупой. В первый же день научился писать слова, разделяя их на строки. На следующий день написал стихотворение в комнате поэта Дуаня, аккуратно переписал его и как на крыльях сбежал вниз, чтобы отдать его окруженной клубами пара Красотке Юй. Поэтическое творение было свежо, как хлеб. Жун Сятянь глубоко вдохнул запах хрустальных баоцзы, а затем ушел – обдумывать следующее стихотворение. Он безумно влюбился в написание стихов. Я видела, как он дома каждый день листает словарь и вдохновенно строчит стихи на лучшей бумаге. Потом он зачитывал их мне и спрашивал, хорошо ли написано. Я не говорила, что хорошо, и что плохо не говорила. Я просто не думала, что он вообще годится для Красотки Юй, так что все его усилия напрасны.

Иногда поэт Дуань также слагал стихи для Красотки Юй, отчего Жун Сятянь настораживался.

– Почему ты пишешь стихи не для Ли Дань, а для Красотки? – спросил Жун Сятянь.

– Я хочу, чтобы она почитала настоящие стихи, – ответил поэт Дуань.

– Разве то, что я пишу, не настоящие стихи? – спросил Жун Сятянь.

– Нет, – ответил поэт Дуань. – Это куча дерьма.

Жун Сятянь не считал свои стихи кучей дерьма, напротив, он считал, что превзошел учителя, и полагал, что пишет стихи еще лучше поэта Дуаня. Чтобы помешать поэту Дуаню подделать его почерк и преподнести стихи Красотке Юй, Жун Сятянь попросил Глухню Пи вырезать для него личную печать, даже бóльшую, чем официальная печать городского правительства, и теперь, поставив ярко-красный отпечаток на рукописи стихотворения, он отдавал его Красотке Юй. Так поэт Дуань уже не смог бы притвориться им. А кроме того, так рукопись стихотворения выглядела более торжественно.

Глухня Пи умел не только ремонтировать часы, но и гравировать печати – и официальные, и личные. Гравировка на дереве была такой же аккуратной, как типографская печать в книге, один в один. Однажды Жун Сятянь выложил большие деньги и попросил Глухню Пи выгравировать для него печать «Центральный военный комитет». Глухня Пи не согласился, он внезапно широко раскрыл глаза и уставился на Жун Сятяня:

– Ты что, в армию собрался? Ох и дерзкий же ты, мечты твои бредовые!

У Жун Сятяня не было таких великих амбиций, он просто хотел под видом Центрального военного комитета ответить на письмо Жун Цютяня. Тот уже почти свихнулся в ожидании этого ответа.

Глухня Пи взвесил полученные от Жун Сятяня деньги и искренне сказал, этих денег хватит, чтобы выгравировать официальную печать Министерства обороны США, я могу для тебя сделать, что ты хочешь, но ты должен пообещать не мобилизовывать американские войска для нападения на Китай.

В конце концов Жун Сятянь пожалел денег и выгравировала только одну личную печать, с надписью почерком чжуань[43] «Жун Сятянь». Увидев рукопись стихотворения с личной печатью Жун Сятяня, Красотка Юй глянула на нее мельком и выбросила в мусорное ведро. Жун Сятянь достал ее обратно и спросил, почему она так поступила. Красотка Юй ответила, что написано намного хуже, чем у поэта Дуаня. Это оказалось большим ударом для Жун Сятяня.

Жун Сятянь смиренно пришел к поэту Дуаню и спросил:

– Когда я смогу писать настоящие стихи?

– Когда Ли Дань согласится выйти за меня замуж, – ответил поэт Дуань. – Тогда ты сможешь писать настоящие стихи.

С тех пор, каждый день закончив декламировать для Ли Дань стихотворение, он сурово спрашивал ее:

– Когда ты согласишься выйти замуж за поэта Дуаня?

– Подожди, пока я умру, – отвечала Ли Дань. – Как умру, до меня очередь решать уже не дойдет.

Жун Сятянь слово в слово пересказал это поэту Дуаню. Поэт Дуань внезапно поник, как иссохшая виноградная лоза. Жун Сятянь с горечью спросил:

– Что теперь делать? Нельзя ведь просто так поставить крест на наших усилиях?

Когда поэт Дуань колебался, он становился похож на тихого и подавленного дикобраза.

– Теперь подождем тайфуна, пусть тайфун решает нашу с ней судьбу, – сказал он.

А времени Жун Сятяню Красотка Юй отмерила не слишком щедро. Она пригрозила ему, если не станешь настоящим поэтом до прихода тайфуна, я пересплю с Ду Вэем.

Тайфун в том году пришел очень рано. Не дожидаясь, пока поэт Дуань признает Жун Сятяня «настоящим поэтом», Красотка Юй переспала с Ду Вэем. Это ему рассказал Дурачок Пи. Он сказал, что дело происходило на кухне, прямо напротив его двери, Ду Вэй прижал Красотку Юй к куче дров и они повязались, как две собаки. Красотка Юй еще приказала Дурачку Пи придержать кухонную дверь и не впускать Глухню Пи. Дурачок Пи также рассказал об этом медсестре Чай Хэ. Чай Хэ сунула ему две противозачаточные таблетки и велела немедленно отдать их Красотке Юй. Но Дурачок Пи развернулся и съел их сам.

Все усилия пошли прахом, да еще и лицо было потеряно. Жун Сятянь собирался избить поэта Дуаня, но в конце концов передумал и решил в последний раз прочитать стихотворение от его имени. Когда тем утром он, преодолевая ураганный ветер, примчался на станцию культуры, то обнаружил на огненном дереве повешенного. Сначала он решил, что это Ли Дань, но, подойдя поближе, узнал поэта Дуаня. На шее у него была белая нейлоновая веревка, голова склонилась набок, конечности поникли, и все его тело раскачивалось туда-сюда на ветру. А Жун Сятянь заорал, перекрикивая тайфун. Ли Цяньцзинь и случайно проходивший мимо ветеринар Инь вместе спустили поэта Дуаня с огненного дерева. Тело его уже остыло. Инь Сюань надавил ему на грудь обеими руками, с силой ударил, а затем наклонился, прижав ухо к сердцу, и вслушался. Ли Цяньцзинь в панике не знал, что делать, и беспрестанно спрашивал: «Слышно что-нибудь?»

Ветеринар Инь раздраженно ответил:

– Да, звук очень громкий, но это не сердцебиение, это ветер.

Тайфун начался вчера в полночь. Выбивал каждое окно, чтобы сообщить нам, что он здесь. По мнению ветеринара Иня, поэт Дуань повесился, когда пришел тайфун. Он был человеком, бесконечно восхвалявшим тайфуны. За исключением стихотворений, написанных для Полумордой, все остальные были посвящены тайфунам. Он написал гору стихов, посвященных тайфунам и наводнениям, и утверждал, что описал их больше любого другого поэта в мировой истории. Он обрисовывал форму тайфуна. Он говорил, что тайфуны похожи на островерхие горы, на покрытые пышной листвой деревья, на древние сизые кирпичи, на скамейки, на простыни, на дома, на бульдозеры, на густой дым, на кнуты, которыми помещики секут бедных… Тайфуны бывают прямоугольные, квадратные, треугольные, в форме стрел, ромбов, яиц и скрепок, и поэтому, когда тайфун обрушивается, ощущения у каждого разные. Я верила, что поэт Дуань прав, потому что тайфун должен быть именно таким, как он описал.

Даньчжэнь располагался на южной оконечности Китая, он слишком далеко, к тому же меньше кунжутного семени, его невозможно найти на карте мира. «Моя задача такова: пусть весь мир узнает о существовании Даньчжэня, – говорил поэт Дуань. – У вас тоже есть задача. Просто постарайтесь запомнить эту строчку: „Но я уже ведаю бурю, во мне, как на море, мгла“»[44]. Мы все думали, что это его стихотворение. Но он сказал – нет: «Не имеет значения, чей это стих, просто запомните его. Если запомните, то поймете, и тайфун обретет значение, значение для вашей жизни». Они не могли понять этого стиха. Я тоже не могла. Поэт Дуань объяснял им сотни раз, но они просто не понимали или делали вид, что не понимают. Поэту Дуаню не оставалось ничего, кроме как объяснить стихотворение через действие. Во время прошлогоднего тайфуна он как безумный носился голышом взад-вперед от Мангодацзе до Наньяндацзе. Он размахивал руками и взбрыкивал ногами, выл навстречу ветру, возбужденный, как сбросивший шлейку дикобраз, разве что лицо его было немного свирепым. Тайфун сбивал его с ног снова и снова, тяжело швыряя на землю. Он вставал и продолжал бежать, не зная усталости. Проливной дождь скрыл его, превратил в часть дождя, превратил в морского судака. Мне нравилась его безумная безучастность, и я наконец поняла, что означает «но я уже ведаю бурю, во мне, как на море, мгла». Как-то раз поэт Дуань попросил всех посмотреть ввысь, на следы, оставленные тайфуном после того, как он промчался по небу: расчерченные следы, словно кто-то прошелся по небосводу метлой, или проехался бульдозером, или промаршировало тысячное войско, гигантские, хаотичные, крест-накрест, как гигантская абстрактная картина, как огромный намек огромному великану. Но когда люди подняли глаза, небо по-прежнему было пустым. За исключением облаков, к которым они привыкли, никто не мог опознать путеводные нити, оставленные тайфуном на небе.

– Не только тайфун, но и все в мире, включая каждого из вас, оставили отражение в небе. Это ваше будущее «я», только вы не можете его видеть, – сказал поэт Дуань. – Глупость безнадежна. Отбросьте свое чванство, просите тайфун открыть для вас небесное око, посмотрите, на что похоже ваше будущее.

Но тайфун открывал небесное око только для поэта Дуаня. Он видел всю правду, а мы не видели ничего.

Поэт Дуань бегал под дождем и ветром – это так он объяснял нам стихи? Я могла смутно понять его кропотливую настойчивость. Они тоже должны были понимать это. Однако Жун Сятяня испугало поведение поэта Дуаня. Хотя все призывали его остановить поэта Дуаня, он спрятался под карнизом, съежился за моей спиной, дрожа, и шепотом подшучивал над поэтом Дуанем вместе со всеми. Ветеринар Инь, сохранявший трезвый рассудок, сурово убеждал Лао Дуаня со стекольной фабрики отправить сына в психиатрическую больницу в Сунчжэне, иначе болезнь будет усугубляться и в будущем дойдет до насилия, разбоя, убийств, поджогов и уничтожения всего Даньчжэня.

В то время Лао Дуань был занят сбором доказательств того, что он отправлял секретную информацию подпольной партии и партизанам и должен получать такое же обхождение, как и Мо Шаофэн, начальник продовольственного пункта, поэтому ему было не до поэта Дуаня, и он даже не думал, что у сына были какие-либо проблемы с головой. Если сын психически болен, это означало, что и сам он тоже может оказаться психом. Он в штыки воспринял все увещевания и призывы ветеринара Иня, обозвав его самым законченным «собачьим хером» в Даньчжэне, с которым не смогут тягаться даже десять кобелей вместе взятых. Но отношение поэта Дуаня к дикобразам весьма сконфузило Лао Дуаня. Директор питомника не раз предупреждал поэта Дуаня, а заодно и Лао Дуаня, что, если поэт Дуань продолжит брызгать керосином на дикобразов и поджигать, отчего дикобразы начинали бешено метаться и выть, тем самым вдохновляя его на созидание, он его выгонит. Поэт Дуань игнорировал предупреждения до тех пор, пока все иглы на дикобразе не выгорели. Он был официальным работником, и никто не мог его уволить, но зато его могли отправить вычищать навоз, который он кучка за кучкой высыпал в пруд. Поэтому, помимо дикобразов, от поэта Дуаня разило еще и навозом.

– Никто не сможет победить меня, кроме тайфуна, – открыто сказал поэт Дуань, – но я устал, я хочу сдаться, я больше не хочу бороться с тайфуном.

Он испустил дух, его сердце перестало биться, руки и ноги похолодели. Ветеринар Инь наконец отказался от спасения поэта Дуаня. Но по запаху дикобраза и навоза на теле поэта Дуаня он понял, что дикобразы столкнулись с угрозой мора. И конечно же, после смерти поэта Дуаня дикобразы в питомнике стали по необъяснимым причинам падать на землю замертво. Сперва работники питомника думали, что это дух поэта Дуаня еще не рассеялся и хочет закусать всех дикобразов до смерти, чтобы они тоже спустились в загробный мир и там его развлекали. Позже ветеринар Инь вовремя сумел задушить слухи, распространявшиеся подобно тайфуну.

Ли Цяньцзинь накрыл его куском черного рубероида и стал ждать, пока Лао Дуань унесет его. Но Лао Дуань задерживался. Ли Дань не понравилось, что тело поэта Дуаня занимает ее место, и попросила Ли Цяньцзиня отодвинуть тело в сторону, чтобы можно было встать обеими ногами. Ли Цяньцзинь и ветеринар Инь вынесли поэта Дуаня из сени огненного дерева. Ли Дань встала обеими ногами там, где обычно, лицом к юго-западу, и, как ни в чем не бывало, заиграла на аккордеоне. Все те же «Подмосковные вечера». Это было отвратительно. Ветер стал довольно сильным. Огненное дерево раскачивалось из стороны в сторону, изо всех сил пытаясь убежать. Ли Дань не отвлекалась, лицо у нее было торжественное, словно она выступала на сцене театра, ее прочувствованная игра и изящные движения были действительно красивы. Просто песню аккордеона в одно мгновение уносило ветром и развеивало без следа.

Лао Дуань, живший на стекольном заводе, медленно подошел к культстанции, нагнулся, приподнял рубероид и неподвижно уставился на сына.

– Прошлой ночью у меня было предчувствие, что он умрет. Одиночество моего сына похоже на дикобраза, – сказал Лао Дуань и встал. – Как вы посмели прикрыть его вонючим рубероидом?

Рубероид мог понизить температуру и предотвратить перегрев, а также укрыть от ветра и дождя, и тайфуну не так-то просто будет его сорвать. Ли Цяньцзинь в замешательстве спросил, почему нельзя накрывать рубероидом?

Лао Дуань был совсем дряхлый, почти такой же тощий, как и его сын, с черно-белой, похожей на сорняки, бородой. Порыв ветра пошатнул его, но он выстоял, выпятил грудь и громко сказал:

– Вы должны прикрыть его национальным флагом!

Красотка Юй считала, что поэту Дуаню не стоило умирать за Полумордую. Красотка Юй искренне презирала Полумордую, считая ее показушницей. Однажды после тайфуна она неожиданно бросила окутанную паром пекарню, прибежала на культстанцию, пихнула Полумордую на землю, вырвала аккордеон из ее рук и с ошеломляющей быстротой подбросила в воздух на высоту огненного дерева, и он разбился, когда упал. Полумордая посмотрела на мелкие дребезги аккордеона и внезапно рухнула, катаясь по земле с воем и рыданиями. Наконец, она легла там, где когда-то лежал поэт Дуань, перестала плакать и мимоходом накрылась куском рубероида, застывшая и неподвижная, так что никто больше не мог ее увидеть.

В комнате поэта Дуаня не оказалось ничего, кроме старого матраса, кучи журналов и бумаги для рукописей, и Жун Сятянь сжег все это факелом.

С тех пор в Даньчжэне не было ни поэтов, ни поэзии.

Полумордая больше никогда не играла на аккордеоне. Так что не стало «Подмосковных вечеров». Поэты и артисты исчезли из Даньчжэня. С тех пор Даньчжэнь не стоил и ломаного гроша.

А Полумордая мгновенно сделалась другим человеком, как будто переродилась.

Одну из комнат культстанции оборудовали под видеосалон, и в Даньчжэне начали появляться эротические фильмы, а мужчины и женщины из окрестных сел стекались на просмотр. Ли Цяньцзинь и его дочь Ли Дань стали самыми занятыми людьми в Даньчжэне, безостановочно крутя вульгарные видео с утра до ночи. Когда появлялось немного свободного времени, Ли Дань, одетая в мини-юбку, выходила из видеосалона за ворота, чтобы подышать воздухом, и заодно рассказывала о содержании фильма тем, кто колебался и маялся у дверей.

– Сношаются от начала до конца, даже срамные волосья отчетливо видны… И вы еще не бежите за билетами? – говорила Ли Дань.

Никаких табу, никакого смущения, будто что-то обычное сказала.

– И кроме сношений нет ничего другого?

– Ничего другого. Самая мякотка. Хотите постного – идите в кино, – говорила Ли Дань.

Проходя мимо культстанции, можно было услышать непристойные, учащенные, протяженные стоны и вздохи, доносившиеся из видеосалона, и эта звуковая волна, как вал, разбегалась по всему Даньчжэню, захлестывая его. Поначалу некоторые, скрежеща зубами, желали сровнять видеосалон с землей или поджечь, а некоторые ночи напролет строчили письма с жалобами в уездное правительство. Но никто не мог остановить эротическое кино, точно так же как никто не мог остановить тайфун. Вскоре все приспособились к непристойным воплям, эхом разносящимся над Даньчжэнем, и даже дети в совершенстве им подражали. Вот только кинотеатр стремительно пришел в запустение, и на пороге его не появлялось ни единой души.

Жун Сятянь нашел в видеосалоне работу – он отвечал за продажу и проверку билетов, уборку и поддержание порядка. Он любил эту работу. Жун Сятянь каждое утро вставал спозаранку. Он шел на культстанцию. Если он выходил позже, Ли Дань бранила его, вычитала из зарплаты и в наказание велела лаять по-собачьи. Каждый раз, проходя мимо мастерской по ремонту часов в переулке Пипаган, Жун Сятянь всегда останавливался и кричал на балкон второго этажа:

– Глухня Пи…

Недавно вышедшая за Пи Лифэна деревенская карлица не знала всех тонкостей этой истории, поэтому с энтузиазмом выбегала на балкон, смотрела вниз и отвечала:

– Ты к мастеру Пи часы починять?

– Нет, – отвечал Жун Сятянь. – Скажи ему, чтобы вышел…

Пи Лифэн, вечно в коротких бежевых штанах, торопливо выбегал на балкон. Вдобавок к глухоте он был еще и подслеповат и мог принять собаку за овцу. Он высовывал голову и спрашивал, в чем дело?

А Жун Сятянь с серьезным видом спрашивал:

– Признавайся, у тебя ночью было половое сношение?

Глухня Пи притворялся, что не расслышал. Жун Сятянь складывал ладони рупором и приставлял ко рту, так что звук усиливался в разы. Но Глухня Пи все равно притворялся, что не расслышал, терпеливо переспрашивая снова и снова. А Жун Сятянь, не жалея сил, повторял одну и ту же фразу. Им обоим казалось, что она очень важна, и оба относились к ней очень серьезно. Карлица, не знавшая, что такое «половое сношение», громким криком передавала вопрос Жун Сятяня прямо Глухне Пи в ухо.

– Как половина шестого? – с пятого на десятое услышал Глухня Пи.

– Да не половина шестого, – теряла терпение карлица. – Половое сношение!

– А, так это ненамного спешат, я починю…

Жун Сятянь не мог дождаться ответа, но едва живот не надрывал от смеха и захлопывал рот, только увидев в верхней столовой Красотку Юй.

– Ты опять приставал к моему папе? – резко окрикивала его Красотка Юй.

– Нет, – хихикал Жун Сятянь. – Честно, нет.

Живот Красотки Юй надулся. Поговаривали, что она беременна. От одного взгляда на этот живот Жун Сятяня тошнило.

– Прошлой ночью мне приснилось, что ты беременна чудищем с двумя рогами и семью ногами и покрытым длинной шерстью… – сказал Жун Сятянь.

– Даже если я беременна чудищем, я его признаю, рожу и воспитаю, – ответила Красотка Юй.

– Экая жалость… – сказал Жун Сятянь. – Потом, когда рожать начнешь, не ходи в здравпункт, роды и ветеринар Инь принять сможет.

Красотка Юй нисколько не рассердилась, а потянулась, неподвижно глядя прямо на Жун Сятяня.

Тот не находил слов.

– Не волнуйся, – сказала Красотка Юй. – Ду Вэй очень добр ко мне, и к отцу, и к брату тоже. Я замуж выхожу.

– Я тоже женюсь, – ответил Жун Сятянь.

Красотка Юй вдруг разволновалась, резко подскочила и спросила:

– На ком женишься? Кто за тебя идет?

– По-любому не ты, – пресно ответил Жун Сятянь.

– Ты что, в Полумордую влюбился? – недружелюбно спросила Красотка Юй.

Жун Сятянь колотил хулиганов, которые пробирались в видеосалон, чтобы попытаться оскорбить женскую аудиторию, но и сам спутался с хулиганами и вскоре стал грозой улиц. Они дрались, задирали чужаков, били всякого, кто им не приглянулся, часто ели в ресторанах, не заплатив, посреди ночи бросали людям камни в окна и дохлых крыс на балконы, ходили в набиравшие популярность танцевальные залы на танцы без света, где щипали девушек за задницы, и занимались законченными непотребствами в оплоте морального разложения – интим-салонах… Но они также иногда возвышали глас справедливости и выступали в защиту Даньчжэня. Одно время река Даньхэ была завалена мусором и тушками домашней птицы, приплывшими сверху по течению. Когда река поднималась, все эти нечистоты заливали улицы и переулки Даньчжэня либо скапливались в излучинах и на речных пляжах, испуская смрад. Жун Сятянь повел дюжину своих хулиганов вверх по реке до города Аньхэчжэня, на улицах которого они разбросали мешки с нечистотами как предупреждение жителям, которые мусорят где ни попадя. Все в итоге закончилось дракой. Хотя каждая сторона понесла урон, жители Даньчжэня выдохнули несправедливую обиду и уже не так сильно ненавидели Жун Сятяня.

Однажды у входа в видеосалон Жун Сятянь прилюдно затеял избивать Ли Дань кулаками и ногами, разукрасил ей лицо, расквасил нос и выбил три зуба. Ли Дань рыдала и ругалась, но чем больше она ругалась, тем сильнее Жун Сятянь ее колотил. Ли Цяньцзинь с воплями «помогите» костерил предков Жун Сятяня до восемнадцатого колена. Жун Сятянь ударил даже его, сбив с него очки. Очки перелетели через верхушку огненного дерева и приземлились на черепичный покров маслопресса. Ли Цяньцзинь принес лестницу, взобрался на гребень крыши и хотел достать их, но крыша обвалилась и рухнула в масляный цилиндр. Ли Цяньцзинь не переживал настолько лютого позора и унижения со времен «культурной революции». Он был так зол, что бил себя в грудь и топал ногами, но не смел бранить Жун Сятяня, поэтому уселся у ворот культстанции и заплакал. Никто не решился утешить его, не говоря уже о том, чтобы остановить Жун Сятяня.

Никто не знал причины, по которой Ли Дань досталось на орехи. После того как Полумордую избили, ее лицо стало значительно уже. Ее заносчивость и элегантность давно испарились, как у побритой овцы.

Однако неожиданно Жун Сятянь собрался жениться на Полумордой.

Дату свадьбы определяли в прошлом месяце. Ли Цяньцзинь обошел всех «мастеров даты» в Даньчжэне, выбрал благоприятный день и приготовился выдавать Полумордую замуж. Незадолго до дня свадьбы Жун Сятянь, немного поколебавшись, отправился в столовую к Красотке Юй. Та была уже замужем за Ду Вэем, и ее живот выпирал так, словно она съела тридцать хрустальных баоцзы.

– Красотка Юй, – сказал Жун Сятянь, – если бы поэт Дуань не умер, ты бы вышла за меня?

Какое отношение это имело к поэту Дуаню? Она ведь любила не его. Но Красотка Юй твердо сказала: «Да».

Жун Сятянь наконец-то был удовлетворен и с радостью занялся организацией своей свадьбы.

Однако поговаривали, что Полумордая тайно ходит на свидания вслепую и флиртует с бандитами, которые часто сновали в видеосалоне. Это очень разозлило Жун Сятяня, и он попросил меня проследить за Полумордой и собрать улики. Если доказательства будут неопровержимыми, Ли Дань должна была получить более суровое наказание. Я и правда стала для него шпионить. Ли Дань либо находилась в видеосалоне, либо просто уходила домой спать. Не было никаких свиданий вслепую, никакого флирта ни с какими бандитами, все было прилично и невинно. Жун Сятянь никак не мог успокоиться и приказал мне продолжать слежку.

В конце этой весны, однажды утром, на культурную станцию пришел молодой человек, высокий и худощавый, как поэт Дуань, с волосами, закрывавшими лицо. На первый взгляд он действительно был похож на поэта Дуаня. У него была только одна рука, левая. Он нес пластмассовое ведро, в котором из воды торчала длинная деревянная палка. Он встал под огненным деревом и вынул палку, и тогда все увидели, что это писчая кисть.

– Я могу приходить сюда только по утрам, – сказал леворукий юноша.

Никто не понял, что он имел в виду, и только когда он окунул палку в воду и начал писать на залитой бетоном земле, стало ясно, что отлитые из воды слова не переживут полуденного солнца.

Он написал на земле дюжину стихотворных строк. А непосредственно под заглавием написал имя автора: Дуань Сун.

Дуань Суном звали поэта Дуаня.

Окружавшие его зеваки восхищались от всей души: какой у него красивый почерк! Даже красивее, чем у Ли Цяньцзиня.

Ли Цяньцзинь молчал, и его взгляд был прикован к кисти в левой руке юноши. Каждое написанное им стихотворение неизменно вызывало шквал восхищения. Воодушевленный одобрением леворукий юноша на одном дыхании исписал целое ведро воды, испещрив стихами весь пол культстанции. Все они принадлежали перу поэта Дуаня – одно за другим, ровно и четко, лоскутно переплетаясь. Леворукому юноше не нужно было читать рукопись, как будто все стихи поэта Дуаня были у него в голове. Однако строфы быстро испарились, оставив лишь расплывчатые водяные пятна. Ли Дань крадучись пришла посмотреть на водяные знаки, она рассматривала стихи, как будто хотела запомнить их до того, как слова полностью исчезнут.

Леворукий юноша хотел переписать с того места, где исчезли водяные следы, и снова встал под огненным деревом. Он попросил Ли Дань принести воды. Та с радостью согласилась и взяла ведро. Спустя некоторое время она с трудом притащила леворукому юноше полведра воды. Мы все думали, что он поблагодарит Ли Дань, но он взглянул на нее и спросил:

– Почему твое лицо вполовину меньше?

Ли Дань не ответила, просто склонила голову и с улыбкой смотрела, как он пишет.

С тех пор леворукий юноша каждое утро приходил на культстанцию, чтобы водой писать на земле стихи. Очень пунктуально. Стоило Ли Дань встать с постели, она уже видела на земле аккуратно и красиво выписанные стихи. Некоторые исчезли, некоторые мерцали водными бликами. Леворукий юноша не поднимал глаз и ни на кого не смотрел, он просто писал. Когда слова высыхали и исчезали, он возвращался и писал заново. Стоило выглянуть солнцу, он подхватывал ведро и кисть и ретировался. Никто не знал, откуда он взялся и где живет. Судя по акценту, кажется, не в Даньчжэне.

Однажды Жун Сятянь встал перед леворуким юношей, схватил его за волосы и обратил его лицо к себе.

– Кем ты приходишься Дуань Суну? – строго спросил Жун Сятянь.

– Я и есть Дуань Сун, – спокойно ответил леворукий юноша.

У Жун Сятяня и Ли Дань от ужаса волосы встали дыбом. Но Жун Сятянь слышал от поэта Дуаня, что в далеком городе Циншуйчжэнь у него есть «родственная душа», человек, который очень восхищался его талантом и часто приходил в дикобразий питомник, чтобы поговорить о литературе и идеалах. Вероятно, это был именно он. Жун Сятянь пригрозил ему:

– Давай-ка не будем тут в духов-демонов играть. Если снова притащишься в Даньчжэнь, я тебе оставшуюся руку откручу!

Но леворукий юноша по-прежнему появлялся на культстанции, как обычно, и каждый день покрывал землю стихами, по-прежнему помеченные авторством Дуань Суна. Оказывается, за всю свою жизнь поэт Дуань написал столько стихов! И каждая строка был полна философии и фантазии. Даже после смерти его стихи ослепительно сияли на земле культурной станции, сверкая ярче солнца.

Запугивание не удалось, и Жун Сятянь обратился к насилию. Схватил юношу за левую руку и попытался сбить с ног. Но обнаружил, что юноша необычайно силен, и он обеими руками никак не может удержать одну его руку, более того, был зверски отброшен в сторону, пошатнулся и чуть не упал. Жун Сятянь больше не смел подходить к нему. Ли Дань отговорила его – негоже оскорблять инвалида. Жун Сятянь отвечал за видеосалон и не хотел ссориться с инвалидом со странным характером, вот и все.

Три года назад в город приезжал человек, потерявший ноги, он сидел на небольшой тележке (маленькой доске с четырьмя приделанными колесиками) и ездил, отталкиваясь руками, по улице Мангодацзе. Он выпрашивал милостыню. Владелец ветеринарной аптеки Хэ Чансунь не дал ему денег, а только маленький пакетик корма для свиней и в насмешку сказал, хватит тебе на поесть разок. В итоге той ночью ветеринарную аптеку подожгли, и Хэ Чансунь едва не сгорел заживо внутри. Все знали, что поджог устроил инвалид, но ничего не могли поделать. На следующий день он опять просил милостыню как ни в чем не бывало. Жителям Даньчжэня пришлось быть с ним обходительными, а через несколько дней он и сам уехал. Останься он в Даньчжэне на всю жизнь, это стало бы для города вечным бременем. Поэтому никто, включая Жун Сятяня, не осмеливался перегибать палку с инвалидами.

Жун Сятянь велел мне приглядывать за Ли Дань, чтобы выяснить, нет ли у нее какого-нибудь романа с леворуким. Я ничего не обнаружила. Ли Дань не нравилось, если почерк попадался четкий, а вот в писанине леворукого она разгадывала слова с воодушевлением. Каждый раз, распознав строку, она размахивала руками, гордясь своим успехом. Леворукий юноша знай себе писал, опустив голову, и на Ли Дань даже глаз не поднимал. Они вдвоем проводили на террасе половину утра, не вмешиваясь в дела друг друга. Вот только однажды утром леворукий юноша достал из кармана пару серебряных серег в форме колец, таких больших, что я сперва подумала, что их носят на руке.

– С этой парой серег твое лицо не будет выглядеть таким маленьким, – сказал леворукий юноша, – но я хочу за них денег, а не отдаю даром.

В тот день после обеда Ли Дань надела серебряные серьги. Серьги покачивались, серебряный свет поблескивал, привлекая взоры, и, конечно же, ее лицо казалось намного шире.

Я не стала рассказывать Жун Сятяню об этой детали. Потому что Ли Дань купила серьги за деньги. Я видела, что она заплатила, причем заплатила немало.

Все шло нормально. Продолжалась подготовка к свадьбе. У Жун Сятяня не было денег, а отношения с Ли Дань, казалось, оставались нерешенными, по крайней мере, не до конца. Свадьба требовала длительной подготовки – может быть, месяц, может, полгода, может, год, а может быть, и бесконечно, как у того старого холостяка с маслобойни, который всю жизнь без остановки готовился к свадьбе и вплоть до самой смерти терзался вопросом «кого же взять себе в невесты?».

Однако этим утром Жун Сятянь, задыхаясь от гнева, рассказал мне, что Ли Дань прошлой ночью сбежала с леворуким юношей. А еще перед уходом она разбила проектор в видеосалоне, так же как разбили ее аккордеон, и его осколки разлетелись по всему полу. Разбитыми оказались также приватные стулья-кабинки, экран, стереосистема, табачные и винные шкафы, все внутри видеосалона было разгромлено. Ли Цяньцзинь стоял под огненным деревом и проклинал леворукого юношу, целое утро проклинал. Проклятий хватило бы на несколько больших коробов, но ключевых слов было всего несколько: злоумышление, обманный маневр, завлечение девушки, рассечь на множество кусков.

Видеосалон – это все усилия и надежды Жун Сятяня, без видеосалона ничего не осталось, он был просто нищеброд, безработная шваль.

Жун Сятянь хотел одолжить у Жун Дунтяня велосипед, чтобы преследовать беглецов, но тот отказал ему:

– Мой велосипед не боевой конь, не годится для погони. Кроме того, разве Полумордая стоит того, чтобы за ней гоняться?

Жун Сятянь хотел отправиться на станцию, сесть на автобус до уездного центра, перехватить Ли Дань и убить на месте.

Легкие Жун Сятяня были готовы взорваться, все его тело полыхало огнем. Я чувствовала запах его обжигающей ярости. Теперь требовался сильный шторм, чтобы погасить гнев Жун Сятяня и охватившую его жажду убийства.

С чего он был так уверен, что Ли Дань сбежала в уездный центр? Может быть, она побежала в сторону Гаочжоу?

Он носился по Мангодацзе, как бешеный зверь.

Несмотря на серьезную опасность, я преградила ему путь и сказала: Жун Яо умирает.

Измученный Жун Сятянь остановился, ошеломленный, и внезапно стал таким же подавленным, как побежденный кобель, а затем глубоко вздохнул, потому что его осенило:

– Неудивительно, что моя удача вся вышла.

Два пестуна отделения связи

Отделение связи в Даньчжэне выпестовали практически два человека. Первый – Жун Цютянь, вторая – Го Мэй. Они оба любили писать письма. Один посылал их в Пекин, другая – еще дальше на север. Иногда они неожиданно встречались в отделении связи и покупали одинаковые конверты и марки, и адреса получателей у них были короткие: один писал в «Центральный военный комитет», а другая – в «Сибирь». В правом нижнем углу конверта значились их адреса и имена, они даже марки наклеивали одинаково, только никогда не разговаривали в общественных местах и не поддавались на уговоры работников почты, как два молчаливых подпольщика.

Го Мэй любила поспать, и ее редко можно было увидеть на улице. Даже если она выходила, то просто шла прямо к нам домой поболтать с Жун Цютянем. Кажется, у них была общая тема, на которую они никак не могли наговориться. Но больше времени Го Мэй проводила, не выходя на улицу, ей как будто не нужно было есть, она любила сидеть дома взаперти. Наверняка она спала, люди так и думали – что она спала.

А Жун Цютянь, похоже, не любил спать. Любил гулять посреди ночи. В одиночестве спокойно прохаживался по улицам, с фонарями и без. Все в городе подтверждали, что он не лунатик, но у него проблемы с головой, и Жун Яо стоит заказать для него койку в психиатрической больнице Сунчжэня. Люди не хотели общаться с Жун Цютянем, даже разговаривать с ним не хотели, они боялись, что, только откроют рот, Жун Цютянь превратится в муху и ринется им в горло или превратится в ядовитую змею и обовьется вокруг их шеи. А я думаю, что он самый нормальный и трезвомыслящий человек в Даньчжэне. Он обдумывал гораздо больше проблем, чем кто-либо другой, и обдумывал гораздо глубже, они просто не понимали. Его ночные прогулки имели смысл. Из-за тишины. После окончания фильма ночь в Даньчжэне приходила в полное безмолвие, которое нарушал лишь незначительный шум от кашля, храпа или совокупления. Жун Цютянь выходил из дома, проходился по пустым улицам, от птичьих рядов, по Мангодацзе к католической церкви и обратно, возвращался к зданию снабженческо-сбытового кооператива, шел на юг по Наньяндацзе к старому театру. Там он надолго останавливался, будто слушал выступление людей на сцене. После первого крика петуха он поворачивал домой – и так почти каждую ночь. Никто не понимал, почему он ходит один в темноте. Конечно, тот, кто любит ночь, никогда не откажется и от дня. В течение дня он тоже выходил пройтись, в основном в поисках еды. Но днем он ходил совсем не так, как ночью. Он шагал по улицам с высоко поднятой головой, ритмично чеканя шаг, как солдат на строевой подготовке. Даже когда проходил по овощному рынку – шел именно так. Люди часто сами уступали ему дорогу и подсознательно держались настороже. Только не знакомые с ним деревенские или пришлецы могли преградить ему путь. Но он не торопился: либо обходил их и продолжал шагать, либо терпеливо дожидался, пока они сами уйдут с дороги. Он был покладистый и добрый, вежливый, никогда не затевал драк и перебранок и ни на кого не злился. Даже если противник его оказывался деревенщиной, который не знает, что хорошо, а что плохо, или же кто-нибудь случайно оскорблял его, он всегда сохранял на лице отлично натренированную, чистую и незамутненную улыбку.

Армия – это действительно плавильный котел, который может превратить плохих парней в хороших.

Конечно, то, что я описываю, с ним случилось уже после демобилизации из армии. До дембеля он вовсе не был таким. До призыва в армию он был самым вспыльчивым и жестоким человеком в Даньчжэне. При малейшем разногласии он бросался на людей с кулаками, еще более свирепый, чем Жун Сятянь, и даже Жун Яо от него доставалось. В то время мне тоже не нравился Жун Цютянь, он был деспотичным и ни с чем не считался. Однажды из-за того, что я заняла туалет, он отвесил мне пощечину, и я уселась в собственную кучу. Я за это ненавидела его до мозга костей. Я несколько раз хотела запереть дверь его комнаты, а затем забросить через окно огонь, чтобы он сгорел дотла. Жун Сятянь тоже терпеть его не мог. Они часто устраивали потасовки, бои шли с переменным успехом, они часто в кровь разбивали друг другу головы. Жун Яо ничего не мог поделать с их драками. В мире не было мира и в семье не было покоя, и он к этому привык. Жун Яо давно потерял власть над этой семьей и не мог взять ситуацию в свои руки. А еще он потерял к ним доверие, и казалось, что мы все ненавидим друг друга. Этот дом мог развалиться в любой момент, и один порыв ветра мог разделить нас, сборище не связанных друг с другом кровными узами голодранцев.

Однажды в Даньчжэнь приехал человек, утверждавший, что он из провинции Сычуань, с дрессированной обезьянкой. Они выступали прямо у входа в кинотеатр, и фокусы с обезьянкой были занятные. Тощая обезьяна выполняла команды сычуаньца, танцевала, пролезала через железные кольца, корчила рожицы, взбиралась на высокий карниз кинотеатра и спускалась обратно. Нам всем это очень понравилось, и мы наперебой кидали ему мелкие деньги. Но вечером сычуанец заявил, что собирается убить обезьянку. Сказал, что хочет из нее заживо достать мозги. Никто из нас такого не видал, но даже слышать про это уже было жутко. Сычуанец сказал, что мозговое вещество живых обезьян – это самое тонизирующее средство для мозга. В прошлом дворцовая знать и богатые люди часто ели его и потому были умнее нас. Язык у сычуаньца был подвешен неплохо, и как только кинотеатр закрылся, он долгими усилиями привлек почти сотню зевак. Жун Цютянь всегда чувствовал, что ему не хватает мозгов, поэтому он загодя заказал у сычуаньца ложку обезьяньих. Ветеринар Инь был первым, кто раскошелился на заказ обезьяньих мозгов. Он подтвердил, что все, что рассказал сычуанец, – правда, сычуанец ничего не изобрел, а просто процитировал золотой рецепт из древних медицинских книг. Тан Фан, Пи Лифэн… люди наперегонки передавали сычуаньцу деньги. У Жун Цютяня денег не было, поэтому он вызвался стать сычуаньцу помощником и подсобил связать обезьяну и закрепить ее на деревянной подставке. Обезьяна не могла шевельнуться, только с ужасом смотрела на них. Сычуанец вынул острый нож, чтобы сбрить шерсть с ее головы, а затем достал маленький окровавленный молоток и продемонстрировал нам. Наконец он резко проломил обезьяне череп и ложкой стал вычерпывать мозги для тех, кто заплатил, и те выпивали их на месте. Ветеринар Инь отведал первым и сказал, что это вкусно, как томатная паста. Каждый мог выпить только одну ложку. Большинству было жалко есть самим, и они заставляли есть своих детей. Я очень завидовала детям, которые съели обезьяньи мозги, казалось, что они сразу становились умнее. Я бросала умоляющие взгляды на зажатого в толпе Жун Яо, надеясь, что он сможет раздобыть для меня ложку обезьяньих мозгов. Но Жун Яо остался безучастен, и лицо его выражало одно лишь равнодушие. Обезьянке было ужасно больно, она смогла высвободить из пут одну ногу и использовала свой последний вздох, чтобы брызнуть последней в своей жизни струей мочи. Моча стрельнула параллельно земле как раз вовремя, чтобы попасть в лицо Жун Цютяню, который наклонился, чтобы схватить обезьянку за ногу. Жун Цютянь взвыл и помчался в кинотеатр, схватившись за лицо. Когда он, умывшись, вышел обратно, обезьянья голова висела на деревянной подставке, и череп ее был абсолютно пуст, как выдолбленная папайя, не осталось ни капли мозгов. Глазные яблоки ей тоже выдолбили, а зубы свирепо обнажились и испускали белое сияние. Жун Цютянь обнаружил, что даже мясо уже распродали, осталась только разбросанная по земле шерсть. Жун Цютянь почувствовал себя обделенным. Когда сычуанец хотел уйти с деньгами, он схватил его и сказал, что отпустит только после того, как убедится, что человек, съевший мозг обезьяны, действительно стал умнее, например ветеринар Инь. Ветеринар Инь уже исчез было в толпе, держа в руках обезьянью голову, но его позвали обратно.

– Как это проверить? – Сычуанец был такой же худой и хитроумный, как обезьяна, как человек, который много путешествовал. – Обезьяний мозг – это тебе не лекарство от поноса, которое только съел, и уже результат.

Жун Цютянь не стал считаться с этим доводом.

– Я даю тебе три месяца, тебе хватит? Если через три месяца ветеринар Инь не поумнеет, то тогда ты лжец! А кто в Даньчжэне аферы крутит, тому смерть!

Сычуанец знал, что Жун Цютянь его шантажирует. Ветеринар Инь не желал содействовать Жун Цютяню в его вымогательстве, напротив, он даже замолвил за сычуаньца слово:

– Я только что съел обезьяний мозг и чувствую, как мой собственный заметно оживился…

– Ты спелся с сычуаньцем, чтобы обманывать соседей? – заподозрил его Жун Цютянь.

Ветеринар Инь сказал, во всяком случае, поев обезьяньего мозга, я вдруг поумнел, как это можно назвать обманом?

Жун Цютянь спросил нескольких детей, которые только что съели обезьяньи мозги, стали ли они умнее? Дети затрясли головами и закивали. Жун Цютянь от конфуза даже разозлился и сказал, то, что вы говорите – не считается, считаться будет, если я сам попробую. Сычуанец пообещал через пару дней привезти в Даньчжэнь другую обезьяну, старую, с более высокой пищевой ценностью и еще более волшебным эффектом. Сычуанец явно затеял отвлекающий маневр. Жун Цютянь понял это с первого взгляда и велел ему оставить деньги в качестве гарантии. Сычуанец не послушался, да еще и изматерил его в придачу, потому что уже немножко разозлился. Жун Цютянь замолчал и уступил ему дорогу. Сычуанец, держа в руках пустую обезьянью голову, удалился другим путем. Зеваки стали расходиться. Все решили, что больше ничего не случится, и ушли уже далеко, когда внезапно раздался крик. Сычуанец упал на землю, из его макушки текла кровь. Жун Цютянь, схватив маленький молоток, – тот самый, которым раскроили череп обезьяны, – продолжал бить сычуаньца по голове. Все были потрясены. Жун Яо среагировал проворнее остальных, помчался назад и всем телом повалил Жун Цютяня на землю, отобрал у него молоток, а затем собственным телом прикрыл голову сычуаньца. Жун Цютянь встал, злобно пнул Жун Яо по хребту, забрал обезьянью голову из рук сычуаньца и двинулся прочь, по пути сообщив ошеломленным людям:

– Вы, поди, не знаете, а лучшее тонизирующее средство для мозга – это суп из обезьяньей головы.

Сычуанец не умер, но месяц пролежал в здравпункте. Жун Яо, возмещая убытки, потерял зарплату за полгода и занял новый долг. Вернувшись домой, сгорающий от нетерпения Жун Цютянь развел огонь, чтобы сварить суп из обезьяньей головы. Сначала опалил с нее шерсть, а затем положил в железный котел. На растопку не хватало, поэтому мне было приказано отправиться на станцию лесоводства, чтобы украсть дрова. Я вернулась с большой охапкой, и костер разгорелся еще ярче. Обезьянья голова, сваренная в котелке, преобразилась до неузнаваемости. Запахло супом. Но прежде чем Жун Цютянь успел сделать хоть глоток, его увел Сун Чанцзян. Я загасила огонь. Суп, который так никто и не съел, постепенно остыл и на следующий день забродил.

В полицейском участке Жун Цютянь не стеснялся в выражениях и за это получил от Сун Чанцзяна восемь оплеух. Его заперли в темной и узкой камере вместе с насильником и скотокрадом. Ночью они спали рядком, накрывшись единственной простыней, согревая друг друга и обороняясь от комаров. Поначалу у Жун Цютяня не получалось вовремя отреагировать на раздачу еды, и каждый раз насильник и скотокрад сметали еду за троих. Жун Цютянь научился быть умным и стал караулить у двери камеры, ожидая, когда откроется маленькое окошко для подачи еды. Как только принесли еду, он быстро схватил ее и съел. Насильник и похититель скота оба были крепкими мужиками средних лет. Вместе они избили Жун Цютяня так, что он выл и плакал, но никому не было до него дела. Но с тех пор они добровольно оставляли ему кусочек еды, а еще по очереди научили его, как насиловать женщин и воровать скот, и велели Жун Цютяню называть их мастерами. По его мнению, эта вонючая камера была самым грязным местом в мире, где нельзя было держать даже собаку. Его продержали там семь дней.

Выйдя оттуда, он заявил, что приобрел опыт, что в Даньчжэне все еще есть место, похожее на ад, которое действительно открыло ему глаза, и это стоило того, чтобы прожить шестнадцать лет. Он действительно стал умнее и внезапно нашел решение проблемам, с которыми он не мог разобраться в прошлом. Он перестал мериться с другими, перестал драться, перестал обижать пришлецов, даже перестал воровать по мелочи. А еще он стал вежлив со мной и не отвечал на выговоры Жун Яо. С тех пор взор Жун Цютяня простирался все дальше и дальше, он говорил, что может с одного взгляда увидеть конец света и следующие пять тысяч лет. Он начал размышлять о больших, практически безграничных проблемах, таких как мир во всем мире, космос и Вселенная, и обсуждал со мной некоторые мистические вещи… Короче говоря, после выхода из застенков полицейского участка Жун Цютянь переменился. В тот год Жун Цютяню было всего шестнадцать лет. Он повесил голову обезьяны на стену своей комнаты, и она как будто стала ее частью. Иногда ее тревожили муравьи, иногда тараканы, в свое время крысы пытались ее унести, но не могли сдвинуть ее с места. Только тайфун сумел сдвинуть ее своим порывом. Как только налетал тайфун, голова начинала шевелиться, как будто пытаясь спрыгнуть со стены и отправиться на поиски своего тела.

Однажды Жун Цютянь внезапно объявил, что хочет стать генералом. И первым, что он сделает, став генералом, – это вернет Сун Чанцзяну восемь оплеух.

Жун Яо сказал, что Жун Цютянь захотел стать героем.

Это и была настоящая причина. Жун Цютянь когда-то страшно завидовал тому, что Жун Чуньтянь повидал настоящую войну. Не будь он слишком маленьким, то мог бы записаться вместе с Жун Чуньтянем. До восемнадцати ему не хватало без малого двух лет. В течение этих двух лет он не делал ничего, кроме как каждый день переворачивал листки календаря в надежде, что время пройдет быстрее. Он бил баклуши, ходил подавленным и жаловался, что дни слишком длинные. Каждый раз с наступлением ночи он радостно махал кулаком: вашу ж мать, наконец-то день прошел. Ко времени он действительно проявлял некоторую нетерпеливость. Однажды в птичьих рядах он публично заявил: «По новому постановлению центрального правительства с тысяча девятьсот восемьдесят третьего перескакиваем сразу на тысяча девятьсот восемьдесят пятрый год, и нет необходимости проживать восемьдесят четвертый». Некоторые поверили и ликовали вместе с ним, прыгая от радости. Но некоторые задались вопросом: почему пропустили 1984 год? Вместо того чтобы сразу перескочить с 1983 на 1990 год? Жун Цютянь ответил, если есть вопросы, обращайтесь в ЦК, а я в любом случае в следующем году буду достаточно взрослым, чтобы стать солдатом. Кто-то сказал ему, что он мог бы последовать примеру Жун Яо и изменить возраст. В свое время Жун Гуань свой возраст занизил, а он может завысить, и тогда не придется выбрасывать 1984 год.

Однако Жун Яо решительно воспротивился зачислению Жун Цютяня на службу. Потому что война закончилась. В мирное время быть солдатом еще хуже, чем шпаной в Даньчжэне. Чтобы помешать Жун Цютяню изменить возраст, Жун Яо обратился в управление по гражданским делам и военный комиссариат, чтобы предупредить их не совершать подлог. Когда Жун Яо выходил из городского комиссариата, Жун Цютянь, который ждал за дверью, шагнул вперед и с силой ударил кулаком, так что тому пришлось искать свои зубы по всей земле. Жун Яо не сдавался. Он периодически ходил в городское управление по гражданским делам и комиссариат и торжественно предупреждал, чтобы они не меняли возраст Жун Цютяня без разрешения, иначе он дойдет до ЦК. Жун Яо думал, что время изменит Жун Цютяня. В течение этого периода он обещал, что после выхода на пенсию Жун Цютянь заступит ему на смену и вольется в национальный рабочий класс, в Даньчжэне у него будет авторитет и статус, и тайфун не сможет повлиять на его статус. Жун Цютянь был полон пренебрежения, несколько раз усмехался и отвечал: «Ты, национальный рабочий класс, посмеешь ли отвесить Сун Чанцзяну восемь оплеух?»

– Если бы ты был из национального рабочего класса, Сун Чанцзян не отвесил бы тебе восемь оплеух, – сказал Жун Яо.

Куан Сяоцзе оказала Жун Цютяню услугу, позволив ему записаться в армию, когда ему было семнадцать лет.

Го Мэй – самая нежная и добрая женщина в Даньчжэне. Она очень спокойная и тихая, никогда не сердится, не говоря уже о том, чтобы ругаться, и всегда выглядит так, как будто боится случайно обидеть других. Но такие люди не получают справедливой оценки и должной похвалы. Никто не говорил о ней доброго слова. Без всякой диагностики ветеринар Инь Лайсин возвестил, что Го Мэй – классический пример нервозности, обсессивно-компульсивного расстройства и психоза. Мы не могли досконально разобраться в тех медицинских терминах, которые назвал ветеринар Инь, но это не мешало нам испытывать симпатию к Го Мэй. Она вызывала у нас любопытство. Она была дочерью Куан Сяоцзе, портнихи в снабженческо-сбытовом кооперативе, и ей предстояло сменить на этой должности мать, когда та выйдет на пенсию. У нее было худое тело и совсем не красивое лицо, но она вовсе не была уродливой и умела себя вести. Только грудь у нее была слишком плоская. Если не видеть лица, то вообще не скажешь, что она женщина. Это не недостаток, она не единственная женщина с плоской грудью. У Красотки Юй грудь тоже не слишком заметная. А у Ли Дань сиськи есть? У Хай Куй вот сиськи больше, чем у кого бы то ни было, ну и что толку? Когда даньчжэньские мужчины судят о женской груди – это тот самый момент, когда они наиболее вульгарные и низкие. Потому что они как будто говорят и обо мне тоже.

Когда Го Мэй сидела, она всегда вязала свитер. Связав, распускала, распустив, вязала, всегда оставалась недовольна своей работой и неустанно вносила в нее поправки. Во рту она всегда держала мятные конфеты, и проходя мимо нее, можно было издалека услышать запах мяты. Мне нравился этот запах. Го Мэй любила ходить, наступая на чужие тени. Когда люди оборачивались и свирепо глядели на нее, она улыбалась и спрашивала: «Я на тебя больно наступила?» Однажды она наступила на мою тень, и я вскрикнула: «Ой-ой!» Она тут же подбежала, чтобы извиниться, достала из кармана горсть мятных леденцов, сунула их мне в руку и спросила: «Ты, наверное, голодна?» Я изумилась. Я только что позавтракала. Она, как поэт, ответила метафорически: «Потому что я вижу, что ты идешь легко и воздушно, как лист, трепещущий в тайфуне».

Ей было нелегко с людьми, она не имела ничего общего с жителями города. Но мне казалось, что на меня она смотрит другими глазами. Однажды я ела фруктовое мороженое у входа в кинотеатр. Го Мэй подошла ко мне и без обиняков сказала: «Мне нравится, как ты ешь мороженое. Ты умеешь есть мороженое лучше, чем кто-либо другой». Я надеялась, что она тоже купит фруктовое мороженое, но она этого не сделала. Она просто смотрела, как я ем. И пока я ела, она спрашивала, нравится ли мне тайфун. А еще она искренне пригласила меня к себе в обитель посмотреть на посаженные ею подсолнухи. «Когда придет тайфун, ты уже не сможешь их увидеть». Она жила одна на крыше общежития снабженческо-сбытового кооператива, в простой кирпичной комнатке, которую каждый тайфун пытался повалить. Я по правде взобралась наверх и по правде увидела подсолнухи. Три подсолнуха дали завязь, зеленые, сморщенные, целые блюдца, вес которых уже превышал несущую способность стеблей, но они все еще отказывались опускать свои гордые головки. Го Мэй сказала, что так происходит каждый год – когда семена подсолнуха почти созревают, когда их с минуты на минуту можно будет собирать, приходит тайфун. И так она остается у разбитого корыта – тайфун уходит, не оставив после себя ничего. Тайфун – это злодей, это хулиган, это насильник… Когда приходит тайфун, у людей даже тени не остается, и у деревьев тоже, остается только ветер, и влагалище наполняется ветром – раз в год тайфун насилует нас, разве нет? Я была ошеломлена и не знала, как ответить, я все еще не могла понять слово «насиловать».

– У тайфунов есть семя, и мы все можем быть детьми тайфунов, – сказала Го Мэй. – А еще тайфун может нас обрюхатить, и мы породим его ублюдков. Но мы должны понимать, что даже самый гнусный и грязный в мире мужчина сильнее тайфуна.

Го Мэй пригласила меня зайти в дом осмотреться, но попросила сперва вымыть ноги. Я долго отмывалась из крана возле дома, она еще и мыло мне дала, которое я смылила без остатка, я стерла даже кожу с ног, а она все твердила, я вымыла ноги не дочиста. «Раз ты не можешь их отмыть, то и зайти не сможешь». Поэтому я и не попала в ее комнату. Я наклонилась набок и заглянула внутрь. Комната была полна странных вещей, таких как старые настенные часы, аптечные весы, ручные весы, медный таз, всевозможные зеркала, на стенах были расклеены старинные, изъеденные тараканами портреты, на рабочем столе желтый громоздкий радиоприемник, обшитый деревянными панелями. Очень маленькая деревянная кровать с огромным и сложным ветряным колокольчиком, висящим над изголовьем. Даже без ветра он издавал чистый, далекий перезвон. Все было очень старое, поэтому выглядело мрачным и унылым. Она пожалела, что я не могу зайти и посмотреть, и в качестве компенсации дала мне еще горсть мятных леденцов.

Меня заинтересовал целый ряд белых прозрачных пустых бутылок, расставленных на верхней полке туалетного столика Го Мэй, всего тринадцать, накрепко запечатанных. Го Мэй сказала, что в бутылках хранятся тайфуны прошлых лет. С тех пор как мне исполнилось семь лет, я каждый год ловлю тайфуны. Это их образцы. Запах и цвет тайфунов каждый год разные, и я могу узнать их, не отмечая. Тайфун позапрошлого года пах рисовым цветением и был светло-голубой, прошлогодний тайфун пах трупами и был светло-желтым. Тайфуны, которые вы все забыли, я до сих пор помню, они здесь, в бутылках, и спустя сто лет останутся в бутылках, с первоначальным запахом и цветом.

Я была настроена скептически. Потому что больше было похоже, что в бутылках ничего нет. Кроме того, я не верила, что у тайфунов бывают запахи и цвета.

– А еще в тайфуне скрыто много информации. Например, люди из далеких краев передают через тайфун весточки, а древние хотят рассказать нам, что произошло в их времена. Те, кто умер бесславно, кто умер в одиночестве, все их секреты развеяны по ветру, и они не исчезнут и через тьму лет. Когда приходит тайфун, деревья, реки, камни, дома и даже земля начинают разговаривать, немые, шлюхи, сумасшедшие и больные – все ищут, с кем можно поговорить. Я слышу в ветре так много шепотов, стонов, криков, ссор, проклятий, плача, приставаний, кто-то планирует убийство, а бывает, мертвецы предупреждают живых. Это лучше, чем смотреть фильм. Если у тебя есть какие-то секреты, которые ты не хочешь рассказывать людям и не хочешь уносить с собой в могилу, просто сохрани их в тайфуне. Тайфун может унести их в любую точку мира…

Я поняла, что именно она лучше всех понимает тайфун.

Наверное, тайфун действительно содержит много неуловимой информации, Го Мэй утверждала, что умеет ее расшифровывать и получает от этого удовольствие. Го Мэй не заставляла меня верить ей на слово. Ей было все равно, верю я в это или нет. Она не нуждалась в чужом доверии.

– Знаешь, а я могу знать обо всем, что творится в мире, не выходя из дома, никто не в состоянии меня обмануть, – Го Мэй указала на радио и понизила голос: – Я слушаю «Голос Америки». Я знаю все. Никто не сможет обмануть меня.

Я тоже надеялась, что у меня появится радио и я смогу глубокой ночью спрятаться в постели и в одиночестве слушать далекие голоса.

– Каждый раз, когда Жун Яо предсказывает тайфун, я уже знаю, что он придет, так же точно, как предсказываю свои месячные, – с легким самодовольством заявила Го Мэй и вдруг, прижавшись ртом к моему уху, прошептала: – Мне нравится тайфун, потому что я люблю чувство, что меня насилуют!

Меня испугали ее слова. Лицо запылало.

– Когда будешь в моем возрасте, ты будешь думать так же – а может быть, ты уже думаешь так сейчас. – Го Мэй зловеще и странно посмотрела на меня. – Но я все еще девственница. Ты тоже девственница?

При слове «девственница» мое сердце заколотилось.

– Тебе не нужно переживать. Этот мир похож на женщину. – Го Мэй, казалось, видела меня насквозь. – Этот мир возник из потопа, потопом и будет разрушен. Мы все должны как следует подготовиться и починить крышу до начала дождя.

Го Мэй не нравились городские мужчины. Городским мужчинам она не нравилась еще больше. От этого она чувствовала себя подавленной и опозоренной. Однажды, в качестве прелюдии к приближающемуся тайфуну, она, которая никогда не покидала Даньчжэнь, внезапно странным образом исчезла. На стене у двери ее комнаты висели огромные ветряные колокола, которые постоянно трезвонили, заглушая ветер и раздражая почти весь город. Кто-то попросил Жун Яо убедить Го Мэй убрать колокола. Жун Яо поднялся наверх и обнаружил, что Го Мэй нет. Люди в здании снабженческо-сбытового кооператива сказали, что, похоже, уже несколько месяцев не видели ее. Некоторые даже утверждали, что не видели ее целый год. Куан Сяоцзе и Го Мэй не жили вместе, однако Куан Сяоцзе была уверена, что Го Мэй всего неделю назад просила у нее денег. Каждую неделю Го Мэй просила денег у Куан Сяоцзе. Каждый раз просила немного, всего три юаня. Но она ела очень мало и, если не считать мятных леденцов, не склонна была транжирить.

Куан Сяоцзе обыскала все места, где она могла бы появиться, но нигде не нашла Го Мэй. У нее было зловещее предчувствие. Куан Сяоцзе взяла у Жун Яо мегафон и прошлась по всем улицам, выкрикивая имя Го Мэй. Так минуло три дня – и все безрезультатно. Жун Яо настороженно вспомнил убийство многолетней давности. Старая дева из отдела закупок тайно приютила беглеца с северо-востока, с которым прожила три месяца, но в итоге он убил ее, а тело нашли уже после того, как оно сгнило. Даньчжэнь ежедневно жалуют своим присутствием всякие разные невесть откуда явившиеся люди. Внешне они с уважением относятся к местным жителям, но кто знает, вдруг они втайне лелеют мысли об убийстве?

– Не могло ли с Го Мэй что-нибудь случиться? – Жун Яо всего лишь предположил, ни на чем не основываясь.

Куан Сяоцзе впилась в него взглядом:

– Что за бред ты несешь! Что ты имеешь в виду?

Но внезапно она допустила, что предположение Жун Яо может быть верным, помчалась в полицейский участок и разрыдалась там, устроив сцену со словами, что кто-то убил ее дочь, а тело похоронили где-то в Даньчжэне. Сун Чанцзян принял дело и высказал те же предположения об исчезновении Го Мэй, что и большинство людей: первое – убийство, второе – похищение. Торговцы людьми из Гуанчжоу однажды успешно похитили дочь Хань Дае с лесопилки, и ее местонахождение до сих пор оставалось неизвестным. Третьим вариантом было похищение с целью выкупа. Но это исключили первым, потому что Куан Сяоцзе была всего лишь работницей в снабженческо-сбытовом кооперативе, и шантажировать ее было нечем.

Затем отмели обычное похищение, потому что Го Мэй никогда не хотела уезжать из Даньчжэня. По словам Куан Сяоцзе, она была полна страха перед внешним миром и никогда бы не покинула Даньчжэнь, даже если кто-то попытался заманить ее золотом. Куан Сяоцзе также сходила на станцию, чтобы проверить, но Го Мэй не покупала билет и не уезжала из города на автобусе.

Наиболее вероятной версией осталось убийство. Куан Сяоцзе даже уверилась, что это оно и есть.

Комната Го Мэй была аккуратно прибрана, десятки зеркал разных размеров и старинных настенных часов были расставлены по ней в живописном беспорядке, как на тщательно организованной выставке. Кровать аккуратно заправлена, а голубые вышитые подушки выстроились в рядок, без единой морщинки. Двери и окна – как обычно. Три подсолнуха росли и цвели богатым цветом, ничуть не боясь палящих солнечных лучей. Сун Чанцзян с профессиональным авторитетом рассудил, что никакой злоумышленник сюда не вторгался, не увозил Го Мэй и не убивал ее, ее, вероятно, могли схватить и убить снаружи. Го Мэй редко выходила из дома ночью, значит, ее убили средь бела дня, и на такой смелый и вместе с тем никем не замеченный шаг мог пойти наверняка кто-то из жителей города. Возможно, план вызревал уже очень долго, злоумышляли давно, и выбранное время говорило о том, что планировали очень тщательно.

– Скоро придет тайфун, и потоп тоже, убийца злодей хочет, чтобы потоп унес ее и смыл все следы, кто-то давно хотел это сделать, – плакалась Куан Сяоцзе Сун Чанцзяну. Она рассказала, что последние несколько лет они с дочерью поддерживали друг друга, и столько мужчин непременно хотели воспользоваться ими и тайно начали планировать убийство.

Сун Чанцзян равнодушно спросил:

– Можешь сказать мне, кто когда-то пытался воспользоваться вами?

– Сказать не могу, но я же вижу… – причитала Куан Сяоцзе.

Куан Сяоцзе прошептала на ухо Сун Чанцзяну череду имен, что немедленно вызвало панику среди мужчин. Сун Чанцзян, похоже, соглашался с ее догадкой, потому что непрерывно кивал. В итоге в полицейский участок один за другим вызывали и крепких, и немощных мужчин, не стали исключением даже те, кто лежал на больничной койке. Хотя в конце концов все они один за другим благополучно вышли из полицейского участка, никто не расслаблялся и не смел опрометчиво браниться.

Куан Сяоцзе просыпалась каждое утро, чтобы рассказать другим, что прошлой ночью ей приснилась Го Мэй, что она умерла ужасной смертью, из всех отверстий на ее голове текла кровь, а язык выпал. Однажды ей приснилось, что Го Мэй задушил черной нейлоновой веревкой какой-то мужчина, чей образ был размыт, и похоронил в братской могиле на том берегу Даньхэ. Не дожидаясь, пока Сун Чанцзян и другие начнут действовать, Куан Сяоцзе сама повела несколько человек раскапывать другой берег Даньхэ. Разумеется, они выкопали груды костей, но на первый взгляд это были кости младенцев.

– Прошлой ночью Го Мэй во сне рассказала мне, что кто-то из города изнасиловал и убил ее, а тело похоронил в бамбуковом лесу. Я спросил ее, где этот бамбуковый лес? – рассказала однажды утром Куан Сяоцзе. – Го Мэй сказала, что не может указать место, потому что она никогда не бывала там раньше. Го Мэй никогда не выезжала из Даньчжэня, она доходила только до тех мест, где улицы вымощены.

– Тогда ты должна попросить ее рассказать, кто ее изнасиловал и убил.

– Я спросила ее, кто он, – поведала Куан Сяоцзе. – Она отказалась отвечать. Тогда я спросила, это ветеринар Инь? Она сказала, что нет. Это Юэ Дахэй? Она сказала, тоже нет.

Поэтому, за исключением ветеринара Иня и сапожника Юэ Дахэя, она считала всех мужчин в городе объектами подозрения, и все семьи, где были мужчины, начали активно шерстить. Женщины были недовольны, но мужчины пресекали женские протесты. Они боялись, что из-за найденных при обыске предполагаемых «улик», которые они не смогут объяснить, им припишут преступление, которого они не совершали, поэтому даже просили Куан Сяоцзе прийти в дом с обыском. Какое-то время повсюду бродили злые слухи, и никто не находил покоя ни днем, ни ночью. Все мужчины находились под угрозой, все старались и изо всех сил демонстрировали, что не причастны к истории с Го Мэй, наоборот – хотят как можно скорее найти убийцу, чтобы вернуть в Даньчжэнь спокойствие.

Куан Сяоцзе отправилась в государственную фотостудию, чтобы увеличить фотографии Го Мэй, напечатала несколько десятков, и вскоре на улицах и в переулках были расклеены объявления «Пропал человек». На фото Го Мэй странно улыбалась, но выражение ее лица было серьезное и безжизненное, как на похоронной фотографии.

Сун Чанцзян и несколько полицейских подозрительным взором ощупывали каждого мужчину в городе. Каждый боялся, что взор полицейских задержится на его лице, кто-то притворялся невозмутимым, кто-то пытался защищаться, а у кого-то сдавали нервы, и он готов был заплакать. Сун Чанцзян угрожающим тоном советовал им попытаться вспомнить как можно больше, предоставить полезные зацепки, ведь чем раньше раскроется дело, тем раньше наступит покой.

В это время Ли Сэ, фотограф из государственной фотостудии, внезапно вспомнил, что в последний раз он видел Го Мэй в сумерках четыре дня назад. Он возвращался домой с работы, и в переулке Бологан Го Мэй как раз проходила мимо. Он спросил ее: «У нас новая камера, когда ты придешь фотографироваться?» А Го Мэй притворилась, что ничего не слышит, и поспешно ушла. Запах мятных леденцов от ее тела заполнил весь переулок Бологан. Ли Сэ вспоминал: «Две или три минуты спустя я увидел, что Жун Цютянь идет следом, я остановил его и попросил отдать деньги за фотосъемку, которые он должен уже полгода. А Жун Цютянь оттолкнул меня и бросился туда, куда ушла Го Мэй. Я хотел остановить его, но увидел, что у него в руке железная труба, так что мне пришлось сдаться».

Это, несомненно, была главная зацепка. Весьма вероятно, что Жун Цютянь забил Го Мэй до смерти железной трубой. Сун Чанцзян сразу же включил Жун Цютяня в список подозреваемых под номером один. Новость быстро достигла ушей Жун Цютяня.

Жун Цютянь не воспринял это всерьез и в шутку сказал, я и правда подумывал изнасиловать и убить Го Мэй, потому что мне нравилось, что она так сексуально пахнет мятой, так же соблазнительно, как индийские духи. Хотя Жун Цютянь рассмеялся, как придурок, улыбался он весьма простодушно. Но Куан Сяоцзе, у которой нюх был обострен, учуяла от Жун Цютяня запах мяты и закричала: «Я поймала убийцу! Я поймала убийцу!» Жун Цютянь понял, что дело плохо, и возразил, я просто подумывал об этом, а еще я хотел изнасиловать и убить Терезу Тенг! Куан Сяоцзе привела Сун Чанцзяна к нам домой и раскопала подозрительные места во дворе – под деревьями, в огороде, на травяном склоне позади дома… И, наконец, расковыряли изножье кровати Жун Цютяня, где не нашли ничего, кроме пистолета без шептала с разбитым стволом.

– Где железная труба, орудие преступления? – спросил Сун Чанцзян.

– Это была сломанная водопроводная труба, совершенно бесполезная, – ответил Жун Цютянь. – Я выбросил ее в вонючую канаву возле ветеринарной станции. Я не совершал преступлений с ее помощью.

В поисках железной трубы Сун Чанцзян отвел Жун Цютяня к вонючей канаве возле ветеринарной станции и нашел ее там. Жун Цютянь сказал, что в тот день он подобрал железную трубу по дороге и вообще-то хотел убить ею собаку Хун Цзыцая, потому что она норовила выпрыгнуть со двора и укусить его каждый раз, когда он шел по переулку Бологан. В тот день он не видел Го Мэй и не знал, что она прошла по переулку Бологан. То, что они оба прошли там с разницей в три минуты, было чистым совпадением.

– Я тебе так скажу, хватит двух свидетелей, чтобы суд приговорил тебя к смертной казни, – сказал Сун Чанцзян, запечатывая железную трубу в пластиковый пакет. – Но к тем, кто признал свою вину, проявляют снисхождение. Будь откровенен, расскажи все начистоту, и тебе дадут отсрочку от казни.

Жун Цютянь осознал серьезность ситуации и нашел бесчисленные доказательства того, что он не приставал к Го Мэй, не говоря уже о том, чтобы убивать ее. Все, что он набубенчал, было совершенной чепухой, сказанной от безделья, он сам до отвала наелся этими глупостями. Но он признал, что любил мятный запах Го Мэй и что однажды он приблизил нос к ее груди, чтобы понюхать поближе, и Го Мэй не протестовала и дала ему нанюхаться вдоволь, но он неукоснительно держал нос на расстоянии трех сантиметров от ее грудей. Го Мэй и вправду была добрым человеком, она разрешала нюхать себя и другим мужчинам, но только если их нос держался на расстоянии трех сантиметров от ее персей. В Даньчжэне за такое не осуждали, особенно такую женщину, как Го Мэй.

Сун Чанцзян какое-то время не мог найти неопровержимых доказательств, что убийство совершил Жун Цютянь, но сказал ему:

– Теперь доказательств в целом достаточно. Просто жди приговора суда. Может быть, тебя расстреляют с исполнением приговора на месте, тебе нужно морально подготовиться. Иногда чистосердечное признание может и не спасти, но это лучше, чем сопротивляться.

От ужаса Жун Цютянь внезапно рухнул на землю как подкошенный. Сун Чанцзян воспользовался моментом, чтобы надеть на него наручники и запереть в каталажку при полицейском участке по подозрению в убийстве.

Это был уже второй раз за год, когда Жун Цютянь оказался в казематах. Ходили слухи, что это подземелье было вырыто еще во времена Китайской Республики. С тех самых пор там погибло немало людей. Жун Цютянь считал, что казематы гораздо ужаснее, чем камера, в которой он сидел раньше, они были бездонные, как будто находились глубоко в сердце земли, по соседству с адом. Они воняли фекалиями и трупами, и тамошний воздух, по всей видимости, не менялся десятилетиями. Стояла такая темень, что в ней растворялись пальцы вытянутой руки, и за исключением дыры, в которую мог бы засунуться только один человек, других отверстий не было. Входная дверь представляла собой ржавую железную пластину толщиной в три цуня[45]. Как только это отверстие закрывалось, даже на крыльях было не сбежать. На этот раз он сидел в подземелье в одиночестве. Сун Чанцзян не бил и не ругал Жун Цютяня, просто не давал ему есть, а вместо еды бросал в подземелье крыс. Крыс становилось все больше, сбежать они не могли и были так голодны, что рвали друг друга на части. Безысходно голодный Жун Цютянь хотел сцапать крысу, ошкурить и съесть, но понял, что сил не осталось даже на то, чтобы поймать ее. Более того, посреди ночи крысы нагло грызли его собственную плоть.

Каждый день Сун Чанцзян через маленькое отверстие в двери говорил ему: «Когда признаешься в убийстве Го Мэй, тогда у тебя будет мясо». Подумав о мясе, Жун Цютянь едва не сдался. Но он знал, что стоит ему сдаться, как он станет убийцей и его под стражей доставят в уездный центр и на открытом судебном процессе приговорят к смерти, а затем свяжут «козлом» и повезут на место казни, а следом потащатся сотни охочих до зрелищ зевак, и помпезность будет такой же, как в тот раз, когда он наблюдал за расстрелом приговоренного. Он терпел, предпочитая умереть с голоду, нежели сдаться. Рыхлая почва в подземелье спасла его. Он рыл земляной пол и ел его, пережевывая влажную, отдающую солоноватой рыбой грязь, жевал, пока она не стала казаться ароматной, жевал, пока не начинал чувствовать вкус мяса. Однажды я принесла ему еду, но Сун Чанцзян не впустил меня, вырвал еду у меня из рук и бросил ее на землю, чтобы скормить собаке.

– Если он не признается, готовьтесь прибирать его кости, – сказал Сун Чанцзян.

Жун Яо сходил с ума. Он несколько раз ходил на переговоры с Сун Чанцзяном, но тот грубо выставлял его из полицейского участка. Жун Чуньтяню очень не нравился Жун Цютянь, но он заступился за него. Он пришел в полицейский участок, сдавил шею Сун Чанцзяна и пригрозил: «Если Жун Цютянь не выйдет из полицейского участка живым, я убью всю твою семью». В то время Жун Чуньтянь только что вернулся из армии и находился в Даньчжэне в зените славы. Сун Чанцзян вырвался из его рук и вытащил из-за пояса пистолет, чтобы напугать Жун Чуньтяня. Тот только плюнул на пистолет: «Твою матушку налево, я всякого боюсь, но не пушки!» Столько раз пройдя через ураганный огонь во Вьетнаме, мог ли он отступить под угрозой пистолета Сун Чанцзяна?

Сун Чанцзян пошел на компромисс. Маленький колоссик на глиняных ножках, он в течение многих лет самодурствовал в Даньчжэне, а тайфун все не забирал его.

Начиная с седьмого дня кто-то каждый день приносил Жун Цютяню маленькую плошку рисовой каши. Жун Цютянь сказал разносчику каши: «Я не хочу это есть. Пришлите ко мне насильника или убийцу, чтобы со мной поговорили. Ну или приведите сюда сучку, я трахаться хочу». Приближался тайфун. Тайфун проникал сквозь бетонную стену, принеся заключенному свое свежее дыхание, воодушевлял его. Однако за этим последовал и потоп. Во время наводнения в подземелье просочилась вода, и за одну ночь оно превратилось в водяную темницу. Жун Цютянь надрывался и рыдал, но никто не пришел ему на помощь. Он вставал на цыпочки, поднимал голову, отчаянно удерживая ноздри в сантиметре от воды. Если бы уровень воды поднялся еще на сантиметр, он бы утонул. К счастью, уровень воды выше не стал.

Куан Сяоцзе каждый день приходила к нам домой, чтобы проклинать Жун Яо за то, что он вырастил убийцу, она являлась даже во время тайфуна. Жун Чуньтянь не мешал ей, а Жун Яо игнорировал. Она уходила сама, когда ей надоедало ругаться. Поскольку Жун Чуньтянь предупредил Сун Чанцзяна, мы не беспокоились, что Жун Цютяня замучают до смерти. Но никто из нас не мог гарантировать, что Жун Цютянь не будет приговорен к высшей мере наказания. Говорили, что Сун Чанцзян уже разобрался с доказательствами и представил их в суд. По словам Сун Чанцзяна, не было никаких сомнений в том, что Жун Цютянь умрет. Потому что за последние десять лет доказательства, представленные Сун Чанцзяном, ни разу не были отклонены судом. Мы были слишком ничтожны перед лицом закона. Нам оставалось лишь уповать на чудо.

После тайфуна прошел почти месяц. Однажды вечером Го Мэй вдруг появилась на улице Мангодацзе, живая и невредимая, напевая веселую песенку, но вместо мяты пахла овчиной. Ветеринар Инь первым увидел ее и опешил: «Из какой могилы ты вылезла?» Вслед за этим он воплями созвал толпу людей, крича: «Если вы не знаете, что такое овечий запах, понюхайте ее». Те, кто никогда не нюхал овцы, наперегонки бросились к Го Мэй. Женщины обнюхивали ее спину, мужчины прижимались носом к груди. Го Мэй не понимала, почему они так заинтересовались ее телом, и по-прежнему напевала веселые песенки как ни в чем не бывало.

Все вздохнули с облегчением и поспешили с известием к знакомым, довольные так, будто праздник какой наступил.

Жун Цютянь выполз из застенков, тощий, как хворостина, с неподвижными глазами, совершенно не способный встать. Он полз по Мангодацзе к дому, за ним следовали его старые товарищи, которые предлагали ему помощь, но получали отказ. Жун Цютянь не стал возвращаться домой, а пополз прямо в военные комиссариат городского правительства, заявив, что хочет записаться в солдаты. Люди из комиссариата презрительно отвечали, как можно стать солдатом, если только что вышел из тюрьмы? Как ты думаешь, что такое Народно-освободительная армия?

Жун Цютянь сидел у входа в здание правительства и громко кричал, взывая к справедливости. Го Мэй спросила, почему ты кричишь? Что с того, что с мужчиной поступили немножечко несправедливо? Жун Цютянь ответил, если бы ты не вернулась, меня бы пристрелили еще до осени. Го Мэй сказала, разве я не вернулась? Ты должен быть благодарен мне.

Жун Цютянь почувствовала запах овцы, исходящий от Го Мэй, и открыл рот, чтобы укусить ее. Го Мэй увернулась и увидела, что Жун Цютянь и правда был так голоден, что от него остались только кожа да кости. Она прониклась состраданием и побежала к хлебному лотку У Ланьцзы, где купила Жун Цютяню пять больших баоцзы с мясом. После того как Жун Цютянь доел их, у него нашлись силы встать, он схватил Го Мэй и вместе с ней отправился к Куан Сяоцзе искать справедливости. Куан Сяоцзе сказала, откуда в мире возьмется столько справедливости? Я в долгу перед тобой, и я тебе возмещу. На худой конец обручу вас с Го Мэй. Жун Цютянь сказал: «Я не хочу Го Мэй, я хочу быть солдатом». Куан Сяоцзе спросила, почему ты так этого хочешь? Жун Цютянь ответил, если я не стану солдатом, любой может несправедливо обидеть меня. На первый раз спасся, но потом все равно пропаду, рано или поздно я умру в казематах полицейского участка.

Куан Сяоцзе сказала, я несправедливо обидела тебя, но я не допущу, чтобы ты терпел обиду напрасно. Я помогу тебе изменить свой возраст, и ты станешь солдатом.

Куан Сяоцзе пошла к Сун Чанцзяну и сказала: «Ты без вины держал Жун Цютяня в тюрьме целый месяц по сфабрикованному делу. „Культурная революция“ уже закончилась, почему же дела все еще фабрикуют? Если он каждый день будет писать в ЦК и докладывать о тебе, ты, возможно, больше не сможешь быть полицейским, по крайней мере, не в качестве начальника участка. Ты должен помочь ему переправить возраст и дать ему стать солдатом, считай, так загладишь вину. Он ребенок, не знавший материнской любви, мы не должны его обижать».

Сун Чанцзян сказал, я не могу позволить ему быть солдатом, и политические экспертизы тут у меня не пройдут – он уже дважды сидел в тюрьме, как такого человека можно брать в армию?

Куан Сяоцзе сказала, очевидно же, что он хороший мальчик, но ты дважды посадил его в тюрьму и чуть не убил его. Не боишься возмездия?

Сун Чанцзян ответил, что мне делать, если он станет солдатом? Он сказал, что хочет отомстить мне, навешать мне восемь оплеух! Он мне все уши отобьет.

Куан Сяоцзе потащила Жун Цютяня к Сун Чанцзяну: «Скажи начальнику Суну, что не испытываешь к нему ненависти и никогда не будешь мстить ему, а напротив, еще и благодарен ему за науку, это он тебя научил, как быть человеком».

Жун Цютянь отказался говорить это, развернулся и убежал. Куан Сяоцзе догнала его и выдала горькую правду: великий муж может склониться, может выпрямиться, если сможешь позаискивать, то сможешь и возраст изменить, чтобы стать солдатом.

Жун Цютянь сказал, я ненавижу его всей душой, как ты можешь заставлять меня говорить обратное?

Куан Сяоцзе сказала, для того чтобы быть солдатом, тебе не только нельзя его ненавидеть, ты еще и должен назвать его отцом.

Жун Цютянь сказал, я не могу признать вора своим отцом, он мой враг.

Куан Сяоцзе сказала, если ты не сможешь стать солдатом, то никогда не сможешь отомстить.

Под палящим солнцем они оба тянули правоту на себя, стоя на обочине дороги возле полицейского участка, как спорящие мать и сын.

В конце концов Жун Цютянь сдался. Они вернулись в полицейский участок. Жун Цютянь опустил голову и сказал Сун Чанцзяну, я был неправ… Я никогда не буду тебе мстить. Я признаю тебя своим названным отцом, отныне буду тебе названным сыном…

Сун Чанцзян уселся на стул и уставился Жун Цютяню в лицо. Оно было темным и худым, и истинного выражения разглядеть было нельзя, а потому и в душу ему он заглянуть не мог.

Жун Цютянь снова позвал:

– Отец!

Куан Сяоцзе наклонилась поближе к Сун Чанцзяну, ее огромные груди потерлись о его спину и в конце концов тяжело легли ему на плечи:

– Этот ребенок такой бедняжечка. Помоги ему, и он будет благодарен тебе до конца жизни. Пусть он называет тебя отцом!

– Не обязательно признавать меня отцом – конечно, если ты непременно хочешь, я не возражаю, – Сун Чанцзян погладил пистолет у себя на бедре. – Но не думай, что я незаслуженно тебя обидел. Я представитель правительства. Потому что у меня в руке пистолет. Будь у тебя в руке пистолет, ты бы тоже несправедливо обижал людей.

Куан Сяоцзе также пришла к нам домой, к Жун Яо. Она извинялась перед ним и умоляла: «Не мешай Жун Цютяню стать генералом. Раз уж ты не можешь изменить его судьбу, почему бы не позволить ему изменить ее самому?»

Убеждая Жун Яо, Куан Сяоцзе выглядела столь же грандиозно внушительной, как и когда проклинала его. Жун Яо не выдержал и хотел было вышвырнуть ее вон. Куан Сяоцзе сказала, если ты не согласен, чтобы Жун Цютянь стал солдатом, и не согласен, чтобы он менял возраст, тогда я разрешу ему разорвать ваши отношения отца и сына, пусть он признает Сун Чанцзяна своим отцом. В любом случае, вы на самом деле не настоящие отец и сын.

Осенью этого года, а на самом деле уже ранней зимой Жун Цютянь сэкономил себе долгое ожидание и досрочно стал солдатом. Перед уходом Куан Сяоцзе взяла его за руку и сказала, когда станешь генералом, ты должен жениться на Го Мэй.

Чтобы стать солдатом, Жун Цютянь соглашался на все. В глубине души он знал, что, когда он станет солдатом, эти пустые чеки вообще не нужно будет обналичивать. Но он действительно был тронут Го Мэй. Она была всего на два года старше него.

В глазах Куан Сяоцзе Го Мэй окончательно спятила. Ее постоянно уговаривали съездить в психиатрическую больницу Сунчжэня, чтобы зарезервировать для дочери койку. Люди на полном серьезе говорили, что после каждого тайфуна число сумасшедших увеличивается в геометрической прогрессии. В психиатрической больнице Сунчжэнь яблоку было негде упасть; поговаривали, что там часто под покровом ночи тайно свозят лишних пациентов далеко в горы и глушь и хоронят заживо, или бросают в море на корм рыбам. Куан Сяоцзе боялась именно того, что ее дочь без всякой причины будет похоронена заживо или окажется в рыбьем брюхе, вот она изо всех сил и старалась защитить Го Мэй: она нормальнее всех, мыслит трезвее всех, только те, у кого у самого с головой не в порядке, говорят, что у других с ней беда, – будете говорить, что у Го Мэй крыша поехала, даже если я вас пощажу, Жун Цютянь вас не пощадит, Жун Цютянь и Го Мэй уже помолвлены. Куан Сяоцзе лгала, но Жун Цютянь не обращал на это внимания. Пока он мог быть солдатом, ему было все равно, что говорят другие.

Однако Го Мэй совсем не замечала Жун Цютяня. Она не замечала ни одного мужчину в Даньчжэне. Ее сердце уже было занято. Дни, когда она была похищена, были для нее самыми счастливыми. Потому что она повстречала мужчину, которого полюбила.

Суматоха, вызванная исчезновением Го Мэй, стала результатом нашей беспечности. Она просто отправилась в долгое путешествие – отправилась на северо-восток, чтобы встретиться с мужчиной, которого вообще не существовало. Перед уходом она громко оповещала об этом всех и каждого, вот только никто ее не понял и в результате мы все проворонили. «Колокольчики, висящие над дверью в комнату, ясно дадут вам понять, что я уехала из Даньчжэня и вернусь после тайфуна», – говорила она. Теперь Го Мэй объяснила нам: «Я не могла не уехать, потому что на севере меня ждал идеальный мужчина. С того дня, как я родилась, он пристально, с надеждой смотрел в сторону Даньчжэня, и прождал почти двадцать лет. Мужчина могучего сложения, представительный, с широкой грудью, крепкими мускулами и белыми зубами, которые напоминали мне о снеге».

– Кэн Такакура[46], что ли? – спросил кто-то.

– Нет, – презрительно сказал Го Мэй. Она сняла плохо сшитое шерстяное пальто и гордо сказала: – Его зовут Э Сэсэсээр.

– Эсэсэсээр – который страна, наш северный сосед? – уточнил кто-то.

– Он самый. Его фамилия Э, он мужчина, его зовут Э Сэсэсээр, – сказала Го Мэй. – Он меня изнасиловал.

Этот ответ заставил мужчин, которых в свое время записали в подозреваемые в убийстве, заскрежетать зубами, но при этом они едва не плакали от смеха:

– Едрит его, Эсэсэсээр, считай, всех нас изнасиловал!

– У меня в животе его ребенок, – Го Мэй нежно погладила свой слегка набухший живот. – С этого момента в Даньчжэне будет на одного ребенка с фамилией Э больше.

Все побежали к Куан Сяоцзе и велели ей как можно скорее отправить Го Мэй в Сунчжэнь. Может быть, в тамошнем дурдоме еще остались койки. Если опоздать, то больше не будет.

Однако Куан Сяоцзе сказала, что у Го Мэй нет никаких психических отклонений и все, что она говорит, чистая правда, почему вы всегда сомневаетесь в истине?

Го Мэй действительно ездила на север. Она описала нам мир, такой далекий, что мы никогда не смогли бы добраться до него. Бескрайние равнины и леса, чистые и сверкающие реки, пшеница, соевые бобы, гаолян, овечьи отары, зайцы, птицы размером с облака, гигантские звери, ползающие по земле, айсберги и снег, прекрасные настолько, что сердце щемит… «Там никогда не было тайфунов, не говоря уже о наводнении. Там нет штормовых предупреждений, нет таких бездельников, как Жун Яо, и люди там не такие хитрые, как ветеринар Инь…» Описывая этот завораживающий, пестрый и красочный мир, она упоминала чрезвычайно реалистичные детали. Казалось, она говорит о другом мире. Ее описания – большого, вплоть до дойной коровы, которая оставляла на дороге молоко, маленького, вплоть до спрятавшейся в лобковых волосах вши, – пробуждали в людях воспоминания и мечты. Она оставалась в овчарне, ехала в грузовике среди овец три дня и три ночи, заблудилась в лесу, и ее поцеловал на улице какой-то пьяница. Пьяница дал ей пятьдесят юаней и велел возвращаться домой. «Но я не поехала домой, я проделала весь путь на север и добралась до Сибири. Наконец-то я прибыла в родной город зимнего ветра. Это самое далекое место на земле». Го Мэй описывала Сибирь на языке, которым пользовался только поэт Дуань. Даже летом там лежит лед и снег, завывает холодный ветер, даже солнце там холодное. Деревья вздымаются к небу, так что не видать вершин. Черные медведи ростом с динозавров одной лапой могут прихлопнуть буйвола, но не причинят вреда женщине… Го Мэй вытянула левую руку, покрытую маленькими нечеткими шрамами:

– Здесь меня трогал черный медведь. Даже если он трогает с любовью, от него остается хоть и маленький, но вред.

Подобно глашатаю, вещавшему о героических подвигах во время упреждающей оборонительной войны с Вьетнамом, Го Мэй рассказывала всему Даньчжэню о том, что видела и слышала, когда прибыла в «СССР», но она не была такой пафосной и трагичной, как глашатай, а говорила мягким, женственным и еле слышным голосом, медленно являя нам фрагменты образов и воспоминаний, живущих в ее голове. Не имея личного опыта, не увидев собственными глазами, невозможно описать их так реалистично. Не оставалось никаких сомнений в том, что из всех жителей Даньчжэня Го Мэй уезжала на север дальше всех. Жун Яо – и тот не добирался дальше. В нашем Даньчжэне никого не удивишь поездкой на юг, даже на Южный полюс; но на север – чем дальше уедешь, тем это будет более значимо и примечательно.

– Меня изнасиловал Э Сэсэсээр, – сказала Го Мэй. – Могучий мужик, похожий на черного медведя меня изнасиловал, и еще сказал, что его зовут Э Сэсэсээр.

Менее чем за полмесяца все поверили, что Го Мэй действительно видела «СССР» и была им изнасилована. Она не только расширила свой кругозор, но и пережила несчастье. Когда Куан Сяоцзе разговаривала с людьми, она натужно улыбалась и всячески скрывала свои чувства, но стоило ей отвернуться, как ее захлестывало горе, и она безутешно плакала. Они больше не насмехались над Го Мэй. Казалось, мужчины в Даньчжэне начали испытывать к ней симпатию и даже любовь, и каждый раз при виде нее взгляд их наполнялся теплотой и почтением. Даже ветеринар Инь быстро и без обиняков изменил свое заявление и сказал, что Го Мэй – самый здравомыслящий человек в Даньчжэне, у нас в нашем мелком городишке мышиный кругозор, мы погрязли в кознях и интригах, а взор Го Мэй простирается на далекий и необъятный север. Он также многозначительно предупреждал людей: будущее мира находится в руках дальновидных людей с сердцем, способным объять весь мир, и широкими познаниями, и Го Мэй как раз из таких. Все в Даньчжэне, казалось, согласились с мнением ветеринара Иня, стали вежливы и великодушны к Го Мэй и оценили ее, даже гляделись в нее, как в зеркало, чтобы сравнить себя с ней, они начали размышлять. Даже те, кто не мог спать по ночам из-за мыслей, не уехать ли в Шэньчжэнь, обратили взоры на север. Го Мэй, казалось, пробудила Даньчжэнь, изменила Даньчжэнь.

Человек, побывавший в Сибири, заслуживал того, чтобы Жун Цютянь взглянул на него новыми глазами. И тогда Жун Цютянь почуял от Го Мэй запах холодного ветра и снега, ощутил далекую и таинственную атмосферу. Ее тело стало огромной загадкой, оно источало очарование, какого не было у других женщин в Даньчжэне. Жун Цютянь не мог этого понять. В Даньчжэне он оставил любопытство и привязанность и отправился в новое путешествие, захватив с собой только гордость. А Куан Сяоцзе, наоборот, втайне тосковала – она понимала, что Го Мэй окончательно свихнулась и в будущем принесет ей только бесконечные хлопоты и позор. А я всегда была полна восхищения и почти преклонения перед Го Мэй, и мое желание сбежать из Даньчжэня только усилилось – даже если я не могу уйти дальше, чем она, я должна, по крайней мере, пройти хотя бы половину этого пути.

«Лихорадка Го Мэй» продлилась в Даньчжэне довольно долго и достигла своего пика, когда она родила мальчика. В тот день колокольчики за дверью ее комнаты звенели целые сутки. Похоже, надвигался тайфун. На самом деле это шел холодный ветер из Сибири. Холодный ветер заставил Го Мэй дрожать и резко съежиться, а затем из нижней части ее тела вырвалось что-то мясистое. Она узнала в этом младенца, который вылез из ее тела, как рыбка. Она была в такой панике, что растерялась и завопила: «Э Сэсэсээр!» Куан Сяоцзе услышала детский плач, поднялась наверх и увидела Го Мэй, лежавшую в луже крови и кричащую: «Э Сэсэсээр!» Куан Сяоцзе перерезала пуповину и велела покормить ребенка грудью. Го Мэй взяла грудь обеими руками, и, как и ожидалось, оттуда потекло молоко. Она была слаба и умоляла Куан Сяоцзе послать телеграмму «Э Сэсэсээру», попросить его приехать в Даньчжэнь как можно скорее. Куан Сяоцзе увидела стопку возвращенных писем, сложенную на столе. На конвертах значились адрес и адресат: «Сибирь, товарищу Э Сэсэсээру». К каждому письму была прикреплена маленькая белая записка: «Адрес неизвестен, указанный адресат не найден».

Куан Сяоцзе не рассердилась, а старательно притворилась радостной и стала устраивать Го Мэй месячный отдых[47]. Го Мэй в сторонке беспрестанно умоляла ее:

– Скорее отправь телеграмму Э Сэсэсээру.

– Хорошо. Я немедленно отправлю телеграмму Жун Цютяню, – сказала Куан Сяоцзе.

– Да не Жун Цютяню же, а Э Сэсэсээру, – снова и снова поправляла мать Го Мэй.

– Я понимаю, – терпеливо ответила Куан Сяоцзе. – Все наладится, когда Жун Цютянь вернется.

Сделавшись матерью, Го Мэй стала более разговорчивой. Она ходила повсюду с ребенком и искала, с кем бы поговорить, она болтала обо всем на свете, при этом бессвязно и невпопад. У ее собеседников не было времени, а она все не отпускала их, требуя, чтобы ее непременно дослушали. Она втолковывала всем и каждому, чтобы все и каждый непременно поняли: это – дитя Э Сэсэсээра, и оно выглядит прямо как Э Сэсэсээр. Куан Сяоцзе знала, что их семейные нравы пришли в упадок, лицо семьи было потеряно без остатка, а от стыда и деваться-то некуда, ей как будто было стыдно перед каждым жителем Даньчжэня, и перед каждым она старалась извиниться. Но никто не обращал на нее особого внимания, да и вообще историю с Го Мэй никто не принимал близко к сердцу, потому что в Даньчжэне каждый день происходили всякие безнравственные вещи, так что все уже привыкли. Они еще и утешали Куан Сяоцзе:

– Ничего страшного, все наладится, когда вернется Жун Цютянь.

Куан Сяоцзе думала так же. Она часто забегала к нам домой, чтобы справиться о том, как дела у Жун Цютяня в армии.

Однако у нас также не было о нем вестей. Расспросы Куан Сяоцзе как раз заставляли нас невольно вспоминать о нем.

Служба Жун Цютяня привела к тому, что Даньчжэнь внезапно значительно опустел. В нашем доме тоже не стало шума, и каждый спокойно занимался своими делами. Только Жун Яо частенько тяжело вздыхал, иногда бил себя в грудь и топал ногами, глядя в небо. Жун Чуньтяню это надоедало, и он орал: «Жун Цютянь ведь не на поле боя, что ты беспокоишься!» Жун Яо сам не мог сказать, почему он беспокоился о Жун Цютяне. «Он недолго служит, он скоро вернется». Жун Чуньтянь презрительно насмехался над бреднями Жун Яо. Однако у Жун Яо, прошедшего через ураганный огонь и дождь из пуль, предчувствия всегда были удивительно точными. Жун Цютянь действительно вернулся в свой восемнадцатый день рождения. Это был – как и у Жун Чуньтяня, Жун Сятяня, Жун Дунтяня и меня, – день, когда Жун Яо подобрал его на улице. Таким образом, он прослужил всего чуть больше года.

Сначала мы решили, что он просто вернулся на побывку. С ним приехали два солдата, которые сопровождали его «выздоравливать», чтобы после «выздоровления» он мог вернуться в строй. Жун Цютянь не был ранен, у него не было недостатка в ногах или руках, а тело стало еще крепче, чем прежде. Это вселило в меня сомнения. Только Жун Яо и Жун Чуньтянь сразу что-то заподозрили. Притворяясь солидарными, они радушно и искренне поблагодарили обоих солдат за воспитание Жун Цютяня. Суровые лица двух солдат медленно расслабились, и, наконец, когда Жун Яо и Жун Чуньтянь начали угощать их вином и обмениваться с ними тостами, принялись посмеиваться, доброжелательно и сочувствующе. Это также дало мне понять, что Жун Цютянь окончательно распрощался с казармами. Что касается причины, она прозвучала только после того, как Жун Яо немного подпоил обоих солдат. Шесть месяцев назад, чтобы проверить эффективность военной подготовки, на публичной судебной сессии, посвященной решительной борьбе с преступностью, был вынесен приговор группе убийц, которые были признаны виновными в чудовищных злодеяниях. Боец вооруженной полиции Жун Цютянь был ответственным за расстрел одного из заключенных по имени Ма Цзячжо. На только что закончившемся состязании по меткости Жун Цютянь занял первое место в полку, и, конечно же, он не упустил бы такой возможности выступить. Более того, он до мозга костей ненавидел этого преступника, который изнасиловал и убил девушку. Ради народа бороться со злом, уничтожать злодеев и обеспечивать мирную жизнь – разве не это призвание героического солдата? Это был первый раз, когда Жун Цютянь выполнял такое священное и славное задание. Он был настолько взволнован и напряжен, что не спал три дня подряд, вставал посреди ночи тренировался прицеливаться и нажимать на спусковой крючок, взяв для этой цели палку. Когда назначенный день настал, публичная судебная сессия прошла на огромном стадионе. Людей явилось немерено, даже на крышах и в кронах деревьях у стадиона теснились зрители. Три ряда ведущих кадров сидели на трибуне, а перед ними – длинный ряд стоящих на коленях преступников. Среди них были старик-поджигатель, дорожные грабители, банда, грабившая инкассаторские автомобили, мачеха, утопившая ребенка, прелюбодейка, отравившая собственного мужа… Все они были признаны виновными в тягчайших преступлениях и приговорены к смертной казни с немедленным приведением приговора в исполнение. За каждым преступником стоял величественный боец вооруженной полиции, который отвечал за их отправку на тот свет. Жун Цютянь находился посередине, и на него было обращено больше всего глаз. Если бы взгляд мог излучать тепло, он бы уже давно обратился в уголь. К счастью, глаза всех зрителей оставались холодными, только их лица пылали растерянностью. Жун Цютянь наслаждался недолгими минутами внимания публики и с глубоким чувством возвращал зрителям обращенные к нему взгляды. В толпе он даже увидел девушку, похожую на Го Мэй, что стократ придало ему сил. Только когда он заметил, что убийца по имени Ма Цзячжо, стоящий перед ним на коленях, был глухонемым, да еще и примерно того же возраста, что и он сам, на его лице промелькнула паника. Когда подсудимый осознал, что его приговорили к смертной казни и приговор будет приведен в исполнение немедленно, он инстинктивно обернулся и взглянул на человека, который как раз помечал красным «X» деревянную табличку с его именем, воткнутую ему за шиворот, и на лице этого человека застыла мягкая и загадочная улыбка. Быть может, деревянная табличка вызывала у осужденного зуд, он дернулся всем телом, и она накренилась влево. Жун Цютянь поспешно помог ему распрямиться и яростно надавил ему на голову, склоняя ее, чтобы он признал свои грехи перед тьмой-тьмущей людей, которые одобрительно ревели, как тайфун. Место казни находилось в ущелье менее чем в пяти километрах от места проведения публичного суда. Толпа бежала вслед за военными автомобилями, на которых везли приговоренных. Грозные военные автомобили намеренно сбавляли скорость, поджидая тех, кто следовал за ними.

Каждый год в Даньчжэне люди сбивались в компании и отправлялись в уездный город или близлежащие уезды, чтобы посмотреть на расстрел заключенных. Жун Цютянь также ездил в уездный центр. В то время он был мал и тщедушен, а потому по пути к месту казни потерял связь со своими товарищами, его сбили с ног и потоптали. Он упрямо поднялся и побежал вперед, следуя за безумным потоком людей. Когда он добежал до места казни, расстрел уже закончился, вооруженные полицейские убрали оружие и вернулись к военной машине, чтобы уехать. Жун Цютянь не смел приблизиться, только вытянул шею и смотрел на поток людей, идущих обратно, и ничего не увидел. Он сильно огорчался, что опоздал, сожалел, что все произошло так быстро, и даже усомнился в подлинности расстрела: почему он не видел мертвых? Кто-то рядом раздраженно указал на поляну прямо перед ним и сказал ему:

– Они лежат вон там, погоди, когда придешь и ляжешь вместе с ними!

Жун Цютянь распахнул глаза и пригляделся, и, конечно же, обнаружил несколько трупов, лежащих в сорняках. Раз, два, три… Сорняки стремительно скрывали их, подобно тому, как наводнение заливало улицы, затапливая пыль и мусор. Говорят, что расстрелянные люди после смерти превращаются в разных животных: лис, волков, собак, медведей, дикобразов, крыс… Они никогда не вернут себе человеческий облик. Жун Цютянь пересчитал несколько раз и обнаружил, что одного тела не хватает. Это заставило его задуматься и усомниться, а воображение разыгралось: неужели кто-то ускользнул на полпути? Кто-то рядом заметил, что среди приговоренных была особенно красивая женщина, которой было всего девятнадцать лет и которая казалась похожей на Чжан Чжисинь[48]. Жун Цютянь втайне обрадовался, думая, что выдуманный им «беглец» и есть та красивая женщина. Если она достаточно красива, да еще и молода, она могла получить золотую медаль, дающую иммунитет от смертной казни.

– Было бы здорово, если бы за мгновение до выстрела вдруг налетел тайфун, – сказал Жун Цютянь. – Тайфун унес бы ее прочь, прямо в Америку, чтобы она не испугалась.

Кто-то отругал его:

– Зачем тайфуну уносить ее в Америку? Донес бы до твоей койки, сопля желторотая, и дело с концом – твою ж мать, у тебя еще пестик не отрос, а ты уж целыми днями о бабах думаешь!

Только вернувшись с места казни, Жун Цютянь понял, что его левая икра была растоптана, кость – сломана, и это причиняло мучительную боль. Товарищи, которые шли с ним, не дождались его. Он растерянно оглянулся – кругом были только чужие, и тогда он в одиночестве расплакался на автобусной остановке. Некоторые думали, что он грустит, потому что его родственника расстреляли, а такие не достойны сочувствия, и избегали его, и даже водитель автобуса не хотел пускать его в салон. Поэтому он выглядел особенно одиноким и грустным. Но когда Жун Цютянь вернулся в Даньчжэнь, он тут же ожил, как будто забыл боль от перелома, и восхищенно описывал нам процесс расстрела заключенных. Он сказал, что собственными глазами видел дыру в голове осужденного, проделанную выстрелом из ружья, видел, как кровь брызнула параллельно земле, словно из открытого крана, и она разлетелась так, как вода рассеивается на ветру во время тайфуна. Кровь хлестала три минуты и только после того, как перестала хлестать, они умирали. А были и такие, кто получил дырку в голову и не умирал, они еще могли с трудом встать, оглянуться на вооруженных полицейских, которые стреляли в них, сказать, что это было больно, и попросить не стрелять второй раз. Когда заключенный оглядывался и видел человека, который стрелял в него, он запоминал его лицо, и тогда стрелявшего сменял другой человек, потому что нельзя, чтобы стрелял один и тот же полицейский, в противном случае душа заключенного вернулась бы к нему и просила бы сохранить ему жизнь. Если после трех выстрелов заключенный все еще не умирал, то тогда казнь отменяли, считая, что у него дурная судьба (я, рискуя жизнью, пересчитал восемь раз, на месте казни было на один труп меньше, может быть, и правда нашелся такой человек, который смог встать и пойти после трех выстрелов в голову), Янь-ван[49] еще не хотел его, и в мире людей больше не осмеливались забирать у него жизнь, поэтому его освободили, и он отправился домой к матери.

– Зачем ему идти домой к матери?

Жун Цютянь подумал, что выдуманная им ложь была раскрыта, малость запаниковал и долго мялся, прежде чем ответить:

– Потому что она у него есть.

У Жун Цютяня так же, как и у меня, душа была полна несуществующей матерью.

И вот несколько лет спустя Жун Цютянь стоял на военном автомобиле, вытянувшись и доблестно сжимая винтовку, ветер гнал песок ему в лицо, отчего глазам было немного неприятно. Находясь так высоко, он снизу вверх глядел на поток людей, бегущих следом за военной машиной и не знающих, о чем он думает. Пять километров преодолели за полчаса и наконец добрались до конца дороги. Перед ущельем не было никакого прохода, сплошная гора. Приговоренные к смертной казни группами стояли на коленях на кровавом песке, ожидая, когда вооруженные бойцы полиции выстрелят им в затылок. Процесс проверки личности занял всего несколько минут. Получив приказ, Жун Цютянь без колебаний нажал на спусковой крючок. Голова Ма Цзячжо лопнула, и он умер на месте. Жун Цютянь впервые рапортовал об успехе, задание было выполнено чисто и основательно, без единой осечки, за что его похвалил «наблюдающий» командир роты.

В сущности, это была нормальная акция законоисполнения, и она никак не могла причинить психологический дискомфорт солдатам вооруженной полиции. После нее товарищи-блюстители закона все еще пританцовывали от возбуждения, мечтая, чтобы казни можно было исполнять каждый день. Жун Цютянь тоже был очень взволнован и надеялся каждый день своими руками расстреливать преступников и отправлять всех плохих парней к Янь-вану.

Проблема возникла в прошлом месяце. Однажды к воротам воинской части пришла пожилая женщина – она казалось совсем дряхлой – и попросила найти Жун Цютяня, назвав его имя. Жун Цютянь с тревогой вышел к ней. По ту сторону железной ограды, за воротами, стояла незнакомая женщина с немощным телом и добрым лицом, но неопрятно одетая, с растрепанными, словно пучок пожухлой травы, волосами, как будто она спаслась от тайфуна. В одно мгновение Жун Цютянь дал волю воображению: может ли эта женщина быть моей родной матерью? Он был и взволнован, и возбужден, а еще немного взбудоражен, готовился в случае чего к взаимным объятиям и слезам. Но когда она произнесла имя Ма Цзячжо, он внезапно понял.

– Ты по ошибке убил моего сына! – закричала пожилая женщина. – Настоящий убийца – Фань Чжунгэнь, его арестовали в Хэнсяне несколько дней назад, и он признался, что изнасиловал и убил Лю Сяофан. Это абсолютная правда, железных улик целая гора. Ты несправедливо убил моего сына!

Рука старухи протянулась из-за железной ограды, чтобы схватить Жун Цютяня, но не смогла его достать. Пять пальцев были обращены к Жун Цютяню, сжимаясь и разжимаясь, как огромная акулья пасть.

– Душа моего сына привела меня сюда, и он сказал мне, что это ты стрелял! – Она повернулась к тому, кого вообще не существовало. – Сынок, скажи, это он стрелял?

Жун Цютянь инстинктивно попятился. Ему показалось, что он увидел Ма Цзячжо, стоявшего рядом со старухой. Ма Цзячжо указал на Жун Цютяня и сказал:

– Это был он. Он выстрелил в меня три раза и попал мне в затылок, оставив три дыры. Я умер от боли.

Пожилая женщина отчаянно трясла железный забор и кричала Жун Цютяню:

– Верни мне жизнь моего сына!

В ее глазах внезапно вспыхнул огонь, волосы встали дыбом, она стиснула зубы, и ее взгляд сделался свирепым.

На Жун Цютяня накатило головокружение, и он убежал обратно в казарму. Той ночью у него пошла пена изо рта, и он начал бредить… Позже разнесся слух, что Ма Цзячжо прямо перед казнью оглянулся на Жун Цютяня и запомнил его лицо, а Жун Цютянь в тот момент не обратил на это внимания – с чего бы ему бояться человека, заслужившего кару за свои злодеяния? Он не верил в эти нелепые легенды. С тех пор как старуха ушла, каждую ночь, закрывая глаза, Жун Цютянь чувствовал, как рядом колышется тень Ма Цзячжо. Он хватал пистолет и стрелял в темноту. Он стал психически болен. После двух месяцев лечения болезнь так и не отступила. В воинской части были обеспокоены риском, поэтому отправили его обратно. Это следовало рассматривать как досрочный выход на пенсию.

После того как два солдата уехали из Даньчжэня, Жун Цютянь начал писать в Центральный военный комитет. Писал долго. Полностью исписал несколько листов. Плотным, убористым почерком, буковки жались одна к другой, немного вразброс, как муравьи, в спешке переезжающие перед тайфуном. Он запечатал муравьев в конверт, а затем торжественно направился в отделение связи. По дороге он не делал ничего другого, только шагал, а если кто-то обращался к нему, то не обращал на это внимания, но сохранял на лице скромную и успокаивающую улыбку.

В это время я поняла, что Жун Цютянь стал совершенно другим человеком. При всей его доброте и скромности люди по-прежнему боялись его. Потому что они упорно считали, что он сумасшедший, а сумасшедшие не понесут ответственности за убийство. Однажды я спросила Жун Цютяня: «Ты сумасшедший?» Он вежливо и искренне ответил, что да. Этот ответ неожиданно меня успокоил. Он никогда не лез к людям с разговорами, в лучшем случае просто улыбался им. Что-нибудь покупая, он по большей части жестикулировал руками, как глухонемой. В крайнем случае обходился парой коротких фраз. Его разум был занят не разговорами, а размышлениями и писаниной. Он периодически писал письма в Центральный военный комитет, отчитываясь о своем здоровье, жизни и мыслях, а также размышляя о международной ситуации и стратегии военной борьбы, и все сводилось к одному: он умолял вновь взять его в армию и отправить туда, где он нужен Родине больше всего, а самое главное – дать ему возможность поучаствовать в войне. Каждый раз перед отправкой он просил меня вычитать письмо, чтобы посмотреть, нет ли каких-либо описок. Он был куда грамотней меня, многих слов я еще не знала, но это не мешало ему доверять мне. Я спросила, почему тебе нравится писать письма? Ты знаешь, что в одиночку можешь поддержать на плаву отделение связи в Даньчжэне?

– Есть же еще Го Мэй, – сказал Жун Цютянь.

Я пошутила: из-за вас с Го Мэй выручка почтового отделения превзошла снабженческо-сбытовой кооператив.

Жун Цютянь ответил, что не марки меняют мир, а написание писем.

К нему приходил Сун Чанцзян. Поначалу он был очень вежлив, наставлял и утешал его:

– Сфабрикованные дела и ошибочные приговоры будут всегда. И ныне, и встарь, и у нас, и за границей, и на небе, и на земле, повсюду. Никто ведь не может гарантировать, что получит сто баллов на каждом экзамене? Я сам фабриковал дела и ошибался в приговоре. Я должен был стать не полицейским, а репортером. Моей мечтой было стать репортером, путешествовать по свету и все в нем критиковать, но мой старик сделал из меня полицейского, и вот целыми днями я общался с плохими парнями и случайно сам превратился в одного из них. Нас всех по жизни бес путает, дери его. Ошибся так ошибся, не нужно близко к сердцу принимать.

Позже выяснилось, что Жун Цютянь стал чрезвычайно послушным, добрым и осторожным. Решив, что он больше не будет его беспокоить, Сун Чанцзян отбросил церемонии, разнес Жун Цютяня в пух и прах за бесплотные фантазии и предупредил, чтобы тот больше не писал в Центральный военный комитет.

– Чем больше будешь писать, тем ненормальнее будут твои нервы, – сказал он.

Но Жун Цютяня беспокоило вовсе не то, что его нервы становились все более ненормальными, а то, что старуха, которая утверждала, будто она мать Ма Цзячжо, внезапно появится в Даньчжэне, прямо у нас на пороге.

Сун Чанцзян с первого взгляда раскусил Жун Цютяня. Однажды он на полном серьезе сказал Жун Цютяню, мать Ма Цзячжо приходила в полицейский участок и хотела найти тебя, я сказал, что Жун Цютянь умер, а она не поверила, сказала, что хочет увидеть твою могилу и выкопать твои кости, чтобы увидеть и понюхать, убедиться, правда ли это. Но я ее выгнал, а еще предупредил, что, если она снова приедет в Даньчжэнь, я запру ее в казематах, пусть попробует, какие они на вкус.

Жун Цютянь был благодарен и растроган до слез:

– Отец, ты такой добрый!

– Не отец я тебе, – сказал Сун Чанцзян. – Я-то сперва думал, ты станешь генералом, вот и позволил себя названным отцом величать. Больше не нужно. И еще, не пиши больше в Центральный военный комитет, а не то я ради общего блага не посмотрю, что мы родичи, и брошу тебя обратно в застенок.

Жун Цютянь не ожидал, что Сун Чанцзян окажется таким бесчеловечным, но ссора так ссора. В глубине души он почувствовал легкую злость, категорически отверг требование Сун Чанцзяна и заявил, что хотел бы отправиться в казематы полицейского участка и продолжать оттуда писать в Центральный военный комитет.

Сун Чанцзян ничего не мог поделать, а связываться с Жун Цютянем он не хотел.

Куан Сяоцзе также осторожно пришла к нам домой, чтобы рассказать Жун Цютяню о делах Го Мэй и начать готовиться к их свадьбе. Но, увидев, что Жун Цютянь пребывает в перманентном трансе и мыслями где-то витает, совсем не такой, как прежде, передумала, еще не договорив.

– Как можно сводить двух сумасшедших? – сказала Куан Сяоцзе Жун Яо. – Разве я неправа? Мне не стоило позволять Жун Цютяню идти в солдаты?

Жун Яо уставился прямо на Куан Сяоцзе, не издавая ни звука.

Куан Сяоцзе вышла за дверь, обернулась и сказал Жун Яо:

– Теперь Жун Цютянь превратится в отброс?

Жун Яо был уже здорово поддат и яростно пнул Куан Сяоцзе под зад. Куан Сяоцзе растянулась на земле, завывая от отчаяния. Жун Яо внезапно стал грубо орать на нее с совершенно бешеным видом, досадуя, что нельзя ее убить. Свирепость Жун Яо остановила Жун Чуньтяня и остальных, они остались в доме и не смели носа казать или пикнуть.

Куан Сяоцзе не переставала искать мужчину для Го Мэй. Но всех мужчин в Даньчжэне исключила:

– Пусть за кого хочет идет, я на всех согласна, только чтобы не из Даньчжэня.

Позже Куан Сяоцзе захотела выдать Го Мэй замуж за вдовца, торговца бананами из Гаочжоу. Го Мэй поклялась, что лучше умрет, спрыгнув с верхнего этажа с ребенком на руках. У Куан Сяоцзе не осталось выбора, кроме как сдаться.

После рождения ребенка запах овцы, исходивший от тела Го Мэй, исчез, сменившись запахом молока. Молоко, вытекающее из сосков, впитывалось в одежду у нее на груди. Мне не нравился этот запах. Каждый раз, когда она приходила к нам домой, меня едва ли не тошнило от него.

Го Мэй пришла навещать Жун Цютяня в обнимку с малышом, которому твердо решила дать фамилию Э. Жун Цютянь как раз увлеченно писал письмо. Го Мэй обсуждала с ним эпистолярные дела. Она напомнила Жун Цютяню, остерегайся людей из отделения связи, они выбросят твое письмо, я часто вижу много писем, плывущих по Даньхэ, они дрейфуют там, как покойники, быть может, это наши письма. Жун Цютянь стал читать Го Мэй письмо, которое написал. Как только он начал, ребенок заплакал. Как только ребенок заплакал, Го Мэй разделась и стала кормить его грудью. Пара наливных белых грудей во всей красе предстали перед Жун Цютянем, сочась молоком, а он притворился, что ничего не видит, и оставался невозмутимым. Иногда капли молока брызгали ему на лицо, и он просто вытирал их рукой, как будто ничего не происходило. Наевшись, ребенок умолк. Жун Цютянь продолжил читать письмо. Читал он с таким видом, словно декламировал стихотворение, – с чувством, с толком, с расстановкой. Го Мэй знала, что Жун Цютянь все еще хочет вернуться в армию, все еще хочет сражаться, стать героем, стать генералом. Он не должен оставаться в проклятом Даньчжэне.

Го Мэй сказала, у меня нет таких великих идеалов, как у тебя, я просто хочу, чтобы Э Сэсэсээр знал, что его сын появился на свет, что он находится в самой южной части Китая, где бывают тайфуны и наводнения. Я надеюсь, что он приедет в Даньчжэнь, чтобы повидать сына.

Жун Цютянь сидел в оцепенении. За исключением чтения писем, он редко разговаривал.

– Зимой он приедет из Сибири. Я написала ему, чтобы рассказать, как доехать до Даньчжэня. Вот доберется до Даньчжэня, до Мангодацзе, до Наньяндацзе – и увидит нас, – сказала Го Мэй. – Он самый рослый и могучий, торчит вверх, как сугроб.

А еще она сказала, Жун Цютянь, ты человек хороший, но меня недостоин, и уж тем более недостоин этого ребенка. За кого бы я ни вышла, фамилия у ребенка будет Э. В самом плохом случае, если я выйду за тебя, тебе вслед за моим сыном придется сменить фамилию на Э, и будешь называться Э Цютянь. Ты же точно этого не захочешь. Будь я мужчиной, я бы тоже не хотела.

Жун Цютянь вообще никогда не рассматривал возможность женитьбы на Го Мэй. Но ему нравилось вдыхать молочный аромат ее тела. Он прислонялся носом к ее плечу и, напрягая все силы, втягивал в себя этот запах.

Однажды Го Мэй закричала мне, чтобы я принесла тазик холодной воды. Подбежав к ним, я увидела, как Жун Цютянь лежит на земле с пеной у рта.

– Все в порядке, он опьянел от молока, – спокойно сказала Го Мэй. – Как будто вином напился.

Если Жун Цютянь не видел с Го Мэй два-три дня, он начинал беспокоиться, поэтому просил меня зайти к ней и пригласить ее прийти поболтать. На самом деле, когда доходило до «болтовни», большую часть времени говорила Го Мэй. Когда абсолютное большинство людей в Даньчжэне начало смотреть на нее с насмешкой и презрением и ехидно поддевать ее, Го Мэй почувствовала себя в полной изоляции, одной-одинешенькой. Она нуждалась в ком-то, кто бы серьезно ее слушал. Вот она и стала принимать эти приглашения. Жун Цютянь писал письма, вдыхая молочный аромат ее тела. Го Мэй рассказывала ему кучу не относящихся к делу вещей – «бредни», если говорить словами Куан Сяоцзе. Но Жун Цютянь все равно слушал очень внимательно, никогда не возражал, не высмеивал и все слова Го Мэй воспринимал всерьез. Го Мэй нравилось, что он тихий и соблюдает приличия. Они могли понимать одиночество друг друга, нравились друг другу и не могли обходиться один без другого, но никогда не выходили за дозволенные рамки. Даже во время тайфуна они целые дни проводили вместе, закрыв двери и окна, сидели под окнами, слушая ветер и наблюдая за дождем, даже лежали на кровати, как семья из трех человек, тихо и терпеливо ожидая, когда тайфун уйдет. Ничего постыдного между ними не происходило.

А для внешнего мира у них оставалась прежняя формула.

– После тайфуна я отправляюсь на север, – говорила всем Го Мэй.

А Жун Цютянь всем говорил:

– После тайфуна я вернусь в армию.

Таким образом, стало понятно, что оба они оставались в Даньчжэне только на некоторое время, и вскоре каждый пойдет своей дорогой.

Два года пролетели как одно мгновение. Малыш по фамилии Э уже мог бегать по всему двору нашего дома, ловить маленьких лягушек и запихивать их в рот, пытаясь съесть, и называл Жун Цютяня «Дяденька Цютянь». Го Мэй стала зрелой молодой женщиной, белой, пухлой и грациозной, ее тело больше не пахло молоком, к нему вернулся прежний запах мяты. Скромный и простой аромат освежал и успокаивал.

Я люблю такой запах. Именно так должны пахнуть женщины.

Устраиваем достойные похороны

Вечером из здравпункта сообщили, что Жун Яо умер. Получив уведомление, мы как можно скорее помчались туда. В это время воздух в Даньчжэне полностью сменился на какой-то другой. Авангард тайфуна прогнал прежний воздух и оккупировал весь город, включая здравпункт. Некоторое время здесь не было запаха формалина, не говоря уже о запахе смерти.

Я внимательно следила за Жун Чуньтянем. С его ногами было неудобно идти; поднимаясь по склону, он задыхался и категорически ругал здравпункт за то, что они не строят дороги, а только убивают людей.

– За столько лет ни разу не видел, чтобы кто-то из пациентов, поступивших в больницу, вышел оттуда живым! – сказал Жун Чуньтянь Жун Цютяню, который шел далеко позади него.

Жун Цютянь шагал размеренно, держа руки в карманах брюк. Когда Жун Чуньтянь заговорил с ним, он остановился и посмотрел на небо. Небо было ярким, как синий луг.

Перед нами появился Жун Сятянь в белой медицинской маске. Он сказал, что попросил ее у медсестры Чай Хэ. Он уже уладил за нас обычные больничные процедуры.

Жун Дунтянь приехал в больницу позже всех. Он принес с собой тесак. Он боялся нападения Сяо Мо. Сун Чанцзян и остальные копали землю, чтобы найти и арестовать Сяо Мо, так что сейчас для Жун Дунтяня должно быть самое безопасное время. Меня тошнило от запаха лягушачьей крови, который он источал.

Чай Хэ провела нас по узкой тропинке, огибая башню, заросшую мхом и дынными лозами, вниз по ступенькам со склона холма, а затем в тень деревьев, где стоял квадратный серый дом, одинокий и как будто далекий от мира. Крыша была покрыта листьями деревьев и бамбука, и по ней разгуливало несколько крыс. Дорожка, с обеих сторон заросшая щетинником, вела вглубь, к воротам. Не было никаких сомнений в том, что это морг. Чай Хэ открыла дверь, и нас немедленно обдало запахом формалина. Дом был очень просторный и примитивный, сумрачный и тихий, и в нем не ощущалось беспокойной суеты по поводу грядущего тайфуна. Здесь стояли два ровных ряда деревянных кроватей, которые были ненамного просторнее носилок, а перед кроватями висели яркие таблички с номерами. Некоторые кровати были пусты, а на некоторых лежали люди, целиком накрытые белой тканью, – наверное, трупы. Все они продавливали свои кровати. Хотя вентиляторы на всех четырех стенах постоянно вращались, все равно чувствовался явный гнилостный запах.

Чай Хэ была невысокого роста и, за исключением голубых сандалий, была вся в белом, и даже шапочка на ней была белой. Она передвигалась семенящими шагами, грациозно покачиваясь, как изящная белая тень. Жун Чуньтянь прибрал свою обычную надменность и с серьезным и почтительным видом следовал за ней, выказывая ей большое доверие и уважение. Волосы Жун Сятяня были в беспорядке, он оглядывался по сторонам, как будто был весьма недоволен крайним убожеством, царящим в морге. Жун Цютянь все еще прятал руки в карманах штанов, держал осанку и нарочно втягивал носом воздух, будто принюхивался к аромату цветов, да еще и пристанывал при этом. Жун Дунтянь, казалось, не чувствовал ни странного запаха, ни атмосферы. Он выглядел как будто не в себе, сильно волновался и надеялся, что все поскорее закончится. Тесак с длинной ручкой он держал выше головы, так что острие грозило пробить потолок.

Морг был небольшой, но казалось, ему никогда не будет конца. На двух самых дальних кроватях, левой и правой, лежали два покойника. Я думала, что Жун Яо – тот, что слева, но Чай Хэ указала на правый.

– Он скончался больше трех часов назад, его невозможно вернуть к жизни. Можете забрать его домой, – сказала она.

Она была еще молода, ненамного старше меня, но знала гораздо больше, чем я, серьезная и ответственная, и совсем не боялась трупов. Она держалась так спокойно, как будто вела нас в сад на заднем дворе своего дома.

Жун Чуньтянь подошел к Жун Яо и оглянулся на нас.

– Почему мы должны забирать его домой? – спросил Жун Сятянь. – Разве ваш здравпункт этим не занимается?

Чай Хэ разозлили его слова, и она зарычала, всеми силами стараясь понизить голос:

– Как ты можешь так говорить? Он твой приемный отец, а не кошка и не собака!

Жун Сятянь хотел было сказать что-то еще, но его остановил взглядом Жун Чуньтянь. Жун Сятянь и Жун Дунтянь сами обошли стол и встали напротив Жун Чуньтяня и Жун Цютяня. Я спряталась за Чай Хэ.

Жун Чуньтянь осторожно приподнял белую простыню, и нас встретил Жун Яо.

Хотя мы все были морально готовы, но все же его облик нас шокировал. Его лицо стало чрезвычайно суровым, как у разгневанного полководца, в нем не было ни капли слабости или смирения, за которые его высмеивали в обычные дни. Жун Чуньтянь подсознательно вытянулся по стойке «смирно». Жун Сятянь стянул с лица маску, поджал губы и поправил растрепанные волосы на лбу. Жун Цютянь вынул руки из карманов штанов, а Жун Дунтянь положил тесак, который держал в руке.

Это был не первый раз, когда я видела труп. Но это был первый раз, когда я пришла в морг, поэтому все время оглядывалась назад, беспокоясь, что дверь внезапно с грохотом захлопнется и мы никогда больше не сможем выйти. Никто не отзовется на наши крики, и мы задохнемся внутри.

Все-таки я впервые столкнулась со смертью так формально, со смертью, связанной со мной самой. Я никогда не забуду лица покойников, в том числе утонувших во время наводнения, и даже животных, я помню каждое из них, с разными выражениями. Однажды летом у входа в кинотеатр плавал труп ребенка, он прибился к тому углу, где Сяо Мо продавал фруктовое мороженое, и не мог двинуться ни вперед, ни назад, голову прижало к стене кинотеатра, а нижняя часть тела была скрыта в воде, голенькая, с раздувшимся животом. Все, кто пробирался вброд мимо этой девочки, жалостливо вздыхали, но ни в коем случае не забывали поднять головы и крикнуть: «Куда Жун Яо подевался?» Я наблюдала за ней издалека из мясных рядов, я глядела на нее слишком долго, так что у меня начались галлюцинации. Она вдруг открыла глаза и посмотрела на меня. Она все еще трепыхалась, прислонившись к стене, ей просто нужна была моя помощь, чтобы встать. Никогда в жизни не забуду этот полный обиды и отчаяния взгляд!

В другой раз, после тайфуна, откуда-то явилась команда людей в белых халатах, они привезли на грузовике кучу бутылок и банок и одолжили в нашей школе парты, которые расставили на баскетбольной площадке. Мы думали, что это врачи, которые приехали бесплатно осмотреть жителей города, но нет, они приехали показать нам деформированные трупы. В банках и бутылках квасились какие-то искореженные уроды: двухголовые, сиамские, трехногие, с длинным хвостом, безносые, с сердцем, растущим снаружи… Видевшие их люди говорили, что это отвратительно, а напуганные не смели приблизиться даже к стадиону. Они бранились на этих пришлецов, которые бессовестно показывали нам уродцев:

– Они столько дурных дел натворили, это ведь дети из их собственных семей…

Хотя они как раз утверждали, что выставка была направлена на просвещение, воспитание бдительности и предупреждение не совершать ошибок. Но жители Даньчжэня все равно прогнали их взашей. Жун Яо выгонял их большой метлой, да еще и затеял с ними спор. Когда они пихали друг друга, Жун Яо опрокинул бутылку, которая с грохотом упала на землю. Содержавшееся в ней зелье вырвалось наружу подобно наводнению, затопив подошвы обуви Жун Яо, и стремительно испарилось, источая удушливую рыбную вонь, от которой кружилась голова. Двухголовый младенец словно испугался и пытался убежать, расшатав бутылку. Толпа кричала от ужаса.

Несколько человек в белых халатах обернулись и попросили Жун Яо компенсировать ущерб.

Жун Яо швырнул метлу на землю и уверенно сказал: «Что вы хотите компенсировать? У меня четверо сыновей и одна дочь, которых двоих вы хотите забрать?»

Человек в белом халате не желал раздувать из мухи слона. Он сказал, что бог с ней, с бутылкой, нам нужно только, чтобы ты компенсировали лекарство, то, в котором замачивали…

Все понимали, что компенсация будет заоблачная. Лицо Жун Яо посинело.

Ли Цяньцзинь немного подумал и ответил за Жун Яо:

– Бутылка сама упала со стола… Разве вы не видели, как в ней тот урод бултыхался и барахтался? Это урод разбил бутылку, чтобы выбраться…

Мужчина в белом халате уставился на Ли Цяньцзиня:

– Ты за слова-то отвечай!

Ли Цяньцзинь закрыл рот и отвернулся. Жители Даньчжэня ломали головы, как снять с Жун Яо вину, но никто не мог назвать основание.

Внезапно Жун Яо спросил:

– Вы зелье свое из хрустального гроба председателя Мао сперли?

Это было уму непостижимо. Даже Ли Цяньцзинь и остальные не могли одобрить столь странный – что уродцы в банках – вопрос, но они все равно встали на сторону Жун Яо и принялись наперебой поносить чужаков.

– Вы украли зелье из хрустального гроба председателя Мао! – внезапно забурлили народные массы, не терпя никаких оправданий со стороны белых халатов.

Белые халаты спешно уложили сбежавшего двухголового младенца в целлофановый пакет, оставив после себя битое стекло.

– Вы тут в Даньчжэне своем и правда все хамье тупое, не уважаете научное образование, – раскритиковал нас человек в белом халате.

Выставка, изначально запланированная на три дня, спешно свернулась всего за один. Однако облик и выражение лиц этих уродцев оставили глубокий след в сердцах потрясенных жителей Даньчжэня, никто не желал упоминать о них, даже самые злобные ругательства не включали в себя слово «уродцы». Сколько раз мне снилось, что я родила чудовище: с двумя головами, похожими на собачьи, с тремя лицами, похожими на кошачьи, с восемью ногами, похожими на осьминожьи. Но я не хотела думать об этом, когда просыпалась.

Чай Хэ взяла из угла носилки и жестом велела нам переложить на них тело, а затем отнести домой.

Жун Чуньтянь и остальные переглянулись. Чай Хэ сняла белую простынь, прикрывавшую Жун Яо. Его иссохшее тело было прямым и спокойным, как кусок дерева.

В этот момент внезапно раздался чей-то плач. Я подняла глаза, но не увидела, чтобы кто-то плакал. Однако все смотрели на меня. Плач оказался моим. Я не могла сдержать слезы, которые струились по моему лицу. В этот момент я как-то странно подумала о «хорошем» Жун Яо. Да, как приемный отец он не сделал мне ничего плохого, он меня воспитал и вырастил, и когда другие, в том числе Жун Чуньтянь и остальные, издевались надо мной, он защищал меня и не давал обижать. Я очень ясно говорила о своей ненависти к нему, но теперь казалось, что это не его вина. Даже если и его – я все ему простила, когда увидела, что он теперь труп.

Я протянула руку и коснулась тела. Жун Чуньтянь и остальные тоже протянули руки и вместе переложили его на носилки. Затем снова накрыли его тело белой простыней. Вчетвером они подняли носилки и вышли из морга, двое впереди и двое сзади.

Выйдя из морга, мы первым делом встретили Дурачка Пи, который ждал снаружи. Он остановил носилки: «Жун Яо умер?»

Жун Чуньтянь и Жун Цютянь, которые шли впереди, велели ему убраться с дороги. Но Дурачок Пи настоял на том, чтобы приподнять белую ткань, покрывающую Жун Яо. Чай Хэ рявкнула на него, и он отступил в сторону, развернулся и протянул руку, чтобы помочь Жун Сятяню, который шел позади. Жун Сятяню неохота было обращать на него внимание, но он позволил ему тоже держать носилки. Дурачок Пи топал неуклюже, то налетая на Жун Сятяня, то улыбаясь Чай Хэ.

И так они впятером осторожно несли носилки. Когда они поднимались по ступенькам, Жун Сятянь поскользнулся и чуть не выпустил ручку. К счастью, Дурачок Пи действительно старался и не позволил носилкам упасть. Чай Хэ сопровождала нас из здравпункта. Когда мы спускались со склона, она не один раз настойчиво напоминала: надвигается тайфун, похороните его как можно скорее.

Дурачку Пи казалось, что это весело, или же он чувствовал, что задача священна, и не сдавался на полпути. Он шел вперед, держа носилки, время от времени улыбаясь мне и надеясь получить от меня похвалу.

В небе прятались тени. Солнце внезапно значительно смягчилось, мы даже перестали отбрасывать тени. Ветер поднимал в воздух пыль и мусор, как тогда, два года назад, когда кассир городского кредитного кооператива спятил и швырял банкноты на нижние этажи.

Дорога домой была очень долгой, а улицы стали пустыннее, чем обычно. Плоды на манговом дереве перестали расти и ждали зрелости, но сейчас они тесно прижимались друг к дружке, очевидно, не готовые встречать тайфун. Жун Чуньтянь и остальные молчали, только меняли руки, держащие носилки, сохраняя молчаливое понимание равновесия и равномерной скорости. Не получая от меня похвалы, Дурачок Пи на ходу оглядывался по сторонам и беспрерывно улыбался. Это была необъяснимая и вместе с тем прозрачная, понятная глупая ухмылка. На самом деле он, должно быть, хотеть сообщить всем: Жун Яо умер. Но он не знал, что такое смерть. Когда мы проходили мимо станции, рейсовый автобус до уездного центра снова тронулся в путь. Я втайне подумала, пусть едет, в любом случае, он ходит каждый день – неужели невозможно уехать из Даньчжэня и после тайфуна?

По пути мы встречали разных людей. Все они выразили скорбь в связи со смертью Жун Яо.

– Да как же так – взял и ушел? Я даже не успел его в больнице навестить. Эх.

– Неужели дошло до такого?.. Я думал, он просто ногу сломал.

– Столько боев живым прошел, и вот нате – такой конец?

– Вы, ребята, должны общими силами ему похороны справить, он вас всех вырастил, нелегко ему было!

…

Сморчок Хэ остановил нас у здания почты. Вчера он трижды бегал в больницу, потому что у его жены Ван Цин снова заболели зубы, да так, что она каталась по полу, снова и снова костеря предков Сморчка Хэ до восемнадцатого колена. Сморчок Хэ был беспомощен, а Ван Цин, лежа на кровати, кусала и поносила его. Руки Сморчка Хэ были покрыты кровавыми царапинами, а лицо все еще искажено болью.

– Я думал, он сможет прожить еще пару дней, по крайней мере, до окончания тайфуна, – вздохнул Сморчок Хэ. – Кое-какие дела я так и не успел с ним обсудить. Ваш приемный отец всегда имел собственное мнение. Даже если он сейчас лежит, не стоит его недооценивать.

Жун Чуньтянь ответил, мы никогда не недооценивали его и сейчас этого не делаем.

Сморчок Хэ был очень удовлетворен таким ответом. Он слегка приподнял белую ткань, закрывавшую лицо Жун Яо, быстро взглянул и опустил ткань на место.

– Объявляю: этот тайфун сменил название, он будет называться «Жун Яо». Я метеоролог, считается только то, что я сказал, – громко заявил Сморчок Хэ. – Если бы в Центральном метеобюро знали Жун Яо, они бы тоже согласились с моим решением.

После этого он отошел в сторону, дал нам пройти и затем последовал за нами.

Когда мы вернулись к дверям кинотеатра, там собралось много народу. Чжао Чжунго в своем кресле занял середину дороги. Люди стояли позади или по обе стороны от него. Все они жили по соседству, и у всех на лицах застыло торжественное выражение, и внезапно не стало никакой тревоги по поводу того, что надвигается тайфун. Они были здесь, чтобы встретить Жун Яо. В мясных рядах уже не галдели так, как раньше, и мясные прилавки опустели. Когда приходит тайфун, людям становится не до мяса. Двери кинотеатра были плотно закрыты, и в нем стояла такая тишина, как будто он не открывался много лет, а пестрые киноафиши на стенах начали белеть и отваливаться.

Ветер время от времени приподнимал ткань, укрывавшую покойника, и я была ответственной за то, чтобы снова накрывать его, дабы никто увидел застывшего лица Жун Яо. Но как бы я ни старалась, я не могла уследить за всем одновременно – стоило потянуть за один край, как сползал другой, и мне никак не удавалось полностью прикрыть ему ноги.

Чжао Чжунго первым горько заплакал. Он изо всех сил пытался встать с инвалидного кресла, но не мог с этим справиться и чуть не кувырнулся вперед. Стоявшие позади прижали его к спинке. Чжао Чжунго рассказал им о делах минувших, о том, как они с Жун Яо вместе ходили в боях под градом пуль, рискуя жизнью. Хотя его сильный северный акцент и отнюдь не изящное изложение не давали людям до конца понять его, но в этот самый момент его воспоминания о Жун Яо произвели на людей еще большее впечатление. Даже мне казалось, что нынешний Жун Яо сильно отличался от обычного – он вернул себе былую славу и достоинство. Некоторые люди в толпе заплакали следом за Чжао Чжунго. Ветер трепал их волосы и увлажнял глаза. Они уступали место для прохода и выстроились в ряд с обеих сторон. Чжао Чжунго сам катил свою коляску и, возглавляя шествие, отвел нас домой.

Дурачок Пи никогда раньше не видел такой масштабной сцены и, кажется, струсил. Он отпустил носилки и побежал в сторону здравпункта.

Сморчок Хэ тоже остановился. Он сказал нам: «Основная мощь тайфуна обрушится на Даньчжэнь сегодня ночью, и ветер достигнет семи-восьми баллов… Но похороны все равно откладывать нельзя».

Жун Яо лежал в «парадном зале» нашего дома. В нем не было дверей, а пол был вспученный и неровный. Жун Сятянь и Жун Дунтянь навели порядок. Жун Чуньтянь и Жун Цютянь подвесили над Жун Яо москитную сетку, и казалось, что он просто спит. Я зажгла долгоиграющую лампу у него в изголовье. Чжао Чжунго сел рядом с Жун Яо, лицом к нему, как будто хотел поболтать с ним.

– Он пережил так много смертельных битв и остался жив. Не думал, что он умрет вот так, – сказал он нам.

Мы не разговаривали. Просто молча работали. В душе мы уже понимали друг друга без слов и начали планировать, как будем справляться с этими внезапными похоронами.

Чжао Чжунго тоже пребывал в раздумьях и чувствовал, что должен что-то сделать, но пока не придумал, что именно.

Жун Дунтянь, катя велосипед, как раз собирался выходить – пригласить группу музыкантов, чтобы те прочитали молитвы, и известить родственников и соседей о похоронах, – как прибыл торговец из Гаочжоу закупать лягушек. Он, как обычно, громко крикнул: «Жун Дунтянь, сколько добра накопил?»

Жун Дунтянь растерялся. Вяло указал на развешанных по деревьям лягушек. В смысле, да нисколько. Затем с траурным видом обернулся и бросил короткий взгляд на Жун Яо, лежавшего в «парадном зале». Проницательный бизнесмен из Гаочжоу что-то осознал, и выражение его лица в тот же момент стало торжественным и печальным. Жун Дунтянь сказал, собирай сам, сколько есть – все твои, тайфун идет…

Торгаш из Гаочжоу вошел и отвесил Жун Яо поясной поклон со словами: «Простите за беспокойство». Затем начал тихонько прибирать лягушачьи шкурки. Собрав все и ненавязчиво взвесив, он великодушно заявил: «Без малого тридцать цзиней, но я заплачу тебе как будто за все тридцать».

Жун Дунтянь не взял деньги у торгаша из Гаочжоу, а жестом велел отдать деньги Жун Чуньтяню: «Чтобы сделать дело, нужно потратиться». Жун Чуньтянь взял деньги у торгаша в Гаочжоу и взвесил их на руке с обеспокоенным видом.

Соседи хотели, чтобы у нас были достойные похороны, но у нас не было денег.

Чжао Чжунго наскреб несколько юаней и передал их Жун Чуньтяню. Тот заявил, мы не обеднеем без твоих грошей. Чжао Чжунго сказал, а у меня больше и нет. Жун Чуньтянь больше не мог отнекиваться, и ему оставалось только принять их.

Жун Цютянь бросился грудью на амбразуру и сообщил нам, что сходит к гробовых дел мастеру Кривому Ли.

– Пусть сделает достойный гроб, – сказал Жун Сятянь.

– За гробы Кривого Ли никогда не платят в рассрочку, доставка только по оплате.

И это была правда. Жун Сятянь вынул из кармана пачку банкнот, все мелким номиналом, небрежно пересчитал их, их было совсем немного, и протянул Жун Чуньтяню.

– Я вообще-то жениться собирался, – сказал Жун Сятянь, – а теперь придется отложить. Но даже если я не женюсь, у меня не так много денег.

У Жун Цютяня даже работы не было, не говоря уж о деньгах.

Сейчас, естественным образом став «старшим» в семье, Жун Чуньтянь оказался в затруднительном положении и сказал нам, не будем волноваться, давайте сделаем предварительные подсчеты. Жун Цютянь присел и неожиданно подумал: «А ведь правительство должно прислать гроб!»

Жун Чуньтянь ответил, мы не можем ждать решения правительства, да и что оно может дать? Гробы, подаренные правительством, тонкие, как бумага, стоит ветру подуть, развалятся на доски.

Я стиснула зубы и достала из чемодана пятьдесят юаней. Это поразило их.

– Откуда у тебя столько денег? – спросил Жун Чуньтянь.

– Это мои деньги на дорогу в Чанша, – сказала я.

– Деньги ветеринара Иня? – спросил Жун Сятянь.

Раз уж так вышло, мне оставалось только сказать «да».

– Нам не нужны такие деньги, позор какой, даже Жун Яо не захочет лежать в гробу, купленном на такие деньги! – язвительно сказал Жун Сятянь.

Судя по всему, Жун Чуньтянь был с ним согласен, потому что не хотел даже протягивать руку, чтобы взять мои деньги. Пришлось положить деньги себе в карман.

– После того как тайфун уйдет, я спрошу с ветеринара Иня. Что он за собака, черт его дери! – презрительно сказал Жун Сятянь.

Я чувствовала себя оскорбленной, но ведь я сама навлекла на себя этот позор. Левой рукой я яростно разорвала пятидесятиюаневую купюру в кармане, смяла в бумажный шарик, вынула и подбросила в воздух. Ветер внезапно пронес ее по крыше, и она полетела дальше в сторону Даньхэ.

Жун Чуньтянь пожалел о пятидесяти юанях и бросил на Жун Сятяня укоризненный взгляд.

– Неужели тебе не было бы стыдно пользоваться этими деньгами? Если бы Жун Яо знал, что они добыты проституцией, он бы ожил и прибил ее! – сказал Жун Сятянь Жун Чуньтяню.

Я стала семейным позором. Хотя Жун Яо и закрыл глаза, он наверняка ясно слышал слова Жун Сятяня, вот уж точно ему очень хотелось встать с пола и отвесить мне злую, звонкую затрещину. Я сдержала слезы, мне очень хотелось, чтобы поскорее начался ливень, и тогда я сняла бы одежду и смыла с тела грязь.

Жун Чуньтянь вздохнул, развернулся и отправился к себе в комнату, откуда вскоре донеслись буйные звуки копошения и поисков по всем закоулкам.

Вечером к нам домой снова пришел Сморчок Хэ. Сначала он повздыхал, стоя над Жун Яо, а затем сказал Чжао Чжунго, когда вы воевали против Японии… Жун Яо было нелегко дожить до вчерашнего дня. Чжао Чжунго не ответил на его слова, он неподвижно сидел в инвалидном кресле, застыв, как слабоумный. Сморчок Хэ не удержался и сказал нам, Жун Яо подобрал вас, брошенных младенцев, и вырастил, один мужик проделал работу, которую обычно выполняют три женщины, это было намного труднее, чем тогда победить японцев. Сходите узнайте, спросите, сколько он вытерпел ради вас, во сколько долгов влез, сколько еды выпросил, ходя от двери к двери – и ведь не в долг, а явно как милостыню! Вас кормил чистой едой, а сам ел отбросы… А вы когда-нибудь отплатили ему? Вы уважали его? Вы хотя бы на один день были ему настоящими детьми?

Жун Чуньтянь молчал с опущенной головой. На лице Жун Сятяня читалось раздражение. Жун Цютянь стоял, прислонившись к двери своей комнаты, с чрезвычайно задумчивым видом, как будто обдумывал свое следующее письмо. Жун Дунтянь отлаживал велосипед. После его утраты и обретения ему постоянно казалось, что велосипед не такой, как прежде, но он не мог понять, в чем проблема. За спиной у него все еще висел тесак.

Чжао Чжунго выпрямился, внезапно поднял голову и громко рявкнул нам:

– Пришло время вам проявить сыновнее почтение! А ну все сюда, поклонитесь Жун Яо в землю!

Мы все посмотрели на Жун Чуньтяня. После недолгого колебания тот неохотно подошел поближе, пристально посмотрел на Чжао Чжунго, а затем преклонил колени перед Жун Яо. Жун Сятянь и Жун Цютянь тоже, помедлив, подошли, а затем и мне пришлось. Мы все опустились на колени перед Жун Яо и отбили ему земной поклон, пусть и слегка небрежно. Только Жун Дунтянь притворился, что не замечает наших действий, и все еще склонялся, починяя велосипед.

– Жун Дунтянь, подойди и поклонись своему приемному отцу, – сказал Сморчок Хэ.

– Мне надо выйти, – медленно сказал Жун Дунтянь. – Хочу позвать музыкантов – не знаю, может, они побоятся, что мы им не заплатим, и тогда их не уломать.

Договорив, Жун Дунтянь хотел было укатить велосипед. Чжао Чжунго внезапно сорвался из инвалидного кресла и упал на землю, затем стремительно поднял кресло обеими руками и изо всех сил швырну его в сторону Жун Дунтяня. Кресло прилетело меньше чем в метре от Жун Дунтяня. Тот инстинктивно увернулся, кресло проехалось у него под ногами и врезалось в велосипед. Жун Дунтянь был ошеломлен, спесь с него как рукой сняло, она уступило место страху и панике, его тело сотрясала дрожь.

Сморчок Хэ тоже был шокирован поступком Чжао Чжунго. Конечно, он не мог понять, почему Чжао Чжунго так разозлился. Чжао Чжунго лежал на земле, тяжело дыша, и буравил Жун Дунтяня взглядом, досадуя, что не может подбежать и отметелить его. Сморчок Хэ хотел помочь Чжао Чжунго подняться, но не мог сделать это в одиночку, а сам Чжао Чжунго вовсе не собирался садиться.

Видя, что дело принимает скверный оборот, Жун Дунтянь рванул за ворота вместе с велосипедом. В спешке он уронил из-за спины тесак, но даже этого не заметил.

Мы встали. Ветер раздувал москитную сетку. Окно хлопало. Деревья начали раскачиваться. Небо потемнело. Заходил дождь.

Сморчок Хэ достал из кармана пачку банкнот, которая выглядела по-настоящему здоровенной, и сказал:

– Это деньги, которые Хай Куй попросила меня передать вам. Она очень просит вас купить для Жун Яо гроб получше.

Жун Чуньтянь не горел желанием принимать эту огромную сумму. Мне тоже показалось странным, что, когда речь шла о лечении, давно одинокая Хай Куй полагалась на помощь соседей, будучи сама бедной, как церковная мышь. Когда у человека, ожидающего смерти, внезапно появляется огромная сумма денег, это вызывает у людей подозрения.

– Так-то это были мои деньги, которые я копил всю жизнь, – сказал Сморчок Хэ. – Теперь они стали деньгами Хай Куй. Она выбила все золотые зубы у себя во рту и продала их мне, а еще отдала те два, что выбила раньше. После тайфуна я отдам их Ван Цин, пусть поменяет, это полностью вылечит зубную болезнь, которая мучила ее полжизни.

Жун Чуньтянь все еще не хотел брать деньги Сморчка Хэ.

– Это Жун Яо на гроб, – Сморчок Хэ сунул деньги в руку Жун Чуньтяню.

Тот увернулся и спросил:

– Вот возьму я ее деньги, а если она умрет? Кто купит ей хороший гроб?

Вопрос поставил Сморчка Хэ в тупик.

– Я не думал об этом. Я только за нее отдал деньги вам.

– Она не заслуживает хорошего гроба! – воскликнул Чжао Чжунго. Он опять нес свою чушь. Он даже не знал, кто такая Хай Куй. – Только Жун Яо, он достоин десяти хороших гробов!

Сморчок Хэ хотел сунуть деньги мне, но Жун Цютянь их нагло перехватил.

– Что ж, я прямо сейчас пойду к Кривому Ли, пусть он за ночь сделает хороший гроб, – сказал он.

Я достала из кармана два золотых зуба, которые Хай Куй подарила мне вчера, и протянула их Сморчку Хэ.

– Как раз хватит, чтобы поставить набор хороших зубов, – сказал он.

Я не знала, во что превратится Хай Куй после того, как выбьет все золотые зубы. Станет ли похожа на старую ведьму? Сморчок Хэ жестом велел мне прибрать инвалидное кресло Чжао Чжунго. К счастью, оно не развалилось. Жун Сятянь и Сморчок Хэ совместными усилиями водрузили Чжао Чжунго обратно.

– Надвигается тайфун, и я тоже должен идти, – сказал Чжао Чжунго.

– Надвигается тайфун, и кроме ада больше идти некуда, – ответил Сморчок Хэ.

– Ты совершили доброе дело, храни тебя Жун Яо, – сказал Чжао Чжунго Сморчку Хэ.

Сморчок Хэ вздохнул и сказал нам:

– И еще, вы должны запомнить, этот тайфун называется «Жун Яо». Я уже вписал это в метеорологический журнал Даньчжэня, никто не должен менять название.

Ночью дул свирепый ветер, сокрушительный, как будто наступил конец света. За ним пришел и дождь, похожий на плотное скопление стрел. Ветер снова и снова задувал негасимую лампу у изголовья Жун Яо. Я отвечала за то, чтобы снова и снова ее зажигать. Позже огонь даже не разгорался, ветер опрокинул свечу, и она неизвестно куда укатилась. Москитную сетку отнесло в угол. Ветер хотел сдуть все вещи с тела Жун Яо, поэтому Жун Чуньтяню пришлось привязать простыню, прикрывающую Жун Яо, к его телу, чтобы Жун Яо мог спать спокойно. Слабые стеклянные окна не выдержали тирании тайфуна, кухонное окно разбилось первым, и ветер сорвал все крышки со сковород. Дождь врывался в щели, намочил сухие дрова. Потом пришел черед окна в моей комнате, оно и без того уже почти рассыпалось, а после нескольких ударов тайфуна осталась только пара деревянных рам. Дождь мгновенно залил мою кровать и одеяло. Я умоляла Жун Сятяня закрепить на окнах дверные створки, чтобы защититься от ветра и дождя. Жун Сятянь снял двери моей комнаты и с трудом перекрыл щель в окне, это не позволило ветру проникнуть внутрь, но дождь все равно пользовался зазором. Не так много времени потребовалось, чтобы моя комната превратилась в маленький пруд. Это не то, что о чем я беспокоилась больше всего. Что меня больше всего беспокоило, так это то, что в парадном зале не было двери, а ветер и дождь проникали туда беспрепятственно. Пройдет совсем немного времени, и Жун Яо поплывет по воде. Кроме того, все эти ненадежные крышки канализационных люков на улицах, забитые канализационные трубы, плавающие туши животных, вонючий мусор… что с ними делать без Жун Яо? Отдел закупок снабженческо-сбытового кооператива за последние дни приобрел целую гору бананов, болгарского перца, помидоров и зеленой фасоли, их уже не успевали увезти. Все они были посажены по призыву правительства, и теперь, когда был собран хороший урожай, крестьяне были вынуждены пытаться успеть до тайфуна обменять их на деньги. Торговца из Гаочжоу, который сперва клятвенно заверял, что купит все, что продается, до сих пор не было ни слуху ни духу. Перегруженный отдел закупок отказался покупать больше, и разгневанные крестьяне высыпали бананы, болгарский перец и помидоры прямо у дверей здания правительства. После тайфуна они со скандалом явились требовать наличные. Неужели наводнение дочиста разграбит и правительство?

Чжао Чжунго сидел в инвалидной коляске, охраняя Жун Яо. Он заснул прямо посреди ненастья, склонив голову набок, и ветер заглушал его громоподобный храп.

Жун Цютянь, который пошел заказывать гроб, вернулся рано. Он сказал, что Кривой Ли взвесил пачку денег и пообещал изготовить лучший гроб из лаврового дерева. Кривой Ли был хозяином своего слова, но его гробы лежали в лавке в переулке Чжима на южной оконечности Чжэньчжудацзе. Когда придет наводнение, первыми оно затопит их. Это немного тревожило Жун Цютяня, и он сказал, завтра не спущу с Кривого Ли глаз.

Почти пробило полночь, а Жун Дунтянь, который отправился за музыкантами и известить о похоронах, до сих пор не вернулся. Во время траура в гостях оставаться нельзя, так что он должен был вернуться до темноты. Жун Чуньтянь несколько встревожился. Жун Сятянь вызвался добровольцем, надел плащ и собирался отправиться на поиски. Жун Чуньтянь остановил его:

– Где ты собираешься его искать? На улице ветер и дождь, а вдруг и ты не вернешься? Дома уже один лежит!

Жун Сятянь и правда сам не знал, где искать Жун Дунтяня.

– Этого малого не могло ветром вместе с великом в реку сдуть? – спросил Жун Сятянь.

Его опасения были оправданны. Река, вероятно, уже начала подниматься. Ван Мушэн, сотрудник книжного магазина «Синьхуа», был в расцвете лет и сил, в прошлом году он, несмотря на тайфун и дождь, отправился в деревню проведать мать. В результате его унес тайфун, да еще и воткнул головой в рисовое поле, нашли его только когда стих ветер и прекратился дождь. Нашедшие утверждали, что из его тела проклевались росточки.

Жун Цютянь обнаружил, что в его комнату проникла вода, а готовые письма и чистые листы пропитались водой и превратились в мокрые бесформенные бумажные комки. Он был очень зол и, естественно, расстроен до крайности. Он уселся на пороге своей комнаты, отдавшись в распоряжение ветру и дождю.

Без электричества и возможности зажечь лампу все в доме погрузилось во мрак. Дома был единственный фонарик с почти разряженной батареей, света он давал как малахольный. Жун Чуньтяню такое жалко было зажигать. Жун Чуньтянь и Жун Сятянь, постоянно издавая какие-то звуки, чтобы не налететь друг на друга в темноте, перенесли кирпичи и дверные панели, чтобы построить стену перед Жун Яо, преграждая путь самым резвым потокам ветра и дождя. При этом сами вымокли до нитки и выглядели измученными.

– Да что же Жун Дунтянь все не идет! – Жун Чуньтянь зажег фонарик и посветил на ворота.

Жун Сятянь ответил, пойду-ка поищу.

Жун Сятянь забрал фонарик из рук Жун Чуньтяня и только собрался выйти на улицу, как налетевший порыв ветра сбил его с ног и опрокинул лицом в небо. Фонарик откатился в сторону. Жун Чуньтянь хотел было помочь Жун Сятяню, но его протез соскользнул, он потерял равновесие и упал наземь. Они вдвоем помогли друг другу встать и в один голос пожелали плохой погоде провалиться.

То, что Жун Дунтянь так и не вернулся к ночи, не давало нам покоя. Даже лежавший на полу Жун Яо, как я могла чувствовать, терзался волнением. Чжао Чжунго выпрямился в своем кресле и сказал нам, будто был главой семьи: идите ищите, дома останусь я. Мы надели дождевики и, следуя за Жун Чуньтянем, вместе вышли из дома.

Снаружи было хоть глаз выколи. Фонарик Жун Чуньтяня едва светил. Но этот свет, подобный маяку в океане, был очень важен для нас. Мы пересекли улицу Наньяндацзе, свернули возле универмага и отправились на юг вдоль Чжэньчжудацзе, которая шла в сторону деревни Хунцунь. Группа музыкантов была как раз оттуда. Проходя мимо снабженческо-сбытового кооператива, я услышала звон колокольчиков, доносящийся из дома Го Мэй. Металлический перезвон сливался с ветром, катился, мчался, неистовствовал, вопил колокольцами, раздираемый тайфуном, страшно и тревожно. В нем звучали хаотичные вспышки, разъяренный лай собак, даже голоса спорящих мужчины и женщины. Ветер свирепствовал, мешая нам идти, а дождь бил в лицо, словно мы оказались под градом камней. Нас четверых шатало каждого по очереди, а мы с Жун Чуньтянем и вовсе несколько раз поскользнулись и упали. Его протез раз за разом отваливался, и каждый раз Жун Цютянь прилаживал его обратно. А когда падала я, Жун Сятянь подхватывал меня, как кошку. В конце концов, чтобы нас не сдуло ветром, мы вчетвером пошли бок о бок, поддерживая друг друга. Жун Сятянь крепко держал меня, опасаясь, что я снова поскользнусь, держал так крепко, что даже больно. У Жун Чуньтяня был громкий голос, но его зов к Жун Дунтяню уносило, расчленяло и проглатывало ветром, стоило лишь крику вырваться из горла. Чтобы наши голоса выжили посреди тайфуна, мы ритмично и единогласно выкрикивали: «Жун Дунтянь!» Это был первый раз, когда мы извергали одно и то же в один голос. Все мы голосили что есть сил. Разумеется, наши вопли проникали сквозь тайфун, как сквозь стекло, проходили сквозь щели между стрелами дождя, разносились далеко-далеко. Кто-то опрометчиво открывал окно, высовывал голову и спрашивал: «Что случилось с Жун Дунтянем? Ветром унесло?» Но прежде чем мы успевали ответить, тайфун отбрасывал голову назад.

Когда мы проходили мимо нижней столовой, один из тапочек Жун Сятяня разломился надвое. Он просто выбросил обувь и пошел босиком. Мы свернули в переулок Гуаньиньган. В доме Хай Куй царила кромешная тьма, изнутри не доносилось ни звука. Деревянную дверь, ведущую во двор, распахнул ветер. Жун Чуньтянь подошел, тихонько прикрыл дверь, но ветер распахнул ее вновь. Жун Чуньтянь вновь прикрыл ее. А ветер вновь ее распахнул. Спустя пару подходов Жун Чуньтянь был вынужден сдаться.

– Если бы так не горело найти Жун Дунтяня, нам бы стоило зайти проведать ее, – сказал Жун Чуньтянь.

Я беспокоилась о Хай Куй. Трудно представить, каково это – наживую выбить несколько зубов.

Покинув Даньчжэнь, мы отправились в деревню Хунцунь. На проселочной дороге было еще темнее. Нас постоянно хлестали ветви или листья деревьев. Дорога была залита водой. Мы едва плелись, увязая ногами, все дальше в глубины тьмы. Хотя дождь был холодный, на душе у меня было тепло. Впервые с тех пор, как я себя помню, я увидела нашу семью настолько сплоченной, заботливой и любящей, оттого эта штормовая ночь была совершенно особенной.

Мы нашли Жун Дунтяня чуть меньше чем в трех ли от деревни Хунцунь. Сперва мы услышали его крики и рыдания. Он сидел на корточках на дереве посреди реки. Оказалось, что он отправился в Хунцунь, чтобы найти музыкантов, но промахнулся, поскольку те ушли играть заупокойную службу в деревню Аньпинцунь. Жун Дунтянь перелез через хребет Бололин, отыскал кого-то из музыкантов и попросил его прийти к нам домой завтра вечером, чтобы сыграть заупокойную для Жун Яо. Те ему ответили, тайфун идет, никак заупокойную не отыграть! Жун Дунтянь ответил, я вам вдвое больше заплачу. А музыканты сказали, что дело не в деньгах, тайфун подавит инструменты, звук от них не пойдет, призраки и духи услышат только ветер… Жун Дунтянь долго уламывал их и возвращался уже затемно. С его хилым тельцем против ураганного ветра и проливного дождя и шагу ступить было нельзя, он прошел деревню Хунцунь, и небольшая река преградила ему путь домой. Вода в этой речушке резко поднялась, превратив ее в большую реку. Бурный поток отрезал Жун Дунтяня от берега. Он покатил велосипед вдоль реки, надеясь найти мост. Но все мосты оказались разрушены. В пустой и безлюдной глуши Жун Дунтяню стало страшно. К счастью, он наконец нашел мост, хотя это был вообще даже не мост, а просто доска, переброшенная через реку, которую не смог снести поток. Жун Дунтянь пошел по ней с велосипедом на плечах, и когда добрался до середины, налетел порыв ветра. Он потерял равновесие и свалился в реку вместе с велосипедом. Он мог бы вцепиться в дерево-мост и забраться обратно наверх, но вместо этого отчаянно хватался за велосипед, мчавшийся по воде. Река сразу отнесла его на два или три ли в сторону, и только дерево спасло его. Велосипед пропал, увлеченный рекой незнамо куда. Жун Дунтянь взобрался на дерево и, глядя на свирепствующие воды, не рисковал спускаться.

Поначалу Жун Дунтянь не смел открыть рот и позвать на помощь, опасаясь привлечь внимание Сяо Мо. Он сам понимал, что Сяо Мо ненавидел его гораздо больше, чем Большеухого Лу. Он содрогнулся, когда увидел трагическую картину, как тот лежал, забитый до полусмерти. Но по мере того, как река продолжала подниматься и удары воды становились все сильнее, он испугался и наконец открыл рот, чтобы позвать на помощь.

Жун Дунтянь провел на дереве несколько часов. Его крики о помощи были развеяны и разбавлены тайфуном, но чудесным образом достигли наших ушей. Уши Жун Чуньтяня были самыми слабыми, а слух – скверным, но именно он первым услышал зов Жун Дунтяня. Увидев нас, Жун Дунтянь заплакал еще горше и отчаяннее. Жун Сятянь хорошо плавал, поэтому скинул одежду и бросился в реку. Совместными усилиями мы вытащили Жун Дунтяня на берег. Только его велосипед уже было никогда не найти.

Прорвавшись сквозь бурю и ливень, в полночь мы вернулись домой. Все прошло подозрительно гладко. Однако неожиданно, заходя в дверь, Жун Сятянь наступил на огромную жабу или, быть может, на лягушку, пытавшуюся перепрыгнуть через порог и укрыться в доме от ненастья. Подошвы его скользнули, и он тяжело рухнул на груду камней у двери, повредив левую руку – то ли вывихнул, то ли сломал. Он, барахтаясь, поднялся из воды, он сидел на пороге, сидел в темноте, он кричал от боли, проклинал жаб и лягушек, ругался громче ветра. Жун Дунтянь почувствовал на себе ответственность и сказал, что в наступающем году больше не будет убивать лягушек. Лягушки приходят мстить, пользуясь тайфуном, это то, что происходит каждый год, только по-разному, и в этом совершенно ничего нет удивительного. Жун Яо еще при жизни предупреждал Жун Дунтяня:

– Лягушки, миллионы лягушек рано или поздно съедят тебя, откусив по кусочку!

Жун Дунтянь иногда боялся, иногда нет. Когда думал о деньгах, то не боялся.

Жун Чуньтянь хотел отправить Жун Сятяня в больницу, но получил отказ.

– Сейчас нельзя тратить на меня деньги. Ни гроша на меня не трать! – сказал Жун Сятянь, с трудом переводя дыхание, но с чрезвычайно серьезным настроем.

В слабом свете фонарика я помогла ему перевязать рану. Прежде чем уйти в армию, Жун Чуньтянь научился некоторым навыкам вправления костей у костоправа Цзэн Юншэна, а также вправлял кости товарищам по оружию на поле боя. Он велел Жун Сятяню сесть на стул, повернулся, а затем схватил его левую руку и внезапно резко дернул ее… Налетел штормовой порыв, и крик Жун Сятяня унесло прочь. За ним последовал заунывный лай собак с закупочной станции. Я еще больше заволновалась о Цици, где она прячется, не утонет ли?

Однако в эту ночь самым одиноким был Жун Яо. От его одинокого и беспомощного вида мне хотелось плакать.

Рассвело. Ветер и дождь усилились. Ветер свирепо завывал, и его вой смешивался с мечами, алебардами и ружьями, как будто сокрушал горы и опрокидывал моря, словно желал вырвать с корнем наш дом. Выглянув наружу, я увидела, что все растения были разбросаны как попало, все в полном хаосе. Воды Даньхэ затопили набережную и оба берега и почти добрались до моего окна. Мутная, бурлящая вода смешалась с мусором, ветками, досками, комками спутанной травы, а еще непонятно откуда взявшейся одеждой и обувью. Лягушки, жабы, травяные змейки, водяные крысы и прочая мелкая живность хлынула в наш двор в поисках укрытия. А еще две беременные лягушки запрыгнули на грудь Жун Яо и сидели там, настороженно подняв головы. Грушевые и манговые деревья, кариоты, шеффлера, растущие во дворе, тыквы-горлянки, папайи и маракуйи, которые сажал Жун Яо, валялись вповалку, разбитые тайфуном. В комнате стояла вода, ботинки Жун Цютяня плавали, как рыбы, а ветер хлопал окном, но он по-прежнему сладко спал. Кто-то приходил к нам из города, несмотря на непогоду, со своими советами и предложениями, но большинство из них никуда не годилось и было пустой болтовней, так что, договорив, они сразу уходили.

Го Мэй ворвалась с сыном на руках, сняла потрепанный дождевик, оказавшись под ним мокрой насквозь. Сын, должно быть, почуял запах смерти и расплакался. Го Мэй взглянула на Жун Яо издалека, затем наклонилась к Жун Цютяню.

– Этот проклятый тайфун! Опрокинул отделение связи. Наши письма не уйдут, – сообщила она.

Жун Цютянь спросил, как можно опрокинуть отделение связи?

Го Мэй сказала, я имею в виду машину, которая доставляет почту. Ее опрокинуло в канаву, все колеса кверху, лежит там неподвижно, прямо как человек, – что почтовая машина перевернулась, что все отделение связи – никакой разницы!

С этими словами Го Мэй развернулась и ушла. Казалось, что она приходила только для того, чтобы сообщить Жун Цютяню эту новость. Однако, уже выходя, она сообщила мне еще одну: автобусную станцию затопило, рейсовый автобус до уездного центра весь промок и превратился в груду металла.

– Как Жун Яо умер, все канализационные стоки забились, и Даньчжэнь превратился в Тихий океан. Никто уже и не подумает о побеге!

Брошенные Го Мэй жестокие слова по-настоящему заставили меня решительно и бесповоротно отказаться от некоторых нереалистичных идей.

Ветеринар Инь пришел в толстом черном плаще и длинных непромокаемых ботинках. Переступив порог нашего дома, он поднял глаза и увидел, что Жун Яо неподвижно лежит на полу, словно величественный старейшина, укоряя Жун Чуньтяня за то, что тот не придумал, как остановить ветер и дождь, и позволил ему, Жун Яо, лежать мокрым, со стекающей по лицу водой и влажными волосами. Утративший велосипед Жун Дунтянь сидел в углу и вздыхал; Жун Сятянь гаркнул на него, а то он уже подумывал было пойти вылавливать велосипед из реки в Хунцуне.

– Велосипед в реке поймать труднее, чем рыбу. Он скоро окажется в Южно-Китайском море, – сказал Жун Сятянь.

Он вовсе не преувеличивал. До Южно-Китайского моря от нас рукой подать.

На шее Жун Сятяня появилась полоска ткани – он подвесил на нее левую руку. Он важно стоял перед Жун Яо, сверля ветеринара Иня взглядом, как будто хотел подойти и врезать ему. Но когда тот вынул тридцать юаней и сунул их в руки Жун Чуньтяня с наказом устроить Жун Яо достойные похороны, Жун Сятянь злиться перестал. От ветеринара Иня меня тошнило, и я мгновенно исполнилась стыда. Он подошел ко мне, расстегнул плащ и вытащил из-за пазухи кошку и семерых котят. Я узнала Цици и мгновенно исполнилась радостного удивления.

– Она родила семерых котят в углу лестницы на третьем этаже ветстанции, – сказал ветеринар Инь, передавая их мне в руки.

Цици посмотрела на меня виноватым и любящим взглядом. Семь пушистых котят источали запах молока, наперегонки карабкаясь в мои объятия, словно родные, воссоединившиеся после долгой разлуки, и тайфун не смог нас разлучить. Плача от радости, я повернулась и положила их в изящную бамбуковую корзину, спрятав в уголок, куда не могли добраться ни ветер, ни дождь, чтобы они могли наслаждаться покоем и счастьем в мире шторма.

Уходя, ветеринар Инь снова громко крикнул:

– Нелегко было Жун Яо всю жизнь вас пятерых поднимать. Много натерпелся из-за вас, вы должны искренне сплотиться и устроить ему достойные похороны. Когда завтра будут выносить покойника, я приду. Думаю, в городе все, кто еще жив, придут провожать его. Нельзя терять лицо перед всем городом – позорить Жун Яо. По крайней мере, вы должны купить ему приличный гроб!

Перед моими глазами предстала величественная картина: молнии и гром, день темнее ночи. Посреди свирепствующей бури рвутся сбежать деревья, развеваются молитвенные флажки, надрываются музыкальные инструменты. Мы несем гроб по дороге к хребту Могулин, похоронная процессия тянется от нашего дома к мясным рядам, кинотеатру и улице Мангодацзе, такая огромная, что концов не видно. Ее не сносит ветром, не сгибает дождем, с опущенной головой люди с трудом, шаг за шагом бредут вперед. Вода доходит им до колен. Я вижу Сяо Мо, который следует за гробом, и хотя его волосы полностью закрывают лицо, вижу, что оно полно скорби, как и мое. А за ним следом Большеухий Лу, чья голова обмотана белой повязкой, из-под которой сочится кровь. А за Большеухим Лу идет Сун Чанцзян, у него в руках болтаются наручники. У них у всех скорбные и странные лица. Кто-то в процессии несет кроватную доску, на которой лежит толстая Хай Куй. Она хочет поднять голову, но тайфун придавливает ее к доске. Позади Хай Куй раздаются душераздирающие рыдания, это Куан Сяоцзе. «Я плачу вместо Хай Куй, – поясняет Куан Сяоцзе. – Я сама так не плакала, даже когда мой муж умер». Гроб несут чуть выше над водой. Дождь сильный, как град, и он барабанит о гроб с громким стуком. Гроб сделан из первоклассного лавра, он блестящий, лоснящийся, толщиной шесть цуней, изысканной работы, прочный, как палуба корабля, даже в двенадцатибалльный тайфун и более сильный дождь он останется невредим. Все восхищены этим гробом. Однако осветив черный, как ночь, мир, ярко-красный гроб пробуждает животную природу тайфунов и ливней, смертоносную и неудержимую, как миллион волков и шакалов, несущихся через пастбище, полностью обнажив свою свирепую, всеразрушающую сущность. Тайфун пронизывает гроб насквозь, разбудив проспавшего три дня Жун Яо – так же, как разбудил Кривого Ли. Он открывает глаза, и его правый глаз, много лет слепой, вновь обретает зрение; отрубленные пальцы, утраченный многие годы назад, также возвращается на ладонь. Тело становится совершенным. Шрапнель в теле излучает золотой свет, сияя маленькими огоньками. Жун Яо собственными глазами видит конец света, зная, что лежит сейчас в гробу, как будто в каюте первого класса, где тихо, безопасно, комфортно, хорошо. Он некоторое время рассматривает себя и ему нравится, во что его облачили. Нет необходимости бороться, чтобы вылезать и возвращаться в тайфун, просто лежи и езжай, куда несут. Музыканты отчаянно дудят, ударяют, тянут, поют, всё в десять раз сильнее, чем обычно, чтобы силой помочь звуку прорваться сквозь окруживший их шум ветра и дождя и донести до ушей каждого, чтобы даже мы, шедшие во главе, и последний человек в процессии могли ясно его услышать…

Услышав о смерти Жун Яо, портной Инь Бай торопливо, всего за ночь, сотворил совершенно новую черную суньятсеновку[50] и лично принес ее к нам домой, попросив Жун Чуньтяня переодеть в нее Жун Яо. Костюм был изготовлен из превосходной ткани и сшит мастерски, он действительно сидел как надо. За всю свою жизнь Жун Яо впервые был одет так прилично. Инь Бай с чувством выполненного долга оглядел с ног до головы новый наряд, в который только что облачили Жун Яо, и улыбка на его лице растянулась, словно ветер разогнал облака на небе.

Ли Цяньцзинь всегда считал, что тайфун похож на политическое движение, грандиозное и захватывающее. Каждый раз, когда он слышал новость о приближении тайфуна, он становился настолько раздражительным и беспокойным, что не мог уснуть. Во время каждого тайфуна его страсть и печаль достигали крайности, и ему приходилось писать траурную речь о самом себе. Он написал их уже двадцать семь, и каждая отличалась от других, так что можно было публиковать толстенный том «Траурных речей о самом себе». Во время «культурной революции» выяснилось, что в хвалебной речи он слишком высоко оценил свою жизнь и совершил преступление «самовосхваления», поэтому был вынужден триста раз публично хлопнуть себя по рту, его лицо распухло, как тазик для умывания. Когда Ли Цяньцзинь пришел к нам домой, его глаза покраснели, а голос охрип, но на лице царило воодушевление. Он сказал, что за одну ночь написал траурную речь из 2918 слов во славу Жун Яо, черпая вдохновение исключительно в фактах, так что каждое слово было на вес золота.

– Я в своей жизни писал траурные речи только двум людям: для себя и для Жун Яо, – сказал Ли Цяньцзинь. – Если умрет какая-нибудь шишка, я не напишу ни слова! Они этого не заслуживают!

Ли Цяньцзинь также создал длинную растяжку «Товарищ Жун Яо бессмертен!». Но на нее попала вода, иероглифы расплылись и стали неразборчивыми, как рисунок акварелью. Он пытался прибить растяжку к стене, но тайфун снова и снова срывал ее.

– Вы должны посметь сразиться с небом, с землей, с людьми, но устроить Жун Яо достойные похороны.

Ли Цяньцзинь ничего не мог поделать с отказом тайфуна сотрудничать и в конце концов сердито скомкал растяжку и засунул в щель в стене. А когда достал из кармана траурную речь, дело оказалось ненамного лучше – лист превратился в комок мокрого бумажного теста, которое шлепнулось на землю, как кусок дерьма.

– Я еще раз напишу для Жун Яо траурную речь и дам справедливую оценку его жизни, – расстроенно сказал Ли Цяньцзинь. – Он был хорошим человеком, и мы не можем относиться к нему плохо. Для него я готов написать хоть сто траурных речей.

Жун Чуньтяню было совершенно наплевать, будет ли траурная речь, и он наступил на это «дерьмо» ногой. Жун Сятянь смотрел на Ли Цяньцзиня с презрением, как будто собирался наброситься на него и прописать еще разок по первое число.

Ли Цяньцзинь вытер воду с лица и сердито сказал нам:

– Если б не было тайфуна, нам бы всем хорошо жилось. Вы так не думаете?

Ни Жун Чуньтянь, ни Жун Сятянь не издали ни звука. Мне хотелось ответить: «Если б не было тайфуна, мир давно бы погиб!» Но я этого не сказала. С самого первого момента, как я увидела Ли Цяньцзиня, я думала о Полумордой Ли Дань, я волновалась за нее и вместе с тем ей завидовала. По крайней мере, тайфун ее уже не догонит.

Чжао Чжунго спозаранку потребовал кусок красной ткани и набор для рукоделия. Мы сами не знали, что он задумал. Еще до полудня он, ко всеобщему удивлению, смастерил приличный национальный флаг и велел Жун Чуньтяню прикрыть им грудь Жун Яо.

– А можно? – заколебался тот.

– Почему нельзя? – сказал Чжао Чжунго. – Он проливал кровь за свою страну. Потом и ты станешь достоен национального флага.

Жун Чуньтянь все еще чувствовал себя немного неспокойно и не решался накрывать Жун Яо. Тогда Чжао Чжунго приказал Жун Цютяню прикрыть его. Жун Цютянь положил флаг на тело Жун Яо, но ветер сорвал его и скрутил в комок. Жун Цютянь нашел веревку, чтобы привязать его, так что флаг стал частью тела Жун Яо. Казалось, флаг почти полностью укрывал его. Его тело ярко сияло, худое лицо, казалось, вновь озарилось жизненным духом, оживляя былое и настроение, и вид у него стал несравненно благородным и торжественным. Я даже подумала, что тайфун сейчас медленно поднимет его, развернет за пределами дома, и он, покачиваясь в воздухе, медленно исчезнет из поля нашего зрения.

Жун Яо однажды сказал, что шрапнель в его теле как граммофон – когда налетит тайфун, она просыпается и издает свистящий звук, похожий на шум ветра в ветвях, на песню чаек. Когда мы были детьми, он обычно давал нам полежать у себя на спине и послушать, какой звук издает шрапнель в его теле во время шторма. Но мы совсем его не слышали. Не было ничего, кроме воя ветра. Однако в этот раз мне показалось, что я услышала. Лежавший на полу Жун Яо и вправду издавал всем телом свистящий звук. Как шум ветра в ветвях, как песня чаек, как крики на поле боя. Я жестом указала на свои уши, чтобы Жун Чуньтянь и Жун Цютянь тоже послушали, что за звук издает тело Жун Яо, но они не поняли, что я имела в виду.

– Ветер крепчает, – посетовал Жун Чуньтянь. – Он сильнее, чем когда-либо.

– Нам нужна лодка, – сказал Жун Сятянь и немного подумал: – Десять лодок.

Если шторм продержится пару дней, Даньчжэнь превратится в безбрежный океан, и, конечно, чтобы передвигаться по нему, потребуется лодка. Но где найти столько лодок? Сможем ли мы построить лодку? Я подумала о той белой колесной лодке. Она могла вместить много людей, а заодно и Жун Яо прихватить. И поплыть по Мангодацзе в сторону хребта Могулин.

Возможно, мы все сосредоточили основное внимание на тайфуне и не заметили, что некоторые вещи вокруг нас странным образом исчезли или претерпели печальные изменения. Например, необъяснимым образом пропал чемодан, висевший на балке моей комнаты. Позже его нашли на балке комнаты Жун Яо, но он оказался полон воды; череп обезьяны, находившийся на стене комнаты Жун Цютяня, растворился в воздухе; оборудование и сырье для экспериментальной газировки Жун Чуньтяня разметало ветром, обратив прахом все его усилия; тщательно украшенная для встречи невесты комната Жун Сятяня была перевернута вверх дном, даже каркас кровати развалился, а красная москитная сетка снесена в угол; тесак Жун Дунтяня в углу двери разбился без всякой причины на три части. Чжао Чжунго спрятался в углу, но ветер и дождь не отпускали его, стегая и позоря его тысячью плетей. Его лицо было полно скорби. Взгляд Жун Дунтяня проник сквозь дождевую завесу и увидел расплывчатое лицо за внешней стеной, он сказал, что это Сяо Мо – Мо Чжэньдун. Судя по испуганному выражению его лица, он не врал, и я посмотрела туда, куда он указывал, но не увидела ничего, кроме дождя.

В полдень Жун Цютянь первым осознал, что Чжао Чжунго внезапно исчез. Мы обыскали весь двор, а также окрестные канавы, мусорные свалки и кусты, но Чжао Чжунго нигде не нашли. Только развалившееся инвалидное кресло, опрокинутое в углу. Жун Цютянь и Жун Сятянь побежали на овощной рынок и в кинотеатр, обыскали вдоль Мангодацзе в направлении автобусной станции, но не обнаружили никаких следов Чжао Чжунго.

Жун Чуньтянь сказал, не стоит искать, он ушел вместе с тайфуном и наводнением, тем же путем, каким пришел, он не такой, как мы, он дух – но он должен был проститься с нами.

Мы разбирали вещи почившего Жун Яо. Жун Цютянь не смог найти его военные медали. Он сказал, что в детстве видел их – три штуки, увесистые, железные. Быть может, Жун Яо давным-давно выбросил этот металлолом. Жун Сятянь нашел военные часы в потайном отверстии в стене в комнате Жун Яо. На часах снова вырос толстый слой ржавчины, но стрелки все еще вращались, да еще и время показывали то же, что и электронные часы Жун Сятяня. Он отдал военные часы Жун Чуньтяню, а тот тщательно вытер их и положил в карман Жун Яо.

Я заметила, что городской кинотеатр заранее вывесил афишу – вечером будет показан бесплатный фильм, чтобы почтить память Жун Яо, и внезапно это оказалась «Танцовщица из Идзу». Жун Яо никогда не смотрел кино. При жизни он не интересовался фильмами, но я надеялась, что после смерти что-то изменится. Плакат был приклеен к стеклу витрины изнутри и выдерживал удары ветра и дождя. Несмотря на штормовую погоду, люди в плащах поднимали головы, чтобы взглянуть на афишу, и при виде новости о показе их лица, как и раньше, расцветали яркими улыбками. А возле мясных рядов под прилавком свернулся калачиком человек, который уставился в сторону кинотеатра. Я не могла разглядеть его из-за дождя и тумана, на первый взгляд он был похож на Сяо Мо, но я не верила, что у него хватило бы смелости появиться под носом у Сун Чанцзяна. Даже в такую плохую погоду Сун Чанцзян, который всегда был самоотверженно предан делу, продолжал бы безостановочно искать убийцу. Я не стала к нему подходить. Не нужно было, чтобы он увидел мою грусть.

Чтобы устроить достойные похороны, нам еще многое предстояло сделать. Например, возвести огромный и прочный траурный навес и высоко повесить знамена с текстами канона, закупить много курицы, утки, рыбы и свинины, а также соевой спаржи, грибов муэр, тофу, муки, крепкой водки… наготовить еды для сотен людей в городе. Вечером и завтра утром они, несмотря на ураганный ветер и дождь, приведут своих сыновей дочерей в наш дом и дважды преспокойно поедят, как будто ничего не случилось. Они будут привередливы к еде, примутся укорять повара и даже завуалированно бранить нас, чтобы выразить свое недовольство. Овощной рынок был закрыт, магазины не принимали клиентов, и нам приходилось стучаться в их двери, одну за другой. А еще нужно было озаботиться тем, чтобы собрать больше денег. Но Жун Цютянь, похоже, совсем не беспокоился, он спрятался в комнате Жун Яо и собирался снова сесть за письмо.

– Это последний раз, когда я буду писать в Центральный военный комитет, – сказал Жун Цютянь. – Я хочу подать жалобу вместо Жун Яо. На самом деле он был героем, только мы не верили в это, и страна не желает этого признать.

Дождь и ветер не добрались до комнаты Жун Яо, место-то для написания писем было подходящим. Но я не понимала, что означает «подать жалобу вместо Жун Яо». И, что самое главное, почтовый грузовик перевернул тайфун. Когда это письмо можно будет отправить?

Жун Цютянь не смог найти ни одного пригодного листа почтовой бумаги. Она вся промокла. Насквозь. Жун Цютянь не стал ругать свою мать, а тихо смотрел на стопку мокрых листов, впав в глубокое замешательство.

Группа музыкантов примчалась сквозь ураганный ветер и проливной дождь, изрыгая беспрерывный поток брани. Они галдели, жалуясь на чертову погоду и одновременно обвиняя Жун Яо в том, что ему приспичило умереть не ко времени. Но при этом они вели себя профессионально. Они сняли плащи, один за другим вынули из-за пазухи свои инструменты, чтобы проверить и протереть, и сказали нам, что нужно приготовить. Жун Чуньтянь откликнулся на их требования и приложил к тому все усилия. Несмотря на то что денег у нас было мало и каждое требование заставляло нас вздрагивать, Жун Чуньтянь неоднократно обещал им удвоить вознаграждение.

Как только музыканты нашли достаточно просторное место, чтобы рассесться и подготовиться к заупокойной службе, к нам в дом ворвалась разгневанная Ван Цин, жена Сморчка Хэ. Когда она влетела, мы даже не узнали ее, потому что она плотнехонько закуталась в дождевик. От волнения она не выбирала выражений:

– Жун Яо, Жун Яо, золотые зубы Хай Куй фальшивые, ты должен вернуть деньги Сморчку Хэ!

Ван Цин сняла дождевик, открыв спутанные волосы и мокрое от дождя лицо. Когда она поняла, что Жун Яо больше не может говорить, то сменила тон:

– Жун Чуньтянь, золотые зубы Хай Куй фальшивые, а деньги мои настоящие. Я верну тебе фальшивые зубы, а ты верни нам деньги.

Ван Цин достала из кармана несколько золотых зубов и сунула их Жун Чуньтяню. Тот был застигнут врасплох, и пока колебался, зубы выпали у него из рук. Они на самом деле не сверкали и были совсем тусклыми.

– Я сегодня прямо с утра попросила стоматолога Дуна вставить мне золотые зубы, – сказала Ван Цин. – А он сказал, что они все фальшивые, металлолом какой-то, а два из них вообще собачьи! Я только что ходила рассказать об этом Хай Куй. Во рту у нее совсем нет зубов, пустехонький рот, и кровью плевалась, но говорила она резво, умоляла меня не беспокоить Жун Яо – она предпочла бы сама там прямо умереть и показать мне…

Стоматолог Дун – пришлец, явившийся к нам недавно. Прямо перед тайфуном он открыл стоматологическую клинику рядом с ветеринарной станцией. Я думаю, он ничего не знает о Даньчжэне. Разумеется, как и мы о нем.

– Ты веришь кому-то по фамилии Дун? – спросил Жун Чуньтянь.

– Он был военным врачом в армии. Стал бы он врать? – спросила Ван Цин.

Жун Чуньтянь наклонился, поднял зубные протезы, которые едва не сдувало ветром, сжал их в руке и взвесил, а затем покачал головой и беспомощно, горько усмехнулся.

– Стоматолог Цзинь Дачэн всю свою жизнь обманывал Хай Куй. Мы все думали, что его отец привез из Наньяна настоящие золотые зубы, и кто знал, что душа у него гнуснее тайфуна, тьфу! – Ван Цин прикрыла левую щеку рукой, притворяясь, будто у нее снова разыгралась зубная боль.

– Это не имеет к нам никакого отношения… – сказал Жун Чуньтянь. – А деньги мы полностью передали Кривому Ли. Прямо сейчас нам правда нужен гроб.

– Это ваше дело, – ответила Ван Цин. – Я признаю только деньги. Эти деньги я много лет у себя в мотне продержала, даже если у меня кто их выманит и в Пекин увезет, я все равно унюхаю их дух – если вы не признаете долг, я пойду к Кривому Ли. Он разломает готовый гроб и вернет мне деньги!

Ван Цин была в ярости и, даже не доорав, нырнула в тайфун.

Мы не стали сомневаться, что она отправилась прямиком в гробовую лавку Кривого Ли. Если он поторопился и работал ночь напролет, то гроб скоро должен быть готов. И сделан он по размерам Жун Яо. И в соответствии с требованиями Жун Цютяня сделан как можно более внушительным.

Мы оказались в тупике и не знали, как поступить, нам казалось, что дом сейчас рухнет. Когда наступил пик паводка, Даньхэ стала более обширной, необозримой, как река Янцзы, как Хуанхэ, как все реки мира. Речная вода перехлестнула набережную, хлынула на улицы, разлилась по всем углам и снова затопила Даньчжэнь. Мир снова погрузился в отчаяние и скорбь, как во время конца света. Это был цикл перевоплощений, долгий и печальный. Только на этот раз, без Жун Яо, мы явно еще не привыкли.

– Не волнуйтесь, мы устроим достойные похороны, – сказал Жун Чуньтянь с хладнокровием и уверенностью, подобающей старшему брату, и выдавил из себя улыбку, которая так нечасто появлялась на его лице.

Но его слова были слабыми, как мыльные пузыри, и их развеяло ветром, как только он их произнес.

Май 2015 – май 2016, Наньнин

Примечания

1

1 ли = 0,5 км.

2

Фэнь – денежная единица Китая, 1/100 юаня.

3

Наньянский – происходящий из Наньяна, так китайцы называют Юго-Восточную Азию.

4

Си Ши – красавица из княжества Юэ (эпоха Чуньцю, 722–479 гг. до н. э.), славная тем, что болезнь делала ее еще красивее.

5

Император династии Цин, правил в 1736–1795 годах.

6

В период императорского Китая были распространены трактаты «чжи» – краеведческие записи о какой-либо местности.

7

Чжуннаньхай – рукотворное озеро в Пекине, расположенное непосредственно к западу от Запретного города и занимающее примерно такую же площадь. Этот квартал называют «новым запретным городом», так как по берегам озера расположены резиденции высших органов управления КНР.

8

Супруга Мао Цзэдуна.

9

Ци – одна из основных категорий китайской философии, чаще всего понимается как «энергия» или «жизненная сила».

10

Небесная императрица Мацзу – богиня – покровительница мореходов в китайской мифологии.

11

Тереза Тенг (1953‒1995) – популярная во всей Юго-Восточной Азии тайваньская певица.

12

Цзиньши – высшая ученая степень в системе государственных экзаменов кэцзюй.

13

Образованная молодежь, направляемая в деревню под лозунгом «Ввысь в горы, вниз в села» – движения в ходе «культурной революции» в КНР по отправке части студентов, рабочих, военных из городов в сельские районы Китая.

14

Лю Сяоцин – китайская актриса и бизнесвумен. Она была одной из ведущих актрис Китая 1980-х годов.

15

Цзинь по-китайски означает «Золотой».

16

Инь по-китайски означает «Серебряный».

17

Отсылка к желтому Джамбале – одному из божеств богатства в тибетском буддизме; главный его атрибут – мангуст (иногда крыса) в левой руке.

18

Имеется в виду вызов, когда люди пытаются пить воду, раскрученную воронкой.

19

Чжан Линфу (1903–1947) – военный деятель Гоминьдана.

20

Академия Вампу – основанная Сунь Ятсеном военная школа для подготовки революционных офицерских кадров для армии Китайской Республики.

21

Му – мера земельной площади, приблизительно 0,07 га.

22

Танка – народность, представители которой являются рыбаками и живут на лодках, распространены в провинциях Гуандун, Гуанси, Фуцзянь, Хайнань и Чжэцзян. Жители побережья презирают танка, например, за то, что те не носят обуви, не строят домов, не вступают в смешанные браки с людьми на берегу и т. д., их ограничения сильнее официальных законов. – Примеч. авт.

23

Цзяцин (1796‒1820) – девиз правления седьмого цинского императора Айсиньгёро Юнъяня.

24

Тайпин Тяньго (Небесное царство великого благоденствия) – государственное образование восставших тайпинов, 1850–1865 годы.

25

Тунчжи (1861‒1875) – девиз правления цинского императора Айсиньгёро Цзайчуня.

26

Обычно так называют ложе, которое император делит с супругой или наложницей.

27

Вэнь Тяньсян (1236–1282) – выдающийся поэт, прозаик и национальный герой Китая времен сопротивления монгольским захватчикам.

28

С 1912 по1949 г.

29

Сюаньтун – девиз правления Айсиньгёро Пуи (7 февраля 1906 – 17 октября 1967), последнего императора государства Цин (правил в 1908‒1912 годах, оставался титулярным императором до 1924 года).

30

Ямэнь – присутственное место в дореволюционном Китае, представляло собой резиденцию чиновника и его помощников.

31

«Легенда о красном фонаре» – одно из восьми революционных «образцовых произведений», одобренных для постановок во времена «культурной революции» в 1966–1976 годах.

32

Чи – «китайский фут», мера длины, равная 1/3 м.

33

Революционный флаг Общества возрождения Китая, первой революционной организации Китая; в дальнейшем перекочевал на флаг Китайской Республики.

34

Кан Ювэй (1858–1927) – философ, реформатор эпохи Цин.

35

Лян Цичао (1873–1929) – китайский философ, историк философии, ученый, литератор, государственный и общественный деятель, один из лидеров либерального реформаторского движения в Китае конца XIX – начала XX века.

36

Даян – серебряный «китайский доллар», имевший хождение в начале XX века и в 30–40-е годы.

37

Ли Цзунжэнь (1891–1969) – генерал НРА, глава «Новой гуансийской клики» милитаристов, первый вице-президент Китайской Республики, и. о. президента Китайской Республики в 1949‒1950 годах.

38

«Даньчжэнь» дословно означает «город яиц».

39

Баоцзы – мешочки из теста с начинкой; хрустальные баоцзы изготовляются из смеси картофельного крахмала и муки, что придает тесту прозрачность.

40

1 цзинь = 0,5 кг.

41

Туманная поэзия – стихи группы китайских поэтов, выступивших в 1978 году против официального курса в литературе в духе «культурной революции».

42

Сюцай – неофициальное разговорное название шэнъюаня – первой из трех ученых степеней в системе государственных экзаменов кэцзюй при династиях Мин и Цин.

43

Чжуань – древний стиль каллиграфического письма.

44

Строка из стихотворения «Предчувствие» Р. М. Рильке. Перевод В. Куприянова.

45

Цунь – мера длины, около 3,33 см.

46

Кэн Такакура, настоящее имя Гоити Ода (р. 1931) – японский актер и певец.

47

В традиционной китайской культуре женщина после родов должна была находиться взаперти в течение месяца после родов, соблюдая ряд правил и обрядов, чтобы избежать дурного поветрия.

48

Чжан Чжисинь (1930–1975) – китайская коммунистка, выступавшая с критикой «культурной революции», казнена в 1975 году.

49

Янь-ван – владыка загробного мира.

50

Мужской френч, похожий на военный китель, популярный в Китае вплоть до 90-х годов ХХ века.

Content

Чжу Шаньпо
Штормовое предупреждение

Наконец-то грядет тайфун

Тот, кто слушал кино

Хай Куй при смерти

Стоматолог Цзинь и ветеринар Инь

Беременная кошка

Тот, кто извещал о тайфуне

Псих, которого принес тайфун

Человегушка

Незамеченный герой

Красавица, поэзия, гармонь

Два пестуна отделения связи

Устраиваем достойные похороны

…

Примечания