Дун Си

Эхо

© Dong Xi, 2021 The first Russian language edition published by Hyperion P. H.

© О. П. Родионова, перевод, 2023

© Издательский Дом «Гиперион», 2023

All rights reserved

Глава 1

Большая яма

1

Приняв дежурный звонок, Жань Дундун поспешила к указанному участку реки Сицзян, где увидела такую картину: на поверхности воды в двух метрах от берега покачивалось тело женщины – та словно делала отжимания и, устав, плюхнулась, не в силах подняться. Однако, присмотревшись, Жань Дундун поняла, что подобное сравнение здесь неуместно, потому как выйти из такой позы женщина, даже будь она жива, не смогла бы заведомо: правой кисти у нее не было, ее кто-то отрезал. Волосы на голове Жань Дундун зашевелились – кто отважился на такую жестокость?

На берегу толклись шестеро, все – местные любители порыбачить. К Жань Дундун подошел человек, позвонивший в полицию, и рассказал, что видел, как труп постепенно спускался вниз по течению. Утром он подумал, что это какая-то коряга, днем ему показалось, что это сдохшая собака или кошка, и только к вечеру он разглядел, что это человек, а точнее – женщина. Жань Дундун устремила взгляд на пятьсот с лишним метров вверх по течению, куда он указал, – поверхность реки выглядела совершенно гладкой, гладкой настолько, будто никакого течения не было вовсе. Вдоль всего берега сплошной полосой тянулись деревья, эта картина наблюдалась вплоть до самого изгиба реки.

– Когда вы начали удить? – спросила она очевидца.

– Как только вышел на пенсию, вот уже как два года.

– Я имела в виду сегодня.

– В девять утра.

– Может, кто подозрительный тут околачивался?

– Тут околачиваюсь только я.

Пока они разговаривали, к ним подоспели Шао Тяньвэй, судебный врач и двое специалистов из уголовного розыска. На ходу поприветствовав Жань Дундун, они сняли ботинки и осторожно зашли в воду, чтобы произвести осмотр. Жань Дундун опросила каждого из шестерых рыбаков, после чего разрешила им разойтись.

Спустя час с лишним судебный врач вытащил труп на берег. Жань Дундун вернулась в управление, где замначальника Ван поручил ей расследовать это дело. Он был уверен, что эффективнее всего в поисках убийцы поможет сбор информации о жертве, к тому же кто как не женщина поймет другую женщину и проникнется схожими чувствами. Хотя Жань Дундун такой довод показался уместным, на душе у нее было скверно. Она никак не могла принять того факта, что обнаруженная жертва оказалась абсолютно голой средь бела дня, но еще больше ее взволновал вид изуродованной руки. Тут же в ее голове совершенно не к месту промелькнули лица дочери и супруга. Всякий раз в минуту опасности или стресса в ее голове молниеносно возникали жуткие картины, как кто-то из них или упал, или выбил себе зубы, или попал в более серьезную передрягу.

Она быстро переключила внимание, стараясь отогнать неприятные мысли. Лучшим способом для этого было погрузиться в работу. Она тут же присвоила делу название «Большая яма» в соответствии с местом, где нашли убитую. Ее помощник Шао Тяньвэй неодобрительно замахал, заметив, что для расследования такое название может оказаться провальным. Она в ответ отшутилась: «Чтобы не провалиться в яму, придется самим запрыгнуть внутрь, нельзя же благозвучности ради менять топонимы. Неужто будет лучше назвать это дело „Ветер в спину“?» Сказав это, она вдруг представила себе огромную яму – такую глубокую, что в ней невозможно разглядеть дна.

СМИ разместили новость о преступлении с просьбой ко всем, кто владеет информацией, дать зацепку. Спустя несколько минут тишины стационарные телефоны угрозыска принялись трезвонить на все лады. Их трели напоминали то далекие велосипедные звонки, то резкие звуки заведенного в мобильном телефоне будильника – иногда интенсивные, а иногда вялые, они то будоражили, то убаюкивали. В общем, не считая разноголосицы, пользы от них было ноль – словно суетливые пальцы, они один за другим тыкались в лоб Жань Дундун. Прошло пять часов, а она так и не установила личность покойной. Ей вдруг захотелось покурить, но она тут же устыдилась этой мысли. И только в 22:00 она резко выпрямилась на стуле, услыхав на другом конце провода мужской голос: «Может, это она…»

Жань Дундун и Шао Тяньвэй прибыли в микрорайон Баньшань, чтобы лично встретиться со звонившим. Мужчина рассказал, что три года назад он сдал ей квартиру. «Для меня, – пояснил домовладелец, – она проявлялась каждый месяц пятнадцатого числа в виде „пилик“ на телефоне. Бывало, пиликнет мобильник в этот день, и я уже почти наверняка знаю, что это она перекинула деньги за аренду. Но сегодня уже семнадцатое, а деньги так и не пришли. Позвонил ей – трубку не берет, на звонки в дверь тоже никто не реагирует. Вот я и подумал, а вдруг она умерла? Но как такое возможно…» – Мужчина провел рукой по глазам, словно устыдившись неприятных мыслей.

Жань Дундун попросила его открыть квартиру потерпевшей. На площади в восемьдесят квадратов разместились две спальни и гостиная, во всех комнатах царили чистота и порядок – никаких признаков того, что может случиться несчастье. Жань Дундун попросила Шао Тяньвэя произвести осмотр помещения. Ни подозрительных предметов, ни странностей в обстановке. И все-таки они прихватили с собой лежавший на письменном столе красный ноутбук, а также обнаруженный на книжной полке томик стихов «Листья травы»[1]. На титуле сборника красовалось дарственное пожелание и подпись – Сюй Шаньчуань.

Обобщив все данные, удалось установить, что убитую звали Ся Бинцин, ей было двадцать восемь лет, определенного места работы за ней не значилось. Судебный врач обнаружил на затылке трупа след от удара тупым предметом, в волосах потерпевшей нашли частички древесины. Однако вскрытие показало, что мозг смертельных повреждений не получил, а вот дыхательные пути были заполнены водой, в глотку проникла среда водоема в виде песка и водорослей; таким образом, настоящей причиной смерти следовало указать утопление. Согласно характеру трупных пятен, было зафиксировано время смерти – приблизительно сорок часов назад. Жань Дундун мысленно воспроизвела картину преступления: жертву чем-то ударили, сбросили в реку, в воде она очнулась, но, обессиленная, не смогла выбраться на берег. Перевернувшись лицом вниз, она дрейфовала вниз по течению и, время от времени приходя в сознание, глоток за глотком захлебывалась. Убийца в это время наблюдал за ней с берега, и только убедившись в том, что она действительно утонула, вытащил ее на берег и отрезал ей кисть… Может, на запястье убитой было какое-нибудь дорогое украшение? Жань Дундун принялась последовательно просматривать все фото в ноутбуке – на запястье девушки она замечала то часы, то какие-нибудь браслетики, но ни одно из украшений не относилось к категории «лакшери». Зачем тогда убийце понадобилось уродовать ее правую руку?

2

Когда Жань Дундун сообщила им новость об убийстве Ся Бинцин, они впали в ступор и несколько секунд сидели с каменными лицами. Они – это родители Ся Бинцин, которые проживали на улице Цзянбэйлу, 10, в общежитии при Второй больнице. К настоящему времени они уже оба вышли на пенсию, отец до этого трудился в профсоюзе больницы, а мать в той же больнице работала гинекологом. Пару дней назад они слышали, что в реке обнаружили труп, и даже повздыхали о судьбе безвинно погибшей жертвы, но даже не заподозрили, что ею окажется их собственная дочь. Это было до боли ужасно, ведь, по сути, они вздыхали о собственной кровинке, но при этом жалели кого-то другого; злодеи убили их собственную дочь, а они-то думали, что убили какую-то неизвестную. Представьте, что опасность, которая, казалось бы, пролетела мимо, спустя какое-то время вдруг возвратилась и обрушилась на вашу собственную голову! Эта новость совершенно их обескуражила, и они были уверены, что Жань Дундун определенно что-то напутала.

Жань Дундун забрала их с собой на опознание трупа. Они посмотрели, изменились в лице, но при этом продолжали качать головами, словно это могло хоть что-то изменить. Мать Ся Бинцин отвернулась, вынула мобильник и набрала номер дочери, из трубки послышалось: «Телефон абонента выключен». Она не смирилась и стала набирать снова и снова, и всякий раз до нее доносилось «телефон абонента выключен», словно аппарат мог произносить только эту фразу.

– Что взять с твоего барахла, на нем вечно нет сигнала! – С этими словами отец Ся Бинцин вынул свой мобильник. – Вот этот Бинцин все-таки прислала мне из Пекина.

Он принялся набирать номер дочери на подаренном ею телефоне, однако три попытки подряд не дали никакого результата. Его руки пробила дрожь. Понимая, что еще чуть-чуть – и контроль будет потерян, он изо всех сил сжал кулаки – точно так же пассажиры хватаются за поручни кресел, когда самолет попадает в зону турбулентности, и сидят в напряжении, пока тот не выровняется.

– Здесь плохой сигнал. Как такое возможно? Я с ней общался всего неделю назад, – произнес он.

«Неделя – это целая вечность, – подумала Жань Дундун, – а для того, чтобы случилось несчастье, хватает нескольких минут».

Она хотела было их успокоить, но опасалась, что неуместная забота лишь усугубит их боль. Каждый раз, расследуя какое-нибудь преступление, она меньше всего на свете хотела встречаться с родственниками пострадавших, ей казалось, что в их страданиях виновата она. Жань Дундун предложила им вернуться домой и дождаться результатов ДНК, а потом уже подписать необходимые бумаги. Они развернулись и двинулись на выход. С каждым шагом их нетвердая походка становилась все более неуклюжей, они передвигались еле-еле. Доковыляв до выхода, они потеряли последние силы, словно в их ноги кто-то вцепился мертвой хваткой. Не сговариваясь, оба опустились на корточки.

– Неужели правда?

– Вроде как да, а может, и нет.

– Сама как думаешь?

– А ты?

Они перекидывались вопросами, словно в чем-то упрекая и вместе с тем утешая и подбадривая друг друга. Наконец, не в силах дольше удерживаться на корточках, они плюхнулись прямо на ледяной пол.

В их собственных глазах дочь была красивой, умной и послушной. Четыре года назад, окончив факультет сестринского дела в местном медицинском вузе, она стала работать в отделении акушерства и гинекологии Второй больницы, то есть в том же самом месте, где и ее мать. Ее нелюбовь к этой работе проявилась сразу же после выбора специальности. Ей нравилось петь и танцевать, она мечтала, что в будущем станет актрисой, пусть даже второго плана, поэтому в приоритете у нее было поступить на актерское отделение. Однако родители считали, что зарабатывать своей внешностью – дело весьма сомнительное, да и вряд ли в этой сфере пробиться и утвердиться может любой, кто проявит трудолюбие. Поэтому будь то выбор специальности или расстановка приоритетов, плевать они хотели на желания дочери, вот и приняли решение за нее. Да что там говорить, мать продумывала даже ее ежедневный гардероб, вплоть до обуви и носков.

Та поначалу сопротивлялась, приклеивала на дверь комнаты табличку «Посторонним вход воспрещен», намеренно получила низкие баллы на экзаменах, симулировала раннюю любовь… Но всю ее враждебность родители игнорировали, объясняя издержками подросткового возраста, словно виноватой была она, а не они, которые то и дело лишали ее права выбора.

«Я не ухожу из дома лишь потому, что хочу остаться вашей дочерью» – это были самые смелые слова, вылетевшие из ее уст, да и то только однажды. Ну а по мнению родителей, сказанное единожды веса не имеет, вес обретает лишь то, что повторяется энное количество раз, и этим объяснялось их собственное бесконечное брюзжание.

Ей не хотелось работать вместе с матерью – в одной и той же больнице, да еще и на одном и том же отделении. И тогда – три года назад, когда она очередной раз стала угрожать, что разорвет с родителями всякие отношения, – те, утирая слезы, все-таки согласились отпустить ее в Пекин в статусе мигрантки. С ее стороны это стало своеобразным отмщением за все те годы, когда они вместо нее определяли ее судьбу. Теперь она оторвалась от родителей настолько, что прилетала к ним из Пекина только на большие праздники, а в обычное время в качестве весточки о себе ежемесячно отправляла им деньги и всякого рода гостинцы. Гостинцы она слала каждую неделю, причем всякие разные – от съестного до одежды и предметов быта, но в последнюю неделю от нее ничего не приходило…

Они сидели в комнате для допросов Сицзянского отделения полиции и, пока давали показания, листали в телефоне фото, поясняя – вот это отель, в который она устроилась работать, это квартира, где она жила, это ее сослуживица… Жань Дундун, слушая их, кивала и одновременно корила себя за то, что кивает, потому как все, о чем они говорили, не соответствовало правде. А правда состояла в том, что их дочь проживала всего в каких-то пяти километрах от них, в микрорайоне Баньшань, но при этом притворялась, что находится в Пекине.

«У нее был молодой человек?», «С кем она обычно общалась?» – на все эти вопросы родители, которым казалось, что они прекрасно знают свою дочь, не находили ответа, как будто, сдав ее в столицу, более не считали нужным вникать в ее дела.

– Когда вы ее видели в последний раз?

– На Праздник чистого света[2], она приезжала на три дня, – ответила мать Бинцин.

– В ее настроении замечались какие-то странности?

– Да нет. Разговаривала, шутила, даже пела.

На все последующие вопросы они все так же продолжали мотать головами, словно не знали других жестов. Они жили в выдуманном ею мире – обо всем, что якобы происходило в Пекине, они говорили убедительно, а о том, что происходило у них под боком, они и ведать не ведали, как будто у них развилась психическая дальнозоркость. Это психическая дальнозоркость лишила их возможности видеть реальность: их пример в который раз доказывал старую истину – чем ближе родственники, тем меньше они знают друг друга. Это как нос не знает о существовании глаз, а глаза не ведают о существовании ресниц.

– Тогда последний вопрос. Вам говорит о чем-то имя Сюй Шаньчуань?

– Нет, – в один голос ответили они.

3

Камеры видеонаблюдения зафиксировали: в тот день, когда было совершено преступление, в 17:15 Ся Бинцин села в зеленое такси у ворот микрорайона Баньшань. В 17:43 такси остановилось перед входом в отель «Ланьху». Выйдя из машины, Ся Бинцин вошла в отель и заняла столик у окна с видом на озеро в лобби-баре. Она заказала кофе, потом десерт и просидела там в общей сложности больше часа. Все это время она без конца ныряла в телефон, постоянно оглядывалась по сторонам или же пристально всматривалась в рощицу за окном. Похоже, она кого-то ждала, но кого? Прождав до 19:15, она оплатила счет, вышла из отеля, повернула налево и пошла вдоль пролегавшей у озера дорожки. К этому времени уже начали спускаться сумерки. Уйдя дальше по дорожке, в зоне камер видеонаблюдения она больше не появлялась. От момента ее выхода из отеля до гибели оставалось всего 45 минут. Возможно, она просто затерялась среди растительности.

Воспользовавшись связями в компании телефонного оператора, Жань Дундун решила отследить траекторию ее передвижений, но, к сожалению, геолокация на телефоне погибшей была отключена, причем уже очень долгое время. Она не хотела, чтобы кто-то знал о ее местонахождении, скорее всего, боялась, что родители раскроют ее ложь.

Полицейские с собаками тщательно обследовали всю местность вокруг озера, но никаких предметов, относящихся к преступлению, не нашли и ничего подозрительного вокруг не обнаружили. Участок реки, где плавал труп, они тоже прошерстили самым внимательным образом, и тоже безрезультатно.

Ввиду того, что озеро Ланьху и река Синьцзян сообщаются между собой, Жань Дундун распорядилась опросить хозяев всех прогулочных корабликов, которые курсировали по озеру в течение сорока часов после убийства Ся Бинцин, однако в перевозке трупа никто из них не признался, не нашлось и тех, кто хотя бы просто видел Ся Бинцин. Где же произошло убийство? В поисках ответа Жань Дундун уже сломала себе голову.

Перед выходом из дома Ся Бинцин отправила сообщение Сюй Шаньчуаню: «В 18:00 на том же месте». Сюй Шаньчуань в ответ написал: «Сегодня занят». Ся Бинцин отправила еще одно сообщение: «Если не придешь, случится страшное». Сюй Шаньчуань решил уточнить: «На каком том же месте?» – «Можешь не притворяться?» – последовало в ответ. «Я правда занят», – снова написал Сюй Шаньчуань. «Не вынуждай меня», – предупредила Ся Бинцин. «Я не из пугливых», – написал Сюй Шаньчуань.

Сюй Шаньчуаня определили как главного подозреваемого. Ему уже исполнилось тридцать шесть, его отличительной чертой была непропорционально большая голова. Говорили, что это произошло из-за того, что в подростковом возрасте он пил слишком много напитков, которые производил его отец. Другие связывали это с повальным увлечением его поколения – страстью к компьютерным играм: мол, из-за неподвижного образа жизни конечности у таких, как он, выглядели недоразвитыми, а вот голова, напротив, – крупной. Жань Дундун где-то читала, что в будущем люди своей фигурой будут все больше походить на инопланетян. Но пока факты свидетельствовали о том, что башка конкретно этого инопланетянина работала прекрасно. Он стал основателем целой сети отелей под названием «Майк», и пусть начальный капитал ему предоставил отец, дальнейшие дела, связанные с управлением, он вел безукоризненно. Его отец разбогател за счет производства холодных чаев. Спустя тридцать лет после своего появления на рынке эти чаи по-прежнему пользовались большим спросом во всех южных провинциях Китая. Супруга Сюй Шаньчуаня, Шэнь Сяоин, была моложе его на два года и являлась домохозяйкой. У них росло двое детей – мальчик пяти лет и девочка трех лет.

Жань Дундун вызвала его на допрос. Едва он уселся, как тут же выпалил, что Ся Бинцин убил не он, более того, он предоставил квитанцию с распиской о получении экспресс-почты и флешку. Подпись на квитанции датировалась вечером, когда было совершено преступление, указанное на ней время отличалось всего лишь на полчаса от времени гибели Ся Бинцин. Какое совпадение! Жань Дундун невольно засомневалась. Однако флешка, словно ушат холодной воды, тотчас смыла все ее сомнения. Видео содержало съемку дома с камер наблюдения. Чтобы контролировать поведение няни с детьми, камеры в их доме работали двадцать четыре часа в сутки. Видеосъемка доказывала, что в тот вечер, когда было совершено убийство, Сюй Шаньчуань вместе со всеми домочадцами находился дома.

– Но ведь я не говорила, во сколько конкретно убили Ся Бинцин, – заметила Жань Дундун.

– Так ведь об этом каждый день сообщают в новостях, – последовал ответ.

– Вы хорошо подготовились.

– Просто не хотел тратить ваше время.

– Как вы познакомились с Ся Бинцин?

На какое-то мгновение он задумался, потом сказал, что точно не помнит, однако по выражению его лица Жань Дундун поняла, что все он помнит, причем прекрасно. Решив слегка освежить его память, она уточнила, о каком «старом месте» писала ему Ся Бинцин? Он настороженно переспросил – о чем идет речь? «Разве Ся Бинцин не присылала вам сообщение перед тем, как выйти из дома?» – сказала Жань Дундун.

На этот раз он догадался, о чем речь. Он не то чтобы не ожидал, что его переписку могут проверить, но не думал, что это сделают настолько оперативно. Он принялся озабоченно раскачиваться вперед-назад. Проделав такие движения пару раз, он пробормотал:

– Отель «Ланьху».

– Вы познакомились в этом отеле? – спросила Жань Дундун.

Он закусил губу и, словно провалившись во временную дыру, замер.

– Вам задали вопрос, – Шао Тяньвэй постучал по столу.

– У нее была склонность к суициду, она постоянно говорила о самоубийстве, – Сюй Шаньчуань увел разговор в сторону.

– Взгляните на это, – Жань Дундун положила перед ним три фото, – она получила удар по затылку, а ее правое запястье отрезано. Похоже на самоубийство?

Он принялся внимательно изучать фотографии, его лицо становилось все серьезнее. Наконец он грубо выругался:

– Какой сукин сын посмел сделать такое?

– Вот это я и хотела бы у вас выяснить.

– Я не знаю, – он замотал головой, – правда не знаю. А знал бы, так сам убил бы этого гада.

– Вы ее любили?

Он погрузился в молчание, после чего сказал:

– Это моя личная жизнь, как это относится к делу?

– Самое прямое, если причиной убийства стали чувства.

– Тогда могу заявить, что никакой любви между нами не было, максимум – обычная симпатия.

– Расскажите о симпатии.

Он снова замолчал, но на этот раз уже ненадолго. Решив, что он набирается смелости, Жань Дундун решила его подбодрить. Она взяла томик стихов «Листья травы» и принялась читать:

Я верю, что листик травы не меньше

поденщины звезд,

И что не хуже их муравей, и песчинка,

и яйцо королька,

И что древесная лягушка – шедевр,

выше которого нет,

И что ежевика достойна быть

украшением небесных гостиных…[3]

Он слушал, но никак не реагировал.

– Вам нравится Уитмен? – Жань Дундун оторвала взгляд от книги.

– Никогда его не читал. – В его ответе как будто даже послышалось особое чувство гордости.

– Тогда почему вы подарили ей этот сборник?

– Потому что когда-то американский президент Клинтон подарил его своей любовнице Левински. Об этом говорили по телевизору, когда я еще учился в школе. – Он облизал пересохшие губы.

– Ха-ха… Не ожидала, что все так банально. – Жань Дундун хлопнула книжицей о стол.

Он вздрогнул, но скорее не от резкого звука, а от выплеснутого ею презрения.

4

В конце концов Сюй Шаньчуань рассказал следующее:

– Три года назад в двадцатых числах апреля, а если быть точнее – 22-го числа после обеда, на втором этаже отеля «Ланьху» в номере 12 я проводил собеседование. На него пришло больше десяти человек, все претендовали на место администратора в моем пекинском филиале отеля «Майк». Среди них была и Ся Бинцин, причем явилась она прямо с чемоданом. Я спросил, почему она с чемоданом? Она ответила, что если собеседование пройдет удачно, то она сразу же отправится в Пекин. У меня прямо сердце екнуло от такого заявления, но я взял себя в руки. Скорее всего, это был просто хитрый ход. Стоило признать, что она весьма сообразительна, однако сообразительность в наше время зачастую принимается за расчетливость. Поэтому, решив ее проверить, я прямо в лоб спросил: неужели она на все собеседования ходит с чемоданом? Она же так удивилась, что даже приоткрыла свои губки – ни дать ни взять надрезанная клубничка. Наконец, придя в себя, она возмутилась: мол, как я мог такое подумать, и вообще это ее первое собеседование. После окончания собеседования я ее из списка претендентов вычеркнул. Мне не нравятся люди, которые откровенно хитрят, особенно в мелочах, потому что все эти мелкие хитрости часто вредят большому бизнесу. Признаюсь честно, когда я вычеркивал ее имя, в сердце у меня что-то хрустнуло – такой неприятный звук, будто кость сломалась, меня даже передернуло. Это во мне заговорила совесть, после содеянного я вдруг запереживал. Я все сидел и сидел в номере, не смея двинуться с места, словно мне требовалось время, чтобы вытравить из себя эту несчастную каплю стыда. К моему удивлению, когда все претенденты и штатные работники уже разошлись, она снова явилась со своим чемоданом, сказала, что якобы хочет выслушать мои критические замечания и понять, что сделала не так, чтобы извлечь урок при устройстве на работу в будущем. Вот тогда я и понял, что ее отличие от зачисленных претендентов состояло в том, что она жаждала самоутверждения, касалось ли это ума, внешности или красноречия. Я тогда еще отшутился, сказав, что сноб не может взять на работу такого же сноба. «Да ладно», – ответила она и, скинув верхнюю одежду, плюхнулась мне на колени. Она была очень соблазнительна, а если учесть, что она оседлала женатого мужчину, у которого уже было двое детей, я подумал, что не взял ее из-за чувства ревности. Будь на моем месте другой мужик, так он бы наверняка уже сдался, но я из тех, кто прежде, чем пойти налево, сперва хорошенько подумает трижды. Поэтому я ее оттолкнул. Сам-то я не придал этому никакого значения, а вот ее самоуважение было задето. Она надулась, топнула ногой, швырнула на пол авторучку, это помогло выпустить пар, но в конце концов она разрыдалась. Есть тип девушек, которых слезы только украшают, и она относилась как раз к такому типу. Рыдая, она напоминала растерзанный цветок, который втоптали в коровью лепешку. Пока она плакала, вся комната наполнилась ее чудесным ароматом. Я даже чуть было не сдался, но вспомнив про жену и детей, вспомнив про все активы нашего семейного предприятия, собрал всю волю в кулак и раздавил свой растущий соблазн, словно грецкий орех. Таким состоятельным людям, как я, необходимо проявлять особую бдительность при общении с инициативными девушками и, стиснув зубы, раз за разом отказываться от любовных интрижек. Ся Бинцин не была исключением, поэтому я ее вытолкнул в коридор…

– Стоп, – прервала его Жань Дундун.

Многолетний опыт ведения допросов ей подсказывал, что если речь начинает напоминать заученный текст, то доля фальши в нем неуклонно растет. Правдивая речь обычно нетороплива, в то время как ложь льется бурным потоком. На самом деле, еще начав допрос, она поняла, что он лжет, но не стала прерывать его, потому как хотела выудить побольше сведений. Однако, чем дольше она его слушала, тем больше замечала, что вместо того, чтобы помогать следствию, он смакует свои воспоминания, причем берет за основу реальные эмоции, но при этом искажает факты. Хотя она заставляла себя проявлять терпение, дальнейшее бездействие с ее стороны грозило обернуться попаданием в его ловушку. А больше всего на свете ей были противны люди, которые оставляли других в дураках, поэтому она решительно прервала его вопросом:

– Так вы все-таки вытолкали Ся Бинцин из комнаты?

– Вытолкал.

– Но, по нашим сведениям, вы ее не только не вытолкали, но еще и оставались с ней при закрытых дверях в течение трех часов.

Застигнутый врасплох, он тут же спросил:

– Кто такое сказал?

– Для начала ответьте, это действительно так?

– Я ее вытолкал, но она тут же протиснулась обратно. Силенок ей не занимать.

– Что вы имели в виду под «чудесным ароматом»? Только что вы упомянули, что вся комната наполнилась…

Помедлив, он объяснил:

– Я это не подумав ляпнул, просто немного приукрасил.

– Вы сказали, что, рыдая, она напоминала «растерзанный цветок» – почему «растерзанный»?

– Это просто неверная формулировка, я требую внести поправку, я же не думал, что вы начнете придираться к каждому слову.

Только сейчас он посмотрел на Жань Дундун всерьез, словно внезапно совершил переоценку своей собеседницы. Она смело выдержала его взгляд.

– Мы также выяснили, что Ся Бинцин являлась не единственной вашей любовницей. У вас были еще Сяо Лю, Сяо Инь и другие.

Он замолчал надолго.

– Мы с Ся Бинцин заключили контракт.

– Контракт?

Он ответил не сразу. Однако, понимая, что ответить все-таки придется, просто тянул время, будто каждая секунда возвращала ему авторитет.

5

Жань Дундун увидела контракт спустя два часа – за ним Шао Тяньвэю пришлось в сопровождении Сюй Шаньчуаня съездить в офис. Суть сводилась к тому, что стороне А (Сюй Шаньчуаню) надлежало ежемесячно перечислять стороне В (Ся Бинцин) определенную сумму взамен на то, что стороне В надлежало являться к стороне А по первому же зову. Кроме того, стороне В не позволялось разрушать семью стороны А.

– Какой же это контракт? Это сплошная дискриминация, – произнесла Жань Дундун, сдерживая возмущение.

– Ее к этому никто не принуждал, – откликнулся Сюй Шаньчуань, указывая на красный отпечаток пальца в нижнем правом углу.

Она заметила, что контракт датируется 22 апреля, то есть аккурат тем же днем, в который проходило собеседование.

– И что же, такая бумага у вас всегда при себе? Встретили подходящую особу и тут же вместе со своим хозяйством вытаскиваете и ее? – На этот раз она уже не сдерживалась.

– Я это напечатал прямо в отеле.

– Но вы ведь ушли сразу после того, как покинули номер, или принтер имелся прямо в номере?

Он глянул на нее украдкой, но она это заметила. Она знала, что он следит за выражением ее лица, прикидывая, как бы выпутаться. И точно, буквально тут же он исправился:

– Вспомнил, контракт был подписан неделю спустя, а эта дата была указана лишь для того, чтобы зарплата ей выплачивалась начиная с того дня.

– Зарплата? То есть она называла это зарплатой? – усмехнулась Жань Дундун. – С какого времени вы вступили в сексуальные отношения?

– Это была ее инициатива.

– Я спросила, с какого времени?

– С того самого дня, прямо в номере.

– Так быстро, а как же чувства?

– Нам для их появления хватило двух с лишним часов.

– Shit… Раз уж это была ее инициатива, то зачем вам понадобился контракт?

– Потому что я знаю, что бесплатные услуги иной раз обходятся дороже, чем платные.

– Ну а как же жена и дети? Вы ведь говорили, что, когда вспоминаете про них, то отказываетесь от любовных интрижек?

– Вы расследуете преступление или занимаетесь нравоучениями? – Он изменился в лице и, ухватившись за возможность нанести ответный удар, возмутился: – Можно тут не строить из себя?.. Нашлась святоша, я ж тебя как облупленную вижу. Для начала научись уважительно разговаривать с людьми, а потом уже задавай свои вопросы, иначе вообще откажусь отвечать, пока не найдут тебе замену.

– Вы можете отвечать избирательно, – попыталась она разрядить обстановку.

Но он уже крепко сомкнул губы и не собирался их размыкать, даже если бы она превратилась в открывашку. Все звуки в комнате смолкли, слышалось только дыхание – его, ее и Шао Тяньвэя. Шао Тяньвэй несколько раз похлопал по столу, напомнив Сюй Шаньчуаню, что тот обязан помогать следствию; в итоге тот даже дышать стал тише. «Это всего лишь его стратегия, – рассуждала про себя Жань Дундун. – Он делает вид, что возмущен, а на самом деле просто хочет сменить меня на менее назойливого следователя. Важнее то, что он хочет взять ситуацию под контроль. Если он добьется своего, то добыть правду будет гораздо сложнее».

Она не могла отступать. Он замолчал, она тоже замолчала, он прикрыл глаза, она тоже прикрыла глаза, в общем, что делал он, то же делала и она. Поначалу все ее действия выглядели вроде как спонтанно, но постепенно он ее раскусил. Зачем она ему подражает, словно какой-нибудь клоун? Но тут же у него проскочила другая мысль: а не выставляют ли клоуном его? Ему было очень неприятно, что его передразнивают. Жань Дундун вдруг превратилась в «зеркало». Это их противостояние длилось полтора часа, пока наконец он не выпалил, что она больная. Она не проронила ни слова, продолжая делать вид, что спит, даже глаза сомкнула посильнее, словно демонстрировала, что у нее предостаточно и времени, и терпения, так что эту войну на истощение она прекрасно выдержит.

– Я не убийца, – принялся втолковывать Сюй Шаньчуань, – а всего лишь подозреваемый, ко мне нельзя относиться так же, как к настоящему убийце. Контракт нарушила Ся Бинцин, взяла его и сожгла, как сжигают флаги враждебного государства. Я продолжал ежемесячно выплачивать ей зарплату, а она притворялась, что эти деньги ей не нужны, что они ничто по сравнению с ее любовью, которую за деньги не купишь. Она хотела, чтобы я женился на ней. Это было невозможно. Но чем больше я говорил о том, что это невозможно, тем больше она верила в обратное, причем верила так же сильно, как обычно верят слухам. Каждый день она названивала, желая встретиться, а если я отказывался, то угрожала самоубийством.

– Она уже пыталась покончить собой? – Жань Дундун медленно открыла глаза. Больше всего она боялась спугнуть его резкими движениями.

– Пыталась. Впервые это произошло в ее спальне в микрорайоне Баньшань, когда она перерезала себе вены ножом, причем на том же правом запястье, по которому потом прошелся убийца…

На его глазах выступили слезы.

– Нежнейшая ручка, и вдруг такое: то сама хозяйка ее уродовала, то убийца – дважды в одно и то же место, как представлю – так прямо не могу.

За все время допроса он впервые дал слабину. Минут через пять дрожь в его теле унялась.

– Второй раз это случилось на трассе Цзянбэй, когда она решила направить машину прямо в реку. К счастью, я тогда вовремя выхватил у нее руль. В третий раз это произошло, когда мы посещали японскую шоколадную фабрику «Белый возлюбленный»в Саппоро. Там она прокралась на украшавшую парк часовую башню и, раскинув руки, уже приготовилась сигануть, но ей помешала толпа туристов внизу: те начали активно посылать ей «сердечки», и это ее остановило. Всякий раз она пыталась покончить собой прямо у меня на глазах, словно хотела преподать мне урок. Поэтому я все больше боялся и все меньше желал этих встреч.

– Ваша супруга Шэнь Сяоин знала о ваших отношениях с Ся Бинцин?

– Нет, они не были знакомы. Будьте так добры, сохраните это в тайне от моей жены.

– Это будет зависеть от хода раскрытия преступления.

– Мне не хотелось бы дважды причинять зло своей семье: сперва своими поступками, а потом еще и рассказами о них.

Жань Дундун так и подмывало спросить: «Раз уж ты с самого начала осознавал, что это плохо, то почему так поступал?» Однако она прикусила язык, чтобы не брякнуть лишнего. Наученная недавним опытом, она больше не хотела рисковать, в приоритете сейчас было не чтение морали, а поиск убийцы.

6

– Они вам знакомы?

Жань Дундун разложила перед Шэнь Сяоин три фотографии, на которых были Ся Бинцин, Сяо Лю и Сяо Инь. Это был своего рода тест – если Шэнь Сяоин тут же не набросится на эти фото, то это будет означать, что она этих женщин не только знает, но еще и испытывает к ним неприязнь. Но, к ее удивлению, Шэнь Сяоин тут же взяла в руки все три фотографии и поднесла их к самому носу, точно страдала близорукостью, хотя никакой близорукости у нее не было. Уйдя в процесс разглядывания с головой, она выглядела более чем привлекательно, намного привлекательнее тех же Сяо Лю и Сяо Инь. И пусть ее фигура уже несколько расплылась, это ни в коей мере не скрывало ее природной красоты, точно так же, как никакое мастерство повара не способно скрыть изначальный вкус продукта.

– Я никого из них не знаю. – Она положила фотографии на место.

– Вы следите за этим делом?

– Что-то читала.

– Среди них есть фото убитой, можете ее опознать?

На этот раз она уже не стала набрасываться на фотографии, что говорило о том, что в ее душе начинает зарождаться некое неприятие. Осмотрев фото еще разок на расстоянии, она отрицательно покачала головой. Тогда Жань Дундун ей подсказала:

– Вот эта девушка, ее звали Ся Бинцин.

– Мне она не запомнилась.

– Догадываетесь, почему мы вызывали Сюй Шаньчуаня?

– Он ее знал?

– Они были в отношениях больше трех лет.

Не проявив должного удивления, она выглядела даже еще более невозмутимой – на лице не дрогнул ни один мускул, поза осталась неизменной, будто все сказанное ее не касалось вовсе. Это вдвойне удивило и несколько разочаровало Жань Дундун, которая от своей психологической атаки ожидала другого эффекта. Выдержав паузу, Шэнь Сяоин объяснила:

– Я не хочу ничего знать об этих глупостях. Для меня главное – это его отношение ко мне, остальное меня не волнует. Мы женаты уже восемь лет, и каждый вечер, если он не идет с кем-то на банкет, то делает мне массаж, иногда даже массирует ступни. Покупает все, чего мне хочется, включая дом. Дает любое количество Money, причем мне даже не нужно просить его об этом. Всякий раз, когда он вручает мне крупную сумму или особо хорошо ублажает во время массажа, я понимаю, что он добился крупных успехов во «внешних связях». Я же, с одной стороны, наслаждаюсь его ухаживаниями, а с другой – терплю его измены. На первый взгляд это выглядит как любовь и ненависть в одном флаконе, но, если копнуть глубже, то таким образом мы делаем друг друга сильнее. Иногда требуется, чтобы верх взяла любовь и душа простила плоть, а иногда любовь необходимо отравить ненавистью, прямо как вирусом, который вживляют в тело, чтобы появился иммунитет. Все это я осознала еще до того, как выйти замуж, в противном случае вообще бы предпочла остаться одна. Я прекрасно понимаю, что, если человек захочет пойти налево, удержать его не получится – даже у GPS сигнал прерывается.

– То есть вас не беспокоит, что другие делят его любовь вместе с вами.

– Любовь… Любовь – это физиология, ее можно поддерживать максимум года три. Так называемая любовь – всего лишь дофамин, который выделяет мозг, когда люди соприкасаются. Когда же свежесть чувств проходит, то партнерам лень производить это вещество… так что никто не может гарантировать моногамной любви.

– Неудивительно, что у него столько связей на стороне, – оказывается, вам это безразлично. У него к вам такое же отношение?

– В этом смысле мы равноправны.

В представлении Жань Дундун эти супруги напоминали два диковинных цветка, у которых напрочь выгорели мозги: у одного – от кучи денег, у другого – от багажа знаний. Она хотела бы поспорить с такого рода взглядами на любовь, но сейчас ее целью было другое. Она взяла со стола контракт.

– Эта бумага была подписана Сюй Шаньчуанем и Ся Бинцин, взгляните, пожалуйста.

– К чему? Это все равно ничего не изменит.

– У вас не хватает мужества принять реальность. – Жань Дундун отложила договор в сторону, будто отказывалась не только от бумаги, но и от своей доброты.

– Мне это не интересно, мои мысли в основном занимают дети.

– С другими двумя он тоже поддерживал отношения.

– Неужели? И зачем мне это знать?

– Вот журнал регистрации снятых ими номеров. – Жань Дундун придвинула к ней плотный конверт, внутри которого находились распечатки.

– Не хочу делать себе больно, – сказала она, отталкивая конверт.

– Как вам кажется, Сюй Шаньчуань может быть убийцей?

– Если бы даже мне этого хотелось, вряд ли это именно так.

– Вспомните, пожалуйста, вас ничего в нем не настораживало в последнее время?

– Нет, а может, я просто бестолкова.

Спустя восемь часов допроса Жань Дундун так и не вытянула из Шэнь Сяоин сколько-нибудь ценную информацию. «Либо Шэнь Сяоин слишком хитра, либо я сама слишком тупа», – подумала Жань Дундун, хотя Шао Тяньвэй отметил, что допрос она вела безукоризненно. На самом деле в качестве подозреваемых у нее имелись только эти двое: очевидный – Сюй Шаньчуань, и неочевидный – Шэнь Сяоин. У обоих имелись мотивы: Сюй Шаньчуань мог совершить преступление из-за того, что хотел отделаться от назойливых приставаний Ся Бинцин, а Шэнь Сяоин могла пойти на убийство из ревности либо в целях сохранения семьи. Но загвоздка состояла в том, что у обоих имелось алиби: и соседи, и курьер, и охранник подтвердили, что в момент убийства супруги находились дома.

По мнению Шао Тяньвэя, у Шэнь Сяоин и мотива-то как такового не было, ведь ее совершенно не интересовали измены мужа, к тому же его щедрые дары прекрасно компенсировали любые проступки. Жань Дундун посоветовала напарнику проявлять бдительность, заметив, что нищенское существование ведет к ограниченному представлению о людях. Шао Тяньвэя такое замечание сильно укололо. Уже исполнилось больше двух лет, как он окончил полицейское училище, но жилье у него по-прежнему было съемным, хотя время от времени он забывал о своем деревенском происхождении, особенно когда с головой уходил в работу или, наоборот, отрывался по полной.

7

Неужели Шэнь Сяоин действительно смотрела сквозь пальцы на измены Сюй Шаньчуаня? «Если бы на ее месте находилась я или любая другая мало-мальски нормальная женщина, – размышляла Жань Дундун, – то терпеть такое было бы не под силу. Разве только если она не любит Сюй Шаньчуаня или сама ведет такой же беспутный образ жизни». Но, судя по всему, Шэнь Сяоин представляла собой традиционный образец добродетельной супруги и добропорядочной матери, никакого любовника у нее не было. Она обожала свой дом: будь то бокалы для вина, или накидки на подушки, или палочки для еды – она относилась к их выбору не менее серьезно, чем к подбору мужа. На выходные и праздники всю стряпню она брала на себя, в их доме всего было вдоволь: и вкусной еды, и свежих цветов, и музыки, и заразительных звуков заливистого смеха. Она любила детей, старшего ребенка лично водила в садик и забирала домой, повседневные нужды своих чад она также обеспечивала «самолично». Все острые углы в детских она обезопасила мягкими накладками, чтобы, не дай бог, никто не ушибся. Даже понимая, что когда-нибудь дети вырастут, она готова была опекать их вечно.

По словам няни, той лишь однажды довелось увидеть, как супруги ссорятся, да и то случилось это, когда кто-то из детей разбил коленку, играя с Сюй Шаньчуанем. Шэнь Сяоин так рассердилась, что подскакивала на месте, на ее шее вздулись все вены, она прямо-таки рвала и метала, словно ребенок был ее единоличной собственностью.

Себя она тоже любила, каждый день ходила на фитнес, красиво одевалась, даже если не выходила из дома, словно делала это специально для Сюй Шаньчуаня. Любила ли она Сюй Шаньчуаня? Со слов няни, они липли друг к другу, как жвачка. Часто ели вместе одно мороженое на двоих или какой-нибудь фрукт. Если рядом не толклись дети, начинали прижиматься друг к другу и целоваться, из их спальни то и дело доносились сладострастные стоны.

Они встретились в тот самый год, когда в Пекине проходила Олимпиада. Шэнь Сяоин устроилась волонтером. Он познакомился с ней на промо-семинаре в олимпийской деревне – она отвечала за команду лучниц, а его отец выступал главным спонсором соревнований по стрельбе из лука. Вообще-то сам Сюй Шаньчуань нацелился тогда на спортсменку из Южной Кореи, но, пока он к ней подкатывал, сбился с курса. Он заметил, что Шэнь Сяоин не только не уступает кореянке внешне, но еще и заметно превосходит ее манерами. Поэтому он тут же отложил «Китайско-корейский словарь», распрямил измученный непривычными звуками язык, разгладил его и, вернувшись в лоно родного наречия, предпринял сладкоречивую атаку на новую цель. Сугубо внешне они друг другу не подходили – сам он красавцем никогда не считался, но его преимуществом были деньги, а излюбленной фразой – «не верю, что устоишь». Спустя буквально пару дней после знакомства он преподнес ей банковскую карту, на которую положил шестизначную сумму, однако Шэнь Сяоин к ней даже не прикоснулась, точно то была не карта, а какая-то чудовищная пасть. Наконец-то ему встретилась удивительная девушка, которую не интересовали деньги, и это нанесло его самолюбию какой-никакой, но удар. Такой же удар испытывает благотворительная организация, когда от ее пожертвований вдруг берут да отказываются. Он-то считал, что не бывает на свете людей, которые отказывались бы от денег, а если такое и происходит, значит, деньги просто неправильно преподнесли. И тогда он решил вручить эту сумму в более помпезном обличии. Он не придумал ничего лучше, как пригласить в ресторан кумира Шэнь Сяоин, который лично для нее исполнил две песни. Она обрадовалась, да так, что ее личико приняло самое умильное выражение, а глаза наполнились нежностью. В ее реакции проявились не только чувства, но и то, что они весьма подходят друг другу, – чем больше радовалась она, тем больше радовался он, а чем больше радовался он, тем больше чувствовал, что потраченные деньги того стоили. Это потом уже она заметила, что совершила нечто ужасное. Он не только развенчал ее кумира, но и проявил излишнюю торопливость в погоне за быстрым результатом. Ведь если человеку не хватает терпения для романтических отношений, откуда у него найдется терпение, чтобы прожить с избранницей всю оставшуюся жизнь?

Окончив бакалавриат Наньянского технологического университета в Сингапуре, она устроилась PR-менеджером в одну из местных компаний. Но проработала там буквально два года – и тут ее внезапно захватила оживленная атмосфера надвигавшейся Олимпиады в Пекине. Она уволилась и вернулась на родину в поисках перспективы для карьерного роста. Не успела она как следует нацелиться, как ее, словно какую-нибудь реактивную ракету, перехватил Сюй Шаньчуань. Для начала он показал ей компанию своего отца по изготовлению холодных чаев, но та ее не заинтересовала. Тогда он сводил ее в штаб-квартиру сети отелей «Майк», вот там она сразу почувствовала себя в своей тарелке, а если быть точнее, то ее в этой компании привлекла модель управления. Она и представить не могла, что приоритетом компании может быть поощрение служащих за высказывание ими критических замечаний: хватило смелости выступить с критикой – получи премию, если критика дельная, то и сумма вознаграждения соответствующая. В те времена такого рода практика среди частных, да и всех остальных компаний казалась чем-то совершенно запредельным и даже получила название «продажное предательство», да и по сей день такие методы работы все еще в диковинку. Всякий раз, когда компании предстояло важное решение, в его обсуждении принимали участие все работники, причем путем тайного голосования. Решение утверждалось, если его поддерживало две трети голосов. Все, кто проработал в компании более пяти лет, становились держателями акций, при встрече все коллеги, будь то высшее руководство или обычные служащие, с поклоном приветствовали друг друга. Такая странная для Китая модель управления, откровенно говоря, поразила Шэнь Сяоин. Чтобы развеять сомнения, она даже решила проверить компанию более пристрастно. Она устроилась на работу в антикоррупционное бюро, но, проработав там три года, полностью уверилась в порядочности Сюй Шаньчуаня и в итоге согласилась принять его предложение. Другими словами, она вышла за него не только из-за денег, но еще и потому, что он оказался прекрасным, мудрым управленцем. Таким образом, в основе их отношений лежали чувства, к тому же проверенные временем.

Жань Дундун нанесла визит родителям Шэнь Сяоин. Прежде чем выйти на пенсию, оба они состояли в разных рангах на госслужбе и теперь жили в особняке в бамбуковом парке. Мать Шэнь Сяоин рассказала, что та с детства была перфекционисткой. Случись ей не попасть в тройку лучших при сдаче каких-нибудь экзаменов, и она наказывала себя тем, что на целый день отказывалась от еды или даже запиралась у себя в комнате и не ходила в школу. Жань Дундун про себя подумала, что самолюбия девочке уже тогда было не занимать. По словам матери, начиная с садика Шэнь Сяоин попадала в самые престижные учреждения, она отличалась особой смышленостью, и учителя и одноклассники ею восхищались. Жаловаться ей было не на что, в деньгах она не нуждалась, единственным ее недостатком являлась замкнутость, она не любила разговаривать. «А может, то была гордость или высокомерие?» – подумала Жань Дундун. По словам матери, судьба у дочери сложилась неплохо, ей попался хороший муж, сразу после замужества она резко изменилась, от былого перфекционизма не осталось и следа. «Наверное, это и называют лежачей победой, – подумалось Жань Дундун. – Сколько людей грезят о подобной жизни! Как же так случилось, что человек с таким сильным самолюбием, которого с самого детства холили и лелеяли, вдруг превратился в совершенно безмятежного и невозмутимого, пофигиста? Единственным объяснением этому было не что иное, как „притворство“. Ведь Шэнь Сяоин училась на психолога, и пускай она неоднократно подчеркивала, что потом сменила специальность и всецело посвятила себя дому, все-таки профессию психолога она систематически постигала в течение четырех лет. С ее багажом знаний и уровнем IQ притвориться пофигисткой ничего не стоит».

Жань Дундун поручила Шао Тяньвэю проверить соцсети Шэнь Сяоин, а Лин Фан – состояние ее счетов. Конечно, у нее имелось алиби, однако следовало удостовериться, не поручила ли она совершить убийство кому-то другому.

8

Ввиду отсутствия доказательств спустя восемь часов допроса Жань Дундун пришлось отпустить Шэнь Сяоин. Однако она потребовала установить за обоими супругами круглосуточное наблюдение. Замначальника управления Ван попросил дать этому требованию обоснование, на что Жань Дундун сослалась на свою интуицию. В Сицзянском отделении полиции лишь у нее было право использовать такой довод – ведь за ее плечами было раскрытие двух сложных дел. К тому же она считалась ветераном – с момента окончания полицейского училища ни разу не меняла место работы, благодаря чему имела уже шестнадцатилетний стаж.

Сюй Шаньчуань и Шэнь Сяоин продолжали вести привычный образ жизни, даже ее ритм оставался прежним; складывалось впечатление, что для них это уголовное дело значило не более чем какая-нибудь пыль, по неосторожности запачкавшая пальто, – стряхнул – и как не бывало. Шэнь Сяоин в основном обозначала свое присутствие в четырех точках: дом, детский сад, торговый центр и фитнес-клуб. Посещение этих мест отличалось строгой пунктуальностью, настолько строгой, что по ней можно было сверять часы. А вот местонахождение Сюй Шаньчуаня, напротив, отличалось отсутствием всякой системы. Помимо дел в офисе, он также встречался с клиентами, ходил на банкеты, на плавание… Жань Дундун думала, что он не интересуется спортом, но оказалось, что раз в два дня он посещает бассейн – заплыв на сто метров по пятидесятиметровой дорожке туда и обратно он преодолевал без единой передышки. И уж совсем ее удивило то, что, даже будучи под наблюдением, он использовал любую возможность, чтобы встречаться то с Сяо Лю, то с Сяо Инь. Она-то думала, что в память о Ся Бинцин он хотя бы приостановит свои развлекательные мероприятия, но он их не только не приостановил, но стал проводить с двойным размахом, словно Ся Бинцин была обычной сигаретой – выкурил и забыл.

Жань Дундун тайно вызвала на допрос Сяо Лю. Сяо Лю являлась генеральным директором Сицзянского филиала сети отелей «Майк». Три года назад она занимала должность начальника отдела кадров в главном офисе компании, поэтому некоторые сведения о собеседовании Ся Бинцин были предоставлены ею. На этот раз Жань Дундун вызвала ее, чтобы выяснить, как ведет себя в последнее время Сюй Шаньчуань. По словам Сяо Лю, Сюй Шаньчуань изменился – он стал очень нервным, то и дело на кого-то орал, ругался отборной бранью. С утра до вечера жевал жвачку, даже во время проведения собраний, разборок и даже во время секса. Все это время он старался выяснить, кто же в конце концов его сдал (имелась в виду информация о том, что он три часа провел в номере наедине с Ся Бинцин). Он сказал, что когда узнает, то сразу убьет предателя.

Почему Сюй Шаньчуань придавал такое значение тем трем часам, проведенным в номере отеля? Жань Дундун попросила Сяо Лю хорошенько подумать, не упустила ли она каких-нибудь деталей.

– Какое выражение было у Ся Бинцин, когда она покинула номер?

– Она была в темных очках.

– Кто первым вышел из номера? Общались ли Ся Бинцин и Сюй Шаньчуань, пока шли по коридору?

– Первой вышла Ся Бинцин, а уже следом – Сюй Шаньчуань, он катил ее чемодан.

– Мне нужны подробности. К примеру, как именно они покинули отель?

– Ся Бинцин осталась внутри у входа и ждала, пока Сюй Шаньчуань подгонит машину.

– А кто открывал дверцу машины? И какую именно?

– Сюй Шаньчуань, причем ту, где находилось место рядом с водителем.

– Какие звуки доносились из номера в течение трех часов, пока они там пребывали?

– Я находилась в главном холле, это от номера далеко.

Отвечая на все эти вопросы, Сяо Лю то и дело озиралась по сторонам, словно боялась, что кто-нибудь ее увидит. Жань Дундун поспешила ее успокоить:

– Это полицейский участок, безопасность свидетелей мы гарантируем.

Жань Дундун предложила Сяо Лю кофе, и они вели беседу до окончания рабочего дня, после чего Жань Дундун на своей машине лично проводила Сяо Лю. В машине Сяо Лю спросила ее:

– Вы подозреваете, что убийца Сюй Шаньчуань?

– А вам кажется, что он похож на убийцу? – ответила Жань Дундун вопросом на вопрос.

– Да нет, на самом деле он очень даже милый.

– Мы всего лишь прощупываем ситуацию.

– Тогда ладно.

«Лишь бы только Сюй Шаньчуань не оказался убийцей, – думала про себя Сяо Лю, – тогда мои показания не принесут ему большого вреда, в противном случае мне крышка. Если убийца – он, то компания „Майк“ развалится. А если компания развалится, то я потеряю работу. Если я потеряю работу, придется искать новую, но будет ли новая работа приносить такой же доход? Может, и будет, но таких тепличных условий уже точно нигде не сыскать».

Сейчас она каталась как сыр в масле – занимала должность гендиректора одного из филиалов, имела небольшую долю как акционер и прямой доступ к председателю правления; никто не смел ее притеснять. Поэтому, пока она отвечала на вопросы Жань Дундун, все внутри нее сопротивлялось, она в равной мере боялась как утаить, так и рассказать правду; говорила – и в то же время пыталась сдерживаться, пыталась сдерживаться – и все-таки давала волю словам.

– Что мне делать? – спросила она.

– В каком плане? – поинтересовалась Жань Дундун.

– Должна ли я порвать с Сюй Шаньчуанем?

– Быть любовницей в любом случае непорядочно.

– Неужели порядочность могла бы принести мне такую работу? Если бы не он, была бы у меня сейчас такая сытная жизнь? Что бы на моем месте сделали вы?

– А что… Что бы сделали вы на месте Шэнь Сяоин?

– Убила бы любовницу.

– Вот, собственно, и ответ, иногда нужно лишь поменяться с человеком местами, и тогда сразу все станет ясно.

Жань Дундун остановилась у черного входа в отель, где работала Сяо Лю. Сяо Лю выходить не торопилась. Жань Дундун поняла, что той явно хочется что-то рассказать. Она ее не подгоняла, даже не смотрела в ее сторону, чтобы лишний раз не смущать. В машине воцарилась гробовая тишина, даже двигатель мотора и тот окончательно заглох.

– Вам не обязательно рассказывать все, опять же, можно рассказать о чем-то и позже, когда будет удобно, времени у нас предостаточно, – обронила Жань Дундун.

Сяо Лю колебалась, она хранила это в секрете три с лишним года, если она и дальше будет сдерживать себя, то рискует заработать душевное расстройство. Она словно держала в руках огромную пачку денег, но при этом не погасила долг. И тогда она произнесла:

– Я слышала плач… В тот момент я направлялась к Сюй Шаньчуаню со списком зачисленных на работу претендентов, чтобы он поставил свою подпись. Но, дойдя до двери номера, вдруг услышала плач Ся Бинцин. Я не осмелилась постучаться и вернулась обратно.

– Спасибо! – Жань Дундун поймала себя на мысли, что уже давненько не произносила этого слова.

9

Интернет-пользователи прессинговали начальника городского управления полиции, тот прессинговал Сицзянское отделение, последнее прессинговало Жань Дундун, а та, соответственно, – себя; в итоге растущее волна за волной напряжение обрушилось на Жань Дундун с такой силой, что у нее даже онемели руки. Народ горячился, ему не терпелось, чтобы убийца уже завтра предстал перед судом, поэтому в своих комментариях люди то и дело писали в адрес полиции что-то типа «лохи, идиоты, болваны», все меньше стесняясь в выражениях. В отделении уже трижды созывались собрания по разбору дела, на которых Жань Дундун выступала с подробными докладами. Все эксперты соглашались с тем, что дело щекотливое, но руководство городского управления, оказавшись под давлением, требовало ускорить его раскрытие, а в противном случае даже грозило забрать его в свои руки. Жань Дундун, которая считалась мастером по раскрытию преступлений, конечно же, не хотелось, чтобы ее списали со счетов.

Она устроила второй допрос родителям Ся Бинцин, встреча происходила у них дома, протокол составлял Шао Тяньвэй. Родители Ся Бинцин то и дело увиливали от ответов, точно какие-нибудь скряги, вместо того чтобы поделиться целой фразой, они пресекали ее на половине. К тому же большую часть времени мать Ся Бинцин плакала, а пока плакала, просила Жань Дундун отомстить за ее дочь.

– Слезы не помогут найти убийцу, тут нужна только правда.

– Да, я все расскажу.

Сказав это, мать Бинцин плакать перестала. Жань Дундун попросила вспомнить, что случилось, когда три года назад Ся Бинцин решила уехать из дома. Особенно ее интересовало, было ли что-то странное в ее поведении вечером 22 апреля, когда она ходила на собеседование. Мать Бинцин сказала, что от радости дочь проплакала весь день и всю ночь.

– А как именно это происходило? – спросила Жань Дундун.

– Она плакала, закрывшись в комнате.

– Чему же она так радовалась?

– Тому, что наконец-то сможет уехать на заработки в большой город, – встрял в разговор отец Бинцин.

– А когда-нибудь позже она плакала в вашем присутствии?

Никто из них ответить не мог, словно это был самый сложный вопрос на свете. Между тем Жань Дундун заметила, что отец Бинцин не вынимает из кармана брюк правую руку – вроде как и хочет вытащить ее, но на полпути снова засовывает поглубже, после чего опять пытается набраться для этого храбрости. Было, однако, заметно, что пальцы его без конца что-то перебирают в кармане, будто он, стесняясь выдать себя, втихаря считает деньги.

– Вытаскивайте уже, – велела ему Жань Дундун.

– Что вытаскивать?

– То, что в кармане.

Его рука еще дважды проделала неуверенные движения, прежде чем в ней, трепеща, не показался конверт. Жань Дундун вынула из него листок и прочла написанное: «Прошу прощения, что так и не стала той дочерью, о которой вы мечтали. Если со мной что-нибудь случится, найдите, пожалуйста, Сюй Шаньчуаня. Бинцин».

– Почему не передали эту записку сразу? – спросила Жань Дундун.

– Потому что она не стала той дочерью, о которой мы мечтали, – ответил отец Бинцин.

– Что вы хотите сказать?

– А то, что она нас позорила, пока мы считали, что она нас прославила…

«Оказывается, они в курсе ее дел, – подумала Жань Дундун, – прямо точь-в-точь как мои предки – пусть сорочка будет вся в дырах, но воротничок должен выглядеть на все сто». От злости она едва не треснула кулаком об стол, но, вовремя одумавшись, выдержала паузу и осторожно убрала руку на место.

– Ведь человек уже умер, а вы продолжаете лгать, как так можно?

Тогда отец Бинцин рассказал, что в этом году дочь останавливалась у них на три дня, когда приезжала на Праздник чистого света.

– Вечером первого дня я заметил, что у нее красные глаза, и спросил, что стряслось. Она призналась, что влюбилась в женатого и теперь не знает, как быть. Я посоветовал оставить его и найти другого. Но ей это было не по нутру. Я предупредил, что мы против, чтобы нашу дочь содержали как любовницу. Она сказала, что как раз требует от мужчины развода. Тогда я сказал, что нам подержанный товар не нужен. Тут она укорила меня, что я хочу ее смерти. Ну я взорвался и от досады и безысходности залепил ей пощечину. Я же не знал, что ее убьют. Знал бы наперед, то скорее бы залепил пощечину ее матери. Сейчас из-за этого сам не свой, прямо взял бы и отрубил свою руку.

С этими словами он посмотрел на свою правую ладонь, словно на ней отпечаталось личико Ся Бинцин.

Мать Бинцин добавила, что дочь заперлась в комнате и проплакала там целый день, сколько она к ней ни стучалась, та не открывала.

– Я и через дверь пыталась ее успокоить, и на телефон сообщения слала, мол, сделаем так, как ее душеньке будет угодно, – кого бы ни полюбила, мы любой ее выбор поддержим, даже если не выйдет замуж.

«Да уж, – подумала Жань Дундун, – на такие послабления они отважились, лишь когда дочь совсем загнала их в угол, если остается хотя бы малейшая возможность для переговоров, какая мать не пойдет на попятную?»

– Однако, – продолжала мать Бинцин, – как бы я ее ни увещевала, она никак не реагировала и только на третий день к обеду открыла дверь. Мы-то решили, что она все хорошенько обдумала, в душе у нас затеплилась уже похороненная было радость, но, к нашему удивлению, она, даже не поев, вышла за порог, взяла у ворот такси и умотала. Мы с отцом тоже взяли такси и приехали следом за ней к озеру Ланьху. Она вышла из машины, мы тоже. Она встала на утес и замерла, в чем только душа держится. Мы перепугались, что случится непоправимое, и бросились к ней. Но чем больше мы старались ее образумить, тем настырнее она пыталась сигануть в воду, а силища у ней такая, что и не перебороть. Видя такое дело, я бухнулась перед ней на колени. «У нас, – говорю, – ты единственная дочь. Дело, конечно, твое, но, если ты сейчас спрыгнешь, мы прыгнем следом. Зачем нам жить без тебя?» Она, похоже, вняла моим мольбам, уткнулась мне в грудь да так и проплакала часа два кряду. «Успокойся, – говорит, – мама, я останусь жить с вами».

У Жань Дундун от услышанного защипало в носу, она вытерла мокрые от слез глаза и продолжила допрос.

– Во время нашей первой встречи вы сказали, что когда дочь вернулась на Праздник чистого света, то ничего странного вы в ее поведении не заметили, еще добавили, что она разговаривала, шутила и даже пела. Вы понимаете, сколько нанесли вреда, давая такие ложные показания? Из-за вас мы упустили самое драгоценное для раскрытия преступления время.

– Простите нас, – проговорил отец Бинцин, – мы не могли смириться, не могли смириться с такой вот нашей участью.

– Зато помогли убийце выиграть время, – отчеканила Жань Дундун.

Они приехали к озеру Ланьху. Мать Бинцин указала каменную глыбу, на которой тогда стояла дочь. Там была своего рода бухточка, рядом с которой располагалась роща, окружавшая ее сразу с трех сторон. «Возможно, – подумала Жань Дундун, – Ся Бинцин ударили по голове и столкнули в воду прямо здесь».

10

Жань Дундун стояла на утесе и, глядя на поверхность озера, представляла, как 15 июня в 20:00 Ся Бинцин пришла на это же самое место, тут к ней сзади подкрался убийца и ударил какой-то деревяшкой по голове. Потеряв сознание, она плюхнулась в воду, а убийца, чтобы не быть замеченным, подтянул ее к подножию утеса. Она очнулась, но он погрузил ее под воду, чтобы та окончательно захлебнулась. Под утесом, где громоздились разного размера булыжники, убийца, по-видимому, перевел дух. Дождавшись, когда спустится ночь и на прогулочных катерах не останется ни души, убийца взял с одного из пришвартованных неподалеку катеров спасательный круг, нет, сразу два круга, один надел на себя, другой – на убитую. Таким вот способом он переправил ее от подножия утеса к устью реки, что находилась в трех километрах, после чего привязал труп в прибрежных кустах. Спустя тридцать с лишним часов труп отвязался и поплыл вниз по течению.

Криминалисты более трех часов исследовали участок вокруг утеса, но не обнаружили там ничего, что напоминало бы деревянную труху или капли крови. Обыскав акваторию озера, они также не нашли ни мобильника, ни ключей погибшей. Тогда Жань Дундун предположила, что, возможно, убийца напал на Ся Бинцин, пока та шла по дорожке через рощу, после чего притащил ее в укромное место и, когда она очнулась, заткнул ей рот тряпкой или даже одеждой. С наступлением ночи убийца наконец перетащил ее из рощи к озеру, после чего доставил к реке. Тогда криминалисты шаг за шагом обследовали всю дорожку, но ничего подозрительного также не обнаружили. Неужели место преступления находится не рядом с озером?

Чтобы проверить свою версию, Жань Дундун послала помощников выяснить, не заметили ли хозяева катеров пропажи спасательных кругов. В итоге хозяин катера «Ланьху-6» признал, что у него как раз пропали два круга. Точное время пропажи он не помнил, но сказал, что заметил это в обед восемнадцатого числа. А вечером пятнадцатого катер «Ланьху-6» стоял у берега в пятистах метрах от утеса, при этом никого на нем не было. На катере с каждого борта висело по три круга, которые использовались главным образом для защиты от столкновений с другими катерами. Но куда же они могли исчезнуть?

Жань Дундун отправила помощников проверить весь участок реки вниз по течению, в результате оба круга с маркировкой «Ланьху-6» нашлись в деревне Лоецунь. Круги стащили с двух голозадых пацанов. Всего на речке в тот момент купалось семеро ребят, на двоих были спасательные круги. Со слов детей, они выловили их в реке дней двадцать тому назад. Жаль, что из-за долгого пребывания в воде и соприкосновения с другими телами с них уже невозможно было взять образцы ДНК подозреваемого и умершей.

Проверяя одну версию за другой, Жань Дундун словно проживала сны наяву.

Мать Бинцин предоставила в полицию звукозапись, которую дочь отправила ей 10 апреля, то есть на третий день после того, как родители не дали ей спрыгнуть с утеса на озере Ланьху. Звукозапись начиналась со стука, как будто кто-то бил по деревянной поверхности, однако звук был глухим, словно исходил из закрытого пространства. Потом послышалась первая фраза Ся Бинцин: «Эй, есть кто-нибудь? Эй…» Казалось, она зовет на помощь… а может, только очнулась? Вторая фраза звучала так: «Здесь очень темно, выпустите меня, выпустите меня». Совершенно очевидно, что свет был выключен, к тому же ее держали взаперти. Третья фраза была такой: «Я слышу, что здесь кто-то смеется». Неужели снаружи кто-то смеялся? Четвертая фраза: «Не оставляйте меня в этом ящике, мне страшно». Она по-прежнему переживала этот кошмар? Далее снова стук. Пятая фраза: «Эй, эй, мне тут не нравится, так никто не узнает, что я умерла». То есть получается, что она расценивала это как смерть? Шестая фраза: «Выпустите меня, я хочу быть вместе со всеми». Кого она умоляет? Седьмая фраза: «Я не сбегу, не сбегу, я еще приду, приду…» В итоге она на что-то согласилась?

После коллективного прослушивания записи следственная группа пришла к единодушному заключению, что все это могло иметь место в том самом номере, где три года назад проходило собеседование. Жань Дундун и Шао Тяньвэй съездили в отель, провели следственный эксперимент и, сопоставив записи, установили, что звуки голоса и стука в дверь на них практически совпадают. Они принялись анализировать эти данные. Жань Дундун считала, что запись была сделана в тот самый раз, когда Ся Бинцин провела в номере с Сюй Шаньчуанем три часа. Свет в комнате был выключен, Ся Бинцин, придя в себя, напугалась и хотела во что бы то ни стало убежать. Хотя другие голоса на записи отсутствовали, создавалось ощущение, что кто-то ее все-таки удерживал. Возможно, Сюй Шаньчуань изнасиловал девушку, ведь Сяо Лю слышала, как из номера доносился плач. И хотя отец Бинцин сказал, что в тот вечер она «плакала от радости», она проплакала чуть ли не сутки. Помнится, Сяо Лю обмолвилась, что Сюй Шаньчуань допытывался у нее, кто мог донести про «те три часа» в отеле, что говорило о его страхе. Интересно, что, когда Ся Бинцин выходила из номера, Сюй Шаньчуань, словно слуга, помогал ей катить чемодан, а потом еще и проводил на своей машине, не говоря уже о том, что услужливо открыл ей дверцу. Между тем и Сяо Лю, и Сяо Инь в один голос утверждали, что лично с ними Сюй Шаньчуань никогда не был столь любезен. Все они имели одинаковый статус любовниц, почему же любезности Сюй Шаньчуаня удостоилась лишь Ся Бинцин? Очевидно, что он совершил нечто паскудное и теперь боялся, что Ся Бинцин на него донесет.

– Почему же она не заявила в полицию? – спросил Шао Тяньвэй.

– Деньги, – кратко объяснила Жань Дундун. – Сюй Шаньчуань закрыл ей рот деньгами, я имею в виду тот контракт. Скорее всего, он также пообещал ей кое-что еще и на словах, вплоть до того, что женится на ней. В противном случае у нее не было бы причин постоянно приставать к нему с этим. Видимо, Сюй Шаньчуань дал ей какую-то надежду на то, что они будут вместе.

– Наша главная задача – поймать убийцу, – напомнила Лин Фан.

– Но, возможно, отправной точкой убийства является как раз изнасилование. Если бы не оно, то все приставания к Сюй Шаньчуаню со стороны Ся Бинцин казались бы несколько поспешными. Тут определенно должна быть серьезная угроза, чтобы Сюй Шаньчуань отважился на столь безжалостное убийство. Что могло послужить такой угрозой? То, что Ся Бинцин могла бы разрушить его семью? Нет. Его жену вообще не волновало, что у него есть любовницы. Стоило ему покаяться, и они могли вместе противостоять Ся Бинцин, так что разрушить их семью она бы не смогла. Но если бы Ся Бинцин пожаловалась на изнасилование – вот это стало бы настоящей угрозой. Поэтому сперва нужно уличить его в изнасиловании, а уже потом разбираться с убийством, – ответила Жань Дундун.

– Но это всего лишь версия, где взять доказательства? Если Сюй Шаньчуань твердо будет стоять на своем, как мы докажем, что он ее изнасиловал? Ся Бинцин нам уже ничего не расскажет, кто же это подтвердит? – вмешался замначальника управления Ван.

Жань Дундун показала оставленную родителям записку Ся Бинцин: «Если со мной что-нибудь случится, найдите, пожалуйста, Сюй Шаньчуаня».

– Разве она не намекает, что Сюй Шаньчуань и есть убийца?

– А может, она хотела сказать, что родители могут обратиться к Сюй Шаньчуаню за деньгами? Никакой ясности тут нет. Нам как можно быстрее следует получить железные доказательства, такие, чтобы одним махом сокрушить противника, а не просто потрепать ему нервы, – заметил замначальника Ван.

Дело зашло в тупик. Все, кто участвовал в его раскрытии, чувствовали на себе огромное давление, особенно это касалось Жань Дундун. У нее возникло ощущение, что ее облили цементом, который сковывал все ее движения.

Глава 2

Неразбериха

11

Когда Жань Дундун вернулась домой, был уже час ночи, Хуаньюй и Му Дафу уже спали. Ее дочери Хуаньюй было десять лет, она ходила в начальную школу. Муж, Му Дафу, был профессором филологического факультета Сицзянского университета. В браке они состояли уже одиннадцать лет. Умывшись и почистив зубы, она на ощупь пробралась в спальню и легла в постель. Неожиданно на ее грудь опустилась рука. Эта рука не прикасалась к ней уже больше месяца, а все из-за того, что Жань Дундун уходила ни свет ни заря и возвращалась уже за полночь. Поэтому большую часть времени Жань Дундун, точно больная Альцгеймером, про эту руку забывала, но если та к ней прикасалась, то память к ней возвращалась, и тогда ее тело откликалось – Жань Дундун поворачивалась к мужу, льнула к нему и устремлялась в объятия, безвозмездно и страстно отдавая ему всю себя без остатка. Однако сегодня она не только не откликнулась, но еще и оттолкнула его руку, словно прогоняя нарушителя, покусившегося на частную собственность. Однако рука не приняла это как настоящий отказ, а потому стала действовать еще настойчивее, еще более пылко и бесстыдно. Вдруг раздался шлепок – по руке сердито треснули, и ей пришлось отступить.

– Что с тобой? – спросил Му Дафу. – Мне что, каждый раз нужно записываться к тебе на прием?

– Все достало, – послышалось в ответ.

– Что-то конкретное достало или вообще?

Какое-то время она выдерживала паузу. На первый взгляд ее беспокоила только пара вопросов, но они влияли на все остальное, прямо как укус насекомого, который вызывает общую аллергию.

Му Дафу широко раскрыл глаза, пытаясь разглядеть выражение ее лица, но в кромешной темноте это ему не удалось, он лишь понял, что ее глаза распахнуты, словно круглосуточные камеры наблюдения.

– Попалось сложное дело? Или переживаешь, что дочь плохо написала контрольную? Досталось от начальника? Поцарапала машину? Надули в онлайн-магазине? Может, женские дни? Нелады со здоровьем? Родители заболели? Или я что-то натворил?.. – Он выложил все, что пришло ему в голову. Ему казалось – чем подробнее будут его вопросы, тем большую чуткость он проявит. Но, к сожалению, ни один из вопросов не смог разрешить ее психологических проблем, наоборот, на душе у нее стало еще хуже.

Сперва она думала применить к нему технику допроса, но ее беспокоило, что под таким давлением он начнет лгать. А ложь штука заразная, прямо как выплата процентов по кредиту, которые нужно гасить, беря все новые и новые в других местах. Не желая и дальше его томить, она поставила его перед фактом:

– Пока мы расследовали дело, я случайно узнала, что ты дважды снимал номер в отеле «Ланьху»: один раз – двадцатого числа в прошлом месяце и еще один раз – двадцатого числа в позапрошлом, с завидной регулярностью, прямо как женские дни.

Он тут же рассмеялся:

– Так вот оно что!.. Номер мы снимали с Сяо Ху и другими мужиками, чтобы перекинуться в картишки.

– Это окончательный ответ?

– Не веришь? Так это могут подтвердить камеры наблюдения, – выпалил он без тени колебания.

– Прошло слишком много времени, записей не сохранилось, – она вдруг невольно поделилась с ним таким секретом. – Если ты не ручаешься за свои слова, можешь ответить еще раз.

– Хочешь услышать то же самое еще раз?

– Хочу. Сяо Ху двадцатого числа прошлого месяца не было в городе.

– А! Так я забыл, Сяо Ху был с нами в позапрошлом месяце, а в прошлом я играл с Сяо Хэ, с Сяо Бао и с Лао Ся.

– Снова лжешь.

– Лгу?

– Двадцатого числа прошлого месяца Лао Ся целый день был на конференции.

– Ты следишь даже за моими друзьями?

– Тут и слежки никакой не нужно, достаточно просмотреть их соцсети.

– Точно, с нами тогда был Сяо Се, да какая разница, это всего лишь партнеры по игре в карты, столько времени прошло, не мудрено забыть.

– Хорошенько подумай, явка с повинной смягчает наказание.

– Я – твой муж, а не преступник.

– Если муж не говорит правду, значит, он – преступник.

Что тут еще скажешь? От злости он не нашелся с ответом, его сердце разом захлестнула лусиневская[4] скорбь, словно во всем мире не осталось и островка здравомыслия. Чтобы показать, что абсолютно чист перед ней, он сделал вид, что заснул, и демонстративно захрапел. Но она знала, что он не спит. Он знал, что она знает, что он не спит. Она знала, что он знает, что она знает, что он не спит. И все равно он притворялся. Оба так и ворочались всю ночь. Ему не нравилось, что она его проверяет, а ей не нравилось, что он ее обманывает.

Утром он приготовил шикарный завтрак, но она к нему даже не прикоснулась. Он посматривал на нее краем глаза – ее лицо по-прежнему сохраняло вчерашнее выражение, и только ради Хуаньюй она пыталась менять полную хмарь на какие-то проблески солнца. Поскольку она ничего не ела, он тоже ничего не ел, оба сидели за столом и смотрели на дочь. Когда Хуаньюй позавтракала, они взяли ее за руки каждый со своей стороны и спустились вниз, будто ничего и не произошло. Она отправилась на работу, он пошел провожать дочь в школу. Когда они прощались возле дома, она помахала Хуаньюй и улыбнулась. При этом он ясно понял, что это улыбка была адресована исключительно дочери. Впервые он осознал, что улыбка имеет конкретное направление, пусть даже на пути ее следования находитесь вы.

12

Он понимал, что этот рубеж ему, как бы то ни было, следует взять, в противном случае ее подозрения начнут расти и разбухать в геометрической прогрессии. Чтобы все это не переросло в злокачественную опухоль, следовало вырезать новообразование подчистую. Но как вырезать? Му Дафу пришлось оторваться от написания статьи под названием «О запутанном нарративе в прозе Бай Чжэнь», и теперь он расхаживал взад и вперед по кабинету, точно ходьба могла решить проблему, однако помощи ниоткуда не поступало. «Никакая игра в карты пройти этот рубеж не поможет, – размышлял он, – даже если я устрою обед, на который позову своих товарищей, она все равно не поверит, да и никто бы не поверил, наоборот – она даже заподозрит, что я их подкупил. А вот если скажу, что встречался с любовницей, – тогда точно поверит, да и любой дурак бы поверил. Нынче людей ничем обычным не убедишь, зато крайности принимаются на ура. Но заставить поверить – это не единственная цель, главное – не столько вызвать доверие, сколько не причинить зла, иначе какой от всего этого прок? К тому же придется объяснять, откуда взялась любовница? Кто она вообще такая? Когда я с ней познакомился? Сколько раз с ней встречался? Как мы с ней расстались… Тут требуется такая фантазия, чтобы все это выглядело правдоподобно, my God, но я ведь профессор, а не писатель».

Два дня Жань Дундун не возвращалась домой и, сославшись на ударную работу, ночевала прямо в участке на диване. Но он понимал, что, помимо «ударной работы», она все еще продолжает на него дуться. Вечером третьего дня он, взяв с собой Хуаньюй, направился в участок. Он даже приготовил для нее поесть, но перед самым выходом решил ничего не брать, побоявшись, что она расценит это как подлизывание. Хуаньюй, едва завидев мать, бросилась ей на шею, и они долго обнимались. Когда Жань Дундун наконец оторвалась от дочери, он заметил, как сильно она сдала за последние два дня – вокруг глаз залегли темные круги. У него резко защемило сердце. Честно говоря, ему стало ее жалко.

– Если дело такое сложное, то, может, попросишь найти себе замену?

– А у меня есть выбор делать что-то другое? Мне от природы дано раскрывать преступления, и ничего другого.

С этими словами она усадила Хуаньюй за стол перед компьютером и включила ей мультик. Он же, разглядывая висевшие на стене фотографии потерпевших и подозреваемых, засмотрелся на каких-то красоток.

– Ты их знаешь? – спросила она, забившись в угол дивана.

Опомнившись, он присел на другом краю дивана и спросил, морща нос:

– Почему тут воняет табаком?

– Это ребята курили, пока мы работали над делом.

– Ты не курила?

– Нет.

Пока они в оцепенении застыли каждый на своем краю дивана, до них то и дело доносилось веселое хихиканье Хуаньюй, что только подчеркивало возникшую в комнате официальную атмосферу. Со стороны могло показаться, что им абсолютно нечего друг другу сказать, но на самом деле каждого переполняли буквально рвавшиеся с уст слова. Тем не менее оба считали, что лучше всего сейчас помолчать. Пока они пялились на штору, то заметили, что ее правый нижний угол совсем отсырел, на потолке тоже обнаружилось сырое пятно, небольшой участок в левом углу затянуло паутиной, аккурат в десяти сантиметрах над шторой. И хотя они не обменивались никакими фразами, их глаза скользили по одним и тем же предметам, при этом было непонятно, кто кому задает траекторию взгляда. Она проводила в этом кабинете каждый день, но у нее никогда не находилось времени, чтобы осмотреть его внимательно. Сквозь дверной проем они уставились на стоянку, где разместились три полицейские машины, а также на ее и его автомобили. Дружно глядя на улицу, они продолжали избегать встречаться глазами, но прекрасно улавливали все взаимные телодвижения. Десять, двадцать, тридцать минут… они не чувствовали хода времени, словно такое безмолвное сидение было совершенно обычным занятием. И чашки, и чайничек с чаем стояли на столике прямо перед ними, но она ничего ему не налила, он – тоже, каждый из них своими действиями словно боялся нарушить равновесие текущего момента. Она знала, что он беспокоится за нее. Он знал, что она все еще держит в памяти свои тревоги. Судя по доносившимся звукам, мультфильм, который смотрела Хуаньюй, вот-вот должен был закончиться.

– Если тебе сейчас удобно, я мог бы объяснить, зачем я дважды снимал номер.

Уже сказав эту фразу, он понял, что немного поторопился, поскольку еще не придумал, какое именно нужно сделать признание, чтобы она поверила.

– Дома поговорим, у меня сейчас нет на это сил.

Про себя он с облегчением вздохнул: «Ты слишком устала, надо просто как следует отдохнуть».

Разумеется, она и сама знала, что устала, все ее мышцы, особенно в плечевом поясе, ныли от боли, но времени на расслабление не было. С того момента, как ей поручили это дело, ее голову словно целиком запихали в морозилку, казалось, на ней даже кожа одеревенела, а мысли отказывались выходить наружу, точно при своего рода умственном запоре. Она не только ограничила трафик слов в разговорах с родными, но еще и все чаще уходила в себя. У нее попросту не оставалось энергии на мужа и дочь, поскольку ее мозг был полностью занят расследованием.

Мультфильм закончился, она велела им возвращаться домой. Он предложил посидеть с ней еще, но она не хотела, чтобы это как-то отразилось на учебе Хуаньюй, которой завтра нужно было рано вставать в школу.

Когда на следующий день после работы она усаживалась в машину, ей на телефон пришло сообщение от Му Дафу: «Отель „Ланьху“, номер 2066, поспеши». Может, он послал ей это по ошибке? Если это так, то будет прекрасная возможность поймать его на месте преступления. Припарковавшись на подземной стоянке отеля, она поднялась на лифте и направилась прямиком в номер 2066. Дверь оказалась полуоткрытой, она пнула ее ногой и увидела, как Му Дафу кувыркается на кровати с какой-то фифой.

– Ни с места! – привычно гаркнула она.

– Ты совсем уже рехнулась, – отозвался Му Дафу.

Тут только она увидела, что облаченный в пижаму муж лежит на кровати у окна и, замерев, вопросительно смотрит на нее. Никакой женщины с ним не было, она поняла, что все это ей пригрезилось, тем не менее она, не сдержавшись, выпалила:

– Не помешала?

– Скорее надевай пижаму.

– Зачем?

– Я пригласил массажисток.

– И не жалко тебе тратиться?

– Мелочи жизни.

Раздался звонок в дверь, после чего в номере появились две девушки. Они пришли сделать каждому из них полный массаж тела. Что бы ей ни массировали: шейные позвонки, плечи, поясницу, – она то и дело громко вскрикивала, словно вместе с криками хотела выплеснуть все свои обиды. Постепенно она задремала и проснулась, лишь когда массаж уже был закончен. Теперь она чувствовала себя намного комфортнее, все ее мышцы расслабились, даже настроение улучшилось.

– А ты, оказывается, знаешь, как получать удовольствие от жизни, – произнесла она.

– Обстоятельства заставляют, ты же знаешь, что уже несколько месяцев подряд я пишу статью, спина просто отваливается, вот и приходил сюда пару раз, чтобы заказать массаж.

– А почему не пошел в массажный кабинет на первом этаже?

– Ты ведь представляешь, какая там обстановка? Сама бы пошла туда?

– Почему тогда сказал, что играл в карты?

– Не хотел, чтобы ты придумывала лишнего.

– Лучше бы сразу признался…

С этими словами она перекатилась на его половину. Они принялись безудержно прижиматься друг к другу, забыв про обычную сдержанность, новая обстановка многократно разожгла их чувства. Вдруг она с силой его оттолкнула – он еще не успел как следует разойтись, а его уже прервали.

– У тебя каждый раз после массажа было такое развлечение? – словно уличив его во лжи, спросила она.

Настроение его сразу упало, он почувствовал унижение – его, законного мужа, подозревают совершенно незаконно. Все его великие устремления тотчас скукожились и обвисли, теперь он даже сомневался, хватит ли ему сил восстановить былое величие. Между тем она приблизилась и спросила еще раз:

– А ну, отвечай, устраивал ты здесь нечто подобное?

– Это ведь просто массажистки, к тому же при моей-то должности…

– Должность – не оправдание, мы ловили на этом деле куда более крутых.

– Черт побери, можешь хотя бы в постели забыть про работу?

– А кто тебя заставлял так себя вести…

13

«Он не рассказал правды, хотя узнать ее не составляет труда, – размышляла она, – нужно лишь выяснить, кто именно из массажисток приходил к нему в прошлые разы, после чего спросить их, занимались они чем-то после массажа или нет». Выяснять или не выяснять? Похоже, для нее эта дилемма была сложнее, чем раскрытие дела «Большая яма». «Подсознание» требовало разобраться во всем до конца, а «сверхсознание» твердило, что уже полученное от мужа разъяснение звучит вполне себе адекватно. Ну а ее «сознание», руководствуясь такой полярностью во взглядах, предлагало и вовсе отложить все эти мысли куда подальше. Однако «подсознание» продолжало раскачивать ее изнутри, подобно тому, как раскачивается всемирный фондовый рынок, когда вокруг начинают ползти сплетни. Она заметила, что с того момента, как оттолкнула его, у него появилось абсолютное психологическое преимущество, будто в целом мире он оказался самым обиженным человеком на свете, и пусть даже он делал вид, что ему все равно, она это почуяла.

Пока она ожидала от него дальнейших оправданий, он уже успел схватить трусы. Она думала, что он просто притворяется, и рассчитывала на то, что он сейчас же расставит все точки над «i», вернется обратно в постель и продолжит незавершенное, однако, надев трусы, он еще и как следует все утрамбовал, словно показывая, что всё – домик на замочке. Тогда она открыла ему свои объятия, вроде как намекая, что готова все забыть, но он не принял ее романтического настроя, а может, притворился, что ему все равно. Он даже надел рубашку, четко показывая, что никакого шанса на исправление ситуации он ей не предоставит. Тогда она приподняла ногу и постучала ею по кровати, точь-в-точь как в популярном интернет-меме «все внимание на доску», однако он, к ее удивлению, надел уже и брюки.

– Идем, я пока спущусь и оплачу счет, – произнес он.

– А ничего, что мы еще не закончили?

– А кто в этом виноват? Ты так меня запугала, что я весь сдулся.

– Подумаешь, немножко сдулся, сейчас-то ты снова в боевой форме.

Она хотела было притянуть его к себе, но оставила эту затею, будто такая инициатива с ее стороны могла лишить ее лица, причем не только лишить лица, но еще и заставить признать, что она отрицает свои подозрения, из-за чего ее допрос мог потерять всякую аргументацию. Он двинулся к выходу. Не успела еще разгладиться оставленная им на постели вмятина, как раздался шум хлопнувшей двери – хотя он контролировал себя всеми силами, это резкое «бах» в полной мере продемонстрировало его настроение.

Дома он вдруг лишил ее права заниматься домашним хозяйством. Вот он кинул в таз овощи, и она, тут же закатав рукава, приготовилась их помыть, тогда он самым угодливым тоном произнес: мол, отойди в сторонку. Потом, после ужина, она вызвалась помыть посуду. А он в ответ: «Ты и так вкалываешь на работе, эта рутина точно не для тебя». Не успел он закончить фразу, как уже устроился у раковины. Тогда она решила было помочь с уроками Хуаньюй, но он, высунувшись из кухни, сказал, что в этом деле важна система, так что не стоит вносить путаницу. Она вытащила пылесос, чтобы прибраться, но тот почему-то не включался. Когда же на кнопочку пылесоса нажал он, тот тут же исправно загудел. Двигая щеткой, Му Дафу объяснил: «Ты слишком занята, наша техника с тобой незнакома». Она же подумала, что пока муж таким вот изощренным способом наказывает ее, он одновременно ущемляет ее положение в семье. И пускай ее освободили от физического труда, ее разум ничуть не отдыхал. Она рассуждала так: «Пока тебя намеренно отстраняют от домашних дел, не значит ли это, что семья просто-напросто выкидывает тебя за борт?» К счастью, она вовремя переключила мысли и решила принять все это исключительно как проявление заботы с его стороны.

Помимо этого, теперь он всячески избегал к ней прикасаться. Принимая из ее рук тот же пылесос, он очень постарался избежать физического контакта с ней, словно она была каким-нибудь вирусом. Столкнувшись с ней в дверном проеме, он уклонился настолько явно, что, даже заполни она все пространство, он все равно проскользнул бы мимо, не задев ее. Когда же она специально хлопнула его по руке, он шарахнулся от нее так, словно встретился с каким-нибудь пришельцем или вампиром.

Покончив с домашними делами, Му Дафу снова засел в кабинете за написание статьи про «запутанный нарратив». Она заварила чашку чая и принесла ему прямо в кабинет, но он с головой зарылся в компьютер. Она намеренно протянула ему чашку, словно проверяя, возьмет он ее все-таки или нет? Он не взял, лишь сказал: «Поставь там». Когда наступил вечер, он принял душ, но все равно тянул время и не ложился в постель, словно поджидая, когда она уснет. На этот раз пришла ее очередь притворяться, и тогда она сперва засопела, а потом даже деликатно, не выходя за рамки приличий, захрапела. Лишь после этого он аккуратно прилег, устроившись на самом краешке кровати, тем самым максимально обозначив свое «дистанцирование». Она положила на него руку, точь-в-точь как в прошлый раз это сделал он. Тотчас последовал «симметричный ответ»: он отшвырнул ее руку так же, как в прошлый раз это сделала она.

«Как будто это я виновата, – удивилась про себя Жань Дундун, – это же он скрывает, зачем ему понадобилось снимать номер. К чему теперь все валить с больной головы на здоровую?» Переломный момент случился в номере 2066, в тот самый момент, когда она оттолкнула его. Даже если конкретно тогда он вел себя как подобает, его правота была лишь частичной, что никак не оправдывало его косяков в целом. Не в силах сдержаться, ее «подсознание», словно отличник, рвалось проявить себя во всей красе. Она сказала:

– Когда ты ушел, я сходила в массажный кабинет, теперь вся картина мне ясна, и все-таки хочется услышать правду из твоих уст.

– Я уже все сказал, – произнес он ледяным тоном, даже в словах соблюдая дистанцию.

– Это не ответ, – она одновременно и сдерживала себя, и все же продолжала гнуть свою линию, из-за чего между ее намерениями и словами возникло разногласие.

– Ты ведь поверишь только в том случае, если я признаюсь в своих грехах, – отчаянно заявил он.

– В самом деле? – У нее бешено заколотилось сердце, она впервые испугалась, что услышит правду.

– Ведь только такой ответ, по-твоему, будет настоящим?

– Прости, ничего я не узнавала, просто хотела тебя напугать.

– Тогда я последний раз говорю, что просто делал массаж.

– Не врешь?

– Ты издеваешься?

Он резко сел и со всей дури нажал на выключатель лампы. Спальню тут же залил яркий свет, и вся его мимика оказалась как на ладони. «Эх, Му Дафу, Му Дафу, – подумала она, – зачем ты только включил этот свет, совсем забыл, кем я работаю. Ты пытаешься выстроить свою защиту с помощью психологической атаки – настойчиво повторяешь одно и то же, притворяешься рассерженным, при этом пожимаешь плечами, трогаешь себя за нос, отводишь взгляд. Все это, включая язык тела, выдает тебя с потрохами. За этот твой трюк со светом нам придется заплатить немалую цену…» Она не осмелилась и дальше разгонять свои мысли, а потому так же резко выключила лампу.

– Почему ты так боишься света? – спросил он, снова со всего маху нажимая на выключатель.

Она знала, что когда человек чего-нибудь боится, то предпочитает обвинять в этом другого. Виноватый зачастую использует слабость как оружие. Но вместо того, чтобы разоблачать мужа, она лишь посмотрела на него, да так выразительно, что он сам поспешил вырубить свет.

14

Он не мог выносить ее взгляда, который, словно рентгеновские лучи, пронизывал до самых костей. «А ведь когда-то выражение ее глаз было совсем другим, иначе как бы я осмелился на ней жениться?»

Когда он впервые увидел ее, ему показалось, что ее взгляд похож на нежнейшее прикосновение, она словно легонько притронулась к его лицу и тут же отпрянула, даже не то чтобы посмотрела на него – всего лишь протестировала его мимику. Это произошло у нее дома, когда ее отец пригласил его в гости выпить. То был лишь предлог, на самом деле тот хотел попросить его написать одну рецензию. Ее отец, Жань Бумо, будучи журналистом со стажем, перед выходом на пенсию собрал все свои репортажи и выпустил их отдельным сборником, и теперь ему срочно требовалась реклама. Так вышло, что его другом оказался научный руководитель Му Дафу, который, собственно, и порекомендовал последнего в качестве рецензента.

В то время Му Дафу был известен в научных кругах своей дерзостью, эта дерзость состояла в том, что он осмелился критиковать прозу Лу Синя и Шэнь Цунвэня. Апеллируя к идейности Лу Синя, он критиковал слабые стороны Шэнь Цунвэня, и в то же время признавая художественное мастерство Шэнь Цунвэня, он критиковал слабые стороны Лу Синя. Словно какой-нибудь подстрекатель, он сталкивал лбами двух признанных корифеев, после чего выступал в качестве рефери. Если бы все-таки понадобилось выбрать лучшего современного писателя, то лично он остановил бы свой выбор на Юй Дафу. А все потому, что Юй Дафу обладал подкупающей искренностью, которая трогала сердца людей. В своей откровенности этот писатель дошел до того, что переложил на бумагу свой опыт общения с блудницами, который почерпнул, пока учился в Японии. Му Дафу казалось, что за многие тысячелетия в среде китайских литераторов наплодилось слишком много лицемеров. Но если ты боишься покопаться в собственной душе, то как можно замахиваться на то, чтобы копаться в национальном характере? Но когда его уже начало, что называется, заносить на поворотах, нашелся некто, кто объяснил, что, восторгаясь Юй Дафу, он на самом деле восторгается собой, и поскольку по именам они являлись тезками, Му Дафу подсознательно досадовал, что фамилия у него все-таки другая.

Разумеется, что сборник Жань Бумо ему совершенно не приглянулся, а на приглашение он откликнулся лишь потому, что не хотел портить отношения с научным руководителем, которому собирался сообщить, что прочесть сборник он добросовестно прочел, но в рецензии так же добросовестно отказал. Однако присаживаясь за стол, он никак не ожидал, что дверь вдруг распахнется и в комнату войдет молоденькая девушка. Ее взгляд коснулся его лишь самую малость, после чего она на него уже и не смотрела, точно так же он отнесся к сборнику Жань Бумо – скользнул по обложке глазами, а в содержание даже не вникал. Жань Бумо представил девушку как свою дочь, оказалось, что та работает в Сицзянском отделении полиции. До этого момента Му Дафу был не в курсе, что у Жань Бумо есть дочь, да еще и незамужняя, иначе он бы ознакомился с его трудом повнимательнее. И поскольку он обладал хорошим запасом знаний, то удостоившись нежного взгляда дочери Жань Бумо, все-таки решил поощрить ее отца. Тогда он завел речь о том, что труд Жань Бумо отличается спокойным и объективным стилем, что он наполнен жизненной силой и богатым внутренним содержанием, что в нем прекрасно сочетаются духовность и рациональность, что слог его тонок и изящен. При этом складывалось ощущение, что он нахваливает не сборник Жань Бумо, а тот шедевр человеческого рода, который совместно создали Жань Бумо и его супруга. Жань Бумо тихонько посмеивался, но так, что этот смех воспринимался как скромность. А вот его супруга и дочь не смеялись, словно Жань Бумо вполне себе заслуживал всех этих высокопарных похвал.

Заметив, что не произвел на девушку должного эффекта, Му Дафу, пропустив несколько рюмочек, вдруг объявил, что напишет рецензию, в которой сравнит сборник с документальным романом американского писателя Трумена Капоте.

– Кто такой Капоте? – наконец обратилась она к нему.

– Тот, что написал «Хладнокровное убийство».

– Не знаю такого.

– Он же написал «Завтрак у Тиффани», – напомнил он.

– Вот это да! – воскликнула она. – Я смотрела фильм, в нем еще Одри Хепбёрн сыграла главную роль. Выходит, что папа пишет так же здорово?

– Энергетика та же.

– Правда? – В ее взгляде читалось искреннее преклонение перед отцом.

Впервые в жизни он увидел, насколько красив этот благоговеющий взгляд, даром что все восхваления с его стороны представляли собой не более чем китч.

Спустя неделю она ему позвонила и предложила встретиться. И место сама назначила, в книжном баре «Парчовый сад». Не успел он присесть, как она разложила перед ним в одну линеечку «Сборник документальной прозы Жань Бумо», роман «Хладнокровное убийство» и ксерокопию написанной им рецензии. Он решил, что сейчас она начнет его в чем-то обличать, и уже психологически подготовился к этому. Но она вдруг произнесла: «Ты крутой». В этот самый миг он заметил, что она смотрит на него с таким же благоговением, как тогда – на отца, однако чем дольше она на него так смотрела, тем сильнее он напрягался, переживая, как бы это не оказалось западней.

– Хорошая книга, – сказала она, взяв в руки «Хладнокровное убийство», – спасибо, что посоветовал.

После этого она показала на отцовский сборник.

– А вот это ни в какие ворота не лезет, спасибо, что открыл мне глаза на моего отца.

Пока она говорила, Мо Дафу бросало то в жар, то в холод, он не понимал, как на все это реагировать. Между тем она сообщила ему, что с детства восхищалась тем, как много статей пишет отец, однако, перечитав их сейчас, поняла, что, кроме описанных в них места, времени и действующих лиц, там больше не за что зацепиться – его слог вовсе не тонок и изящен, стиль – отнюдь не отличается спокойствием и объективностью. Если всю эту писанину сравнивать с «Хладнокровным убийством», то ее вообще невозможно читать. Му Дафу густо покраснел, ладони его вспотели, будто злополучный сборник написал не ее отец, а он сам.

– Но это нисколечко не повлияло на мое восхищение тобой, – сменила она тему, – тебе удалось поставить в один ряд две совершенно несопоставимые книги, это прямо как взять нагруженное с одного конца коромысло в Шанхае и идти с ним до самого Пекина и при этом не только не потерять равновесия, но еще и добраться до места назначения. На одном конце коромысла ты нес хлопок, а на другом – железо. Похвально.

Он никак не ожидал, что Жань Дундун приведет такую яркую метафору, оказывается, она – умная девчонка, на сей раз пришла пора восхититься ему. Они обменялись взглядами и поняли, что нашли друг друга. Они словно вступили в мощный резонанс и осознали, что все это Жань Бумо подстроил специально, что Жань Бумо никогда и не думал искать себе рецензента, вместо этого он искал зятя.

В глубине души Мо Дафу усмехнулся, довольный собой. Его губы растянулись в сладкой улыбке – кажется, облизнись, и почувствуешь сладость.

– Чего смеешься? – вдруг донесся из темноты ее голос.

«Оказывается, она еще не спит… С другой стороны, не может же она знать, о чем я думаю», – спохватился Мо Дафу. Решив, что ему просто показалось, он не стал отвечать. Тогда она повторила вопрос. Он испугался и сказал, что и не собирался смеяться.

– Я же ясно слышала, – она перевернулась к нему, раскачивая матрас.

– Да так, вспоминал, – откликнулся он.

– Нашу первую встречу?

– Как ты догадалась? – У него даже волосы встали дыбом.

– Я могу забираться в твое сознание.

– И что же ты почувствовала?

– Ты недоволен, что я не такая ласковая, как раньше.

– Да, даже взгляд у тебя стал злобный, смотришь как на преступника.

– Мой взгляд не изменился, это тебе так кажется, потому что совесть нечиста.

– Да что ты? К чему такая грубость, ведь раньше ты была такой нежной?

– Раньше ты мне не врал… – Она принялась всхлипывать.

И пускай эту фразу она произнесла не совсем серьезно, прозвучало это очень неприятно, будто он вообще никогда не относился к ней хорошо или же постоянно ей врал. Его тотчас захлестнуло плотной волной стыда: за свой обычно повышенный тон, за абы как приготовленную еду, за то, что как следует не следил за успеваемостью дочери в школе. Даже в темноте он прекрасно представлял себе, как она плачет: как вздрагивает ее спина, как дрожат губы, как скатываются, увлажняя наволочку, ее слезы, как краснеют кончик ее носа и глаза… С болью в сердце он перевернулся на другой бок и прижал ее к себе. На сей раз она его не оттолкнула и словно котенок продолжала подрагивать в его объятиях. Он крепко-крепко обхватил ее, точно хотел унять ее дрожь, а заодно передать немного сил. Он-то знал, что она вовсе не такая сильная, какой себя выставляет; как и всякой девушке, ей требовалась защита.

15

Раньше он не был таким, думала она, раньше он был совершенно искренним. К примеру, уже незадолго до свадьбы она спросила, целовал ли он кого-нибудь до нее? И он ответил, что целовал.

– Кого?

– Сокурсницу.

– С чего вдруг?

– Тогда мы были влюблены. Потом я остался на юге, а она уехала на север, на поцелуях все и закончилось.

– И сколько раз вы целовались?

– Одиннадцать. На десятый раз мне даже подумалось, что мы расстанемся.

– Почему?

– Почувствовал, что у нее неприятно пахнет изо рта.

– Вы занимались сексом?

– Нет.

– Обманщик.

– Да чтоб мне провалиться.

– Столько раз целовались и при этом не переспали?

– Не то чтобы я этого не хотел, даже, помнится, снял номер, но не смог переступить через себя.

– Почему?

– Из-за родителей. Они у меня интеллигенты, причем очень консервативные, робкие и послушные, в свое время пережили голод, занимались самокритикой, повидали, каково приходится тем, кто ведет себя неподобающим образом. С тех пор как я что-то стал смыслить в этих делах, они говорили о «сексе» только в уничижительных тонах, точно так же они говорили и о себе. Постоянно внушали, что «секс» – это нечто грязное, что в нем находят удовольствие лишь совсем оскотившиеся элементы. И мама, и папа постоянно напоминали, что я поступил в университет и стал аспирантом благодаря заботе партии и правительства, а потому ни в коем случае мне нельзя преступать закон. Если я пересплю с кем-то до свадьбы, это будет не только незаконно, но еще и безнравственно.

Она спросила его про первую любовь, всего лишь желая проверить на искренность, никакие подробности ей не требовались, да это и невозможно – взять и обнулить все свои прошлые связи. И все-таки его доводы не смогли ее убедить, пока в один прекрасный день, уже спустя пару лет после свадьбы, она не обнаружила в приготовленных на продажу старых книгах его дневник времен учебы в аспирантуре, в котором он подробнейшим образом описывал свои отношения с той сокурсницей. Она пересчитала количество их поцелуев и действительно получила цифру одиннадцать. К тому же в дневнике он неоднократно напоминал себе о том, что не должен заниматься сексом до брака, чтобы перед лицом родителей не превратиться в предателя. Для пущей убедительности он даже переписал отрывок из рассказа Юй Дафу «Снежная ночь», дабы предостеречь себя примером главного героя, мучавшегося от угрызений совести после утраты целомудрия: «Оно того не стоит! Оно того не стоит! Мои мечты, мои планы, весь мой пыл послужить стране – что от всего этого теперь осталось? Что осталось?» После того как она прочитала дневник, у нее защипало в носу, так тронула ее искренность мужа.

Прожив с ней столько лет в браке, он ничего никогда не скрывал, включая личную жизнь. Взять, к примеру, случай двухлетней давности, когда в него безответно влюбилась одна его бывшая магистрантка. Что ни день она слала ему по десять с лишним SMS, открытым текстом сообщая, что хочет занять место его жены. Вообще-то эту проблему можно было решить без лишнего шума, ни о чем не докладывая жене. Однако он объяснил, что, скрывая от нее правду, чувствует себя не в своей тарелке, это сказывалось даже на его движениях – ни дать ни взять пересекающий таможню контрабандист. Поэтому с самого первого послания магистрантки он докладывал жене все подчистую и даже обращался к ней за советом. Она ему намекнула, что своих вошек каждый должен выводить сам.

Тогда он стал ежедневно писать бывшей ученице длиннющие письма, уговаривая одуматься и остановиться, пока не поздно. Самым длинным было послание под названием «О нереалистичности безответной любви в новелле Цвейга „Письмо незнакомки“». Это и посланием-то сложно назвать – целое сочинение получилось. Его краткое содержание сводилось к следующему: «В своем произведении Цвейг создал образец тайно влюбленной женщины, которая еще в тринадцать лет полюбила одного писателя. Повзрослев, она нашла возможность несколько раз устроить с ним свидания, более того, ничего ему не сказав, родила от него ребенка. Но, когда она умирала, герой так и не вспомнил, кто она такая. И пускай сам автор проявляет к ней сочувствие, финал этой истории крайне трагичен. Надеюсь, история послужит тебе предостережением, не кидайся в этот омут».

Он совсем не ожидал обратного эффекта: чем длиннее были его послания, тем безумнее вела себя магистрантка, дошло до того, что она принялась угрожать, что лично встретится с его женой. Как тут быть? Он предупредил жену об опасности. Та просмотрела все его послания, после чего спросила:

– Ты правда хочешь обрубить все концы?

– Зачем бы тогда я тебя беспокоил?

– Хорошо, тогда оставляй свой мобильник и компьютер дома, а сам езжай на недельку к Жань Бумо, побеседуешь с ним о документальной прозе, а потом вернешься.

Он без всяких возражений так и поступил. Спустя семь дней в его мобильнике и в электронной почте установилось полное спокойствие, настолько полное, что стало даже как-то непривычно, прямо как во время посадки самолета, когда тебе вдруг неожиданно закладывает уши и ты ничего не слышишь.

– Как ты это устроила? – спросил он.

– Ничего и делать не пришлось, тут просто требовался семидневный карантин.

– Ты ей даже не угрожала?

– А тебя это разочаровало?

Он кивнул в знак согласия.

Такая непосредственность приводила ее в полное умиление. Чем больше ей казалось, что он с ней откровенен, тем больше он старался во всем раскаяться. Он рассказал, что не разрывал отношений с магистранткой из-за того, что его грела мысль о тайной поклоннице, поэтому он одновременно и хотел, и не хотел этой связи. Тогда жена ему сказала:

– Оказывается, все с тобой в порядке, а то я было подумала, что ты страдаешь крайней формой нарциссизма.

За эти долгие годы она уже приспособилась к прозрачности Му Дафу, поэтому даже мало-мальский обман с его стороны раздувался ею до невероятных размеров, до таких, что она чувствовала вокруг себя сплошную грязь и обман. «Он меня просто избаловал, – думала Жань Дундун, – а когда человек к чему-то привыкает, он словно следует раз и навсегда установленным правилам игры, поэтому измениться ему ох как трудно, прямо как в знаменитом изречении Лу Синя, которое любит повторять Му Дафу: „К сожалению, переделать Китай слишком сложно, даже если просто нужно передвинуть стол или переложить печь, сделать это придется ценой крови; и даже если заплатить за это кровью, далеко не факт, что стол сдвинут, а печь переложат“»[5].

«Смогу ли я измениться? – спрашивала себя Жань Дундун. – Смогу ли понизить свои требования к нему? Ведь пока он во всем признается, не думая о последствиях, меня в большинстве случаев, особенно когда речь идет о раскрытии убийства, интересует не столько правда, сколько наказание».

Она принялась его тормошить, приговаривая:

– Му Дафу, обещаю, что не буду сердиться, но мне нужно услышать правду.

– А во что ты больше поверишь? В просто массаж или в массаж с продолжением?

– В последнее.

– Тогда последнее и было. Прости, после массажа я и правда заказал продолжение.

Она почувствовала, как перед глазами у нее потемнело, при том что вокруг и так уже было темно. Она никак не ожидала, что не сердиться окажется настолько сложным.

16

Ответ прозвучал, и пускай этот ответ был неприятным, на несколько дней она успокоилась, точнее, всю ее словно парализовало от мощнейшего удара, и пока она пребывала в таком одеревеневшем состоянии, отходя от боли, на нее вдруг напала какая-то нездоровая веселость. Эта веселость происходила от того, что он наконец-то перестал ее обманывать, наконец-то рассказал ей правду и признал вину.

На четвертый день в ее сознании возник еле заметный протест, он был подобен малюсенькому пузырьку, поднимавшемуся из водных глубин, звучал он совсем слабо, но в нем четко опознавался голос Му Дафу. «Как его голос проник в мою голову? Не иначе обменялись биотоками, пока находились рядом».

С того самого вечера, как Му Дафу признался, что сходил налево, он намного чаще кривил рот в холодной усмешке, готовил он теперь тоже отвратно, особенно овощи, которые всякий раз пересаливал до горечи. В минуты общения он все чаще просто угукал или хмыкал в ответ, ясное выражение на его лице все чаще сменялось унылой хмуростью. Он явно хотел, чтобы после признания вины к нему проявили великодушие, но теперь складывалось ощущение, что к этому признанию его принудила она. На его лбу складками залегли обида и несогласие, которые эхом отдавались в ее мыслях.

После работы Жань Дундун вдруг обнаружила, что припарковалась на стоянке отеля «Ланьху». Странно, когда она села за руль, то хотела сразу поехать домой, но пока ехала, подсознательно свернула сюда, словно в нее встроили автоматический навигатор. Не веря своим глазам – или делая вид, что не верит, – она объяснила это обычной двигательной памятью. Раз уж приехала, направилась в массажный центр и сделала себе комплексный массаж. Все ее мышцы, акупунктурные точки и каналы пришли в надлежащий тонус, в то время как на душе продолжали скрести кошки. Она чувствовала, что одна из проблем так и не решена. Что же это за проблема? Она притворилась, будто бы вспомнила о ней только сейчас, словно это было что-то совершенно неважное и побочное. Поэтому как бы между прочим заглянула в журнал регистрации салона и просмотрела в нем все записи за предыдущие два месяца. Так же невзначай она расспросила дежурную и мастера. Полученные ответы стали для нее настоящим сюрпризом: оказывается, никаких массажисток Му Дафу к себе не вызывал. Откровенность обернулась ложью, вся ее веселость внезапно улетучилась, сердце тотчас захлестнуло болью.

Но для чего тогда ему понадобилось снимать номер? Не иначе как для свиданий. С кем он встречался? Она сразу подумала о Бай Чжэнь.

Последние лет пять он ежегодно писал статьи с отзывами о ее творчестве, причем иногда эти отзывы были длиннее оригинальных произведений, будто к ее текстам требовалось чрезвычайно много разъяснений. В его изложении сочинения Бай Чжэнь отличались полнотой, лиричностью, тонкостью и очарованием. В голове Жань Дундун все эти красивые слова никак не ассоциировались с литературным стилем, а замыкались на самой писательнице.

Она видела Бай Чжэнь лишь однажды, это было три года назад, когда та пришла к ним домой, чтобы специально навестить Му Дафу. Формы у Бай Чжэнь и правда отличались полнотой, линия бровей была утонченной, а все движения – можно сказать, очаровательными. Что же до лиричности, дилетант мог ее не разглядеть, но раз уж специалист утверждал, что таковая имеется, значит, так оно и было. «При чем тут вообще ее рассказ, – размышляла Жань Дундун, – он же откровенно поет дифирамбы этой дамочке». По словам Му Дафу, запутанный нарратив в прозе Бай Чжэнь напоминал хождение по лабиринту среди гор и рек, которым не было ни конца ни края, это был рассказ в рассказе, сон во сне, переплетение реальности и нереальности, Бай Чжэнь глубоко проникала в Бай Чжэнь, сюжет, закручиваясь вверх по спирали, достигал своей запутанной кульминации. Такого рода оценки, вместо того чтобы возбудить интерес к рассказам писательницы, рождали у Жань Дундун ассоциации с тонкими белыми руками Бай Чжэнь, которые, словно буйная тропическая растительность, вытягивались все сильнее и сильнее, обвиваясь вокруг Му Дафу. В своих статьях он указывал на то, что хотя главная тема в прозе Бай Чжэнь выглядит смелой и свободной, ее ни в коем случае нельзя рассматривать как обычную похоть, поскольку это не что иное, как проявление феминистского сознания.

«Интересно, – размышляла про себя Жань Дундун, – до какой степени Бай Чжэнь осознает то, что творит, может ли она сознательно поддаться на его соблазны?» По ее личным подсчетам, Му Дафу при оценке прозы Бай Чжэнь в каждой своей статье в среднем по одиннадцать раз использовал слово «запутанный», по восемь раз – слово «наполненный», по семь раз – «очаровательный» и «экзальтированный», по пять раз – «соблазнительный» и «кульминационный», по три раза – «влажный» и один раз «несгибаемый».

Она читала рассказы Бай Чжэнь, и они ей не нравились, она не находила в них ничего выдающегося, ничего из того, что подмечал Му Дафу. Впрочем, один рассказ впечатление на нее все-таки произвел, назывался он «Одна ночь». Он был про то, как некая героиня вместе с другими писателями отправилась в прибрежный регион собирать фольклор. Оказавшись в красивом местечке, незнакомые прежде люди спустя буквально полчаса смущения принялись рассказывать друг другу свои истории. В какой-то момент героиня предложила никому не закрывать на ночь дверь, сказав, что зайдет к каждому, чтобы познакомиться поближе. Вечером, не зная, как в результате поступили остальные, сама героиня действительно не стала запирать дверь. Ей просто хотелось проверить, найдется ли в их компании человек с реверсивным мышлением? Ближе к утру ее дверь со скрипом отворилась, проникший в ее владения неизвестный попросил не включать свет. Собственно, она делать этого и не собиралась. Не говоря ни слова, они провели в страстных объятиях друг друга более полутора часов. На следующий день все продолжили собирать фольклор, героиня понятия не имела, кто именно к ней приходил, подозревая то одного, то другого. Единственной уликой, которую оставил неизвестный, было то, что в момент экстаза он выкрикнул слово «кайф». Следующей ночью к ней в комнату снова попытались проникнуть, однако на этот раз она свою дверь заперла на ключ. Ей хотелось сохранить на память пленительные воспоминания об одной, но никак не о двух ночах. При этом ей не хотелось, чтобы личность незнакомца была установлена, она предпочитала подозревать сразу нескольких человек. Такого рода неопределенность ублажала ее безграничное воображение и вместе с тем избавляла от каких бы то ни было последствий.

Когда Жань Дундун читала этот рассказ, у нее родились кое-какие сомнения, она даже потребовала доказательств у Му Дафу, однако тот сказал, что первой особенностью рассказа является вымысел, и второй, собственно, тоже. Такого рода объяснение несколько усыпило бдительность Жань Дундун, между тем уже тогда в ее голове прозвенел первый звоночек: возможно ли при полном вымысле наличие сразу двух совпадений? Во-первых, сами они, занимаясь любовью, тоже предпочитали делать это в темноте, а во-вторых, когда Му Дафу испытывал наивысшее наслаждение, то тоже выкрикивал «кайф».

Но то было два года тому назад, в то время она в нем не сомневалась, у нее и мыслей таких не возникало – как не бывает морщинок на молодой коже или ветра на необъятной равнине. Она полностью ему доверяла до тех пор, пока не обнаружила, что муж снимал номера в отеле. Когда у нее был включен режим доверия, то всякого рода сомнения игнорировались, когда же активировался режим сомнения, то даже мало-мальские подозрения стали выскакивать одно за другим, отзываясь назойливым эхом, словно экспрессивные словечки в статьях Му Дафу.

В ходе расследования дела «Большая яма» Жань Дундун выяснила, что за полгода до публикации этого рассказа Му Дафу ездил в один приморский городок, где собирал фольклор для какого-то журнала, и, что самое интересное, среди остальных участников проекта была Бай Чжэнь. В книжном шкафу мужа Жань Дундун обнаружила номер журнал за тот год, в котором на внутренних сторонах обложки были размещены сразу десять фотографий с того мероприятия. Среди них она нашла пять фотографий, на которых красовались Му Дафу и Бай Чжэнь, причем их совместные фото были окутаны каким-то флером загадочности. Тогда она просмотрела недавние посты Бай Чжэнь в соцсетях и с удивлением обнаружила, что двадцатого числа прошлого месяца, в тот самый день, когда Му Дафу снял номер в отеле, Бай Чжэнь приезжала в их город на презентацию своей новой книги, и среди почетных гостей на этой встрече был не кто иной, как Му Дафу. «Если в город приезжала Бай Чжэнь, то почему он не сообщил об этом мне?» – подумала Жань Дундун.

17

На выходных Му Дафу отправился на встречу. Жань Дундун осталась с дочерью дома и взяла на себя приготовление ужина. Пока она жарила овощи, без конца повторяла про себя: «Главное – не пересолить»; когда же они сели ужинать, то вкус ей показался каким-то странным.

– Как тебе на соль? – обратилась она к Хуаньюй.

– Несоленое.

– Ты просто привыкла к папиной еде, которая явно на любителя.

– Папа вкусно готовит, зато мама лучше объясняет математику, – ответила дочь.

«Какая сметливая, – подумала Жань Дундун, – маленькая, а уже понимает, как сохранить баланс между папой и мамой».

В десять вечера, уложив Хуаньюй спать, она вытащила из нижнего отсека своей шкатулки сигарету, осторожно выскользнула на балкон спальни и закурила. Уличные шумы заметно ослабли. Окна в многоэтажке напротив уже наполовину были темными, самым светлым оставалось лишь место под уличным фонарем за северными воротами. Вдалеке между высотками всеми цветами радуги переливались рекламные щиты. С реки, приятно лаская лицо, дул легкий ветерок. Со стороны могло показаться, что Жань Дундун улетела куда-то далеко в свои безграничные фантазии, но на самом деле она вообще ни о чем не думала, в ее голове царил полный вакуум.

Вдруг дверь на балкон открылась, в проеме появился он. Надо же, как она отключилась, даже не услышала его шагов. Он поймал ее с поличным. Она быстро потушила сигарету и извинилась, сославшись на то, что в последнее время на работе напряженка, вот и не утерпела. До свадьбы она время от времени тоже прикладывалась к сигаретам, пытаясь побороть сон, пока работала над раскрытием дела, но поскольку Му Дафу не переносил запах табачного дыма, ему не хотелось, чтобы его жена курила. Она все прекрасно поняла и без лишних слов курить бросила. Все одиннадцать лет замужества Жань Дундун избегала сигарет и других мужчин, но кто бы мог подумать, что в последние дни она возьмет и сорвется.

– Если тебе от этого легче, то кури, но так, чтобы Хуаньюй не видела, – произнес он.

– Нет, я должна держать слово.

– Ты уверена, что справишься? – Он как-то странно посмотрел на нее.

Она решительно кивнула.

Он прошел в комнату и увидел на столе старый журнал. Полистав его, заметил, что их совместные с Бай Чжэнь фотографии испещрены какими-то линиями, каждая из них представляла собой стрелку, которая начиналась от глаз Бай Чжэнь и заканчивалась на его лице.

– Жань Дундун, как это понимать?

Она вышла на порог балкона и, прислонившись к косяку, задала встречный вопрос:

– А сам не догадываешься?

– Ума не приложу.

– Почему она, где бы то ни стояла, не спускает с тебя глаз? – холодно улыбнулась Жань Дундун.

Тогда он, горько усмехнувшись, взял линейку с карандашом и принялся чертить новые линии. Пять его линий оказались более ровными и короткими, при этом каждая из них заканчивалась не на нем, а на мужчине, что стоял с ним рядом. Швырнув журнал обратно, он произнес:

– Посмотри внимательнее.

Она подошла ближе, наклонилась и, ткнув в незнакомца, спросила:

– Кто это?

– Муж Бай Чжэнь, – раздраженно откликнулся он.

«Железное доказательство, – подумала она, – тут в самую пору порадоваться, но почему он так раздражен?»

Она решила продолжить наступление:

– У Бай Чжэнь такое выражение лица, будто она смотрит на любовника.

– Правда? – усмехнулся он. – А я-то тут при чем, если она смотрит не на меня? Кстати, на фото все просто стоят, откуда такие выводы?

– Интуиция, – сказала она как отрезала, словно интуиция могла разрешить любые сомнения.

– Страдающий поносом будет вздрагивать при каждом пуке, – хмыкнул он. Но если до этого в его усмешке было сомнение, то теперь в ней слышался сарказм.

– Ты так ведешь себя, словно защищаешься. Самозащита говорит о том, что в шкафу у тебя припрятаны скелеты.

– Какая защита? Какие скелеты? – Он широко развел руками, словно встретившись с каким-то гигантом.

– Ты и Бай Чжэнь… – Ее взгляд впился в него, словно гвоздь в дерево.

– Ты сбрендила! – Он резко поднялся и принялся нервно ходить по комнате.

– Чем больше ты злишься, тем больше это доказывает, что я попала в точку.

– Где тут логика? – Он ударил рукой по столу. – Ты можешь порочить меня, но не смей, пожалуйста, порочить других.

– Посмотрите-ка, как мы страдаем, – наседала она.

Не желая продолжать перепалку, он направился вон из комнаты.

– Ты укрываешься, – бросила она ему вслед.

– К чему мне укрываться? – Он вдруг повернулся к ней лицом и, боясь разбудить Хуаньюй, прикрыл поплотнее дверь.

– Так-то лучше. – Она уселась за стол, словно собираясь продолжить допрос.

Постепенно придя в норму, он опустился на свое обычное рабочее место. Разделенные столом, они сидели друг против друга, это позволяло сохранить дистанцию в сорок пять сантиметров – из всех возможных социальных дистанций для супругов это была максимально удаленная. Для нее такое расстояние было идеально, чтобы вести разговор: окажись они ближе, она бы стала уязвима для него физически, а окажись дальше – ее угрозы потеряли бы должное воздействие.

– Насколько мне стало известно, те два раза ты не заказывал никакого массажа, – произнесла она, выдержав паузу.

– Так никакого массажа и не было. – Он снова стал приходить в раздражение.

– Ты ведь сам рассказал про массаж, еще и признал, что это был массаж с продолжением, – удивилась она.

– Ты могла поверить только в такой вариант, я постоянно вынужден тебе уступать, приноравливаться к тебе, подстраиваться под тебя, потому что тебе нужна не правда, а только то, что ты сама хочешь услышать.

– И в чем тогда заключается твоя правда?

– Мы играли в карты.

«Ну и хитрец», – усмехнулась она про себя, и в этот момент ей показалось, что и он про себя тоже усмехнулся. Ведь он с самого начала запутался, называя имена приятелей, причем, пытаясь внести поправки, запутывался лишь сильнее, даже идиот такому не поверит. Очевидно, что он не хочет говорить правду, но без этого решить противоречие не получится, а раз так, нужно это противоречие обострить, чтобы он почувствовал невыносимую горечь страданий. И она продолжила:

– В один из дней, когда ты снимал номер, в наш город как раз приехала Бай Чжэнь, как так совпало?

– Издательство организовало ей проживание в отеле «Парчовый сад», это легко проверить, – бесстрастно ответил он.

– Она могла там и не проживать, это могло быть просто ширмой.

– Ну, тогда мне нечего сказать.

– Другими словами, молчание – знак согласия?

Он помолчал, а потом вдруг повысил голос:

– Ты чего в конце концов добиваешься?

«Снова встречный вопрос», – подумала она. Во всех его вопросах от «как это понимать?», «что мне скрывать?», «какая защита?», «какие скелеты?» до «где тут логика?», «к чему мне укрываться?», «ты чего в конце концов добиваешься?» отсутствовала убедительность, он словно хватался за слова, чтобы не молчать или успеть продумать ответы. Она была твердо уверена, что совесть его нечиста, поэтому решила раскрыть свои карты:

– Раз ты продолжаешь врать, могу предложить только развод. Твои выходки и так уже серьезно сказались на моей работе, в частности, на установлении личности преступника.

– Развод так развод. Когда? – абсолютно спокойно отреагировал он, словно давно этого ждал или морально уже был к этому готов.

– Подождешь, пока я поймаю убийцу? У меня сейчас правда нет на это никаких сил, – предложила она деловым тоном.

– Я только боюсь, что ты будешь ловить убийцу всю жизнь, – злобно усмехнулся он.

– Не бойся, это случится скоро. – Она была преисполнена уверенности, будто преступник уже находился на расстоянии вытянутой руки.

18

До обеда, после допроса подозреваемого, она получила сообщение с незнакомого номера: «Встретимся в 20:00 в книжном баре „Парчовый сад“, есть разговор, приходите одна». Она еще раз глянула на номер, он относился к другой провинции.

После ужина она переоделась в штатское, вовремя прибыла в назначенное место и заняла местечко за столиком у окна. Минут десять спустя напротив нее присел щегольски одетый господин. Его лицо показалось ей знакомым, но припомнить точно, кто это, она не могла. Он представился супругом Бай Чжэнь, Хун Аньгэ. Вот это да! Она наконец вспомнила, что видела его на фото в журнале. У него было холеное лицо, небольшие глаза, но при этом густые брови, выглядел он очень элегантно, да и держался представительно. Помнится, Му Дафу рассказывал, что тот был специалистом в сфере связи, но поскольку любил литературу, то женился на писательнице – ни дать ни взять любитель молока, который завел себе дойную корову.

– Специально прилетели? – спросила она.

Вместо ответа он разлил по чашкам чай из захваченного с собой термоса. Жань Дундун знала этот сорт, его как-то дарила им Бай Чжэнь, чай отличался таким первоклассным вкусом, что она на него даже подсела. Хун Аньгэ принялся рассказывать, что они с Бай Чжэнь большие любители чая, что у себя на родине они содержат большую чайную плантацию, что эта плантация находится высоко в горах, что рядом с ней нет никаких промышленных заводов, круглый год в этих краях стоят туманы и воздух там наичистейший… Речь его лилась настолько гладко, словно он выступал в роли чаеторговца.

Жань Дундун глянула на часы и попросила:

– Может, не будем углубляться в запутанный нарратив, как это делает ваша супруга? Давайте перейдем к делу.

Он на мгновение замер, после чего снова продолжил говорить про чай.

– То есть вы приехали, чтобы рассказать, что у вас в семье все прекрасно, так?

– Так, так, – закивал он.

– А еще вы, наверное, хотите сказать, что вы с Бай Чжэнь любите друг друга? – не спуская с него глаз, спросила Жань Дундун.

– Так, так, – он продолжал кивать.

– Вас прислал ко мне Му Дафу?

От испуга он тотчас поставил чашку на стол и затараторил:

– Нет-нет, просто я увидел, что профессор Му прислал сообщение Бай Чжэнь, в котором написал, что вы их подозреваете, поэтому я, собственно, и прилетел.

– А вы их ни в чем не подозреваете?

– Бай Чжэнь очень меня любит, она не может мне изменить.

– Вы читали ее рассказ «Одна ночь»?

– Да-да, в нем как раз описывается наша история.

– То есть вы предпочитаете заниматься этим в темноте и в конце кричать «кайф»?

Лицо его тотчас залилось краской. Сорокалетний мужчина – и вдруг краснеет? Ее это удивило, она даже прониклась к нему симпатией.

Он осторожно сделал несколько глотков, после чего, заикаясь, произнес:

– Я просил ее не вдаваться в детали нашей личной жизни, но она меня не послушала, все это очень неудобно.

Сказав это, он продолжил смаковать чай, незаметно поглядывая на собеседницу. Всем своим видом он напоминал нашкодившего мальчишку; могло показаться, что вина лежит не на Бай Чжэнь, которая вытащила на поверхность детали интимной жизни, а, собственно, на этих самых деталях. Жань Дундун вдруг стало стыдно, она и подумать не могла, что ее разногласия с Му Дафу вдруг нанесут вред семье, которая находилась от них за тысячи километров. Вместе с тем в душе она завидовала, завидовала тому, насколько сильно Хун Аньгэ доверяет Бай Чжэнь.

– Простите, – произнесла она, – я ошибочно обвинила Бай Чжэнь. При случае я обязательно принесу ей свои извинения лично.

– Ничего, ничего, – замахал он, – мы с Бай Чжэнь совершенно не сердимся. Профессор Му – порядочный человек, его очень ценят в интеллектуальных кругах. Он не замешан ни в каких скандалах, все свободное время проводит дома, слабый пол считает его несговорчивым – он слишком сильно вас любит.

Если бы не эта последняя фраза, в которой он, что называется, пририсовал змее ножки, она бы даже уверилась в честности и порядочности своего мужа. Однако всего одна лишняя реплика полностью перевернула ее впечатление от разговора, одним махом разрушив только что выстроенную башню из кубиков. Зато благодаря этой фразе она поняла, что Хун Аньгэ – заступник, которого подослал к ней не кто иной, как Му Дафу. Вполне возможно, что и билет на самолет ему тоже обеспечил Му Дафу, да и весь этот разговор Хун Аньгэ наверняка передаст Му Дафу. Тогда она решила сменить тактику и объявила, что хотя и ошиблась в отношении Бай Чжэнь, но при этом абсолютно уверена, что муж ей изменяет, и только потому, что у нее сейчас слишком много сил отнимает работа, она не имеет возможности выяснить до конца, кто на самом деле является его любовницей.

– Это точно не Бай Чжэнь. Когда она прилетала на презентацию, мы с ней общались по видеосвязи, и это продолжалось до двух ночи.

– А после двух ночи? Лично мы с Му Дафу, когда были влюблены, могли не спать до утра, – уколола она Хун Аньгэ.

Тот поперхнулся, взял чашку и отпил пару глотков, его кадык дважды скользнул туда и обратно. Пару раз он тихонько прокашлялся, его невозмутимость как ветром сдуло. Тогда она спросила:

– С какого времени вы кричите «кайф»?

– С тех пор, как мы влюбились. Я всегда так делал. – Он не понял ее намека.

– А вот Му Дафу делает так только последние года три. Возможно ли, чтобы кто-то попросил его об этом?

– Возможно. Вообще-то у меня тоже имелись подозрения, и, хотя сегодня я прилетел, чтобы защитить жену, на душе у меня очень даже неспокойно.

На этом их разговор оказался исчерпан, оба понимали, что продолжать его они не в силах. Они словно боялись навредить себе же, хотя внешне это выглядело как разоблачение Му Дафу и Бай Чжэнь. Сперва они продолжали пить чай, но поскольку вечно пить чай они не могли, поэтому погрузились в молчание. Она взглянула на часы. Он произнес:

– Я привез две коробки чая, удобно будет пройти со мной, чтобы взять?

Она встала со своего места. Он пошел оплачивать счет. Они поднялись на лифте. Вошли в номер. Освещение внутри было приглушенным, что создавало несколько интимную обстановку. Передавая чай, он случайно коснулся ее руки, оба, словно испугавшись чего-то, отпрянули друг от друга, коробки упали на пол.

– Хочешь им отомстить? – спросил он.

Она кивнула и тут же замотала головой. Он сгреб ее в объятия. Сама удивившись, она его не отстранила. Стискивая ее все крепче, он чуть слышно прошептал ей в самое ухо:

– Можно?

До мурашек лаская слух, его шепот будил желание. Однако она ничего не ответила. На какое-то время она растерялась и впала в ступор, словно ее поместили в сильное магнитное поле с одинаково заряженными полюсами, тянувшими ее в противоположные стороны. Он приблизился, чтобы поцеловать ее. Она его остановила. Тогда он опрокинул ее на кровать, собираясь расстегнуть на ней блузку. Она крепко схватилась за ворот и попросила его остыть. И он остыл, сел рядом, уставился на нее. Тогда она разрешила ему раздеть себя, но с условием, что, расстегивая очередную пуговицу, он каждый раз должен будет отвечать на один вопрос. Он кивнул.

– Ты веришь, что они изменяли?

– Верю.

Он расстегнул первую пуговицу.

– Ты говорил, что она – любовь всей твоей жизни?

– Она первая мне изменила.

Он расстегнул вторую пуговицу.

– Получается, что потом ты будешь обманывать себя?

– Вся наша жизнь – обман.

Он расстегнул третью пуговицу.

– Ты хочешь уподобиться им?

– Мы будем квиты.

Он расстегнул четвертую пуговицу.

– А что мы скажем детям?

Его руки вдруг задрожали, следующую пуговицу он расстегнуть не смог, словно наткнулся на мертвый узел.

– Прости, – проговорил он, вытирая глаза, из которых вот-вот готовы были политься слезы.

Он заплакал, словно обиженный кем-то мальчишка, и пока он плакал, то одну за другой застегивал на ней только что расстегнутые пуговицы.

– Мы – не они. – Она резко уселась на кровати. – Хорошо, что ты не расстегнул пуговицы до конца, иначе я бы в тебе обманулась. Я просто тебя проверяла. Ты не выключил свет, хотя говорил, что предпочитаешь заниматься этим в темноте. Ты их покрываешь.

Сказав это, она вышла из номера. Чувствуя себя так, словно из него выкачали литр крови, он в оцепенении рухнул в кресло, вспоминая все, что только что произошло, словно все это случилось во сне.

19

Вернувшись домой, она увидела, что вся гостиная завалена кипами старых журналов, книг и другим барахлом. Му Дафу находился в гардеробной, нагнувшись и выставив зад, он копался в шкафу. Она сняла пальто. Собираясь повесить его, она вдруг заметила, что в ее секции царит идеальный порядок – вся одежда висит, разделенная по сезонам, на полках аккуратными стопочками уложено белье и другие предметы гардероба. Он высунулся наружу, глянул на нее, но при этом даже не поздоровался. Она убрала пальто в шкаф и присела на банкетку. Он принялся складывать одежду из своей секции.

– Развод еще не оформлен, а ты уже собираешь вещи? – отметила она.

– Ничего я не собираю, просто навожу порядок. Когда в доме черт ногу сломит, то и атмосфера соответствующая.

Она холодно усмехнулась.

– Это ты вызвал Хун Аньгэ?

– Нет. Но он только что прислал мне сообщение, написал, что тебя до конца дней следует холить и лелеять, просил беречь тебя.

С этими словами он вынул мобильник и, найдя сообщение, показал ей.

Она снова холодно усмехнулась:

– Это уже перебор. Он пишет так, потому что боится, как бы ты не увел у него жену.

– Ты меру-то знай! – В сердцах Му Дафу одним махом развалил только что сложенную стопку одежды.

«Знать меру? – подумала Жань Дундун. – Если бы ты сам соблюдал меру, я бы не оказалась сегодня в объятиях другого мужика, который повалил меня на кровать и чуть было не отымел. У меня никогда никого, кроме тебя, не было, но твои выходки вынуждают меня отплатить тем же».

– Как это называть? – Он швырнул перед ней пачку сигарет. – Ты же говорила, что бросила, а сама тайком прячешь это.

– Девятнадцать штук, просто забыла выбросить, курить не курила, – проговорила она, заглядывая внутрь пачки.

– А это? – Он швырнул ей флакончик с флуоксетином. – Выходит, ты употребляешь это тайком!

Краска разом отхлынула от ее лица, даже в голове стало пусто, она испытала настоящий стыд, как если бы в лифте испортила воздух, а кто-то пристально бы на нее посмотрел. Она считала, что хорошо припрятала и сигареты, и лекарство, – все это добро она специально положила в его книжный шкаф, но, очевидно, такая тактика оказалась провальной. Она тяжело выдохнула.

– Слишком большая нагрузка, я принимаю это в микродозах и лишь от случая к случаю, чтобы ослабить тревожность.

– Почему бы не лечь в больницу? – Он принялся нервно расхаживать взад-вперед, как будто принять успокоительное требовалось ему.

– У меня еще не настолько все плохо, – ответила она. – К тому же я вот-вот распутаю дело. Убийца оказался достаточно изощренным. Если же лягу в больницу, он точно соскользнет с крючка. Я с таким трудом вышла на него, не хочешь же ты, чтобы я его упустила?

– Тебе что дороже, здоровье или работа?

– Предыдущие два дела я раскрыла точно в таком же состоянии. Ты как литературовед наверняка помнишь, как о таланте отзывался Бальзак. Талант, говорил он, – это страшный недуг, он как жемчуг, который на самом деле является болезнью моллюска. Если мы возьмем таких гениев, как Эйнштейн, Ницше, Нэш, ван Гог, Пикассо, Бетховен, Толстой, Кафка, Хемингуэй, Линкольн, Черчилль и множество других им подобных, то все они в той или иной степени были психически больными, но это нисколько не помешало им добиться успехов в своей области. Другими словами, мое состояние тревожности или маниакальность, называй как хочешь, совершенно не мешает мне ловить злодеев, а может быть, даже и помогает.

– А почему бы не привести отрицательные примеры? Возьми того же Гитлера, ведь он тоже был психопатом!

– Я принимаю просто для профилактики, неужели у меня такой же серьезный случай?

– Если даже случай несерьезный, все равно надо обратиться к врачу, или я все расскажу замначальника Вану. – Он неподвижно уставился на нее, словно сам только что принял дозу диазепама.

– Я могу развестись с тобой даже дважды, сначала один раз и потом – еще раз. Будет как в эссе Лу Синя «Осенняя ночь» – финиковое дерево, а потом еще одно финиковое дерево. Но если ты сохранишь это в тайне, я даже готова… – Она вынула из пачки сигарету и, не зажигая, сунула себе в рот. – Даже готова простить измену и не разводиться.

«Ну и ну, – подумал он, – да с твоими нервами совсем все плохо, если ты наш брак смешиваешь с работой. Такое ощущение, что поймать преступника для тебя куда важнее, чем сохранить семью».

– Да хоть бы и выбрала развестись – я все равно заставлю тебя сходить к врачу.

– Я тебе дала шанс, но, к сожалению, ты им не воспользовался. А ведь если бы захотел, то смог бы и воду в ладонях удержать. – С этими словами она выбросила сигарету и растерла ее на полу.

– Я в шансах не нуждаюсь, я лишь хочу, чтобы ты была здорова.

– Я лучше знаю свой организм.

– А вот это не факт, тут главное слово – врача.

На следующий день она вдруг изменила позицию и согласилась сходить с ним к психиатру. Фамилия у доктора была Мо, они вышли на него по рекомендации друга Му Дафу. Доктор Мо провел психодиагностический тест, по результатам которого Жань Дундун получила 96 баллов. Результаты по таким параметрам, как нетерпимость, дезинтеграция, демонстративное поведение, антисоциальность, пассивная агрессия, депрессия и т. п., у нее оказались средними, что говорило о том, что все эти симптомы совсем уж очевидных проявлений не имели. Слегка завышенными оказались лишь нарциссизм и маниакальность. Что до маргинальности, уклонения, зависимости и т. п., то эти показатели у Жань Дундун оказались и вовсе низкими. Иными словами, проявления данных качеств у нее отсутствовали.

Доктор Мо вынес вердикт:

– Никаких проблем с психикой у вас нет, ни в коем случае не принимайте таблетки просто так. Кто в наше время не испытывает стресса и живет без тревог? Мы уже и не мыслим себя без всех этих болячек современности типа афазии, бессонницы, социальных расстройств, приобретенной олигофрении, крайней экзальтации, агрессивности, рационализации, когнитивных расстройств, не говоря уже о фобиях и много-много чего еще…

Она слегка улыбнулась. Доктор Мо улыбнулся тоже.

В машине по дороге домой Му Дафу спросил ее:

– Как тебе удалось набрать столько баллов?

– Я знала, как именно следует отвечать.

Жань Дундун было приятно оттого, что ей подфартило, она была счастлива, словно школьница, которая на контрольной угадала верный ответ. Ее лицо осветилось редкой за долгое время улыбкой. Му Дафу даже чуть было не поцеловал ее – давненько не появлялось у него таких побуждений. Да и она уже давно не выглядела столь милой.

– Раз у меня такой прекрасный результат, значит, я в состоянии контролировать свои эмоции. Перед приходом к врачу мы заключили пари, и ты сказал, что если доктор сочтет меня здоровой, то ты сохранишь все в тайне.

Впереди образовалась пробка, он бибикнул.

– Эй, ты на связи?

– Не заметила, что я мигаю? – откликнулся он, показав на включенный поворотник.

Глава 3

Проект

20

После опроса жителей микрорайона Баньшань выяснилось, что Ся Бинцин частенько заглядывала в «Студию культурных инноваций О». Это заведение располагалось в пятнадцатом подъезде дома №1 в микрорайоне Баньшань, его юридическим лицом являлся выпускник факультета креативного дизайна местного Института искусств У Вэньчао, который был старше Ся Бинцин на два года. Во второй половине дня Жань Дундун вместе с Шао Тяньвэем нанесли ему визит. У Вэньчао имел следующие характеристики: рост 158 см, худощавый, волосы зачесаны назад и уложены гелем, большие глаза, светлая кожа, сквозь которую просвечивают голубоватые сосуды, одет в костюм с галстуком, на ногах кожаные ботинки, любитель кофе, не курит. У Вэньчао рассказал им следующее:

– Впервые я увидел Ся Бинцин дождливой ночью два года тому назад, точную дату не помню, по времени это было примерно в двенадцать ночи, я как раз задержался на работе. Я выглянул в окно на звук подъезжающей машины и заметил такси. Высадив ее возле входа в микрорайон, водитель тут же уехал прочь. Она согнулась и блевала аккурат на лужайку, а проблевавшись, уселась прямо на землю, время от времени выкрикивая «отпад». Я взял зонт и направился к ней. Еще издали я почуял резкий запах алкоголя, она напилась вдрызг и вообще ничего не соображала, даже не могла вспомнить номер дома и квартиры. Я взял ее под руки, притащил в студию и усадил на стул, чтобы она протрезвела. В пять утра она продрала глаза, поморгала, уставившись в потолок, и, даже не поблагодарив, отправилась на выход. Такое ощущение, что со стула беззвучно поднялась ее душа и, пошатываясь, удалилась. Вот такой вот походкой… – Сказав это, У Вэньчао изобразил, как она шла. – Плечи высоко подняты, сложенные крестом руки крепко прижаты к груди. Согнув ноги в коленях, она вышла на цыпочках, словно боялась, что ее кто-то заметит. Я наблюдал за ней через окно до тех пор, пока она не скрылась из вида, мне все казалось, что это не она сама, а отделившаяся от нее душа, но стул был пуст, а вокруг него еще оставались мокрые следы от капель дождя.

Спустя месяц, в один из вечеров, примерно часов в десять, она вдруг вошла ко мне в студию и показала на кофемашину. Я приготовил для нее латте, потому что молоко хорошо выводит алкоголь. В тот вечер она снова оказалась поддатой, правда, самую малость. Выпив кофе, она, как и в прошлый раз, ничего не сказав, ушла, словно в обязанности окружающих входило всячески ей угождать. С тех пор она появлялась где-то раз в десять дней или раз в полмесяца, в основном заходила по пути после каких-нибудь попоек, чаще всего уже была под градусом, разница состояла лишь в кондиции. Я вдруг неожиданно приобрел привычку задерживаться допоздна. Ожидание превратилось в дополнительный пункт моей работы, и, если я ее не дожидался, мне казалось, что вечер прошел зря. Первые два раза она вообще не удостоила меня ни словом, даже имени не спросила. На третий раз она еле держалась на ногах – помнится, повисла на стуле, сняла с себя блузку и протянула ко мне руки, чтобы я ее вроде как пожалел. Я тогда ужасно смутился и тут же помог ей одеться обратно, чтобы она, протрезвев, не обвинила меня в домогательствах. Я бы с удовольствием составил ей компанию как собеседник, но к такому повороту дел был не готов. Она же, перешагнув барьер с раздеванием, начала тараторить без умолку. Особенно разговорчивой она становилась при средней степени опьянения, в такие моменты заткнуть ее было просто невозможно, казалось, даже поставь ей на рот молнию, и та разойдется.

– Она рассказывала вам о своей личной жизни? – спросила Жань Дундун.

– Это был ее конек, о некоторых мужчинах она заговаривала по меньшей мере по десять с лишним раз, такие истории что чай в пакетиках, заварил раз, заварил другой, уже и вкуса не чувствуешь, а все завариваешь. Спросите, почему она все это вываливала мне? Во-первых, чувствовала, что никакого вреда я ей не причиню, никого из ее мужчин я все равно не знал. Во-вторых, от алкоголя у нее развязывался язык, поэтому едва она находила благодарного слушателя, то помимо своей воли начинала лить в его уши всякую дребедень. Ей требовалось облегчить душу, и, похоже, я был ее единственным слушателем. Чаще всего она произносила слово «отпад». Утопая в ее бесконечных монологах, я проникся тремя сферами употребления данного словечка: во-первых, это относилось к выпивке, во-вторых – к реальности, и в-третьих – к предвкушению будущего. Ощущала ли она «отпад», когда пила? Насколько я мог судить, ей, скорее, было больно, чем радостно, а если и радостно, то лишь самую малость и то только в нетрезвом состоянии. Был ли у нее «отпад» от реальности? На мой взгляд, она употребляла это слово в прямо противоположном значении, наподобие фейков. И только от предвкушения будущего она, как мне кажется, реально чувствовала «отпад», в смысле эйфории. Ее послушать, тот тип, насильно сделав ее любовницей, поставил ее в безвыходное положение, он словно изменил ее природу, отчего страдала каждая клеточка ее организма.

– Она делилась какими-то деталями насчет своего безвыходного положения? – спросила Жань Дундун.

– Говорила, что тот человек весьма хитер, она поняла это еще во время собеседования. Он нарочно не выбрал ее среди других, решив сперва усмирить ее гордыню, чтобы потом она с позиции проигравшей стала умолять его о работе. И действительно, пылая от гнева, она вернулась обратно со своим чемоданом и принялась наивно доказывать, что гораздо лучше отобранных кандидатов. Он же ответил, что хозяином компании является он, что отбор проходил на основе честной конкуренции, но даже если бы он набрал в команду скопище идиотов, это было бы его личным делом. Не желая мириться со своей участью, она уселась в номере, решив добиться справедливости. На это он заявил, что при открытых дверях никакого разговора у них не получится, но если двери закрыть, можно и договориться. Она испугалась и хотела было ретироваться, но он ее опередил – сам запер дверь, выключил свет, сгреб ее в объятия и овладел. В номере стояла кромешная тьма, ей даже показалось, что она умерла, она непрестанно колотила по стене, вопрошая, есть тут кто-нибудь? Только когда из коридора послышался чей-то смех, она поняла, что еще жива. Ей хотелось покинуть номер, но он ее не пускал. Едва она пришла в себя, то первой ее мыслью было сообщить обо всем в полицию, но он тут же дал слово, что разведется с женой и женится на ней. Только из-за этого она подавила мысль о полиции, точно так же, как только что он подавил ее самое, но чем дальше она эту мысль подавляла, тем сильнее та становилась, пока наконец не завладела ею целиком.

Кто же мог знать, что, предлагая контракт, он не только уберет фразу «сторона А обещает стороне В жениться», но, наоборот, – внесет в него пункт «запрещается разрушать семью стороны А». Она спросила, почему он бросает слова на ветер? Он же ответил, что вовсе не обещал на ней жениться, что она ослышалась, пропустив мимо ушей частицу «не», даром что в ней целых две буквы, а без этой самой частички смысл многих слов становится прямо противоположным. Разозлившись, она разорвала контракт в клочья. Она чувствовала полную безысходность, ее разрушили, словно стену, которая не просто упала, а еще и развалилась на отдельные кирпичики. Он заново напечатал два экземпляра контракта и сказал, что раз она считает себя обманутой, то ей тем более следует подписать этот контракт. Он объяснил это так: «Ты, может, этого не знаешь, но я испытываю к тебе кое-какие чувства. Без контракта я не смогу себя контролировать. Он связывает не столько тебя, сколько лично меня». Она наконец поняла, что он принимает ее за несмышленую девчонку, которая верит в сказки. И тогда подавленная ею мысль об обращении в полицию проросла словно травка сквозь каменную плиту. Но поскольку с тех пор прошла уже целая неделя, никаких доказательств она представить не могла, в номере уже давно был наведен полный порядок, так что жалоба на него грозила обернуться позором на ее собственную голову. Она раскаивалась, что не сохранила улики, но не сохранила она их исключительно потому, что хотела как можно быстрее забыть обо всем, и именно это сыграло ему на руку.

Так что донести на него она не могла, но уступать тоже не собиралась, а потому, стиснув зубы, подписала контракт. Она нуждалась в деньгах; кроме того, она хотела поддерживать с ним связь, чтобы потом или выйти за него замуж, или свести с ним счеты. Она рассудила так: «Раз уж он все равно перевернул все с ног на голову, то почему бы мне и не подписать эту лживую бумажку?» Страдания включают мозги, она словно одним махом повзрослела. Подписывая контракт, она хотела загнать себя в некоторые рамки правил, чтобы потом их разрушить – так же, как в свое время родители разрушили все ее планы на жизнь.

Устав разглагольствовать, У Вэньчао поднялся и заварил три чашки кофе – для Жань Дундун, Шао Тяньвэя и для себя. На вкус Жань Дундун, кофе оказался очень даже ничего, наслаждаясь напитком, она оглядывала помещение. Прежде всего она обратила внимание на стоящую рядом деревянную кушетку. Со слов У Вэньчао, Ся Бинцин всегда «висла» на стуле, но никак не «лежала»; из этого следовало, что кушетку он приобрел уже потом специально для ее удобства. Можно себе представить, сколько пьяных ночей она провела, бормоча на этой кушетке.

Рядом на стене было наклеено пять крупных постеров, рекламирующих акции студии, среди них особенно креативными Жань Дундун показались два. Один представлял рекламу путешествия, на нем с верхнего ракурса изображался в виде циферблата огромный карстовый провал. В центре циферблата находился канатоходец. Зажатый в его руке балансир, а также стальная проволока впереди и позади него имитировали часовую, минутную и секундную стрелки. Другой плакат рекламировал сахарные мандарины: на нем изображалось ветвистое, без единого листочка дерево, увешанное яркими плодами, каждый из которых напоминал аппетитную женскую грудь. Жань Дундун тут же вспомнился испанский художник-сюрреалист Сальвадор Дали, о котором ей как-то рассказывал Му Дафу. Дали напоминал шаловливого мальчишку, которому нравилось выкидывать нечто эдакое; единственное, чего он желал, – эпатировать публику. Неужели подобная склонность наблюдается и у хозяина студии, У Вэньчао? Надо бы потом это проверить.

Ее взгляд скользнул по наивному лицу У Вэньчао, после чего она повернулась к окну. До входа в микрорайон Баньшань было метров сто пятьдесят. При желании отсюда можно наблюдать за любым из соседей.

– Вечером семнадцатого числа прошлого месяца вы находились на работе? – спросила Жань Дундун.

– Да, – ответил он.

– Вы видели, как Ся Бинцин покинула микрорайон?

– Нет, она всегда старалась сделать это тайно. Иной раз, заметив, что она ждет машину, я ей махал, но она нарочно отворачивалась. Похоже, ей не хотелось, чтобы я видел, как она ждет машину, потому что иногда за ней приезжал тот самый мужчина. Она заходила на чашечку кофе только по вечерам, когда была одна, и чаще она уже была пьяна.

– Вы были знакомы с тем мужчиной?

– Не представилось случая.

– Как, по-вашему, Ся Бинцин действительно его ненавидела? Или со временем в ее отношении к нему наметились перемены?

– Меня тоже удивляла такая нестыковка, я даже специально спрашивал, почему после свиданий она едва не лопается от обиды, но в следующий раз снова бежит к нему, не чуя под собой ног? Помнится, когда я спросил, она вся застыла, словно ее огрели по голове. Потом крепко закусила губы, словно сдерживаясь изо всех сил, чтобы не заплакать, но буквально через полминуты все же залилась слезами. «Знаешь кротов? – спросила она. – Всю жизнь проводят под землей, полностью слепые. От любого света у них тут же наступает сбой в нервной системе, из-за этого отказывают все органы, и они помирают». По ее словам, она напоминала крота, выражаясь иначе, у нее была «смертельная светобоязнь», кроме этого типа она не могла встречаться ни с кем другим. Родители, одногруппники и друзья считали, что она уехала работать в Пекин, поэтому она виделась с ними лишь по праздникам, когда якобы возвращалась домой. О своих отношениях с этим мужчиной она также никому не рассказывала, все их свидания напоминали встречи разведчиков, потому как они боялись, что их застукают прямо на месте преступления. Она ненавидела его и в то же время встречалась только с ним. Встречаясь, устраивала скандалы, а расставаясь – скучала. Иногда он казался ей дьяволом, а иногда – Богом. Противостоя ему, она считала его врагом, но противостоя всему миру, они превращались в напарников. Она не могла войти в эти отношения целиком, как и не могла из них выйти, а потому напоминала маленького зверька, упавшего в яму, зверька, который никак не мог выползти наружу, даром что старался изо всех сил.

Когда Ся Бинцин говорила, я старался лишь слушать и, по сути, превращался в огромное ухо, поэтому не перебивал и не лез с советами. Я боялся спугнуть ее, боялся, что она перестанет делиться самым сокровенным и замкнется в себе.

Услышав от У Вэньчао такие слова, Жань Дундун волей-неволей повнимательнее присмотрелась к молодому человеку, она и подумать не могла, что этот сопляк способен так сильно кому-то сопереживать. Далее он признался, что, глядя на отчаянные слезы Ся Бинцин, он проникся к ней такой жалостью, что нарушил свое правило не перебивать и не давать советы. Он принялся говорить о том, что терпеть такую ситуацию один-два года еще можно, но чтобы положить на это всю жизнь – надо иметь стальные нервы.

«И что же мне делать?» – спросила она. «Раз и навсегда разорвать отношения или же как следует их отполировать», – ответил я. Она сказала, что уже и сама думала начать жизнь с чистого листа. «Но я слишком изранена, я словно наполовину раздавленный муравей, которому под силу лишь копошиться на одном месте. Я так настойчиво добивалась возможности стать его женой, то угрожая, то совращая, но все без толку. Иной раз он проявлял чуточку душевного тепла, а потом становился холодным, словно камень». – «Он нуждается в тебе лишь частично, целиком ты ему не нужна, – убеждал я, – если тебе не хватит мужества разбить чан с водой, ты просто-напросто захлебнешься». – «Ты же дизайнер? Придумай для меня дизайн наших с ним отношений, я заплачу тебе, сколько скажешь». Я объяснил, что умею создавать дизайн только каких-то изделий, но никак не отношений. «Почему, – спросила она, – почему с малых лет меня постоянно учат, как уважать пожилых, как заботиться о детях, как любить свое дело, как помогать людям, как разбогатеть, делая добро, как служить своему народу, но при этом никто не учит, как строить отношения?» У нее еще никогда не случалось романов – в школе ее мучили экзаменами, устроившись на работу, она вкалывала сверхурочно, поэтому ее успехи в любви были равны нулю. Я со своей стороны пошутил, что мои успехи не дотягивают и до нуля, я даже ушел в минус. Успокоившись, она вдруг спросила, возможен ли в ее отношениях третий вариант: чтобы не выходить за него замуж и в то же время всю жизнь поддерживать отношения? Я ответил, что это зависит от того, насколько сильное у нее сердце. Тогда она задала другой вопрос: «А можно ли поддерживать отношения с ним и при этом самой выйти замуж за другого?» Я называл это апгрейдом и добавил, что в таком случае сердце у нее должно быть как минимум стальным. «Ты веришь в вечную любовь?» – спросила она. Я сказал, что пока не готов рассуждать на эту тему. «Сейчас каких только отношений не бывает, – продолжала она – мужик с мужиком, женщина с женщиной, даже трансгендер с трансгендером, человек с андроидом, андроид с андроидом – словно в огромном супермаркете, ассортимент на любой вкус». Ей казалось, что общественный прогресс должен затрагивать и отношения людей, эти отношения изменяются, становясь, подобно вещам, все более разнообразными. За ее речами я уловил еле слышный намек на то, что она предпочтет найти тысячу причин успокоить себя, чтобы только не расстаться с тем типом.

«Не это ли называется стокгольмским синдромом, когда жертва попадает в зависимость от агрессора?» – подумала Жань Дундун.

– В тот вечер, – продолжал У Вэньчао, – мы, два профана, прикинулись знатоками и три часа подряд с чувством, с толком, с расстановкой говорили о любви. Все равно как если бы дилетанты обсуждали судебное разбирательство или тонкости бизнеса, или как какие-нибудь блогеры, которые бойко отвечали на любой вопрос, оставаясь неуязвимыми. Я даже сказал, что прочел несколько любовных романов, которые, вполне возможно, могли бы оказаться полезны и ей. Она тут же заинтересовалась и записала несколько названий прямо у себя на ладони.

Прошло достаточно много времени прежде, чем она снова пришла ко мне – причем еще засветло и совершенно трезвая. Она сказала, что прочла три рекомендованных мною романа и пришла к выводу, что все мужики – сволочи. Будь то Жюльен, Вронский, Родольф или Леон Дюпюи, все они относились к женщинам как к игрушкам и в конце концов их бросили. «Я поняла, – сказала она, – что женщине ни в коем случае нельзя отдаваться страсти целиком, иначе ее обязательно обманут. Госпожа де Реналь, Анна Каренина или та же Эмма Руо – все до единой были обмануты. И самое главное – женщина не должна быть любовницей, иначе ее ждет ужасная смерть. И госпожа де Реналь, и Анна, и Эмма, – все они покончили с собой». Она спросила, не было ли у меня злого умысла, когда я рекомендовал ей такие книги? Я сказал, что хотел лишь, чтобы она не строила иллюзий в отношении мужчин. Она выпила три чашки кофе, долго о чем-то думала и наконец изрекла: «Любовница, которая не хочет стать женой, – не есть хорошая любовница».

22

– Она встретилась с Шэнь Сяоин, – произнес У Вэньчао.

Жань Дундун тут же переглянулась с Шао Тяньвэем: оказывается, очень даже возможно, что Шэнь Сяоин им лгала.

– Она уже давно вынашивала мысль встретиться с его женой, но все как-то не решалась, боялась конфликта. Но как-то ранним утром в августе прошлого года она заглянула ко мне разодетая в пух и прах: длинное белое платье, на шее – дорогое ожерелье, слегка завитые волосы отливают золотом, золотистая сумочка, золотистые туфли на шпильке, в общем – шик, блеск, красота! Она сказала, что хочет повидаться с Шэнь Сяоин, и спросила, могу ли я ее подвезти. Я отшутился, сказав, что могу выступать лишь в роли слушателя. Тогда она вынула из сумочки пачку денег и аккуратно положила на стол. «Можно я тебя найму?» Я так же аккуратно взял деньги, ведь в таком случае я уже считался ее водителем, а не пособником.

По дороге я обмолвился, что за такие деньги она могла бы нанять тачку и пороскошнее. Но она пояснила, что в судьбоносный момент, который может повлиять на всю ее последующую жизнь, ей спокойнее было сесть в машину к знакомому человеку. Потом добавила: «Вдруг в случае скандала придется спешно убегать?» Я тут же ответил, мол, к чему тогда машина, развернулась да ушла. Она обиделась, потому как считала, что, дав мне деньги, она могла рассчитывать на мою помощь.

По ее указанию я припарковался рядом с красным автомобилем на стоянке у детского сада номер три. Это был самый обычный автомобиль, примерно той же ценовой категории, что и мой. И время, и место она рассчитала тютелька в тютельку, что наверняка требовало долгой подготовки. В девять двадцать из ворот детского сада вышла Шэнь Сяоин. Одетая по-простому, она шагала, погруженная в себя, словно хотела как можно скорее раствориться в толпе. Хотя ее прикид в сравнении с прикидом Ся Бинцин был совершенно несоизмерим, я сразу понял, что Ся Бинцин проиграла. Ся Бинцин облачилась в вечернее платье, которое никак не сочеталось с этой стоянкой. А ведь перед выходом я еще хотел ей подсказать, что ее козыри – это молодость и энергия, поэтому лучше придерживаться стиля кежуал или надеть что-то спортивное. Если бы она выбрала для себя тот же образ, что и героиня французского фильма «Любовник», то сердечко у Шэнь Сяоин наверняка бы екнуло. Но мне не хотелось лишний раз капать ей на мозги, поэтому все свои соображения я сглотнул, словно слюни. Ей бы все равно не понравились мои советы, как и большинству людей, которые не любят слушать других. В девять двадцать пять Шэнь Сяоин подошла к своему красному авто. Тогда Ся Бинцин открыла дверцу машины и шагнула ей навстречу. Шэнь Сяоин повернула к ней голову, всем видом выказывая удивление. Ся Бинцин назвала ей свое имя и сказала, что хочет поговорить. Шэнь Сяоин открыла машину и пригласила ее сесть. Ся Бинцин протиснулась на задний ряд, Шэнь Сяоин заняла водительское кресло. Они разговаривали минут пятнадцать. Потом Ся Бинцин вышла, а Шэнь Сяоин поехала по своим делам. Ся Бинцин еще минут десять стояла как вкопанная, словно переваривая полученную информацию. Я открыл окошко и окликнул ее, она медленно подошла и ни слова не говоря села в машину. На всем пути до микрорайона Баньшань она продолжала хранить молчание.

«Почему же Шэнь Сяоин никак не обезопасила себя от Ся Бинцин? – размышляла Жань Дундун. – Это говорит о том, что, зная о ее существовании, она понимала, что именно та из себя представляет. Она узнала Ся Бинцин, что наверняка также требовало долгой подготовки. В то же время на допросе Шэнь Сяоин открыто заявила, что не знакома с Ся Бинцин. Похоже, мы ее недооценили».

– Ся Бинцин рассказывала, о чем они говорили?

– Сперва нет, я тоже ее про это не спрашивал. После того случая она не появлялась в студии около месяца. Но спустя какое-то время, еле держась на ногах, она пришла. Я по обыкновению заварил ей кофе, и вот тогда она спросила, хочу ли я узнать, что за разговор тогда состоялся тогда между ними. Я покачал головой, давая понять, что уважаю ее тайну. Но она сказала, что я должен это услышать, потому как меня ждет интересное предложение. Не дождавшись моей реакции, она открыла на телефоне файл с записью их разговора. Я и подумать не мог, что эта наивная дуреха может втихаря провернуть такое дело.

– У тебя осталась эта запись? – спросила Жань Дундун.

– Нет.

– Помнишь ее содержание?

Он посмотрел в окно и вдруг закрыл лицо, скрывая накатившие на глаза слезы. «Наверное, – подумала Жань Дундун, – увидел вход в микрорайон и вспомнил про Ся Бинцин; именно туда чаще всего упирался его взгляд. Как говорится, глядя на вещь, вспоминаешь о хозяине. А может, вспомнил тот разговор, который вызывал не самые приятные чувства».

– Зерна привозные? – спросила Жань Дундун, попробовав кофе.

Он кивнул.

– Сначала были наши, но, когда завсегдатаем моей студии стала Ся Бинцин, я перешел на привозные. – С этими словами он опустошил сразу половину своей чашки.

– Что ж, продолжим. – Жань Дундун выжидающе посмотрела на него.

– Я помню только суть разговора, не гарантирую, что воспроизведу его слово в слово, но смысл от этого не пострадает. Первой разговор начала Ся Бинцин. Она спросила Шэнь Сяоин, знает ли та о ее связи с Сюй Шаньчуанем. Шэнь ответила, что Ся Бинцин не первая, кто явился устраивать разборки. «И какая же я по счету?» – поинтересовалась Ся. «Это тебе лучше спросить у него, но наверняка все его пассии не поместились бы даже за большим столом. Как минимум для этого пришлось бы задействовать целую аудиторию». – «И кто же они?» – спросила Ся. «Даже я, его законная жена, не могу взять этот процесс под контроль, думаешь, тебе это будет под силу?» – «Ну и сволочь, не удивительно, что он вечно ссылается на занятость, оказывается, он просто выбирает, с кем бы ему переспать». – «Мужские измены – это своего рода дипломатия, чем больше народу, тем лучше, а все для того, чтобы как можно шире распространить свой генофонд», – откликнулась Шэнь. «Почему ты с ним не разведешься?» – удивилась Ся. «А где гарантия, что он не испортит жизнь другим?» – «Кстати, он обещал жениться на мне», – тут же отреагировала Ся. «А мне он обещал, что всегда будет любить только меня». – «Но он меня изнасиловал», – сообщила Ся. «Изнасилование может быть признанным, только если оно доказано, иначе это называется роман на стороне», – заметила Шэнь. «Неужели тебе все равно, что ты у него не единственная?» – осведомилась Ся. «Ты же не я, почем тебе знать, что мне все равно?» – «Во время каждой нашей ссоры он говорит, что как только ты дашь добро на развод, он сразу женится на мне», – сказала Ся. «Этот человек всегда перекладывает ответственность на других. Неужели ты думаешь, что он пойдет на развод? Я ему родила двух милых деток, каждый день, что служанка, ухаживаю за ним, и при этом не контролирую его личную жизнь. Сможешь ли обеспечить ему такие условия ты?» – спросила Шэнь. «Не смогу, – призналась Ся. – Но если ты его не контролируешь, то значит, потакаешь ему». – «А смогла бы ты подцепить его, если бы я его контролировала?» – спросила Шэнь.

После этого они несколько секунд молчали.

«Я его не контролирую, потому что это без толку, это все равно что давать советы тому, кто не в состоянии их принять, – чем больше советов вы даете, тем большее раздражение они вызывают. К тому же я понимаю, что всю жизнь любить лишь одного человека невозможно», – продолжила Шэнь. «Но если я подам на него в суд, вам все равно придется развестись», – пошла ва-банк Ся. «А у тебя есть доказательства?» – снова спросила Шэнь. «Если бы у меня их не было, я бы не пришла», – ответила Ся. «Для начала скажу, что совершенно не против твоего доноса, но даже если ты выиграешь дело, на мою жизнь, на мое настроение это не повлияет никак. А вот ты должна четко осознавать, почему у тебя, в отличие от тех, кто зарабатывает деньги честным путем, есть возможность носить такие шикарные вещи. Не потому ли, что тебя спонсируют? И потом, что выиграешь лично ты? Поток денег тут же иссякнет, репутация будет испорчена, наслаждаться его обществом ты больше не сможешь». – «Мне теперь даже жить не хочется, а на остальное тем более наплевать», – заявила Ся. «Говоришь – жить не хочется? Так все мы в конце концов смертны. А то, что ты шантажируешь его своей смертью, означает лишь то, что тебе нужно гораздо больше. Это лишь на словах ты не хочешь жить, на самом же деле ты хочешь этого как никто другой. Ты пришла лишь для того, чтобы сцепиться со мной, причем заранее зная, что ничего от меня не получишь. У нашей схватки может быть лишь два исхода: или я пошлю тебя подальше, или ты получишь хоть какое-то душевное удовлетворение. Ты совершенно не осознаешь, что не хочешь выходить за него замуж. Он не тот человек, выходки которого ты готова терпеть. Пытаясь женить его на себе, первое, что ты собираешься сделать, – это бросить его, а то и предать. Тебе невдомек, что на самом деле ты хочешь помучить саму себя. И тем более ты не осознаешь, что не можешь простить его прежде всего потому, что не можешь простить саму себя. В том, что он тебя изнасиловал, есть и твоя вина – ведь ты могла убежать, другими словами, сама напросилась. А теперь, чтобы облегчить свою ношу, ты продолжаешь раздувать вину других».

Между ними вновь повисло молчание.

«Ты даже не представляешь, какой он подонок, – продолжила Ся, – на твоем месте я бы с ним уже давно развелась». – «А тебе-то самой зачем такой подонок?» – поинтересовалась Шэнь. Ся не нашлась с ответом. «Допустим, я с ним разведусь, и что? Как говорится, от перемены мест слагаемых сумма не меняется, после женитьбы на тебе он точно так же будет портить твою жизнь или чью-то еще. Пускай уж лучше пострадавшая останется одна. Секрет нерушимого брака состоит во взаимном соответствии друг другу, и ни в чем больше. Если ты умная, то не проси жениться, проси деньги». – «Но разве его деньги – и не твои тоже?» – удивилась Ся. «Все равно он сорит деньгами направо и налево, так пусть уж лучше тратит их на тебя, по крайней мере, лично мне ты симпатична». – «Раз ты так свободно смотришь на брак, то разведись с ним, позволь мне, мечтательнице, покомандовать им хотя бы несколько лет», – настаивала Ся. «Я бы с удовольствием, – откликнулась Шэнь, – нужна лишь его подпись, но я знаю, что ему будет очень жаль со мною расстаться. Людей привязывает друг к другу не физическая, а духовная близость. То, что можно купить за деньги, никогда не приобретешь за чувства. Я знаю, что твое решение встретиться со мной – не его идея. Узнай он про это, тотчас отвернулся бы от тебя на сто восемьдесят градусов, не веришь – проверь».

– После этих слов, – произнес У Вэньчао, – Ся Бинцин надолго погрузилась в молчание, я даже подумал, что запись на этом закончилась, но потом их диалог продолжился. Они еще долго несли всякую чушь, то и дело прерываясь на паузы, ничего другого я больше не запомнил, а самое основное передал практически дословно. Пока я слушал рассуждения Шэнь Сяоин, у меня так стучало в висках, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Ее трезвый взгляд на вещи и абсолютная невозмутимость вызывали симпатию, так могла рассуждать лишь женщина, которая по-настоящему знает толк в любви. По сравнению с ее аргументами наши с Ся Бинцин домыслы выглядели как детский лепет, даром что как-то раз мы обсуждали эту тему битых три часа. Предполагаю, что именно такое впечатление Шэнь Сяоин произвела на Ся Бинцин, иначе, уже попрощавшись с ней, она не стояла бы как вкопанная еще несколько минут и не молчала бы всю дорогу обратно.

– Во время этого разговора Ся Бинцин упомянула, что у нее имеются доказательства, что Сюй Шаньчуань ее изнасиловал. Но до этого ты говорил, что она раскаивалась в том, что не сохранила никаких улик. Имелись у нее все-таки доказательства или нет? – спросила Жань Дундун.

– Не знаю, каждый раз она говорила по-разному. Возможно, она просто запугивала Шэнь Сяоин.

– То есть, по-твоему, она ее просто запугивала?

– Вы же тоже поступаете так, когда занимаетесь расследованием.

– О каком интересном предложении говорила Ся Бинцин?

– Она показала мне банковскую карту, сообщила ее код и сказала, что на ней лежит сумма, достаточная для покупки автомобиля среднего класса. От меня же требовалось разработать дизайн-проект, который бы помог ей выйти замуж за Сюй Шаньчуаня.

– Ты принял ее предложение?

– Хотя в любовных делах я человек неопытный, я понимаю, как заключаются браки. Это дело требует обоюдного согласия, такое нужно обустраивать самолично, не прибегая к помощи других. Она же, будучи под градусом, начинала хвататься за соломинку. Я эту карту не взял, и это ее разочаровало. Слава богу, что я отказался, иначе, протрезвев, она маялась бы, пытаясь забрать ее назад.

– Тебе нравилась Ся Бинцин?

– Мне нравилось с ней болтать.

– У вас были с ней физические контакты?

– Если бы они были, разве делилась бы она со мной самым сокровенным? – холодно усмехнулся У Вэньчао, и в этой его усмешке проскользнуло некоторое сомнение.

Их разговор длился до тех пор, пока У Вэньчао не рассказал все, что хотела услышать Жань Дундун.

23

Шао Тяньвэй предложил снова допросить Шэнь Сяоин. Жань Дундун колебалась, она понимала, что, исходя из тех материалов, которые в настоящее время имелись у нее на руках, она вряд ли получит из уст Шэнь Сяоин ценную информацию, однако, походив по кабинету взад-вперед и пораскинув мозгами, она все-таки согласилась. Этому приему – принимать решение, прохаживаясь взад-вперед, она научилась у своего мужа. Неожиданно ей захотелось встретиться с Шэнь Сяоин, причем эта мысль звучала все настойчивее. Ей показались любопытными ее соображения касательно любви, и пускай полностью она их не разделяла, нечто подобное проскальзывало и в ее мыслях, и только потому, что взгляд на мир у нее был слишком правильным, подобные идеи в ее голове не уживались.

Шао Тяньвэй доставил Шэнь Сяоин в подразделение угрозыска. Та выглядела превосходно: на щеках – здоровый румянец, энергия бьет через край, одета в украшенную кружевом белую футболку с V-образным вырезом-стойкой, серые джинсы и белые кроссовки известного бренда. Этот образ дополнялся яркой деталью – кольцом с крупным бриллиантом на безымянном пальце левой руки.

«Видимо, хочет показать, что замужем», – подумала Жань Дундун, приветствуя ее.

– Появилась информация, мы хотели бы ее проверить.

– Да, конечно, – откликнулась Шэнь Сяоин.

– Из других источников нам стало известно, что Ся Бинцин все-таки с вами встречалась, однако вы уверяли нас, что с ней не знакомы.

– А вы красавица, – последовал ответ.

«Что бы это значило?» – приятно удивившись, подумала Жань Дундун.

– То есть хотите узнать, говорила я тогда правду или врала? – уточнила Шэнь Сяоин.

– Разумеется, вы врали, потому как я далеко не красавица, как вы только что сказали, – парировала Жань Дундун, невольно поправляя прическу.

– Неужели вы полагаете, что такого рода ложь может быть вредна? Иной раз ложь может быть и во благо, точно так же врач дает надежду неизлечимо больному. Сказав, что не знакома с Ся Бинцин, я лишь пыталась избавить себя от разговоров о ней. Кроме того, мне не хотелось перетряхивать грязное белье. Признаю, этот момент я от вас скрыла.

– Но вы нас дезинформировали. Может, вам кажется, что одурачить нас проще простого?

– Простите, я думала только о себе и совсем упустила из виду, что у вас тоже есть определенная миссия. Обещаю, что начиная с этого момента буду рассказывать все, что знаю, ничего не утаивая.

Жань Дундун включила запись разговора с У Вэньчао, ту самую его часть, в которой он воспроизводил диалог Шэнь Сяоин и Ся Бинцин. Шэнь Сяоин слушала очень внимательно, стараясь не пропустить ни слова. Прослушав запись до конца, она тихонько сказала:

– Вот ведь дуреха, ладно бы просто сделала запись, так еще и кому-то дала послушать. Видимо, потерять лицо один раз ей было недостаточно.

– Он точно передал ваш разговор? – спросила Жань Дундун.

– Он опустил самое главное – Ся Бинцин мне угрожала. Она сказала, что если не сможет выйти замуж, то подаст на Сюй Шаньчуаня в суд, а если не удастся привлечь его к ответственности, она его устранит. Я еще удивилась и спросила: мол, вы же спите вместе, неужели вражда еще не иссякла? Она на это ответила, что для нее важно не сколько они трахались, а качество их отношений, ее волновали репутация и смена статуса. После свадьбы она готова была даже сразу развестись, но в таком случае она бы все равно получила свою долю уважения. По ее словам, когда он ее изнасиловал, то умолял не обращаться в полицию, и она согласилась; когда они подписывали контракт, он просил не вносить пункт о женитьбе, и она снова согласилась; поэтому теперь ее замужество целиком и полностью зависело от меня.

– И что вы ей ответили?

– Я была лаконична и просто сказала «вон». Она вылезла из машины и со всей дури хлопнула дверцей, точно вместо машины хотела ударить меня.

– Вы рассказали об ее угрозах Сюй Шаньчуаню?

– Нет, я никогда не вмешивалась в его личную жизнь, и это одна из причин, по которым он меня любит.

– Пожалуйста, вспомните хорошенько, может, все-таки рассказали? – Жань Дундун повторно задала свой вопрос.

Шэнь Сяоин понимала, что каждый из таких повторно заданных вопросов представлял для Жань Дундун особую важность. Выдержав паузу, она сказала:

– Правда нет.

Жань Дундун ей не поверила. О такой серьезной угрозе Шэнь Сяоин должна была непременно предупредить мужа, как минимум она могла посоветовать Сюй Шаньчуаню принять хоть какие-то меры предосторожности; более того, при таком раскладе ей бы запросто удалось рассорить любовников. Жань Дундун замолчала, тем самым показывая, что не удовлетворена ответом. Шэнь Сяоин оставалась непоколебимой – ни дать ни взять послушная школьница в ожидании следующего вопроса экзаменатора. Тогда Шао Тяньвэй напомнил Шэнь Сяоин, что лучше всего выкладывать всю информацию сразу, чтобы потом ее не обвинили в сокрытии сведений. Она пообещала рассказывать все, что ей известно, но выдумывать то, чего не было, она не собирается. Жань Дундун обратила внимание на то, что каждый из ответов им приходилось выдавливать из Шэнь Сяоин, словно зубную пасту из тюбика, при этом давить следовало хорошенько, иначе ничего из нее не выходило.

– Двух других любовниц Сюй Шаньчуаня вы тоже знаете, хотя раньше отрицали и это. Похоже, ложь для вас – это норма, – заметила Жань Дундун.

– Я встречалась только с Ся Бинцин, так что с остальными не знакома.

– Но в разговоре с Ся Бинцин вы сказали, что она не первая, кто пришел устраивать разборки, если речь не о Сяо Лю и Сяо Инь, то о ком еще?

– Я это сочинила. Не хотела, чтобы она обольщалась, вот и сказала, что у Сюй Шаньчуаня любовниц много. Если бы я принялась знакомиться со всеми его любовницами, это бы означало, что я хочу с ним развестись, так с чего бы мне самой ворошить осиное гнездо? Пока глаза не видят, так и душа не ведает.

Такой ответ выглядел вполне убедительно, Жань Дундун поверила.

– Ся Бинцин сказала, что имеет доказательство того, что Сюй Шаньчуань ее изнасиловал. Мы хотели бы уточнить этот момент.

– Она не говорила ни о чем конкретном… Скорее всего, никаких доказательств у нее не было, иначе она бы уже давно заявила на Сюй Шаньчуаня, – ответила Шэнь Сяоин.

Тут Жань Дундун посмотрела на украшенную кружевом футболку Шэнь Сяоин, и ее осенила блестящая мысль.

– Тогда я вам немного напомню, – сказала она. – У доказательства Ся Бинцин имелась ажурная окантовка, подумайте еще.

– Но она правда не вдавалась ни в какие подробности, – удивленно нахмурив брови, ответила Шэнь Сяоин.

– Почему же она рассказала про это У Вэньчао?

– Это за пределами моего понимания.

– Вы сказали, что Ся Бинцин вполне могла убежать от Сюй Шаньчуаня, когда тот собрался ее изнасиловать. Откуда у вас такие сведения?

– Просто проанализировала ситуацию. С таким доходягой, как Сюй Шаньчуань, по силам справиться любой мало-мальски здоровой девушке.

– А может, вам об этом рассказал сам Сюй Шаньчуань?

– По-вашему, изнасиловав девушку, он потом спокойно рассказал об этом мне? Это каким же толстокожим надо быть? Когда я говорю «изнасиловал», я не думаю, что он действительно ее изнасиловал. Он не испытывает недостатка в женщинах, к чему ему так рисковать?

– Может, это у него в крови? Вы же говорили, что Сюй Шаньчуаню в принципе нравятся женщины, почему у него к ним такая привязанность?

– Разве не все мужчины в этом одинаковы?

– Вы имеете в виду всех-всех?

– А что, бывают исключения?

– Прежде чем выйти замуж, вы знали о таких наклонностях Сюй Шаньчуаня?

– Если бы знала, то уж не вышла бы за него.

– Но ведь вы изучали психологию, неужели этого невозможно было заметить?

– До свадьбы он был мне верен. Скорее всего, он начал изменять, когда я ждала первого ребенка. Когда мы еще только встречались, я заметила, что из-за своей внешности он немного страдает комплексом неполноценности. Однако мне казалось, что при надлежащем подходе этот комплекс может перерасти в скромность, что, кстати, подтверждается установленными в его компании правилами. Уже тот факт, что его работники получают вознаграждение за высказывание собственного мнения, говорит о том, что он весьма толерантен. Я полюбила Сюй Шаньчуаня за его душу, но, когда вы показали мне фотографии его любовниц, я поняла, что комплекс неполноценности он так в себе и не изжил, соответственно, самоутверждается он за счет женщин.

– Сто процентов так, – невольно вырвалось у Жань Дундун. – Располагаете ли вы другой информацией, связанной с этим делом?

– Я и так уже достаточно всего рассказала, причем такого, что не имеет отношения к делу.

Итак, ничего нового они бы сейчас от нее все равно не узнали. Когда Шэнь Сяоин уже собралась было на выход, Жань Дундун решила ее снова проверить и предложила:

– Вас подвезти?

К ее удивлению, Шэнь Сяоин тут же оттаяла, ее ничуть не испугала перспектива остаться в машине наедине с Жань Дундун. Она практически молниеносно приняла предложение и при этом еще и расплылась в улыбке. И даже если Жань Дундун допускала, что эта улыбка фальшивая, на душе у нее стало спокойнее.

Жань Дундун села за руль, Шэнь Сяоин устроилась на соседнем кресле. Проезжая мост через озеро, обе они кинули взгляд на отель «Ланьху» – место, где частенько устраивали свидания Ся Бинцин с Сюй Шаньчуанем и где, как подозревалось, тот ее изнасиловал. После того как обе одновременно посмотрели в одну и ту же сторону, Шэнь Сяоин почуяла, что теперь у Жань Дундун появилось психологическое преимущество, но она не знала, что это был тот же самый отель, в котором втихаря от Жань Дундун снимал номер ее муж, Му Дафу.

– Ваш муж тоже изменял? – спросила вдруг Шэнь Сяоин.

Жань Дундун вздрогнула, да так сильно, что, казалось, даже машина дернулась. Оставив вопрос без ответа, она поинтересовалась:

– Почему вы спрашиваете об этом?

– Судя по вопросам, что вы задавали, я поняла, что изменял.

– Вы слишком самоуверенны, – откликнулась Жань Дундун.

– Кто тут самоуверен, так это вы, – произнесла Шэнь Сяоин. – Вы никому не доверяете, подозреваете всех подряд и вообще переоцениваете свои способности. Все происходящее вы считаете не иначе как «заговором», поэтому относитесь ко всем слишком настороженно и даже враждебно. Еще при первой нашей встрече мне показалось, что вы страдаете паранойей, и сегодня я в этом лишний раз убедилась. К чему женщине так рвать себя на куски? Так и в психушку загреметь недолго.

Жань Дундун не могла не восхититься ее проницательностью, но, не желая, чтобы над ней одержали верх, спросила:

– Так вам и правда все равно, что Сюй Шаньчуань изменяет?

– Я давно уже отношусь к этому спокойно.

– Это все равно что качаться на доске: не может быть, чтобы вы позволили ему спокойно перевесить доску. Ваши семейные качели выглядят вполне уравновешенно, это значит, что лично вы наверняка храните какую-то большую тайну, которую я еще не разгадала.

– Ну что ж, попытайтесь ее разгадать, – неожиданно рассмеялась Шэнь Сяоин.

– Настанет день, когда вся правда вылезет наружу, – откликнулась Жань Дундун.

24

Через три дня вечером Сюй Шаньчуань тайно встретился в бассейне с У Вэньчао. От У Вэньчао Жань Дундун узнала, что Сюй Шаньчуань искал его, чтобы выяснить, о каком доказательстве изнасилования говорила ему Ся Бинцин. Разумеется, У Вэньчао ничего не знал. Такова была стратегия Жань Дундун: применив ее, она прояснила сразу три вопроса: 1) Сюй Шаньчуаня беспокоит наличие доказательства, это означает, что изнасилование все-таки имело место быть; 2) вопреки заверениям Шэнь Сяоин, она-таки обсуждает с мужем новости касательно Ся Бинцин; 3) У Вэньчао обманывал, когда говорил, что не знаком с Сюй Шаньчуанем.

Когда У Вэньчао понял, что его раскусили, то от испуга крепко вжал голову в плечи, словно иначе она бы не удержалась на шее. Зажав руки между коленями, он трясся как осиновый лист.

– Ты слышал, чтобы на той записи Ся Бинцин угрожала Шэнь Сяоин? – спросила его Жань Дундун.

– Слышал. Она сказала, что, если ей не удастся засудить Сюй Шаньчуаня, она его убьет.

– Почему ты это утаил?

– Я все-таки не смог отказаться от денег, что предложила мне Ся Бинцин. Она пододвинула карту ко мне, я отодвинул обратно, так мы и двигали ее туда-сюда, пока та не раскалилась. Ся Бинцин поставила условие: или я придумываю дизайн-проект, как женить на ней Сюй Шаньчуаня, или я придумываю, как его кокнуть. Я чуть штаны не обмочил от страха, а она знай себе попивает кофе, нормальная такая просьба – будто просто попросила почистить для нее яблочко. В душе мне хотелось взять эти деньги, потому как студия больших доходов не приносит. Я действительно нуждался в деньгах, но сказать открыто об этом не мог. Я понимал: стоит мне согласиться, как все наши доверительные беседы вмиг прекратятся и мы превратимся в обычных партнеров, став «стороной А» и «стороной В». А ведь я всегда ценил именно эту простую болтовню, которую даже стал воспринимать как часть духовной жизни. Плюс ко всему моей собеседницей была весьма хорошенькая девушка, которая по целому ряду пунктов меня превосходила. Раскрыть ей свою симпатию я не решался, впрочем, она даже и не воспринимала меня как потенциального ухажера. Именно данное обстоятельство и сформировало наше бесприбыльное общение. Она считала меня ухом, а я ее – ртом. Но если уж говорить начистоту, то каждый из нас свою выгоду все-таки получал. К примеру, мне всегда было радостно просто смотреть на нее, а ведь радость – это тоже своего рода выгода. Она же, выговариваясь, изливала свою тоску, а когда есть куда выплеснуть дурное настроение – что это, как не выгода? Все страны мира ищут другие страны для утилизации своих отходов. Если всем при этом хорошо, тогда можно вести речь о взаимной выгоде. Душевное успокоение невозможно обменять на деньги, но и купить за деньги его тоже нельзя. И если смотреть на вещи с этой точки зрения, надо признать, что, говоря о бесприбыльном общении, я лукавил. А может, в этом мире бескорыстных отношений и вовсе не существует. Итак, психологически я созрел, чтобы взять деньги, но в последнюю секунду мое сердце екнуло, и я отбросил эту мысль, ведь я бы все равно не справился с таким заданием, будь то проект свадьбы или убийства. Я сказал, что карту не возьму, возьму только наличные. То была просто отговорка, чтобы дать ей время остыть, я был уверен, что она обязательно передумает.

Буквально через пару дней она швырнула на стол увесистую пачку денег, их было меньше, чем на банковской карте, но вполне достаточно, чтобы у меня повысился адреналин. Тогда я попробовал возразить, что моя студия занимается только добрыми делами. Она же со своей стороны заметила, что устроить ее свадьбу с Сюй Шаньчуанем в разы сложнее, чем просто его убрать, соответственно, для меня гораздо выгоднее было бы просто убить его. Когда она говорила это, ее глаза сверкали недобрым блеском, она глядела куда-то в потолок, словно прозревала там всю развязку этого дела. До этого мне всегда казалось, что она просто треплется, серьезно ее слова об убийстве я никогда не воспринимал. Когда же я спросил, почему она решила пойти на такой шаг, она ответила, что хочет от имени всех пострадавших покарать зло. Когда Шэнь Сяоин сообщила Ся Бинцин, что та у ее мужа далеко не единственная, Ся Бинцин ей не поверила, решила, что Шэнь Сяоин нарочно льет воду, чтобы, так сказать, разжижить ее чувства к Сюй Шаньчуаню, но потом она устроила за ним тайную слежку и убедилась, что Сюй Шаньчуань, помимо свиданий с Сяо Лю и Сяо Инь, чуть ли ни через день заказывает себе девушек из разряда «тройного сопровождения», причем иногда это случается сразу после свиданий с Сяо Лю или Сяо Инь. Тогда она предположила, что то же самое Сюй Шаньчуань проделывает и после встреч с нею, это напоминало смену блюд в ресторане, и было совершенно непонятно, после какого блюда он наконец-таки насытится.

– В каком отеле Сюй Шаньчуань заказывал себе девушек?

– Ся Бинцин говорила про отель «Ланьху».

– Пожалуйста, продолжай.

– Со слов Ся Бинцин, со всеми девушками Сюй Шаньчуань вел себя как какой-нибудь оптовик: одно и то же говорил, одно и то же проделывал, одно и то же дарил. «Ну так и брось тогда этого урода», – предложил я. Она объяснила так: «Он меня погубил, теперь я тоже должна его погубить, только так восстановится справедливость». По правде говоря, уговаривая ее отказаться от возмездия, я в то же самое время переживал, что в случае отказа не смогу получить деньги. Между тем у меня в подчинении работало пятеро человек, которым вот-вот надо было выплачивать зарплату, а моих средств на это не хватало.

Я размышлял над поставленной задачей целую неделю, пересмотрел кучу самых разных вариантов, сопоставил их с конкретной ситуацией и в итоге решился пойти на эту авантюру. Для начала я спросил у Ся Бинцин, не возражает ли она, чтобы Сюй Шаньчуаня убрали в день его рождения. Она согласилась и тут же сообщила, что его день рождения приходится на десятое декабря. Тогда я предположил, что, скорее всего, сначала он отпразднует этот день в кругу семьи, после чего его следует пригласить на свидание, скажем, часов в десять в какой-нибудь номер на третьем этаже отеля «Ланьху», причем чтобы окна выходили на север. Почему на север? Потому что с южной стороны отеля находится главный вход, а с северной – большая закрытая лужайка. Какой именно это будет номер, можно договориться ближе к делу, но я выдвинул условие, что забронирует его она сама. Дальше я принялся объяснять: «Когда к тебе заявится Сюй Шаньчуань, ты заманишь его на балкон, а когда вы начнете целоваться, просто столкнешь его вниз». Она тут же спросила, а сможет ли он убиться насмерть, упав с третьего этажа? Я сказал, главное – чтобы он ударился башкой. «Но как это гарантировать?» – не успокаивалась она. Тогда я сказал, что, согласно моему плану, он должен будет на всю оставшуюся жизнь оказаться в инвалидной коляске, только тогда это можно будет назвать настоящей местью. Если же он сразу помрет, то мало того что не поймет, что это была твоя месть, так еще и не почувствует, насколько сильно навредил тебе. «Представь, как это круто, если целыми днями он будет лежать и ненавидеть тебя, не в силах пошевелиться. И пока он будет тебя ненавидеть, он будет выделять токсины, отравляя своей ненавистью себя самого, и тогда единственным способом облегчить страдания для него станет раскаяние. Осознав, что виноват, он, вполне возможно, еще и сам предложит тебе выйти за него». – «Так кому он такой будет нужен?» – спросила она. Я тут же напомнил, что брак – это когда люди живут друг с другом, не считаясь ни с чем. Эта мысль ее вразумила, она долго молчала. Я даже подумал, что она осознала свой снобизм и засомневалась в своей любви, но она поспешила сменить тему, предъявив мне такую претензию: почему, мол, за ее же деньги она должна будет все сделать сама? Я сказал, что, если она не согласна на такие условия, я тотчас верну деньги обратно, потому как не хочу из-за каких-то ста тысяч рисковать собственной шкурой.

Она отвернулась к окну и ушла в себя, после чего объявила, что хочет упасть с балкона вместе с ним, чтобы представить это как несчастный случай – все равно она уже давно хотела свести счеты с жизнью. «Лучше пожертвовать собой и погибнуть вместе, чем потом быть втянутой во все эти разборки». Когда я решил намекнуть, что для выполнения задуманного моя помощь ей, в общем-то, без надобности, она сказала, что все равно нуждается в поддержке. Грубо говоря, ей нужен был человек, который бы просто ее контролировал, чтобы на полпути она не отказалась от намеченной цели. Слабому всегда необходима психологическая поддержка, так вот и слабой стране требуется поддержка стран-союзниц. Напоследок она спросила, как быть с перилами балкона? Я пообещал, что об этом позабочусь заранее. Потом она добавила, что хочет если уж разбиться, так наверняка, поэтому предложила заказать номер на тридцатом этаже. Я согласился. Она кивнула, давая понять, что план одобряет.

25

По словам У Вэньчао, до 10 декабря оставалось еще целых два месяца, а Ся Бинцин как подменили – она вдруг перестала напиваться и теперь, заходя в студию после гулянок, уже больше не заводила разговоров о Сюй Шаньчуане, да и в целом стала нести куда меньше всякой ереси. Подобно человеку, у которого перед смертью расширяется грудная клетка, у нее вдруг расширилось сознание, она поняла, что все ее прошлые тревоги на самом деле не стоят выеденного яйца. Всякий раз, когда она заявлялась, я спрашивал, не хочет ли она отказаться от намеченного. Но ответ был один: «NO». Я к тому времени уже получил заказ на организацию турпоездки к карстовому провалу в уезде Тяньлэ, финансовое положение студии улучшилось, поэтому я искренне надеялся, что она пойдет на попятную, однако она оставалась спокойной и непреклонной. Я ломал голову – действительно ли она набралась решимости, или ее решимость подогревали мои сомнения? Будучи не в силах выводить какие-либо умозаключения, она с каждым разом говорила все меньше, пока не превратилась из болтушки в мыслителя, обозначив новый уровень развития личности.

Пока она восемь раз успела сказать свое «NO», наступило 10 декабря. В тот вечер она нарядилась во все лучшее, и я повез ее в отель «Ланьху». По дороге я сообщил, что уже забронировал 305-й номер, ей осталось лишь зарегистрироваться. «Но почему не на тридцатом этаже?» – спросила она. Я объяснил, что там нет балконов, самый высокий этаж с балконами как раз третий. «А что делать, если не получится разбиться насмерть?» – тут же последовал вопрос. «Но ведь мы изначально хотели оставить его калекой, зачем убиваться насмерть?» – «Если я буду падать вместе с ним, мне хотелось бы убиться насмерть», – сказала она. Тогда я пообещал, что в случае чего моя студия об этом позаботится. Когда она зарегистрировалась, я пригласил ее в ресторан отеля на втором этаже, где, словно преступнику перед казнью, заказал самые дорогие блюда. Есть она практически не ела, говорить особо не говорила, но оставалась совершенно невозмутимой. Я напомнил, что она все еще может отказаться. Она снова сказала «NO», в общей сложности это было уже девятое. Она заказала бутылку красного вина, я поддержал компанию, и тут из ее глаз закапали слезы. Она обрушилась на меня с упреками, сказав, что доверяла мне больше, чем родителям, а я ее взял и одурачил – неужели в таком большом городе не нашлось другого отеля с балконами на верхних этажах или хотя бы с террасой на крыше? Меньше всего ей хотелось стать калекой, упав с третьего этажа. Она сочла, что, поступив подобным образом, я надеялся отговорить ее от задуманного, другими словами, ставила мне в вину, что я заработал на ней сотню тысяч юаней, просто забронировав номер в отеле. Я ответил, что сохранить сразу две жизни гораздо выгоднее такого заработка, и обещал тотчас вернуть все деньги, если она бросит свою затею. Но она заявила, что деньги тут ни при чем, вопрос в том, кому в принципе она может доверять. Тогда я сказал, что иногда не стоит судить о чем-то заранее, лучше говорить о чем-то по факту. Однако, как бы я ни старался ее переубедить, она не желала мне верить и даже сказала, что ошиблась во мне как в друге.

И мне пришлось просто отвести ее в 305-й номер. Часы показывали 21:00, до прихода Сюй Шаньчуаня оставался еще целый час. Она вышла на балкон, щелкнула выключателем, но свет не зажегся. Я объяснил, что подкупил электрика, чтобы тот на вечер полностью отключил свет во всей северной части отеля. Она попробовала толкнуть перила, но те остались недвижимы. «Даже в этом ты меня обманул», – сказала она. Тогда я попросил ее посмотреть вниз. И вдруг на лужайке под балконом в окружении разноцветных огней проявились очертания огромной надувной подушки в виде торта. «Что, черт возьми, здесь происходит?» – спросила она. «Эта подушка будет лежать тут на случай, если вы упадете с балкона, если же этого не произойдет, она послужит своего рода декорацией к празднику», – объяснил я. Вслед за этим внизу в руках сотни человек зажглась сотня свечей. Направленные в сторону торта-подушки, они мерцали, словно звезды. Не успела она оправиться от потрясения, как прямо на балкон упал пучок света от прожектора. Неожиданно она меня обняла, словно извиняясь за недавнее недоразумение. И в этот самый момент из окна 405-го номера прямо к ней медленно спустился торт с горящими свечами. Свет от прожектора и разноцветные огни вокруг надувной подушки погасли, теперь в отблеске свечей виднелось лишь ее раскрасневшееся лицо. «Считай, что это генеральная репетиция, у нас заготовлен еще один торт», – сказал я. Она изо всех сил дунула на свечи, лицо ее тут же исчезло. В то же самое мгновение внизу на лужайке стройный хор голосов запел «Happy Birthday». От переизбытка чувств она то и дело вытирала слезы. Я объяснил, что вместо смерти подготовил поздравительное шоу ко дню рождения. «Почему ты не рассказал об этом раньше?» – спросила она. «Тогда бы это не произвело должного эффекта», – ответил я. «Хорошо, – согласилась она, – в таком случае дождемся Сюй Шаньчуаня, повторишь все это еще раз, и будем считать, что со своей задачей ты справился».

Ровно в 22:00, как и договаривались, явился Сюй Шаньчуань. Я вместе с остальными участниками массовки уселся на лужайке ждать нужного момента. Прождали до 22:30 – на балконе никого. 23:00 – по-прежнему никого. Тогда я отправил ей сообщение на телефон: мол, как, помирать собираетесь? Она прислала ответ: «Сюй Шаньчуань против, расходитесь». Мы подождали еще час, на балконе так никого и не появилось. Тогда я распустил помощников и остался наедине с надувной подушкой. Я устроил наблюдательный пункт метрах в двадцати от подушки, потому что переживал, что они затеют ссору и, не дай бог, действительно сиганут с балкона.

Вся лужайка погрузилась в непроглядную темноту. Всю ночь я кормил комаров, пока не заметил, как черноту лужайки словно разбавили водой, после чего она приобрела серый оттенок, который постепенно перешел в желто-зеленый. Рассвело. В 8:00 утра на балкон вышла Ся Бинцин, она глянула на подушку внизу и заметила меня. Она помахала, тогда я взял свой складной стул и направился домой, – увидев ее, я немного успокоился.

Поскольку я получил от нее деньги, причем немаленькую сумму, то боялся, что вы заставите меня оплачивать налог, поэтому и не стал сообщать про все это. Пятнадцатого декабря Ся Бинцин завалилась в студию. Она рассказала, что в тот вечер Сюй Шаньчуань вел себя как-то настороженно. Скорее всего, боялся, что она устроит ему ловушку – наймет кого-нибудь, чтобы его сфотографировать, поэтому выходить на балкон категорически отказался. Пришлось ей раскрыть все карты, тогда он тем более испугался привлекать к себе столько внимания.

– Ся Бинцин говорила, в чем именно проявлялась настороженность Сюй Шаньчуаня? – спросила Жань Дундун.

– Нет. После того случая она вообще стала реже заходить, а если и заходила, то уже не болтала как раньше, похоже, у нее тоже появилась настороженность.

– У вас сохранилась видеозапись генеральной репетиции того шоу? – поинтересовалась Жань Дундун.

– Сохранилась, но я обещал Ся Бинцин, что никому ее не покажу, – ответил У Вэньчао.

– Вам необходимо предоставить эту запись.

У Вэньчао молчал, ни за что не желая подчиняться.

26

Спустя неделю в 15:00 следственная группа вызвала Сюй Шаньчуаня на второй допрос. Допрос вела Жань Дундун, протокол составлял Шао Тяньвэй, замначальника управления Ван и остальные были приглашены в качестве наблюдателей. Чтобы разрядить атмосферу, Жань Дундун поприветствовала Сюй Шаньчуаня как можно более неформально:

– Давно не виделись.

Тот в ответ взглянул на часы и произнес:

– Надеюсь, это ненадолго, у меня еще вечером встреча.

– Ваша первая сексуальная связь с Ся Бинцин была насилием с вашей стороны? – начала Жань Дундун с места в карьер.

– Как можно? – Сюй Шаньчуань даже слегка хлопнул по подлокотнику. – У нас с Ся Бинцин все было по обоюдному согласию, мы даже условились пожениться.

– Во время первой близости вы ее принуждали или нет? – повторила Жань Дундун свой вопрос.

– Нет, – последовал твердый ответ.

– Вы сказали, что условились пожениться. Вы с ней обсуждали, когда это произойдет?

– Такое невозможно обсуждать, тут все зависело от Шэнь Сяоин, а она разводиться не хотела. Меня это рассердило, поэтому я предложил Ся Бинцин встретиться с Шэнь Сяоин лично.

– То есть это вы посоветовали ей встретиться с Шэнь Сяоин?

– Да.

– Вам известно, о чем они говорили?

– Шэнь Сяоин дала ясно понять, что не разведется.

– Может, вам известно что-то еще?

– Больше ничего, ни о чем другом они не рассказывали.

– Вы лично говорили с Шэнь Сяоин о разводе?

– Говорил дважды. Она сказала, что ее совершенно не волнует, что я с кем-то встречаюсь, поэтому лишняя суета ни к чему. Эти слова ранили меня в самое сердце. Я люблю, когда все просто и однозначно, будь то в отношениях с людьми или при решении каких-то дел. Я не привык тратить время на всякие заморочки, для меня даже креветку почистить – и то в тягость, а если в доме перегорает предохранитель, меня это и вовсе выбивает из колеи. Что до разных интриг, так меня при одной мысли об этом бросает в пот. Шэнь Сяоин говорила, что я страдаю «иллюзорным упрощением», имея в виду, что я воспринимаю реальность как иллюзорно упрощенную картинку, и поскольку это характерно для младенцев, то, по существу, я вроде как отказываюсь взрослеть. И что теперь? Да, я такой: мне хочется, чтобы ничего в этом мире не менялось, чтобы в семье и на работе все было, что называется, по полочкам, чтобы везде царил порядок.

– Раз вам не нравится ничего менять, то почему вы предлагали развестись?

– Потому что моя любовь к Ся Бинцин стала больше, чем любовь к Шэнь Сяоин.

– Когда именно у вас родилась мысль жениться на Ся Бинцин?

Он уселся поудобнее и погрузился в воспоминания.

– Это произошло года два назад, то есть через год после начала наших отношений. Поначалу я видел ее только в роли любовницы, даже представить не мог, что со временем полюблю ее настолько, что пара дней разлуки будет казаться двумя томительными месяцами. Да и она сперва не думала о замужестве, но потом все сильнее привязывалась ко мне и в конце концов тоже влюбилась в меня. У нее был такой прозрачный взгляд, такой же прозрачный, как воды Байкала, как родниковая вода из горного источника, что привозит мой водитель из леса в четырехстах километрах отсюда, без единого намека на муть, вся она была какой-то безупречной. Юная, светлая, высокая, по-детски невинная, шустрая. Разумеется, у нее имелись все преимущества перед дважды рожавшей Шэнь Сяоин. Первой о свадьбе заговорила она, я был категорически против. Поначалу я не осознавал, что именно меня напрягало, а потом понял: для меня пережить развод будет сложнее, чем вскарабкаться на небеса. Тогда я попробовал с ней расстаться. Сначала сократил количество свиданий с одного раза в два дня до одного раза в три дня, потом постепенно довел до одного раза в четыре-пять дней. Но встречаясь после столь долгой разлуки, мы оба начинали рыдать, словно редкие свидания зависели не от нас, а от козней злых врагов. Факт оставался фактом – разлука в шесть дней была для нас максимальным пределом, поэтому мы вернулись к прежнему графику и стали видеться чуть ли не каждый день. Отклоняя ее просьбы жениться на ней, я в то же время переживал, что она меня бросит. В таком случае моя жизнь потеряла бы всякий смысл и стала бы похожей на безвкусное блюдо, тогда настала бы уже моя очередь умолять. Вы даже не представляете, что происходит с человеком, когда каждый день его уговаривают жениться, он начинает просто раздуваться от гордости. Но когда такие мольбы стихают, он вдруг огорчается, да так сильно, что чувствует себя отбросом. Нельзя отрицать, что в этом вопросе я вел себя противоречиво, но уже сейчас, взвесив все за и против, я бы сделал свой выбор в пользу нее.

– Вы ее любили? – Жань Дундун намеренно задала тот же вопрос, что и во время первого допроса.

– Любил.

– В прошлый раз вы говорили лишь о симпатии, какой из ответов считать правдой?

– Этот.

– А она вас любила?

– Больше, чем я ее.

– В чем конкретно это проявлялось?

Немного подумав, он заговорил:

– Она столько всего от меня терпела, но при этом никогда ни в чем не отказывала. Пожалуй, самой сложной просьбой, которую она услышала от меня, было поговорить с Шэнь Сяоин. Не думал, что она осмелится, а она, глупышка, и правда пошла, и не побоялась же, для такого требуется большое мужество. А в прошлом году на мой день рождения она специально заказала для меня целое представление, это было лучшее шоу в моей жизни. Я знаю, что она любила меня.

– Слышала, что она хотела вас убить.

– Она просто шутила. Сколько раз она хватала меня за нос или выкручивала ухо, угрожая, что если не женюсь на ней, то она меня прикончит. Если бы она и правда этого хотела, то уже давно бы убила. – Он тяжело вздохнул и добавил: – Когда любишь до глубины души, то притворяешься, что ненавидишь, а когда ненавидишь до глубины души, то по-настоящему любишь.

– Вы знали, что она хотела подать на вас в суд за изнасилование?

– Но я же ее не насиловал, как бы она это сделала?

Жань Дундун включила запись, которую Ся Бинцин отправила матери. Сначала на ней послышался стук, после чего раздался голос Ся Бинцин: «Эй, есть кто-нибудь? Эй…» «Здесь очень темно, выпустите меня, выпустите меня». «Я слышу, что здесь кто-то смеется». «Не оставляйте меня в этом ящике, мне страшно». Далее снова следовал стук. «Эй, эй, мне тут не нравится, так никто не узнает, что я умерла». «Выпустите меня, я хочу быть вместе со всеми». «Я не сбегу, не сбегу, я еще приду, приду…»

Сюй Шаньчуань чуть опустил голову и уставился в пол.

– Вы знаете, где и когда была сделана эта запись? – поинтересовалась Жань Дундун.

– Нет, впервые слышу.

– О чем вы подумали, прослушав это?

– О каком-то замкнутом пространстве.

– Может быть, эта запись была сделана в том самом номере, где проходило собеседование?

– Неужто? Не помню, чтобы она говорила такое.

– Она общалась с вами больше трех лет, может быть, кроме вас, она встречалась с кем-то еще?

– Нет, она отличалась постоянством, именно поэтому я и хотел жениться на ней.

– Можно ли было назвать ее распущенной?

– Нет. Она была очень целомудренна, придерживалась консервативных взглядов, часто смущалась.

Тогда Жань Дундун надела перчатки и вытащила из бумажного пакета прозрачный конверт, в котором находилось вещественное доказательство. Сюй Шаньчуань сперва удивился, после чего вдруг словно окаменел.

– Узнаете? – спросила Жань Дундун.

Он протер глаза и снова взглянул на прозрачный конверт. В нем лежали испачканные кровью кружевные трусики.

– Видели их? – последовал новый вопрос.

Он покачал головой:

– Видел похожие, но не эти.

– Это то самое белье, которое было на Ся Бинцин, когда вы впервые вступили в ней в половую связь.

– Я не помню.

– На трусах найдены следы вашей спермы, кровь принадлежит Ся Бинцин, до того, как вы ее изнасиловали, она была девственницей.

– Я ее не насиловал, она сама этого хотела.

– В чем выражалось ее желание?

– Она сняла верхнюю одежду, уселась ко мне на колени, я не вытерпел и поцеловал ее.

– То есть в вашем понимании целомудренная, консервативная, скромная девушка, у которой ранее не имелось сексуального опыта, вот так вот запросто могла усесться к вам на колени при первой же встрече?

Закусив губу, он вдруг задумался.

– Если она сама этого хотела, – продолжала Жань Дундун, – то к чему ей было сохранять эту улику?

Он молчал, было заметно, что ему не по себе. Между тем Жань Дундун включила следующую запись: «В этом году она останавливалась у нас на три дня, когда приезжала на Праздник чистого света. Вечером первого дня я заметил, что у нее красные глаза, и спросил, что стряслось. Она призналась, что влюбилась в женатого и теперь не знает, как быть. Я посоветовал оставить его и найти другого. Но ей это было не по нутру. Я предупредил, что мы против, чтобы нашу дочь содержали как любовницу. Она сказала, что как раз требует от мужчины развода. Тогда я сказал, что нам подержанный товар не нужен. Тут она укорила меня, что я хочу ее смерти. Ну я взорвался и от досады и безысходности залепил ей пощечину. Я же не знал, что ее убьют. Знал бы наперед, то скорее бы залепил пощечину ее матери. Сейчас из-за этого сам не свой, прямо взял бы и отрубил свою руку».

– Это показания отца Ся Бинцин. Вы с ним встречались? – поинтересовалась Жань Дундун.

Сюй Шаньчуань покачал головой. Жань Дундун снова включила запись: «Однако как бы я ее ни увещевала, она никак не реагировала и только на третий день к обеду открыла дверь. Мы-то решили, что она все хорошенько обдумала, в душе у нас затеплилась уже похороненная было радость, но, к нашему удивлению, она, даже не поев, вышла за порог, взяла у ворот такси и умотала. Мы с отцом тоже взяли такси и приехали следом за ней к озеру Ланьху. Она вышла из машины, мы тоже. Она встала на утес и замерла, в чем только душа держится. Мы перепугались, что случится непоправимое, и бросились к ней. Но чем больше мы старались ее образумить, тем настырнее она пыталась сигануть в воду, а силища у ней такая, что и не перебороть. Видя такое дело, я бухнулась перед ней на колени. „У нас, – говорю, – ты единственная дочь. Дело, конечно, твое, но, если ты сейчас спрыгнешь, мы прыгнем следом. Зачем нам жить без тебя?“ Она, похоже, вняла моим мольбам, уткнулась мне в грудь, да так и проплакала часа два к ряду. „Успокойся, – говорит, – мама, я останусь жить с вами“».

– А это показания матери Ся Бинцин. Вы встречались с ее матерью? – спросила Жань Дундун.

Сюй Шаньчуань снова покачал головой, глаза его чуть покраснели, он то и дело сильно моргал, словно пытался загнать слезы обратно и не позволить им вылиться.

– Вы, возможно, не представляете себе, сколько вреда нанесли ей лично и ее семье.

С этими словами Жань Дундун вынула из чехла красный ноутбук Ся Бинцин. Сюй Шаньчуань оцепенел, было видно, что эту вещь он узнал. Жань Дундун включила ноутбук и показала ему то самое видео с репетицией шоу к его дню рождения. При звуках песни «Happy Birthday» он все-таки залился слезами.

– Любил ли вас кто-нибудь так же сильно, как она? – проговорила Жань Дундун.

Он покачал головой.

– Тогда искупите свою вину. – Жань Дундун передала ему бумажный платок.

Он его не взял, вытер слезы рукой и проговорил:

– Простите, я действительно ее изнасиловал…

Глава 4

Проверка

27

Итак, в деле наконец-то наметился прорыв, Жань Дундун захотелось с кем-то это отпраздновать, и первым, о ком она подумала, оказался Му Дафу. Она ругала себя, досадуя на свою никчемность, но в то же время не могла не признать, что ей никак не освободиться от той душевной привязанности, которая сформировалась между ними за долгие годы. В обед она послала мужу сообщение на телефон: «Сегодня вечером не хочется ужинать дома». На самом деле эта простая фраза была своего рода тестом. Он мог ответить «Хорошо», «Понял» или, к примеру, «Ладно», «Где собираешься поужинать?» и т. п., но она ждала другого ответа. В некоторой тревоге она попивала подаренный Хун Аньгэ черный чай. Вдруг телефон пиликнул – пришел ответ: «Встретимся в 19:00 в ресторане „Водная галерея“, кабинет №9». Она слегка улыбнулась.

Ресторан «Водная галерея» располагался прямо на берегу протекавшей через город реки, его панорамные окна – от пола до потолка – открывали чудесный вид на прозрачную воду и живописные берега: чуть поодаль плавали уточки, вблизи плескались рыбешки, по берегам расстилалась пышная растительность. Косые лучи заходящего солнца вытянули тени деревьев, и теперь они напоминали бесстыдно столпившихся у окон шпионов. Прихватив с собой ноутбук, Му Дафу пришел пораньше и теперь, работая и попивая чай, любовался пейзажем.

Впрочем, работал он лишь для видимости. В последнее время он только делал вид, что трудится над статьей. Все, что он писал, было или полной ерундой, или высосанной из пальца ахинеей. Иероглифов-то много, а вот толку мало, формулировки больше смахивали на плагиат, рассуждения выглядели посредственно – складывалось впечатление, что весь его талант бесследно улетучился. А талант для него значил то же, что внешность для красотки, по сути, именно талант был его победоносным оружием. Без таланта он бы не стал доктором наук, не женился бы на Жань Дундун, даже авторитет он заработал благодаря все тому же таланту.

Из-за невозможности использовать его в обычном режиме у Ма Дафу от злости сводило зубы. Каждый выскакивающий на экран иероглиф вызывал отвращение – будто именно отвращение превращалось в смысл его писанины. Это было совсем не то, что хотелось написать ему, однако писал это не кто-то другой, а он сам, писал и тут же стирал написанное. В итоге оставалась лишь свалка сумбурных идей, да и те выглядели банально, ни одна из них его не цепляла, что уж тогда говорить о читателях. Его IQ стал равен нулю, его дар ушел в минус, прямо как у тех авторов, которые за публикацию своих же статей еще и приплачивают.

Иной раз, просто ради успокоения, ему хотелось просто выдать необходимое количество иероглифов, забыв о качестве материала. И хотя сделать это не составляло труда, такой подход его удручал, совершенно выбивая из колеи. Он безжалостно уничтожал все, что напечатал, не оставляя ни строчки, чтобы только его мозг не уцепился за что-то и не попросил бы вернуть фразу из буфера обмена. Поэтому всякий раз он начинал мыслить с чистого листа, надеясь, что вот-вот у него родится более удачный вариант, но получалось только хуже, и новый вариант постигала та же судьба, что и предыдущий. Это повторялось изо дня в день без всякого продыху, так что, по сути, работа его ни на шаг не продвигалась.

Он искал причину такой непродуктивности, а причина состояла в том, что он не мог сосредоточиться. Ему одновременно приходилось бороться с сомнениями Жань Дундун, писать статью и искусно скрывать неурядицы в отношениях с Жань Дундун от ее родителей и от дочери, словно речь шла о дефекте какой-нибудь антикварной вещицы.

Он захлопнул ноутбук и целиком сосредоточился на чаепитии, пытаясь выбросить из головы все мысли. Поскольку у него было предчувствие, что Жань Дундун заявится пораньше, он решил опередить ее. Он делал так давным-давно, еще когда крутил с ней роман, теперь же, когда Жань Дундун заподозрила его в измене, он ради спасения висевшего на волоске брака решил применить эту тактику вновь. И точно, Жань Дундун нарисовалась уже в четыре часа. Открыв дверь и увидав Му Дафу, она несколько удивилась, она не думала, что муж придет раньше, и в душе этому обрадовалась, у нее даже промелькнула мысль: а не обнять ли его? Однако едва раскрыв объятия, она, словно опомнившись, на полпути передумала, в результате протянутые в ответ руки Му Дафу так и остались висеть в воздухе, из-за этого оба почувствовали такую же неловкость, какая возникает, когда стороны неожиданно отказываются подписывать договор. Они уже четыре года не обнимались просто так. «Просто так» – то есть безо всяких сексуальных намеков. Между тем, когда они крутили роман, такие объятия являлись своего рода обязательным этикетом. Когда же ее повысили по службе, этот элемент их общения вымер подобно динозаврам.

Он досадливо опустил руки, а про себя подумал, что надо бы сегодня обязательно ее обнять. Кто знает, может быть, именно этого единственного объятия им и недоставало, может быть, то была та самая соломинка, которой надлежало спасти их брак. Теперь все его мысли переключились на объятия, изо всех сил тормоша его память. Тут же ему вспомнились всякого рода заключения психологов касательно пользы объятий, например, о том, что они снижают заболеваемость, повышают иммунитет, нормализуют давление, тонизируют, повышают содержание «гормона счастья» – серотонина, укрепляют нервную систему, оказывают омолаживающий эффект, уменьшают риск сердечно-сосудистых заболеваний, снимают боль, избавляют от депрессии, дают победу над страхом смерти, улучшают сон и снимают тревожность, уменьшают аппетит, позволяют выразить чувства без слов, укрепляют социальные связи и улучшают отношения, повышают самооценку, снимают внутреннюю зажатость, усиливают эмпатию и содействуют взаимопониманию, дарят радость, улучшают качество сексуальной жизни, учат отдавать и получать любовь. Кроме всего перечисленного, он также решил добавить пункт – «спасают брак». Вместе с ним польза объятий насчитывала двадцать два пункта. В связи с этим ему вспомнился роман американского писателя Джозефа Хеллера «Поправка-22». Он усмехнулся, она же не поняла, что его насмешило, даром что была детективом. Тогда он усмехнулся снова, довольный, точно мальчишка, которого не поймали во время игры в жмурки.

Она присела вплотную к окну, едва не влипнув лбом в стекло. Он подумал, что она хочет полюбоваться пейзажем, но на самом деле она не хотела оставлять для него хоть сколько-нибудь пространства напротив себя. Он встал сзади и опустил руки ей на плечи, она же, словно линяющий зверек, дернулась, пытаясь их с себя сбросить, как сбрасывают отвалившийся клок шерсти. Он послушно отстранился и, пододвинув стул, устроился рядом. Она смотрела за окно – на воду, цветы и деревья; в конце концов взгляд ее упал на сиявшие на реке блики заходящего солнца. Он же все это время рассматривал ее руку на подлокотнике. Эта рука была лилейно-белой, с тонкими пальцами. Ее кожа пусть и утратила былую нежность, зато небольшая возрастная полнота придавала ей благородство – при одном взгляде на нее становилось понятно, что такая рука не знала, что такое домашние дела; напитанная жизненными соками, она напоминала пятипалое корневище дунбэйского женьшеня.

Внезапно ему захотелось схватить ее, это желание было сродни тому, что обуяло Жюльена Сореля, когда тот хотел схватить за руку госпожу де Реналь. Однако едва он вспомнил роман французского писателя Стендаля «Красное и черное», это желание в нем тут же угасло. А что, если это не было его личным желанием? А что, если он просто решил взять пример с персонажа книги? Впрочем, о чем это он? Ведь Жюльен хотел схватить за руку чужую жену, а в данном случае рука принадлежала его собственной супруге. «А ты уверен, что тебе действительно этого хотелось?» Прожив в браке больше десяти лет, он понимал, что любое прикосновение дарило ему ощущений не больше, чем от прикосновения к манекену. Пока он думал обо всех этих вещах, у него вдруг пропала всякая охота обнять жену.

Когда у человека исчезают какие-либо намерения, он расслабляется, а когда он расслабляется, то подворачивается и случай. Отодвинувшись назад на стуле, она решила встать и, пока распрямлялась, намеренно задела его бедром. Если бы она задела его один раз, то его пропавшее желание вряд бы вернулось, но она повторила это трижды, делая намек совершенно очевидным. И тогда он тоже встал и сгреб ее в свои объятия.

Она не ожидала, что ей станет неприятно, она вдруг почувствовала себя оскорбленной, ей показалось, что в ее личное пространство вторгся какой-то незнакомец, поэтому она тут же попыталась вырваться на свободу. Но чем больше она сопротивлялась, тем сильнее он сжимал ее в своих объятиях, а чем сильнее он ее сжимал, тем яростнее она сопротивлялась, чем яростнее она сопротивлялась, тем больше ему хотелось ее покорить. И вот когда он уже чуть было не прильнул к ее губам, она изо всех сил оттолкнула его и сказала: «Давай разведемся». Он настолько растерялся, что тут же ослабил хватку, его руки опали – так из лопнувшего скоросшивателя разлетаются листы.

Он поспешил присесть, словно перемена позы могла быстрее избавить его от конфуза. Она расправила смятую им блузку и, усевшись по другую сторону чайного столика, произнесла:

– Извини, я слишком разборчива в своих чувствах, терпеть не могу, когда меня домогаются посторонние.

Не проронив ни звука, он заварил чай, наполнил чашку и подвинул в ее сторону. Она взяла чашку, сделала глоток и спросила:

– Почему вот уже десять с лишним лет ты пьешь один и тот же чай и при этом не можешь любить только одну женщину?

Он по-прежнему молчал, продолжая заваривать чай. Он знал: стоит ему произнести хотя бы слово, и между ними возникнет стычка, которая может перерасти в ожесточенную словесную баталию, и тогда их ужин будет окончательно испорчен. Ее поведение он мог трактовать следующим образом: 1) поскольку она привыкла допрашивать подозреваемых, ей нравилось захватывать инициативу в свои руки и блефовать; 2) она была остра на язык, но при этом имела мягкое сердце, а потому говорила отнюдь не то, что думала; 3) сейчас на ней огромная нагрузка, но когда она раскроет преступление, ей станет легче и она постепенно образумится.

Такой характер она получила не от рождения, он сформировался под воздействием времени и жизненного опыта. Когда она познакомилась с Му Дафу, ей было двадцать девять, и, хотя уже тогда ей давали расследовать какие-то дела, они не были важными. К тому же ее привлекали только в качестве помощницы, из-за чего весь груз ответственности ложился не на нее, а на руководителя. Лишенное тревог, ее сердце было открыто каждому лучику света, а потому казалось, что вся она будто светится изнутри. Ему достаточно было просто пойти на кухню и что-то для нее приготовить, она же в ответ могла минут десять заливаться смехом и, словно кулинарный критик, расхваливать его стряпню на все лады. Если даже готовил он не ахти как, она все равно превозносила его как самого первоклассного повара, ровно так же, как сам он писал рецензии на произведения разных писателей. Однако сейчас, приготовь он хоть сто вкусных блюд подряд, никакой похвалы от нее бы не дождался. Она привыкла, привыкла к его привычкам, поэтому теперь все, что он делал, воспринимала как должное.

Помнится, за полгода до свадьбы они, сидя в только что отремонтированной квартире, обсуждали, кто и чем будет заниматься по хозяйству. В доме еще витал смешанный запах штукатурки, краски, клея и пластика, кое-где из розеток торчали обрывки проводов, в углу были свалены остатки стройматериалов, через новую занавеску, которая лишь наполовину закрывала окно, лился яркий свет уличных фонарей, все говорило о том, что вот-вот здесь начнется новая жизнь. Чтобы сберечь ее руки, он предложил отвечать за готовку и мытье посуды. Она сказала, что тоже не может бездельничать, а потому будет отвечать за покупки, уборку и стирку. Тогда он добавил, что также возьмет на себя мытье окон и занятия с детьми. Она же пообещала родить этих самых детей.

Но потом из-за перегрузки на работе все ее обязанности, кроме рождения детей, легли на его плечи. Хотя она перестала касаться домашних дел, на проявления нежности не скупилась, более того, всегда сама проявляла инициативу, словно одаривая его неожиданным и высоким гонораром, и тогда он вмиг забывал о всякой усталости. Из-за того, что она была очень щедрой на поцелуи, он в шутку называл ее «песиком», а она его – «скелетиком», имея в виду, что из-за ее бесконечных лобызаний от него скоро останутся лишь гладкие косточки.

Вспомнив об этом, Му Дафу потрогал свою щеку, словно его только что туда чмокнули, потом слегка улыбнулся, боясь, как бы его чересчур бурная реакция не спугнула прекрасные воспоминания.

– Чего лыбишься? – спросила Жань Дундун.

Он оставил ее слова без ответа, словно сохраняя за собой право молчать во время допроса. Он думал о том, как же прекрасны мысли о былом, благодаря им он мог забыть, где и с кем находится сейчас. Отстраненный вид мужа насторожил Жань Дундун: ей подумалось, что он какой-то уж слишком покорный, в конце концов, он все еще был ее супругом, а значит, до развода они оба имеют полное право обладать друг другом. И все-таки ей не хотелось идти на попятную, она надеялась, что, когда затянувшееся молчание перейдет критическую точку, их общение наладится само собой. В конце концов, она пришла сюда не для того, чтобы дуться. Тем не менее именно с ее подачи дружеский ужин неожиданно перерос в ссору, и за это она себя ненавидела.

Проблемы в их личной жизни начались пять лет назад, в тот год ее повысили до замначальника отделения уголовного розыска и тогда же поручили расследовать «Дело Жэнь Юнъюна». Оно было закрыто лет десять тому назад, но после ее повторного расследования проходящий по делу «самоубийца» было признан «убитым». Три года назад она успешно расследовала «Дело об исчезновении Лян Пина», которое было отложено в долгий ящик за пять лет до того. Время от времени она начинала рассказывать мужу про психологию убийц и жестокие методы убийств, в такие минуты у Му Дафу мороз шел по коже и пропадал аппетит. Ему казалось, что вместо Жань Дундун перед ним сидят сами убийцы, вселившиеся в ее тело.

Благодаря двум раскрытым делам она прославилась, но за это время в ее теле и разуме успели произойти тонкие перемены, которых она сама не осознавала. Она перестала уделять внимание мужу, даже Хуаньюй утратила для нее прежнее значение, у нее словно произошла смена приоритетов. К примеру, она прекрасно помнила все детали и даты, связанные с каким-нибудь преступлением, и при этом забывала о том, что должна что-то купить, встретить из школы дочь или посетить семейное застолье. В кульминационные моменты раскрытия дела она порой даже забывала, как зовут ее собственного ребенка. Он же не мог понять, из-за чего это происходит: из-за перенапряжения или из-за хитросплетений конкретного дела.

Так или иначе, они все меньше уделяли время друг другу, их физическая близость практически сошла на нет. В глазах других она по-прежнему оставалась такой же вежливой, любезной и элегантной, однако для мужа она стала мнительной, нервной и взрывоопасной; теперь она не смотрела на него, а буквально пронзала взглядом насквозь, точно он тоже был подозреваемым.

– Знаешь, зачем я тебя позвала? – нарушила она молчание.

– Напала на след убийцы, – ответил он.

– Как ты догадался?

– Ты же говорила, что у тебя появятся силы заниматься разводом только после того, как раскроешь дело.

Неожиданно слово «развод», прозвучавшее из его уст, сильно ее покоробило. Что по форме, что по звучанию оно показалось ей каким-то дубовым и гадким. Если развод как действие она принимала, то само это слово признавать никак не хотела, словно вреда от него было куда больше.

Немного помедлив, она произнесла:

– Убийца не пойман, пойман пока что насильник.

– Раз убийца не пойман, то мы не можем говорить о… – Ему тоже претило это слово.

– На самом деле, насильник и есть убийца, рано или поздно он сознается.

– Тогда, чтобы тебе не отвлекаться, подождем, когда он сознается.

– Для меня то, что он подтвердил изнасилование, даже важнее, чем если бы он сознался в убийстве. Если бы он не изнасиловал Ся Бинцин, то в моих глазах она оставалась бы просто любовницей, которая влезла в чужую семью. А я терпеть не могу любовниц. Хотя мне все равно пришлось бы за нее отомстить. Как следователю мне просто необходимо это сделать, потому что это мой долг; но как женщине мне было бы очень неприятно заступаться за любовницу. Поэтому с самого начала я хотела разобраться, изнасиловал он ее или нет. Теперь, когда он все-таки признался, Ся Бинцин превратилась в дважды пострадавшую, соответственно, у меня появилось гораздо больше мотивации отомстить за нее. Можно сказать, что он уладил мое внутреннее противоречие.

– Я поддержу любое твое решение.

– То есть раз… развод тоже поддержишь?

– Нет, поскольку твои доводы не обоснованы.

С этими словами он вынул из сумки для ноутбука три расписки от Се Цзяньчэна, Хэ Шаохуа и Бао Чаочжу, на каждой из которой внизу стоял отпечаток пальца. Все трое подтверждали, что 20 апреля и 20 мая вместе с Му Дафу собирались в номере отеля, чтобы поиграть в карты. Взглянув на три алых овальчика, Жань Дундун поинтересовалась:

– А как ты объяснишь приезд в город Бай Чжэнь?

В ответ на это Му Дафу протянул ей совместно подписанное письмо от Хун Аньгэ и Бай Чжэнь. В нем они подчеркивали, что Бай Чжэнь является писательницей, которая очень дорожит своей репутацией, поэтому если Жань Дундун продолжит подозревать ее в чем-либо и тем самым портить репутацию, то они сохраняют за собой право подать на нее в суд.

Жань Дундун тут же вспыхнула:

– Получить такие расписки большого труда не стоит, ты мог просто пригласить их в ресторан и подкупить. Не надо водить меня за нос.

– Неужели, собирая доказательства, ты тоже водишь народ в ресторан, чтобы подкупить?

– Это разные вещи. Выражаясь твоим языком литературоведа, доказательства, которые собираем мы, – это высокая словесность, а доказательства, которые собрал ты, – это низкопробная бульварная проза.

28

Хотя и чаепитие, и ужин, и дорога домой прошли у них в перебранке друг с другом, когда они приняли душ и улеглись в постель, то внезапно предались любовным утехам. Их секс напоминал бешеный ураган, они вели себя так, словно то была их последняя близость, от которой следовало урвать свой куш, и каждый в этой схватке выжимал партнера без остатка. Для нее это было не просто физическое удовольствие, но еще и празднование промежуточного результата расследования. Для него же это был не только поворотный пункт в их отношениях, но еще и долгожданное после трех месяцев телесное раскрепощение. Как бы то ни было, каждый получил свою выгоду или, выражаясь по-другому, прибавочную стоимость. Счастье обрушилось нежданно-негаданно, он-то думал, что так же, как и вчера или позавчера, или много вечеров подряд до этого, он потушит свет и заснет, а тут вдруг Жань Дундун возьми его и спроси: мол, как думаешь, если муж уже целую вечность не трахает жену, ты поверишь, что у него нет любовницы? Это была явная провокация, он даже опешил, прошло несколько секунд, прежде чем на ум ему пришел встречный вопрос, однако он ничего не стал говорить, боясь, как бы она его не оттолкнула. А вопрос его звучал бы так: «Если жена уже целую вечность не допускает к себе мужа, неужто ты будешь отрицать, что она чокнутая?»

Когда все закончилось, она спросила:

– Почему в этот раз ты не кричал «кайф»?

«Неужто не кричал? – поймал он себя на мысли. – И правда…» Он даже сам удивился, словно в самый ответственный момент внутри него автоматически сработала система раннего предупреждения. Он не мог ответить на этот вопрос.

– Почему? – не отступала она, словно пытаясь просветить его насквозь.

– А можно я не буду отвечать?

– Нельзя, – настаивала она.

– Если я скажу правду, ты рассердишься, а если совру – то мне самому будет потом будет неудобно.

– Я прощу все что угодно, лишь бы только это была правда, – пообещала она.

Он без конца сглатывал, словно хотел сглотнуть те слова, что вертелись у него на языке. Вместе с тем он словно оценивал, насколько правдивым может быть ее обещание. Он все глотал и глотал, пытаясь потянуть время, и то же время опасался, что она раскроет эту уловку или, чего доброго, уличит в каком-нибудь навязчивом расстройстве.

– Для тебя это прекрасная возможность обнулить все свои ошибки, – подбадривала она, – считай, что все в прошлом.

– Если ты хочешь вывернуть наизнанку даже мои мысли, то в таком случае я останусь перед тобой совсем голый.

– Я сгораю от любопытства, – не отставала она.

Он колебался: «Сказать или не сказать?» Он мучился не меньше, чем Гамлет с его вопросом «быть или не быть?». Она упорно выжидала и, казалось, даже дышать стала тише, время словно остановилось. Он уже жалел, что еще не уснул, усни он сразу, так не попал бы в такую передрягу. Словно прочитав его мысли, она пихнула его локтем, он испуганно пробормотал, что засыпает.

– Это обычная уловка подозреваемых – говорить, что они хотят спать, если не хочется отвечать, – сказала она. – Похоже, кто-то отказывается сотрудничать со следствием, так что даю тебе еще десять секунд.

С этими словами она приступила к обратному отсчету:

– Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один.

И тут, словно услышав сигнал к действию, он как загипнотизированный вдруг решил расколоться. Он признался, что начал кричать «кайф» после того, как прочел рассказ Бай Чжэнь «Одна ночь».

– Кто бы мог подумать, что моя жизнь превратится в искусство подражания, – добавил он.

– Я спрашивала, почему в этот раз ты не кричал, – вцепилась она мертвой хваткой.

– Раньше я кричал, потому что в своих фантазиях представлял другую, а сегодня в голове у меня была только ты.

Он думал, что такой ответ ей польстит, но, уцепившись за первую часть фразы, она тут же спросила:

– И кого же ты представлял?

– Да никого конкретного, как писал Лу Синь, «мой герой – собирательный: говорит, как чжэцзянец, выглядит как пекинец, одевается как шаньсиец»[6].

Мысли его путались, но она со своего курса не сбивалась:

– Наверняка представлял Бай Чжэнь?

Он хотел было сказать «нет», но вопреки намерению ответил:

– Представлял.

Она натянуто усмехнулась, словно наконец-то докопалась до истины:

– Оказывается, духовно ты мне уже давно изменял.

– А ничего, что кроме нее, я еще представлял Одри Хепбёрн и много кого еще, кто абсолютно недосягаем? Даже если бы я захотел тебе изменить, никому из них я бы не понравился, и вообще близость с ними невозможна ни в каком случае. Та же Одри умерла двадцатого января тысяча девятьсот девяносто третьего года, так что как ее ни представляй, она не воскреснет и разборок с тобой не устроит. Если бы каждый был так же откровенен, как я, то психологи давно бы уже признали, что такие фантазии совершенно нормальны. Не верю, что сама ты тоже не представляешь никого другого на моем месте.

– Не представляю, – машинально ответила она, но при этом солгала.

Разумеется, в ее голове тоже появлялись образы каких-нибудь интересных мужчин, к примеру, только что совершенно неуместно в воображении промелькнул Хун Аньгэ, однако ей не хотелось, чтобы об этом узнал Му Дафу, который мог бы напридумывать невесть что. Ведь он далеко не дурак, изучение литературы – это не что иное, как изучение человеческой природы.

– Ты лжешь, – сказал он.

– Женщины отличаются от мужчин, – попыталась увернуться она и сменила тему: – Ты меня любишь?

– Люблю.

Похоже, это был единственно верный ответ, который избавлял от разборок. Он был готов во всем ей потакать.

– А как именно ты меня любишь? – допытывалась она.

– Как во «Сне в красном тереме» Цзя Баоюй любил Линь Дайюй: прежде чем дать лекарство – сперва пробую сам, если попадается что-то интересное или вкусное – сразу думаю о тебе, если ты сердишься – я лишь заискивающе умиляюсь. Если говоришь, что у меня есть любовница, – соглашаюсь, если считаешь, что обманываю тебя, – опять-таки соглашаюсь, что бы ты ни говорила, всегда иду у тебя на поводу. Хорошо еще, что ты не просишь меня умереть, а то пришлось бы, как Георгу из рассказа Кафки «Приговор», броситься по приказу отца в реку.

– Хочешь сказать, что веришь в любовь Цзя Баоюя? Да он же переспал со своей служанкой Сижэнь и еще с несколькими другими! И если мне не врет память, он также забавлялся со своим сверстником Цинь Чжуном, – чуть ли не вскрикнула она.

– Но это нисколько не отрицает его любви к Линь Дайюй. Может статься, он любил ее именно через любовь к другим. Похожая ситуация описана в романе «Любовь во время чумы», в котором Флорентино заводил сотни романов ради любви к Фермине.

– Извращенец. Мне бы точно не хотелось, чтобы ты пользовался такими же методами.

– Любовь – странная штука, лично я люблю тебя лишь одной любовью, той самой, какой Джек из «Титаника» любил Розу. Если бы посреди океана у нас остался один на двоих кусок деревянной обшивки, я бы отдал его тебе.

– Звучит красиво, жаль только, что это нельзя проверить. Можешь привести пример подостовернее?

– Хорошо, тогда я люблю тебя так же, как твой отец любит твою мать. Им уже скоро по семьдесят, а они ходят за покупками, по-прежнему держась за руки.

– Ничего романтичного, и не любовь это вовсе. Неужели ты не замечаешь? Отец всегда презирал мать, они то и дело ссорятся, когда не на людях. Мне даже кажется, что у отца шуры-муры с соседкой. А то, что ходят он, держась за руки, так это старость, отец использует мать вместо костыля.

Он попытался было вспомнить какой-нибудь роман, в котором супруги прожили вместе до седых волос, но, сколько ни силился, так и не вспомнил. «Надо же, – подумал он, – столько в нашем мире великих писателей, и ни один не писал на эту тему, а может, это я не в курсе. Вместо сюжета о героях, которые любят друг друга до седых волос, читателей привлекают либо первая влюбленность, либо тайное увлечение, так и оставшееся тайным, либо любовь, закончившаяся расставанием, либо любовь на закате дней. В любом случае нет произведений, в которых любовь выглядит неизменной на протяжении всей жизни. Интересно, это недосмотр писательской братии или любовь и правда не способна длиться так долго?»

Он погрузился в раздумья, пытаясь отыскать подходящий пример. Вдруг ему вспомнился недавний фильм режиссера Михаэля Ханеке «Любовь», он обрадовался ему, словно бесценному кладу.

– Я могу любить тебя так же, как Жорж любил Анн, – произнес он.

– Это как?

– Жорж и Анн, которым было уже за восемьдесят, опирались только на себя, им не хотелось переезжать в дом престарелых, не хотелось обременять жившую вдали дочь, поэтому они обоюдно заботились друг о друге. После перенесенного инсульта Анн потеряла способность двигаться, и тогда Жорж, который и сам уже ходил с трудом, продолжил ухаживать за ней: помогал совершать туалетные процедуры, кормил с ложки. Не желая изводить себя физически и душевно, Анн попросила Жоржа избавить ее от страданий. Сперва Жорж не хотел этого делать, но сил у него становилось все меньше. Боясь умереть раньше нее и понимая, что никто другой не позаботится о ней как надо, он накрывает ее подушкой, после чего, собрав оставшиеся силы, наваливается сверху и дожидается, пока Анн не испустит дух.

– Ты смог бы сделать такое? – Она шмыгнула носом.

Он почувствовал, как все вокруг пропитывается сыростью, словно в спальне зарядил моросящий дождь. Когда же он протянул руку к глазам Жань Дундун, те были совсем мокрыми, история любви Жоржа и Анн растрогала ее до слез.

– Самая трогательная любовь заключается в том, чтобы прожить на несколько часов дольше, чем любимый тобой человек, хотя бы даже на час, – произнес он.

– Ты смог бы сделать такое? – пробормотала она.

– Думаю, да. Но только заручившись твоим согласием.

– Зачем?

– Потому что только тебе решать, сможем ли мы вместе прожить до старости.

Она не нашлась с ответом. Вся комната словно погрузилась в сон, вокруг воцарилась полная тишина.

29

«Как же узнать, он по-прежнему любит меня или нет? – думала она, ворочаясь с боку на бок, так что у нее даже заныло в плечах. – Будь он подозреваемым, мне бы хватило одного-двух часов, чтобы вывести его на чистую воду, причем в восьмидесяти процентах случаев я не ошибаюсь. С ним же я уже знакома пятнадцать лет, из них одиннадцать мы живем вместе – сказанных слов накопилось столько, что, если бы все их взять да издать в книгах, они забили бы всю местную библиотеку. Я знаю его ничуть не хуже собственных пальцев, почему тогда он кажется все более чужим? Это я утратила чувствительность или он становится все более скрытным? Может, постичь любовь – это изначально сложнее, чем раскрыть преступление, может, она вообще не поддается анализу? В самом начале его любовь была вполне себе видна и осязаема, прямо как лежащий подо мной матрас, – пощупаешь, и сразу понимаешь, что это матрас, в общем-то даже и щупать не надо».

Прежде чем пожениться, они встречались четыре года, причем первый год был самым романтичным. После их встречи в книжном баре «Парчовый сад», на которой они обсуждали сборник документальной прозы Жань Бумо, их свидания учащались в геометрической прогрессии. Они встречались в ресторанах, в кинотеатрах, в парках, у нее или у него дома. Даже если у них находился всего час свободного времени, они тотчас стремились найти подходящее местечко, чтобы обняться, поцеловаться и бежать дальше – каждый по своим делам. И пускай они напоминали бильярдные шары, которые после столкновения тут же разлетались, без таких вот мимолетных столкновений их жизненная энергия тотчас истощалась.

На каждое свидание он приходил заранее и дожидался ее всегда на пороге. Как-то раз она зашла в ресторан с черного входа и потом через огромное окно наблюдала, как он ее ждет. Это было поистине прекрасное зрелище – прямо у него за спиной распускался пестрый букет полевых цветов, этот букет он крепко сжимал в руках. Вытянув шею, он наблюдал за каждой машиной, надеясь, что в любой момент из какой-нибудь из них вдруг выпорхнет она. Он ходил взад и вперед, время от времени поднося цветы к носу, чтобы понюхать, после чего снова прятал их за спину. Прошло целых полчаса, а она все это время преспокойно наблюдала за ним изнутри. Ей хотелось проверить, как долго он будет ее ждать, она и подумать не могла, что он потратит на это целый час. Он то и дело поглядывал на стоянку, при этом даже ей не позвонил, словно был готов торчать тут еще целую вечность, но только не досаждать. Он был уверен, что у нее наверняка имеется веская причина для опоздания: может, доделывает что-то срочное по работе, может, получила какое-то экстренное задание, может, попала в пробку или возникла проблема с такси.

В те годы он тратил на нее времени сколько угодно. Даже с головой погружаясь в науку и творчество, он готов был тотчас выключить компьютер и бежать к ней по первому зову, словно детектив на место преступления. Когда у нее выдавалась ночная смена, а в его расписании не было пар на следующий день, он устремлялся к ней. Поскольку в дежурной комнате устраивать свидания они не могли, то вместо того, чтобы зайти внутрь, он усаживался на скамейку под окном – ни дать ни взять схваченный воришка в ожидании допроса. Пока она отвечала на рабочие звонки, звонила сама и упорядочивала записи, он словно камера слежения спокойно наблюдал за ней через окно. Когда же она немножко освобождалась, у них появлялась возможность поговорить. За ночь они чего только не обсуждали, он даже читал ей лекции по литературе. К концу года за десять с лишним ночей он успел прочесть ей семестровый курс лекций по современной литературе и даже перейти к литературе мировой. Он сопровождал ее во время шопинга, ждал, пока она сидела в парикмахерской. Она спрашивала: «Ты везде ходишь со мной, не боишься тратить столько времени?» И тогда он отвечал: «Если мужчина любит женщину, ему нужно тратить на нее либо деньги, либо время». Эта фраза на всю жизнь крепким нержавеющим гвоздем вбилась в ее память, став доказательством того, что когда-то он и правда ее любил.

Другим доказательством была его готовность работать над собой, ради нее он менял свое поведение и даже характер. Будучи уверенным в себе, он говорил: «Если вдруг я не дотягиваю до твоих критериев, не вздумай эти критерии понижать». Высказавшись подобным образом, он весь обращался в слух, надеясь услышать нечто приятное в свой адрес, но она его такой чести не удостаивала. Самоуверенно принимая удар, он понимал, что, скорее всего, переоценивает себя; выражаясь иначе, он был самовлюблен и эгоистичен. И пускай при ней он уже научился вести себя, что называется, поприжав хвост, стоило ему чуть-чуть расслабиться, как его зазнайство вылезало из всех щелей. К примеру, когда они затрагивали творчество ее отца, Жань Бумо, он начинал кривить рот и говорить всякую гадость.

Он уже достаточно давно вращался в кругах литературных критиков, однако ему было невдомек, что существует так называемая «критика», при которой минусы дозволено подмечать только родным людям, а чужим в эту сферу вход заказан. Это означало, что о недостатках своего отца могла говорить только она и никто больше, если же кому-то все-таки хотелось встрять в разговор, то, извините, в таких случаях беседу дозволялось вести только о плюсах. Из-за того, что однажды он наговорил про ее отца «гадостей», она игнорировала его несколько дней. Когда же он спросил, в чем дело, она ответила: мол, догадайся сам. Целых два дня он думал над этим, перебрав не менее пятидесяти вариантов, пока наконец до него не дошло. С тех пор он не произносил в адрес Жань Бумо ни одной обидной фразы.

Однажды она похвалила при нем своего бывшего начальника, а он, забыв про свой горький опыт, возьми да ляпни: «Раз он такой умный, то почему два нераскрытых дела отдал тебе? Если он некомпетентен, то как может вами руководить?» – «Так, может, займешь тогда его место, раз уж ты такой умный?» – парировала она. Он тут же заткнулся, понимая, что снова наступил на те же грабли. С его ресурсами он мог без продыху стараться всю жизнь, но до руководителя ему было далеко. С тех пор он никакое начальство не обсуждал.

А еще на встречах с друзьями ему нравилось поговорить о разных событиях – от космоса до американского президента. Похоже, не было никого и ничего в этом мире, что вызывало бы у него одобрение, создавалось ощущение, что без его вмешательства Вселенной грозил полный хаос. «Опять ты за свое, – как-то раз заметила она. – Раз уж ты у нас гений, так и переселяйся в космос, нечего торчать на нашей бренной земле». Он тогда даже поперхнулся, словно горчицы хватанул больше, чем надо, после чего весь скукожился и еще долго не решался раскрыть рот. С тех пор про космос он больше не заговаривал, хотя это и был его конек.

Все четыре года, что они встречались, она непрестанно его клевала, словно специально была послана Всевышним на его перевоспитание. Он не знал, что, поступая таким образом, она не то чтобы была настроена против – просто старалась привлечь к себе внимание и показать, что умнее его. Кто бы мог подумать, что он воспримет ее критику всерьез! Каждое ее слово он истолковывал как приказ, который выполнял без колебаний. Хотя она и сожалела, что он легко отказывался от своих взглядов и намеренно подавлял свой талант, тем не менее она испытывала огромное удовлетворение от того, что он всегда шел на компромисс. Она понимала: если ради тебя человек готов измениться, это вовсе не означает, что он тебя боится, это означает, что он тебя любит. Он ведь не преступник, чтоб ее бояться. Он даже поменял свой способ чистить зубы: до знакомства с ней он чистил их по горизонтали, а теперь стал чистить по вертикали, причем его зубам от этого стало только лучше. Более того, он бросил пить, хотя ему пришлось защипать себя до синяков на ляжках. А пить он бросил потому, что она терпеть не могла запах алкоголя, ей не нравилось, когда он стоял у дороги и орал, точно на шумном проспекте Пекина. Ей не нравилось, что, напившись, он тотчас забывал, что дома, потеряв всякий сон, его ждет она.

30

К своей привычке выпивать Му Дафу вернулся, когда их дочери Хуаньюй исполнился годик. Сперва он баловался этим делом дома, причем всякий раз ограничивался одной стопкой, стараясь не смотреть на Жань Дундун, будто вовсе не нуждался в ее комментариях. Иногда он и ей протягивал стопочку, спрашивая, не хочет ли она пригубить за компанию. Этим жестом он словно тянул ее за собой – мало того что нарушал обещание, так еще и хотел заручиться ее одобрением.

В тот период все ее внимание переключилось на Хуаньюй. Учитывая, что муж тащил на себе все домашние дела и при этом продолжал заниматься умственным трудом, ей казалось, что ничего страшного в его желании немножко расслабиться нет, поэтому давала ему молчаливое согласие. Однако объем выпитого с каждым разом все увеличивался, он рос, словно размер пальцев на руках – от мизинца до большого пальца, пока наконец не достиг масштабов всего кулака. Частота такого рода посиделок также возросла – от одного раза в неделю до одного раза в пять дней, а потом потянулась и к одному разу в три дня. Позже дислокация переместилась из дома в ресторан, а количество собутыльников перешло от числа однозначного к комплексному. Практически ежедневно у него находилась причина, чтобы возвратиться домой навеселе, – он прикрывался то посиделками с коллегами, то встречей с экспертами, то приемом иностранных гостей. Поначалу он возвращался в восемь, потом – в девять-десять, а иногда даже в двенадцать. Исходящий от него запах алкоголя становился все крепче, и в конце концов от него стало разить так же нещадно, как когда-то, до того, как он с этим завязал. Не успел он и глазом моргнуть, как его утроба превратилась в винно-водочный завод.

Она прекрасно понимала, что происходит, и при этом сама себе удивлялась – удивлялась тому, что перестала обращать на этот запах внимание, будто у нее вдруг притупилось обоняние или вдруг появилось философское отношение к этой проблеме. Они знали друг друга уже больше пяти лет, он ее любил, и она ему доверяла. А доверие – это своего рода пропуск, как только между людьми появляется доверие, то что бы ни делала одна из сторон – ей все будет сходить с рук.

Первые два года после рождения Хуаньюй у них жили родители Жань Дундун, соответственно, прикасаться к домашним делам он практически перестал. По его собственным словам, проституток он не снимал, на деньги не играл, коррупцией не занимался, к высоким должностям не стремился, так что единственной его отдушиной было перекинуться с друзьями в картишки. На самом деле его занимала даже не игра в карты как таковая, а желание поговорить на актуальные темы, избавиться от накопившихся обид, сбросить напряжение от умственного труда, подзарядиться энергией для занятий наукой. Помимо того, что он таким образом проветривал мозги, это заменяло ему сеансы психотерапии. Жань Дундун казалось, что в словах мужа есть резон, ведь таким образом он помогал сэкономить внушительную сумму на консультации того же психолога – выходило, что игра в карты была не только панацеей от всех бед, но еще и стимулировала его брать новые вершины в научной деятельности. И она не возражала. Собственно, ей было даже лень придумывать причины для возражений. Иногда, когда он засиживался за картами допоздна, она звонила ему и подгоняла домой. Поначалу после таких звонков он тотчас прекращал играть и действительно шел домой, потом стал заверять, что вернется сразу как доиграет партию; чуть позже он и вовсе перестал что-либо обещать, просто говорил что-то типа «мы тут играем» и сразу бросал трубку, избавляя себя от всякой ответственности, как если бы он сказал: «У нас тут собрание». Ее такое поведение ничуть не раздражало, даже наоборот, ей казалось, что его официальный тон выглядит гораздо достовернее, чем сладко-приторные речи. Мало-помалу она привыкла к такой простой и грубой манере общения и даже полюбила ее.

К нему, в свою очередь, словно возродившись из пепла, постепенно вернулся его талант острить. Теперь кому-нибудь из своих друзей он запросто мог сказать: «Чтобы обезьяна превратилась в человека, понадобилось два с половиной миллиона лет, тебе же хватило всего одной бутылки, чтобы превратиться из человека в обезьяну» – и тем самым обижал друга. Говоря о ком-то из начальников, он замечал: «Он только притворяется, что разбирается в деле, и чем больше притворяется, тем меньше разбирается» – и тем самым обижал начальника. Давая оценку кому-либо из поэтов, он изрекал: «Своей писаниной он еще раз доказал, что должен держаться подальше от поэзии» – и тем самым обижал поэта. В общем, он оскорблял всякого, о ком бы ни отзывался; в результате всякий хотел разорвать с ним отношения.

В то же время он никогда не переходил «красную линию», а именно – никогда не критиковал своих домашних, и это она расценивала как «любовь». Любовь в отношениях была для нее краеугольным камнем. Зная, что он ее любит, она готова была простить ему любые недостатки, включая те, которые он старался в себе изжить, пока крутил с ней роман. Она уже давно перестала его одергивать, потому как не имела для этого ни интереса, ни ресурсов, и тем самым позволила его порокам возродиться вновь. Она-то воображала, что он будет угождать ей всю жизнь; кто бы мог подумать, что его хватит лишь на пять лет! Возможно, что дело тут было даже не в сроках, а в том, что, когда она родила, он охладел к ней как к женщине, все это весьма напоминало ситуацию с изменами Сюй Шаньчуаня. Может быть, все мужчины относятся к своим женам подобным образом?

Размышляя в таком ключе, она вдруг засомневалась: а вдруг и раньше все его поведение она истолковывала неверно? «Оказывается, он проводит время за игрой в карты, потому что избегает меня, выпивает, потому что хочет взбодриться или, наоборот, забыться, ищет разговоров на стороне, потому что со мной ему говорить уже не о чем. Тот Му Дафу, что когда-то жаждал провести со мной каждую секунду, исчез, и теперь вместо него во весь рост встал другой Му Дафу, который не хочет со мной ни разговаривать, ни проводить время». Чем больше она думала об этом, тем горше ей становилось, и наконец тревога полностью овладела ею.

На следующий день, закончив обсуждать с Шао Тяньвэем дело, она вдруг спросила:

– По твоим личным наблюдениям, как тебе кажется, Му Дафу меня любит?

Этим вопросом она застигла Шао Тяньвэя врасплох, и теперь он размышлял не о том, как на него ответить, а о том, что побудило ее вообще такой вопрос задать. Может, у них возникли какие-то проблемы дома, или ее как-то обидел Му Дафу, или она всего лишь хотела провести аналогии с делом, которое вела? Так или иначе, отвечать на подобный вопрос ему не хотелось, поэтому он просто улыбнулся. Но она, не позволяя улизнуть от ответа, вперилась в него доверчивым, выжидательным взглядом, отчего молчать стало неловко.

– Сестрица Жань, вы даже убийц видите насквозь, неужели не можете понять, любит ли вас собственный муж? – произнес он.

– А у меня дальнозоркость, для меня чем ближе, тем хуже видно, – ответила Жань Дундун.

«Я встречал Му Дафу всего-то раз пять, – подумал Шао Тяньвэй, – пару раз во время общих застолий и три раза у нее в кабинете, причем все эти встречи носили протокольный характер, никакого тесного общения между нами не было, сама же она никогда не обсуждала личную жизнь, так что мой ответ скорее будет смахивать на гипотезу Гольдбаха».

– У меня еще не было девушки, я в этих делах не разбираюсь, – ответил он.

– А что интуиция, что подсказывает она? – Она продолжала сверлить его взглядом.

– Я думаю, он вас любит. – Ему показалось, что такой ответ будет самым разумным.

– Доказательства?

От такого неожиданного поворота он вдруг впал в ступор. Не желая ее разочаровывать, он сказал:

– Вы каждый день одеваетесь с таким вкусом, выглядите такой свежей и энергичной, что как-то не верится, чтобы вы были обделены любовью. И пускай вы не знаете, кто именно в вас влюблен, все равно видно – вас любят, причем, скорее всего, вы нравитесь сразу нескольким мужчинам.

Она никак не ожидала, что Шао Тяньвэй даст такой нестандартный ответ. Ее сосущая под ложечкой тоска разом улетучилась, все клеточки организма словно расправились, на душе стало легко и приятно. И пускай у нее имелись подозрения, что он сказал так просто из добрых намерений, сейчас она нуждалась именно в таких словах. Она словно впервые осознала, насколько важны добрые слова для человека, находящегося в депрессии, неудивительно, что всем приятно слушать про себя только хорошее, и не так уж и важно, правда это или нет. На нее это тоже распространялось, но, в отличие от других, она не принимала что-либо на веру стопроцентно. Внутри нее шла вечная борьба между «сомнением и верой», отчего ее настроение то и дело колебалось от плохого к хорошему, словно флюгер.

31

Первую половину воскресного дня Жань Дундун посвятила дочери. Устроившись на балконе, она принялась приводить в порядок ее волосы. В свободные минуты Жань Дундун ухаживала за Хуаньюй сама, если же на работе случался аврал, то все заботы о дочери ложились на Му Дафу, но как бы она ни была занята, она все равно выкраивала на неделе полдня, чтобы пообщаться с дочерью наедине, – таким образом она, с одной стороны, выполняла свой материнский долг, а с другой – проверяла, как справился со своим «домашним заданием» Му Дафу. Волосы у Хуаньюй сверкали чистотой, на них не было ни единой перхотиночки – значит, на прошлой неделе Му Дафу ей голову мыл. К ушкам дочери, как внутри, так и снаружи, она также придраться не могла – это означало, что Му Дафу следил за тем, чтобы дочь умывалась тщательно. Ногти Хуаньюй как на руках, так и на ногах были не только коротко острижены, но еще и тщательно отполированы – посмотрев на них, Жань Дундун сразу поняла, что и к этому приложил руку сам Му Дафу. В первые годы совместной жизни такого рода заботу он проявлял и о ней самой. На указательном и среднем пальчиках правой руки Хуаньюй виднелось несколько впитавшихся под кожу пятнышек от чернил – это говорило о том, что домашние задания она выполняла каждый день. Из всего увиденного следовало, что Му Дафу прекрасно позаботился о Хуаньюй. Осталось лишь проверить, что у нее было с настроением.

– Ты любишь маму? – спросила Жань Дундун.

– Люблю, – ответила Хуаньюй.

С этими словами девчушка громко чмокнула ее в щеку, да так сладко, что Жань Дундун растаяла. Хуаньюй обладала совершенно ангельской внешностью и выглядела кристально чистой, как небо после дождя.

– На прошлой неделе папа тебя ругал?

– Папа не умеет на меня ругаться.

– Хуаньюй любит папу?

– Любит.

– А папа любит маму?

– Любит.

– А ты откуда знаешь?

– Папа каждый день оставляет тебе еду, выбирает самое вкусное и побольше. Когда ты дома, он съедает по две порции, а когда ты на работе, никогда не берет добавки.

– Ты ж моя умница.

Она крепко прижала дочь к себе. Поначалу ей казалось, что она обнимает только Хуаньюй, но потом у нее возникло ощущение, что вместе с дочерью она также обнимает и Му Дафу, вся их семья была крепко-накрепко перевязана веревочкой, словно цзунцзы[7]. Налетевший вдруг порыв ветра словно зарядил ее на новые свершения, он же хлесткими ударами взбудоражил висевшее на балконе белье.

И тут ее взгляд упал на маленькую дырочку на трусах Му Дафу. Чем дольше она на нее смотрела, тем больше она ей казалась; наконец эта дырка разрослась до таких размеров, что от стыда ей захотелось в нее же и провалиться. Осознав, что плохо справляется с обязанностями жены, она тут же вынула мобильник и оформила анонимный онлайн-заказ на пять трусов известного бренда, который должны были доставить прямо на работу мужу. И тут же мозолившая глаза дырка стала понемногу уменьшаться, пока наконец не стала практически незаметной.

Дней через пять, когда Му Дафу вместе с Хуаньюй вернулись вечером домой, они увидели, что на столе их ждал только что с пылу с жару приготовленный ужин. На зов дочери из кухни вышла Жань Дундун собственной персоной. Му Дафу тут же спросил ее:

– Почему так рано вернулась?

– Непредвиденная ситуация, – откликнулась она.

Мельком взглянув на нее, Му Дафу заметил, что на ней совсем нет лица, и тотчас понял: стряслось что-то нехорошее. Однако углубляться в расспросы он не решился, чтобы, не дай бог, не испортить настроение перед ужином. Поэтому за столом он проявлял крайнюю деликатность и говорил только на темы, связанные с Хуаньюй, изо всех сил стараясь создать радостную и счастливую атмосферу. После ужина он помыл посуду, она подтерла пол, он пошел помогать Хуаньюй с уроками, она запустила стиральную машину. Они действовали как хорошо отлаженный механизм, словно вернулись к той жизни, когда Жань Дундун еще не была так сильно загружена на работе. Однако, когда Хуаньюй уснула и они отправились в спальню, он заметил, как она тайком приняла несколько гранул успокоительного.

– Да что в конце концов случилось? – не выдержал он.

Она притворилась, что не услышала, а может, и правда не услышала. Он забеспокоился и переспросил снова.

– Все равно ты ничего не сможешь изменить, к чему интересоваться?

– А может все-таки смогу?

– Сюй Шаньчуань отказался от показаний. Ты можешь заставить его изменить это решение?

– Нет.

– Замначальника управления Ван временно отстраняет меня от дела. Ты можешь сделать так, чтобы он аннулировал это решение?

– Нет.

– Из-за недостатка доказательств Сюй Шаньчуаня завтра выпустят из-под ареста. А это предотвратить ты можешь?

– Нет.

– А что это ты такой бездарный?

Му Дафу понимал, что сказанное относилось не к нему, а к ней самой, словно разговаривала она не с ним, а сама с собой.

– Представь, что твоя рыба, которая уже лежала на разделочной доске, вдруг взяла и ускользнула в канализацию, или как будто ты вскарабкался до середины горы и вдруг тебя столкнули вниз, или, чтобы было уж совсем понятно, как будто, занимаясь любовью, я бы взяла и оттолкнула тебя, понравилось бы тебе такое?

– А разве не так ты сделала в отеле «Ланьху»?

– Я не прошу приводить аналогий, а просто спрашиваю, тебе бы такое понравилось?

– И да, и нет, – ответил он. – С одной стороны, конечно, жаль, что негодяй ушел от ответственности, а с другой – ты хотя бы немножко займешься здоровьем и как следует отдохнешь.

– В нашей работе, пока убийца не пойман, невозможно спать спокойно, это все равно как если бы у тебя осталась недописанная статья или у кошки – не пойманная мышь.

– Каким образом Сюй Шаньчуаню удалось соскочить с крючка?

Она застыла на месте, размышляя, стоит ли ему об этом рассказывать. Смерив его взглядом, она наконец сказала:

– Сюй Шаньчуань заявил, что во время допроса я использовала непозволительные методы, а еще предъявила ему ложную улику с целью выманить нужные показания.

– Это действительно так?

– Чтобы докопаться до правды, иногда приходится прибегать к определенным методам.

Он вдруг забеспокоился и спросил:

– И к каким методам ты прибегала? Тебя из-за этого не уволят?

– Я всего-то показала ему кружевные трусы.

– Трусы? – на автомате повторил он.

В этот момент она подумала, что он наверняка уже получил трусы, которые она заказала для него в интернет-магазине, однако он про это молчал.

– Неужели трусы могут стать ложной уликой? – спросил он, понимая, что своим вопросом создавал определенную игру слов.

– Если бы я их не предъявила, то Сюй Шаньчуань не признался бы в изнасиловании.

Разговаривая об этих трусах, Му Дафу действительно подумал о тех пяти парах трусов, что были получены им вчера в четыре часа после полудни. «Кто же их все-таки купил? Неужели Жань Дундун? Маловероятно, ведь она уже лет пять ничего не покупает мне из одежды, к тому же, если бы она их и купила, то уж точно не послала бы на работу. Может, это сделала Бай Чжэнь? Вполне в ее духе, но не могу же я об этом спросить напрямую: вдруг это все-таки не она – потом стыда не оберешься».

Заметив, что он о чем-то задумался, Жань Дундун спросила:

– О чем ты думаешь?

Он тут же собрался с мыслями – к счастью, пока он уходил в себя, у него родился один вопрос, за который он тут же и ухватился.

– А как ты узнала, какого цвета и фасона трусы предпочитает Ся Бинцин? Ты же не покупала ей трусы?

«Как умело задан вопрос, – подумала она. – Столько лет, проведенных в моей компании, не прошли даром. Похоже, он понимает, как выстроить разговор, чтобы выяснить необходимое. Однако я бы не сказала, что он сильно жаждет услышать ответ, – ему просто неловко или безразлично? – Она наблюдала за его реакцией. – Нет, похоже, он уже и забыл, про что спрашивал».

– Фасон и цвет мне подсказала мать Ся Бинцин, ведь это она обычно решала, что носить ее дочери. Более того, в день собеседования Ся Бинцин, вернувшись домой, сама постирала свои трусы, чего раньше никогда не случалось, собственно, поэтому те трусы и запомнились ее матери. Если вы хотите сохранить что-либо в тайне, то лучше всего не нарывайтесь, иначе рано или поздно вас все равно разоблачат.

В последней фразе он услышал подтекст, но конкретного намека не понял. В настоящий момент его тревожило, что ее неожиданно отстранили от дела, это было равносильно тому, как в самый разгар соревнования судья вдруг бы взял и объявил тайм-аут. И как ей удалось это проглотить? Произошедшее наверняка потребует выхода эмоций, вопрос состоял только в том, когда, где и при каких обстоятельствах это произойдет. Подумав об этом, он тут же поднял кверху большой палец и трижды произнес «круто». Он понимал, что похвала в таких ситуациях может быть не менее целебной, чем лекарство. Однако это не подействовало, она уже почувствовала, что его похвала была скорее дежурной, а не исходила от сердца.

32

Когда она проснулась, было уже десять, в доме царила звенящая пустота, все ушли по своим делам: кто – на учебу, кто – на работу. Несмотря на то что окна закрывали шторы, все равно за ними угадывалось яркое солнце: точно такая же картина предстает взору, когда солнце падает на другую сторону горы, – свет его столь ярок, что тепло ощущается даже на расстоянии. На потолке высветилось несколько крошечных трещин, по кромке круглого плафона тянулась прерывистая коричневая полоса – скорее всего, следы от пыли и мелких насекомых. Заметь она такое раньше, тут же вскочила бы и принялась наводить чистоту, но конкретно в данный момент ей не хотелось даже шевелиться – лежала бы так и лежала. Вчера вечером благодаря лекарству ей удалось погрузиться в сон, причем настолько глубокий, что она до сих пор чувствовала тяжесть в голове, словно на нее надели десятикилограммовый шлем. С тех пор как она взялась за раскрытие дела под названием «Большая яма», она впервые проспала до десяти часов. На первый взгляд казалось, что она наконец-то полноценно отдохнула, но на самом деле ее голову словно стянули обручем – долгий сон не только не принес облегчения, но наоборот, напряг каждую мышцу тела и каждую клеточку ее мозга. Раньше, переступая порог, она заставляла себя не думать о работе, и пускай это было нелегко, в целом она все же могла гарантировать, что, лежа в кровати, выбросит дела из мыслей. Однако сейчас кровать напоминала зарядное устройство, которое беспрерывно подпитывало ее, до отказа заполняя разум всякого рода касающейся дела информацией.

В обед, когда Му Дафу вернулся домой с двумя порциями еды из университетской столовой, она все еще не поднималась. Му Дафу окликнул ее, причем трижды, но она так и не отозвалась, тогда он спросил, что ее беспокоит. Она лежала с закрытыми глазами, делая вид, что крепко спит. Он потрогал ей лоб – температура нормальная. Тогда он сказал, что, если она хочет поспать еще, пусть спит, а он пошел обедать. Она по-прежнему никак не реагировала, хотя казалось, что она злится, причем по большей части из-за того, что ее отстранили от ведения дела. Он вышел из спальни, намеренно не прикрыл дверь и, усевшись за стол в одиночестве, принялся обедать. Ел он шумно, полагая, что таким образом пробудит у нее аппетит. Ему было невдомек, что его жуткое чавканье вызовет у нее совершенно обратную реакцию и покажется просто невыносимым. Она поднялась с кровати, с шумом захлопнула дверь и улеглась заново – неприятные звуки сразу заглохли. Он же, услышав, как треснула дверь, тут же потерял аппетит. И хотя он прекратил чавкать, аппетит к нему так и не вернулся, как будто только лишившись аппетита, он мог проникнуться к ней должным участием и разделить ее печали. Причем так было всегда – если он ел, а она – нет, ему казалось, что он ест больше, чем надо. В какой-то момент он прекратил есть и пошел работать в кабинет голодным. Наказав себя подобным способом, он сумел избавиться от тревоги, а заодно вызвать симпатию с ее стороны. Впрочем, он тут же понял, что все это не более чем самоутешение; вряд ли это и впрямь могло поднять ей настроение. Ведь она не знала, что его аппетит пропал из-за нее, – в ее понимании он плевать хотел на то, что она лежит голодная, – мало того, еще и жрал, чавкая от удовольствия.

Тогда он снова зашел в спальню и улегся рядом, притворяясь, что хочет вздремнуть. Такой трюк он решил проделать для того, чтобы наладить с ней общение, – точно так же взрослые садятся на корточки перед ребенком, чтобы быть с ним на одной высоте. Это и правда помогло, она открыла глаза и спросила, верит ли он в интуицию. Четкого ответа на этот вопрос у него не было, однако ему следовало ответить «Yes», поскольку только такой ответ годился, чтобы продемонстрировать беспрекословную поддержку и то, что он всегда будет на ее стороне. В душе у нее промелькнула искорка радости, словно во время драки к ней вдруг из ниоткуда подоспел помощник. Вот бы такое ощущение сохранилось как можно дольше!..

Она произнесла:

– Совершенно очевидно, что Сюй Шаньчуань – насильник, тем не менее его пришлось отпустить.

У Му Дафу отлегло от сердца: он понял, что она мучается из-за своего дела, а вовсе не из-за подозрений на его счет. Он мысленно издал вздох облегчения, как будто ему неожиданно прочистили кровеносные сосуды. Однако облегчение наступило лишь у него; ее же по-прежнему тяготил груз, поэтому от него требовалась срочная реакция.

И тогда он сказал:

– Пусть его и отпустили, но ты можешь представить новые доказательства и схватить его снова, это все равно что игра в кошки-мышки.

Ей эта мысль показалась здравой, но вот незадача – где же добыть новые доказательства? В этом состояла основная проблема. Собственно, в этом же состояла и причина того, что ей совершенно не хотелось вставать с кровати. Сколько раз она говорила себе, что встанет сразу, как только придумает ответ, но ответ ускользал от нее, словно линия горизонта.

Она молчала, размышляла, корила себя, принижала, досадовала, сопротивлялась… В сотый или даже тысячный раз загоняла себя в угол в надежде найти новую улику и ухватиться за нее как за спасительную соломинку. Но, к большому несчастью, на этот раз такой соломинкой для нее послужила не новая улика против Сюй Шаньчуаня, а та самая дырка, которую она заметила на его трусах. Та попала в поле ее зрения совершенно случайно, но Жань Дундун тут же сосредоточила на ней все свое внимание, будто только что сама прожгла ее своим взглядом, да так, что он даже почувствовал жжение.

Она вдруг резко села и так же неожиданно, словно вынырнув из-за угла, спросила:

– Ты ведь недавно получил трусы?

– Да, получил, – стесняясь, промямлил он.

– Почему тогда их не надеваешь? Почему ходишь в дырявых, будто я тут совсем тебя запустила?

– Мои трусы все равно никто не видит, кроме тебя.

– Где они?

– Запер на работе в столе, мне прислали их анонимно, поэтому я не решился их надевать, подумал, что это какие-нибудь мошенники.

Она в ответ холодно усмехнулась:

– Хотелось бы знать, о ком ты подумал в первую очередь, когда их получил.

– О тебе, но скорее, это было похоже на мошенников.

– И снова ты врешь. Если бы сначала ты подумал обо мне, то тогда спросил бы, если не напрямую, то как-нибудь еще, однако ты не сказал ни слова, будто хранил страшную тайну и до смерти боялся, что я узнаю о ней.

– Я боялся, что их отправила не ты, вышло бы неудобно.

– Не знаю, про кого ты там подумал сначала, но совершенно точно, что не обо мне. Это была моя первая проверка, и, поздравляю, ты ее не прошел.

Договорив эту фразу, она вдруг опешила. Ведь когда она подбирала ему трусы, то все ее думы были о том, как угодить мужу, помнится, она даже мысленно представила, как он обрадуется, получив такой презент. Теперь же для нее стало сюрпризом, что на подсознательном уровне она хотела устроить ему испытание, иначе зачем было отправлять эту покупку анонимно? Почему она не оформила доставку на домашний адрес? Почему никак не предупредила его? Оказывается, она тоже не могла понять себя, она сама себя обманывала!

«Я и в самом деле не ожидал, что трусы может купить она, – размышлял Му Дафу, – но как это доказывает, что я ее не люблю? Если бы я ее не любил, то наверняка бы не беспокоился, что она не встает с кровати, и не терял бы из-за нее аппетит». Весь этот поток мыслей уже готов был вырваться наружу, но, к счастью, рассудок взял верх над эмоциями.

– Му Дафу, – проговорила она, – ты не можешь стать Джеком из «Титаника» или Жоржем из фильма «Любовь», потому что ты вообще не любишь меня.

– А ты меня любишь? – спросил он.

Она вдруг не нашлась с ответом, потому как никогда об этом не думала, он же спросил ее об этом впервые.

33

«Люблю ли я его? – задумалась она. – Боюсь, чтобы полно ответить на этот вопрос, хорошо бы применить его к трем отрезкам нашей совместной жизни. Первый отрезок я бы назвала „жвачкой“, второй – „коктейлем“, а третий – „режимом полета“».

При чем тут «жвачка»? На это название Жань Дундун вдохновили слова няни, которая работала в доме у Сюй Шаньчуаня и как-то обмолвилась, что «супруги липли друг к другу, как жвачка». Жань Дундун показалось, что такое сравнение в полной мере подходит и для описания ее отношений с Му Дафу в период влюбленности. В то время работа изматывала ее в основном лишь физически, но как бы она ни утомлялась, стоило ей только очутиться в его объятиях, как от усталости не оставалось и следа, как будто он был ее зарядным устройством или женьшеневой пастилкой. Она обожала Му Дафу за его талант и могла просто сидеть рядышком и следить, как он работает, иной раз она наблюдала за ним по два часа. Он строчил что-то свое, она на него смотрела, и они нисколечко не мешали друг другу. Она любовалась его черными, густыми, длинными волосами с пробором посередине, они были настолько длинные, что закрывали даже уши, прямо как у какого-нибудь дирижера, рок-музыканта или футболиста. Она любовалась его прямым высоким носом с аккуратным кончиком, словно то была гора, на которую ей хотелось взобраться. Она любовалась его глазами: пусть и небольшие, они излучали какой-то особый свет, так что казались бездонными. Но больше всего ей нравился его подбородок и особенно – окладистая бородка, иногда ей даже хотелось пересчитать, сколько в ней волосков.

Терпеливо рассматривая его, она ждала лишь одного: чтобы он поднял голову и поманил ее к себе. Закончив писать нечто эффектное, он звал ее, усаживал на колени и читал свежий отрывок вслух, словно разделял с ней только что с пылу с жару снятый с жаровни кусок стейка. И пускай ей не все было понятно, ей нравились его голос, запах, колени и все остальное, ей казалось, что она завладела самым лучшим мужчиной в мире, и в этом смысле она напоминала восседающего на денежной куче скрягу, или забравшуюся в чан с рисом мышь, или провалившегося в руины археолога.

Жань Дундун была у своих родителей единственным ребенком, в этом отношении их семья напоминала семью Ся Бинцин. Ее отец работал штатным журналистом, мать – бухгалтером в типографии, они тряслись над ней, как над цветочком, оберегая от всяческих напастей, будь то яркое солнце, дождь, мороз или физический труд. Они покупали ей все, что она хотела, любую еду или одежду, и никогда ни в чем не отказывали. Ей нравились детективы, и они скупили все детективы, какие только имелись в магазине. Ей нравились игрушечные пистолеты, и они скупили для нее и все пистолеты. Ей нравилось играть в суперполицейского, и они изображали негодяев. Едва она нажимала на курок пистолета, как они тут же притворялись убитыми и валились замертво, где бы ни находились и чем бы в это время ни занимались, причем подыгрывали ей оба родителя. Отец, Жань Бумо, иногда падал прямо за письменным столом, а иногда – перед телевизором. Мать, Линь Чуньхуа, – то у стиральной машинки, то посреди кухни. Когда же они, как в кино, начинали шевелиться, она заливалась раскатистым смехом, который звенел в каждом углу квартиры. Она смеялась настолько заразительно, что родители не могли удержаться и хохотали вместе с ней. Она первая садилась за обеденный стол, первая заходила в лифт, первая забиралась в машину – так что дома она всегда была персоной номер один.

Но после знакомства с Му Дафу ситуация незаметно начала меняться. Помнится, впервые оказавшись с ним в ресторане, она, как и дома, первой прикоснулась к еде, но вдруг ее словно ошпарило, и она отложила палочки. Она осознала, что в ее поведении есть что-то неправильное, – сперва следовало дождаться, когда он тоже сядет за стол и возьмет палочки, – и только тогда приступить к еде. Это новое ощущение стало для нее настоящим потрясением, оно было сродни ядерному взрыву в ее голове, она даже задалась вопросом, почему раньше не испытывала ничего подобного? Будь то посиделки с коллегами или руководством или даже свидания с двумя бывшими ухажерами, она никогда не обращала на это никакого внимания, ничего подобного в ее мыслях даже не мелькало. Вот тогда она и поняла, что влюбилась. В ее мозгу словно произошло автообновление, и с тех пор что бы она ни делала, она думала о нем. Покупая что-то из одежды себе, она прикупала что-нибудь и для него, пробуя что-то вкусненькое сама, она припасала кусочек и для него и приносила ему, даже если уже была ночь. Прежде чем усесться в машину, она сперва усаживала его. Такого рода понимание она перенесла и на свое отношение к родителям, их она также стала усаживать в машину первыми, да и в целом все это повлияло на ее поведение с людьми – теперь вместо того, чтобы в тот же лифт войти первой, она уступала это право другим. Бывает, слышишь некоторые фразы по тысяче раз, но не воспринимаешь их разумом: видишь некоторых людей по сто раз, но не замечаешь их. Однако стоит тебе по-настоящему влюбиться, как ты тотчас начинаешь меняться.

Как-то вечером Жань Дундун собрала в охапку все свои игрушечные пистолетики, пришла к Му Дафу в общагу и потребовала, чтобы он в нее пострелял. Он с шумом нажимал на курки, а она как подкошенная валилась на пол. Она падала после каждого выстрела, и только когда он сделал выстрелов десять, залилась слезами и осталась лежать на полу. Она думала о своих родителях, которым так же раз за разом приходилось валиться на пол, они делали так, наверное, пятьсот или даже тысячу раз. Чтобы позабавить любимое дитя, они притворялись убитыми с тех пор, как ей исполнилось лет пять, и продолжали, пока ей не исполнилось двенадцать, после чего она этой игрой наконец пресытилась.

Теперь ей захотелось вроде как компенсировать свое поведение или, лучше сказать, отблагодарить родителей за все их падения, но при этом право стрелять в нее она предоставила не им, а Му Дафу. Нельзя сказать, что ей это было приятно, но то была ее личная инициатива, тем самым она вроде как намекала, что умирала только ради него. В тот момент она наконец признала, что повзрослела, и это ощущение зрелости ей подарили не родители, не знакомые, а любовь.

С тех пор она поняла, что значит настоящая забота. Всякий раз, когда у нее выдавалось дежурство, она брала на работу чайник, какие-нибудь закуски с фруктами, и пока он развлекал ее бесконечными разговорами, она неожиданно передавала ему через окно то чай, то какой-нибудь фруктик, то еще какое-нибудь лакомство, не забывая подкармливать своими сладкими поцелуями. В тот раз, когда он больше часа прождал ее на пороге ресторана, она вместо того, чтобы просто позвать его, незаметно проскользнула через тот же черный вход и, притворившись, что сильно опоздала, ринулась к нему навстречу. Когда он вынул из-за спины букет полевых цветов, она выразила полное восхищение, надеясь, что его долгое ожидание будет вознаграждено. Надо сказать, что до знакомства с ним она даже не представляла, что на такое способна.

Второй отрезок своих любовных отношений с Му Дафу она назвала «коктейлем», потому как с момента беременности и вплоть до того, как их дочери исполнилось три года, все ее чувства распределились между ним и Хуаньюй. Не прошло и двух месяцев после свадьбы, как он чуть ли не официально объявил, что хочет ребенка. Сама она на тот момент все еще пребывала в некоторой эйфории, свойственной новобрачным, ей казалось, что они недостаточно насладились друг другом, к тому же психологически она была еще не готова к материнству. Однако его умоляющее лицо заставило ее согласиться без лишних слов.

Беременность ее изменила, теперь она уже не могла направлять свою любовь лишь на него одного; зародившаяся в ней жизнь также требовала любви, и в конце концов эта любовь едва ли не целиком перенеслась на Хуаньюй. Тем не менее ей по-прежнему казалось, что ее любовь к мужу ни капельки не уменьшилась, а лишь приняла другую форму – теперь она любила его из-за любви к Хуаньюй. Свою любовь к Му Дафу она рассматривала как способность преодолевать все трудности, связанные с тошнотой, обвисшей грудью, потерей формы, запорами, изжогой, общей слабостью, вспыльчивостью, эмоциональной неустойчивостью, родовыми схватками и т. п. Так она усилила значение любви и расширила ее содержание до такой степени, что стала игнорировать свое материнство. Когда дочь родилась, Жань Дундун охватило чувство выполненного долга, которое оказалось намного сильнее материнского инстинкта, другими словами, ее любовь к мужу стояла выше материнской любви.

Но с течением времени материнская любовь стала брать верх, Жань Дундун даже переживала, что ее чувства к Му Дафу охладели. К счастью, он обожал дочь еще сильнее, чем она, – чтобы целовать дочурку в ее пухлые щечки, он брился по полдня, переживая, как бы только не поколоть ее нежную кожицу. Частенько они все трое валялись на диване или на кровати, только успевая чмокать друг друга, – сперва они по очереди целовали дочурку, после чего сливались в поцелуе сами. Этих совместных поцелуев хватало в самый раз, чтобы приятно скоротать время и восполнить недостающие эмоции, они не нарушали их семейной идиллии и душевного равновесия. Когда Хуаньюй тоже научилась целоваться, они стали играть в «доминошные поцелуи» – это когда сначала он целовал дочь, потом дочь целовала ее, а она целовала его или наоборот – сначала дочь целовала его, он целовал Жань Дундун, а она целовала дочь. В то время их любовь напоминала коктейль из смеси материнской, отцовской и супружеской любви, которые как следует встряхнули в шейкере, после чего ингредиенты слились воедино.

Третий отрезок Жань Дундун определила как «режим полета». Он начался с момента, когда Хуаньюй исполнилось шесть лет, и длился по сей день. Она практически забыла о любви, все равно что переключила телефон в «режим полета» – телефон вроде бы и работал, но сигнала уже не наблюдалось. Всякий раз, прежде чем подключиться к сигналу, ему требовалось подать своего рода заявку, после чего она, в зависимости от настроения, отклоняла ее либо принимала. Иногда ему приходилось подавать такие заявки раз по пять, что оказалось намного сложнее, чем подать заявку на грант.

Сначала она отказывала ему в поцелуях, ссылаясь на то, что от него воняет чесноком, потом – в объятиях, ссылаясь на то, что от него разит алкоголем, ну а потом – и в постельных делах, ссылаясь на занятость и усталость. В кровати они отодвигались друг от друга все дальше, словно их разделяло целое море. Если даже зимой он прижимался к ней, пытаясь обнять, она жаловалась, что ей жарко, это при том, что в комнате было всего градусов десять.

Она даже заподозрила себя во фригидности, но, не желая этого признавать, списала свою холодность на то, что это он утратил всякую привлекательность. Его голос уж не был столь манящим, как раньше, запах его тела не возбуждал, да и шутки стали не смешными. Ее больше не волновали его исследования или статьи, у нее не находилось ни времени, ни желания слушать удачные пассажи из его текстов. На работе она целиком растворялась в делах, дома – в дочери, а по праздникам и выходным навещала родителей. К нему она все больше проявляла обычную терпимость, другими словами, он становился ей безразличен. Ей стали безразличны его комплименты, равно как и его критика, хотя было время, когда она внимала каждому его слову, обращала внимание на паузы, которые он делал, на акценты и интонацию. В ее глазах он из единственного в мире уникального мужчины превратился в обычного шаблонного мужика. Теперь перед ней был просто «муж», а не «Он», она не видела, чем он отличается от остальных, словно все мужчины в этом мире были одинаковыми.

Но, похоже, проблема заключалась не в нем, а в том, что она утратила к нему влечение, точно так же ослабевает сигнал телефона или устаревают какие-то функции, и теперь она даже сомневалась, что когда-то и вправду любила его. Покупая ему одежду, она уже не была столь взыскательна, как раньше, а брала первое, что попадется. Она делала это всего лишь для галочки, никакого внутреннего посыла, как раньше, у нее не возникало, ну а потом ей стало лень делать это даже для галочки. Раньше, когда он уезжал в командировку, она непременно интересовалась, на чем он поедет, каким рейсом, по каким делам, в каком отеле остановится, какого числа вернется, нужно ли его встречать. Сейчас же она смотрела на все это сквозь пальцы, и даже его сообщения типа «добрался благополучно» ей казались настолько излишними, что иной раз она забывала на них отвечать. Раньше если в девять вечера его все еще не было дома, она места себе не находила, у нее все валилось из рук; сейчас же, даже если он задерживался до утра, она обходилась дежурным звонком, а иногда и вовсе не утруждалась позвонить. Эти телефонные звонки были призваны показать, что она все еще заботится о нем, однако никакого тепла и участия в этой заботе уже не чувствовалось.

«Может быть, я его разлюбила?»

34

Она сообщила о своем желании развестись родителям. Жань Бумо это настолько поразило, что он спустил очки на кончик носа и поверх них уставился на дочь. Не веря, что перед ним собственное дитя, а не какой-нибудь клон, он смотрел на нее минуты две, прежде чем наконец спросил: «Почему?» Поскольку он был из среды журналистов, то его всегда интересовали ответы на пять так называемых W-вопросов: when (когда?), where (где?), what (что?), why (почему?) и who (кто?). Он донимал ее этими вопросами с детства и по сей день, поэтому сейчас, услышав от отца его «почему?», она тут же жутко захотела по малой нужде и вообще пожалела о том, что завела разговор на эту тему.

Правду говорят: чего больше всего боишься, то и случается, – ее мать Линь Чуньхуа тоже встряла со своим «почему?». Эти два нацеленных на нее «почему» словно запустили в ее организме спусковой механизм, и она еле сдерживалась, чтобы немедленно, как в детстве, не броситься в туалет. Но она понимала, что скрыться от этой проблемы ей все равно не удастся, вызов следовало встретить во всеоружии.

– Даже не знаю, просто разлюбила его, – ответила она.

– Как это – разлюбила? – в один голос спросили Жань Бумо и Линь Чуньхуа. Похоже, впервые они хоть в чем-то проявили солидарность.

– Вот так, взяла и разлюбила, к чему все эти вопросы? – не выдержала она.

– Лучше бы радовалась тому, что имеешь. Мне скоро уже семьдесят, что такое ответственность, я понимаю, а вот что такое любовь – до сих пор не знаю.

С этими словами Жань Бумо поднялся с дивана и принялся мерить шагами гостиную. Его обуяло такое волнение, что казалось, разводиться собралась не она, а он сам.

– Задумала разводиться – разводись, не будь как твоя мать, которая всю жизнь прожила без любви.

Линь Чуньхуа выключила телевизор и уставилась на мужа.

– Зачем вы тогда женились, если не любили друг друга? – поинтересовалась Жань Дундун.

– Да не слушай ты его, он уже забыл, как опускался на колено, когда просил моей руки. Если не любил, зачем тогда дарил розы? А кто приставал ко мне в кино с просьбой выйти за него? – напомнила Линь Чуньхуа.

– Все это ложь! – отрезала Жань Дундун.

– Он стал гнушаться меня, когда я потолстела, теперь все во мне его не устраивает, сам храпит – стены сотрясаются, при этом жалуется, что это я ему спать не даю. Всю жизнь меня укорял: то недостаточно женственная, то недостаточно красивая, то недостаточно образованная, то кожа грубая. Нет чтобы в зеркало посмотреть или на свои фото – вылитый Чжу Бацзе[8], который жалуется на жену-уродину…

После такого «артобстрела» со стороны Линь Чуньхуа бороздивший просторы гостиной Жань Бумо с шумом плюхнулся на диван, взял газету и снова напялил на себя очки. Дождавшись, пока грудь Линь Чуньхуа перестанет ходить ходуном, Жань Бумо поднял голову и спросил:

– Закончила?

Линь Чуньхуа промолчала, губы ее дрожали – она явно хотела что-то добавить, но изо всех сил сдерживалась. Все как обычно: едва разговор достигал кульминации, как она тут же закрывала рот. И пускай ее упреки сыпались на Жань Бумо один за другим, словно серия петард, при тщательном анализе оказывалось, что все это не более чем вода, ни дать ни взять – припев из песенки «Удалец»: «Хэй-я, и-я, хэй-хэй-хэй-хэй-и-я». Ничего шокирующего и травмирующего она не говорила, к примеру, про любовниц Жань Бумо не упоминала никогда. Даже Жань Дундун поняла, что мать что-то скрывает. Мало того что Линь Чуньхуа пыталась сберечь репутацию Жань Бумо, прежде всего она боялась задеть чувства Жань Дундун. И пускай дочь уже выросла, обзавелась семьей, ребенком и вот-вот должна была развестись – а значит, ранить собственную дочь, – Линь Чуньхуа по-прежнему боялась травмировать свою кровиночку.

– Ты же видишь, сколько лет я терплю твоего отца? Еще Лао-цзы[9] учил нас проявлять снисходительность. Не стоит разводиться из-за каких-то ссор, нет таких супругов, которые бы не ссорились.

– А мы и не ссоримся.

– Раз не ссоритесь, к чему разводиться? Тебя же люди на смех поднимут, ведь у твоего мужа есть все – и внешность, и образование, и талант, и прекрасный доход, – чем он тебе не угодил? Я так горжусь, что мой зять – доктор наук! Как можно взять и избавиться от него, словно от старых туфель?

– Чувства остыли, к чему себя мучить?

– То есть для тебя чувства важнее, чем семья? А о чувствах Хуаньюй ты подумала? Да если бы мы в свое время не боялись огорчить тебя, то уже давно бы развелись, – пытался вразумить дочь Жань Бумо.

– Только не нужно сравнивать себя и меня, мы совсем разные. Если вам по душе вечно сглаживать острые углы, то мне – нет.

– Ну, тогда разводись, твоя мать больше всего в жизни жалеет о том, что не развелась.

Один был против ее решения, другой – за, так что никакого вразумительного совета от родителей она не получила, хотя, в сущности, она его от них и не ждала, ей просто нужно было поставить их в известность, чтобы потом у них не отпала челюсть.

На следующий день она связалась с адвокатом Чжуном и попросила его поговорить с Му Дафу о разделе имущества и других формальностях. Му Дафу от разговора с адвокатом Чжуном отказался. Он сидел напротив, словно немой, и как бы тот ни старался, Му Дафу так и не открыл рта, ни дать ни взять – глухая стена, в результате адвокату Чжуну пришлось откланяться. На третий день, уложив Хуаньюй спать, они встретились в кабинете для беседы.

– Мы ведь делим одну постель, – начал он, – неужели мы не в состоянии поговорить о чем-то напрямую? К чему присылать адвоката?

– Ты тоже можешь прислать адвоката.

– Лучше все решить лично. Мы сами обустраивали нашу любовь, и разводиться тоже должны сами. Есть в жизни дела, которые не перекладываются на других, я имею в виду поспать, сходить в туалет, совершить убийство, посеять смуту.

– То есть если мы решим это лично, то на развод ты согласишься?

– А можно все-таки не соглашаться? За все эти годы я и так тебе никогда ни в чем не отказывал.

– Так и знала, что ты начнешь меня отговаривать. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

– А если стану отговаривать, ты поменяешь решение?

– Нет.

– К чему вообще устраивать всю эту тягомотину? Я же слишком хорошо тебя знаю.

– Надо же, какой покладистый, наверняка уже есть запасной вариант?

– Спасибо за заботу, такому, как я, не составит труда найти замену.

– Что ж, тогда с кем останется дочь?

– У тебя все равно нет времени, будет лучше, если со мной.

– Не согласна.

– Хорошо, пусть остается с тобой.

– Ты так запросто отказываешься? Неужели ты совсем ее не любишь?

Ему словно безжалостно вонзили нож в сердце, но, несмотря на боль и обиду, он не стал препираться, а лишь покачал головой. С тех пор как Сюй Шаньчуань отказался от своих показаний и замначальника Ван отстранил Жань Дундун от дела, Му Дафу постоянно переживал, что она утратит над собой контроль и выкинет что-нибудь эдакое. Это могло быть все что угодно, но он никак не ожидал, что она предложит развестись. Вполне возможно, что развод являлся лишь поводом, а подсознательно это был элементарный выплеск эмоций. Ей требовалось выплеснуть эмоции, и при этом ее совершенно не заботили чувства дочери и мужа. Для него это был мощный удар, но она этого не осознавала, казалось, что только причиняя ему зло, она сама может испытать облегчение. Это напоминало извращенную форму кокетства – в душе она его вроде как и любила, но на словах говорила обратное, умом вроде как и понимала, что он хороший, но на словах обвиняла во всех грехах. Он это чувствовал, а потому молчал. Молчал, потому что не хотел устраивать спор вокруг дочери, боясь, что чем больше они будут муссировать эту тему, тем сильнее будет страдать их дочь, а меньше всего ему хотелось, чтобы при разводе та превратилась в козырную карту.

По его молчанию она догадалась, что переборщила, ей даже стало стыдно, поэтому про себя она перед ним извинилась. Она хотела это сделать во всеуслышание, но вместо этого сказала совершенно другое:

– Что с имуществом, как будем делить его?

– Все, что у тебя на карте, можешь взять себе, мои сбережения пусть отойдут Хуаньюй, из двух квартир одну бы я забрал себе. Устраивает? – Он с надеждой смотрел на нее, ожидая, что она опомнится.

– Вообще-то другая квартира оформлена на Хуаньюй, – нарочно стала напирать она, желая увидеть его реакцию.

– Хорошо, тогда мне не нужно ничего. Ради тебя и Хуаньюй я готов отказаться от чего угодно.

– Если бы не развод, я бы и не узнала, какой ты щедрый.

«Мы прожили вместе десять с лишним лет, и ты этого не знала?» – подумал он, но вслух ничего не сказал. Внутри него росло разочарование, в то же самое время его охватила какая-то легкость после сброшенных пут. И все-таки ему сложно было поверить в происходящее.

– Ты можешь назвать причину развода? – спросил он.

Вместо ответа она передала ему два распечатанных листа с подробным анализом ее ощущений в разные периоды их отношений, таких как «жвачка», «коктейль» и «режим полета». Он дважды внимательно прочитал текст, после чего сказал:

– Все очень верно подмечено, но ты не учла, что на отношения также влияют время и физиология, причем избежать этого не в силах никто. Чем старше мы становимся и чем дольше живем друг с другом, тем сильнее притупляются наши чувства.

– Тогда считай, что я идеалистка, для меня важно стремиться к идеалу, а не довольствоваться тем, что есть. Для меня главное – любишь ли ты меня и люблю ли тебя я. Сейчас ответ на оба этих вопроса – отрицательный, поэтому никакой необходимости жить вместе я не вижу.

– Но такой супружеской жизни, о которой мечтаешь ты, не бывает.

– Уверена, что бывает, просто я еще не встретила такого человека.

Он едва не рассмеялся в ответ. Ему не терпелось прямо сейчас взять и уладить все формальности с разводом, но, понимая, что в последнее время жена жила на лекарствах и была явно на нервах, ему следовало дать ей время, чтобы остыть.

– Ты ведь говорила, что займешься разводом, когда раскроешь дело, к чему такая спешка?

Он вздрогнула, вспомнив, что и правда говорила такое.

– Мы пока просто составим соглашение.

– Тогда нужно добавить пункт, что разведемся мы только после того, как ты раскроешь дело.

На какую-то секунду она заколебалась, но лишь на секунду, потому как была уверена, что раскроет преступление в ближайшем будущем, пусть даже ее и отстранили.

Она села за ноутбук и принялась набирать черновик «Соглашения о разводе». Спустя час она его распечатала, он увидел пункт, по которому одна из квартир отходит к нему, то же самое касалось и половины их финансовых накоплений. «Я же не совсем эгоистка», – заметила она. «Мыслит она вполне здраво», – подумал он. Они по очереди поставили на документе подписи и скрепили их отпечатками пальцев. Действовали они совершенно хладнокровно, словно не происходило ничего особенного, можно было подумать, что этот контракт их вообще не касался.

Глава 5

Предлог

35

Сидя в машине, она видела, что все окна в загородном доме Сюй Шаньчуаня темные, ярким светом горели лишь два уличных фонаря перед железными воротами, их окружало облако мошкары, которое ближе к самым лампам сгущалось. На улице по-прежнему стояла невыносимая духота, Жань Дундун так хотелось опустить стекло, но, боясь быть обнаруженной, она оставила лишь маленькую щелку. С тех пор как Сюй Шаньчуань отказался от показаний и был отпущен на свободу, она все больше подозревала именно его.

На лобовое стекло упала капля дождя, за ней последовало еще несколько, в считаные секунды на машину обрушился целый шквал звонких ударов. От земли поднялась волна зноя, в которой смешались самые разные запахи, включая запах бетона, лака и растений. В приоткрытую щелку просочился дождь, а заодно – и струя приятной прохлады. Недавнее напряжение вдруг спало, настроение тотчас улучшилось – душа словно расправилась после долгого сна. Белевшие в свете фонарей косые струи дождя становились всю гуще и гуще, из-за этого сами фонари стали напоминать два массажных светящихся шарика.

Ворота заслонило водяной завесой, в ближайшее время дождь кончаться явно не собирался, однако она и не думала отступать: во-первых, было бы обидно, что какой-то пустяк перечеркнет все ее труды, а во-вторых, ей просто не хотелось возвращаться домой. Каждый день после работы она садилась в машину, под предлогом слежки дожидалась рассвета, после чего возвращалась домой и отсыпалась. Му Дафу к этому времени уже уходил – или по своим делам, или в университет. С тех пор как она подписала соглашение о разводе, ей больше не хотелось встречаться с мужем, эти встречи вызывали у нее такую же неприязнь, как встречи с классным руководителем в школе, или разговор с начальником на работе, или необходимость сидеть в первом ряду на собрании.

Ее взгляды тоже понемногу менялись: раньше она всегда мечтала побеждать, а сейчас мечтала о поражении, словно только поражение могло привести ее к успеху. Ей казалось: чем больше на ее долю выпадет трудностей, чем больше она пострадает физически и душевно, тем больше у нее будет шансов раскрыть преступление, словно победы мог удостоиться лишь проигравший, а счастья – лишь вконец измученный страдалец.

Пока она размышляла в таком ключе, душа ее наполнилась очередной порцией стойкости перед лицом испытаний. Эта стойкость была вполне себе ощутимой и напоминала подвешенный в груди мешок с песком, который образовался из-за неурядиц на работе, развала семьи и других проблем.

Дождь продолжал колотить по стеклу, и в какой-то момент она наконец проснулась. Оказывается, она уснула, причем глубоко. Это что-то новенькое! Скорее всего, ее состояние было связано с погодой. Но она тут же поняла, что виной тому кое-что поважнее, а именно потеря бдительности. Как же она могла потерять бдительность? Может, просто утомилась, а слежка оказалась всего лишь поводом? Она затруднялась ответить на этот вопрос.

Вдруг снаружи, заслонив все окно со стороны пассажирского сиденья, возникла фигура в дождевике. Она тотчас решила, что это какой-то злодей – насильник, грабитель, преследователь. Пока она прикидывала, как ей поступить, фигура подалась назад, и она увидела лицо. У нее вырвался вздох облегчения, и она открыла дверцу.

– Не напугал? – спросил Му Дафу, снимая дождевик и протискиваясь внутрь.

– Как ты узнал, что я здесь? – спросила она, быстро обдумывая, что сказать дальше.

– Я уже пятый день наблюдаю за тобой.

– Не может быть! Я же такая осторожная, как я могла тебя не заметить?

– Это называется думать о главном, забывая об остальном, другими словами, ты уже давно выработала привычку не замечать меня.

– И зачем ты за мной шпионишь?

– Ты уже какой вечер подряд не ночуешь дома, я же переживаю, вот и позвонил Шао Тяньвэю, чтобы узнать, где у тебя дежурство. Он сделал запрос Лин Фан, и та сказала, что ты здесь.

– И они не побоялись, что ты мне помешаешь?

– Очнись уже! От этого дела отказались, иначе мне бы никогда не сказали, где ты. Это ты считаешь, что раскрываешь преступление, а другим кажется, что ты просто ищешь, где бы от меня спрятаться. Вообще-то у нас дома большая кровать, но ты почему-то предпочитаешь ночевать в машине. Дошло уже до того, что все твои коллеги интересуются, не появилось ли у нас каких-то проблем.

– И что ты им сказал?

– Сказал, что в нашей семье мир и идиллия, а еще выдвинул три обязательных требования: первое – попросил поверить в твою интуицию – насколько я могу судить, в шестидесяти процентах случаев она не подводит; второе: попросил дать тебе еще немного времени, чтобы ты наконец поймала убийцу; третье: сказал, чтобы они поддержали тебя в раскрытии дела, потому что никакая другая работа тебя не интересует.

– Ты так точно оценил степень моей интуиции. Интересно, как бы ты оценил ее в отношении своих измен?

– Не стоит забывать, что в сорока процентах случаев интуиция тебя подводит, например, ты совершенно неправа, когда сомневаешься в моей верности; неправа, когда думаешь, что Хуаньюй не проявляет усердия к учебе; неправа, когда считаешь, что я не уважаю твоего отца; неправа, когда говоришь, что я давно мечтаю о разводе. Разумеется, иногда ты и права, например, напиваюсь я действительно для того, чтобы убежать от реальности, потому как уже не знаю, чем тебя порадовать; у меня и правда есть склонность к нарциссизму – когда я хвастаюсь перед друзьями, то просто пытаюсь повысить свою самооценку. А еще ты права, когда считаешь, что после ссор я притворяюсь спящим, права, когда думаешь, что мне приятно внимание других женщин, права, когда заподозрила, что я попросил мужа Бай Чжэнь, Хун Аньгэ, уладить конфликт, права, что, получив анонимную доставку трусов, я подумал не о тебе, а о другой, даже, возможно, права в том, что в мыслях я тебе изменял, хотя это все-таки спорный момент, потому как сам я не считаю изменой то, что в моей голове иногда возникают образы других женщин.

– То есть ты хочешь сказать, что все-таки имеется шестидесятипроцентная вероятность того, что человек, которого я выслеживаю, является убийцей?

– Согласно теории вероятности, это абсолютно возможно.

– Но шестьдесят процентов это все-таки не сто. Если бы ты жил на такой шикарной вилле, имел красавицу-жену и очаровательную дочурку, ты бы пошел на убийство?

– Я – нет, но за других ручаться нельзя, некоторым нравится поступать безрассудно…

– Ты намекаешь на мое отношение к браку? Что ты вдруг замолчал?

У него даже волосы на голове зашевелились – это было именно то, что он хотел, но не осмелился сказать. В то же время не желая признавать этого, он сказал:

– Ты снова строишь догадки.

– Если бы у тебя появилось секретное поручение, кому бы ты его дал?

– Тебе, – тут же выпалил он, думая, то она снова устроила ему какую-нибудь проверку.

– Женщина бы с таким делом не справилась.

– Смотря какое дело.

– Убийство.

– Но я на такое не способен.

– Просто представь.

Тогда, немного подумав, он сказал:

– Поручил бы кому-то из родственников.

– А почему?

– Тут должно быть доверие на генном уровне.

36

Она надела наушники, увеличила громкость, уменьшила скорость и в который уже раз принялась прослушивать запись всех телефонных разговоров Сюй Шаньчуаня, которые он вел на протяжении трех месяцев после того, как попал под наблюдение. Она прослушала все это не меньше десяти раз, но при этом ничего подозрительного не обнаружила. Он либо говорил о делах, либо шутил, либо договаривался с друзьями сходить куда-нибудь поесть, попеть в караоке или даже снять девочек, в этом смысле все выглядело до удивительного предсказуемо, даже голос его ни разу не дрогнул. Однако ей все время казалось, что что-то в его разговорах поменялось, но что именно, она понять не могла. Чтобы докопаться до сути, она использовала каждую свободную минутку и прослушивала записи снова и снова. Надевая наушники, она тотчас успокаивалась, уверенная, что тратит свое время совершенно не напрасно. Постепенно это вошло у нее в привычку и, можно сказать, даже снимало стресс.

И вот однажды ее вдруг осенило, она наконец-то поняла, что именно ее смущало, – нестыковка состояла в том, что после убийства Сюй Шаньчуань всего пять раз за три месяца общался по телефону с Шэнь Сяоин, причем их разговоры всегда были короткими, тон – деловым, а содержание сводилось к вопросам о дочери или о том, где они будут ужинать.

Тогда Жань Дундун отыскала записи их разговоров, которые они вели в течение трех месяцев до убийства, и обнаружила, что раньше они общались практически каждый день, причем иногда по пять раз за сутки, и пускай содержание разговоров оставалось тем же, манера общения была намного мягче и голоса звучали приветливее. Почему же после убийства количество их телефонных разговоров так резко сократилось? Единственное объяснение заключалось в том, что супруги предполагали слежку и, соответственно, боялись, что звонки будут прослушиваться.

Жань Дундун провела анализ всех его звонков, после чего выявила еще одного человека, с которым он стал говорить по телефону намного реже. Если в течение трех месяцев до убийства количество разговоров с этим человеком составляло двести семьдесят раз, то за последние три месяца он разговаривал с ним лишь тридцать раз, что выглядело более чем подозрительно. Неужели им тоже есть что скрывать?

Этого человека звали Сюй Хайтао, он был племянником Сюй Шаньчуаня, в этом году ему исполнился тридцать один год. Провалив экзамены в университет, он пять лет проработал на заводе напитков у отца Сюй Шаньчуаня, после чего стал личным водителем Сюй Шаньчуаня в головной компании отеля «Майк».

Проверив все его звонки за последние полгода на предмет подозрительных разговоров, Жань Дундун таковые выявила. Первый такой разговор состоялся на четвертый день после убийства. Неизвестный фальшивым голосом произнес: «Дело сделано, жду от вас остаток». – «Кто тебя просил это делать? – зарычал в ответ Сюй Хайтао. – Это так ты держишь слово? Разве я не дал тебе отбой?» Не дождавшись ответа, Сюй Хайтао бросил трубку.

В следующий раз неизвестный позвонил ему пять дней назад в два часа дня и заявил: «Послушай, Сюй, если в течение десяти дней я не получу остаток, то потом не удивляйся, что я тебя сдал». Сказав это и так же не дожидаясь ответа, неизвестный бросил трубку.

«Испытывают друг друга на прочность, – подумала Жань Дундун, – но кто же это мог быть? И что у них было за дело?»

Когда она проверила абонента по номеру телефона, оказалось, что номер зарегистрирован на умершего, из этого следовало, что он был оформлен по фальшивому паспорту. Кроме того, проверка показала, что телефонные звонки были сделаны сперва возле кофейни «Дубок» на улице Цзиньпулу, а потом – рядом с фортепианным залом при Академии искусств «Ланьху». По длительности оба разговора не превышали одной минуты, после завершения разговора абонент сразу выходил из сети.

Чтобы разъяснить ситуацию, Жань Дундун разыскала подругу Сюй Хайтао, Цзэн Сяолин. Цзэн Сяолин сказала, что ничего о звонившем не знает, какие у Сюй Хайтао были с ним дела – ей также было неизвестно. Отвечая на вопрос о том, где находился Сюй Хайтао в вечер убийства, девушка сверилась с журналом и сказала, что он вместе с ней дежурил на ресепшене, они работали до полуночи, что могут подтвердить и администратор, и служба охраны.

Проверка показала, что ее слова соответствовали действительности. Значит, у Сюй Хайтао на совершение убийства времени не было. Тогда Жань Дундун попросила, чтобы за ним установили круглосуточное наблюдение, но в этом ей отказали. Временно отвечающая за дело Лин Фан объяснила, что никаких оснований для подобных мер не имеется.

– Я предчувствую, что Сюй Хайтао – ключевое звено, которое поможет раскрыть преступление, – заявила Жань Дундун.

– Но мы не можем полагаться лишь на предчувствия, в прошлый раз у тебя тоже было предчувствие, что убийца – Сюй Шаньчуань, но оно оказалось неверным, – ответила Лин Фан.

– Я до сих пор не сбрасываю его со счетов, даже если он не является непосредственным убийцей, – парировала Жань Дундун.

– А почему бы тебе не допросить Сюй Хайтао?

– Для этого не подошло время. До дедлайна, который неизвестный назначил Сюй Хайтао, осталось всего пять дней, поэтому лучше дождаться, когда они снова выйдут на контакт друг с другом.

– Но если их сделка не имеет никакого отношения к преступлению, ты опять совершишь ошибку.

– Не хочу упускать такую прекрасную возможность. А что до ошибок, так если ты их уже совершал, то одной ошибкой больше, одной – меньше, уже без разницы.

Лин Фан, помолчав, добавила:

– Есть ошибки, которые вряд ли примешь за ошибки.

Когда Жань Дундун все-таки организовала слежку за Сюй Хайтао, то первые четыре дня никаких результатов не дали, зато на пятый день, в десять часов утра, незнакомец прислал Сюй Хайтао сообщение: «Подготовил? Увидимся вечером». Сюй Хайтао ничего не ответил, все это время он находился на рабочем месте, но, когда пришло время доставлять Сюй Шаньчуаня домой, на смену Сюй Хайтао заступил другой водитель – это означало, что сам Сюй Хайтао все-таки готовился к встрече. В 19:00 неизвестный позвонил Сюй Хайтао: «В двадцать тридцать в раздевалке бассейна отеля „Синьду“».

В 19:30 Сюй Хайтао выехал на своей машине из офиса, в 20:05 припарковался на стоянке указанного отеля и остался внутри машины. Наконец ровно в 20:30 дверца его машины открылась, и он, прихватив с собой пузатую сумку, быстрым шагом направился к раздевалке. Настороженно пошарив взглядом вокруг, он не обнаружил того, с кем была назначена встреча, и присел на лавку, а спустя три минуты вдруг получил сообщение: «У тебя хвост». Сюй Хайтао тут же подхватился и вместе с сумкой направился к выходу, однако там его задержал Шао Тяньвэй. «Прошу прощения, у нас к вам разговор», – сказал он, после чего доставил его в подразделение уголовного розыска, где в комнате для допросов их уже поджидала Жань Дундун.

Она налила ему стакан воды и произнесла:

– Не волнуйтесь. Когда будете готовы к разговору, тогда и начнем.

Крепко прижимая к себе сумку, он смотрел то на Жань Дундун, то на Шао Тяньвэя. Жань Дундун терпеливо ждала. Только спустя минут десять он наконец глотнул воды. Она заметила дрожь в его руках и поняла, что пьет он вовсе не для того, чтобы унять жажду, а для того, чтобы сбросить волнение. Раз он волновался, значит, нарушить молчание наверняка должен будет первым. Она не издавала ни звука и продолжала лишь наблюдать. И действительно, отставив стакан, он заговорил:

– Что вы хотите узнать?

– Нас интересует звонивший вам тип. – Она намеренно оставила в стороне самого Сюй Хайтао.

– Зачем он вам понадобился? – попробовал прозондировать почву Сюй Хайтао.

– Он проходит по одному уголовному делу, – тут же придумала повод Жань Дундун, – чуть позже я об этом расскажу.

– Я его не знаю, я даже никогда не видел его, – услыхав об уголовном деле, Сюй Хайтао тотчас решил от незнакомца отмежеваться.

– Не знаете, а дела с ним ведете? Кстати, что у вас с ним за бизнес? – спросила Жань Дундун, глядя ему в глаза.

Он молчал, напряженно пожевывая губы, но рта так и не раскрыл, казалось, что его покинули все мысли.

– Если расскажете, мы вас сразу отпустим, нет – придется сидеть тут всю ночь.

Опустив голову, он молчал больше двадцати минут. Тогда она протянула ему его мобильник.

– Позвоните своей подруге Цзэн Сяолин и скажите, что сегодня вы не вернетесь.

– Зачем мне ей про это говорить?

– Тогда позвоните своему дяде, сообщите, где находитесь, чтобы он не переживал.

Сюй Хайтао тут же напрягся, словно его сильно толкнули, и настороженно огляделся.

– Может быть, мне помочь вам связаться с дядей?

– Не надо, он всегда был против, чтобы я занимался подобными делами, – выдавил он.

– Какими делами? – Она посмотрела на него в упор.

– Этот человек помогал мне сделать ставку в баскетболе, я проиграл, поэтому он требует вернуть деньги.

– К чему из-за этого прятаться по углам? К чему менять свой голос?

Немного помедлив, он объяснил:

– Азартные игры – это противозаконно, он боялся, что его поймают, поэтому и не хотел светиться.

«Пусть это и противозаконно, – подумала Жань Дундун, – но не настолько, чтобы проявлять такую бдительность». Как подсказывал ей опыт, настолько серьезные предосторожности свидетельствуют о совершенно другом типе сделок.

– Как вы с ним познакомились?

– Просто получил от него рекламную рассылку, а потом… потом решил поучаствовать.

– Вы доверяете незнакомцам?

– Я просто хотел заработать. Тут не обязательно знать друг друга.

– Сколько раз вы делали ставки? И каким образом передавали ему деньги?

– Это был первый раз. Он попросил меня оставить чемоданчик с деньгами на ресепшене в отеле «Синьду» и написать мое имя и номер телефона.

– И что вы ему написали?

– Написал, что меня зовут Тянь Шао, номер телефона указал тот, на который он мне сегодня звонил.

– Сколько денег вы ему уже отдали? И сколько еще должны были вернуть?

– В прошлый раз я передал ему двести пятьдесят тысяч. Проигрыш или выигрыш удваивает ставку – если я выигрываю, он отдает мне пятьсот тысяч, если я проигрываю, тогда еще добавляю ему двести пятьдесят тысяч.

– Где вы делали ставку?

Он вытер лоб, на руке его остался влажный след.

– На NBA. Я сделал ставку, что выиграют «Уорриорз», но выиграли «Рэпторс». Удача от меня отвернулась, так же, как и от команды «Уорриорз». В ее составе должны были играть Клэй Томпсон, Стеф Карри и Кевин Дюрант, понятное дело, что они стопудово должны были выиграть, никто же не знал, что и Дюрант получит повторную травму, и Томпсон тоже выйдет из строя.

– Где вы достали пятьсот тысяч юаней? – поинтересовалась Жань Дундун.

– Одолжил у дяди.

С этими словами он включил телефон и показал фотографию. На ней была расписка, из содержания которой следовало, что он занял у Сюй Шаньчуаня два миллиона юаней на покупку дома.

«Зачем ему понадобилось фотографировать расписку? – подумала Жань Дундун. – И кому он собирался ее показывать? Не мог же он заранее знать о своем задержании?»

– Я уже три года выплачиваю ипотеку и вот недавно решил полностью погасить остаток, но, когда у меня на руках оказалось столько денег, меня словно черт дернул, и я решил разжиться еще несколькими сотнями или хотя бы погасить расходы на ремонт. Я совершенно не предполагал…

– Вы говорите правду? – прервала его Жань Дундун.

– Да.

– Мы должны изъять у вас деньги, – припугнула она, – сумма слишком большая. Кроме того, мы вас задержим на срок от десяти до пятнадцати дней.

Он вдруг разом обмяк.

– Если вам кажется, что из-за волнения ваш рассказ был недостаточно точным, могу предоставить еще одну возможность высказаться.

Бессильно обвиснув на стуле, он помотал головой, ему ничего не хотелось говорить, от усталости он даже не мог пошевелить губами.

«Надо же, сколько сил отнимает ложь», – подумала Жань Дундун.

37

Жань Дундун и Шао Тяньвэй вели допрос поочередно, однако Сюй Хайтао твердо держался той версии, что делал ставку в игре и что со звонившим лично знаком не был. Чем больше он давал таких ответов, тем определеннее и увереннее они звучали. Допрос не только не сломил его психически, но даже наоборот, укрепил во лжи. Когда же применялась тактика изнурительного допроса, предполагавшая вывод подозреваемого на чистую воду, он просто стискивал зубы и молчал. Такие, как он, «крепкие орешки» в последнее время встречались Жань Дундун крайне редко. А ведь ему едва перевалило за тридцать! Как видно, сломить молодое поколение не так-то просто.

На следующий день с утра пораньше Жань Дундун вместе с оперативной группой прибыла к бассейну отеля «Синьду». Они принялись осматривать место, чтобы выяснить, где именно вчера вечером мог находиться звонивший. Последнее сообщение, которое получил от него Сюй Хайтао, было отправлено из места, находившегося недалеко от главного корпуса отеля. Бассейн отеля располагался под открытым небом перед вторым корпусом, раздевалка находилась на первом этаже второго корпуса. Путь Сюй Хайтао от парковки до раздевалки проходил мимо бассейна, этот отрезок в двести метров можно было обозревать с самых разных точек: с крыши главного корпуса, из любого номера этого корпуса, выходившего окнами на север, с крыши второго корпуса, из любого номера второго корпуса, выходившего окнами на юг, с юго-восточной стороны крыши пятого корпуса, с веранды и окон номеров, расположенных на северо-западной стороне пятого корпуса, с западной стороны крыши третьего корпуса, а также с любой точки вокруг бассейна. На протяжении обозначенного маршрута в двести метров вчера были расставлены трое полицейских в штатском: Сяо Лу, Сяо Фань и Сяо Цюн.

– Вы ничем себя не выдавали, каким образом звонивший понял, что за ним установлена слежка? – спросила Жань Дундун.

– Значит, кто-то себя выдал, – сказал Шао Тяньвэй, – но точно не я, потому как я зашел в раздевалку за десять минут до назначенной встречи. Если бы звонивший что-то заподозрил, то предупредил бы Сюй Хайтао, и тот бы в раздевалку не входил.

– Меня тоже можно исключить, – сказал Сяо Цюн, – я находился в бассейне, где плавало еще двадцать три человека, к тому же на мне были шапочка и плавательные очки.

– Я был в костюме охранника, потому что больше всего похож на охранника, – заявил Сяо Фань.

Все уставились на Сяо Лу, который вчера восседал на спасательной вышке под видом спасателя. В свете фонарей он находился на самом виду, при этом на нем были лишь плавки и шапочка.

– Сяо Лу, – обратилась к нему Жань Дундун, – вспомни, был ли там кто-нибудь подозрительный?

– Но я же не знаю, как он выглядит, – ответил Сяо Лу.

– Кто-нибудь похожий на шпиона, женоподобный, неуверенный, хлипкой наружности. На данный момент пока могу описать его так.

– Надо немного подумать, – ответил Сяо Лу.

Жань Дундун тем временем распорядилась, чтобы Сяо Цюн и Сяо Фань просмотрели записи всех камер наблюдения, расположенных в коридорах, лифтах, на входах и выходах, а также проверили фамилии постоянных клиентов бассейна и постояльцев комнат главного корпуса, выходящих окнами на север, и фамилии постояльцев комнат второго корпуса, выходящих окнами на юг.

Ответственным за дальнейшие допросы Сюй Хайтао она назначила Сяо Лу. Жань Дундун понимала, что пока у них не появились доказательства, никакой правды Сюй Хайтао им не расскажет. Пока что ежедневные рутинные допросы проводились с единственной целью – сломить его волю. Вся загвоздка состояла в доказательствах. Где же их добыть?

Жань Дундун решила прощупать родителей Сюй Хайтао. Его отец Сюй Шаньган приходился Сюй Шаньчуаню старшим двоюродным братом и работал кладовщиком на их семейном заводе напитков, его мать Ян Пяо работала там же в одном из цехов. Когда Жань Дундун и Шао Тяньвэй объяснили родителям Сюй Хайтао цель их визита, те сперва пришли в смятение, но затем быстро успокоились. Однако их успокоение не выглядело притворством – в обоих заметна была привычка ничему не удивляться, в этом смысле притворством скорее выглядело их смятение.

Сюй Шаньган рассказал, что пока Сюй Хайтао учился в школе, то постоянно устраивал драки.

– Классный руководитель то и дело вызывал меня в школу, будто дрался я, а не он. Причем он бил не только слабых, но отваживался поднять руку и на тех, кто сильнее. Иногда приходил весь в синяках, причем такой злой, словно это мы были виноваты в том, что он не смог побороть противника.

– Он любил отстаивать справедливость и никогда не дрался просто так, – добавила Ян Пяо. – Дрался то из-за какой-нибудь задачки, то из-за какого-то выражения, то из-за того, что кто-то плохо отозвался о нашем заводе.

– Да хватит его расхваливать! – вмешался Сюй Шаньган. – Одноклассники могли объяснять ему, что пять плюс восемь будет тринадцать, а он настаивал, что пять плюс восемь будет четырнадцать, или, к примеру, кто-то говорил, что выражение «разбираться в книгах и этикете» означает «ум и воспитанность», а он заявлял, что просто быть начитанным недостаточно, надо еще уметь подносить подарки; если же кто-то говорил, что нашему заводу недостает какого-нибудь напитка, а он твердил, что наш завод лучший в Поднебесной. Даже не знаю, то ли он нарывался специально, то ли и правда чего-то не понимал. Пока он спорил, завязывалась драка, в которой обязательно доставалось или другим, или ему самому. Только за шесть лет его учебы в младшей школе я написал не меньше тридцати объяснительных. Чем больше я старался, тем хуже он становился, сдается мне, что эти липовые бумажки пошли ему только во вред.

– Он с детства мечтал о великом, – снова вмешалась Ян Пяо, – говорил, что придумает такой напиток, который будет продаваться во всем мире, и что его завод будет в сто раз больше, чем семейный завод Сюев.

– Снова ты за свое, – отозвался Сюй Шаньган. – Если бы ты с самого начала не потакала ему во всем, он бы таким не стал. Хвастун да и только, и от мечты своей он все больше отдаляется.

– Зато наш сын понимает толк в дружбе, – парировала Ян Пяо, – в средней школе одаривал ребят лимонадом, в старшей приглашал друзей выпить чего покрепче, когда устроился на работу, то и дело стал водить сослуживцев в караоке. Как говорится, последнюю рубашку продаст, но друзей уважит.

– Да хватит тебе, в самом деле! – возмутился Сюй Шаньган. – Он на своих друзей готов все деньги спустить, даже наша зарплата уходит на приемы его друзей, с первым взносом за квартиру тоже мы ему помогали.

– Вы знаете о том, что он занимал деньги? – спросила Жань Дундун.

– Какие деньги? У кого? – удивились оба.

– У Сюй Шаньчуаня, два миллиона, – ответила Жань Дундун.

– Это невозможно, – категорично заявил Сюй Шаньган. – Сюй Шаньчуань не мог одолжить ему такую сумму, он и его папаша еще те скупердяи. Когда надо было покупать дом, я обратился к каждому из них с просьбой одолжить немного, чтобы погасить долг целиком и не выплачивать проценты банку. Так знаете, что мне ответили? Мол, ты помнишь, как поется в «Интернационале»? «Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой». Причем что отец, что сын, сказали одно и то же, даром что называются по-разному: один – племянник, другой – старший брат, а в остальном – два сапога пара.

– Невозможно, чтобы он попросил столь крупную сумму, не обсудив с нами. Зачем ему такие деньги? – спросила Ян Пяо.

– Вы знакомы с Цзэн Сяолин? – спросила вдруг Жань Дундун.

– Это его девушка, несколько раз бывала у нас в гостях, – ответил Сюй Шаньган.

– С тех пор как Хайтао познакомился с Сяолин, он стал совершенно невыносимым. Теперь всю зарплату отдает исключительно ей, все наши советы пропускает мимо ушей, слушает только ее. Верно говорят, на каждую кастрюлю найдется своя крышка, – проговорила Ян Пяо.

– Какие странности вы подмечали в его поведении в последние несколько месяцев? – спросила Жань Дундун.

– Он редко приходил домой, когда стал жить вместе с Цзэн Сяолин. Мы советовали ему с ней расписаться, но он сказал, что Цзэн Сяолин хочет сперва завершить ремонт, а уже потом играть свадьбу. Квартира еще строится, ключи они получат не раньше, чем в следующем году, а с учетом отделки можно прибавить еще год, – сказал Сюй Шаньган.

– Зато теперь он всегда приходит с подарками, а ведь раньше сидел на нашей шее. Сейчас тоже сидит, но хотя бы что-то возмещает, – добавила Ян Пяо.

– Он играет в азартные игры? – поинтересовалась Жань Дундун.

– Нет, такого за ним никогда не наблюдалось, – ответил Сюй Шаньган.

– Откуда бы у него на это средства? – удивилась Ян Пяо.

Жань Дундун задала еще несколько вопросов, в общей сложности их беседа продлилась три часа. По дороге в отделение Жань Дундун и Шао Тяньвэй выделили пять моментов, которые могли оказаться для них полезными: 1) Сюй Хайтао никогда не играл в азартные игры; 2) Сюй Шаньчуань никогда бы не занял ему денег; 3) Цзэн Сяолин имела на него влияние; 4) Сюй Хайтао знает толк в дружбе; 5) в детстве любил драться.

38

Жань Дундун вызвала в подразделение уголовного розыска Цзэн Сяолин, при этом устроила так, чтобы девушка встретилась в коридоре с Сюй Хайтао, которого как раз вели на допрос. Едва молодые люди соприкоснулись плечами, как их чувства обострились до предела и оба встали как вкопанные. Сюй Хайтао окликнул ее по имени и застыл на месте, приклеившись к ней немигающим взглядом. У Цзэн Сяолин от испуга выступили слезы.

– Будь умницей, – произнес Сюй Хайтао, – не плачь.

Цзэн Сяолин изо всех сил попыталась взять себя в руки, ее даже пробила мелкая дрожь.

– Идем, – толкнув Сюй Хайтао, обратился к нему Сяо Лу. Но тот по-прежнему стоял недвижим, словно пустил корни. Напуганная выражением его лица Цзэн Сяолин, едва сдерживая слезы, отвернулась от него и побежала по коридору до самого конца, после чего свернула за угол и исчезла. Сюй Хайтао еще какое-то время продолжал смотреть в пустое пространство, которое напоминало длиннющий, без единого окна тоннель, упирающийся в белую стену.

Цзэн Сяолин в этом году исполнилось двадцать девять. Отучившись по специальности «Туристический менеджмент», она устроилась в Сицзянский филиал отеля «Майк» администратором на ресепшен. Ее отец, учитель начальной школы, скончался от болезни, пока она училась в университете, а мать держала небольшую лапшичную на улице Цинъянлу. Цзэн Сяолин была милой, старательной девушкой, умела поддержать любой разговор, ее завораживающую улыбку, которая гипнотически действовала на клиентов, коллеги прозвали «убийственной», эта улыбка уже успела превратиться в визитную карточку отеля. Но вот незадача, как бы сладко она ни улыбалась клиентам и какой бы обходительной с ними ни была, она никогда не удостаивалась должного внимания со стороны директора отеля, которая частенько ее поддевала, насмехалась над ней и нарочно ставила ей палки в колеса.

Директором Сицзянского филиала отеля была одна из любовниц Сюй Шаньчуаня, Сяо Лю, полное имя которой звучало как Лю Юймэн. Поначалу она воображала, будто является единственной любовницей Сюй Шаньчуаня, но потом выяснилось, что у того была еще и Сяо Инь, а чуть позже она узнала и про Ся Бинцин. После таких открытий до нее дошла суть таких выражений, как «в каждом поколении есть свои таланты» и «каждое новое поколение превосходит предыдущее», она до глубины души прочувствовала, что такое потеря самоуверенности и самоуважения. Сюй Шаньчуань настолько безжалостно рассеял ее иллюзии, что ей не оставалось ничего иного, как просто приспосабливаться. Из-за этого она не только разочаровалась во всех мужчинах, но также стала настороженно и ревниво относиться ко всем женщинам. Именно поэтому всякая, кто была хотя бы чуточку лучше нее, тут же превращалась в условную противницу, особенно это касалось незамужних особ в ее ближайшем окружении, которых она рассматривала как потенциальных любовниц Сюй Шаньчуаня.

Так что можно сказать, что Цзэн Сяолин находилась под ее прицелом. Ее лучезарная улыбка рассматривалась как желание соблазнить, а серьезное выражение лица – как проявление высокомерия. Как директору отеля Лю Юймэн было важно, чтобы работницы радушно относились к клиентам, но в то же время она боялась, что улыбка Цзэн Сяолин соблазнит Сюй Шаньчуаня или кого-то еще, словно соблазнять противоположный пол было исключительно ее, Лю Юймэн, привилегией. Она придиралась по всяким пустякам, забрасывая Цзэн Сяолин вопросами типа: почему та отпустила челку? почему вертит в руках шариковую ручку? почему стучит каблуками? почему кондиционер работает слишком сильно? Даже если Цзэн Сяолин за что-то и не отвечала, с подачи Лю Юймэн ответственность все равно всегда ложилась на нее.

Как-то раз, когда Лю Юймэн в очередной раз отчитывала в холле Цзэн Сяолин, эту сцену застал Сюй Хайтао, который должен был доставить ее на свидание к Сюй Шаньчуаню. Ему пришлось ждать минут пятнадцать, пока та рьяно размахивала руками, уже и забыв, за что именно ругает Цзэн Сяолин. Голова Цзэн Сяолин опускалась все ниже и ниже, пока не уткнулась в грудь. Не в силах наблюдать такое и дальше, Сюй Хайтао взмолился:

– Директор Лю, Сяолин – моя девушка, можно как-то поаккуратнее?

Лю Юймэн тут же сменила гнев на милость, словно внутри нее сработал переключатель. Узнав, что парнем Цзэн Сяолин является племянник Сюй Шаньчуаня, Лю Юймэн вдруг очень обрадовалась, ведь теперь, согласно старшинству, выходило, что Цзэн Сяолин могла относиться к Сюй Шаньчуаню исключительно как к дяде.

Американский специалист в области социальной психологии Стэнли Шэхтер считал, что любую эмоцию порождает окружающая среда. Его исследовательская группа провела один эксперимент, в котором красивые девушки должны были провести испытание среди студентов-парней, предложив тем составить рассказ по заготовленным картинкам. Причем главным в этом эксперименте являлся не рассказ, а то, в каком месте проводился тест: в уединенном парке, на небольшом каменном мостике или на хлипком висячем мосту. По окончании теста девушки оставили парням свои имена и телефоны, сказав, что те могут позвонить им, чтобы узнать результаты или просто чтобы продолжить знакомство. Цель эксперимента состояла в том, чтобы узнать, какие именно парни проявят инициативу и позвонят девушкам. В результате больше всего звонков поступило от парней, с которыми проводили тест на висячем мосту. Почему?

Как объясняет Шэхтер, у этих парней физиологические процессы проходили не так, как в обычных обстоятельствах, другими словами, они испытывали сразу два вида переживаний, а именно ощущение опасности от нахождения на висячем мосту и учащенное сердцебиение, причем сердцебиение они объясняли тем, что рядом с ними находится красивая девушка, поэтому ошибочно приняли это за влюбленность. Чем опаснее обстановка, тем проще влюбиться.

В частности, именно это и произошло в случае с Цзэн Сяолин, которая влюбилась в Сюй Хайтао. Ведь он появился в критический момент, когда ее позорила Лю Юймэн, ее выручила всего лишь одна его фраза, благодаря которой в будущем у нее отпала необходимость подстраиваться к Лю Юймэн.

На первое свидание Цзэн Сяолин пригласила его сама. Тогда же молодые люди поняли, что очень подходят друг другу. По словам Цзэн Сяолин, им было сложно определить, кто кого любит сильнее. Он приносил ей каждую свою зарплату, она подарила ему свой первый поцелуй; она по собственной инициативе стала называть его родителей папой и мамой, он при любой возможности помогал ее матери в лапшичной; он купил и оформил на ее имя квартиру, она отдалась ему целиком и пообещала, что распишется с ним сразу после окончания ремонта; она массировала ему поясницу, он покупал для нее украшения; вместе с Цзэн Сяолин он брал в путешествие и ее мать, она раз по десять на дню ласково называла его муженьком; она отшила всех ухажеров, он перестал ходить в ночные клубы и снимать девочек… В общем, перечислять доказательства их взаимной любви можно без конца. До того как влюбиться, Сюй Хайтао завидовал своему дяде Сюй Шаньчуаню – тому, как много у того подруг, однако теперь непостоянство дяди стало вызывать у него отвращение, ему сделались неприятны все дядюшкины женщины, кроме тети Шэнь Сяоин. Ему казалось, что все эти якобы влюбленные в Сюй Шаньчуаня пассии сопровождают его почетным эскортом исключительно ради денег – денег, которые могли бы принадлежать ему, Сюй Хайтао.

Влюбившись в Цзэн Сяолин, Сюй Хайтао стал на удивление хорошо соображать, теперь он частенько принимался сравнивать себя и любовниц Сюй Шаньчуаня, проводя своего рода литературоведческий анализ. Он жаловался Цзэн Сяолин, что и он, и любовницы Сюй Шаньчуаня являются к тому по первому же зову; и он, и они пребывают в круглосуточной готовности; и он, и они несут определенные обязанности, но при этом они получают в месяц от нескольких сотен тысяч до нескольких миллионов – каждое их свидание, независимо от качества, стоит не меньше десятка тысяч. Его же месячная зарплата не дотягивала даже до их разового вознаграждения. Работая личным водителем Сюй Шаньчуаня и думая о такой несправедливости, он по нескольку раз на дню резко давал по тормозам, как бы давая дяде почувствовать, что творится в его душе. Когда же он тонко намекал Сюй Шаньчуаню на низкую зарплату, тот его еще и отчитывал:

– Зачем тебе столько денег? Моя компания принадлежит не только мне, но и всему семейству Сюев, нам каждая копейка дорога.

Таким образом он вроде как показывал, что компания принадлежит не только ему, но еще и Сюй Хайтао.

– Знаешь, что такое обида? – обращался Сюй Хайтао к Цзэн Сяолин. – Это когда рядом с тобой женщина, а ты не можешь с ней переспать, когда ты каждый день считаешь деньги, но не можешь их потратить, или когда у тебя босс – родной дядя, а ты не можешь рассчитывать на нормальный доход.

Находясь рядом с богачом, сам Сюй Хайтао оставался небогатым, другими словами, он, как обиженный родственник, начал своего дядю ненавидеть.

Держа в уме теорию Шэхтера, Жань Дундун была уверена, что только что случившаяся в коридоре встреча Цзэн Сяолин и Сюй Хайтао сделает их чувства еще сильнее. Поэтому она обратилась к девушке с предложением оставить для Сюй Хайтао какое-нибудь послание. Цзэн Сяолин тут же попросила передать любимому, что будет ждать его независимо от того, насколько серьезный проступок он совершил, даже если ей понадобится на это вся жизнь.

– Если предположить, что он оступился по глупости, вы сможете уговорить его добровольно признать вину, чтобы содействовать раскрытию преступления? – спросила Жань Дундун.

Вытягивая одну за другой бумажные салфетки, Цзэн Сяолин принялась вытирать заплаканное лицо. Наконец, подняв голову и расправив плечи, она посмотрела на камеру и, приняв самое приятное выражение, произнесла:

– Хайтао, сокрытие ошибки – это двойная ошибка, чем искреннее ты будешь, тем лучше. Люблю тебя. – Сказав это, она послала ему в объектив воздушный поцелуй.

Жань Дундун даже несколько растрогалась. «Не зря она изучала туристический бизнес, – подумала она, – и про дела напомнила, и про любовь сказать не забыла. Такой и правда хотелось бы помочь».

39

Проверив сведения обо всех постояльцах, Сяо Фань и Сяо Цюн ничего подозрительного не нашли, зато, когда они изучали записи камер слежения, им попался один загадочный персонаж – худой, небольшого росточка мужчина, в бейсболке, в очках, в маске и перчатках, в черной рубашке, синих джинсах, черных кроссовках, с рюкзаком за спиной. В тот вечер в 20:11 он возник в холле пятого корпуса и по коридору прошел на веранду третьего этажа, потом куда-то спрыгнул и исчез из поля видимости. В 20:25 он появился на том же самом месте, где исчез, пробежал по коридору в обратную сторону, быстрым шагом покинул холл и скрылся за углом.

Жань Дундун вместе с подручными поднялась на третий этаж пятого корпуса, где размещались исключительно конференц-залы. Зато прямо за верандой находилась большая открытая терраса, уставленная всевозможными горшками с растениями: в одних росли карликовые деревья, в других – яркие цветы. Как оказалось, тот человек спрыгнул на эту самую террасу. На ней осталось четыре отпечатка от кроссовок тридцать восьмого размера, а вот отпечатков пальцев на перилах не обнаружилось, поскольку неизвестный был в перчатках. На террасе никаких камер не наблюдалось, а до бассейна насчитывалось всего каких-то сто пятьдесят метров. С биноклем неизвестный мог разглядеть Сяо Лу в мельчайших деталях. Все тут же уверились, что именно этот человек и договаривался о встрече с Хайтао. Однако Сяо Лу, просмотрев запись несколько раз подряд, сказал, что никогда с ним не встречался. Жань Дундун показалось, что ей знакома его походка, но она никак не могла вспомнить, где могла его видеть.

И тут Шао Тяньвэя осенило:

– А вам не кажется, что он чем-то похож на У Вэньчао?

У Жань Дундун от удивления отвисла челюсть:

– Точно, он! Но как такое возможно? – вырвалось у нее.

– Неудивительно, что он меня узнал, – произнес Сяо Лу, – ведь в прошлом месяце я приходил его опрашивать. Могу подвезти вас к нему на кофеек.

Они направились в микрорайон Баньшань, рядом с которым находилась «Студия культурных инноваций О». Дверь в заведение оказалась закрытой, тогда Жань Дундун решила связаться с У Вэньчао по телефону, однако номер абонента был выключен. Когда они опросили охранника микрорайона, тот сказал, что заведение закрыто вот уже три дня. Тогда полицейские направились в девятнадцатый корпус, в квартиру, где проживал У Вэньчао. Ни на звонки, ни на стук в дверь никто не отвечал, соседи также сказали, что не видели его три дня.

«Взял и исчез? Что это значит? Все это очень подозрительно», – подумала Жань Дундун. Изучив записи с камер наблюдения, они установили, что рюкзак, который он надевал четыре дня назад в четыре часа дня, в точности совпадает с рюкзаком, который они видели на том загадочном типе, что заходил в отель «Синьду». Выйдя из лифта девятнадцатого корпуса, У Вэньчао прошел через микрорайон, вышел из главных ворот и направился прямиком в свою студию.

Жань Дундун сверила эти записи с теми, что были сделаны в пятом корпусе отеля «Синьду», показала эксперту, и тот подтвердил, что на всех записях один и тот же человек. Изучив его социальные связи, они установили, что родители У Вэньчао разведены и проживают в уезде Синлун, что находился в трехстах с лишним километрах. Шао Тяньвэй позвонил каждому из них, и те сообщили, что последние полгода с сыном не связывались. После того как Шао Тяньвэй попросил кого-нибудь из них приехать в город, к 19:00 явился отец У Вэньчао. Жань Дундун показала ему ордер на обыск, после чего они вместе осмотрели квартиру и офис У Вэньчао. Оказалось, что в обоих этих местах он полностью вырубил электричество, а также закрутил водопроводные и газопроводные краны. Это означало, что побег был продуман заранее. Вся найденная в квартире обувь соответствовала тридцать восьмому размеру и по всем параметрам совпадала с отпечатками кроссовок, найденными на террасе пятого корпуса отеля «Синьду». Все бумаги в его офисе были свалены в одном месте, сейф – распахнут настежь, внутри зияла пустота; стационарный компьютер находился в спящем режиме, все папки на нем были уничтожены. На кофемашине уже обозначился слой пыли, в чашке остался наполовину недопитый кофе.

К тому времени, как они закончили обыски, включая квартиру Сюй Хайтао, часы показывали уже пять утра. Внутри Жань Дундун словно что-то щелкнуло – ее биологические часы подсказывали, что настала пора ехать домой. В последнее время она работала по ночам и возвращалась лишь к утру, так что ночь и день у нее поменялись местами. При этом она заметила, что, когда начинало светать, ее очерствевшее сердце, словно кусочек таявшего льда, вдруг смягчалось. Почему это происходило? Ей пришло на ум одно новомодное выражение – «грусть на стыке дня и ночи», оно означало, что в момент смены темного начала Инь на светлое начало Ян человеком овладевает особое психическое состояние, при котором он ощущает некую точку невозврата. В это время его настроение меняется, а душа наполняется неопределенностью. Жань Дундун казалось, что не она одна переживает эти ощущения, что то же самое испытывают и другие. Понимая, что это наилучший момент для того, чтобы пробить психологическую оборону противника, она решила сейчас же вызвать на допрос Сюй Хайтао.

Когда Сюй Хайтао явился в комнату для допросов, небо за окнами уже напоминало белесое рыбье пузо. Он поднял глаза, огляделся и жестом попросил закурить. Шао Тяньвэй протянул ему сигарету, и он затянулся с такой силой, что та тотчас укоротилась на треть, словно вместо дыма он втянул время. Увидев Жань Дундун, он спросил:

– Зачем вам понадобилась Цзэн Сяолин? Ведь она вообще не в курсе дела, для чего вы схватили ее? Что вы с ней сделали?

– Если человек совершает проступок, то отдуваться приходится не только ему одному, разве что у него вообще никого нет. Сяолин очень вас любит и надеется на ваше благоразумие.

– Где она сейчас?

– Она сказала, что будет вас ждать, даже если на это уйдет вся жизнь.

С этими словами Жань Дундун включила видеозапись, на которой Цзэн Сяолин просила его повиниться и помочь расследованию. Словно послушный ученик, он вытянулся в струнку, стараясь не пропустить ни единого слова. Когда же Цзэн Сяолин передала ему воздушный поцелуй, его глаза покраснели. Опустив голову, он спросил:

– Что мне нужно сделать?

– Просто говорить правду. Кто вам звонил?

– У Вэньчао.

– Какое у вас с ним было дело?

– Делали ставки на баскетбол.

Она мельком взглянул на часы и сказала:

– У нас нет времени, чтобы выслушивать ваше вранье. Мы не спали всю ночь, У Вэньчао во всем признался, сейчас мы всего лишь хотим сверить показания. Или же вам придется познать все прелести ночного допроса, организм У Вэньчао этого не вынес.

Словно решая какую-то сложную задачу, Сюй Хайтао уставился на свои колени, в голове его без конца крутился образ Цзэн Сяолин.

– Сяолин ради вас готова на все, если не к ней прислушаться, то к кому еще? Не стоит ее разочаровывать и заставлять ждать целую вечность.

Он почесал затылок, украдкой взглянул на Жань Дундун и спросил:

– А вы точно ни к чему ее не принуждали?

– Может, еще раз показать запись, чтобы вы убедились, что ее воздушный поцелуй исходил из самого сердца?

С этими словами Жань Дундун снова включила запись. Он не моргая уставился на экран, будто проверяя текст на наличие ошибок, и даже когда на глазах его выступили слезы, он по-прежнему не мигая изучал запись.

– Сяолин стоит того, чтобы вы ее поберегли, – произнесла Жань Дундун.

– Я терпеть не мог Ся Бинцин, едва ее увидел, сразу понял, что от дяди ей требуется только его банковская карта. Но после того, как она познакомилась с У Вэньчао, ситуация изменилась – теперь помимо денег ей понадобилось завладеть еще и дядиным сердцем. В конце концов она стала приставать к нему с просьбами жениться на ней. Пока ей нужны были только дядины деньги, они прекрасно проводили время; когда речь зашла о чувствах, веселья в их отношениях поубавилось; когда же пошли разговоры о женитьбе, тут и вовсе стало не до смеха. В машине они то и дело ссорились, иной раз дело даже доходило до рукоприкладства. Мне часто приходилось подвозить Ся Бинцин до микрорайона Баньшань, по дороге она практически всегда на чем свет костерила дядю, даже мне за семейство Сюев становилось не по себе, я просто мечтал о том, чтобы взять и выкинуть ее из машины. Дядя одаривал ее деньгами явно не для того, чтобы она ругала его или делила семейное наследство. Она же то пыталась на глазах у него покончить с собой, то явилась на встречу с его женой, то устроила целое шоу на его день рождения… Причем все это она тщательно планировала заранее. Главным проектировщиком всех ее затей являлся У Вэньчао. Вы не смотрите, что он ростом не вышел, зато башка у него варит что надо. Я видел съемку того шоу, и меня оно настолько впечатлило, что я решил, когда у меня появятся деньги, устроить нечто подобное на день рождения Сяолин. Всякий раз, когда я довозил Ся Бинцин до микрорайона Баньшань, она отправлялась пить кофе и болтать с У Вэньчао; из-за этого я даже подозревал ее в том, что она наставляет дяде рога. Однажды меня осенило: раз У Вэньчао способен отношения наладить, то с таким же успехом он может их и разладить. Тогда я встретился с ним и пообещал заплатить двойной гонорар, только бы он отшил Ся Бинцин от дяди и тети. Он хотел было отказаться, тогда я предложил ему пятьдесят тысяч. На эту сумму он не отреагировал. Когда я предложил пятьсот тысяч, он кивнул. Но где я мог взять пятьсот тысяч? Естественно, я обратился к дяде, пообещал ему, что, если он одолжит два миллиона, я гарантирую, что навсегда избавлю его от приставаний Ся Бинцин. А два миллиона я попросил потому, что под предлогом этой сделки я хотел содрать с него серьезную сумму. Все равно у него этих денег завались, а зарплату он мне повышать не собирался. К моему удивлению, он принялся на меня орать: мол, как мог я, простой водитель, лезть в личные дела президента совета директоров, это все равно что «небесный пес ест луну» или «муравей закапывает слона». Такие успешные люди, как мой дядя, – сплошь лицемеры, он частенько извращал правду: иной раз попросит меня заказать для своих клиентов блюда в ресторане, причем специально намекнет, чтобы ничего слишком дорогого я не заказывал, но едва гости усаживались за стол, начинал меня критиковать – мол, я заказал черт-те что. Другой раз, наоборот, специально попросит заказать что-то из ряда вон дорогое, а когда кто-нибудь из высокого начальства указывал ему на то, что подобные излишества недопустимы, тут же принимался бранить меня за несоблюдение этикета. Сплошная показуха из раза в раз. Чтобы понять, примет он мое предложение или нет, я специально попросил его одолжить денег. Если раньше я с трудом мог допроситься трех-пяти тысяч, то в этот раз он не моргнув глазом отвалил мне сразу два миллиона, и лишь когда дело дошло до расписки, он спросил, зачем мне понадобились деньги. Я ответил, что на покупку дома. Тогда он сказал, мол, дом так дом, «только ни в коем случае не делай того, о чем ты говорил в прошлый раз». Причем фразу «ни в коем случае» он повторил трижды. Но в этом-то и проявлялось его лицемерие – говорил он одно, а подразумевал совершенно другое; о том, что хотел сделать, – умалчивал, а то, что не хотел, – озвучивал. Получив деньги, я встретился с У Вэньчао и поинтересовался, каким образом он собирается избавить моего дядю от Ся Бинцин. Он сказал, что не хочет вдаваться в детали, как говорится, я плачу – он исполняет. Я предложил оплатить авансом половину суммы, он согласился. Интересно, что в тот период дядя продолжал общаться с Ся Бинцин, более того, они помирились и миловались друг с другом как раньше – через зеркало заднего вида я частенько видел, как они целовались. Прекрасно понимая, что они вот-вот расстанутся, дядя стал относиться к ней особенно хорошо, причем выглядело это вполне искренне, я даже перестал понимать – притворяется он или ему действительно жаль потерять ее? Однако, зная его, я все же считал, что он лицемерит. Он вводил Ся Бинцин в заблуждение, прикидываясь, будто дорожит последними с ней свиданиями, хотя опять же нельзя исключать, что в его притворстве была и капля искренности. И вот однажды дядя поинтересовался, купил ли я наконец квартиру. Я ответил, что пока нет. «А куда ушли деньги?» – спросил он. «Надо завершить одно дело», – ответил я и тут же получил увесистую пощечину, он мне тогда чуть челюсть не вывихнул. После этого он меня предупредил, что Ся Бинцин вот-вот станет моей родственницей и, если с ее головы упадет хотя бы один волосок, он навсегда разорвет со мной все отношения. Я понял, что он не шутит, и тотчас поспешил к У Вэньчао, чтобы расторгнуть контракт. Однако он сказал, что контракт уже подписан, в противном случае он покажет его Ся Бинцин. «Немедленно все останови, – настаивал я, – аванс можешь не возвращать, сойдемся на том, что я просто не оплачу остаток». Услышав такое, он тут же согласился, мол, так и быть, сделаю исключение. Еще бы – ничего не делать и задаром получить двести пятьдесят тысяч, считайте, он хорошо заработал на моем благородстве.

Долгий рассказ утомил Сюй Хайтао, он замолчал и взял стакан с водой. Напившись, он сказал, что все, что мог, выложил.

– Вы говорили или, может быть, как-то намекали У Вэньчао, что Ся Бинцин надо убить? – спросила Жань Дундун.

– Нет, – ответил он, – я лишь просил сделать так, чтобы Ся Бинцин больше не докучала моим дяде и тете.

– А вы видели сам проект У Вэньчао?

– Нет.

– Сюй Шаньчуань говорил или как-то намекал, что Ся Бинцин следует убить?

– Нет.

Отвечал он молниеносно.

Тогда Жань Дундун посмотрела на него в упор и спросила:

– Сюй Шаньчуань знал, что вы собираетесь устранить Ся Бинцин?

Наклонив голову набок, он подумал: «Она ведь понимает, что я вру». До него словно дошло, что слишком быстрые ответы вызывают ощущение того, что он хитрит. Поэтому секунд десять он выдерживал паузу, после чего ответил:

– Нет, не знал.

– Почему тогда он предупредил, чтобы с головы Ся Бинцин не упал ни один волосок?

– А кто его знает.

– Из нашего разговора следует, что косвенно вы уже признали, что под так называемым «проектом» имелось в виду убийство Ся Бинцин.

Он заволновался и повысил голос:

– Это когда я такое признавал?

– Вы признали, что Сюй Шаньчуань не знал, что вы собираетесь устранить Ся Бинцин, а это значит, что вы все-таки собирались ее устранить.

– У меня возникали такие мысли, но я точно не говорил об этом с У Вэньчао, – испугался он. – Не верите – пригласите на очную ставку У Вэньчао.

– Вы уверены? – спросила Жань Дундун.

– Уверен.

40

Отца У Вэньчао звали У Дунхун. Высоченный, под метр восемьдесят, он также имел приятную внешность. Поскольку он здорово играл в баскетбол, его определили на работу в управление налоговой службы. В своих кругах его вместо У Дунхун называли Супертрехочковым, а все потому, что количество попаданий его трехочковых бросков составляло свыше сорока процентов. Посылая мяч двумя руками, он делал резкое движение кистями, после чего мяч описывал изящную дугу и частенько даже из центра площадки попадал аккурат в корзину. До начала соревнований он устраивал перед зрителями показательное шоу и срывал такие аплодисменты, которые по силе превосходили те, что раздавались во время всей последующей игры. Несколько баскетболисток из налоговых служб разных уездов прямо-таки боготворили его и наперебой одаривали то спортивной формой, то кроссовками, то часами, уже не говоря о том, что постоянно присылали ему свои фотографии и любовные письма, однако в ответ он предлагал им только дружбу. Ему не хотелось связывать жизнь с кем-то из своей же сферы, он мечтал найти по-настоящему умную девушку, поэтому выбрал учительницу английского языка Хуан Цюин.

Хуан Цюин – кроме того, что ростом вышла метр семьдесят, – так еще и говорила на английском свободнее, чем на родном диалекте. У Дунхун рассудил так: если его, Супертрехочкового, соединить с девушкой-супермозгом, в чьей голове крутятся тринадцать тысяч английских слов, то потомство выйдет что надо, однако, вопреки ожиданиям, У Вэньчао рос щупленьким и маленьким; когда он оканчивал начальную школу, он был всего лишь метр тридцать. Столь серьезное нарушение генетических постулатов совершенно разочаровало У Дунхуна, он негодовал и на жену, и на сына, и, как следствие, на свою судьбу в целом.

Пока У Вэньчао был ребенком, У Дунхун постоянно работал над тем, чтобы сын вырос высоким и крепким, – к каким он только докторам и диетологам ни обращался, куда только ни ездил, включая клиники Шанхая и Пекина. Поначалу У Вэньчао слушал отца и с наступлением зимних или летних каникул отправлялся с ним по всякого рода специалистам. Но во втором классе средней школы У Вэньчао вдруг взбунтовался – переворошив кучу литературы про тех, кто не выдался ростом, он заявил:

– Раньше я считал, что другие меня презирают, но сейчас я понял, что меня презирает собственный отец. Что с того, что я низкого роста? У Наполеона и Лу Синя рост был всего метр пятьдесят восемь, у Эйнштейна и Ленина – метр шестьдесят четыре, у Пикассо – метр шестьдесят два, у Вольтера – метр шестьдесят, у Бальзака – метр пятьдесят семь, у Александра Македонского – метр пятьдесят, ну и кто из них уступает тебе?

У Дунхун растерялся и, заикаясь, промямлил:

– Они пусть и карлики, зато крепкие, а на тебя посмотришь – не знаешь, в чем душа держится.

– На самом деле ты презираешь даже не меня, а себя самого, – ответил У Вэньчао.

Эта фраза окончательно сломала У Дунхуну мозг, так что с тех пор он больше никогда не обсуждал с сыном ни его рост, ни вес.

И пускай теперь У Вэньчао с отцом были квиты, однако из-за того, что У Дунхун слишком долго принижал сына, он посеял в его душе ощущение неполноценности. Вместо того чтобы общаться со сверстниками, У Вэньчао запирался в комнате и играл в компьютерные игры, он не занимался спортом, не разговаривал с родителями и скрывал от них все, вплоть до простуды, температуры или драки с одноклассниками; в результате это привело к социофобии.

– Что будем делать? – спросил У Дунхун у Хуан Цюин.

– Я отвечала за его ум, а ты – за физические данные, он более чем умный, так что я свою миссию не только выполнила, но даже перевыполнила.

Этой фразой она намекнула на то, что муж-то со своей задачей не справился. Тому стало настолько тошно, что у него вдруг закрались подозрения: а его ли это сын? Чем больше он сомневался, тем более резонными ему казались сомнения и тем больше он убеждал себя в том, что это правда. Тогда он вырвал у сына пять волосков, высушил их, завернул в салфетку и тайком съездил в административный центр, где сделал анализ ДНК. Результаты оказались неутешительными, теперь у него имелось железное доказательство того, что У Вэньчао – его собственный сын, причем, что называется, без всякого подмеса. Сначала он хотел прямо на месте разорвать результаты теста, но все-таки сдержался – пускай тест и подтвердил его несостоятельность как ответственного за высокий рост потомства, он все же являлся доказательством их с сыном кровного родства, и это для его измученного подозрениями сердца стало настоящим бальзамом. Поэтому заключение он привез домой и спрятал в одной из книжек.

Между тем Хуан Цюин, которая вечно подозревала мужа в том, что он скрывает от нее деньги, частенько искала его сберкнижку. Как-то раз она напоролась на то самое заключение, и ее доверие к мужу окончательно рухнуло. Они разругались в пух и прах и, потеряв контроль, высказали все, что думали друг о друге. У Вэньчао, став свидетелем этой ссоры, узнал также, из-за чего она произошла. Теперь к ощущению неполноценности прибавилась еще и ненависть, сперва – к отцу, потом – к матери. Мать, не в силах вынести недоверие мужа, оформила развод, но при этом ничего не сказала сыну, который учился тогда в школе средней ступени, даже не поинтересовалась его мнением, хотя бы символически. Он о разводе узнал, хотя родители вместо слова «развод» выдумывали какие-то диковинные формулировки типа «период перезагрузки», «психотерапевтическое раздельное проживание», «подозрение на выгорание в отношениях» и т. п.

Однако это было еще не самое худшее. Всякий раз, когда он считал, что случилось «худшее», оказывалось, что перед лицом все новых и новых ударов судьбы такие мысли были преждевременными или даже наивными. Очень скоро и У Дунхун, и Хуан Цюин обзавелись новыми семьями, причем вместо того, чтобы называть это повторным браком, для У Вэньчао они придумали такие формулировки, как «второй выбор», «корректировка личных отношений» или «реорганизация чувств».

Уже на следующий год Хуан Цюин, словно намеренно пытаясь взбесить У Дунхуна, родила карапуза, который по всем признакам обещал дорасти до метра восьмидесяти. В свою очередь У Дунхун тоже постарался не ударить в грязь лицом – новая жена, которая была моложе его на пятнадцать лет, родила ему дочку, чьи гены явно говорили о том, что та дорастет до метра семидесяти трех, и это стало своего рода звонкой оплеухой в адрес Хуан Цюин.

Почему после развода у каждого из них появился крупный ребенок, в то время как до этого они смогли родить лишь такого доходягу, как У Вэньчао? Для них это было непостижимо, но благодаря своим новым детям они скинули с себя всякую ответственность за прошлое недоразумение. На кого же тогда ложилась эта ответственность? Выходит, что только на У Вэньчао. Выйдя сухими из воды, они переложили весь груз ответственности на его плечи, и ему пришлось тащить этот груз по жизни уже одному. Он принял и признал эту ношу, но самое ужасное заключалось в том, что его родители, упиваясь новыми семейными радостями, все больше и больше забывали про него. Чтобы проверить, насколько он им стал не нужен, он специально оставался ночевать на улице – в результате отец думал, что сын ночует у матери, а та думала, что он у отца, никто его не искал. Из его сознания исчезло такое понятие, как семья, а израненная душа все сильнее покрывалась по ночам коростой печали.

Поступив в университет, У Вэньчао больше в уезд Синлун не возвращался, он никогда не звонил родителям, хотя те ему, бывало, и позванивали, и даже присылали деньги на проживание. Однако вместо того, чтобы полагаться на их финансовую помощь, он открыл ориентированный на студентов интернет-магазин, а также занялся составлением дизайн-проектов для нескольких рекламных компаний. После окончания университета его финансовые накопления достигли двухсот с лишним тысяч юаней, на которые он и открыл «Студию культурных инноваций О».

41

Ни одна из камер слежения в аэропорту, на вокзалах, а также основных перекрестках У Вэньчао не зафиксировала; куда же он мог подеваться? Следственная группа, организованная вернувшейся к расследованию Жань Дундун, досконально изучила возможные варианты и пришла к выводу, что У Вэньчао город не покидал. Однако, проверив местные бары, гостиницы и съемные квартиры, его следов они также не обнаружили. Наконец на пятый день в девять утра техническая группа поймала сигнал его мобильного телефона, который исходил недалеко от моста у китайско-вьетнамской границы в городке Дунсин. Жань Дундун тотчас связалась с подразделением уголовного розыска Дунсина и попросила коллег, чтобы те выследили указанного абонента, установили его личность и произвели арест. Но к тому времени, как те прибыли к мосту, зафиксированный здесь десять минут назад сигнал мобильника уже успел переместиться к центру моста, где проходила граница с Вьетнамом, он сдвигался все южнее, пока вдруг совсем не исчез. Неужели У Вэньчао сбежал во Вьетнам?

На таможне никаких записей о том, что он пересек границу, не оказалось, на камерах, установленных на китайской стороне моста, он тоже не появлялся. «А что, если границу пересек только его мобильник?» – подумала Жань Дундун. Она проверила, кто из знакомых У Вэньчао мог жить в Дунсине, и обнаружила, что там находился один из его бывших одногруппников, который в настоящее время занимался приграничной торговлей. Полицейский Лян нашел этого одногруппника, и тот рассказал, что буквально позавчера получил от У Вэньчао экспресс-доставкой мобильный телефон, к которому прилагалась записка: «Чтобы избавиться от девушки, просьба переправить этот телефон во Вьетнам. Главное – включи его, когда будешь пересекать границу». Этот одногруппник тотчас позвонил У Вэньчао, но абонент находился вне зоны обслуживания. Когда он набрал номер еще несколько раз, его вдруг осенило, что «абонент», которому он звонил, находился прямо перед ним. Видимо, у товарища возникли проблемы на личном фронте. Одногруппник предположил, что У Вэньчао решил избавиться от бывшей девушки, создав у нее впечатление, что он якобы уехал за границу. Этот одногруппник и сам, бывало, разрывал отношения подобным образом: клал на телефон деньги, чтобы их хватило примерно на неделю, и потом дарил кому-нибудь из вьетнамских друзей. Бывшие девушки, несколько раз напоровшись по телефону невесть на кого, окончательно выкидывали его из сердца, а сам он благополучно менял номер и затевал шашни по новой. Воспользовавшись таким простым приемом, одногруппник У Вэньчао вчера утром пересек по своим делам границу и заодно передал телефон У Вэньчао одной вьетнамке средних лет.

Полицейский Лян тут же сфотографировал и переправил Жань Дундун записку от У Вэньчао и конверт, в котором пришел его телефон. Жань Дундун оценила, насколько изворотливым оказался У Вэньчао; его изворотливость лишний раз доказывала прямую причастность к преступлению. Она вышла на курьера экспресс-почты, и тот рассказал, что три дня назад, когда он доставлял почту в дом №65 по улице Чаоянлу, его остановил У Вэньчао, с которым они оформили формальности по экспресс-доставке прямо под ближайшим деревом.

Жань Дундун вместе с экспертами отправились на указанное место – никаких камер слежения в округе они не обнаружили, похоже, и тут он все тщательно продумал заранее.

Благодаря экспертам уничтоженные на компьютере У Вэньчао файлы уже на семьдесят процентов были восстановлены. Жань Дундун просмотрела их содержимое. Помимо видеофайлов с участием Ся Бинцин, ее особое внимание привлекла фотография, на которой была запечатлена Хуан Цюин с маленьким У Вэньчао на руках. Младенец У Вэньчао, посасывая мизинец, снизу вверх взирал на мать, а та с легкой улыбкой смотрела на его личико. От этой фотографии распространялось столько же тепла и нежности, сколько от известной картины итальянского художника Леонардо да Винчи «Мадонна с Младенцем». И хотя эта фотография была надежно запрятана в подкаталоге другого подкаталога, иначе говоря, находилась под тройной защитой, Жань Дундун ее все-таки раскопала. Ей показалось, что такой способ хранения фотографии как нельзя лучше соответствовал тому, что чувствовал этот парень: на первый взгляд он свою мать ненавидел, но в глубине души стремился к ней всем сердцем. Тогда Жань Дундун решила съездить в уезд Синлун – повидаться с его матерью, Хуан Цюин.

Хуан Цюин проживала на третьем этаже седьмого корпуса, расположенного на территории школьного кампуса. Ее квартира занимала площадь в сто двадцать квадратов и одной стороной выходила на покрытые пышной растительностью горы, а другой – на спортплощадку, рядом с которой находилась самая большая улица города. Увидав на пороге Жань Дундун, Шао Тяньвэя и Сяо Лу, новый супруг Хуан Цюин поздоровался, после чего, взяв сына, деликатно удалился к родителям. Хуан Цюин уставилась на полицейских пустым взглядом, по ее щекам покатились слезы. Не в силах стоять на ногах, она бессильно опустилась на стул, даже не дождавшись, пока усядутся гости.

– Это моя вина, – начала она, – это я причинила ему обиду. Если бы я не развелась, он бы не совершил такого проступка. Ведь сам по себе он добрый, в детстве ни одного муравья не раздавил. Во всем меня слушался, даже покупая мороженое, спрашивал разрешения. А какой был смышленый! Едва заметит, что отец обращает внимание на кого-нибудь из женщин, тотчас предупреждает: мол, мама, будь внимательнее. Он меня очень любил, помню, завидит издали, мчится навстречу и кричит: «Мама!», а потом со всего маху как уткнется в грудь, аж в сердце отдавало. Но когда я снова вышла замуж, он перестал меня замечать, ничего от меня не принимал – ни еды, ни одежды. Возненавидел меня, за столько лет ни разу сам не позвонил.

– Нет же, – перебила Жань Дундун, – он очень вас любит – и любил все эти годы.

С этими словами она вынула мобильник и показала ту самую фотографию, на которой Хуан Цюин держала на руках сына.

Не в силах произнести ни слова, Хуан Цюин беззвучно заплакала.

– Это единственная семейная фотография, которую мы нашли в его компьютере, – пояснила Жань Дундун.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем Хуан Цюин наконец успокоилась.

– Он не убийца, – сказала она, – поверьте, он настолько слабый, что и курицу не в силах убить.

– А мы и не говорим, что он кого-то убил, – откликнулась Жань Дундун, – мы ищем его исключительно для того, чтобы прояснить кое-какие детали. Если он свяжется с нами сам, то даже в случае преступления ему вынесут мягкий приговор, если же он откажется сотрудничать, то наказание будет гораздо серьезнее.

– Я бы рада его уговорить, но не знаю, где он, – произнесла Хуан Цюин.

– Делайте то, что мы скажем, только вы сможете его спасти, – сказала в ответ Жань Дундун.

– Что я должна сделать?

Жань Дундун дала ей номер телефона, с которого У Вэньчао писал Сюй Хайтао, и попросила отправить сообщение следующего содержания: «Сынок, мама верит тебе и любит тебя».

– Но он меня не послушает, – сказала Хуан Цюин.

– Вы главное отправьте, а там посмотрим.

Хуан Цюин послушалась.

– Ничего не предпринимайте, просто ждите, – добавила Жань Дундун, – сами ему не звоните и не разговаривайте, если, конечно, он вам не позвонит. Ничего не делайте и не говорите без нашего ведома, хорошо?

Утирая слезы, Хуан Цюин кивнула.

Вечером Шао Тяньвэй и Сяо Лу ушли, а Жань Дундун осталась на ночь у Хуан Цюин. Женщины улеглись на кровать, но сон не шел ни к одной из них – Жань Дундун думала о дочери, Хуан Цюин – о сыне.

– Если бы вы могли заново прожить свою жизнь, вы бы выбрали развод? – поинтересовалась Жань Дундун.

– Нет, – откликнулась Хуан Цюин.

– Почему?

– Это очень ранит детей.

– Из-за чего вы развелись?

– У Дунхун мне не доверял, хотя другой мужчина у меня появился только после развода. А может, недоверие тут и ни при чем, возможно, это было просто предлогом, чтобы со мной развестись.

«Интересно, я тоже нашла предлог, чтобы развестись с Му Дафу? – подумала Жань Дундун. – Да, и этот предлог – его похождения на стороне. Но не могу же я из-за этого отрицать тот факт, что я его не люблю. Хотя предлог – это нежелание брать на себя ответственность; если предлог подходящий, то отпадает необходимость говорить правду. В этом смысле предлог иногда может стать благим намерением. Интересно, какую бы формулировку выбрал сам Му Дафу, если бы у него был такой выбор: „развожусь, потому что тебя не люблю“ или „развожусь, потому что ты мне изменила“? Думаю, любой бы выбрал второй вариант, поскольку он хоть как-то способен сохранить ваше лицо, это все равно что в момент оплаты товара получить сдачу. Но вот изменял ли мне Му Дафу? Хотя он этого не признает, а я его на месте преступления так и не схватила, интуиция мне подсказывает, что точно изменял. Можно ли интуицию приравнять к правде? Равно как и при раскрытии преступления лучше поверить, что какой-то недоказанный факт все-таки имел место быть, поскольку „вера в обратное“ ставит тебя в положение обманутого дурака, а полагаясь на интуицию, ты вроде как обретаешь удивительное чувство безопасности. Если мы разведемся, насколько сильно это ранит Хуаньюй? Будет ли она, так же как У Вэньчао своих родителей, ненавидеть меня? А вдруг ей тоже придет в голову кого-нибудь убить?» – От этой мысли она даже вздрогнула.

– Может, вам дать одеяло? – спросила Хуан Цюин.

– Нет, спасибо. О ком вы сейчас думаете?

– О сыне. Думаю, где он сейчас проводит ночь? Ведь ни номер в гостинице, ни квартиру он сейчас снять не может. Наверняка приходится спать где-нибудь в поле или под мостом прямо на голой земле на семи ветрах, как он, такой слабенький, все это выдерживает? Засыпает ли вообще, а если и засыпает, то, скорее всего, на нем и места живого от комаров не остается… – Хуан Цюин снова принялась утирать слезы.

Жань Дундун подумалось, что никто в этом мире не живет лишь для себя, особенно это относится к матерям.

– Вы думаете о нем, а он – о вас, это называется телепатия. Пошлите ему какое-нибудь сообщение.

– И что написать?

– А вам самой что хочется?

– «Вэньчао, прости меня, мама тебя больше не бросит».

– Вот и отправьте, – предложила Жань Дундун, вытирая увлажнившиеся глаза.

В шесть утра, в тот самый момент «грусти на стыке дня и ночи» пискнул мобильник – пришло ответное сообщение от У Вэньчао: «Мама, все эти десять лет я скучаю по тебе». Хуан Цюин задохнулась от подступивших слез. Забыв про наставления Жань Дундун, она тотчас бросилась звонить сыну, но его телефон уже отказался отключен.

– Продолжайте держать с ним связь, – сказала Жань Дундун, – пишите все, что вам хочется.

Хуан Цюин написала еще одно сообщение: «Либо возвращайся сам, либо напиши, где ты, мама к тебе придет. Пусть меня даже посадят, все равно хочу увидеть тебя». Отправив это послание, она уставилась на экран и сидела, не отводя глаз, вплоть до самого рассвета, пока из-за навалившейся на нее сонливости телефон не выскользнул у нее из рук.

42

Свое сообщение матери У Вэньчао прислал из точки, находившейся рядом с озером Байлунху в Народном парке административного центра. Лин Фан вместе с оперативной группой обследовали всю зону вокруг озера, а также просмотрели записи с трех камер, расположенных на входах в парк, но никаких следов У Вэньчао, равно как и места его ночлега не обнаружили. Этот парк не был огорожен, зайти в него можно было из любого места, избежав видеоконтроля, собственно, поэтому У Вэньчао и выбрал этот парк.

Оставшаяся в уезде Синлун Хуан Цюин от переживаний не находила себе места – она то принималась звонить сыну, то отправляла ему СМС, и пускай тот не отвечал ни на звонки, ни на сообщения, она все равно продолжала звонить и писать. Все признаки тревожного расстройства были у нее налицо: напряжение, дрожь в руках, частое мочеиспускание, невозможность усидеть на одном месте. Жань Дундун пыталась вразумить ее: «Я понимаю, как сильно вы хотите увидеть любимого сына, но любовь, как и лекарство, должна быть дозированной, иначе эффект окажется прямо противоположным».

На следующий день Хуан Цюин, уже похоронив надежду, отправила лишь одно сообщение. Она твердо уверилась, что У Вэньчао с ней больше не свяжется, то преисполненное нежности сообщение, скорее всего, было не более чем сиюминутным порывом. Она не верила, что несколько ее сообщений внезапно рассеяли его многолетнюю ненависть, и уже тем более даже мысли не допускала, что сын спустя десять лет решит ее навестить. Словно свернутая в рулон скатка, она лежала на диване в гостиной, не подавая никаких признаков жизни.

Со стороны поросших лесом гор волна за волной долетал стрекот цикад, от этих назойливых звуков Жань Дундун стало не по себе. Засомневавшись в успехе своей тактики, она, с одной стороны, беспокоилась, что не может поймать на крючок У Вэньчао, а с другой – испытывала чувство вины за то, что в качестве приманки использует материнскую любовь Хуан Цюин. Это привело к тому, что теперь и у нее проявились все признаки тревожного расстройства. «Если Ся Бинцин была убита У Вэньчао, – размышляла она, – то тогда его не тронет свалившаяся как снег на голову материнская любовь. Если он смог убить человека, то его сердце уже порядком очерствело, к тому же он очень осторожен, чтобы попасться в такой капкан».

В три часа дня, когда обе женщины уже потеряли всякую надежду, на мобильник Хуан Цюин вдруг пришло второе сообщение от У Вэньчао: «Ма, я вернулся». Потрясенная Хуан Цюин тут же села и, произнеся вслух «Вэньчао», огляделась по сторонам, словно сын скрывался где-то поблизости. Откуда ни возьмись у нее нашлись силы, а в потухших глазах загорелся свет.

– Мой мальчик вернулся, – произнесла она, – это правда?

С этими словами она ринулась к выходившему на спортплощадку окну.

– Если это так, то, может, вам пока лучше уйти? – обратилась она к Жань Дундун. – Дайте мне немножко времени, и я обязательно уговорю его явиться с повинной. Вы мне верите?

– Если он и правда вернулся, я дам вам два дня на общение с сыном. Прошу вас, не разочаруйте его.

– Спасибо, – произнесла Хуан Цюин и намертво приклеилась к окну, словно была с ним одним целым.

В пять вечера из технического отдела пришла новость, что сигнал телефона У Вэньчао зафиксирован в районе одного из перекрестков города. Тогда Жань Дундун покинула квартиру Хуан Цюин. Хуан Цюин металась от одного окна к другому, пока не наступила глубокая ночь. В два часа У Вэньчао появился в роще с обратной стороны дома. С помощью фонарика он трижды посветил в окно. Хуан Цюин, заметив свет, осторожно открыла входную дверь. У Вэньчао спустился по откосу, зашел в подъезд и поднялся на третий этаж. Как бы аккуратно он ни закрывал за собой дверь, в ночной тиши этот хлопок показался оглушительным.

Жань Дундун вместе с остальными членами оперативной группы заняла наблюдательный пост в здании по соседству. Чтобы развеять тревогу У Вэньчао, Хуан Цюин, понимая, что за ними следят, собрала всю волю в кулак и сделала вид, что никакой слежки нет. В прослушивающем устройстве раздалось всхлипывание Хуан Цюин, У Вэньчао молчал. Спустя пять минут молчания Хуан Цюин обратилась к сыну: «Проголодался, наверное, что тебе приготовить?» – «Без разницы, – ответил У Вэньчао, – можешь сварить лапшу, а я пока помоюсь». Звук шагов, кто-то открыл и закрыл дверь, стук кухонного ножа по доске, шипение газовой горелки… Вдруг в наушниках стало глухо. Спустя минут десять снова раздался хлопок двери, топот шагов, звук поедания лапши. «Может, добавки?» – спросила Хуан Цюин. «Наелся», – ответил У Вэньчао. «Возьми арбузик, посмотри, как исхудал», – предложила Хуан Цюин. Далее раздались звуки поедания арбуза. У Вэньчао ел жадно – ломоть арбуза уговаривал за несколько укусов, всего он съел пять ломтей. «Ма, а ты чего не ешь?» – обратился он к Хуан Цюин. «Маме нравится смотреть, как кушаешь ты», – отозвалась та. «У меня глаза слипаются, надо отоспаться», – произнес У Вэньчао. «Давай, поспи, а завтра приготовлю тебе чего-нибудь вкусненького». Потом раздался стук шагов, потом кто-то снова открыл и закрыл дверь.

На следующий день в девять утра в подъезд, неся в охапке разные деликатесы, зашли отчим У Вэньчао, Ли Чжаньфэн, и их с Хуан Цюин восьмилетний сын, Ли Цзякунь. Они поднялись на третий этаж и нажали на звонок. В доме тотчас поднялся шум, раздалось верещание утки и курицы – эту живность тоже принесли для трапезы. «Ма, когда уже брат проснется?» – спросил Ли Цзякунь. «Пусть еще чуток поспит», – ответила Хуан Цюин. «Я могу пока приготовить салат», – предложил Ли Цзякунь. «Хорошо, приготовь чашку салата», – согласилась мать. В двенадцать часов Ли Цзякунь постучал в комнату к брату: «Братец, вставай обедать». Следом послышался звук открывающейся двери и раздались голоса: «Привет, Цзякунь». – «Брат». – «Ну наконец-то проснулся». – «Здравствуйте, дядя». Потом последовали звуки шагов, умывания и сервировки стола. «Сколько вкусностей», – произнес У Вэньчао. «Салат делал я», – отозвался Ли Цзякунь. У Вэньчао попробовал и похвалил: «Вкусно». – «Выпьем пару рюмочек?» – спросил Ли Чжаньфэн. «Выпьем», – согласился У Вэньчао. Потом послышалось чавканье. Оно казалось настолько аппетитными, что у Жань Дундун, Шао Тяньвэя и Сяо Лу потекли слюнки, это была настоящая услада для ушей. «Семья может называться счастливой, когда дом наполнен вот такими смачными звуками», – подумала Жань Дундун.

В три часа Ли Чжаньфэн и Ли Цзякунь ушли. Дома остались лишь мать с сыном, между ними состоялся следующий разговор:

– Нашел себе девушку?

– Да кто на меня посмотрит?

– Ты такой умный, наверняка кому-то нравишься.

– Нравиться не то же самое, что быть любимым, к тому же никакой я не умный.

– Как твоя компания?

– Обанкротилась.

– Если нужны деньги, я продам квартиру.

– Поздно, если бы ты относилась ко мне так с самого начала, я бы таким не стал.

– Прости меня, сынок, прости…

– Встань, ну зачем ты так? Это просто невыносимо, встань, пожалуйста.

Послышались всхлипывания Хуан Цюин.

– Встань, меня все равно этим не растрогаешь, я уже давно разучился плакать.

– Ты что-то натворил?

– Что значит – «натворил»?

– Кому-то причинил зло?

– Не знаю. Одно могу сказать точно, я никого не убивал.

– Тогда почему скрываешься?

– Я постоянно чего-то опасаюсь и боюсь, но не знаю, чего точно.

– Если не совершал ничего дурного, так не нужно и бояться. Подумаешь, оступился, просто признайся во всем, и тебе вынесут мягкий приговор.

Наступило молчание. Минуты через две У Вэньчао спросил:

– Как твое здоровье?

– Неважно, замучили головные боли, уже и МРТ делала, ничего не находят, а голова просто раскалывается, врачи говорят, что это невроз.

– Ты слишком за все переживаешь, но за меня переживать не нужно, я свои проблемы улажу сам, так было всегда.

– Ты правда никого не убивал?

– Правда.

– Тогда пообещай маме, что пойдешь в полицию и все расскажешь, это же не дело – скрываться всю жизнь.

– Мне нужно время, чтобы все обдумать.

– Разве ты уже не обдумал?

Последовало молчание.

– Ты написала, что веришь мне, почему сейчас не веришь?

– Я тебе верю.

– Раз веришь, то встань уже наконец.

Ночь прошла без разговоров. В десять утра Хуан Цюин на своей машине вывезла все семейство за город на речную отмель. Там они разложили походную мебель, расставили закуски с напитками, разожгли мангал. Туда же подъехала машина с остальными родственниками, из которой вышли бабушка, дедушка со стороны матери, а также двоюродные брат с сестрой. Вся компания наслаждалась отдыхом на природе. Рядом протекала спокойная прозрачная река с заросшими кустарником берегами, сияла синевой небесная ширь, в воздухе разливались благоухание трав и аромат жареного мяса. Они ели, пили, горланили песни, делали совместные фото, плескались в реке. Когда, наплававшись вдоволь, У Вэньчао присел отдохнуть на прибрежный камень, к нему пристроилась Хуан Цюин и спросила:

– Может, убежишь?

– Как я убегу?

– Проплывешь вдоль берега вниз по течению, через километр будет пирс. Там на машине тебя дожидается отец, он сказал, что отвезет тебя, куда скажешь.

– Я вернулся, потому что больше не хочу никуда убегать. Я же знаю, что они обращались к тебе, наверняка за тобой следят. Именно поэтому я и вспомнил о тебе, они же не будут следить за тем, кто мне не дорог.

– Я могу сказать, что тебя затянуло в воронку, и теперь неизвестно, жив ли ты вообще.

У Вэньчао повернулся к реке и глянул вниз по течению, до него донеслось журчание воды.

– Ма, – произнес он, – ты зачем посылала мне сообщения? Чтобы заманить в ловушку? Или правда хотела увидеться со мной?

– Если бы я собиралась тебя заманить, то сегодня не планировала бы твой побег, – ответила Хуан Цюин. – Мое сердце уже скоро лопнет от беспокойства.

Веки У Вэньчао вдруг задрожали, и из глаз его заструились дорожки слез.

Глава 6

Внушение

43

«Я приехала, найдется вечером время?» – это было сообщение от Бай Чжэнь, которое Му Дафу увидел, включив телефон после лекции. Неожиданно он даже обрадовался, давненько он не испытывал ничего подобного, это напоминало глоток воздуха после долгого пребывания под водой, причем этим глотком хотелось как следует насладиться впрок. Прошло уже полмесяца с того момента, как он подписал «Соглашение о разводе» – один из тех унизительных договоров, которые распространились в современном обществе, и это настолько его удручало, что ему даже хотелось поучаствовать в популярном ток-шоу жалобщиков «Roast». Однако все униженные все-таки стараются сохранить свой позор в секрете, вот и он хранил этот секрет. Тем не менее, читая лекции, забирая дочь из детсада или посещая разного рода приемы, он едва сдерживался, чтобы кому-нибудь не рассказать эту тайну. Но всякий раз, когда он уже готов был излить душу, оказывалось, что у профессора Е, у профессора Ху или у кого-то еще вдруг не хватало ни времени, ни интереса, чтобы выслушать его. Тогда ему приходилось прерываться на полуслове и продолжать носить все в себе, в этом смысле он напоминал сейф, который, чуть приоткрывшись, захлопывался вновь. Но теперь-то он мог выговориться по полной, ведь приезд Бай Чжэнь означал, что в его распоряжении наконец-то появился внимательный слушатель. Он радостно вышел из учебного корпуса филологического факультета и, пройдя через аллею, вернулся к парковке за машиной, словно специально удлинив себе путь на двести с лишним метров.

Вечером Жань Дундун похвалила его за вкусный ужин. С тех пор как они приняли решение развестись, это была первая похвала с ее стороны, и сделать это ей было сложнее, чем обменяться любезностями с коллегами. После ужина он как следует привел себя в порядок – побрился, наодеколонился, уложил волосы, после чего попрощался с дочерью, сказав, что «папа уходит по делам», и без промедления вышел за порог. Жань Дундун следила за всеми его действиями, но от комментариев воздержалась. После подписания соглашения у них отпала необходимость докладывать друг другу, кто куда пошел, и в этом, пожалуй, состоял единственный плюс.

Прибыв в отель, где остановилась Бай Чжэнь, и найдя ее в лобби-баре, Му Дафу заметил, с какой ответственностью она отнеслась к своему внешнему виду, – подкрашенные брови, длинные накладные ресницы, нюдовая помада, зеленое платье с открытыми плечами, белые на высоких каблуках туфли. Откровенный фасон, помимо того что обнажал плечи, еще и открывал зону декольте. Он сразу почувствовал какую-то перемену, словно теперь перед ним находилось произведение совсем другого, незнакомого ему жанра. До этого Бай Чжэнь предпочитала стиль кэжуал, а потому ходила в кроссовках, обтягивающих джинсах, футболке и ветровке, она никогда не пользовалась накладными ресницами, никакого дисбаланса между ее внутренним и внешним обликом не наблюдалось, но сегодня она нарушила все привычные нормы. Если переводить все это на язык литературоведческих терминов, создавалось ощущение, что свободный стих вдруг превратился в образцовое сочинение, какие писали на экзаменах в старом Китае.

Пока он разглядывал ее, она разглядывала его. Ей показалось, что весь он с ног до головы совершенно преобразился. Во-первых, в глаза бросалась белая рубашка. Ей никогда не приходилось видеть его в белой рубашке, да еще и с длинными рукавами. Будь то официальная или обычная обстановка, он практически всегда ходил в футболке с круглым воротом или в джемпере, в каких-нибудь повседневных штанах и мокасинах, при этом на голове его царил творческий беспорядок, а во взгляде читалось высокомерие, словно, где бы он ни находился, ему было абсолютно плевать на одежду и этикет. При взгляде на него невозможно было решить: это он больше подходит одежде или одежда подходит ему? Во всяком случае, и во время публичных выступлений, и в своих статьях он не уставал эпатировать публику. К примеру, если о творчестве итальянского писателя Кальвино вы отзывались хорошо, тогда он отзывался о нем плохо. Если произведения Юй Дафу вы считали заурядными, тогда он считал их великолепными. Что бы вы ни говорили, он неизменно реагировал с точностью до наоборот. Иной раз его можно было даже и не слушать, потому как было ясно, что главное для него – это всячески привлечь внимание к своей особе. Его бунтарство и дух сопротивления совершенно бесцеремонно перекочевали из профессиональной сферы в сферу личных и социальных отношений, из-за чего окружающие предпочитали с ним не связываться. С течением времени Бай Чжэнь заметила, что на самом деле по многим вопросам он не такой уж и профи, скорее всего, его поведение объяснялось психической незрелостью. Черно-белый тип мышления вкупе с бунтарской психологией представляли собой классический пример подросткового поведения. Как оказалось, под личиной незаурядного умника скрывался самый обычный человек. Сделав столь потрясающее открытие, Бай Чжэнь частенько над ним подшучивала – к примеру, говорила, какой он замечательный, и тут же получала ответ, что он ни разу не замечательный. Говорила, что у него замечательная жена, и в ответ слышала, что та и в подметки ей не годится. Говорила, что у него замечательная дочь, и тут он уже отвечал: «Ну, это само собой». Он переворачивал любое из утверждений и, лишь когда дело касалось дочери, оставался непоколебим. Из-за всех этих шуток отношения между ним и Бай Чжэнь становились все более близкими и непринужденными. Но с чего вдруг сегодня он так преобразился? От его напомаженных волос и парфюма у Бай Чжэнь свербело в носу.

Оба они поразились, заметив резкие и странные перемены друг в друге, это напоминало укус комара, после которого остается ощущение холодка, точь-в-точь как после бальзама «Звездочка».

– Какими судьбами? – спросил он.

– Я… я развелась, – ответила она.

Это было похоже на взрыв бомбы, от которого его контузило так, что он перестал соображать.

– Из-за чего? – Казалось, этот вопрос Му Дафу задает сам себе.

– Из-за тебя. Ты как-то просил Хун Аньгэ помочь с предоставлением алиби. Но потом его взяла под контроль Жань Дундун, и теперь они оба думают, что мы наставили им рога.

– Неудивительно, что сегодня ты в зеленом[10].

Она чуть было не засмеялась, но предмет разговора, равно как и душевное состояние, настраивали на другой лад, она все еще не оправилась от развода.

– Профессор Му, – обратилась она к нему, – тебе еще не надоело подшучивать надо мной? Неужели у тебя нет ни капли сочувствия?

– Прости.

– А приехала я для того, чтобы лично задать тебе вопрос: мы им изменяли?

– Разве что в наших снах.

– А я уже было подумала, что у меня что-то с головой, но теперь я вижу, что с этим все в порядке. После встречи с тобой Хун Аньгэ каждый день мучил меня вопросом, изменяла я ему или нет? Дошло до того, что я и правда стала думать, что я ему изменила.

– Русский физиолог Павлов полагал, что внушение или гипноз является простейшим и типичнейшим приобретенным рефлексом. Это своего рода внушаемая кем-то установка, которая не имеет под собой никаких оснований, но из-за того, что некто допустил ее существование, психика внушаемого будет склоняться к подтверждению этой установки. Попросту говоря, Хун Аньгэ тебя загипнотизировал.

– Хун Аньгэ уже давно хотел со мной развестись, просто у него не было предлога. И тут, на его счастье, Жань Дундун подсунула ему оружие, благодаря которому он одним махом порвал со мной и переметнулся к своей любовнице. Так что, профессор Му, изменяла не я, изменяли мне. Ради сохранения твоей семьи я пожертвовала своей, а если говорить конкретнее, я пожертвовала собой. Вот и скажи, к кому я после этого должна была идти?

Он хотел было тут же ответить – мол, конечно, ко мне, – но вдруг осознал всю серьезность проблемы, которая могла оказаться ловушкой, поэтому тут же прикусил язык. Бай Чжэнь снова обратилась к нему с вопросом:

– А ты с Жань Дундун все еще в ссоре?

– Уже нет.

– Помирились?

– Осталось лишь официально оформить развод.

– Может, поговоришь с ней начистоту? Иначе мы поможем удовлетворить им свои желания.

– Это невозможно. Если они заранее спланировали свое будущее, то мы бессильны.

Что касается предопределенности, то Му Дафу знал, о чем говорил, причем не важно, где она проявлялась – в литературе или в обычной жизни. Его отец был профессором филологического факультета Сицзянского университета, а мать – учителем языка и литературы в средней школе при этом же университете. Четырнадцать лет назад оба они вышли на пенсию. С малых лет родители внушали ему мысль о том, что самая лучшая на свете профессия – это учитель, что лучший путь – это учеба в университете с последующим прохождением магистратуры и аспирантуры. «Ты сможешь преподавать в университете, только если окончишь аспирантуру», – то и дело напоминали они ему. Они словно сыпали соль на рану, ведь сам он мечтал пасти овец в горах Тянь-Шань. Однако, когда он прочитал строки «Северные вихри, налетев на землю, обломали белую траву, // В месяце восьмом за стеной великой в воздухе кружится снег»[11], его передернуло от холода. Тогда он решил пойти в армию, но, прочитав строки «Укрытые травой непогребенные останки иссохли до костей, // Из дома продолжают слать одежду, чтоб не замерз на поле боя»[12], он чуть не помер со страху.

Тогда встал вопрос, как именно пробиться в ученые. Сначала он попробовал свои силы в области точных наук, но обнаружилось, что в нем преобладают гены родителей-гуманитариев. Ему никак не удавалось запомнить ни периодическую систему химических элементов, ни закон сохранения энергии, ни уж тем более математические функции или производные. Делать нечего, пришлось принять это как данность и унаследовать, а лучше сказать, повторить профессиональный путь родителей.

Само собой разумеется, это вызывало у него неприязнь, но еще большую неприязнь вызывало то, что мать подобрала ему для свиданий училку, которая вместе с ней преподавала язык и литературу в школе при университете. Он не на шутку перепугался: неужели придется не только идти по стопам родителей в профессии, но еще и повторять их модель любви и семейных отношений? «В каком, в конце концов, мире я живу, в реальном или виртуальном? И что с небом – оно настоящее? Я точно не актер? Не является ли весь этот университет каким-нибудь съемочным павильоном?» Начиная с детского сада и до получения докторской степени весь процесс его обучения проходил на территории кампуса Сицзянского университета, и в какой-то момент им овладело то же ощущение, которое испытывал Труман, решивший устроить побег. Труман – это герой американского фильма «Шоу Трумана», вся жизнь которого, включая работу и любовь, транслировалась в прямом эфире. Когда это реалити-шоу уже подходило к концу, до героя наконец дошло, что все это время он жил в специально срежиссированном для него мире.

Итак, Му Дафу тоже решил устроить побег, но только вместо побега физического он выбрал побег психический. Он отпустил волосы, начал курить, употреблять алкоголь, сквернословить и даже задался целью жениться на девушке из полиции. И пускай главный постановщик его жизни, Му Чанчунь, а также исполняющая должность режиссера, Жэнь Моли, без конца вздыхали по поводу поведения сына, тому это доставляло необъяснимое удовольствие. Так неужели после того, как он с таким трудом убежал из-под контроля родителей, он должен был попасть под контроль Жань Дундун?

44

Бай Чжэнь арендовала коттедж у озера и теперь каждый день названивала Му Дафу или посылала ему сообщения, все остальное время она просиживала с ноутбуком и писала роман по мотивам своей личной жизни. Из-за накопившейся злости стиль произведения выходил простым и грубым, доскональное знание деталей мешало полету воображения, тревога рассеивала внимание, в итоге написание романа превратилось в видимость, его основной функцией стало отвлечение от тревог и заполнение душевной пустоты.

Как-то ближе к вечеру ее пришел проведать Му Дафу. Постучавшись, он услышал из глубины комнаты приглашение войти, толкнул дверь и увидел, что она в одном бикини занимается на коврике йогой. Испугавшись, он уже было направился на выход, но тут ему вслед полетело: «Трусишка». Поскольку признаваться в своей трусости он не желал, то уселся в сторонке и уставился прямо на нее. Наблюдая за происходящим, он едва не глотал слюни, все его существо в один миг наполнилось похотью. Пока она принимала всевозможные провоцирующие позы – позу мостика, позу колеса, позу страуса, позу собаки мордой вниз, позу воина… и прочие, – он чувствовал, как у него словно сами собой разлетаются на вороте пуговицы. Он не мог не признать, что у Бай Чжэнь кожа по сравнению с Жань Дундун нежнее, ноги – стройнее, талия – тоньше, а ягодицы и грудь – аппетитнее. Сопоставляя этих женщин, он словно занимался сравнительным литературоведением. В какой-то момент лифчик Бай Чжэнь натянулся и наружу выскочили ее упругие грудки, но уже в следующую секунду, схваченные невидимой силой, они, приятно колыхаясь, вернулись на место. Оказывается, ее бюст все еще был в прекрасной форме, в отличие от отвисшей груди Жань Дундун. Му Дафу почувствовал сильное возбуждение, казалось, его сердце вот-вот выскочит наружу.

– Чего ты боишься? – спросила она.

– Ничего.

– А чего тогда застыл?

Продолжая все так же сидеть в оцепенении, он произнес:

– Я еще не развелся, не хочу, чтобы в этот ключевой момент у Жань Дундун появилось психологическое преимущество.

Бай Чжэнь фыркнула, топнула ножкой и направилась в ванную комнату. Услышав шум воды, он заставил себя переключить внимание и стал думать о том, что кожа у Жань Дундун когда-то была точно такой же, как у Бай Чжэнь, может, даже еще и белее, что талия у нее была такой же тонкой, а ноги – такими же стройными, да и грудь у нее отвисла исключительно из-за возраста. И когда он мысленно представил себе фигурку Жань Дундун – такой, какой она была в момент их знакомства, – внутри него поднялась волна гордости, он почувствовал себя словно бизнесмен, вспоминающий свое когда-то процветающее предприятие, или словно игрок на бирже, вспоминающий свой когда-то основательный капитал.

Когда Му Дафу вернулся домой, часы уже показывали десять вечера. Свет во всей квартире был выключен. Прежде чем повернуть выключатель в гостиной, он не удержался и тронул ручку двери от спальни, та поддалась, что очень его удивило. В спальне также царила полная темнота, но на балконе мерцал красный огонек. Она снова курила, однако теперь у него не было права делать ей замечания. Они уже жили порознь: она ночевала в спальне, он – в кабинете. Решив, что она не заметит его появления, он осторожно прикрыл дверь, зажег свет в гостиной и, устроившись перед столиком, заварил чай. Прихлебывая, он размышлял: стоит ли рассказывать о том, что в город приехала Бай Чжэнь? Хотя теперь у него отпала необходимость в чем-либо отчитываться, он не находил себе места. Может, виной тому была выработанная за многие годы привычка докладывать, где и с кем он проводил время, или в душе он все еще надеялся сохранить брак? Если это так, тогда ему точно не следовало ни о чем рассказывать, иначе это только вызовет дополнительные подозрения. Но если он промолчит, а она вдруг случайно узнает сама, тогда все его надежды тем более рухнут. Он колебался: похоже, как ни крути, ничего хорошего ждать не приходится.

Неожиданно дверь спальни открылась и в комнату вошла Жань Дундун. Она присела напротив, он налил ей чай. Он тут же отметил, как плохо она выглядит: на лице ни кровинки, кожа дряблая, под глазами черные круги. Невольно в его голове промелькнул образ Бай Чжэнь, и как бы он ни старался от него избавиться, этот образ возникал вновь и вновь, словно компьютерный вирус, из-за которого по всему экрану расползаются окна с порнокартинками, и чем старательнее эти окна закрываешь, тем больше их появляется. Он глотнул еще не остывший чай и тут же до боли обжег себе губы.

– Что тебя так тревожит? – поинтересовалась она.

– Беспокоюсь о твоем здоровье, – ответил он. – Посмотри, до чего ты себя довела! Разве можно женщине так надрываться на работе?

Она понимала, что его слова демонстрируют проявление заботы, чему она вроде как должна была обрадоваться, но никакой радости эти слова ей не доставили, поскольку в них она услышала совсем другое: во-первых, что ее здоровье никуда не годится, во-вторых, что она уже старая, а в-третьих, что она перестала быть похожа на женщину. Однако сейчас ей не хотелось выяснять отношения, поэтому она совершенно спокойно спросила:

– Ты думал о том, что наш развод навредит Хуаньюй?

– Полагаю, ты отдавала себе в этом отчет, когда подписывала соглашение.

– Мы тут поймали одного подозреваемого. Его родители в свое время развелись, заново устроили личную жизнь, а про него забыли, и с тех пор он порвал с ними всякие отношения.

– Поэтому, ради Хуаньюй, предлагаю не разводиться.

– Перед твоим приходом я обо всем ей рассказала, она не против. Я же со своей стороны не то что ее не забуду, но стану любить еще больше.

– Ты жестока – взять и переложить такой груз на плечи десятилетнего ребенка.

– Не хочу ей врать, настоящей жестокостью было бы как раз вранье.

– Теперь ей наверняка снятся какие-нибудь кошмары.

– Она прекрасно себе спит, можешь заглянуть и проверить.

Он поднялся, тихонько приоткрыл дверь в детскую и услышал ровное посапывание. Вытянув шею, он долго всматривался в темноту. Наконец, убедившись, что Хуаньюй точно уснула, он осторожно прикрыл дверь и вернулся обратно.

– Ты должен найти возможность поговорить с ней и объяснить, что хотя мы и разводимся, ты навсегда останешься ее папой и будешь любить ее ничуть не меньше, чем раньше.

– Даже не проси, одна только мысль об этом причиняет мне боль.

– Все равно она уже обо всем знает, лучше поговорить с ней раньше, чем позже. Не надо думать, будто ты один тут такой добрый.

Что еще он мог сказать? Что бы он ни предлагал, пресекалось на корню. «Она даже дочери уже обо всем рассказала, – подумал он, – похоже, развода и правда не избежать, а раз так, то ни к чему и что-то скрывать».

И тогда он произнес:

– Бай Чжэнь приехала.

– Зачем? – равнодушно осведомилась она, в глазах ее уже не было никакого интереса.

– Она развелась, Хун Аньгэ заподозрил ее в измене, а Хун Аньгэ спровоцировала ты.

– Неужели она не изменяла?

Из ее уст этот вопрос прозвучал как риторический.

– Сама у нее спроси.

– Почему тогда после развода она тут же примчалась к тебе? – Наконец-то в ее голосе прозвучало хоть какое-то любопытство.

– Потому что проблемы в их семье возникли из-за нас. Она сыта по горло обидами, поэтому хотела поговорить с тобой лично, но я побоялся, что ты выйдешь из себя, и отговорил ее.

– Пусть приходит, я с удовольствием с нею встречусь.

Сперва Жань Дундун хотела повысить тон, но, не желая выставлять себя мегерой, заведомо смягчила голос. «Раз мы все равно разводимся, какой резон устраивать скандал? Пусть уж лучше сходятся», – подумала она.

– Тебе нужно, чтобы мы досрочно уладили все формальности?

– Да нет же, я вообще не хочу ничего оформлять.

– Ложь. Если ты не хочешь разводиться, зачем тогда подписывал соглашение?

– Чтобы сохранить лицо. Ведь ты сказала, что разлюбила меня, что мне оставалось?

– Ну тогда повторю еще раз. Я тебя разлюбила.

Его достоинство снова пострадало, ему словно дали под дых. Все эти годы он скрепя сердце во всем ей потакал, уступал в спорах, прощал нападки, вот она и обнаглела, и теперь он понял, что пришло наконец время ее образумить.

– Хочешь развестись, давай, но вряд ли ты найдешь кого-то лучше.

– Правда? Ты слишком самонадеян.

– Один из нас определенно болен этим недугом, и хотелось бы мне, чтобы это оказался я.

– Так если не ты, то кто же?

– Ну-ну, поэтому я не вылезаю от психолога. Да если бы все это время мне не оказывали психологическую помощь, я бы уже давно сломался. У тебя такая работа, что ответственность зашкаливает, тебе тем более требуется психолог. Если не нравится доктор Мо, можно найти другого специалиста. Есть хорошие отзывы о докторе Цзине, к нему обращаются и деятели культуры, и мелкие чиновники типа Ивана Дмитрича Червякова из рассказа Чехова «Смерть чиновника», все как один довольны его консультациями.

– Для меня лучшее лекарство – раскрытие преступления, – сказала она.

– Тот, кого с детства перехваливают, кто преуспевает в карьере, – тот проще простого впадает в нарциссизм. А тот, кто при этом лишен способности доверять, не мыслит себя проигравшим, не ощущает опоры и без конца съедает себя обидами, легко впадает в паранойю. Если отставить в сторону свое эго и больше общаться с людьми, проявлять к другим хоть каплю любви, то оба эти недуга можно излечить.

– Ты что, меня воспитываешь?

– Просто хочу, чтобы ты прекратила валить все с больной головы на здоровую.

– Придурок, – произнесла она и со всей силы жахнула чашкой об стол так, что та упала и раскололась на две части.

45

Пускай Жань Дундун и закрывала дверь в спальню, на щеколду она ее не запирала. Сама по себе дверь являлась своего рода пограничной линией. Если Жань Дундун находилась в спальне, то Му Дафу туда не входил, даже если ему требовалось что-то с ней обсудить, он лишь приоткрывал дверь, оставаясь на пороге, или, как вариант, приглашал ее для разговора в гостиную. Проявляя заботу или любопытство, он то и дело тихонько приоткрывал дверь и через щелку наблюдал, чем там она занимается, прямо как родитель, что следит за дитём.

По сквозняку и звукам, что доносились от двери, она могла точно определить, зачем он пришел – по делу или просто так. Если он приходил по делу, то от двери шла резкая волна воздуха и слышался обычный в таких случаях хлопок. Если же он просто подглядывал, то никаких шорохов практически не угадывалось, о том, что дверь приоткрыта, свидетельствовали лишь едва уловимые колебания воздуха. Она всегда знала, когда он открывал или закрывал дверь. То, что он за ней подглядывает, ее совершенно не раздражало. Напротив, такое повышенное внимание ей даже нравилось, прямо как кошке, чем больше на нее смотришь, тем больше она тебя развлекает. В этом смысле закрытие двери было больше актом символическим, поэтому он мог открывать ее в любое время. Но сегодня Жань Дундун вдруг передумала. Она заперлась на щеколду и только потом выключила свет и легла спать.

Один, два, три… с того момента, как погасла лампа, она уже досчитала до нескольких сотен, но вдруг сбилась и принялась считать по новой. Она повторяла этот трюк снова и снова, но сон так и не шел. Решив, что виной тому закрытая наглухо дверь, она поднялась, отодвинула щеколду, легла снова – и тут ей показалось, что кровать, подхватив ее, взмыла вверх, проплыла в верхний левый угол спальни, потом – в нижний правый, потом ударилась о дверную ручку, потом едва не уперлась в самый потолок, да так, что у нее перехватило дыхание. Паря на кровати, она словно находилась в состоянии невесомости, при этом каждая ее мысль представлялась четкой, словно нарисованная на белом листе линия. Чем больше она заставляла себя уснуть, тем меньше ей этого хотелось. Она снова встала и закрыла дверь на щеколду.

Она ее то открывала, то закрывала, то снова открывала… пока наконец не задалась вопросом: «А что, если у меня и правда поехала крыша?» Тут же ее мысль стала работать в другом направлении: «Мне нужно успеть раскрыть дело, мне ни в коем, ни в коем случае нельзя заболеть, даже если это произойдет, я все равно справлюсь». Она изо всех сил пыталась побороть бессонницу, потливость и волнение. Балансируя между сном и явью, она задавала себе разные вопросы: «Я самонадеянная? А кто хоть чуть-чуть не самонадеян? Я мнительная? А кто с таким грузом ответственности не мнителен? Мало кто признает свои недостатки, но почему Му Дафу намекнул, чтобы я сходила к психологу?

…Спустя месяц после того, как дело «Большая яма» возложили на Лин Фан, оно снова было перепоручено мне, кто-то верит, что я сотворю чудо, а кто-то выжидает, чтобы поднять меня на смех.

…Куда же спрятался У Вэньчао? Если мы найдем его, удастся ли закрыть это дело?

…Му Дафу на словах говорит, что разводиться не хочет, а на деле постоянно путается с Бай Чжэнь, как после этого ему верить? Действительно ли развод не отразится на Хуаньюй? Интересно, любит ли меня еще Му Дафу? Что на самом деле значат мои слова о том, что я разлюбила его, – я говорю так со злости или всерьез?..»

Эти вопросы выскакивали один за другим, сперва каждый по отдельности, а потом все вместе, пока не слились в сплошную какофонию. Она включила лампу и вынула из ящичка прикроватной тумбочки снотворное. На душе у нее стало совсем тоскливо, она вдруг почувствовала себя ужасно одинокой и обиженной – когда ее что-то печалило, ей совершенно не с кем было поговорить; когда уставала, рядом не оказывалось плеча, на которое можно опереться; когда встречалась с трудностями, ей не с кем было разделить свою ношу. Казалось, на всем белом свете нет никого несчастнее ее. Пока она изводила себя этими мыслями, из глаз ее полились слезы, она принялась всхлипывать.

Му Дафу никогда дверь в кабинет не закрывал: с одной стороны, он присматривал за дочерью, которую требовалось среди ночи то напоить, то сводить в туалет, а с другой – за Жань Дундун. Можно сказать, исполнял роль своеобразного центра нервной системы. Вот и сейчас он проснулся от того, что из спальни доносились едва различимые звуки плача. Он тихонько подошел к спальне и повернул ручку, та не поддалась, от этого он забеспокоился еще больше. Он постучал и окликнул: «Дундун». Плач тут же прекратился. Он постучал снова и попросил впустить его. Изнутри не раздавалось ни единого шороха, тогда он пригрозил выбить дверь. Он и правда ударил по ней ногой, но не сильно.

– Открой, пожалуйста, не будем пугать Хуаньюй, – сказал он.

Она отодвинула щеколду и снова ушла в глубь комнаты. Выждав полминутки, он вошел в спальню. Она лежала на кровати, никаких следов слез на ее лице уже не было, о том, что она плакала, говорили лишь припухшие веки.

– Чего плакала?

– Кто тут плакал? Я спокойно себе спала, чего ты вдруг начал тарабанить?

Он обвел глазами комнату, но ничего подозрительного не заметил, глянул на подушку, наволочка тоже была сухая.

– Я проснулся от твоего плача, – произнес он.

– Тебе просто приснилось.

– Ну раз все в порядке, то и прекрасно.

С этими словами он уже собрался было выйти, как вдруг на дверной ручке заметил кровавый след. Он тотчас подскочил к кровати, сдернул одеяло и схватил Жань Дундун за руки. На левом запястье виднелся след от пореза. В его душе разом все перевернулось.

– Зачем ты это сделала?

– Зато я наконец поняла, что испытывала Ся Бинцин, когда резала себе вены. – Сказав это, она тут же спрятала руку, словно ничего и не случилось. – Поняв ее отчаяние, я быстрее раскрою дело.

– Что за вздор!

Он нашел в ящике лейкопластырь, заклеил рану и крепко зажал ее рукой, словно пытаясь остановить кровь, хотя та уже давно не текла. И пускай эта рана была сделана скорее понарошку, для него она была самой настоящей, ведь это был сигнал о том, что психика у Жань Дундун явно разрушена.

– Давай заключим сделку, – предложил он.

– Что еще за сделку? – спросила она, высвобождая руку.

– Либо ты идешь к психологу, либо я рассказываю о случившемся твоему начальнику, чтобы он отправил тебя в отпуск.

– Если ты посмеешь препятствовать мне в раскрытии дела, я тут же оформлю с тобой развод.

– Ради твоего физического и психического здоровья я готов пожертвовать нашим браком.

Она вдруг холодно усмехнулась и сказала:

– Если хочешь поскорее развестись, так и скажи об этом прямо и не нужно ничего придумывать. К тому же я совершенно не против тебе помочь.

– Не надо переворачивать все с ног на голову. Когда речь идет о жизни и смерти, я отношусь к этому более чем серьезно.

Она понимала, что значит это его «серьезно». Иной раз, чтобы выяснить, откуда произошло какое-нибудь слово или выражение, Му Дафу мог перелопатить целый ворох толстенных книг. Как-то раз устроив в ресторане дискуссию с профессором Ху на тему «Что круче – модернизм или постмодернизм», он рассорился с ним вдрызг, в результате их двадцатилетней дружбе, не выдержавшей испытания приставкой «пост-», пришел конец. Дело в том, что, по мнению профессора Ху, любая литература, несущая приставку «пост-», не представляет никакой ценности и лишена всякой структуры. Однако Му Дафу, который с подросткового возраста обожал критиковать все и вся, не мог допустить, чтобы профессор Ху так бесцеремонно принижал приставку «пост-». Вполне возможно, что с его стороны это было всего лишь желанием поспорить, но едва он начинал продвигать свою точку зрения, как становился похож на льва, защищающего охотничьи владения, – и все это ради того, чтобы лишний раз показать, что наукой он занимается не абы как, а всерьез.

– А можно все-таки отложить поход к психологу до момента, когда я поймаю убийцу?

– Тогда не удивляйся, что я все про тебя расскажу.

На следующее утро после того, как они вместе отвели Хуаньюй в школу, Жань Дундун хотела было ускользнуть по своим делам, но Му Дафу ее остановил.

– Ты забыла вчерашний разговор?

– Неужели ты это серьезно?

– Я даже наш брак поставил на кон, это, по-твоему, несерьезно?

Немного помедлив, она нехотя забралась в его машину. По дороге оба молчали, он беспокоился о ее здоровье, а она, похоже, дулась на него и обдумывала ответный шаг. Вскоре они подъехали к четырехэтажному зданию из серого кирпича, стоявшему в переулке Пубэньсян на улице Дасюэлу. Подняв голову, она увидела табличку: «Кабинет психологической помощи „Миг“». Хотя морально к встрече с психологом она была готова, тем не менее все ее нутро этому сопротивлялось.

– Ты и правда считаешь меня психопаткой?

– Не бойся. Если это не так, то почему бы тебе просто не зайти?

– Я вооруженных преступников ловила, меня таким не испугаешь.

Она небрежно открыла ворота и прошла внутрь, Му Дафу не отставал. Они попали в небольшой дворик, по которому извивалась дорожка из крупной гальки. Она по привычке перешла на крадущийся шаг, словно боясь вспугнуть жертву. Подойдя к дверям располагавшегося на первом этаже кабинета, она остановилась и сделала глубокий вздох. Он нажал на звонок, тут же раздалась приятная трель какой-то знакомой мелодии. К ним вышел доктор Цзинь и пригласил внутрь. Му Дафу попытался было представить доктору свою супругу, но не успел он раскрыть рта, как доктор его прервал: «Не нужно говорить за других, позвольте ей представиться самой». Тогда Му Дафу сконфуженно поднялся и на цыпочках вышел из кабинета.

Спустя час Жань Дундун вышла. Му Дафу заметил, как она приободрилась, казалось, что ей впрыснули куриную кровь. Заметив такие приятные перемены, он втайне обрадовался, решив, что консультация произвела должный эффект. Проводив ее до работы, сам он тут же вернулся – чтобы переговорить с доктором Цзинем. Тот рассказал, что логических нарушений в мышлении Жань Дундун он не заметил, говорила она тоже вполне складно, так что никаких психических проблем, озвученных Му Дафу, он не обнаружил. Му Дафу призадумался: «Ведь мне точно известно, что ночью Жань Дундун плакала и даже резала себе вены, разве это не доказательство психических проблем? Как так происходит, что всякий раз она может доказать, что с ней все в порядке? Неужели это я параноик?»

– А о чем вы с ней разговаривали? – полюбопытствовал он.

– Первые полчаса она рассказывала мне про У Вэньчао, потом стала спрашивать о его психических отклонениях. Я пояснил, что У Вэньчао, будучи ужасно одиноким, испытывает острую нехватку в любви, он жаждет любви, особенно материнской. Тогда она спросила, можно ли использовать эту слабость, чтобы его поймать. Я ответил, что теоретически это возможно.

– Вы же плясали под ее дудку.

– У меня на приеме нет разницы, о чем разговаривать, в конце концов, даже говоря о других, человек рассказывает о себе. Она так же одинока, как и У Вэньчао, хотя внешне кажется, что она окружена любовью.

– Доктор Цзинь, вы утверждаете, что тот, кого вымочили в меду, не сладок, что редька, маринованная в соли, не соленая, что тот, кто до рассвета не смыкает глаз, не страдает бессонницей. Я глубоко сомневаюсь в ваших профессиональных качествах.

Доктор Цзинь лишь слегка улыбнулся. И эта его улыбка показалась Му Дафу очень даже профессиональной, это была наигранная улыбка, пропитанная гневом и презрением. Му Дафу стало очень неприятно, как будто бы кто-то усомнился в его умственных способностях.

Спустя полчаса, уже на обратном пути, пережидая красный сигнал светофора, Му Дафу пробормотал себе под нос: «Может, я слишком эмоциональный?»

46

Прежде чем встретиться с Шао Тяньвэем, Му Дафу устроил в своем кабинете так называемую практику семи шагов. Он прибегал к ней всякий раз, когда сталкивался с чем-то неразрешимым, а вдохновила его на это известная история о том, как древнекитайский поэт Цао Чжи под угрозой смерти сложил стих, сделав ровно семь шагов. Му Дафу полагал, что такой способ прекрасно подходит и для прояснения самых безвыходных ситуаций, тем более что скорость исполнения этих шагов целиком и полностью зависела от него. Иной раз ему казалось, что он уже нашел выход из положения, но уже в следующую секунду, занося ногу для очередного шага, вдруг начинал сомневаться и тогда быстренько возвращал ее на место. Бывало и такое, что он становился в своеобразную циркульную стойку, широко раздвинув ноги, чем напоминал тетку Ян из рассказа Лу Синя «Родина», в этом положении он замирал до тех пор, пока у него не созревала определенная мысль, после чего делал еще один шаг. Жань Дундун, частенько наблюдавшая его в этих забавных позах, поначалу думала, что он занимается гимнастикой, это потом уже она сообразила, что у него «семишаговое расстройство».

Проделав наконец эти заветные семь шагов, он прихватил с собой три иностранных детективных романа и направился с визитом к Шао Тяньвэю. Вручая ему книжки, он заметил:

– На первый взгляд кажется, что речь в них идет сугубо о раскрытии преступления, но на самом деле там раскрываются тонкости человеческой психики, в этом смысле их можно назвать «гениальными». Благодаря этим книгам вашей напарнице, сестрице Жань, в раскрытии дел нет равных.

Шао Тяньвэй с воодушевлением принял книжки, жалея, что не может немедля приобщиться к чтению. Однако Му Дафу уже успел присесть и, судя по всему, в ближайшее время уходить явно не собирался. Шао Тяньвэю пришлось, натянув улыбку, привечать гостя. Му Дафу начал разговор издалека: сперва спросил про арендную плату его съемной квартиры, потом поинтересовался, не завел ли Шао Тяньвэй подружку, потом осведомился про жизнь в его родных краях, справился о здоровье родителей, а еще не забыл посетовать на ужасную жару; порассуждал о профессиональной этике, дал советы касательно выбора будущей жены… Пока Му Дафу перескакивал с пятого на десятое, у Шао Тяньвэя закружилась голова, он едва поспевал за ходом его мыслей. Шао Тяньвэй понимал, что на самом деле Му Дафу пришел с определенной целью, все эти вопросы являлись не более чем прощупыванием почвы, своего рода разведкой. Это напоминало вступление к статье, которое явно затянулось.

Тогда Шао Тяньвэй сказал:

– Профессор Му, если хотите обсудить что-то конкретное, говорите прямо.

Му Дафу помедлил, словно прикидывая, стоит ли следовать этому совету. Что-то подсказывало, что не стоит; с другой стороны, он беспокоился о самочувствии Жань Дундун. Поэтому, пересилив себя, он поинтересовался:

– Ваша напарница в последнее время переутомилась. Как вам кажется, она в состоянии продолжать расследование?

– Я никогда не замечал, чтобы она уставала, особенно от расследований. За ней и молодые-то угнаться не могут.

– Вы говорите о физических силах, а я имею в виду психическое переутомление. – Му Дафу постучал указательным пальцем по правому виску. – Вы не замечали у нее каких-нибудь отклонений? Может, она излишне эмоциональна или подозрительна, или у нее проявляются депрессивные состояния, может, она часто уходит в себя, или у нее появились проблемы с памятью и мышлением, или, может, у нее наблюдаются перепады настроения, когда она то плачет, то смеется…

– То есть вы хотите сказать, что у нее психоз? Это точно не про нее. Мыслит она четко, всегда сдержанна и рассудительна, да она хладнокровнее любого из нас. С памятью у нее тоже все супер: опознать подозреваемого по фото для нее не проблема; все, что обсуждается на допросах, помнит досконально. Мало того что она обладает профессиональным чутьем, так еще и замечает детали, на которые другие не обращают внимания. Да и на коллег никогда не сердится, ни о ком плохо не отзывается, даже о конкурентах. В свободное время не прочь повеселиться, часто приглашает нас на дружеские посиделки, еще и петь подначивает. Как по мне, так никого лучше нее и нет, – подытожил Шао Тяньвэй.

– Но вы так ничего и не сказали о самом главном, – произнес Му Дафу, поняв, что этот малый – парень не промах.

– В нашем деле без эмоций никуда, всех равнодушных, как правило, отбраковывают. Излишняя подозрительность для нас – тоже в плюс, у вас, ученых, то же самое, как говорится, доверяй, но проверяй, иначе до сути не докопаешься.

– Вчера ночью она меня напугала. – Му Дафу жестом показал, как перерезает вены.

– Не может быть! – Шао Тяньвэй вытаращил глаза.

– Поэтому меня и терзали противоречия. Я же понимаю, что, если расскажу обо всем как есть, это навредит ее авторитету, а я вроде как вынесу сор из избы. Но если я буду молчать, то не представляю, чем это может закончиться. Опасение вызывают три вещи. Во-первых, не повлияет ли ее состояние на ход расследования? Во-вторых, сможет ли она в сложившихся условиях все это вынести? И в-третьих, следует ли мне доложить об этом вашему начальству?

– Ни в коем случае, – отозвался Шао Тяньвэй. – Во-первых, ничего такого, о чем вы говорили, я за ней не замечал; во-вторых, сейчас как раз ключевой момент расследования, если вы представите все в таком свете, то начальство ее отстранит, и тогда дело снова попадет в разряд нераскрытых. Ведь вам как интеллигенту наверняка, присуща тяга к справедливости, вы же не хотите, чтобы убийца остался на свободе?

– Я этого не хочу, но кто выстоит перед натиском болезни? Ведь человек счастлив, только когда здоров.

– Но у нее нет проблем со здоровьем.

– А что, если есть? Вы готовы взять ответственность на себя?

– Готов.

– Каким образом?

Этот вопрос поставил Шао Тяньвэя в тупик, поскольку ответил он наобум. Встретив пристальный взгляд Му Дафу, он понял, что для такого пристрастного допроса дежурные фразы совершенно не подходят, хотя он к ним и привык, полагая, что отговорки типа «ничего страшного», «успокойтесь», «само собой разумеется» помогают сглаживать ситуацию и уходить от проблем. Но Му Дафу на его удочку не попался: по роду деятельности ему ежедневно приходилось корпеть над текстами, поэтому к значению слов и их употреблению он относился крайне внимательно. Шао Тяньвэй смутился, потому как взять на себя такую ответственность он все-таки не мог.

– Я должен подумать, – сказал он.

– Я целиком и полностью полагаюсь на вас, – отозвался Му Дафу, – ни с кем другим эту проблему я обсуждать не могу, включая ее родителей. Они и так уже еле ходят, боюсь, что такого удара им не вынести. Если заметите какие-то перемены в ее настроении, прошу срочно сообщить об этом мне. Кроме того, я был бы благодарен, если бы вы присматривали за ней.

С этими словами Му Дафу протянул Шао Тяньвэю пухлый конверт.

– Что это?

– Это на мелкие расходы, может, сводите ее куда-нибудь поесть или развлечься, просто чтобы отвлечь от работы.

Шао Тяньвэй, отказываясь от конверта, произнес:

– Вы же профессор и должны понимать, что не все проблемы можно решить деньгами.

Му Дафу густо покраснел и, словно пристыженный пес с поджатым хвостом, так и остался сидеть с конвертом в руках, не зная куда его деть. Наконец он произнес:

– Почему супруги называют друг друга своей половинкой? Потому что только вместе они составляют целое, другими словами, если заболел один, то страдать будет и другой. В нашем случае она не спит – и я не сплю, она глотает таблетки – и я глотаю таблетки. Глядя, насколько она напряжена и встревожена, я тоже не нахожу себе места. Она привыкла быть перфекционисткой и ни за что не хочет признавать, что больна, никакой заботы с моей стороны не приемлет. Остается лишь во всем ей потакать и как-то незаметно уменьшать направленное на нее давление. Главное – чтобы она ни о чем не догадалась, это все равно что играть с начальником в мяч или в шахматы – если проигрываешь, нельзя, чтобы кто-то заметил подвох. Ее настроение превратилось в барометр качества моей жизни, и, объективно говоря, это качество оставляет желать лучшего. Я вот-вот стану похож на скороварку, чувствую, что еще немного – и взорвусь. Но снова и снова подкручиваю крышку и живу с этим дальше. При этом я постоянно думаю, как бы повернуть все так, чтобы она стала такой же веселой, как раньше? Ведь если хорошо будет ей, хорошо будет и всей нашей семье. Но я не в силах подобрать ключ к ее настроению, из-за психологического барьера я даже не могу с ней нормально общаться, потому что она предпочтет поверить кому угодно, только не мне. Да, я всегда презирал попытки решать проблемы с помощью денег, но, когда все остальные средства уже перепробованы, мне остается уповать лишь на это. Если вы примете конверт, для меня это будет означать ваше согласие помочь, вы поселите в моей душе надежду, что с вашей помощью ей станет лучше и она поправится.

– Хорошо, – произнес Шао Тяньвэй.

Он заметил, что Му Дафу вот-вот заплачет, поэтому ему неудобно было отказать повторно.

47

Придя на следующее утро в участок, Шао Тяньвэй первым делом взял на прицел руки Жань Дундун, но из-за того, что на ней была униформа, как он ни присматривался, разглядеть след от пореза на ее запястье так и не смог. В первой половине дня их следственная группа разделилась на подгруппы, чтобы продолжить поиски подозреваемого в гостиницах и съемных апартаментах. Группа Жань Дундун отвечала за западную часть города. За весь день Шао Тяньвэю, который вместе с ней прочесывал одно здание за другим, так и не представилось возможности увидеть ее запястья. Он даже хотел спросить у нее о случившемся напрямую, но побоялся.

Дождавшись перерыва, он обмолвился, что недавно научился гадать по руке и теперь может узнавать, кому сколько раз в этой жизни суждено влюбляться и суждено ли кому-то разводиться. Двое молодых сотрудников тут же протянули ему ладони, а он возьми да угадай, что каждый из них уже несколько раз влюблялся, у тех от удивления даже челюсть отвисла. Тогда он предложил погадать Жань Дундун. Та протянула ему правую руку. Взяв ее нежную ладонь и как следует рассмотрев на ней все линии, он произнес:

– Надо же, не ожидал, что ты влюблялась лишь один раз.

– Чушь это все, – откликнулась она, – меня больше интересует, смогу ли я развестись?

– Для этого надо взглянуть на левую руку, – сказал Шао Тяньвэй.

– Вообще-то по левой руке гадают мужчинам, а по правой – женщинам, разве не так?

С этими словами она настороженно убрала правую ладонь и невзначай спрятала подальше левую. И по этому движению он догадался, что она что-то скрывает.

После работы он пригласил ее поужинать, она согласилась. Они зашли в ближайшую закусочную, взяли еды, и тут она спросила:

– Зачем ты меня пригласил?

– Просто поблагодарить за неустанную заботу.

– Я забочусь о тебе уже несколько лет, с чего вдруг именно сегодня в тебе проснулась благодарность?

– Раньше ты не давала мне такого шанса.

– Врешь, ведь ты пригласил меня ради этого, не так ли?

Она закатала левый рукав, и тогда он увидел, что ее запястье заклеено пластырем.

– Как ты догадалась?

– Едва ты сегодня зашел в участок, я сразу заметила, что с тобой что-то не так, ты был похож на шпиона; мало того что на всех бросал косые взгляды, так еще и пялился на меня процентов на восемьдесят чаще обычного. Причем обычно ты смотришь на мое лицо, а тут тебя вдруг заинтересовали мои руки. Можешь не переживать, это просто царапина, все равно что комар укусил.

С этими словами она расправила рукав и хорошенько застегнула манжет.

– Можно узнать, из-за чего? – спросил Шао Тяньвэй упавшим голосом.

– Кошмар приснился, я понимала, что сплю, но никак не могла проснуться, тогда мне пришлось себя разбудить, расцарапав руку, – Жань Дундун закрыла глаза, словно припоминая свои ощущения.

– А тебя за это не отстранят? – забеспокоился Шао Тяньвэй.

– А я допустила какие-то перекосы? Или нарушила закон, или совершила нечто нелогичное?

– Вроде нет.

– Тогда чего беспокоишься?

– Я беспокоюсь за твое здоровье, хочется разделить твою ношу, но не знаю, как это сделать.

– Поцелуй меня, – она показала на свои манящие губы, – прямо сейчас, возьми и поцелуй.

Шао Тяньвэй так перепугался, что невольно подался назад, крепко ударившись о спинку стула. Он не то чтобы не хотел этого, даже, напротив, у него такое желание уже возникало не раз. Хотя Жань Дундун была старше его на десять лет, она казалась ему воплощением красоты и мудрости, при этом ничего лишнего в отношениях с ним не позволяла. Впервые ее большущие глаза смотрели на него в упор с такого близкого расстояния. Они показались ему совершенно бездонными, он даже ощутил силу, с которой она затягивает его в свои сети.

Ему вдруг стало страшно, его пугал не столько сам по себе соблазн, сколько то, сможет ли он его выдержать. Она слегка улыбнулась, пытаясь сгладить неловкость. Ее улыбка была настолько обворожительной, что ему тут же захотелось, чтобы его будущая избранница оказалась похожей на Жань Дундун.

– Может, пойдешь и снимешь номер напротив?

– Сестрица Жань, хватит надо мной издеваться.

– Я могу и передумать. Хочу посмотреть, используешь ли ты этот шанс.

– Это расходится с тем, чему ты меня всегда учила, это просто невыносимо.

– Не бери в голову, считай это случайным развлечением, чего ты волнуешься?

Он вдруг поднялся и произнес:

– Я, пожалуй, пойду.

– Присядь, я еще не закончила.

Он присел на самый краешек стула, но, почувствовав, что вот-вот соскользнет, незаметно подвинул зад подальше. Она неожиданно засмеялась, да так, что по спине его пробежал холодок.

– Вчера вечером ко мне приходил профессор Му, – признался он.

– Я догадалась, – ответила она.

– Меня совершенно поразило, что такой умный человек, как он, вдруг пришел ко мне за советом. Когда он говорил о твоем здоровье, то едва ли не плакал. Он тебя очень любит. Надеюсь, что ты не наделаешь глупостей.

– Какого совета он у тебя просил?

– Как тебе помочь.

– А ты мне уже помог.

И пускай этим утверждением он был сбит с толку, по сияющему выражению ее лица он понял, что она и правда счастлива.

– Твоя огромная помощь заключается в том, что ты позволил мне увидеть хорошего человека, человека, у которого еще сохранились моральные качества. Ведь с чем мы ежедневно сталкиваемся? Измены, убийство, кражи, коррупция, содержание любовниц, обман чужих и собственных жен… Со сколькими женщинами Сюй Шаньчуань изменял своей жене? Неужто Ся Бинцин интересовали только чувства, а на деньги ей было наплевать? Родители У Вэньчао не доверяли друг другу. Хун Аньгэ и Бай Чжэнь, у которых, казалось бы, все было прекрасно, тоже развелись.

Жань Дундун хотела было вспомнить похождения собственного отца, но вовремя нажала на тормоза, развернув мысль в другом направлении.

– Кому вообще можно доверять? Ты знаешь, почему меня мучает бессонница?

Он покачал головой, потому как вообще понятия не имел о том, что такое бессонница.

– Я боюсь, что стоит мне закрыть глаза, как тут же случится что-нибудь плохое – классический пример того, что чувствует ночной сторож; ведь он считает, что пока он бодрствует, ничего плохого произойти не может.

Шао Тяньвэй кивнул. Признаться честно, иногда он мыслил точно так же. Ей же вспомнилось, как в детстве она просыпалась раза по три за ночь, прислушиваясь, не ускользнул ли к соседке ее отец. Ведь на самом деле пару раз ей приходилось слышать, как среди ночи отец куда-то уходит, но она была слишком маленькой, чтобы посметь ему воспрепятствовать, и теперь из-за этого ее мучила совесть.

– Поддайся ты сейчас на мои уговоры, то, возможно, я снова бы порезала себе вены. Будь осторожнее. Из-за того, что я слишком подозрительна, я устраиваю своего рода проверку на вшивость, и практически каждая из таких проверок меня разочаровывает. Если хочешь помочь, просто оставайся таким же порядочным человеком, как теперь, чтобы я могла лицезреть хоть какой-то свет, ведь хорошие люди подобны лучу света, который способен развеять любую тьму.

– Неужели это тоже была проверка? – Он провел рукой по своей кисти.

– Это была самопроверка – мне хотелось узнать, насколько далеко я зайду, насколько сильно я злюсь на себя, насколько мрачно у меня на душе… Только разобравшись с собой, можно разобраться в людях, особенно это касается преступников, которых мы ловим.

Выражение ее лица и голос казались непринужденными, однако было заметно, что она притворяется, причем это стоит ей большого труда. Тем не менее, договорив последнюю фразу, она вдруг почувствовала, как сердце ее и правда наполнилось долгожданной радостью. «Неужели это и правда результат работы над собой – или самовнушение? – подумала она. – Ведь на самом деле многое из того, что поначалу представляется ерундой, при многократном повторении превращается в истину».

48

Возвращаясь домой, Жань Дундун вдруг почувствовала сильную тяжесть в груди, казалось, ее сердце вот-вот лопнет. Она свернула на стоянку у парка, открыла окно и, откинувшись на спинку сиденья, сделала несколько глубоких вдохов. Напряжение понемногу спало. В последнее время, едва раздавался звонок, возвещающий о конце рабочего дня, ее невольно начинало трясти, всю ее охватывало какое-то непонятное волнение, словно окончание смены лишало ее свободы. Ей не хотелось возвращаться домой, она боялась встречаться с Му Дафу, поэтому уходила с работы часа на два позже остальных, а по пути еще и специально снижала скорость, словно такой обмен времени на пространство помогал ей одержать победу в этой войне сопротивления. Как-то раза два по дороге домой она вдруг направлялась к родителям, но, постояв возле их дома буквально несколько секунд, поворачивала обратно, поскольку встреча с родителями пугала ее даже больше, чем с Му Дафу. Ей казалось, что ни на что другое, кроме бесконечной болтовни, родители уже не были способны. Их рты изливали постоянные нравоучения, прошло уже несколько десятков лет, а из них по-прежнему вылетали те же лозунги, которые она слышала в детстве; как говорится, ребенок уже давно вырос, а учебник остался прежним. Ветерок залетал в окно справа и, овеяв ее лицо, вылетал в окно слева, в его потоках ощущался свежий запах зелени из парка. Только она прикрыла веки, решив немножко вздремнуть, как в ее мозгу словно кто-то нажал невидимую кнопку, точь-в-точь как если бы в уже отключенной машине вдруг на полную мощность включился кондиционер.

Один за другим в ее голове рождались вопросы. Почему она порезала себе вены? Несмотря на свои объяснения Му Дафу и Шао Тяньвэю, она сомневалась, что так оно и было на самом деле, другими словами, не все в собственных ответах ее устраивало. Это других она могла обвести вокруг пальца, но не себя. «Неужели я и правда сошла с ума? Нет, я уверена, что это не так, я же прекрасно осознаю границы дозволенного, прекрасно вижу эту черту и понимаю, что за нее перескакивать нельзя. Я понимаю, где ровная дорога, а где опасный обрыв, что можно трогать, а что нельзя, то есть способность к самоконтролю у меня пока что имеется. Но почему тогда я потеряла контроль над бритвой?»

В надежде найти хоть малейшую зацепку, она стала восстанавливать эпизод, который вспоминала уже бессчетное количество раз. Это напоминало перематывание видеозаписи с места преступления. Итак, не в силах уснуть той ночью, она потянула на себя ящичек прикроватной тумбочки, чтобы взять снотворное, и вдруг обнаружила завалявшийся там бритвенный станок. Этот станок она покупала Му Дафу сто лет назад, когда еще имела обыкновение помогать ему бриться. Когда же он перешел на электробритву, станок, словно беглый преступник, тихонько затаился в углу ящичка, исчезнув из поля зрения. Объяснить, почему она вынула его, было слишком сложно, единственное логичное объяснение, которое напрашивалось в такой ситуации, – ей просто стало скучно. От этой самой скуки, а также из-за бессонницы она открыла коробочку и, решив проверить бритву на остроту, принялась сбривать волосы на руке. Побрив руку с одной стороны, она не заметила, как принялась водить станком по запястью, которое тут же и порезала. Но кто в такое поверит? Всем подавай вескую причину, все должно выглядеть обоснованно, без причины самые простые вещи объяснить очень сложно. Она знала наверняка, что это было простой случайностью. «Будь у меня другие намерения, я бы вынула бритву из станка, чтобы уж наверняка перерезать себе вены, – размышляла она. – Почему же я не надавила на нее сильнее, хотя бы чуть-чуть?»

Конечно же, Жань Дундун не исключала предположения о том, что она использовала «прием Ся Бинцин», которая резала себе вены, чтобы манипулировать мужчиной. Эту версию Жань Дундун не исключала по той причине, что после случившегося она вдруг принялась плакать. Причем плакала она не от боли, а из-за того, что хотела привлечь внимание Му Дафу. Но чем больше она сейчас размышляла в этом направлении, тем сильнее против этих мыслей восставала. «Зачем мне вдруг понадобилось его внимание? Я уже подписала „Соглашение о разводе“, зачем мне тогда его внимание? Неужели я все еще люблю его? Скорее я поверю в то, что плакала от одиночества. Иногда ответ рождается быстро, а иногда заходишь в тупик, все зависит от того, какая мысль будет последней. Это напоминает картежную игру на деньги, когда твой проигрыш или выигрыш зависит от того, когда ты решишься закончить игру». С того момента, как она припарковалась, прошел уже целый час, наконец она завела машину и поехала дальше, и пока она рулила, то всячески убеждала себя, что не нужно сердиться, что оно того не стоит.

Она застала Му Дафу в гостиной за сбором вещей, в чемодане с выдвижной ручкой аккуратно лежали пять укомплектованных пакетов. Она хотела было спросить, куда он уезжает, но этот вопрос так и не слетел с ее губ, ведь это бы означало, что она по-прежнему заботится о нем, а она не хотела доставлять Му Дафу такой радости или поддерживать его иллюзии относительно их дальнейшего брака. Улыбнувшись, он поприветствовал ее словами: «Вернулась, красавица?» Довольная таким обращением, она чуть было не одарила его улыбкой, но вовремя спохватилась и погасила улыбку прежде, чем та осветила ее лицо, на котором тотчас появилось выражение бдительной предусмотрительности, мол, я на твою удочку не попадусь. Не обращая внимания на ее реакцию, он принялся словно самому себе рассказывать: «Хуаньюй у бабушки, чай я заварил, если хочешь перекусить, могу что-нибудь приготовить, бойлер в ванной разогрет до шестидесяти градусов, в морозилке есть мороженое, только что купил, Хуаньюй сдала тест по математике на девяносто шесть баллов, звонил отец, позвони, когда появится минутка…» Пока он отчитывался, она успела разуться, убрать сумку, помыть руки, зайти в спальню и переодеться, за все это время она не проронила ни слова. Когда же она вышла из спальни, то вдруг заметила, что это был ее чемодан.

– Почему ты собрался в командировку с моим чемоданом? – вырвалось у нее.

– А это я тебя собираю. Вы же завтра уезжаете в Синлун?

– Кто тебе рассказал? – Ее лоб обдало непонятным жаром, у нее возникло ощущение, что ее вдруг предали.

Он застыл на месте и посмотрел на нее с каменным лицом, словно заранее ожидал ее возмущения. Ей не понравилось ни выражение его лица – без всякого выражения, ни его действия – без всякого рода действий.

– Кто тебе рассказал? – Уже зная ответ, Жань Дундун все равно решила задать этот вопрос.

– Неужели твоя командировка – это секрет?

– Нет, но мне не нравится, когда ты устраиваешь за мной слежку.

С этими словами он открыла чемодан и принялась один за другим вышвыривать на диван аккуратно уложенные пакеты, словно это пакеты были виноваты в том, что она вдруг взяла и вышла из себя.

– Я хотел как лучше, ты ведь так занята, я всего лишь хотел помочь, – стал объяснять Му Дафу.

– Ты раньше помогал мне паковать чемодан?

– Нет.

– Тогда не удивляйся, что для меня это непривычно. И тем более непривычно то, что ко мне вдруг стали так хорошо относиться. А когда кто-то начинает ко мне хорошо относиться, меня это наводит на мысль, что здесь скрывается какой-то подвох. И вообще, откуда тебе знать, что мне потребуется в дороге? Свои вещи я всегда собираю сама, будто ты этого не знаешь.

– Понятное дело, что ты сделала бы это лучше, но я тоже постарался.

Она открыла первый пакет, в котором оказались ее косметика и средства по уходу за кожей, – он учел все и при этом не переборщил с количеством. Она открыла второй пакет, в него он сложил белье, ровно на пять дней. В третьем пакете обнаружились кофточки, в четвертом – брюки, все это прекрасно сочеталось как по цвету, так и по фасону. В пятый пакет были упакованы предметы повседневного обихода – зонт, зарядное устройство, успокаивающее эфирное масло, спрей от комаров, бальзам «Звездочка», маникюрные ножницы и т. п., он учел все до последнего, превзойдя в этом даже ее. Она впервые обнаружила у него такие способности. Обычно она не обращала на это внимания, но тут ее зрение словно обострилось. Удивительное дело, он собрал ее чемодан, учтя все ее потребности. Однако хвалить его она не собиралась – не хотела, чтобы он обольщался, не хотела, чтобы тот, кто угрохал кучу времени в надежде понять другого, вдруг был бы понят этим другим. Похлопав по пакетам, она лишь спросила:

– Как ты это сделал?

– Так же, как пишу свои статьи, – поставил себя на место другого, представил, что я это ты. Так же, как Лу Синь представлял себя Акью[13], когда писал «Подлинную историю Акью», или так же, как он представлял себя тетушкой Сянлинь, когда писал «Моление о счастье».

– Но ты ведь совершенно не разбираешься в косметике и средствах по уходу.

– Тут пришлось немножко постараться: я больше часа просидел в Интернете, зато полностью разобрался, что к чему.

– И даже не прибегал ни к чьей помощи? – В ее голове вдруг промелькнула Бай Чжэнь.

– Снова ты за свое! Я же прекрасно знаю, что у тебя острый нюх, развитая интуиция и богатое воображение. Зачем бы я стал к ней обращаться? Тем более что речь идет просто о сборе чемодана, а не об издании книги, к чему это вообще с кем-то обсуждать?

Признав, что он в общем-то прав, Жань Дундун чуть слышно произнесла:

– Спасибо.

Один за другим подтянув к себе все пакеты, она принялась укладывать их обратно.

– Ты, кстати, знаешь о четырех запретных темах, на которые супруги не должны разговаривать с посторонними?

– Нет, – ответил он.

– Во-первых, нельзя говорить о семейных доходах: узнав, что денег много, их начнут у тебя просить, а узнав, что денег мало, тебя начнут презирать; во-вторых, нельзя говорить о семейных разногласиях: решить ваши проблемы никто не сможет, а вот разжечь ссору – это пожалуйста, потому что каждому хочется жить лучше, чем ты; в-третьих, нельзя обсуждать изъяны и недостатки партнера, все его плюсы и минусы были твоим личным выбором; в-четвертых, нельзя обсуждать интимную жизнь, потому что в каждом живет желание подглядывать. Ты же взял и рассказал Шао Тяньвэю о моих проблемах со здоровьем и тем самым поставил под угрозу мою работу.

– Прости, но некоторые проблемы я в одиночку решить не в силах.

– А кто просит тебя их решать? Не слишком ли ты обольщаешься на свой счет? Может, ты еще рассказал, что мы уже давно спим в разных комнатах и не занимаемся сексом, что вот-вот разведемся, что я курю и принимаю снотворное, что слежу за тем, какие онлайн-покупки ты совершаешь?

– Я же не больной, зачем мне про такое рассказывать?

Услыхав, что он употребил слово «больной», она подумала, что это камень в ее огород, поэтому заявила решительным тоном:

– Ты сто процентов рассказал ему обо всем, иначе Шао Тяньвэй не смотрел бы на меня так снисходительно. Вообще-то он мой подчиненный… Ты понимаешь, какую репутацию ты мне создал?

– Когда ты расследуешь преступление, то представляешь в деталях, кто и на что способен, но когда дело доходит до меня, ты никогда не учитываешь, что я за человек. Принимаешь меня за какого-то вздорного сплетника, даже не пытаешься взвесить мои плюсы и минусы.

Приняв его возражения, она все-таки не собиралась отдавать ему победу, поэтому выдвинула новое обвинение:

– Зная, что я завтра уезжаю в командировку, ты тем не менее отвез Хуаньюй к бабушке. Даже не дал мне возможности попрощаться с дочерью, будто она только твоя.

– Так я могу за ней съездить.

С этими словами он переоделся, взял ключи от машины и вышел.

Едва она услышала, как хлопнула дверь, в носу у нее защипало и из глаз хлынули слезы. «Почему я стала такой? – думала она. – Ведь его забота меня определенно тронула, но в ответ я наговорила ему кучу грубостей. Совершенно точно, что я проиграла, однако при этом нарочно стала задираться. Неужели я не способна проигрывать – или же просто обнаглела? Как я могла дойти до того, что превратилась в свою же противоположность?»

49

После отъезда Жань Дундун в командировку Му Дафу сдал Хуаньюй на попечение бабушки, а сам отключил телефон и прилег восполнить недосып, проспав в общей сложности с десяти утра до восьми вечера. Когда он ложился, за окнами еще жарило солнце, а когда проснулся – на улице уже стояла такая тьма, что хоть глаз выколи. За это время успело пройти десять часов, но в его голове эти десять часов не оставили никаких следов: он ни о чем не беспокоился, ему ничего не снилось, в туалет он не ходил, так что, если бы не прилив сил, он бы и не поверил, что прошло столько времени. Как же все-таки хорошо быть одному: не нужно подстраиваться ни под чьи жизненные ритмы, не нужно следить за чьим-то выражением лица, не нужно даже включать свет и идти готовить, словом, ты – сам себе хозяин. Он вдруг представил себя героем повести Кафки «Превращение», который, превратившись в мерзкое насекомое, физически не мог встать с кровати. Му Дафу остался лежать, размышляя о том, что быть насекомым не так уж, собственно, и плохо. Он решил поспать до утра, но весь сон ушел, будто батарейки в его организме были заряжены на полную мощность.

Обоняние его обострилось, и теперь он чувствовал целую смесь запахов, витавшую в его кабинете: запах старых и новых книг и газет, запах деревянного пола, запах от подключенного в сеть компьютера. Как удивительно – почему раньше он вообще не ощущал всех этих запахов? Порой он открывал глаза и смотрел в потолок и чуть ниже, наблюдая за тем, как постепенно проявляются очертания люстры, контуры книжных шкафов и рабочего стола. От соседей, живущих напротив, доносились обрывки звуков, которыми сопровождался их ужин. Откуда-то совсем издалека долетал приглушенный многоэтажками шум утюжащих дороги машин, чем больше он прислушивался к этому шуму, тем более отчетливым он становился, а как только он переставал обращать на него внимание, шум тут же куда-то улетучивался.

Ему хотелось ни о чем не думать, но периодически в его голове все же всплывали какие-то путаные мысли, иногда они являлись как в тумане, а иногда прояснялись до деталей. В таком состоянии он пролежал до четырех часов следующего дня. Когда внутри у него уже все скрутило от голода, он не спеша поднялся, почистил зубы, умылся, заварил лапши и так же не спеша принялся есть.

Стоит ли включать телефон? Он колебался. Если включить, то на него тут же свалится целый ворох всякой мути, а не включить тоже нельзя, поскольку он переживал за Хуаньюй и боялся, что тесть с тещей в случае чего не смогут с ним связаться. Поэтому телефон он все-таки включил. В ту же секунду тот разразился целой трелью уведомлений, которые сыпались подряд десять с лишним секунд, напоминая взрывы хлопушек. Он принялся проверять сообщения и сперва просмотрел отправленные с телефона тестя послания от дочери: «Папа, почему ты отключил телефон? Скучаю. Хуаньюй», «Папа, ты заболел? Если заболел, то скажи мне. Хуаньюй». Сердце Му Дафу тут же согрелось, по щекам от умиления потекли слезы. Как же давно он не плакал! Вот уж не думал, что длительный сон сделает его таким восприимчивым и хрупким.

После этого он прочел сообщение от Жань Дундун, отправленное вчера в пять вечера: «Я в Синлуне, все хорошо». Уже несколько лет он не получал от нее ничего подобного, он к такому совсем не привык, у него было такое ощущение, словно, откусив нечто горькое, он вдруг почувствовал на языке сладкое.

Потом он добрался до Бай Чжэнь, от которой пришло восемь пропущенных звонков и пять сообщений: «Профессор Му, найдется время? Может, завтра встретимся? Хочу попросить совета»; «Тебе неудобно отвечать или решил поиграть со мной в прятки?»; «Будет время увидеться сегодня вечером?»; «Ты так боишься жену, что не рискуешь отвечать?»; «Когда включишь телефон, ответь, пожалуйста».

В тот момент, когда он просматривал последнее сообщение, раздался очередной звонок от Бай Чжэнь, и пока он раздумывал, стоит ли на него отвечать, звонок прекратился. Не прошло и минуты, как телефон зазвонил снова, ему продолжала названивать Бай Чжэнь, и он снова не взял трубку. С одной стороны, встречаться с Бай Чжэнь ему не хотелось, поскольку он боялся, что если об этом узнает Жань Дундун, то отношения между ними обострятся еще сильнее, с другой стороны, встретиться с ней ему все-таки хотелось, поскольку, кроме Бай Чжэнь, ни с кем другим поговорить по душам он не мог. Он надеялся, что Бай Чжэнь наберет его еще раз или хотя бы пришлет эсэмэску, но прошло десять, потом двадцать минут, а телефон больше не издавал никаких звуков.

Он вдруг совсем загрустил, решив, что все его бросили, причем не только Бай Чжэнь, но и остальные друзья, и вообще весь мир. Телефон лежал на журнальном столике, он потянулся было к нему, чтобы взять, но так и остался сидеть с вытянутой рукой. Прошло уже десять, двадцать, тридцать секунд… когда до него наконец дошло, что он сидит недвижим, он взял телефон и набрал номер. На другом конце тут же послышался голос Бай Чжэнь: «Профессор Му, я заболела, можешь приехать?» Он вдруг заволновался и засыпал ее вопросами: где она, что случилось, куда он должен подъехать? Она сказала, что будет ждать его в отеле. Тогда он предложил, если это возможно, встретиться в ресторане при отеле. Бай Чжэнь сказала «OK» и тут же отсоединилась, боясь, как бы он не передумал.

Для начала он пошел встретить из школы Хуаньюй. Еще издали увидев отца, дочь бросилась к нему и, уткнувшись личиком в грудь, принялась тщательно его обнюхивать.

– Папа, ты заболел, – объявила она.

– Почему ты так решила?

– Я кошка, чую по запаху, иначе ты бы не отключал телефон.

– Папа уже поправился. Кушать хочешь?

Она помотала головой и сказала:

– Я так за тебя переживала! Можешь больше не выключать телефон?

– Могу, – сказал он, после чего взвалил дочь на спину и направился к стоянке.

Окружившие их одноклассники принялись над ней смеяться. Она заверещала:

– Папа, папа, быстро опусти, я же не какая-нибудь лентяйка.

– Ты у меня умница, а вот папа должен загладить свою вину.

Она беспомощно брыкалась и колотила отца по спине, но он, вместо того чтобы опустить ее на землю, продолжал нести ее дальше, пока они не дошли до машины. Усевшись, она надула губки, обиженная на то, что отец только что ее прилюдно опозорил.

– Может, расскажешь мне что-нибудь? – решил разговорить ее Му Дафу.

Отвернувшись к окну, она не обращала на него никакого внимания, ее профиль как две капли напоминал профиль Жань Дундун, даже характером она была похожа на нее. Он завел машину, и они поехали домой, причем два километра кряду дочь так и не взглянула в его сторону.

– Сокровище мое, ты обиделась? – спросил он.

И тут дочь заговорила:

– Жил да был один козленок, который мечтал залезть на крутую высокую гору. А теленок ему сказал, что это очень опасно, и посоветовал пастись вместе с ним у подножия горы. Но козленок не послушался совета, так как считал, что на вершине трава вкуснее. И вот он стал взбираться на гору, лез-лез, лез-лез, уже все копыта себе стер, устал до смерти, но продолжал лезть, думая о том, что ждет его наверху. Теленок, не в силах вернуть его обратно, ушел. На последнем издыхании козленок забрался-таки на вершину горы, на которой не оказалось ни единой травинки. Он посмотрел на отвесные скалы, ножки его дрожали, сил спуститься уже не было, в итоге он так и помер от голода на той вершине. Папа, тебе не кажется, что только что ты вел себя так же упрямо, как тот козленок?

– Как здорово ты мне все объяснила, я и правда похож на этого козленка, ме-е…

Услыхав, как отреагировал отец, Хуаньюй наконец повернулась к нему, давая понять, что простила его. Он же вдруг подумал, что эта история может быть еще и прекрасной метафорой супружества. Пресытившийся подножным кормом козлик решил, что на вершине трава будет вкуснее; не жалея сил он карабкался на гору, но ничего хорошего там не нашел, а вернуться назад уже не смог. А иначе подумать – так намеки можно отыскать повсюду, взять ту же траву, которая способна пробиться сквозь самую узкую щель.

50

Бай Чжэнь пришла на место встречи первой. Свободных кабинетов в ресторане «Водная галерея» уже не было, поэтому она заняла столик у панорамного окна, через которое открывался шикарный вид сразу на оба берега реки. Она немного полюбовалась пейзажем, после чего решила перейти к заказу блюд. Изучая меню, она вдруг заметила, как в ресторан – в кепке, в темных очках, да еще и в маске – зашел Му Дафу. Она помахала ему, а он вместо того, чтобы отреагировать, настороженно, словно подпольщик, обвел глазами зал, после чего проследовал к столику и занял место напротив.

– Ты чего это так зачехлился?

– Мне кажется, что за мной следят, – ответил он, снимая маску и очки.

– Кто?

– Не знаю, возможно, моя тень.

Она машинально обернулась, словно позади нее тоже кто-то был, однако тут же ей стало смешно.

– Ты же не делал ничего дурного, чего ты боишься? Такая жара, снимай свою кепку.

Он потянулся к кепке, но, не успев снять, передумал и нахлобучил обратно.

– Так оно спокойнее. Что с твоим здоровьем?

– Скажи я, что со мной все в порядке, разве бы ты пришел?

– Прости, на меня что-то грусть-тоска накатила.

– Я просто хотела поговорить и заодно обсудить роман. С первой половиной у меня все шло как по маслу, потому что писала я его по мотивам своей жизни, но вот что делать с его второй половиной, особенно концовкой – ума не приложу. Как думаешь, сможет главная героиня заново найти настоящую любовь или нет?

– Разумеется, нет, – ответил он.

– Почему?

– А в каком известном романе такое было возможно? Настоящая любовь подразумевает чистые, искренние чувства, она не может строиться на обмане и иллюзиях, но именно обман и иллюзия являются средствами для создания настоящей любви, это напоминает съемку фильма. Поэтому выражение «настоящая любовь» – это своего рода химера, или, другими словами, запакованные в красивую обертку два слова, которые используют исключительно чтобы подразнить человеческий род, при этом у него нет никаких гарантий этой любви достичь.

Когда Му Дафу принялся развивать свою мысль, его глаза в какой-то момент засветились, будто лампочку в пятнадцать ватт вдруг заменили на лампочку в пятьдесят ватт. Он не готовился к этой речи заранее, не начни он сейчас говорить всего этого, то так и не узнал бы о том, что думает. Только сейчас он понял, что к чему, он словно сам себе преподавал урок.

– Почему всем великим писателям так нравится мучать своих героинь? – спросила Бай Чжэнь.

– Им не встречалась настоящая любовь, поэтому на страницы романов они переносили соответствующие переживания. Румынский философ двадцатого века Эмиль Чоран, который считается главным идеологом пессимизма и нигилизма, говорил, что писатель – это психически больное существо, которое лечит себя словами.

– Ты впадаешь в крайности, раньше ты не был таким, когда-то в своих статьях ты любовь восхвалял.

– Я просто был наивен, но, читая литературные произведения, изучил вопрос досконально и понял, что настоящая любовь – это величайший в мире обман. Если даже она существует, то ограничена во времени. Проходя определенный отрезок, она превращается в предательское предательство, в лживую ложь, в видимую видимость. Не веришь, приведи обратный пример, где есть место настоящей любви.

– А фильм «Титаник» считается?

– Там главный герой умер слишком быстро, любовь не успела пройти проверку временем. Лучше приведи пример, в котором бы герои после брака остались влюбленными до конца жизни.

– …Как-то сразу и не припомню.

– Да потому что таких примеров нет.

– Неужели ты хочешь, чтобы моя героиня так же, как героини известных романов, легла на рельсы, приняла мышьяк или умерла от тоски?

– Пусть помирится со своим бывшим и вернется к нему, – произнес он, с мольбою глядя в ее глаза.

– Слишком ненатурально. К тому же ее бывший уже женился на любовнице. Профессор Му, ты разве не говорил, что собираешься разводиться, неужели тебе не хочется, чтобы моя героиня влюбилась в профессора? – Теперь уже она умоляюще посмотрела на него.

– Нет, не хочется, потому что профессор Му больше не верит в любовь, – сказал он, уставясь в потолок, словно там был начертан ответ.

– Ложь, – произнесла она, раскладывая перед ним письмо, – какая у тебя короткая память.

Это было письмо, которое он написал ей десять лет назад. В то время они еще не были знакомы. Прочитав в журнале ее роман и изучив краткую биографию с фото, он под впечатлением написал ей прямо на место ее работы, в писательский центр. Он выразил восхищение ее творчеством и особо похвалил автобиографический роман «Случайная встреча», заметив, как сильно ему бы хотелось оказаться на месте главного героя. А еще заверил, что включит ее романы в круг своих исследований.

Глядя сейчас на свою писанину, Му Дафу даже испугался: все письмо краснело подчеркнутыми фразами, которые он и правда когда-то написал. За эти годы они вылетели у него из головы. Все они словно кричали: как же он мог забыть самое главное?! Например: «Ваш изящный стиль как две капли воды похож на ваше прекрасное личико, даже удивительно, насколько органично талант может перекликаться с внешностью»; «Я просто жажду Вас изучать, разумеется, я имею в виду Ваши романы», «Вы позволили одной случайной встрече разрушить брак, причем сделали это настолько изящно, что читатель в своих мечтах унесся в заоблачные дали». Му Дафу едва набрался сил, чтобы прочитать когда-то им написанное, его вдруг бросило в жар, его охватило ужасное чувство стыда, как будто он прямо на уроке уткнулся в эротический роман и его застукал учитель.

Чтобы отделаться от этого чувства, он сказал:

– Не лучше было бы просто порвать весь этот бред?

Она тут же выхватила у него письмо.

– Ты даже не представляешь, насколько оно важно для меня. Когда на мои произведения появляются недоброжелательные отзывы, я вытаскиваю это письмо, чтобы поднять себе дух, а еще я перечитываю его, когда у меня просто нет настроения, – чтобы напомнить себе, какая я замечательная. Если бы в то время, десять лет назад, ты не был женат, то возможно, я бы переметнулась к тебе.

Чувствуя, как его придавливает невидимым грузом, Му Дафу с нарочитой беспечностью произнес:

– Это всего лишь пустые слова. Как можно из-за них взять и переметнуться к другому?

– Твой намек поняла бы даже школьница, не думай, что ты у нас самый умный.

С этими словами она сложила письмо, сунула его обратно в конверт и аккуратно, словно банковскую карточку, втиснула в сумочку.

– Тогда я был еще совсем незрелым…

– А когда, по-твоему, наступает зрелость? На момент написания письма тебе было тридцать четыре года, ты уже стал отцом. Допустим, тогда это был импульсивный поступок, но через пять-то лет ты уже созрел? Помнишь, что ты сказал, когда пять лет назад мы встретились на съезде писателей в Гуйлине?

Он покачал головой, силясь припомнить свои слова. Безрезультатно.

Она улыбнулась и, думая, что он притворяется, решила ему напомнить:

– Ты сказал, что если я разведусь, то разведешься тоже.

Он чуть не свалился со стула.

– Зачем так шутить? Как я вообще мог сказать такое прямым текстом? Это уже ни в какие ворота не лезет.

– Ты просто забыл – точно так же, как забыл все, что писал в этом письме. Такое ощущение, что у тебя проблемы с памятью, то ли она кратковременная, то ли избирательная. По времени это было четыре часа дня, по месту расположения – «Банановая речка» Бацзяоси. Просвечивая через банановую рощу, солнечные лучи падали на водную гладь, искрясь мириадами звездных бликов, у самого берега реки резвились две бабочки, из рощи доносились стрекотание насекомых и птичий щебет. Все устроились на чаепитие у реки, а ты подсел ко мне на камень и стал со мной секретничать, и среди всех твоих интимных секретиков самым важным был тот, когда ты сказал, что если я разведусь, то ты разведешься тоже.

Произнося все это, она отыскала в телефоне фотографию, где они сидели вдвоем на камне, и показала ему. Он тотчас вспомнил тот далекий вечер, однако в его памяти совершенно не резвилось никаких бабочек, не щебетало никаких птиц и не стрекотало никаких насекомых.

– Но фотография не передает звуков, как ты можешь доказать, что я говорил такое? К тому же на тот момент все у меня в семье было хорошо, – усомнился он.

– Все твое поведение говорило о том, что отношения с женой тебе абсолютно безразличны, иначе ты не писал бы мне таких писем, не говорил бы мне таких слов и не совершал бы таких поступков.

Взгляд ее затуманился – вспоминая прошлое, она углубилась еще дальше.

– Что я совершил, какие поступки? – Он напрягся, начиная уже сомневаться в своей памяти.

– Год назад на писательской конференции в Цзаньдо разве не ты прокрался среди ночи в мой номер? Хотя свет тогда был выключен и мы всё делали в полной тишине, мне казалось, я слышала твое дыхание, ощущала твой запах; и если также судить по поведению и напористости, это точно был ты. Мы занимались любовью больше часа, я прекрасно помню каждое из твоих движений, неужели ты все забыл? – Она посмотрела на него, словно на подозреваемого.

– Вообще-то это сюжет твоего рассказа «Одна ночь», не путаешь ли ты вымысел и реальность? Насколько припоминаю, действие в рассказе происходило на берегу моря, а не в Цзаньдо.

Она холодно усмехнулась, отчего по его коже побежали мурашки. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что их никто не подслушивает, она произнесла:

– Если бы действие происходило не на берегу моря, тогда другие бы решили, что все описанное – правда. А на встрече писателей, что проходила на берегу моря, со мной был Хун Аньгэ, поэтому он понимал, что все написанное – вымысел. Но на самом деле вымысел это или нет – ясно только тебе.

«Ничего мне не ясно!» – едва не выпалил Му Дафу, внешне продолжая сохранять железную невозмутимость консервной банки. Он уговаривал себя не терять контроль, чтобы не взорваться, как газовый баллон, хотя ему ох как хотелось взорваться. Она же не унималась, ее глаза наполнились слезами, и, словно испытав необъятную обиду, она произнесла:

– Твое письмо стало для меня намеком, твое поведение побудило меня к действиям, именно ради тебя я набралась храбрости развестись. Я не знаю этого города, у меня здесь нет ни друзей, ни родных, так что приехала я сюда исключительно ради тебя. Я надеялась, что ты встретишь меня горячими объятиями, я и подумать не могла, что передо мной предстанет больной Альцгеймером. Кто же знал, что ты окажешься настолько безответственным, что поставишь меня в такое дурацкое положение…

Произнося свою речь, она выставила себя самым несчастным человеком на свете, а в довершение всего припала щекой к столу и, громко всхлипывая, зарыдала. Все, кто был в ресторане, обернулись в их сторону, их взгляды напоминали прожектора, которые уставились на двух дрожащих от страха подопытных мышек. Му Дафу обуял приступ паники, он тут же надел темные очки, маску и, взяв под руку Бай Чжэнь, вышел вон.

В машине она понемногу успокоилась. Он подумал, что такой взрыв эмоций с ее стороны был не чем иным, как последствием переживаний после развода. Так уж устроен этот мир, если не взорвется один, то взорвется другой, при этом самое смешное, что именно он должен был сейчас расплачиваться за ее домыслы.

Словно разгадав его мысли, она сказала:

– Только не надо сомневаться в моей памяти, она надежна, словно мать.

Оставив ее замечание без ответа, он размышлял, куда бы лучше поехать. Он остановил машину и включил кондиционер, решив подождать, пока она успокоится. А пока он размышлял о том, что еще каких-то полмесяца назад они вместе вспоминали о том, что совершенно точно не изменяли своим половинкам. Но сейчас она говорила совсем другое, оказывается, память обслуживает потребности точно так же, как и история, которую приукрашивают в зависимости от текущих нужд.

Глава 7

Сделка

52

Как и было условлено, ровно в 15:00 Хуан Цюин показалась на пороге кабинета Жань Дундун. Жань Дундун, заметив, что та пришла одна, тут же поинтересовалась, где У Вэньчао. Хуан Цюин тяжело дышала, переводя дух, словно только что преодолела несколько десятков ступеней. Жань Дундун усадила женщину и налила ей полстакана теплой воды. Когда Хуан Цюин брала стакан, Жань Дундун заметила, как сильно дрожат ее руки; казалось, эта дрожь от рук распространяется и на все тело женщины, и даже на весь кабинет. Судя по ее состоянию, Жань Дундун предположила, что У Вэньчао сбежал. Хуан Цюин, даже не пригубив воды, поставила стакан на стол и произнесла:

– Вы правда сможете смягчить ему приговор?

– Для начала нужно, чтобы он явился с повинной, – ответила Жань Дундун.

– Ведь у вас тоже есть ребенок, если бы ваша дочь совершила преступление, вы бы заставили ее явиться с повинной?

– Да, – выпалила Жань Дундун и тут же помрачнела.

Ей показалось, что Хуан Цюин прибегла к психологической атаке. Будучи матерью, Жань Дундун подобного опыта не имела, а потому не представляла, какой была бы ее реальная реакция. Да она даже думать ни о чем таком не хотела. Ведь ее дочь чиста, словно ангел, как она вообще могла бы совершить преступление?

– Почему мне кажется, что тем самым я его предам? – произнесла Хуан Цюин.

– Тут все дело в этических принципах. С этим сталкивается каждый, когда приходится сделать выбор, например, кого из утопающих родственников спасать первым. Эту же дилемму отражает эксперимент с так называемой «проблемой вагонетки»… Если рассуждать логически, то любой матери жалко выдавать своего ребенка, но тогда надо, чтобы ребенок был безупречен. Если же он все-таки совершил преступление, то его просто необходимо наказать, в противном случае он продолжит идти по кривой дорожке и зайдет так далеко, что шанса спасти его уже больше не будет. Вы ведь учитель. Если бы такой вопрос вам задали ученики, вы наверняка бы ответили так же. И это – тот ответ, который мы не вправе переиначивать. В противном случае не только вы на всю оставшуюся жизнь лишитесь покоя, но и ваш сын останется жить в вечном страхе. Здесь речь не идет о правильности выбора. Однако если сопоставить все плюсы и минусы, здравый смысл подскажет решение. И если вы это сделаете, то сразу поймете, что лучшим выбором для вашего сына будет явка с повинной.

Хуан Цюин погрузилась в молчание – похоже, она уже приняла решение, причем еще до встречи с У Вэньчао, и последние пару дней убеждала себя в его правильности. Единственной причиной, по которой она все еще колебалась, было то, что ей требовалось чье-то одобрение извне. Она вызвала У Вэньчао, который ожидал ее на подземной стоянке. Когда Шао Тяньвэй и Сяо Лу взяли его под стражу, она вдруг зарыдала в голос и бросилась вдогонку со словами: «Вэньчао, прости свою маму…» Пока полицейские с У Вэньчао шагали по коридору, плач ее все отдалялся, и когда они зашли в лифт, совсем заглох.

Жань Дундун, обессилев, опустилась на кровать, пропуская через себя все то, что только что пришлось испытать Хуан Цюин. По мере погружения в эти переживания она уже начала представлять себе, что под стражу взяли не У Вэньчао, а Хуаньюй; ее галлюцинация становилась все более явной, и как бы она ни старалась избавиться от нее, ничего не получалось. На сердце у Жань Дундун было пусто и тревожно, одна за другой, словно желая сокрушить, ее накрывали волны уныния.

Она поспешила набрать номер Му Дафу и тут же спросила:

– Ты уже рассказал Хуаньюй, что мы собираемся развестись?

– Нет, – ответил он.

– Ни в коем случае не говори, Хуаньюй еще маленькая, она этого не перенесет.

– Ты же говорила, что все ей рассказала.

– Это чтобы тебя припугнуть. Где сейчас Хуаньюй?

– В школе.

– Срочно езжай к ней, я должна связаться с ней по телефону.

– А после занятий это сделать нельзя?

– Нет, мне нужно прямо сейчас услышать ее голос.

– Хорошо, тогда я поехал, – ответил Му Дафу.

Закончив разговор, она обнаружила, что ее телефон стал скользким от пота, влажными были не только ее ладони, но еще лоб и спина. Не хватало только заболеть, только не в этот решающий момент, подумала она. Она попыталась подняться с кровати, но, встав на ноги, поняла, что совсем ослабла, ее качнуло. Обретя наконец равновесие, она осторожно вдоль стеночки добралась до ванной комнаты и встала под горячий душ.

Полчаса спустя они выехали из Синлуна. Сяо Лу был за рулем, Жань Дундун заняла место рядом, позади разместились Шао Тяньвэй и У Вэньчао. Все молчали. Жань Дундун смотрела на мелькавшие мимо деревья и далекие верхушки гор, настроение ее понемногу выправлялось. Вдруг у нее зазвонил мобильник, это был звонок от Му Дафу. Она ткнула пальцем в экран и прижала телефон к уху. Услыхав голосок Хуаньюй, она тут же почувствовала, как всю ее охватила счастливая истома.

– Мама, я соскучилась.

– Мама тоже по тебе соскучилась.

– Когда ты вернешься?

– Уже еду назад. Ты там ни с кем из ребят не поссорилась?

– Нет, у нас все хорошо.

– Как здоровье? Не болеешь?

– Полный порядок, ем хорошо, про молоко и яблоко раз в день не забываю.

– А спишь хорошо?

– Как убитая, даже в туалет по ночам не бегаю. Папа меня по утрам хвалит.

– Поправилась или похудела?

– Какая была, такая и осталась. Скорее возвращайся, мне пора на урок.

– Беги, детка. Мама приедет, сходим с тобой в парк развлечений.

– Пока.

– Пока.

После разговора с дочерью она почувствовала, как все ее напряжение разом спало, сердце успокоилось, будто пустое пространство засыпали песком, или на месте оползня установили подпорную стену, или нашли все доказательства по нераскрытому делу. Она прикрыла глаза, собираясь отдохнуть, но тут ее охватило ужасное чувство стыда – как будто рядом с ней, сытой и довольной, вдруг очутился совершенно голодный человек. Она открыла глаза и посмотрела в зеркало заднего вида – в нем она увидела трясущегося У Вэньчао, он изо всех сил закусывал губы, чтобы не разрыдаться.

– Если хочешь поплакать – поплачь, – обратилась к нему Жань Дундун, – с кем не бывает, не смущайся.

В тот же момент У Вэньчао разразился громкими рыданиями, слезы бурным потоком хлынули из его глаз, словно вода из открытого шлюза. Он держался, даже когда вернулся домой спустя десять лет, держался, когда ему пришлось попрощаться с матерью, и только сейчас наконец расплакался. Заливаясь слезами, он вопрошал: «Мама, почему ты решила меня бросить? Почему? Почему никогда не спрашивала, болен ли я, что я ел, как мне спалось…» Его плач был таким душераздирающим, что казалось, будто он пытается выплакать свою душу.

53

Добравшись до участка, Жань Дундун тут же устроила У Вэньчао допрос. Он рассказал следующее:

– В десять вечера двадцатого февраля, в субботу, когда я работал в своей студии, ко мне с туго набитым мешком явился Сюй Хайтао. До этого я видел его только издалека, когда он подъезжал ко входу в микрорайон, иногда он выходил из машины, чтобы открыть дверцу для Ся Бинцин, но общаться я с ним не общался, даже словом не перекидывался. Внешне он выглядел привлекательно, эдакий крепыш, не расставался с сигаретами. Он бросил мешок на стол, уселся, словно старый знакомый, напротив и сказал: «Я давно за тобой наблюдаю». Я испугался и спросил, зачем я ему понадобился. «Потому что ты – талантище…» – произнес он. Меня, конечно, по-всякому называли – и гением, и умным, и башковитым, но талантищем – впервые. Мне это, естественно, польстило, и я тут же потерял бдительность. Я бы с удовольствием послушал его еще, но он вдруг замолчал, словно не желал меня перехваливать. Он вынул сигарету и, наглым образом проигнорировав стоявшую на столе табличку «Не курить», закурил. Он пускал дым с таким видом, словно хозяином здесь был не я, а он. Я пару раз кашлянул, он не обратил на это никакого внимания, тогда я решил открыть окно, но он меня остановил: «Закрой поплотнее, а заодно и жалюзи опусти». Я опустил жалюзи и вернулся на место. «Как тебе удается быть таким красноречивым?» – спросил он. «Вообще-то я молчу», – заметил я. Тогда он пояснил, что имеет в виду мое общение с Ся Бинцин, на что я ответил, что лучше спросить у нее. «Меня это не волнует, просто к слову пришлось, – сказал он и сменил тему: – Превосходную вечеринку ты устроил для моего дяди. Я пока смотрел, даже прослезился». – «Где вы это видели?» – поинтересовался я. «Это тебя не касается, – сказал он. – Лучше скажи, сколько тебе заплатила Ся Бинцин». Я не ответил.

Докурив сигарету, он вдруг протянул раскрытую пятерню и произнес: «У меня к тебе деловое предложение. Хочешь поучаствовать?» Я спросил, сколько у его предложения нулей, он ответил, что пять, говоря конкретнее, речь шла о пятистах тысячах. Получить настолько крупный заказ для меня было верхом мечтаний, я едва сдерживался, чтобы не запрыгать от радости. Благо у меня уже имелся опыт переговоров, так что я как можно серьезнее спросил: мол, что за предложение? «Это то, что является твоим коньком, составление дизайн-проекта», – сказал он. Далее он пояснил: мол, требуется раз и навсегда отшить Ся Бинцин от его дяди, чтобы он ее больше никогда не видел. Я объяснил, что это очень сложно, сама она точно не согласится. Тогда он зажег еще одну сигарету и принялся стряхивать пепел на салфетку, словно выказывая недовольство тем, что у меня нет пепельницы. «Я же не могу целыми днями ходить за ней хвостом. Как сделать, чтобы она отстала от него навсегда?» – спросил я. Он лишь ответил, что если бы знал такой способ, то не отваливал бы мне такую кучу денег. Когда я попросил дать хоть какой-то намек, он сказал, что ни на что не намекает. «Вы вон какой сильный, вполне справитесь с ней сами, такой слабак, как я, вам в этом деле точно не поможет», – сказал я. «Ты что имеешь в виду?» – осведомился он. «А вы?» – задал я встречный вопрос. Тогда он постучал пальцем по своей черепушке и пояснил, что здесь нужна не сила, а мозги. «Главное – не убивать, все остальное – можно…»

– Ты уверен, что он произносил именно эту фразу? – перебила его Жань Дундун.

– Уверен, – подтвердил У Вэньчао. – Помню, как мне сразу стало не по себе. Услышав слово «убивать», пусть даже с отрицанием «не», я почувствовал, будто мне самому вонзают нож в спину. В общем, я сказал, что эта миссия невыполнима. Тогда он развязал мешок, показал уложенные стопками пачки новых купюр и возразил, мол, «если есть талант, почему бы не заработать?». Мои глаза предательски заблестели – как же мне хотелось получить эти деньги! Не буду скрывать, поскольку родительской любовью я был обделен, ничего, кроме денег, мне и не требовалось. Я спросил, сколько всего в мешке. «Пятьсот тысяч», – последовал ответ. «Вы оплатите всю сумму сразу?» – поинтересовался я. «Сперва пятьдесят тысяч, а после выполнения – оставшиеся четыреста пятьдесят». Я усмехнулся и сказал: «Да кому нужны пятьдесят тысяч?» – «Сколько ты хочешь?» – спросил он. «Две трети как минимум», – ответил я. «Где ты видел такие сделки? Самое большее – сто тысяч вперед». Я помотал головой. Он снова закурил, после чего, подумав, сказал: «Тебе вроде как можно доверять, так и быть, заплачу вперед сто пятьдесят». Я снова помотал головой. Тогда он потянулся к мешку, чтобы завязать его обратно, но на полпути все-таки остановился и предложил снова: «Тогда сойдемся на двухстах, если нет, обращусь к другому». Я же на это сказал: «Если бы это мог сделать кто-то еще, вы бы не обратились ко мне. Для того чтобы все это провернуть, нужно не только хорошо знать Ся Бинцин, но еще и добиться ее доверия». Тогда он взглянул на меня снова и, улыбнувшись, подытожил: «Ты и правда башковитый. Хорошо, заплачу тебе вперед половину, но это мое последнее слово». Тогда я уже больше не испытывал судьбу: откажись я снова, эти денежки уж точно помахали бы мне ручкой. Видя, что я молчу, он воспринял это как знак согласия, вынул на стол двадцать пять пачек и попросил написать расписку, что я и сделал. Он закинул расписку в мешок и с оставшимися деньгами направился на выход. И уже на самом пороге сказал: «Остальную половину я пока подержу у себя». Вспоминая потом этот визит, я восхитился его умением вести переговоры. Боясь получить отказ, он специально принес все пятьсот тысяч, чтобы таким образом меня раздразнить, а потом уже шаг за шагом повышал сумму первого взноса…

– Что ты написал в той расписке? – снова прервала его Жань Дундун.

– Получил от Сюй Хайтао двести пятьдесят тысяч юаней за оплату проект-дизайна, – ответил У Вэньчао. – Ничего другого я решил не писать во избежание двусмысленности и недопонимания. Получив деньги, я потерял сон, будто у меня обнаружили опухоль, а я не знаю, доброкачественная она или нет. С одной стороны, мне нужны были эти деньги, чтобы оплачивать жилье, а с другой – я боялся, что не справлюсь с поставленной задачей. Я без конца прикидывал, как уговорить Ся Бинцин, и даже подобрал не меньше трех вариантов, но ни один из них не казался мне убедительным. Раз я не мог убедить себя, то как мог убедить ее?

– Можешь перечислить, что это были за варианты? – попросила Жань Дундун.

– Они слишком наивные, даже как-то неудобно. Например, я придумал выставить Сюй Шаньчуаня в дурном свете, а для этого каждый день выкладывать на него какой-нибудь компромат, чтобы единственным желанием Ся Бинцин при встрече с ним осталось зарядить ему пощечину. После этого я планировал устроить ей прекрасное будущее, объяснив, что такая девушка, как она, достойна честного и верного мужчины. Предполагалось, что я буду устраивать для нее знакомства с самыми разными мужчинами, главными качествами которых были бы честность и верность. Работая над проектом, я исчертил все доску, пытаясь выстроить необходимые связи, но у меня ничего не получалось. Все упиралось в честность и верность претендента. Обычно обладатели таких качеств – люди скромные и простые, соответственно, они не имели шанса попасть в поле зрения Ся Бинцин. К тому же не факт, что внешне скромные и простые окажутся таковыми на самом деле, вполне возможно, что среди них обнаружатся и негодяи. Тогда я подумал, а что, если заплатить кругленькую сумму и нанять для нее какого-нибудь красавчика? Тогда хотя бы на полгода или на несколько месяцев ее внимание, а лучше сказать, эмоциональная зависимость переключилась бы с Сюй Шаньчуаня на другого. Но этот вариант крутился в моей голове лишь пару дней. Ведь мужская привлекательность не значила для Ся Бинцин ровным счетом ничего, иначе как бы она влюбилась в Сюй Шаньчуаня, который был далеко не красавцем? Ее привлекали исключительно деньги. Поэтому единственным вариантом оставалось найти для парня, который был бы красивее, моложе и богаче Сюй Шаньчуаня. И где такого сыскать? Это задача посложнее, чем откопать какого-нибудь негодяя. В наши дни обладатель хотя бы двух из перечисленных качеств не будет обременять себя женитьбой, что уж говорить, если у него полный порядок по всем трем пунктам. Так что и от этого варианта пришлось отказаться. День и ночь я прокручивал в голове разные варианты, но чем больше размышлял, тем больше отдавал себе отчет в том, что это дело мне не по зубам. Тогда же я понял, что Сюй Хайтао – настоящий мастер подставлять.

– Как, по-твоему, тебя подставил Сюй Хайтао? – спросила Жань Дундун.

– Это только догадка, никаких доказательств у меня нет.

– Все равно интересно послушать.

Он мялся, уставившись в пол.

– В чем ты все-таки его подозреваешь? – не отставала Жань Дундун.

– Мне кажется, он хотел сделать грязную работу чужими руками.

– Почему? Разве он не подчеркнул, что Ся Бинцин убивать нельзя?

– В этом и состояла его хитрость. Ведь существовал только один способ сделать так, чтобы Ся Бинцин больше никогда не докучала Сюй Шаньчуаню, – просто убить ее. Но Сюй Хайтао специально сказал, что убивать ее нельзя, и тем самым поставил меня в дурацкое положение.

– Ты попался в его ловушку?

– Я же не дурак. Даже зверь, обнаружив капкан, обходит его кружным путем.

Пока он произносил эту фразу, на его измученном лице промелькнула тень самодовольства. Жань Дундун это задело, ей показалось, что такое щегольство умом со стороны У Вэньчао было неуважением к жертве.

54

– Когда пошла третья неделя, – продолжал У Вэньчао, – я наконец-то составил один проект.

Все это время он называл содеянное проектом и, умышленно или нет, подчеркивал, что это была сделка, целью которой было замаскировать убийство. Жань Дундун это уже просекла, но пока что не озвучила, чтобы позволить ему высказаться до конца.

– Моим вдохновителем стал бывший одногруппник Лю Цин. На тот момент он работал в миграционном агентстве. Мало того что у него рост метр семьдесят восемь, так он еще и выглядит как шкаф, руки-ноги словно литые, у нас в группе никто не мог обыграть его в ристреслинге.

«Интересно, при чем тут ристреслинг, – подумала Жань Дундун. – И снова он делает акцент на физической силе».

– Но вот с ораторским талантом, – продолжал У Вэньчао, – у него имелись проблемы. Стоило ему заволноваться, как он тут же начинал заикаться, это при том, что выглядел Лю Цин очень солидно. После окончания университета он куда только ни пытался устраиваться, но после собеседования неизменно оставался ни с чем, а все потому, что, отвечая на вопросы, постоянно стопорился, многократно повторяя один и тот же слог. Удивительно, что в кругу знакомых ему людей язык у него работал превосходно и слова из него лились свободным потоком – трепался он так, что любой позавидует, но вот стоило ему заговорить с кем-то незнакомым или попасть в неприятную ситуацию, как язык его тут же деревенел, и он, словно зажеванная кассета, топтался на месте. Он пробовал исправить ситуацию, приходя на собеседование повторно, но поскольку обстановка и собеседник менялись, дефект возвращался. В результате ему приходилось сидеть на шее у родителей, выслушивая язвительные насмешки отца. Отец у него работал в городской библиотеке, перечитал кучу книг, причем по разным областям, голос у него был тихим, но словом своим мог так ранить, что мало не покажется. Лю Цин частенько называл это тайным оружием отца. Заметив, к примеру, что Лю Цин играет в компьютерные игры, отец говорил: «Ничего страшного, старики в свое время тоже играли, у них на кону была страна, а у тебя – будущее». Глядя, как Лю Цин валяется на диване, отец замечал: «Сохранять дело предков куда сложнее, чем его основывать. Я эту квартиру купил, а ты ее сохраняешь». Глядя на беспорядок в комнате сына, он опять же комментировал: «Для того чтобы завтра было чисто, нужно, чтобы сегодня было грязно. Для того чтобы завтра проявилось усердие, сегодня нужно полениться. Именно в этом и заключается диалектический материализм». Глядя, как Лю Цин то и дело просит у матери деньги на свидания, он говорил: «По-настоящему умный вместо того, чтобы тратить свои деньги, лучше потратит чужие, прямо как управляющий, что берет ссуды». Сытый по горло упреками отца, Лю Цин как-то раз возьми и тоже предъяви претензию: мол, другим отцы в поиске работы помогают, а мой только насмехается. Не желая мириться с такой оплеухой, отец Лю Цина на следующий же день притащил из библиотеки четыре мотивирующие книги. Сперва Лю Цин и прикасаться к ним не собирался, но стоило ему возразить, как отец подкладывал еще четыре книги, требуя, чтобы он их не только прочел, но еще и поделился мыслями о прочитанном. Стопки книг росли все выше и выше, прогибая под собой стол. Глядя на них, он уже больше не предъявлял никаких претензий, поскольку понимал, что за словесное недержание придется расплачиваться чтением всех этих талмудов, а это все равно что торговля в убыток: даже беглый просмотр названий глав и подзаголовков для него был равносилен банкротству. Тогда он взял пример с матери и практически перестал разговаривать. Матери никогда не удавалось переговорить мужа, вскоре после свадьбы она выработала в себе привычку «четырех не»: не высказывать мнение, не выражать позицию, не спорить и не общаться. Пять лет тому назад она ушла с предприятия и теперь, закончив дела по дому, все свободное время проводила в парке, танцуя в свое удовольствие. Постоянно клянчить деньги у матери Лю Цину было неудобно, поэтому он обращался к двоюродной сестре. Та прекрасно понимала, что одалживать ему деньги – это все равно что одалживать тигру свинью: просил он каждый раз всего по сто-двести юаней, но так часто, что у нее пропало всякое желание ему помогать. Тогда она устроила его в миграционное агентство, в котором работала сама. Зарплаты как таковой это агентство не выплачивало, ему полагались лишь отчисления после выполнения конкретных услуг. Работа агента предполагала постоянное общение с клиентами, так что для Лю Цина это было равносильно попаданию в ад. К счастью, он этого не испугался и вместо того, чтобы больше трепать языком, больше делал, таким образом, вместо бесконечных уговоров клиента он предоставлял ему время для обдумывания. И хотя большинство клиентов предпочитали общаться с разговорчивыми агентами, находились и такие, которые предпочитали того, кто говорит мало и выглядит честным. Поэтому он вел дела либо таких клиентов, либо кого-то из знакомых. В итоге, пускай с большим трудом, но ему удавалось заработать кое-что на еду и повседневные нужды. Он часто приходил ко мне пообщаться или выпить кофе, но денег у меня никогда не занимал. Самое страшное для него было потерять лицо, он предпочитал оставаться безработным, но только не принять от меня предложение о работе, хотя я от всего сердца приглашал его поработать у меня. Чем больше он старался умолчать о своих проблемах, тем больше я понимал, что от моей помощи он откажется. Из-за того, что я устроился лучше, чем он, между нами всегда существовал незримый барьер. Причиной такого зазнайства с его стороны, во-первых, было то, что выглядел он гораздо симпатичнее меня, а во-вторых, то, что в студенческие годы он пережил настоящую любовную драму. Самую красивую девушку в нашей группе звали Бу Чжилань, кто только по ней не вздыхал, но ее ухажером стал не кто иной, как Лю Цин. Поначалу-то он вообще не общался ни с Бу Чжилань, ни с одногруппниками. Если удавалось, он старался говорить поменьше, и лишь дождавшись, пока все привыкнут к его заиканию, постепенно разговорился. На тот момент родители Лю Цина лелеяли самые светлые мечты относительно его будущего, поэтому безоговорочно оказывали сыну финансовую поддержку, и пускай к числу обеспеченных студентов он не относился, на основные нужды ему хватало. К счастью, для Бу Чжилань главным оказались не деньги, а мужская красота. Какое-то время они строили друг другу глазки, после чего подружились. Они повсюду ходили вдвоем и выставляли свою любовь напоказ, вызывая зависть всех одногруппников. Некоторые пары, опасаясь злых языков, старательно прячут свои чувства, но для некоторых зависть окружающих напротив является усладой. Они как раз относились к последним, ни дать ни взять «версальские розы».

– В каком смысле «версальские розы»? – спросила Жань Дундун.

– Это интернет-мем, – пояснил У Вэньчао. – Есть такая манга «Версальская роза», в ней показана великолепная жизнь элиты. Это выражение используют для описания людей, которые ведут подобный образ жизни. Как правило, такие баловни судьбы, выпендриваясь в соцсетях, якобы жалуются на жизнь, но тем самым пускают пыль в глаза всем остальным. Они намеренно переворачивают правду, чтобы похвалить себя, например, говорят, что они жирные, в то время как совершенно очевидно, что они худые; или, сидя в роскошном автомобиле, вдруг выражают сожаление по поводу его тесного салона; или, купив брендовую сумочку, сообщают, что она оказалась не такой уж дорогой, как предполагалось. В любом случае, это проявление одной из форм нарциссизма. Характерной чертой Лю Цина и Бу Чжилань как раз и являлся такой вот нарциссизм, только хвастались они не богатством, а любовью. К примеру, как-то раз Лю Цин выложил фото, на котором Бу Чжилань стирала его одежду, и написал комментарий: «Какой толк от женской красоты? Раз уж девушка не способна говорить на философские темы или рассуждать о поэзии, пускай хотя бы стирает мою одежду». Бу Чжилань тут же поставила лайк и подписала: «Подлец, если бы знала, что тебе не нравятся красивые девушки, то попросила бы маму родить меня пострашнее». В другой раз Лю Цин выкладывал картинку с букетом роз и писал: «Ни одна из этих роз не сравнится с цветком, что растет в нашей группе». Бу Чжилань тут же оставляла комментарий: «Ни один из этих стеблей не сравнится с тем, что выделяется в нашей группе». А еще Лю Цин опубликовал их совместное фото и подписал: «Кто-то считает, что они созданы друг для друга, но как по мне, то вряд ли». Бу Чжилань тут же отреагировала: «Я тоже слышала, но не пишу об этом всем подряд, неужели тебе неизвестно, что правда вызывает зависть?» Такого рода нарочито скромная переписка с флером хвастовства постепенно оформилась в так называемый «версальский жанр». Лю Цин и Бу Чжилань прекрасно знали, что мы им завидуем, но чем больше мы завидовали, тем больше они демонстрировали свою любовь. Он не раз мне объяснял: чем сильнее зависть окружающих, тем больше хочется ее вызывать. Он считал меня единственным человеком, который ему не завидует, потому что не имеет такого права из-за своей внешности. В душе мне было неприятно слышать такое, но я вынужден был согласиться. Однако он не понимал, что тяга к прекрасному – это свойство человеческой натуры, включая тягу к красивым девушкам, и тут вопрос не стоит о том, достоин ты этого или нет.

Мы стали друзьями, и эти отношения сохранились у нас вплоть до сегодняшнего дня. В двадцатых числах марта, когда он зашел поболтать, меня вдруг осенила идея: а почему бы не предложить Ся Бинцин куда-нибудь эмигрировать? Эта мысль промелькнула подобно молнии и настолько меня взволновала, что я едва не дрожал от нетерпения. Я еле сдерживал радость, внимательно присматриваясь к Лю Цину, – его улыбка обезоруживала искренностью, вызывая абсолютное доверие. Точно говорят, что блестящая идея приносит отличное настроение, а хорошее настроение укрепляет дружбу. Сперва я хотел тут же все и обсудить, но вовремя сдержался; для начала надо было хорошенько прощупать почву.

Я познакомился с его двоюродной сестрой и через нее узнал, что Лю Цин уже давным-давно с Бу Чжилань расстался, та бросила его из-за отсутствия стабильного дохода. В миграционном агентстве он тоже держался на волоске – во-первых, не умел вешать лапшу на уши, а во-вторых, просто не хотел этого делать. Разведав все, что хотел, я пригласил его на кофе и объявил, что получил заказ на сотни тысяч юаней. Я спросил, готов ли он за него взяться. Он даже бровью не повел, лишь сказал: «Смотря что за дело». Вот уж не думал, что он окажется выпендрежником почище меня. Я рассказал, что требуется уговорить одну красивую девушку уехать за границу, а если этого сделать не удастся, то надо завести с ней роман и жениться. Лю Цин ответил, что красивые девушки бывают двух типов – действительно красивые и такие, которых красивыми считает его отец. Я тут же показал ему фото Ся Бинцин. Он сказал, что уговорить ее уехать он сможет, но жениться не обещает. Тогда я предложил этот заказ ему. Он поинтересовался, в чем заключалась конечная цель заказчика. Я сказал, что тот навсегда хочет избавиться от ее общества, что она была его любовницей, которая ему наскучила. Лю Цин спросил, каким образом будет производиться оплата. Я пообещал, что половину выплачу сразу, а остаток отдам сразу после завершения работы. Он попросил дать ему семьдесят два часа, чтобы хорошенько все обдумать.

Однако на обдумывание ему хватило двадцати четырех часов, после чего он явился ко мне и объявил, что согласен. Помнится, я его еще сказал, мол, на работе ты успехами не блещешь, можешь гарантировать, что уговоришь Ся Бинцин? Он в ответ захохотал: «А тактику соблазнения ты в расчет не принимаешь?» Я выразил сомнение, что такой, как он, ей понравится, надежнее было бы отправить ее за границу. Он признался, что гарантировать это в любом случае не может. Тогда я сообщил, что подготовил проект или, лучше сказать, сценарий, который наверняка обеспечит стопроцентный успех. «Что за сценарий?» – тут же спросил он. Я ему все рассказал, и он согласился.

– Расскажи, пожалуйста, что это был за проект? – попросила Жань Дундун.

– Не волнуйтесь, я все расскажу. Я понимаю, что честное признание наказание смягчает, а сокрытие вины – отягчает.

Глотнув воды, он добавил:

– Я бы не прочь сходить в туалет.

55

Спустя минут десять допрос продолжился. У Вэньчао рассказал, что первым пунктом в его проекте значилась «случайная встреча».

– Ся Бинцин перестала заглядывать ко мне так же часто, как раньше. Ситуация изменилась после того, как я помог ей с проектом дня рождения для Сюй Шаньчуаня. Если она и навещала меня, то уже не откровенничала, как раньше, ее словно подменили. Как-то раз в начале апреля, точную дату я не помню, она нарисовалась у меня на пороге, быстро оглянулась, вошла внутрь и тут же попросила поднять жалюзи. Заработавшись, я забыл, что окна у меня были закрыты.

Жань Дундун тут же про себя отметила – наверняка не решался открыть их еще со времени визита Сюй Хайтао. Едва в сердце поселяются мрачные мысли, как развивается боязнь света.

– Я открыл жалюзи, – продолжал У Вэньчао, – в комнате сразу стало светло, у входа в микрорайон царило оживление. Я заварил кофе, она понюхала и сказала, что он совсем потерял аромат, даже не попробовала, словно я добавил туда яда.

«Почему он использовал такое сравнение? – тут же подумала Жань Дундун. – Может, подсознательно он действительно хотел ее отравить?»

– Я сказал, что кофе абсолютно тот же, – продолжал У Вэньчао, – и добавил, что на вкусовые ощущения наверняка влияло ее настроение. Она недоверчиво посмотрела на меня и произнесла: «Вэньчао, я рассказывала тебе слишком много из того, чего не следовало. Ты это никому не разболтал?» Я тут же ее успокоил: мол, какая мне с того польза?

Жань Дундун расценила эту фразу с точностью до наоборот – если бы польза имелась, ты бы сразу продал ее с потрохами.

– На этот раз, – продолжал У Вэньчао, – Ся Бинцин пришла, чтобы попросить меня держать язык за зубами. «Мои отношения с Сюй Шаньчуанем, – сказала она, – становятся все хуже, прошу, никому не рассказывай про мои дела, я столько всего пережила, что уже никому не доверяю, единственное исключение – это ты». Я ее успокоил, пообещав, что ее тайны умрут вместе со мной. Она поблагодарила меня за доброту. На самом деле я никому и не раскрывал ее тайн, и если бы не ваше расследование, то никогда бы и не стал о них рассказывать. Заметив, что к кофе она так и не притронулась, я предложил ей бутылку минералки. Изучив этикетку и убедившись, что бутылку никто не открывал, она свернула крышку и жадно опустошила сразу полбутылки.

«Почему она отказалась от кофе, но согласилась выпить минералку? – размышляла Жань Дундун. – Ээто говорит о том, что она стала проявлять бдительность даже в отношении тех, кому доверяла».

– Все это время, – продолжал У Вэньчао, – она сидела как на иголках и то и дело оглядывалась. «Кто-то хочет меня убить, что мне делать?» – спросила она. «Кто на такое отважится? Скорее всего, у тебя просто расшалились нервы», – попробовал успокоить я. «За мной явно следят; к тому же и Сюй Шаньчуань предупреждал, чтобы я проявляла осторожность. Мне постоянно кажется, что вот-вот случится беда, я потеряла аппетит, потеряла сон, по ночам по сто раз встаю и проверяю, закрыты ли дверь и окна». Я сказал, что если от страха ее начинает бросать в пот, то лучше всего обратиться к врачу. Она резко отмела эту мысль, сославшись на то, что врачу она все равно ничего объяснить не сможет. Я утешал ее как мог, но безуспешно. Не в силах спокойно усидеть на одном месте, она то ерошила волосы, то терла нос, то елозила на стуле, то заглядывала в телефон, в общем, мыслями она была где-то совсем далеко.

– Она говорила, кто именно ее преследует? – уточнила Жань Дундун.

– Нет.

– А о чем конкретно предупреждал ее Сюй Шаньчуань?

– Нет.

– Хорошо, продолжай.

– Пока мы с ней общались, ко мне, якобы по делам, зашел Лю Цин. Он явился сразу, как получил от меня сообщение, я планировал устроить им случайную встречу. «Директор У, – обратился ко мне Лю Цин, – ваш проект готов, взглянете сейчас или…» Тут Ся Бинцин поднялась, собираясь уходить, но я ее остановил, спросив, не поможет ли она оценить подобранные Лю Цином предложения. Она поколебалась, но осталась. Чтобы она ничего не заподозрила, при знакомстве я не стал разводить официоз, а лишь мимоходом представил их друг другу по именам. Они кивнули. Лю Цин вставил флешку и вывел на стену презентацию под названием «Проект эмиграции для г-на У». Он представил три варианта на выбор: первое предложение предполагало выезд в Америку, второе – в Европу, а третье – в Азию, причем в случае с Азией как ключевой рассматривался переезд в Сингапур.

Досмотрев презентацию, я отпустил Лю Цина и спросил Ся Бинцин, куда бы на моем месте отправилась она. «В Сингапур, – ответила она, – там безопасно, чисто, можно общаться на китайском, похожие бытовые привычки, похожая еда…» Пока она перечисляла преимущества, я кивал. Когда же я сделал больше десяти кивков, она вдруг спросила, почему я решил эмигрировать. Я объяснил, что даже не думаю об этом, просто Лю Цин, у которого проблемы с клиентурой, каждый день приставал ко мне с предложениями, вот я и попросил подготовить его проект, а он отнесся к этому чересчур серьезно. Я добавил, что мне с моим рекламным бизнесом зарабатывать за границей будет сложно, чего нельзя было сказать о ней – успешной девушке, которая могла жить там в свое удовольствие: в деньгах она не нуждалась, была свободна как ветер, заодно бы избавилась от преследователя и залечила душевные раны; в Сингапуре она бы запросто нашла идеального мужчину. Она разом распрямилась, суетливости в ее движениях как не бывало. Я еще раз запустил презентацию, в итоге она сама попросила телефон Лю Цина. Передавая ей флешку, я сказал, что номер телефона указан в конце презентации, заодно добавил, что Лю Цин холостяк, да и в общем хорош собой; мол, если не уедешь, тоже не пожалеешь. Она только усмехнулась.

Следующий пункт моего проекта назывался «Мечты и грезы». Этот этап предполагал выстраивание ее перспективы после переезда в другую страну, включая трудоустройство, покупку жилья, семейную жизнь, рождение ребенка, его образование и т. п. Всю информацию Лю Цин заблаговременно подготовил, план по убеждению Ся Бинцин мы обсуждали с ним дважды. Я попросил, чтобы он начал ее обрабатывать именно с дальней перспективы, то есть сначала рассказал про то, что в Сингапуре находятся два престижнейших в Азии университета, а уже потом закинул информацию о том, какие там прекрасные школы и детсады. Любая женщина, слушая про учебные заведения, начнет выстраивать ассоциации с детьми, вот тогда и стоит заговорить про обустройство брака и рождение ребенка, и уже в самом конце можно было обсудить покупку жилья и трудоустройство. Многие вопросы, которые сперва кажутся неразрешимыми, решаются легко и просто, если их рассматривать именно в таком порядке. Что касалось трудоустройства, то мы советовали открыть детский языковой центр – 74,2 процента жителей Сингапура составляли этнические китайцы, и как бы хорошо они ни владели английским, им хотелось, чтобы их дети сохранили родной язык.

Спустя три дня ко мне прибежал Лю Цин и доложил, что к нему приходила Ся Бинцин. Он провел для нее консультацию, план которой мы обсудили заранее. Она, сильно заинтересовавшись, принялась задавать вполне конкретные вопросы о стоимости услуги и сроках оформления всех необходимых бумаг. Выложив новость, Лю Цин дал понять, что хочет получить причитающуюся ему сумму, он явно намекал на обещанные пятьдесят тысяч. Я попросил его подождать, а сам вышел, чтобы позвонить Ся Бинцин. Для начала я извинился, что в прошлый раз стал уговаривать ее на переезд. Она же, наоборот, меня поблагодарила и тут же добавила, что собирается обратиться к Лю Цину для оформления соответствующих документов. Завершив звонок, я вынул из сейфа пятьдесят тысяч и вручил их Лю Цину, попутно напомнив, что по окончании дела он получит еще пятьдесят тысяч, если же все сорвется, то полученные пятьдесят тысяч ему придется вернуть. Принимая деньги, он так разволновался, что у него затряслись руки, часть купюр даже упала на пол. Подбирая их, он не переставая меня благодарил и повторял, что все сделает как надо.

Услыхав, что Ся Бинцин выразила желание уехать из страны, я, можно сказать, вышел из коматозного состояния. Напряжение тотчас спало, я словно почуял дыхание весны, как будто после долгой спячки мне развязали руки и ноги и я обрел долгожданную подвижность. Честно говоря, я уже и не надеялся, что смогу справиться с задачей, которую перекинул на меня Сюй Хайтао. Мне ведь хотелось одновременно хорошо заработать и при этом не навредить Ся Бинцин, что казалось заведомо невозможным, я и подумать не мог, что у меня появится план, который разрешит это противоречие. В тот же вечер я пригласил Лю Цина выпить. Обычно я вообще не пью, а тут напился так напился; тогда же я дал Лю Цину понять, что Ся Бинцин очень несчастна и еще одного удара не вынесет, поэтому я попросил, чтобы он ни в коем случае не обманул ее. Помню, от накатившей тоски у меня даже защипало в носу, и я всплакнул.

56

– Через десять дней, – продолжал У Вэньчао, – Лю Цин пришел снова и сообщил, что Ся Бинцин уже подписала договор о предоставлении им агентских услуг и даже оплатила аванс. Решив, что дело в шляпе, я тотчас представил, как получу от Сюй Хайтао еще двести пятьдесят тысяч юаней, и обрадовался, словно жених, который раньше времени оказался на брачном ложе. Впрочем, вместе с радостью я испытывал и волнение – легко сорванный куш лишил меня спокойствия, другими словами, меня стала грызть совесть. Но я очень нуждался в деньгах: нужно было оплачивать ипотеку, содержать компанию, выплачивать людям зарплату, а еще я хотел доказать бросившим меня родителям, что живу не хуже, чем они. «Почему такие типы, как Сюй Хайтао или Сюй Шаньчуань, никаких мук совести не испытывают, а я перепугался так, словно внутри меня происходило землетрясение магнитудой в девять баллов?» – размышлял я.

«Ты испугался не только больших денег, – подумала Жань Дундун. – Скорее, ты испугался, что план может сорваться, и, возможно, уже тогда почуял, что дело закончится убийством».

– Я наказал Лю Цину, чтобы он предусмотрел любые неожиданности – продолжал У Вэньчао, – как говорится, страшнее всего потерять уже заработанное. Он лишь, усмехнувшись, сказал, мол, успокойся, Ся Бинцин шаг за шагом выполняет все пункты нашего плана. Я спросил, сколько времени потребуется для завершения всех формальностей. Он объяснил, что в случае с выездом в Сингапур иммигранту предлагается выбрать один из трех статусов: иммигрант-инвестор, иммигрант-основатель бизнеса и иммигрант, обладающий высокой квалификацией, Ся Бинцин выбрала статус иммигранта-инвестора. При таком варианте бумаги оформляются быстрее всего – на все про все требовалось от шести до восьми месяцев, при этом сумма инвестиций должна составлять не менее двух с половиной миллионов сингапурских долларов, это примерно десять миллионов юаней. У нее таких денег не оказалось, но она надеялась собрать эту сумму. Я спросил, сколько времени потребуется при выборе другого статуса. Он ответил, что около двух лет. Тогда я попросил его сделать все максимально быстро, пообещав дополнительное вознаграждение.

Где-то в десятых числах мая, кажется, двенадцатого, ко мне в офис заявился Сюй Хайтао и выразил недовольство моей работой. С его слов, Ся Бинцин не только не прекратила докучать Сюй Шаньчуаню, но стала еще навязчивее, более того, она принялась вымогать у него крупную сумму. Я объяснил, что Ся Бинцин действительно понадобились деньги для выезда из страны. Тогда Сюй Хайтао заподозрил, что я действую с ней заодно. В итоге он потребовал, чтобы я придумал менее затратный по времени и стоимости вариант, при этом просил уложиться максимум в два месяца. Я сказал, что подумаю. Задыхаясь от злости, он выскочил за порог, дошел до стоянки и снова вернулся. Я уж думал, что он опять начнет меня распекать, и напрягся от страха, но оказалось, что он просто забыл ключи от машины. Не зря говорят: когда голова занята другим, ты ничего вокруг не видишь, так и я совершенно не заметил, что на столе остались его ключи. Но когда он потянулся к столу, они будто сами собой материализовались. Тем же вечером я вызвал на разговор Лю Цина. Он подтвердил, что Ся Бинцин как раз собирает недостающую сумму. Я объяснил, что у нас мало времени, и спросил, куда можно было уехать дешевле и быстрее. Для этих целей подходил Кипр, заявителю требовалось лишь приобрести недвижимость на сумму от трехсот тысяч евро, и тогда уже через пару месяцев он получал зеленую карту. Но Ся Бинцин не хотела уезжать так далеко, помимо расстояния при таком варианте возникали проблемы с языком, да и для ее родителей тамошние условия жизни неприемлемы. Переезжать она собиралась не одна, а с родителями. Я попросил подумать еще, и тут Лю Цин промямлил, что Ся Бинцин, возможно, в него влюбилась.

Я не на шутку удивился и попросил пояснить, в чем конкретно это проявлялось. Лю Цин рассказал, что, изучая договор, она присела рядом по левую руку, чтобы удобнее было вносить поправки. Пока они правили документ, он вдруг ощутил жар и деликатно отодвинулся, но вскоре все повторилось. Жар нарастал, словно полный сигнал Wi-Fi, и казался уже нестерпимым. Исходил он от груди Ся Бинцин, которая прильнула к нему столь плотно, что вместо того, чтобы снова отодвинуться, он и сам прижался плотнее. Сперва она жеманно ускользнула в сторонку, но постепенно вернулась на прежнее место. Заметив отклик со стороны Лю Цина, она приняла эту игру и стала действовать еще настойчивее. В течение двух часов рука и грудь настолько сдружились, что существовали уже практически как единое целое, и даже когда договор был подписан, они продолжали льнуть друг к другу. А после подписания договора Ся Бинцин позвала его отобедать, чтобы якобы отпраздновать это событие. И праздновать они отправились не куда-либо, а в лучший ресторан напротив их офиса, при этом она пригласила его в отдельный кабинет.

За обедом она все выпытывала, не хочет ли он уехать вместе с ней. Жаловалась, что некому помочь перевезти родителей, мол, если бы рядом находился такой мужчина, как Лю Цин, переезжать было бы куда проще. Хотя, по словам Лю Цина, говорила она вполне искренне, он по-прежнему не верил в ее чувства, скорее, она просто страдала от одиночества. Потом она предложила ему пойти на триллер и весь сеанс держала его за руку, а когда было совсем страшно, опять прижималась к его груди. Всякий раз ее лицо приближалось к нему настолько близко, что в итоге он не выдержал и поцеловал ее в губы. «И что потом?» – спросил я. «Продолжение следует, – ответил он, – потому как поход в кино состоялся позавчера».

У Вэньчао вздохнул, отпил из стакана воды и продолжил:

– Мне вдруг захотелось залепить ему пощечину, но никаких оснований для этого не было. Впрочем, я предупредил его, чтобы он не распускал руки, у Бинцин было тяжелое прошлое, поэтому ему стоило держаться от нее подальше. Я объяснил прямо: «Полюбить тебя по-настоящему она не может. Даже если с ее стороны и появляются какие-то шалости, это не более чем флирт, но не любовь». Я признавал, что в моем плане имелась нестыковка – заставить Бинцин уехать и одновременно соблазнить ее было невозможно. Если бы они поженились, она бы никуда не уехала, а при таком раскладе она могла снова начать докучать тому боссу, это означало бы провал возложенной на нас миссии, соответственно, все деньги пришлось бы вернуть. Я чувствовал, что внутри меня творится нечто невообразимое, у меня словно выбили почву из-под ног. Мысль о том, что Лю Цин может ее целовать, представлялась гораздо неприятнее, нежели провал сделки, мне даже захотелось разорвать с ним договор. То была ревность. Я вдруг понял, что недооценивал свою тайную любовь к Ся Бинцин. Зная ее уже долгое время, обговорив с ней кучу тем, я даже не решался сжать в своей ладони ее пальцы, зато теперь, передав ее в объятия Лю Цина и даже оплатив ему эти услуги, я вдруг совсем раскис. «И что ты предлагаешь?» – спросил Лю Цин. «Сделай так, чтобы она уехала, а про роман забудь, иначе выйдешь из дела». – «Не вопрос, – сказал он, – красивых девушек пруд пруди, но, если выезд из страны не устраивает заказчика по срокам, я мог бы предложить еще один неплохой вариант». – «Какой?» – спросил я. «Любовный побег». На вопрос «с кем?» он ответил, что с ним. Далее он рассказал, что как-то раз уже описывал Ся Бинцин идиллическую жизнь в «земном раю» в стиле поэта Тао Юаньмина[14], который предпочитал мирской суете спокойную жизнь в глуши. «Там будет деревня, пастбище, коровы и овцы, синее небо, звуки колокола, петляющая речушка, изящная луна и влюбленные друг в друга парень и девушка. А вот чего там не будет, так это телевизоров, мобильных телефонов и других помех из внешнего мира, и вообще там не будет ни печалей, ни забот. Она слушала все это, широко распахнув глаза, ее лицо было преисполнено надежды и веры». – «Ты правда сможешь устроить ей такую жизнь?» – спросил я. Он ответил, что ему нужен максимум месяц, но для этого просил выплатить оставшиеся пятьдесят тысяч. «Но еще ничего не сделано», – попробовал возразить я, на что он ответил, что без денег изобразить из себя Тао Юаньмина и тем более увезти ее с собой у него определенно не получится.

Поразмыслив над его предложением с полчаса, я наконец открыл сейф и выдал ему еще пять пачек. Попутно я сказал ему следующее: «Передаю это дело тебе, у меня не осталось никаких сил, надеюсь, ты увезешь ее в какое-нибудь идиллическое место, и чем дальше, тем лучше. Я верю не столько в тебя, сколько в нее, потому что здесь ее окружает слишком много неприятностей, уединение – это, несомненно, лучший выбор. Хорошенько заботься о ней, сделай ее счастливой, не позволяй ей страдать, желаю прожить вместе до седых волос и иметь полный дом детей и внуков».

«Где же в нашем мире можно найти такое прекрасное место? Ты описываешь не что иное, как рай», – размышляла про себя Жань Дундун.

Между тем У Вэньчао продолжал:

– Лю Цин шмыгнул носом, его глаза увлажнились, он сказал, что никогда не встречал человека, включая собственных родителей, который бы настолько сильно ему доверял, более того, еще никто не давал ему за раз столько денег. Я попросил, чтобы он меня больше не искал, то же самое обещал сделать и я, телефонные звонки я тоже предложил исключить, сказал, что любая плохая новость меня расстроит. Хотя до возраста ипохондрика мне было еще далеко, у меня уже выработалась привычка бояться плохих новостей. «Конечно, – сказал он, – кому нравятся плохие новости». На прощание он сгреб меня в свои объятия, да так крепко, что я едва не задохнулся.

57

– Когда ты узнал, что Ся Бинцин погибла? – спросила Жань Дундун.

– Это случилось семнадцатого июня около одиннадцати вечера, – слегка нахмурив лоб, произнес У Вэньчао. – Я увидел, как в микрорайон въезжает сначала одна полицейская машина, за ней другая, остановились они аккурат возле дома, где снимала квартиру Ся Бинцин. Увидав, что там собирается толпа, я тут же подумал, что случилась беда, и полез за новостями в Интернет. Там я увидел опубликованную вами новость об убитой. На следующий день охранники микрорайона подтвердили, что в квартире, которую обследовали полицейские, проживала Ся Бинцин, ее двери опечатали.

– Почему твои мысли сразу обратились к Ся Бинцин?

– Это можно назвать интуицией или предчувствием, но в моей голове тотчас возникла именно она. Наверное, я просто беспокоился о ней, к тому же знал, что у нее была склонность к суициду.

– Почему до этого ты не рассказывал, что Сюй Хайтао просил тебя подготовить проект, связанный с Ся Бинцин?

– Боялся, что усложню дело и вы сочтете меня убийцей.

– Ты замешан в убийстве? – глядя в упор, спросила Жань Дундун.

У Вэньчао смело выдержал ее взгляд.

– Нет, в убийстве я не участвовал.

– Тогда чего ты боялся?

– Понимаете, все это напоминает размазанную на штанах икру краба, вроде и не дерьмо, но уж очень похоже. Пусть я ее не убивал, но я принял деньги от Сюй Хайтао, а кроме того, поручил Лю Цину устроить выезд Ся Бинцин за границу. Для меня это был не более чем обычный бизнес, но, боюсь, вы бы мне не поверили.

– Ты допускал, что все может закончиться убийством Ся Бинцин?

– Нет. Я допускал, что она выйдет за муж за Сюй Шаньчуаня, допускал, что она совершит побег с Лю Цином, даже допускал, что она совершит самоубийство или покинет страну, но такого уж точно не ожидал.

– Такие категоричные заявления заставляют сомневаться в искренности твоих слов. Если хочешь, чтобы я поверила, то должен открыться до конца. Я всю ночь беседовала с твоей матерью, и раз уж она согласилась помочь, значит, она мне доверяет. Доверие – это главное. Надеюсь, ты оправдаешь мое доверие.

Он понурил голову и спустя пару минут произнес:

– Простите, я действительно допускал, что Ся Бинцин могут убить, но я так этого боялся, что гнал подобные мысли прочь, чтобы только они не материализовались. Еще я думал, что могут убить не только ее, но еще и меня, моих родителей, бабушку с дедушкой или других моих родственников. Не знаю, почему именно так я думал, но эти пугающие мысли преследовали меня, из-за чего я жил в постоянном напряжении.

– Ты догадывался, кто мог убить Ся Бинцин?

– Лю Цин.

– Почему? У него есть склонность к насилию или имелись какие-то другие причины?

– Я переживал, что его план побега с ней в райские места сорвется и тогда он выберет насилие.

– Ты как-то намекал, чтобы он не шел на крайние меры?

– Нет.

– Тогда, может быть, намекал на обратное?

– Что вы, ведь именно этого я и боялся. Это противозаконно, а главное, Ся Бинцин мне полностью доверяла, даже делала у меня заказ, чтобы финансово поддержать. Поэтому намекать на такое было бы бесчеловечно, я даже мысли такой не допускал.

– Ты и правда верил, что Лю Цин уговорит Ся Бинцин убежать с ним в какую-то глушь?

– Сомнения у меня возникали, но поскольку других вариантов все равно не подворачивалось, я мог выбрать только этот. Мне просто пришлось ему поверить.

– Ты поддерживаешь связь с Лю Цином?

– Нет, я с ним полностью рассчитался и больше не связывался.

– А он с тобой?

– Нет.

– Почему вы избегаете друг друга?

У Вэньчао ответил не сразу, он словно впал в ступор, подыскивая причину. Наконец, несколько раз моргнув, произнес:

– Не хотелось проблем. Поскольку я передал ему все деньги, предполагалось, что все дело он возьмет исключительно в свои руки. Таков закон любой сделки, кто получает деньги, тот и отвечает за исполнение договора. К тому же раз на него запала Ся Бинцин и у них закрутилась любовь, то на кой черт им сдался я? Я и так уже заплатил ему за то, чтобы он полюбил девушку, которую я любил сам, но слушать от него подробности их любовных утех – уже выше моих сил. Совершив сделку, большинство партнеров навсегда прощаются друг с другом, так как каждому из них кажется, что его надули.

– Ты пытался с ним связаться? Или, скажем так, хотел ли ты выйти с ним на контакт?

– Когда вечером семнадцатого июня вы обследовали квартиру Ся Бинцин, я с телефона компании звонил ему на мобильник, но автоответчик сказал, что данного номера не существует. Выходит, он заблокировал сим-карту и меня об этом не предупредил.

– Почему ты вдруг решил позвонить ему?

– Заподозрил, что это он убил Ся Бинцин, хотел с ним разобраться.

– Тебе известно, где он сейчас?

– Нет.

– То, что Ся Бинцин якобы влюбилась в Лю Цина, ты подтверждал у самой Ся Бинцин?

– Это ее личная жизнь. Пусь мне и хотелось знать, спросить об этом напрямую я не мог.

– А что касалось их побега, ты расспрашивал у нее про эти планы?

– Как я мог про них спрашивать? Мне казалось, что чем меньше я знаю, тем лучше, к тому же мне больше не хотелось ей навязываться. Она, в свою очередь, будучи натурой чуткой, после знакомства с Лю Цином больше ко мне не приходила.

– Как ты расценивал то, что она перестала с тобой встречаться?

– Я был только рад, это означало, что она больше не нуждалась во мне. Либо у нее появился слушатель получше моего, либо все обиды, которые ей хотелось излить, исчерпались. Второе было маловероятно, так что оставался первый вариант. Новым слушателем оказался не кто иной, как Лю Цин – оратор он никудышний, а вот слушатель первоклассный.

– Лю Цин когда-нибудь тебя обманывал?

– Никогда, он – человек слова. Когда мы вместе учились, всегда все возвращал, даже если брал книгу или карандаш, поэтому я и обратился к нему.

– Сюй Хайтао сказал, что решил свернуть этот проект, причем не требовал возвращения аванса. Он и правда просил свернуть проект? Если да, то где и когда это произошло?

– Это полный бред. Мы встречались дважды, и оба раза он приходил ко мне в студию. Первый раз это случилось двадцатого февраля, именно тогда он поручил подготовить проект и заплатил аванс; второй раз он приходил двенадцатого мая и, выразив недовольство, что не видит результатов, потребовал в течение двух месяцев все завершить.

– Как, по-твоему, должен ли был Сюй Хайтао выплатить тебе оставшиеся двести пятьдесят тысяч?

– Должен, потому что задача, которую он ставил, выполнена. В любом случае Ся Бинцин больше не докучает его дяде.

– Эту задачу выполнил ты?

– Нет, я перепоручил ее другому.

– То есть ты поручил другому убить Ся Бинцин?

– Я не поручал ее убивать, я лишь попросил сделать так, чтобы она не докучала Сюй Шаньчуаню. Я не хотел никакой беды, но она случилась, а раз так, то свое обязательство перед Сюй Хайтао я все равно выполнил.

– По телефону ты угрожал Сюй Хайтао, что если в течение десяти дней он окончательно не рассчитается, то ты его сдашь. Что именно ты имел в виду?

– Ничего конкретного, я лишь хотел его припугнуть. Поскольку дело приняло криминальный характер, Сюй Хайтао вряд ли хотел в нем фигурировать, поэтому я рассчитывал, что он выплатит остаток. Повторюсь, что у меня не было желания навредить Ся Бинцин, но раз уж ее убили, мне не хотелось уступать Сюй Хайтао. Зная, что денег у него предостаточно, я решил наказать его хотя бы в такой форме.

– За что ты решил его наказать?

– За то, что именно он инициировал все это.

– В самом начале ты сказал, что Сюй Хайтао загнал тебя ловушку. На первый взгляд его просьба выглядела безобидной, но, по сути, он требовал убрать свидетеля. Поскольку поручение оказалось невыполнимым, ты догадался, что это ловушка, и все-таки согласился. Почему?

– Надеялся, что справлюсь, даже придумал, как это сделать. Но я не ожидал, что исполнитель изменит мой план.

– Ты уверен, что за твоими словами не скрывается нечто другое? Употребляя такие красивые словечки, как «эмиграция» или «побег на край света», ты специально избегаешь конкретного слова, которое не смеешь произнести, потому что оно словно нож в спину. Побег на край света в твоем описании выглядит как жизнь в раю, может, тем самым ты намекал Лю Цину, что Ся Бинцин следует отправить в рай?

– Это сугубо ваша интерпретация, ее нельзя рассматривать как доказательство преступления. Вы же не можете расценивать мысли как факты.

– Как ты считаешь, какова в этом деле доля твоей ответственности?

– Чисто по-человечески в чем-то я, конечно, виноват, но по факту никакой вины на мне нет, ведь я никого не заставлял убивать Ся Бинцин.

– Раз это не твоя вина, то чья же? – Разозлившись, Жань Дундун изо всех сил хлопнула по столу, отчего У Вэньчао и Шао Тяньвэй вздрогнули одновременно.

58

Поезд мчался на запад, его маршрут пролегал меж высоких гор и крутых хребтов. Жань Дундун уставилась в окно, она смотрела в него практически не отрываясь с того самого момента, как села в поезд. Наступил декабрь, озаренная солнечным светом природа поражала буйством красок. Мимо один за другим проносились горные пики, подножья гор все еще радовали глаз нежной зеленью, листва на деревьях ничуть не поредела, как будто смена сезонов не имела к ней отношения. Чуть выше горы были охвачены золотом – словно расплавленное, оно растеклось поверх нижнего слоя, не оставляя ни единой проплешины. Вершины венчал багрянец – ярким всполохом он исходил от каждого росшего на вершине дерева.

На самом деле цветовые слои не распределялись строго по линеечке, особенно это было заметно в районе желто-красного перехода, где четкой границы не существовало вовсе. Кое-где наблюдались вкрапления зелени и в центральной части, они напоминали затесавшихся в класс учеников другого класса, из-за чего общая картина выходила еще более пестрой.

В голове у Жань Дундун неожиданно промелькнуло слово «великолепие»: ее поразило, насколько яркими красками обладала природа, ей даже показалось, что ее зрение стало резче, куда бы она ни кинула взгляд, изображение воспринималось в два раза четче.

Кроме буйства цветов, ее удивило разнообразие очертаний горных вершин: округлые, заостренные, оголенные, одни напоминали головы животных, другие – человеческие лица или другие части тела. Где-то горы стояли врозь, а где-то теснились группами, на первый взгляд это выглядело хаотично, но на самом деле все было предельно продуманно: на пологих склонах, что вытягивались от гор, располагались деревеньки, а оттуда, где горы наслоившись друг на друга, достигали небесной синевы, струились ручейки, которые, казалось, подпитывались небом и облаками. Из-за вздымавшихся в горном потоке волн прозрачные ручьи отсвечивали белизной. Глядишь на них – и в ушах даже слышится журчание воды. Когда на пути попадалась спокойная гладь реки или озера, то их пространство тоже наполняла богатейшая палитра красок, в воде отражалось ровно то количество цветов, которое содержалось в небе и на горных склонах. «Красота!» – восхитилась про себя Жань Дундун.

Она даже не могла сказать, как давно вот так вот спокойно не любовалась природой, а ведь если бы она делала это хотя бы раз в полтора или даже в три года, то это могло бы целительно воздействовать на ее психику. Однако после замужества она вообще никуда не выезжала: сначала из-за рождения ребенка, а потом у нее просто выработалась привычка к домоседству. На выходных она предпочитала отсыпаться дома, заниматься по хозяйству или навещать родственников. Она всегда пренебрегала выездами на природу, не веря, что та обладает восстанавливающими возможностями.

До замужества она дважды путешествовала с Му Дафу, но тогда они переживали страстную любовь и были сосредоточены исключительно друг на друге, им не было никакого дела до того, что творится вокруг, путешествие для них являлось лишь предлогом. Тут ей пришла в голову мысль, что путешествовать следовало бы не в самом начале семейной жизни, а попозже, когда страсть начинает остывать и супруги утрачивают силу обольщения, вот тогда можно в полной мере переключать внимание на пейзажи. Любуясь красотой природы, она вдруг испытала стыд за то, что всего этого великолепия не видят Хуаньюй и Му Дафу, словно она в одиночку лакомилась чем-то вкусным. Внезапно ей захотелось, чтобы это стало настоящим путешествием, а не погоней за преступником, и чтобы ее попутчиками были не коллеги, а дочь с мужем.

Эту мысль перебил разговор Шао Тяньвэя, Лин Фан и Сяо Лу. Те болтали о всякой всячине, обсуждая друзей и коллег, и, казалось, даже не смотрели в окно, словно вместо красивого пейзажа там находилась привычная офисная обстановка.

Целью их командировки был арест Лю Цина. Первого июня Лю Цин купил билет на высокоскоростной поезд до Куньмина, что находился в южной провинции Юньнань, после чего никаких сведений о нем больше не поступало. Двадцать восьмого мая он удалил все свои аккаунты в соцсетях. Тридцать первого вечером попрощался с родителями, объявив, что вместе с одногруппником отправляется в другую провинцию заниматься органическим земледелием. Попутно он в самых радужных красках описал свои перспективы, уверяя, что такой способ ведения сельского хозяйства возродил огромное количество деревень, вспомнил даже троих разбогатевших на этом деле фермеров, словно одним из них был он сам. «Так бы и сказал, что хочешь стать крестьянином, к чему столько понтов?» – заметил ему отец. После этого с родителями он больше на связь не выходил.

Когда Жань Дундун проверила записи о перемещении его аккаунта, то обнаружила, что он стал общаться с блогершей под ником «Довольная возвращением в лоно природы». У этой блогерши в уезде Шангри-Ла был зарегистрирован интернет-магазин, в нем были размещены фотографии таких экологически чистых продуктов питания, как рис, соевые бобы, курица, яйца, арахис, древесные и обычные грибы и т. д. Каждые пару дней Лю Цин под видом одного из клиентов оставлял под картинками свои отзывы. Когда Жань Дундун проверила, кому именно принадлежал интернет-магазин, то выяснилось, что его хозяйкой является бывшая девушка Лю Цина – Бу Чжилань. С 6 июня на страничках ее соцсетей частенько стали появляться букеты цветов, чаще всего розы, что говорило о романтическом настрое отправителя. Кроме того, Жань Дундун обнаружила, что 19 июня в 16:00 Бу Чжилань опубликовала фото с потрясающим видом на долину, которое спустя пять минут было удалено. Перед этим фото она оставила запись: «Пожаловал помощник, скоро у него появится собственная продовольственная база». Жань Дундун была убеждена, что этим помощником являлся не кто иной, как Лю Цин.

К полудню следующего дня они вчетвером прибыли в уездный городок Шангри-Ла и нашли квартиру, которую раньше снимала Бу Чжилань. Хозяйка рассказала, что полгода назад девушка съехала и перебралась в деревню, в какую именно – хозяйка точно не знала, но от Бу Чжилань слышала, как в разговорах та упоминала местечко под названием Айли. Тогда Жань Дундун обратилась в местное отделение полиции и попросила коллег распознать месторасположение горной долины, запечатленной на фото Бу Чжилань. Те навели справки, сличили фото с предполагаемой местностью и установили, что Бу Чжилань с Лю Цином поселились в деревне Айли, что находится в двадцати километрах от города.

На следующий день местный полицейский Сяо Цзян посадил их в служебный микроавтобус и повез в деревню. К пяти вечера они прибыли к ее окраинам и остановились в рощице, решив дождаться наступления темноты. Пока что, расположившись под деревьями, они замирали от окружающей красоты, которая лишила их дара речи. Перед ними раскинулась пологая долина, у самого подножия горы протекала прозрачная речушка, вдоль берегов которой в живописном порядке было разбросано десятка два домов. От каждого дома, упираясь в высохший до желтизны откос, тянулся надел пахотной земли; по этому откосу словно звезды рассыпались кони, коровы и овцы. Чуть выше, роскошно пестрея в лучах закатного солнца, пролегал лесной массив, и над всей этой красотой простиралось прозрачное синее небо с белыми как вата облаками. По округе разносились собачий лай и крики петухов, народ небольшими группками копошился у речки, занимаясь по хозяйству: кто-то мыл рис, кто-то стирал одежду, кто-то набирал воду. Над каждой из крыш, словно белая лента на ветру, колыхался дымок.

Указывая в сторону домов, Сяо Цзян сказал:

– Те, кто вам нужен, живут в пятом доме сверху на правом берегу реки, в том самом, вокруг которого больше всего горшков с цветами. Это дом Аду. Десять лет назад он переехал в город и устроился работать учителем. Все это время дом пустовал, но примерно год назад его за десять тысяч юаней купила Бу Чжилань, отремонтировала и полгода назад заселилась.

«А ведь Лю Цин и правда отыскал рай на краю света, – подумала Жань Дундун, – настоящее пристанище небожителей. В таком месте любые проблемы покажутся ерундой».

Постепенно небо потемнело и словно вуалью накрыло все, что находилось вокруг, наконец под эту вуаль попали и они сами. В полной темноте полицейские вошли в деревню и под лай собак постучались в дом. Дверь им открыл Лю Цин, на его лице промелькнула паника.

– Вам кого? – спросила ничего не подозревающая Бу Чжилань.

– Лю Цина, – произнесла Жань Дундун.

Словно почуяв неладное, девушка тут же помрачнела.

59

В тот же вечер все они отправились в уездное отделение полиции, где для Лю Цина и Бу Чжилань были организованы отдельные допросы. Лин Фан и Сяо Лу допрашивали Бу Чжилань, а Жань Дундун и Шао Тяньвэй допрашивали Лю Цина.

Кроссовки и брюки Лю Цина были заляпаны грязью, кожа на руках огрубела, на пальцах и тыльной стороне ладоней виднелись мелкие черные царапины – следы от сельхозработ. Мало того что он сильно оброс, так еще и отпустил бороду, его лицо и шея от постоянного пребывания на высокогорном солнце закоптились. По сравнению со смазливым пареньком, которого Жань Дундун видела на фото, это был совершенно другой человек. Прошло всего полгода после того, как он покинул дом, но этот «земной рай» изменил его до неузнаваемости.

Жань Дундун задала ему несколько вопросов. Ни на один из них он не ответил, лишь беспомощно хлопал глазами, словно с ним разговаривали на русском языке. «Интересно, – подумала Жань Дундун, – может, я плохо формулирую вопросы, или он просто не хочет отвечать?» Она выжидательно наблюдала за ним и вдруг заметила, что он упорно силится что-то сказать, но не может. Тут она вспомнила, что у Лю Цина были проблемы с речью, особенно в присутствии незнакомцев и в моменты психического напряжения. Он тщетно старался побороть заикание.

– А что, если… сперва… ты не будешь отвечать… на мои вопросы? – Жань Дундун смягчила интонацию, приняла ласковое выражение лица и намеренно разбила свою речь на короткие фразы, словно помогала ему сделать разбег. – О чем хочешь, о том и говори, нам интересно все, что хоть как-то касается Ся Бинцин.

Губы Лю Цина дернулись, несколько раз он качнулся всем корпусом вперед, словно заглохшая машина, которую продвинули на несколько метров вперед в надежде, что мотор вот-вот оживет, но мотор все никак не заводился. Когда Жань Дундун уже было начала терять терпение, из его рта наконец-то вырвалось:

– Ся Бинцин у-у-убил не-не-не я.

После первой произнесенной фразы, словно после первой брачной ночи, от его неловкости не осталось и следа. Сперва он говорил коротко, спотыкаясь на каждом слове, будто во рту его лежал горячий камень, но постепенно его речь выровнялась.

– Утром первого июня я покинул дом и уже в четыре дня прибыл в Куньмин. На вокзале меня встретила Бу Чжилань и сразу отвезла в Шангри-Ла. Я переночевал на ее съемной квартире, а на следующий день мы прибыли в Айли. После этого я деревню ни разу не покидал, не верите, спросите у Бу Чжилань или у деревенских. Об убийстве Ся Бинцин я прочитал в Интернете. Мне было ее очень жаль, но ничем помочь я не мог. Когда У Вэньчао попросил меня оформить ей документы на выезд, я так и сделал, но она отказалась от этой идеи. Поскольку она не являлась предпринимателем, деньги ей должен был дать кто-то другой. Похоже, она хотела не столько эмигрировать, сколько, прикрываясь этим, выбить из кого-то деньги. Я подгонял ее раз пять, в итоге она призналась, что проблема не в деньгах, а в том, что ей жаль покидать родину. Не имея возможности завершить начатое, я боялся, что У Вэньчао потребует, чтобы я вернул ему уже выплаченные пятьдесят тысяч. Тогда я обманул его, сказав, что Ся Бинцин в меня влюбилась. Но, надо сказать, что с самого начала эта затея была обречена на провал. Как Ся Бинцин могла влюбиться в такого, как я? Я ведь транжира еще тот, трачу больше, чем зарабатываю, да и заикаюсь постоянно, так что выбор меня на роль ее парня был самым крайним вариантом. У Вэньчао – умный и сообразительный, он практически не допускал просчетов, но в этот раз он просчитался. Однако поскольку возвращать деньги я не собирался и, более того, планировал получить остаток, то решил сочинить историю в соответствии с его же задумкой. Даже не ожидал, что он поверит. По идее, я, конечно, не должен был злоупотреблять его доверчивостью, но я давно мечтал о жизни вдали от городской суеты и уже договорился обо всем с Бу Чжилань. Меня достали постоянные насмешки отца, они действовали на меня как прививки, мало того что больно, так еще и аллергию вызывают. Осточертело родительское зудение, что я сижу у них на шее, даже двоюродная сестра, которую я считал доброй, встала на их сторону. Стоило попросить у нее пару тысяч, как она принималась ворчать, что я уже и так ободрал родителей как липку. Еще меня достало, что все глумились над мои заиканием, стоило мне тормознуть, как меня тут же попрекали, мол, неужели заикание влияет на мозг? Будто если ты при деньгах и при хорошей работе, если ты старший в семье или у тебя хорошо подвешен язык, то это дает тебе право издеваться над другими. Короче, меня достала городская жизнь, достали все эти толпы, я уже давно хотел убежать. Кто сам по доброй воле хочет быть заикой? Точно так же никто не хочет быть бедным. Но если ты всего лишь беден, то хотя бы можешь обругать обидчиков, а на кого ругаться, если ты заика или у тебя какой-нибудь другой дефект? Неужели будешь говорить, что тут виноваты родители? Или устроишь разборки со Всевышним? То-то и оно, тут даже не поругаешься толком.

Год назад я через соцсети установил связь с Бу Чжилань. Наш университетский роман длился три года, а когда мы выпускались, она даже вещей не забрала, просто взяла и исчезла, а заодно сменила телефон. Для меня это было словно удар по башке кирпичом, еще год после этого в голове моей что-то гудело, а иногда еще и противно поскрипывало. Я все не мог понять, что это за звук, уже потом, когда поселился в деревне, понял, что именно так скрипят несмазанные петли в дверях. Поначалу этот звук меня до смерти раздражал, а сейчас я расцениваю его как своего рода знак. После выпуска у меня не было никакого настроения искать работу, мне не хотелось ни есть, ни спать, меня раздирал вопрос: каким образом когда-то любящее меня сердце в один миг стало твердым словно камень? Как можно было уйти и даже не попрощаться? Меня мучило ощущение, что и любовь, и все вокруг, включая пространство и время, было обманом.

Все три года, пока длился роман, мы и жили, и ели вместе, в жару ходили по дому голышом, заигрывали друг с другом, то я ее шлепну, то она меня, потом занимались любовью. Я не мог забыть наши горячие объятия и поцелуи, то, как она подо мной изгибалась. Чем больше я думал об этом, тем больше мне становилось не по себе, я даже начал подозревать, что ее убили или похитили. Тогда я пошел к ее родителям, но ее мать сказала: «Не ищи ее, ты ей не подходишь». – «Почему это не подхожу?» – спросил я. «Потому что у тебя нет мочек», – объяснила она. «Зачем они нужны?» – удивился я. Тогда она сказала, что удачливы в жизни лишь те, у кого толстые мочки. Разумеется, это была отговорка. Тогда я сказал, что хочу лично от Бу Чжилань услышать, что я ей не подхожу. Ее мать замолчала, давая понять, что разговор окончен. Бу Чжилань ко мне так и не вышла. Я целую неделю прожил у них в квартире, пока наконец ее мать не призналась, что Бу Чжилань ждать бесполезно, потому как она ушла в монастырь. В какой именно, она не сказала, не хотела, чтобы я ее беспокоил. Когда я спросил, почему Бу Чжилань решила уйти в монастырь, мать ответила, что из-за сердечной тоски. Их квартира находилась на двадцать восьмом этаже, помню, когда я стоял на балконе, в висках моих стучала кровь и я готов был спрыгнуть вниз. Но ее мать меня остановила. «Не стоит этого делать, – сказала она, – если и правда любишь, то дождись. Не исключено, что пройдет время, она устанет затворничать и вернется в наш мир». Эти слова словно искра разогнали мрак в моем сердце. Вместо того чтобы свести счеты с жизнью, я захотел тоже постричься в монахи. В Интернете подобрал варианты монастырей и решил отправиться на священную гору Путошань. Но, как оказалось, для этого требовалось предоставить три документа: удостоверение личности, согласие от родителей и справку об отсутствии судимости. С первым и последним проблем не было, но получить согласие от родителей я бы точно не смог. Тогда я отказался от этой затеи и решил просто уехать подальше от мирской суеты. Но для этого тоже требовались деньги, поэтому какое-то время я лишь предавался пустым мечтам.

Год назад, пятого июля, мою страничку в соцсетях тегнула блогерша под ником «Довольная возвращением в лоно природы». «К чему бы это? – подумал я. – Может, хочет, чтобы я покупал ее продукцию?» Мне стало любопытно, и я пролистал ее предыдущие посты, к которым были прикреплены видовые фотографии. Они меня покорили. Увидав такую красоту, я тут же понял, что нашел «земной рай», о котором мечтал. Судя по тому, в какой манере были написаны посты, я догадался, что их писала девушка, но то, что я нигде не встретил ни одной ее фотографии, меня очень заинтриговало. Но интрига – дело такое, это как игра в прятки: пока интерес сохраняется, человека ищут, но, если тот из укрытия не выходит, интерес к нему пропадает. То же самое случилось и со мной, постепенно мой интерес к этой блогерше пропал, я лишь время от времени ставил под ее продукцией лайки. Вся эта история продолжалась месяца два, пока она не написала, что ее фамилия Бу. Меня едва не парализовало, это был словно удар током! Оказалось, что это была Бу Чжилань. Меня одновременно охватили и радость, и злость, я раз пять шлепнул по телефону и даже хотел покинуть ее группу, но через несколько минут мне захотелось с ней поговорить и крепко стиснуть в своих объятиях. Целую неделю я ее игнорировал, а она каждый день высылала мне одну или пару фотографий, но не свежих, из Шангри-Ла, а тех времен, когда она пребывала в монастыре. Облаченная в монашеское одеяние, на этих фото она или молилась, или медитировала, или мела двор, или шла с коромыслом по горной тропе. Я впервые увидел ее на фотографиях после того, как четыре года назад она, не сказав ни слова, ушла. Она была все так же красива, но в ее чертах появилась какая-то нежность. Красивых девушек много, но при этом еще и нежных – единицы, это как приправа к блюду, которое тотчас раскрывает свой вкус. Если бы не эти фото, то я бы продолжал мстить ей своим игнором. Хотя все это время я и думал о ней, воспоминания уже потеряли былую яркость, но стоило мне взглянуть на нее, как все мои чувства обострились, для меня она вдруг ожила, и тогда я не выдержал и связался с ней сам. Она рассказала, что расстриглась из монахинь, купила домик в деревне Айли и арендовала землю для создания базы органических продуктов, но без помощника ей сложно осуществить задуманное. Денег у нее было достаточно, поскольку за последние два года она много заработала на онлайн-продажах. Ее образ жизни полностью отвечал моим ожиданиям, но приезжать к ней с пустыми руками мне было неловко. А она сказала, что я ей дороже всяких денег, и этим растрогала меня до слез…

Смахнув слезу и взяв себя в руки, Лю Цин продолжил:

– Меня так давно не хвалили. Я где-то читал, что растения растут быстрее, когда с ними разговаривают, вода меняет структуру, когда рядом включают красивую музыку, что уж говорить о людях. Из-за постоянных насмешек все мои развитые в университете таланты быстро увяли, а тут у меня словно крылья за спиной выросли, душа запела от счастья. Я собрал чемодан, мечтая о скорейшей встрече, но, подумав, мысленно окатил себя ледяной водой. Можете расценивать это как недостаток уверенности, но, когда мой палец уже завис над экраном телефона, чтобы подтвердить покупку билета, я все же отказался от этой затеи. Когда я спросил, почему она так внезапно исчезла, она ответила: «Если приедешь – расскажу, а нет – то к чему все это?» Я просто разрывался на части: с одной стороны, мне хотелось рвануть к ней прямо сейчас, но с другой – меня останавливало то, что когда-то она меня бросила; с одной стороны, я готов был поехать с пустыми руками, а с другой – мне все же хотелось быть при деньгах. Вся эта волокита длилась больше семи месяцев, пока я не получил заказ от У Вэньчао. Знаете, когда на человека сваливаются деньги, настроение у него тут же меняется, он мыслит гораздо смелее, потому что фантазии обретают реальные черты.

Жань Дундун заметила, что стоило Лю Цину завести речь про деревню, как он тут же преобразился: словно упиваясь воздухом с полей, он раздувал ноздри, даже голос его повеселел. Пока на него действовала магия приятных воспоминаний, он забыл, где вообще находится, и вот тут Жань Дундун почувствовала, что настало время переходить к конкретным вопросам.

– Что именно побудило тебя покинуть дом?

– Красота тех мест и любовь Бу Чжилань.

– Что из этого сыграло определяющую роль? – уточнила Жань Дундун.

– Любовь.

– Ты забыл, что когда-то она тебя бросила?

– Перед лицом любви ненависть бессильна, и потом, любовь, которая не прошла испытаний, это не любовь.

Жань Дундун не ожидала, что Лю Цин способен на такие сентенции, ей даже показалось, что его слова как нельзя лучше подходят к ее нынешним отношениям с Му Дафу; как видно, философское осмысление жизни приходит с опытом. Чисто из любопытства она задала вопрос, который не имел отношения к делу:

– Почему после университета Бу Чжилань ушла, не попрощавшись? Она и правда стала монахиней?

Немного помедлив, Лю Цин произнес:

– Даже я не спрашивал ее об этом, почему это интересует вас? Я принял решение жить вместе с ней, остальное было неважно. Есть вещи, о которых она не хочет говорить, вот и не надо. Чувства становятся крепче, если в них есть какая-то недосказанность, тот же клейстер имеет способность склеивать именно потому, что не твердый, а скорее пастообразный.

Жань Дундун смутилась – как оказалось, Лю Цин мыслил более чем нестандартно. Неудивительно, что Бу Чжилань не обращала внимания на то, что он заикался.

– Были у тебя помимо деревенских красот и любви какие-то другие причины покинуть дом? Может, это был побег от ответственности? – спросила Жань Дундун.

– Я обманул У Вэньчао, чтобы сбежать в деревню, но я сбежал туда не потому, что его обманул.

– У Вэньчао считал, что тебе можно доверять, почему ты не оправдал его доверия?

– Потому что его задание оказалось невыполнимым.

– Тогда зачем ты согласился на эту сделку?

– Чтобы осуществить свою мечту, я нуждался в деньгах.

– Думал ли ты, что сможешь решить дело, убив Ся Бинцин?

– Я не такой жестокий, мне всего лишь нужны были деньги.

– Это ты нашел человека, который убил Ся Бинцин?

Рассердившись, Лю Цин даже соскочил со стула, а сев обратно, возмущенно спросил:

– Какого еще человека? Да кто отважится на такую подлую, противозаконную аферу?

– У Вэньчао подозревает, что убийца – это ты, – произнесла Жань Дундун.

– Он лжет, он ненавидит меня за то, что я одурачил его, вот и валит все с больной головы на здоровую.

– Почему ты избавился от телефона и удалил аккаунт в соцсетях?

– Мне хотелось начать новую жизнь, в которой я бы любил всех, но на расстоянии.

– Каким образом ты узнал об убийстве Ся Бинцин, если у тебя не было ни телефона, ни компьютера?

– Совершенно случайно, когда просматривал новости в телефоне Бу Чжилань.

– Когда именно тебе стало известно об убийстве Ся Бинцин?

– Вечером восемнадцатого июня.

– Девятнадцатого июня в шестнадцать ноль-ноль Бу Чжилань выложила на своей страничке фото с пейзажем Айли и оставила комментарий, но спустя пять минут удалила, ты что-то знаешь об этом?

– Не понимаю, о чем вы.

– Это ты попросил удалить запись?

– Нет, точно нет.

«К чему здесь это „точно“?» – подумала Жань Дундун. Ни дать ни взять – пьяница, который говорит, что точно не пьян, или блудодей, который повторяет, что точно не ходит налево. Лжецы утверждают, что честны, коррупционеры – что бескорыстны, бездари хвастают талантами. Эх, люди, почему вы постоянно переворачиваете все с ног на голову?

60

К восьми утра обе группы окончили допрос и теперь собрались, чтобы обменяться мнениями. В целом все показания Бу Чжилань и Лю Цина совпадали и сильно не расходились. Единственная нестыковка касалась фотографии, опубликованной 19 июня: Бу Чжилань сказала, что удалить фото ее попросил Лю Цин, а Лю Цин утверждал, что вообще не в курсе, о чем речь. По словам Жань Дундун, главной тут была даже не фотография, а сопровождавший ее текст: «Пожаловал помощник…» Почему Лю Цин так не хотел светиться?

– Может, он боялся У Вэньчао, который мог найти его и забрать деньги обратно? – предположила Лин Фан.

– Но ведь Лю Цин узнал об убийстве Ся Бинцин вечером восемнадцатого июня, и раз уж она была мертва, то его миссия так или иначе считалась выполненной. Поскольку дело было сделано, перед У Вэньчао он был чист, так что боялся он не его, а нас. А почему? Я думаю, что убийцу для Ся Бинцин нанял именно он, – произнесла Жань Дундун.

– Лю Цин этого не признает, а доказательств у нас нет, – напомнила Лин Фан.

– Сейчас у нас своего рода генеральное сражение, так быстро его не расколоть. Предлагаю всем сделать передышку, а после обеда собраться снова – обменяемся протоколами или звукозаписями и выясним, нашлись ли какие-то зацепки.

Умывшись, Жань Дундун уже приготовилась было поспать, но поскольку сон к ней не шел, она включила запись допроса, который проводила Лин Фан в отношении Бу Чжилань. От Бу Чжилань то и дело сыпались вопросы: «Кто такая Ся Бинцин? Что еще за „Большая яма“? Почему Лю Цин никогда мне про это не рассказывал?» Она была потрясена тем, что Лю Цин имеет причастность к уголовному делу. Раз десять подряд она повторила, что ничего не знает, давая понять Лин Фан, что та явно ошибается. С ее слов выходило, что после переезда в деревню Айли ни Лю Цин, ни она никуда за ее пределы не выезжали.

Когда Лин Фан спросила, изменилось ли как-то поведение Лю Цина, Бу Чжилань ответила, что если и изменилось, то во всех отношениях только к лучшему, так что искать в нем преступника совсем не резон. Потом она еще минут пять распиналась по поводу его мягкосердечия: как он по полдня убивался, если видел погибшего цыпленка, как шептал под нос «Амитофо», если приходилось умертвить рыбу, как трудно ему было срубить дерево. По ее словам, он даже использование презерватива расценивал как потенциальное убийство. Как же мог такой добрейший человек совершить убийство? Тогда Лин Фан рассказала, что Лю Цин втерся в доверие к У Вэньчао и взял у него сто тысяч юаней, пообещав сделать так, чтобы Ся Бинцин перестала докучать любовнику. Раз он отважился взять деньги, то почему не мог совершить убийство? Бу Чжилань настаивала, что это было недоразумение, мол, скорее всего, Лю Цин занял эти деньги, чтобы инвестировать их в сельхозбазу. На данный момент он вложил в нее восемьдесят тысяч, а Бу Чжилань – сто двадцать. Они арендовали землю, завели рогатый скот, свиней, птиц, наняли сезонных рабочих… Далее полезной информации в допросе становилось все меньше, время от времени в словах Бу Чжилань проскальзывало презрение к Ся Бинцин. К примеру, она говорила, что у той нет ни капли достоинства, что своим поведением она втоптала в грязь всех женщин. На многократные вопросы Лин Фан, куда Бу Чжилань исчезла на целых три года, та не отвечала, ссылаясь на то, что это ее личное дело.

После обеда, когда все более-менее восстановили свои силы, Жань Дундун решила поменяться подозреваемыми и устроить допрос по новой; вопросы им предполагалось задавать те же, чтобы потом сличить ответы и выявить расхождения. Интересно, что хотя Бу Чжилань, как и Лю Цин, проживала в деревне и даже оказалась там на два года раньше, кожа у нее по-прежнему сохраняла «городскую» белизну, другими словами, ее лицо, руки и шея не были испорчены «высокогорной смуглостью». Жань Дундун поинтересовалась, какими средствами по уходу она пользуется. Та назвала два бренда, Жань Дундун выказала удивление и сказала, что пользуется теми же брендами. Слово за слово у них завязался разговор о кремах, тониках и лосьонах, отчего голова у Шао Тяньвэя пошла кругом. Чтобы избавить его от женских разговоров, Жань Дундун предложила ему отлучиться и отдохнуть. Шао Тяньвэй почуял некоторый подвох, но заметив непреклонный взгляд Жань Дундун, взял диктофон, вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Решив, что у полицейских была договоренность, Бу Чжилань, едва расслабившись, снова включила бдительность.

– Поскольку мы обе женщины, меня распирает любопытство, – обратилась к ней Жань Дундун, – можешь рассказать, как ты жила, после того как покинула Лю Цина? Я ничего протоколировать не буду и все сохраню в тайне.

– Но я не рассказывала об этом даже Лю Цину, – отозвалась Бу Чжилань.

– Я никому не скажу, даже Лю Цину, – пообещала Жань Дундун, – у каждого есть свои тайны, мы с мужем тоже не все говорим друг другу, да и Лю Цин не откровенничал с тобой о сделке с У Вэньчао.

Решив, что Жань Дундун не собирается причинять ей никакого вреда, Бу Чжилань решилась раскрыть душу, чтобы тем самым показать свою искренность. Странное дело, но чем больше ее подозревали, тем сильнее ей хотелось доказать свою честность, ей казалось – чем правдивее она расскажет о личной жизни, тем проще ей будет доказать правдивость своих показаний в отношении Лю Цина. Глядя на ожидавшую ответа Жань Дундун, она произнесла:

– Я влюбилась в другого.

– Так я и знала, – откликнулась Жань Дундун.

– Тот мужчина был старше меня на четырнадцать лет, у него были жена и дочь. Как-то раз весной, когда я училась на втором курсе, он читал у нас лекции. Поскольку его отличали привлекательная внешность и умение красиво говорить, я превратилась в его фанатку и даже попросила номер телефона. Под предлогом сдачи экзаменов в аспирантуру я стала ездить в его университет. После нескольких визитов он меня раскусил. Заведя речь о запрещенной любви между студентами и преподавателями, он следил за моей реакцией, при этом, вроде как ненароком, искал со мной телесного контакта. Если нам случалось не видеться пару дней, он начинал слать мне сообщения на телефон, но стоило мне наведаться к нему в университет, как он всем своим видом давал понять, что не хочет видеть меня, и даже спрашивал, зачем я явилась снова. Видя такое лицемерие, я взяла и в отместку завела себе парня. После этого я стала слать ему фотографии с Лю Цином, но это ничуть его не злило, наоборот, он желал мне счастья. Оказалось, что он был ко мне совершенно равнодушен, так что от всей этой показухи «торчала» только я. Постепенно всякие отношения с ним я прекратила. Но в день вручения дипломов он вдруг позвонил сам и пригласил к себе в университет. Он предложил мне работу ассистентки и выдвинул единственное условие: чтобы я ни с кем не состояла в отношениях. Поняв, на что он намекает, я резко развернулась, собираясь уйти, но не успела сделать и двух шагов, как он сгреб меня в объятия. В тот же миг вся моя копившаяся в течение трех лет досада вырвалась наружу, и я залепила ему пощечину. И все же он снова разбудил во мне то чувство поклонения, которое я испытывала к нему раньше. После секундного замешательства я кинулась к нему на грудь, прямо как сборщик долгов, который только и мечтал, как бы вместе с основным долгом вернуть еще и накапавшие за несколько лет проценты. Все возведенные между нами преграды тут же рухнули. Поклонение – опасная штука, оно как живое существо, обладающее удивительной способностью к регенерации, на сколько частей такое ни разрубишь, оно все равно возрождается, принимая прежний облик. Какое-то время я исследовала мексиканское растение под названием «селагинелла чешуелистная», оно произрастает в пустыне Чиуауа и во время засухи превращается в высохший комок из скрученных стеблей. Оно выглядит погибшим, но стоит его полить, как оно тотчас возвращается к жизни. Так что я в тот момент напоминала эту самую «селагинеллу чешуелистную», а он стал водой, воскресившей мою любовь.

Я пробыла в его ассистентках три года, все это время он со мной развлекался, но никаких обещаний жениться не давал, поэтому я решила от него уйти. Поначалу я думала, что это будет проще простого, но разорвать с ним отношения оказалось нелегко, это напоминало сдирание пластыря со свежей раны, когда от боли разрывалась душа. Сказав Лю Цину, что я постриглась в монахини, моя мама пусть и солгала, но, можно сказать, обнаружила дар предвидения. С большим трудом покинув своего профессора, я и правда решила уйти в монастырь. Моя мама по профессии юрист, но всякий раз, прежде чем помочь клиенту в суде, она идет в монастырь и возжигает благовония перед Буддой, и чем больше она молится, тем сильнее укрепляется ее вера. Когда мне было совсем невмоготу, она устроила меня на две недели в женский буддийский монастырь Бэйлян. Там я слушала проповеди, размышляла о жизни и в конце концов решила отыскать «рай на земле». Совершенно случайно это совпало с намерениями Лю Цина. Мы оба чувствовали себя обиженными, и оба хотели сбежать.

– Это называется «вредоносная цепочка», – произнесла Жань Дундун, – тот профессор-подонок навредил тебе, ты навредила Лю Цину, Лю Цин навредил Ся Бинцин. Каждая из этих травм несет в себе боль другого человека.

– Не знаю, что там с Ся Бинцин, но то, что я нанесла вред Лю Цину, – это факт, поэтому я буду любить его всю оставшуюся жизнь.

– Кто твой обидчик? – спросила Жань Дундун.

– Давайте не будем об этом, на самом деле я тоже обидела его.

– Какие лекции он читал в вашем университете?

– Гуманитарные – на тему женских образов в классической литературе, в основном он рассказывал о том, как Флобер создавал образ мадам Бовари.

– То есть он был профессором Института литературы?

– Да, и лекции он читал блестяще, – ответила Бу Чжилань, – помнится, он нас наставлял: «Друзья, даже если вы еще никого не любили, вы все равно должны читать любовные романы, иначе после окончания университета вы не сможете завести роман. Давайте посмотрим, как о любви писал Флобер». Потом он привел один пассаж: «Когда Родольф жал Эмме руку, то чувствовал, что ладонь ее горит и трепещет, словно пойманная, рвущаяся улететь горлица». Мы все засмеялись, такое было впервые, чтобы лекционный зал взорвался от веселого, дружного смеха. Еще он сказал такую вещь: «Чтобы предоставить госпоже Бовари шанс завести роман на стороне, Флобер намеренно выставил ее мужа полным болваном. Двум изменам мадам Бовари способствовал ее собственный муж: в первый раз он просил жену составить компанию Родольфу в прогулках верхом, в итоге она и Родольф влюбились друг в друга; во второй раз – предложил ей в одиночку посетить театр в Руане, в итоге она восстановила отношения с Леоном. Мадам Бовари живет в Ионвиле, а Леон – в Руане, их разделяет расстояние, спрашивается, как им быть в минуты тоски друг о друге? Не переживайте, господин Бовари непременно предоставит им шанс. Чтобы уладить дела с доверенностью, он предлагает жене поехать в Руан и обратиться к Леону. Когда с этим было покончено, у мадам Бовари, казалось бы, не осталось причин для поездок в Руан, но муж снова дает ей такой шанс. Он соглашается, чтобы его жена ездила в Руан брать уроки по фортепиано, и благодаря этому ее тайные свидания с Леоном продолжаются. Ну, скажите, где еще вы могли встретить такого глупца?» Все снова развеселились, начисто забыв о наставлениях преподавателей. Чем больше мы смеялись, тем ярче становились его лекции, создавалось ощущение, что наш смех выполнял функцию лайков или донатов в соцсетях. «Чтобы позволить своим героиням завести роман на стороне, – говорил он, – писатели нарочно изображают их мужей глуповатыми. Ведь если они таковыми не будут, то вся история зайдет в тупик, и никаких героев создать не получится. Таков, собственно, и господин Бовари, и муж Анны Карениной – Каренин, то же самое можно сказать и о муже госпожи де Реналь – господине де Ренале из романа „Красное и черное“». После этого снова раздавались смех и аплодисменты…

Погрузившись в сладостные воспоминания, Бу Чжилань светилась от счастья.

– У этого профессора была фамилия Му? – вдруг прервала ее Жань Дундун.

– Откуда вы знаете? – Бу Чжилань от удивления вздрогнула и подалась назад.

– Его звали Му Дафу?

– Фамилия у него действительно Му, но звали его не Му Дафу.

– Он из Сицзянского университета?

– Нет, нет.

– Ты лжешь, это точно Му Дафу, у него даже есть статья, которая так и называется «О создании образов мужей неверных жен», и в ней один в один повторяется все то, о чем ты только что говорила. – Жань Дундун вдруг хлопнула по столу. – Господи, как же тебя угораздило с ним связаться?

Бу Чжилань испуганно смотрела на Жань Дундун, не понимая, почему та вдруг повысила голос да еще и хлопнула по столу. Тут в комнату зашел Шао Тяньвэй, Жань Дундун поняла, что утратила над собой контроль, и тотчас поникла.

– Может, этот профессор просто читал статью, написанную Му Дафу? – обратился к Бу Чжилань Шао Тяньвэй.

– Этого я не знаю, – ответила Бу Чжилань.

– У профессоров в наше время взгляды напоминают разные сорта яблок, по вкусу отличаются, но питательные вещества все равно те же самые.

Глава 8

Доверие

62

На основной допрос Жань Дундун привезла Лю Цина в город. Бу Чжилань неизменно ждала его под дверями участка с букетом роз. Ее подбородок тонул в лепестках, розы дарили ей свой аромат и оттеняли ее личико приятным розовым цветом, привлекая внимание прохожих. Перед возвращением в город Жань Дундун объяснила, что им нужен только Лю Цин, но Бу Чжилань заявила, что будет следовать за Лю Цином повсюду. Иначе говоря, своим поведением оказывала беспрекословную ему поддержку и вместе с тем как бы говорила Жань Дундун, что, арестовав Лю Цина, они совершили ошибку. «Так доверять можно лишь тому, кого очень сильно любишь», – подумала Жань Дундун.

Пять дней спустя Лю Цина освободили, работа по расследованию преступления снова прервалась. В течение двух дней следственная группа пыталась установить новые обстоятельства дела, но никаких зацепок не нашла, что породило тревогу. Больше всех переживала Жань Дундун, она всерьез полагала, что Лю Цин станет последним подозреваемым и преступление наконец-то будет раскрыто.

Но, как оказалось, у Лю Цина не было времени, чтобы совершить убийство или нанять для этого кого-то другого. В ходе проверки было установлено, на что именно он потратил наличные, полученные из рук У Вэньчао: восемьдесят тысяч он вложил в сельхозбазу, десять тысяч ушли на погашение долгов двоюродной сестре и друзьям, еще десять тысяч он вернул Ся Бинцин. Как он объяснил, это был залог за оформление иммиграционных процедур. Подтверждения о возврате этих денег не имелось, и все-таки Лю Цин их возвратил, поскольку в договоре они четко значились как «гарантийный взнос», а не просто как «аванс». Жань Дундун прочитала договор и убедилась, что Лю Цин говорит правду. Более того, в тот день, когда, со слов Лю Цина, деньги были переданы Ся Бинцин, та действительно заходила к нему.

Поэтому за неимением в показаниях Лю Цина уязвимых мест, а также ввиду невозможности допроса убитой, все умозаключения Жань Дундун пошли прахом. Она заперлась в кабинете, словно дав себе слово, что не выйдет, пока не раскроет дела. Коллеги все это время думали, что она дома, а Му Дафу считал, что она на работе, таким образом, никто и знать не знал, что она сама себя посадила под арест.

К вечеру третьего дня Му Дафу не выдержал и позвонил Шао Тяньвэю, который оставался на вечернюю смену, чтобы выпытать, где все-таки находится Жань Дундун. Шао Тяньвэй похлопал по двери ее кабинета, но ему никто не ответил. Стоявшая рядом Лин Фан позвала Жань Дундун по имени – с тем же результатом. Тогда замначальника Ван вышиб дверь кабинета ногой. Скорчившаяся в углу дивана Жань Дундун взирала на всех, словно на чужаков, в ее застывшем взгляде читалось беспокойство и даже какой-то страх, она напоминала жалкого, загнанного в угол зверька.

– С этой самой минуты, – произнес замначальника Ван, – приказываю тебе отправляться домой, а при необходимости пройти лечение в больнице. Дело я временно беру под свою ответственность.

– Все это время мне казалось, что я уже вижу преступника, но всякий раз он от меня ускользал, – произнесла Жань Дундун, – всякий раз, когда до него оставалось дотянуться рукой, я снова напарывалась на стену.

– Восстанавливай силы и возвращайся, – произнес замначальника Ван.

– Так не пойдет, – воспротивилась Жань Дундун, – я не могу бросить все на полпути.

– Кто тут главный, я или ты?

– Конечно, вы, – послушно ответила Жань Дундун.

Му Дафу забрал Жань Дундун домой. Она приняла горячий душ и, едва коснувшись головой подушки, уснула. Каждый час Му Дафу осторожно приоткрывал дверь спальни и заглядывал внутрь, чтобы проверить жену. Услышав ровное дыхание и убедившись, что она спит глубоким сладким сном, Му Дафу успокаивался и прикрывал дверь уже более уверенно. Утром он приготовил для нее яичную похлебку, рисовую кашу, молоко и фрукты, но к завтраку она так и не поднялась, продолжая спать, словно бревно. В обед он приготовил куриный суп с женьшенем и жареный стейк с овощами, но она по-прежнему спала мертвым сном, словно ожидая, пока кто-то придумает элексир бессмертия.

К шести вечера, проспав уже двадцать часов кряду, она наконец-то открыла глаза. Сев на кровати, некоторое время она приходила в себя, соображая, где она и который сейчас час, после чего направилась в ванную, чтобы привести себя в порядок и восстановить в памяти случившееся. Полчаса спустя она пришла на кухню и, взглянув на только что приготовленный Му Дафу ужин, решила поесть. Пока она ела, на ее бледном лице проступил свежий румянец, да и вся она словно ожила. Все это время она молчала, но, судя по выражению ее лица, Му Дафу понял, что она о чем-то думает, скорее всего, это касалось раскрытия преступления. Он не произносил ни звука, поддерживая ее молчание и стараясь своим деликатными поведением помочь ей пережить неудачу. Наверняка она винила себя в том, что убийца так и не схвачен, но единственное, что мог сделать в такой момент Му Дафу, – это просто быть рядом. После ужина он заварил ее любимый черный чай, но не тот, что подарила Бай Чжэнь. Уловив знакомый аромат, она подошла к чайному столику и села напротив, выбрав наиболее подходящую дистанцию.

– Лао Му, – обратилась она к мужу, – тебе и правда кажется, что со мной что-то не так? Если бы тебе самому пришлось столкнуться с проблемой, разве бы ты не заперся в комнате, чтобы придумать, как ее решить?

– Это все так, – ответил он, – но надо понимать, что, когда нагрузка становится невыносимой, и душа, и тело покрываются ржавчиной. Даже у машины отказывают тормоза, если после пробега в несколько тысяч километров она не проходит техобслуживания. Тут нет исключений, пусть даже ты сделан из железа.

– А если я прямо сейчас начну проходить техобслуживание, не будет ли это считаться побегом?

– Раскрытие преступления напоминает написание статьи: если тебя вдруг покидает вдохновение, то совершенно точно, что выйдет полная ерунда, поэтому лучше успокоиться и нащупать общее направление. Как подсказывает опыт, чем лучше настроение, тем быстрее приходит вдохновение.

Она медленно сделала два глотка и спросила:

– Может, нам отправиться в путешествие?

Решив, что ему это послышалось, он внимательно посмотрел на нее, чтобы найти подтверждение ее словам.

– Давай съездим на гору Тайшань? – предложила она.

– Прекрасный выбор, это одна из пяти священных гор, правители тринадцати династий взбирались на нее, чтобы совершить поклонение или жертвоприношение.

– Тогда лучше не надо, слишком помпезное место, в таком как следует не расслабишься. Может, просто выберемся куда-нибудь на природу, к примеру в Цзючжайгоу?

– Красивейший парк, входящий в мировое наследие ЮНЕСКО, поражает яркостью красок и прозрачностью водопадов, хорошее место, чтобы, как говорится, переродиться.

– Правда, сезон сейчас неподходящий, холодновато, да и листья уже опали, скорее всего, пейзаж нас не порадует. А что, если на несколько дней отправиться в какой-нибудь гостевой дом в Гуйлине?

Му Дафу тотчас взял телефон, чтобы посмотреть варианты, и обнаружил одну гостиницу, которая находилась глубоко-глубоко в горах. Глянув на фотографии и цены, Жань Дундун согласилась и попросила забронировать номер и билеты на поезд.

– Хуаньюй возьмем? – спросил он.

– У нее школа, пусть лучше учится, чтобы это не повлияло на ее оценки, к тому же мы так давно не оставались наедине.

– Когда отправимся? – спросил он.

– Послезавтра.

Он тут же взял два билета на высокоскоростной поезд и внес предоплату за проживание.

Весь следующий день они паковали чемоданы. Му Дафу, следуя своей обычной тактике, справился со сбором своих вещей меньше чем за час, а вот у Жань Дундун этот процесс растянулся на целую вечность. Сначала она размышляла над своим гардеробом, не в силах определиться между деловым стилем и одеждой для отдыха. Она крутилась перед зеркалом, прикидывая к себе каждую вещицу и требуя совета. Спустя час с одеждой она наконец определилась. Потом настал черед средств по уходу за кожей и туалетных принадлежностей – на перебирание десяти с лишним флакончиков и на переливание жидкостей из одной емкости в другую ушел еще час. Потом она взялась за сбор кофеварки и кофейных зерен, сказав, что предпочитает сочетать в поездке китайский и европейский образ жизни, то есть кроме чая пить еще и кофе. На один только отбор кофейных зерен она угрохала еще час. Это включало чтение этикеток, проверку срока годности, а заодно и выброс просроченного.

Глядя на целый ворох купленных несколько лет назад пакетов с кофейными зернами, она поняла, насколько захламила свой дом. Поэтому одновременно со сбором вещей она занялась общим расхламлением и в результате выбросила три пары обуви, две коробки одежды и еще целую кучу просроченной еды и напитков. После обеда она принялась подбирать фильмы и нашла три поучительных фильма, до которых у нее раньше никак не доходили руки. Все эти фильмы она загрузила на свой девайс, решив посмотреть их на отдыхе. Потом она отправилась за селфи-палкой, заодно прикупила кое-что из бытовых мелочей, перекус в дорогу и лекарства первой необходимости.

Глядя на то, с каким усердием она собирается в дорогу, Му Дафу радовался как ребенок. Наконец-то к нему вернулась его прежняя Жань Дундун, и теперь он лелеял надежду, что в их семью вернутся также согласие и доверие.

Однако, когда наступило десять вечера, она вдруг вспомнила про дело и принялась себя упрекать, да с таким презрением, словно речь шла о дезертирстве. Пока она измывалась над собой, настроение у нее совсем пропало.

– Ты уверен, что хочешь куда-то ехать? – обратилась она к Му Дафу.

– А почему бы не поехать? Билеты и гостиница уже заказаны.

– Ты хочешь поехать, чтобы не потерять деньги, или действительно всегда мечтал съездить куда-нибудь вдвоем?

– Всегда мечтал съездить куда-нибудь вдвоем.

– Только ты и я?

– И никого больше.

– А нам будет интересно вдвоем в такой глуши? Чем это отличается от простого сидения дома?

– Там другой воздух, другая обстановка, и настроение там наверняка тоже будет другим.

– Но разговоры-то все равно останутся те же. Есть ли необходимость мучиться, тащиться в такую даль? Лучше уж я отправлюсь в санаторий.

«Черт побери, – подумал Му Дафу, – путешествию со мной она предпочитает обычный санаторий. Это какая же должна быть ко мне неприязнь!»

63

На следующее утро Му Дафу приготовил завтрак и присел на диван в гостиной. Два собранных накануне чемодана все еще стояли у порога, казалось, дай им волю – и они, бросив хозяев, сами выкатятся из дома и направятся прямиком к вокзалу. Хотя вчера вечером Жань Дундун решила поездку отменить, чемодан она все же разбирать не стала, поэтому Му Дафу не отменил бронь на проживание и билеты, надеясь, что Жань Дундун проснется в хорошем настроении и они все-таки поедут куда задумали. Однако прошло уже полчаса, а дверь в спальню продолжала оставаться закрытой, внутри никто не шевелился. Если она не встанет сию же минуту, то какое бы прекрасное настроение у нее ни было, на поезд они уже не успеют. Му Дафу легонько постучал, осторожно повернул ручку и, приоткрыв дверь, заглянул в щелку. Жань Дундун лежала, широко раскрыв глаза, словно вообще их не закрывала. Он пригласил ее к завтраку, она даже бровью не повела, словно глаза ее проснулись, а сама она продолжала спать. Он раздвинул шторы, впустив яркий солнечный свет, который тотчас обдал жаром полспальни и полкровати. Этот жар, словно полчище муравьев, заползал поверх одеяла и медленно растекался по ее рукам, шее и лицу, но она продолжала лежать, тараща глаза в никуда. Му Дафу взял поднос, организовал ей завтрак в постель и даже попытался покормить ее с ложки. Она резко оттолкнула ложку, как делают капризные старухи, которые всем своим видом пытаются показать, что еще не настолько немощны, чтобы к ним проявляли такую заботу. В душе он рассердился, словно она оттолкнула не ложку, а его достоинство, но показывать недовольства не стал, лишь плотно, будто наевшись чеснока, сомкнул губы.

– Не надо так уж трястись надо мной, чем больше ты сейчас стараешься, тем хуже будет у тебя на душе. Может, просто оставишь меня в покое?

«Не то чтобы я не думал об этом, я даже хотел забить на все и уйти насовсем, но кто будет отцом для Хуаньюй? Кто будет готовить, заниматься стиркой, уборкой? Кому еще ты сможешь показать свой нрав?» – промелькнуло в голове Му Дафу. Однако вместо того, чтобы озвучить все это, он лишь сказал:

– Если бы слег я, ты бы заботилась обо мне точно так же.

– Нет.

Выпалив это, она вдруг подумала: «Конечно, заботилась бы, но почему мне хочется говорить все наперекор? Да потому что мне не нравится, что он давит на меня».

Он же от этих слов совсем загрустил, ему показалось, что сердце Жань Дундун настолько очерствело, что в запасе у нее не осталось ни единого нежного словечка, она напоминала мертвый пень тысячелетней давности, в котором больше нет ни капли сока. «Возможно, развод не такой уж и плохой вариант», – подумал Му Дафу. Он начал рисовать себе различные картинки жизни после развода, представляя, каким счастливым он будет, когда обретет свободу; как прекрасно начнет складываться его карьера. Но представив, как она в это же самое время будет угнетена одиночеством, депрессией и неудачами на работе, он невольно почувствовал к ней жалость. И тогда он сказал:

– Чем жестче человек на словах, тем он добрее в душе, я же знаю, какая ты добрая.

Ей тотчас полегчало, у нее словно расправились все складочки на сердце, словно выросли крылья за спиной, в ней тут же всколыхнулась давно заснувшая надежда.

– Ты меня любишь? – задала она свой извечный вопрос.

Сперва он хотел было сказать «люблю», но, усомнившись, ответил:

– Ты одна из самых дорогих мне людей.

– Это – не любовь.

– На разных этапах жизни любовь проявляется по-разному, это как лекарства – для каждого возраста требуется своя дозировка. Первая любовь прекрасна, в большинстве своем она служит для приятных воспоминаний; страстная любовь обостряет все чувства и сжигает дотла; после замужества, когда чувства теряют былую остроту и разбиваются о быт, начинается обычная жизнь; ну а в старости супруги держатся друг за друга, чтобы стать опорой в трудный час. Рассчитывать на то, что после замужества будут кипеть те же страсти, что и раньше, это все равно что искать мобильник в Средневековье или растительность на Луне.

– Любовь, как и истина, вечна, – возразила Жань Дундун.

– Сама любовь вечна, но проявления любви – нет. В конечном счете одно из слов в этом словосочетании все равно уйдет раньше, точно так же уходит в мир иной один из супругов, оставляя свою половинку.

Огорченная, она замолчала, ее широко раскрытые глаза вполовину уменьшились, взгляд перестал быть пустым, в нем зародились какие-то мысли. Иначе говоря, при осмысленном взгляде ее глаза вовсе не были распахнуты во всю ширь, напоминая медные колокольчики.

– Как ты думаешь, я тебя люблю? – спросила она.

– Я в этом даже не сомневаюсь.

Она едва сдержала смех.

– Какой же ты самовлюбленный! Если так, то почему я тогда предлагаю развестись?

– Это называется садомазохизм, в психологии есть даже такое утверждение: чем больше человека любишь, тем сильнее его мучаешь, чем больше боишься его потерять, тем сильнее хочешь с ним расстаться, отталкиваешь человека, который заботится о тебе, потому что боишься, что он не может заботиться о тебе вечно.

Она снова прищурилась, сосредоточенно вглядываясь в его лицо, он даже ощутил неприятное жжение.

– Кто тебе это сказал, доктор Мо или доктор Цзинь?

Он вышел из спальни и через пять минут вернулся обратно со стопкой книг. Разложив их на кровати, он произнес:

– Чтобы понять, что с тобой происходит, я проштудировал двенадцать книг.

– И что же со мной происходит? – серьезно, точно постигая новую науку, осведомилась Жань Дундун.

– В детстве в какой-то момент ты почувствовала себя брошенной.

– Чушь.

– Тебя бросили не в обычном смысле этого слова, это был психологический отказ, просто ты этого не осознала. Вот вспомни, о чем ты больше всего беспокоилась каждую ночь, когда, свернувшись под одеялом, слышала, как отец открывает дверь и уходит к соседке?

– Боялась, что об этом узнает мама.

– Это то, что лежит на поверхности, но глубоко в душе ты беспокоилась о том, что отец может вас бросить. Это чувство напоминает родимое пятно, ты про него вроде и не вспоминаешь, а оно все равно есть. Поэтому, когда ты завязала серьезные отношения, тебя то и дело охватывает страх быть брошенной, этот страх ждет малейшей возможности, чтобы заявить о себе.

– Shit, – выскочило у нее.

– Спусковым крючком для тебя стало то, что я заказал номер в отеле и ничего тебе не сообщил. Стоило тебе заподозрить меня в измене, как в тебе тотчас проснулся страх быть брошенной, поэтому ты и решила уйти первой, чтобы взять инициативу в свои руки и избежать повторения той боли.

– Это не доказывает того, что я тебя люблю, – холодно усмехнулась она. – Ты всего лишь ищешь оправдания, веря в собственную безупречность, поэтому сейчас преимущество у тебя. Я же, вроде как несправедливо обвинив тебя, теперь должна продолжать выполнять свои супружеские обязанности. А вот это ты читал? – Она указала на книгу Берта Хеллингера. – Почему ты не ссылаешься на его теорию? Берт Хеллингер, например, говорит, что безупречные люди, как правило, очень опасны. Если безупречный человек копит в себе негатив, то своими разрушительными действиями он способен погубить отношения, а вот тот, кто ощущает себя виноватым, обычно готов идти на компромисс и загладить свою вину. Так что можешь не умничать, со мной этот номер не пройдет, все эти книги я читала еще в университете.

– Если в случае с компромиссами и заглаживанием вины идти от противного, то тогда уж я должен ощущать себя виновным, а ты себя – безупречной.

Она на секунду застыла, признав, что здесь он все-таки прав. В конце концов, ей всегда казалось, что виноватым был именно он.

– К тому же тобой движет психологический импульс, в результате ты переносишь ненависть с одного человека на другого. Раскрывая преступление, ты возненавидела Сюй Шаньчуаня за то, что он путался с женщинами и изменял жене. Эту ненависть ты перенесла на меня, решив, что я поступаю точно так же. Ты запуталась в объектах ненависти. На самом деле ты ненавидишь не меня, а измену как таковую, твоя ненависть практически наполовину зависит от переживаний, которые вызывает у тебя твоя работа.

– Сильно сказано.

Этот комплимент прозвучал из ее уст как сарказм, тем не менее она потянулась к Му Дафу, чтобы обнять. Он нагнулся, собираясь поцеловать ее. Она не уклонилась, и он расценил это как согласие, но не успел он коснуться ее губ, как она вдруг его оттолкнула, да так резко, словно ее случайно ударило током.

– Теория может ввести в заблуждение, а вот тело не обманешь.

64

Она сказала, что хочет несколько дней побыть одна. Без всяких возражений он взял свой чемодан и вышел за порог, да с такой скоростью, что, казалось, не касался пола, вжух – и умчался, словно какой-нибудь поезд на магнитной подушке, ни дать ни взять – двадцатилетний парнишка. В ее памяти тут же возник один молодой человек… Звали его Чжэн Чжидо. В один из летних дней двадцать лет тому назад он точно так же легко и шустро помогал ей донести чемодан сперва от стойки регистрации до женского общежития №10, а потом – с первого на пятый этаж до комнаты №503. Задыхаясь на ходу, она нагнала его, когда он уже занес чемодан в комнату. «У тебя словно крылья за спиной», – сказала она ему. «Я каждый день занимаюсь пробежкой», – ответил он. «Ты же видишь, что чемодан на колесиках, к чему было его нести?» – спросила она. Тогда он, ни слова не говоря, приподнял короткий рукав и показал кругляши бицепсов. «То есть ты нес чемодан в руках, чтобы продемонстрировать свою силу?» – «Нет, – ответил он, – просто боялся запачкать колесики». – «Ты так заботишься обо всех первокурсниках?» – «Сегодня я ждал с самого утра до самого вечера, но встретил только одного человека». – «Почему?» – «Я изучил все фотографии прибывающих, и мне понравилась только ты».

Первая любовь настигла ее со всей своей неизбежностью. Он учился курсом старше и был чертовски привлекателен, прямо как главный герой какой-нибудь дорамы. Сперва он ей не понравился, показался чересчур зацикленным на постановке целей, да и идеалы у него были слишком предсказуемые, поэтому ни на его звонки, ни на сообщения она не отвечала.

Между тем он словно проник в ее мозг, казалось, он угадывает любое ее желание. Как-то ночью, когда она почувствовала, что проголодалась, у нее вдруг пиликнул телефон – от него пришла эсэмэска: «Спускайся, я принес лапшу с улитками». «Откуда он знает, что я люблю лапшу с улитками? И как он узнал, что мне захотелось есть?» – удивилась она. Выйдя на улицу, она увидела, что он стоит под деревом, держа в руках нечто мерцающее золотом. Бог ты мой, он обклеил коробочку с лапшой золотистой светодиодной лентой, из-за чего вся она сияла каким-то волшебным светом.

Еще был случай, когда после занятий физкультурой у нее вдруг разболелась спина, да так сильно, что она не могла нормально ходить, будто между позвонками образовалась грыжа. Пока она раздумывала, как бы ей избавиться от невыносимой боли, рядом резко притормозил спортивный автомобиль, и за рулем машины был он. Он правда словно читал ее мысли: стоило ей о чем-то подумать, как это тотчас воплощалось в реальность. Он отвез ее в дорогущий массажный салон, где выбрал самого лучшего мастера. Спустя два часа она почувствовала себя заново рожденной, словно праматерь Нюйва вылепила ее по новой, спина ее выровнялась, боль в ногах исчезла, походка обрела былую легкость.

На летних каникулах он повез ее на машине к морю; на осенних каникулах по случаю дня образования КНР он повез ее на север страны полюбоваться красными листьями; на зимних каникулах они полетели в Хоккайдо полюбоваться снегом. Всякий раз, когда они отправлялись в путешествие, он покупал билеты первого класса, заказывал проживание в пятизвездочных отелях, выбирал лучшие рестораны. И постепенно она перед ним пала, хотя когда-то была гордой, словно принцесса, самоуверенной, словно гений, и высокомерной, словно отрешенная от мирской суеты небожительница. Свой первый поцелуй она подарила ему, когда они сидели в его спорткаре, а свою девственность – в известном сеульском отеле.

Их чувства становились все глубже, они постоянно думали друг о друге, она скучала по нему даже во сне. Сколько раз она просыпалась среди ночи и, открыв глаза, видела за окном его плотно прижатое к стеклу улыбающееся лицо – нос расплющен в лепешку, будто все это время он стоял там и наблюдал, как она спит. Его лицо напоминало круглый диск луны – собственно, это и была луна. А вокруг его лица прямо на стекле искрились звезды.

Как-то раз в яркую лунную ночь он отвез ее в горы к востоку от города, чтобы сделать постановочное фото, на котором она вроде как снимает с неба луну. В другой раз, когда ей захотелось послушать какую-то песню, он специально для нее пригласил исполнителя этой песни…

Вспомнив про все это, она захихикала, ведь чтобы завоевать ее, он действовал точно так же пошло и непристойно, как и Сюй Шаньчуань, который ублажал Ся Бинцин. Она вынуждена была признать, что большая часть жизненных удовольствий представляет собой такие обывательские вещи, как застолья, гуляния и развлечения, что эти удовольствия немыслимы без тортов, роз и свечей, и что не последнюю роль во всем этом играют заискивания, комплименты и проявления заботы. Короче говоря, когда она была голодной, он был ее пищей, когда ей хотелось спать, он был ее подушкой, а когда она грезила о нем, он был ее успокоительным.

На четвертом курсе в день ее рождения прямо на лужайке под окнами женского общежития он расставил в виде сердечка горящие свечи. Внутри, также из свечей, сделал надпись «Жань Дундун, выходи за меня замуж», а под надписью положил букет из 999 роз. Казалось бы, уж куда вульгарнее, но стоя на галерее пятого этажа, любуясь огоньками свечей и перехватывая завистливые взгляды однокурсниц, она чувствовала, как ее захлестывает радость удовлетворенного тщеславия.

Как же так получилось, что вся эта сцена настолько напоминала день рождения Сюй Шаньчуаня? Она никак не могла понять, кто у кого слизал эту идею, У Вэньчао у Чжэн Чжидо или Чжэн Чжидо у У Вэньчао? А может, они и вовсе слизали ее друг у друга.

Помнится, она вся трепетала от восторга, жалея лишь о том, что не может спрыгнуть с пятого этажа, чтобы обнять и поцеловать его. А потом прямо с лужайки взмыл дрон и, поднявшись до пятого этажа, завис аккурат перед ней. Тут она заметила подвешенное к нему колечко. Она надела его на палец и стремглав побежала к лестнице. В унисон ее сердцу учащенно и звонко стучали каблучки. Она вылетела из подъезда, бросилась к лужайке, перепрыгнула через свечи и упала в его объятия. Казалось, вся Вселенная вдруг замерла, на всем белом свете остались только они, но тишина длилась всего каких-то пару секунд, после чего зазвучала песня – стоявшие наверху любопытные соседки в один голос затянули известный хит «I Swear»: «Я клянусь луной и всеми звездами в небе, // Я клянусь тенью, что следует за тобой, // Хотя вижу сомнение в твоем взгляде и знаю, что сердце твое неспокойно, // Будь уверена, мне ясна моя роль. // Все последующие годы ты будешь плакать лишь от счастья, // Даже если я случайно ошибусь, // Я никогда не разобью твоего сердца. // Я клянусь луной и всеми звездами в небе, // Я всегда буду рядом с тобой, // Я клянусь тенью, что следует за тобой, // Я всегда буду рядом с тобой, // В радости и в горе, пока смерть не разлучит нас, // Я буду любить тебя каждым ударом своего сердца, // Клянусь…»

Она тихонько запела, словно вернулась в тот самый вечер и подхватила слова вслед за всеми остальными. И пока она пела, ее глаза увлажнились.

После окончания университета ее распределили в Сицзянское отделение полиции, а он, продолжая дело отца, занялся бизнесом, связанным с недвижимостью. Они были знакомы уже пять лет, из них четыре с половиной года считались парой. Но в один из вечеров, перед тем как уже расписаться, она вдруг почувствовала неуверенность или, лучше сказать, несоответствие реальности, будто все вокруг было фальшью. Человек скорее поверит в злоключения, нежели в удачу, поэтому она решила устроить ему что-то типа допроса. Сама уселась на высокий стул по одну сторону стола, его усадила на низкий стул по другую и задала ему прямой вопрос: «Ты будешь любить меня всю жизнь?» – «Буду», – ответил он. Казалось бы, прекрасный ответ, но ее по-прежнему терзали сомнения. Тогда она отодвинула его низенький стул на метр дальше, ровно на такое расстояние, которое предполагается во время настоящего допроса. Вернувшись на свое место, она повторила: «Ты будешь любить меня всю жизнь?» – «Буду», – ответил он. «Почему некоторые слова, произнесенные дважды, выглядят как ложь?» – подумала она. «Ты лжешь!» – выкрикнула она, хлопнув по столу. Он так перепугался, что даже подскочил со стула. Она же, направив на него свет от настольной лампы, в третий раз спросила: «Ты будешь любить меня всю жизнь?» Может, от страха, а может, решив, что у нее имеется какой-то компромат, вместо «буду» он промямлил: «Я всегда буду в ответе за тебя, всю свою жизнь». – «Я не хочу, чтобы ты был за меня в ответе, я хочу, чтобы ты любил меня», – отчеканила она. «Ответственность и есть любовь», – попробовал возразить он. «Человек может много за кого быть в ответе, а любить можно только одного, это как патент, которым пользуются единолично, а ответственность, о которой ты говоришь, – это своего рода намек, что в будущем ты меня любить не будешь».

Они начали спорить, и чем сильнее они спорили, тем больше ранили друг друга, тем сильнее росла между ними пропасть отчуждения. Небольшие конфликты, которые до этого они маскировали своей любовью, один за другим вздувались, словно пузыри, пока не слились в одну большую проблему, так бывает, когда из-за одной малюсенькой спички вспыхивает настоящий лесной пожар. Никто из них не взял ситуацию под контроль, а может, никто и не хотел ее контролировать, поэтому они удалили все контакты друг друга и окончательно разорвали отношения, поклявшись, что никогда не встретятся вновь.

65

Неожиданно Жань Дундун захотелось его увидеть, пусть даже ей будет неприятно и обидно узнать, что жизнь у него сложилась самым расчудесным образом; она все равно хотела понять, правильно ли поступила, решив с ним расстаться? Но у нее не было его контактов. Как с ним связаться, знали одногруппники, но обращаться к ним она остерегалась. Насмешки со стороны одного человека она бы еще вынесла, но насмешек целой толпы ей терпеть не хотелось. Когда она рассталась со своим парнем, многие ей аплодировали, но в глубине душе считали полной идиоткой. Тем не менее она упорно прибегала к своей глупости, чтобы доказать здравомыслие, и упорно верила в то, что непременно найдет человека, который будет любить ее всю оставшуюся жизнь. Раз уж при расставании она устроила громкий скандал, то теперь могла наблюдать за бывшим лишь со стороны. За любое поведение предусмотрено соответствующее воздаяние, это как причина и следствие, как крик и эхо.

Как же называлась его компания? Она вспоминала очень долго, прежде чем в ее голове наконец не возникло правдоподобное название – «Синьчжань»[15], офис этой компании находился в одноименном небоскребе на улице Саньхэлу, 127. Это было монументальное сверкающее золотом сооружение высотой в тридцать этажей, с золотыми стеклами и золотой облицовкой.

Перед выходом она как следует привела себя в порядок. За десять с лишним лет она, наверное, впервые так тщательно умащивала лицо, шею и руки, стараясь уделить внимание каждому миллиметру кожи. Она отнеслась к делу так же ответственно, как какой-нибудь мэр, чей город принимает участие в отборе лучших городов: в таком вопросе нельзя упустить из виду ни один неприглядный участок. Покончив с макияжем, она нашла в шкафу те самые джинсы, в которых ходила с ним на свидания. Однако как она ни старалась, те ни в какую не желали натягиваться, застряв на ее пухлых ягодицах, словно уставший альпинист, который, не в силах взобраться на крутой утес, уселся на склон, чтобы отдышаться. Стоило признать: она уже не та, что раньше, формы ее заметно округлились, а кое-где уже и провисли. Делать нечего, от джинсов пришлось отказаться. Стягивая их, она услышала треск, как будто рвалась ее собственная кожа. Облачившись в свою повседневную одежду, она вышла из дома.

В десять утра, как она и запланировала вчера вечером, она вошла в офис генерального директора компании «Синьчжань», расположенный на двадцать восьмом этаже здания. Генеральным директором компании оказалась госпожа Чжэн, которая была моложе ее, она пригласила ее присесть и заварила кофе. Кофейный аромат показался Жань Дундун знакомым, и ей подумалось, что она в этом офисе уже когда-то бывала. В ней словно одновременно пробудились вкусовая, зрительная и пространственная память.

– Главу вашего совета директоров зовут Чжэн Лицян? – спросила Жань Дундун.

– Именно так.

– Раньше его кабинет находился здесь?

– Да.

– А вы, наверное, дочь господина Чжэн Лицяна?

– Да.

– Мне бы хотелось увидеть вашего старшего брата Чжэн Чжидо.

– Но у меня нет братьев, и я не знаю, кто такой Чжэн Чжидо, – изумилась госпожа Чжэн.

Жань Дундун, не поверив, сходила в отдел кадров. Там ей объяснили, что хотя компания действительно принадлежит господину Чжэну, но совершенно точно не Чжэн Какому-то-до.

Полная беспокойства и недоумения, Жань Дундун пригласила на чай свою подругу и соседку по общежитию Чжу Юйфэнь.

– Ты знаешь, где сейчас находится Чжэн Чжидо? – спросила она.

Чжу Юйфэнь на пару секунд оторопела, после чего, озабоченно глядя на подругу, спросила:

– А кто такой Чжэн Чжидо?

– Ну тот парень, который крутил со мной роман, пока мы учились в универе.

– Все четыре года мы с тобой практически не разлучались, и ели, и жили, и учились, и даже в туалет ходили вместе. Что-то я не замечала, чтобы кто-то крутил с тобой роман.

– Юйфэнь, неужели тебя раньше времени настиг Альцгеймер? Неужели ты не помнишь, как Чжэн Чжидо делал мне предложение со всеми этими свечами и розами? Ты еще вместе с остальными пела для нас песню «I Swear».

Чжу Юйфэнь принялась качать головой, и чем больше она ею качала, тем больше чувствовала, что здесь что-то не так; при этом лицо ее становилось все более серьезным.

– Не было такого, – категорично заявила она.

– Но ты помнишь дрон? К нему еще было подцеплено кольцо, он завис прямо у галереи пятого этажа. Когда я снимала кольцо, ты стояла рядом, и твои широко раскрытые глаза напоминали сияющие жемчужины, без слов свидетельствуя о том, что ты мне завидуешь.

– Ты наверняка что-то путаешь, – произнесла Чжу Юйфэнь. – Двадцать лет назад дроны еще не были в ходу. Даже фокусник не смог бы в то время провернуть такой трюк, так что старческое слабоумие настигло не меня, а тебя.

С этими словами она прикоснулась ко лбу Жань Дундун, словно проверяя, нет ли у той температуры. Жань Дундун была в шоке, на модном сленге к ее состоянию сейчас подходило слово «охренела». Где-то в голове у нее раздался оглушительный взрыв, казалось, оттуда рвалась наружу какая-то сила, да так мощно, что она чувствовала, как голова раздается в размерах, становясь все больше и больше, в то время как ее конечности совершенно онемели. Больше Жань Дундун не произнесла ни звука, она пресекла свою речь, словно ударив по тормозам, чтобы сохранить хоть каплю достоинства.

– Неужели под влиянием профессора Му ты начала писать романы? – поинтересовалась Чжу Юйфэнь.

Жань Дундун не знала, что и ответить, сердце ее захлестнула горечь.

Втихаря она зашла к себе на работу и, используя внутренний банк данных, ввела поиск на имя Чжэн Чжидо. К ее удивлению, такого имени не оказалось. Там было сколько угодно разных имен и фамилий, но только не Чжэн Чжидо, другими словами, человека с таким именем просто не существовало. «Собственно, как можно доказать факт существования человека? – размышляла она. – До сих пор я использовала для этого отпечатки пальцев, следы обуви, следы курения, рукописные документы, следы использования орудий и инструментов, текстовые сообщения, телефонные звонки, ДНК и другие улики. Имелись ли отпечатки пальцев, следы обуви или ДНК у Чжэн Чжидо? Нет. При этом он реалистичнее, чем любое живое существо, даже мой язык до сих пор хранит воспоминания о его поцелуе. Неужели сила вымысла может быть настолько властной?»

Она решила проконсультироваться с Му Дафу и даже позвонила ему, но в ответ услышала, что телефон абонента выключен. Она набрала его номер повторно – то же самое. Неужели Му Дафу – тоже вымысел? А вдруг его правда не существует? Она ввела в систему его имя – тут же выскочило сразу три таких имени, обладатель одного из них проживал по тому же адресу, что и она. Значит, хотя бы он вполне себе реален. «Интересно, а существую ли я?» Она ввела в поисковик имя Жань Дундун, и тотчас получила сразу несколько вариантов, один из них относился к ней. В ее взбудораженной душе появилась хоть какая-то опора, по крайней мере, она обрела каплю уверенности.

Она пришла на их другую квартиру, которая находилась в микрорайоне Хэтан. Интуиция ей подсказывала, что Му Дафу там, однако она не могла гарантировать, что сможет открыть дверь своим ключом. Телефон абонента был выключен, и многолетний профессиональный опыт подсказывал ей, что дверь в таком случае должна быть запертой с другой стороны. Может, сперва позвонить? Пока она размышляла над этим, ее ключ уже оказался в замочной скважине. Она всегда наносила удар внезапно, и это тоже превратилось в выработанную за долгие годы привычку. Она аккуратно повернула ключ, и дверь вдруг поддалась: оказывается, он ее не запирал. Интересно, что это было с его стороны – простая халатность или безразличие? Они все равно планировали скоро развестись, так что ни один не вмешивался в жизнь другого, и все же ее распирало любопытство, обычное любопытство, присущее следователю, раскрывающему преступление.

Она прошла в гостиную – на полу лежал слой пыли, на диване в последнее время никто не сидел, чайный столик никто не двигал, да и по запаху было ясно, что комнату уже давно никто не проветривал. Она заглянула на кухню, потом в обе спальни и кабинет, сопоставила текущие показания счетчиков воды и электричества с прошлым месяцем – все говорило о том, что в последний месяц здесь никто не проживал. Но где тогда жил Му Дафу? Интуиция подсказывала, что он переселился к Бай Чжэнь.

66

Вернувшись на квартиру в кампусе Сицзянского университета в корпусе №51, Жань Дундун толкнула дверь в кабинет и увидела спящего за рабочим столом Му Дафу, в углу лежал скатанный в рулон спальный мешок, одна из стеклянных дверок книжного стеллажа была разбита, на полу там и сям поблескивали осколки. Она окликнула мужа по имени, он не откликнулся. На цыпочках она вошла внутрь, но осколков оказалось гораздо больше, чем ей показалось сначала, они виднелись повсюду. Тогда она осталась у порога и снова, уже громче, позвала мужа. Его плечи дернулись, он поднял голову и испуганно посмотрел на нее таким взглядом, словно его поймали на месте преступления. Лицо его осунулось и потемнело, подбородок и щеки заросли бородой.

– Когда ты вернулся? – спросила она.

– Разве все это время я находился не дома?

– Это невозможно, ведь неделю назад я своими глазами видела, как ты буквально вылетел из дома с чемоданом в руках.

– Ты издеваешься? Наши чемоданы стоят на балконе и ждут, когда же ты возьмешь их в путешествие.

Она вышла на балкон и увидела два чемодана, свой и его, они стояли, прижавшись друг к дружке, словно влюбленные. Может, он поставил сюда чемодан только что? Может, он вернулся на минуту раньше, чем я, и просто притворился спящим? Ей вдруг вспомнился американский триллер «Газовый свет» с участием Ингрид Бергман, в котором главный герой, боясь разоблачения, придумывал одну за другой различные ловушки, пытаясь свести жену с ума. Способен ли на такое Му Дафу? Она провела по его чемодану указательным пальцем, на кончике пальца неохотно собралась пыль. Тогда она уже средним пальцем провела по своему чемодану, и на среднем пальце тоже собралась пыль. Итак, оба пальца были испачканы, это напрягло ее так же, как если бы она ляпнула масляное пятно на новую блузку. Судя по всему, оба чемодана находились на балконе одно и то же время, к ним уже давно никто не прикасался, а это свидетельствовало о том, что Му Дафу никуда с чемоданом не выходил. «Неужели у меня была галлюцинация? Может, Му Дафу вышел тогда один, а чемодан остался дома?»

Она вернулась к кабинету и мысленно спросила себя: «Почему он не убрал разбитое стекло?» И тут же дала ответ: «Не хотел, чтобы я входила и беспокоила его». Опершись о косяк, она произнесла:

– Я же все-таки не слепая. Если ты все это время был дома, то почему я тебя не видела?

– Скорее всего потому, что твое внимание было сосредоточено на чем-то другом. К тому же я все время проводил в кабинете и выходил поесть, помыться или сменить одежду, когда ты уже засыпала. Чтобы тебя не раздражать и не будить громкими звуками, я даже не пользовался электробритвой.

– А как же быть со следами жизнедеятельности – с грязной посудой, одеждой, содержимым холодильника? Как я могла не заметить всего этого?

– Это выше моего понимания. Я думал, ты знаешь, что я дома, но просто не хочешь со мной общаться. Мне даже в голову не приходило, что ты меня не замечала. Скорее всего, ты была очень сосредоточена на чем-то другом, может, с головой погрузилась в свой собственный мир или стала воспринимать меня как часть себя. Если какая-то часть никак о себе не заявляет – не кричит, не зовет, не ноет, – то ты и не помнишь о ее существовании, точно так же как ты не помнишь про аппендикс или желчный пузырь.

– Но что ты целыми днями делал в своем кабинете? И почему закрылся?

– Я работал над статьей, когда уставал – спал на полу, проснувшись, снова приступал к работе. Не веришь, сама посмотри, за неделю я написал больше тридцати тысяч иероглифов.

Он развернул экран компьютера, чтобы она увидела заполненную текстом страницу. Она, прищурившись, скользнула взглядом по экрану, в глаза ей бросилось словосочетание «деревенская культура». И правда, та самая тема, которой он всегда занимался.

– А шкаф в чем перед тобой провинился? – спросила она.

– Прости. Когда закончу, позову мастера, чтобы вставил стекло.

– Можно мне взглянуть на твои подошвы?

– Зачем? Неужели тебе где-то попались отпечатки моих ног?

Она поторопила его настойчивым жестом, после чего он задрал ноги. Едва не задохнувшись от испуга, она произнесла:

– На этот раз я все-таки вспомнила о твоем существовании.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что я почувствовала боль.

Он опустил голову и посмотрел на свои подошвы, из них торчали осколки, вокруг ран уже запеклась кровь.

– Жуть, – вырвалось у него. – Я даже не заметил, как порезался.

– То есть ты не почувствовал осколков?

– Но осколки же не знают, что такое боль.

Она принесла щетку с совком и принялась подметать пол.

– Кончай подметать, – сказал он. – Мне надо походить, чтобы вызвать вдохновение.

С этими словами он встал и босиком прошелся по полу. Она услышала хруст, в его подошву вонзился еще один осколок. Но он, словно ничего не замечая, так и продолжал ходить взад и вперед.

– Стой! – выкрикнула она.

Он остановился. Закончив подметать, она вынула осколки из его ног и произнесла:

– У тебя совсем уже крыша поехала?

– С чего бы это?

На его уставшем лице появилось подобие улыбки, он выдавил ее с таким же усилием, как будто выдавливал зубную пасту из почти пустого тюбика.

– Тебе надо показаться доктору Мо.

– Я в полном порядке, зачем мне к нему идти?

– Если ты в полном порядке, то зачем нарочно топчешься по стеклу? Ты вообще видел, что зарос, как обезьяна?

– Правда? Я уже сто лет не смотрелся в зеркало.

С этими словами он подошел к стеклянной дверце шкафа и, увидав свое отражение, ужаснулся – он стал вдруг себе и отвратителен, и жалок, однако попытался все обратить в шутку:

– Кто бы мог подумать, что из какого-то эмбриона может вырасти такой красавец?

– Не надо терпеть, тут уже явный диагноз.

«А как быть, если не терпеть, – подумал он, – не можем же мы взять и свихнуться сразу оба?» Но вслух он сказал:

– Не переживай, у меня такой вид оттого, что я слишком сильно погрузился в работу.

– Я переживаю из-за своего дела, а ты-то из-за чего?

«А то ты не знаешь? – едва не вырвалось у него. – Ведь твое настроение перекидывается и на других, а переживаю я из-за того, что переживаешь ты». Но вслух он сказал:

– Я много всего перечитал, и знаю, как с этим справиться.

– И как же?

– Все, что ты копишь в душе, нужно выложить на бумагу, как эти тридцать тысяч иероглифов. Когда я их написал, мне сразу стало легче. Многие писатели пользовались этим приемом, чтобы привести в порядок душевное состояние. Хочешь? Можешь проверить.

– У меня другой случай, я каждый день общаюсь с каким-то демоном и должна держать его в своем сердце, чтобы понять, что он из себя представляет. Когда я это пойму, то смогу взять его под контроль. Ты мне в этом деле не помощник. Ты слишком упрощенно все понимаешь, куда тебе с этим справиться.

«Слишком упрощенно? Почему же мне тогда кажется, что у меня более сложный случай?» – подумал он.

67

Вечером он сходил в парикмахерскую, сбрил бороду и остриг под короткий ежик уже много лет назад отпущенные волосы. Пока волосы прядь за прядью падали на пол, им овладела такая же грусть, как при виде осеннего листопада. Чикающие звуки ножниц неприятно раздражали слух, вызывая неприятие. Длинные волосы были его изюминкой, в свое время этот признак принадлежности к творческой интеллигенции привлек к нему Жань Дундун, но теперь это на нее уже не действовало, теперь ей приятней была обычная короткая стрижка. То, что от ее былой страсти к его длинным волосам не осталось и следа, он стал понимать три года назад, и происходило это, когда она меняла наволочки на подушках. Всякий раз, стягивая его наволочку, она принималась жаловаться, что та похожа на пластырь, – мало того что желтая посередине, так еще и с прилипшими волосами. Он делал вид, что не слышит, пропускал ее слова мимо ушей, продолжая носить длинные волосы и тем самым утверждая свою самоидентичность. Но теперь он уже не хотел ни на чем настаивать, гораздо важнее было просто сохранить хорошее расположение духа, чтобы не раздражать ее и без того потрепанную психику. Как причудливо человеческое сердце: когда ты силен – твоей женщине плохо, когда слаб – ей от этого не легче. Вот и приходится жить, сохраняя баланс между силой и слабостью.

Несмотря на то что он кардинально обновил свою внешность, она этого совсем не оценила, даже не посмотрела ему в глаза, словно длина его волос или ухоженность лица совершенно ее не интересовали. Во время завтрака она спросила:

– Не хочешь пригласить доктора Мо пообедать или поужинать? Вы уже давно не встречались.

– Пока на это нет времени. Сейчас мне нужно доработать статью.

За обедом она произнесла:

– Пришел онлайн-заказ двух коробок импортных яблок. Может, отвезешь одну коробку доктору Мо?

На какое-то мгновение он застыл, после чего спросил:

– Тебе понадобилась помощь доктора Мо?

Она недовольно фыркнула и задала встречный вопрос:

– Какая мне может понадобиться помощь? А вот тебе, боюсь…

– Мы с ним не в таких близких отношениях, чтобы дарить яблоки, – оборвал ее он.

За ужином она пристала к нему снова:

– Хочешь, запишу тебя на прием к доктору Мо?

Он напрягся: уже в третий раз за день она вспоминала доктора Мо, словно он был каким-нибудь питательным блюдом. Он понимал, на что она намекает, но потворствовать ей не собирался, поэтому кратко ответил:

– Не надо.

Ее это, похоже, разочаровало.

– Не ожидала, что уровень твоего интеллекта тоже просел, – сказала она.

«Это до какой степени надо тронуться умом, чтобы видеть сумасшедшего в другом?» – подумал он.

На следующий день после обеда она попросила его помочь с покупками, но едва они поравнялись с торговым центром, как она крутанула руль и свернула на улицу Таоюаньлу, где прямиком отправилась на подземную стоянку клиники. Припарковавшись, она коротко скомандовала:

– Поднимайся.

Хотя в душе он и сопротивлялся, однако, чтобы не вызывать ее гнева, последовал за ней в психиатрическое отделение. Доктор Мо оставил ее за дверью, пригласив в кабинет его одного. Как только они присели, то, не сговариваясь, улыбнулись, словно вместе с приветствием ощущали какую-то безысходность.

– Что за случай заставил ее заподозрить, что с вами что-то не так?

Сперва Му Дафу ничего не хотел рассказывать, но, чтобы не нанести урон имиджу Жань Дундун, выложил все, что с ним недавно произошло, причем во всех деталях, а где-то даже приукрасил, словно это могло оправдать Жань Дундун.

– Если ненормальным признавать того, кто нечаянно наступил на осколки стекла, то где же я буду искать нормальных?

Сердце Му Дафу радостно подпрыгнуло, но дабы избавить Жань Дундун от волнений, он попросил доктора Мо выписать лекарство, чтобы чисто символически попринимать его несколько дней.

– Лекарства «чисто символически» не принимают, – возразил доктор Мо.

– А как мне тогда убедить Жань Дундун, что все под контролем?

– Я сам ей все объясню.

Му Дафу вышел из кабинета с пустыми руками и, увидав Жань Дундун, тотчас почувствовал угрызения совести, как будто съездил в командировку и вернулся без подарка.

– Ну как? – спросила Жань Дундун.

– Похоже, здоровее некуда.

– Шарлатан, – выпалила Жань Дундун, толкая дверь в кабинет.

– От вас на прием записан лишь один человек, – произнес доктор Мо.

– Извините, неужели у вас есть кто-нибудь, кто находится в еще более плачевном состоянии, чем Му Дафу?

– Что вы хотите этим сказать?

– Немедленно выпишите ему лекарство, чтобы ему полегчало! – отчеканила она приказным тоном, каким обычно разговаривала на работе с Шао Тяньвэем.

Чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, доктор Мо покачал головой:

– Тут дело не в вашем муже, а в том, что вся эта ситуация беспокоит вас.

– Будь он здоров, разве стал бы разбивать стекло?

– Всякий может выйти из себя, особенно если зол и обижен.

– То есть вы ручаетесь, что в следующий раз он не будет зол и обижен?

– Ручаюсь.

– Но мне не хотелось бы обращаться к вам снова, я занятой человек, у меня куча проблем, и у меня нет ни времени, ни сил, чтобы с ним возиться. Поэтому будет лучше, если вы выпишете ему лекарство.

– Выписать успокоительное – самый простой и непритязательный способ лечения. Те, кто считает, что таким образом получится решить целый ворох накопленных проблем, на самом деле не имеют никакого терпения. Это только с виду кажется, что они беспокоятся о других, а на самом деле они беспокоятся только о себе.

Доктор Мо попал в точку: от его слов ей стало настолько не по себе, что она даже присела на стул. Казалось, она решила перевести дух, чтобы успокоиться и собраться с силами для дальнейшего отпора доктору Мо. Они оба молчали, словно вели друг с другом внутреннюю перепалку. Наконец, чтобы выйти из тупика, доктор Мо произнес:

– Выписать лекарство не проблема, но сперва мне придется его исследовать.

– А почему вы до сих пор этого не сделали?

– Мне не хватало помощника.

Он вызвал из коридора Му Дафу, закрыл его глаза повязкой и попросил Жань Дундун встать позади него. Жань Дундун, недоверчиво глядя на действия доктора, продолжала сидеть на стуле. Доктору Мо пришлось обратиться к ней трижды, прежде чем она наконец выполнила его просьбу.

– Подхватывайте его всякий раз, когда он будет падать назад. – Таково было задание доктора Мо.

Жань Дундун ничего не ответила, пытаясь сообразить, в чем тут подвох.

– Падайте, – скомандовал доктор Мо.

Му Дафу повиновался. Едва его затылок подался назад, как Жань Дундун, испугавшись, что он расшибется, тут же подхватила его.

– Прекрасно, – прокомментировал доктор Мо, – реакция у вас отменная. Теперь поменяйтесь ролями.

Му Дафу снял повязку и передал Жань Дундун.

– Обязательно надевать? – спросила она.

– Обязательно, – ответил доктор Мо.

Жань Дундун, немного помедлив, послушалась. Му Дафу встал позади нее и дважды намеренно кашлянул, чтобы обозначить свое место.

– Падайте, – скомандовал доктор Мо.

Жань Дундун вдруг сняла повязку и спросила:

– А у вас на полу нет осколков?

Она как следует огляделась, словно осматривала место преступления. Не обнаружив ничего подозрительного, она надела повязку снова.

– Падайте, – вновь приказал доктор Мо.

Жань Дундун сделала несколько попыток упасть, но безуспешно.

– Ну, падай же, – пытался подбодрить ее Му Дафу, переживая за жену.

Жань Дундун, не снимая повязки, повернулась на голос.

– Продолжаем, – распорядился доктор Мо.

Жань Дундун пыталась отклоняться назад, но всякий раз, когда между ее спиной и полом образовывался угол в семьдесят градусов, ее левая нога автоматически подавалась назад и она тотчас возвращалась в исходное положение.

– Ок, – произнес доктор Мо, – с балансом у вас все в порядке.

– Правда? – отозвалась Жань Дундун, снимая повязку. Ей было как-то неловко.

Доктор Мо попросил Му Дафу покинуть кабинет, после чего обратился к Жань Дундун:

– Вам все еще кажется, что я должен выписать Му Дафу лекарство?

– Конечно. Почему бы не выписать?

– А почему вы ему не доверяете?

– Откуда вы знаете?

– Это показал только что проведенный тест. Вы не могли упасть, потому что боялись, что он вас не поймает.

Она вздрогнула – чего она не ожидала, так это угодить в такую простейшую ловушку, но отрицать сам факт она не посмела и, будучи разоблаченной, даже разозлилась.

– Кто, в конце концов, ваш пациент – он или я? Вы с ним заранее договорились, чтобы провести этот тест? Оказывается, вы вступили в сговор, чтобы одурачить меня…

Она нервно расхаживала по кабинету, распалялась все сильнее, словно наконец-то нашла убийцу.

– Разобраться в себе гораздо сложнее, чем в других, – произнес доктор Мо. – Без зеркала вы бы никогда не смогли рассмотреть свой зад.

– Это омерзительно! – выкрикнула она, с силой ударив по столу.

Поняв, что вышла из себя, она замерла на месте и, немного постояв, медленно присела. Прошло минуты две, прежде чем она заговорила вновь:

– Простите, я не должна вести себя как на работе.

– Расслабьтесь, вам нужно отдохнуть, заняться спортом, но все это не заменит доверия.

– Что я могу с этим поделать? Если бы я доверилась Сюй Шаньчуаню, то не узнала бы, что он изнасиловал Ся Бинцин, если бы доверилась У Вэньчао, то не узнала бы о его сделке с Лю Цином. Если я начну доверять всем подряд, то не смогу работать.

– Я понимаю, тут не только ваша вина. Сперва все эти люди зародили в вас недоверие, соответственно, вы перестали доверять окружающим. Но, как бы то ни было, вы не можете подозревать собственного мужа. Как говорится, борода остается бородой, а брови – бровями, и спутать их невозможно.

– И что прикажете делать? Пока я не найду преступника, я не смогу расслабиться.

– Вы будете счастливой, только если научитесь доверять.

«Даже лжи?» – подумала она и усмехнулась. А доктор Мо в это время подумал: «Она насмехается, насмехается над истиной и жизнью».

68

В девять вечера Жань Дундун вместе с Хуаньюй вошла в детскую. Хуаньюй легла в кровать, Жань Дундун хорошенько ее укрыла и велела засыпать, Хуаньюй закрыла глаза. Глядя на длинные ресницы и румяное личико дочери, Жань Дундун не удержалась и поцеловала ее в лобик, пожелав спокойной ночи. Хуаньюй хитренько открыла глаза и через секунду закрыла их снова, также пожелав маме спокойной ночи. «Спи уже», – произнесла Жань Дундун. Хуаньюй послушно засопела, притворяясь, что заснула. Не прошло и трех минут, как они и правда погрузилась в сон. Жань Дундун позавидовала тому, что можно так быстро уснуть, превратив притворство в самую что ни есть правду.

Выйдя из детской, она уселась на диван в гостиной и полчаса провела в телефоне. Потом она спросила Му Дафу, не желает ли он перекусить перед сном. Му Дафу отказался, мысленно удивляясь: с чего вдруг в ней проснулась такая обходительность? Она же подумала о том, что быть обходительной женой просто, но быть при этом неподдельной – сложнее сложного. Размышляя об этом, она поднялась с дивана и направилась в ванную комнату, где простояла под душем больше двадцати минут. Вытершись насухо и надев пижаму, она прошла в спальню и принялась ухаживать за кожей. Пока она наносила крем, то мысленно рассуждала: «Я принимаю душ все дольше и дольше, раньше управлялась за пять минут, потом – за десять, а теперь мне требуется почти полчаса».

В одиннадцать она заставила себя лечь в постель и потушила ночник. После звонкого щелчка все погрузилось в тишину, сумятица в ее голове улеглась, подобно отливу. Однако не прошло и нескольких секунд, как она поняла, что спокойствие было мнимым: хотя на поверхности царили тишь да гладь, она чувствовала, как в ее мозгу настойчиво пробивается какая-то сила, которая в любой момент может спровоцировать огромную волну. «Интересно, появился ли какой-то сдвиг в деле „Большая яма“?» – мелькнуло у нее, и тут же, словно гася сигарету, она пресекла эти раздумья: не надо углубляться в том направлении, иначе бессонницы не миновать. Однако чем больше она старалась уйти от этой мысли, тем упорнее та пробивалась наружу, словно придавленная каменной плитой трава. Какое-то время спустя мысль устала сопротивляться и отступила. Жань Дундун порадовало, что она еще способна контролировать свои мысли. Тут в ее голове промелькнул доктор Мо, и, словно занимаясь самовнушением, она повторила его слова: «Вы будете счастливой, только если научитесь доверять».

«Но мне не нужен гипноз… А может, и нужен. Если говорить о доверии, то сперва хорошо бы поверить в то, что я могу избавиться от бессонницы и заснуть прямо сейчас, через три минуты, как это делает Хуаньюй. Интересно, могу ли я три минуты вообще ни о чем не думать? Могу ли я полностью очистить свой разум?» Тут же в ее голове всплыл чистый лист бумаги, он появился так же неожиданно, как перышко перед героем фильма «Форрест Гамп». Стоп, хотя это перышко украшало общую картину, но его появление в фильме всякий раз сопровождалось многословным повествованием Форреста Гампа. Перышко улетело, и перед глазами снова возник белый лист бумаги, который превратился в бескрайний снежный пейзаж. Вдруг на его фоне послышались слова из песни: «Выпал ли снег в твоих краях?» Кто это? Шао Тяньвэй? «Даже не смей вспоминать о Шао Тяньвэе, иначе снова придется думать о работе. Отключись, отключись, точно так же, как ты отключаешься от Wi-Fi. Интересно, Му Дафу все еще сидит за компьютером?» Тут же она услышала стук клавиатуры. «Может, позвать его в спальню? Если я начну ему доверять, станут ли наши чувства такими же, как прежде? Некоторые считают, что отношения между Китаем и США уже никогда не станут прежними, а как насчет нас? Кто его знает, лучше вообще про это не думать, считай, что вход туда запрещен, иначе голова разбухнет от всех этих дум. Лучше подумать о чем-то приятном, например о сочиненном тобой Чжэн Чжидо. Какая ерунда, к чему этот самообман?..»

Бай Чжэнь, Хун Аньгэ, Лин Фан, родители, свекор со свекровью, одногруппники… Все эти люди мельтешили перед ней непрерывным потоком, который ей никак не удавалось остановить. Стараясь прервать эту круговерть, в какой-то момент она даже ущипнула себя за бедро, это тотчас ее отрезвило. Тогда она принялась отбиваться от навязчивых мыслей с удвоенной силой – едва они появлялись, как она била по ним наотмашь, словно в руках у нее была мухобойка. Она била по ним все сильнее, мухобойка в ее руках становилась все тяжелее.

От всего этого Жань Дундун так утомилась, что на ее груди, словно от тяжелой физической нагрузки, выступила испарина. Она принялась обтираться платком, представляя, что по ней скользит чья-то незнакомая рука, в какой-то момент ей показалось, что кто-то ласкает все ее тело, отчего по ней прокатилась волна невыразимого удовольствия. «Прекрати, немедленно останови эти непристойные фантазии». С этими мыслями она на удивление справилась, как и со многими другими…

Когда она проснулась, ей показалось, что она заснула только что, но часы уже показывали шесть. Она даже засомневалась, правильно ли они идут, однако бодрое расположение духа подсказывало, что она и впрямь проспала до самого рассвета. Она безуспешно мечтала сделать это все последние годы, и наконец-таки ей это удалось. В честь такого случая она как следует потянулась, словно празднуя победу. По-прежнему отгоняя от себя разные мысли, она быстренько встала, умылась, почистила зубы и пошла на кухню, стараясь чем-то себя занять, чтобы не думать ни о чем лишнем.

На кухню заглянул Му Дафу и вызвался помочь, но она отправила его работать над статьей. Он прошелся по кабинету в полном непонимании – о чем она говорит? Да в такую рань не то что статью, вообще ничего не напишешь. Биологические часы подсказывали ему, что пора идти готовить завтрак, но поскольку его от этого дела отстранили, он не знал, чем себя занять, его словно связали по рукам и ногам, поэтому он не нашел ничего лучшего, как просто бродить туда-сюда по гостиной. «Может, еще вздремнешь?» – обратилась она к нему. Но как тут уснуть? Тогда он направился к детской. «Не буди ее так рано, пусть еще полчасика поспит», – предупредила Жань Дундун. Тоже правильно, обычно он будил Хуаньюй только полседьмого.

Он вернулся в кабинет и уселся на стул, пытаясь о чем-то поразмышлять, но его уши заполонил исходящий из кухни шум, где жарилась яичница, жужжал тостер, помешивалась каша, очищались фрукты, разливалось по стаканам молоко. Все эти звуки были абсолютно знакомы, только теперь он слышал их с некоторого расстояния, а не так, как раньше, когда производил их сам. Еле-еле дотянув до половины седьмого, он наконец явился на кухню, где всех уже ждал горячий завтрак. Толкнув дверь в детскую, он увидел, что Хуаньюй приведена в полную боевую готовность, Жань Дундун даже ее причесала.

После завтрака он предложил, как водится, отвести дочь в школу, но Жань Дундун сказала, что сделает это сама, и велела ему спокойно писать свою статью. Когда он поднялся из-за стола, порываясь помыть посуду, она его опередила. К тому моменту, как посуда была домыта, Хуаньюй с рюкзаком за спиной уже стояла на пороге. Держась за руки, мать и дочь вышли и тихонько закрыли за собой дверь, стараясь не нарушить его рабочий настрой.

В девять утра она вернулась с полной сумкой продуктов. Разобравшись с покупками, принялась за стирку и уборку, изо всех сил стараясь шуршать как можно менее заметно. Дом погрузился в тишину, и за счет того, что все звуки теперь напоминали шепот, тишина эта казалась еще более звенящей. В одиннадцать часов она приступила к готовке. Поскольку Хуаньюй оставалась на продленке, дома обедали лишь они двое. Чтобы завязать разговор, она взяла инициативу в свои руки, при этом она избегала говорить о своей работе, словно совершенно про нее забыла. Она делала это намеренно, контролируя каждое свое слово и действие. Спросила, хорошо ли продвигается написание статьи. «Как при такой заботе можно сказать, что плохо? – подумал Му Дафу. – Даже если со статьей не все гладко, все равно следует ответить, что хорошо».

– Давай, старайся, – подначивала она, – как допишешь, мы это дело отметим.

Да ради такого он готов был не только предпринять мозговой штурм, но даже незаметно ускориться.

В час дня она прилегла вздремнуть, спустя полчаса встала и занялась домашними делами: погладила белье, протерла пол, привела в порядок растения на балконе. В четыре часа отправилась встречать из школы Хуаньюй. В доме вдруг стало пусто и уныло. Раньше тоже было так же пусто и уныло, но привыкший к такой обстановке Му Дафу не решался и не хотел осознавать этого по-настоящему. Однако сегодня, после того как она целый день крутилась по хозяйству, или, лучше сказать, старалась ему угодить, он, пускай хотя бы на час, но очень остро ощутил эту пустоту.

В пять часов в общем коридоре раздался их звонкий смех, но когда дверь открылась, смех тотчас улетучился, словно то была галлюцинация. И если бы Хуаньюй вдруг не хихикнула, Му Дафу и впрямь бы поверил, что ему показалось.

Когда Хуаньюй нечаянно опрокинула на журнальный столик медный чайничек, Жань Дундун тут же приложила к губам палец, усмиряя дочь: «Тс-с, аккуратнее, папа работает». В десять минут шестого она начала готовить ужин, а Хуаньюй засела за уроки. Жань Дундун все это время курсировала между кухней и детской, контролируя готовку и заодно помогая дочери. В шесть часов семья собралась за ужином, все трое шутили и разговаривали, Хуаньюй пересказала заданную на дом сказку, они от души ей похлопали. В семь часов все занялись своими делами: она принялась мыть посуду, он снова засел за статью, Хуаньюй стала смотреть аниме. В восемь часов Жань Дундун послала Хуаньюй почистить зубы и принять душ.

Он почувствовал, что находится в лучшей писательской форме, по крайней мере, по количеству иероглифов у него наметился явный прорыв. В девять часов Хуаньюй легла в кровать, Жань Дундун посидела в комнате с дочерью, пока та не заснула, после чего осторожно вышла и устроилась на диване в гостиной, где полчаса прокручивала новости в телефоне. Потом она спросила у Му Дафу, хочет ли он чего-нибудь перекусить. Он отказался. «Разве она похожа на сумасшедшую? – подумал он. – Совершенно очевидно, что она хорошая жена и мать. Может, мы все заблуждались?»

В десять часов она зашла в ванную, на этот раз она принимала душ всего десять минут. Выключая воду, она решила, что в следующий раз постарается сделать это за пять минут. Закончив с умывальными процедурами, она прошла в спальню и приступила к уходу за кожей. В одиннадцать часов она легла в постель, потушила ночник и моментально заснула, поскольку за день утомилась и перенасытилась впечатлениями.

69

Через неделю статья Му Дафу была закончена, хотя он понимал, что преуспел лишь в плане объема. Две трети статьи казались ему весьма дельными, он даже выдвинул пару свежих идей, но они никак не могли компенсировать последнюю часть, которая была написана впопыхах и выглядела совершенно блеклой. Причина этого состояла в излишней заботе к нему Жань Дундун. Она взяла на себя все домашние хлопоты, благодаря чему больше недели он наслаждался устроенным бытом, ни в чем не зная отказа, – теперь каждый день единственным его занятием было написание статьи. В какой-то момент он даже засомневался в смысле своей работы и задался вопросом, а стоит ли это того, чтобы Жань Дундун так старалась? Когда же она предложила отпраздновать окончание трудов, это и вовсе сбило его настрой. Стоило ему поднажать, как он тотчас отклонился от темы и, словно разъяренный бык, пошел напролом совсем в другом направлении. Из-за этого каждое утро он исправлял написанное накануне, а вечером плодил новые ошибки. Ему все больше казалось, что статьи не пишут, а исправляют, точно так же как хорошими людьми не рождаются, а становятся в процессе работы над собой.

На самом деле писать статью для гранта ему не хотелось, но поскольку в настоящее время участие в грантах являлось основным критерием оценки работы в университете, то профессора, которые этим не занимались, считались некомпетентными. Помимо того, что участие в грантах влияло на премирование, от этого также зависело продвижение по службе, другими словами, сколько бы прекрасных и важных для науки статей вы ни написали, все они не шли ни в какое сравнение с участием в грантах. Поэтому теперь профессора напоминали уток, которых загоняли на «грантовый насест», где они целыми днями только и делали, что крякали «грант-грант». Одни, не в силах удержаться на насесте, летели вниз головой, у других оказались недостаточно крепкие крылья, чтобы даже взлететь на него. Ну а для того, чтобы мало-мальски закрепиться на насесте, уткам приходилось учиться у кур – подворачивая свои перепончатые лапки, они крепко-накрепко обхватывали шест.

Му Дафу являлся профессором четвертой категории, и как бы он ни хотел ее повысить, из-за конкуренции он, как и все остальные, вынужден был взгромоздиться на этот самый насест. Его сильной стороной была литературная критика, но раз за разом он проигрывал гранты в этой области, потому как выбранные им темы при всей их значимости не обладали популярностью. Никто не ждал от него глубины исследований, однако он, не желая идти на компромисс, подбирал для себя именно те темы, в которых обладал компетентностью. Но если с собой он договориться еще мог, то против литературных стандартов был бессилен, поэтому темы для грантов ему приходилось подбирать рискованные: они касались либо национальных меньшинств, либо изучения древней одежды и украшений, либо деревенской культуры. Обо всем этом он имел весьма слабое представление, тем не менее именно они, в отличие от его серьезных разработок, принимались на ура. Например, свой последний грант он получил играючи, и это случилось так же нелепо, как выбор темы для его получения.

Сам Му Дафу родился, вырос и выучился в городе, поэтому не имел никакого представления не то что о деревенской культуре, но даже о деревне как таковой. Половина его коллег, напротив, являлись выходцами из деревни, но, несмотря на то что они плакались по поводу грантов, никто из них тему деревни не выбирал. Сперва он никак не мог взял в толк почему, но когда вместе с аспирантами пару раз съездил в деревню для сбора материала, то понял, что такие исследования крайне сложны, неудивительно, что коллеги были не против, чтобы эту дыру заткнул он.

После пяти поездок у Му Дафу возникло предположение, что даже хорошо знакомые с деревней коллеги просто-напросто утратили в отношении нее всякое понимание, подобное можно наблюдать между женами и мужьями. До того как он приступил к исследованию фольклора, деревня в воображении Му Дафу рисовалась чем-то вроде идиллической картинки, вышедшей из-под пера писателя Шэнь Цунвэня, – место с прекрасными пейзажами, с простыми и добрыми нравами и обычаями, в котором того и гляди встретится какая-нибудь девчушка типа Цуйцуй из повести «Пограничный городок». Но по мере углубления в изыскания он понимал, что деревня – вовсе не статичная картинка из текста, а постоянно меняющийся живой организм, причем в первую очередь это касается сокращения численности жителей, ведь вся молодежь двинулась на заработки в город. Глядя на заброшенные ветхие строения, на новые бетонные дома с висящими на них замками, на заросшие пылью здания общего пользования, он не мог не сокрушаться по поводу того, как сильно повлияла на деревню миграция населения. Без людей деревня лишилась жизненной силы, напоминая произведение без читателей или продукт без покупателей, когда все цепочки спроса и предложения неосознанно разорвались. Ныне в деревне в основном остались одинокие старики и дети, которые и сами-то толком не могли разобраться в своей культуре. Соответственно, возникал вопрос: смогут ли спасти деревню советы и указания заезжих профессоров, которые всю жизнь провели в городах? И пускай сам Му Дафу в этом тоже сомневался, однако, чтобы закончить работу по гранту, он должен был мало того что высказать собственное мнение, так еще и поверить в его перспективность. Поэтому, ставя точку в последнем предложении, он, как и всегда в такие моменты, испытал душевный подъем.

Издав победный возглас «та-дам», он надеялся, что в кабинет тут же прибежит Жань Дундун и усядется к нему на колени, чтобы разделить с ним радость или прослушать какой-нибудь удачный отрывок. Когда она была в него влюблена, то всегда так поступала, да и после свадьбы такое тоже случалось, но в последние лет пять она про это вообще забыла, поэтому его зов был не более чем попыткой оживить мечты. Как он и предполагал, никто не откликнулся, он взглянул на часы – 20:00, она как раз купала Хуаньюй, поэтому просто была занята и не слышала его. Тогда он сдержал свою радость, решив объявить новость чуть позже. Когда же это сделать? Он решил, что лучшим для этого моментом будет 22:40, она уже закончит принимать душ и будет совершать в спальне свой вечерний уход за кожей. Он рассчитывал, что под ее обещанием «отпраздновать окончание проекта» имелось в виду не что иное, как долгожданное интимное свидание, потому что раньше они отмечали это именно так. Пребывая в предвкушении, Му Дафу сдерживал волнение, но возбуждение он удержать в себе не мог, и оно, подобно зажженной петарде, взорвалось в нем с оглушительным треском, заряжая его организм надлежащей энергией. Пока она не вышла из ванной, он быстро заскочил в другую ванную и, пока принимал душ, пытался вспомнить, когда же они в последний раз доставляли друг другу удовольствие в постели. Вспомнить так и не получилось – это было слишком давно, словно в какой-то прошлой жизни.

В назначенное время он приоткрыл дверь спальни. Сидя на краешке кровати, она наносила на тело крем. Пружинный матрас колыхался в такт ее движениям, словно намеренно дразня его и разогреваясь перед предстоящей работой. Он подумал, что выбрал отличный момент, – а ведь если верно выбрать время, то можно горы своротить. Она его заметила, но виду не подала, ее руки продолжали распределять крем по шее и груди. Он подошел вплотную и произнес:

– Дорогая, я закончил статью.

– Правда? Поздравляю. – Улыбнувшись, она приподняла голову, и, словно услышав сакральную песнь, замерла, оставив руку на левой груди.

Он раскрыл свои объятия. Она встала и, выскользнув из кольца его рук, подошла к туалетному столику.

– Не хочешь отпраздновать?

– Давай завтра, мне надо подготовиться.

– А почему не сегодня?

Его сомкнувшиеся руки, словно обнимая ее, повисли в воздухе. От сожаления он прищелкнул языком, целуя пустое пространство. Она подсознательно закрыла лицо ладонями и произнесла:

– Предлагаю отпраздновать это в другом месте.

– И где же?

– Завтра узнаешь.

– Но сегодня еще столько времени, может, порепетируем? – спросил он и тут же подумал: «Неужели она забронирует для нас номер?»

– Иди и репетируй, – последовал ответ.

Она открыла дверь и жестом попросила его выйти. Он закатил глаза и, продолжая обнимать невидимый шар, вышел вон. И только когда дверь за ним захлопнулась, он опустил руки и резко их встряхнул, словно пытаясь избавиться от гнева.

70

Его ожидание началось с той самой минуты, как она вышла из дома. После завтрака она повезла Хуаньюй в школу, а перед этим обещала, что заедет за ним после обеда. «Интересно, что за место она решила выбрать, – размышлял он. – С большой вероятностью это будет какой-нибудь пятизвездочный отель. Главное, чтобы она не выбрала отель „Ланьху“».

Утром он еще раз подправил статью, в обед вздремнул, а после обеда принялся подбирать в гардеробной одежду. «Господи, чем я занимаюсь?» – промелькнуло у него в голове. Он вытаскивал вещи, прикладывал к себе, надевал и крутился перед зеркалом. Он примерял то одно, то другое, но всякий раз что-то его не устраивало, он был так придирчив, словно отправлялся на первое свидание. В итоге решил пойти в костюме, но без галстука. Этот костюм он купил себе много лет назад для участия в международных конференциях, но надевал его лишь раз. Он не выносил стесненной одежды, чувствовал себя в ней так, словно на плечи ему наклеили пластырь. К тому же костюм сковывал движения в руках – сделай он размах больше положенного, и тот рисковал лопнуть по швам. Однако сейчас он выбрал именно костюм. Отглаживая его, он как следует прошелся утюгом по каждой морщиночке и неровности.

В 16:10 он облачился в костюм и принялся мерить шагами гостиную, чтобы, во-первых, немного привыкнуть к новому образу, а во-вторых, облегчить тревогу ожидания. Он обнаружил, что уже разучился общаться с Жань Дундун, теперь каждую фразу, каждое действие, каждую просьбу он не мог выразить так же просто, как раньше, теперь ему требовалось сто раз подумать, даже интонация у него изменилась, отчего ему было не по себе.

В 17:00 он получил сообщение на телефон: «Буду через пять минут». Он быстро спустился вниз, поджидая ее у входа в подъезд. Она подъехала, он сел рядом с водительским креслом и заметил, что она тоже в костюме: кто бы мог подумать, что их мысли совпадут? Но где же она переоделась? Ему казалось, что из дома она выходила в плаще. Он знал, что одежда у нее могла быть еще в двух местах: на работе и в квартире, что располагалась в микрорайоне Хэтан. Значит, она просто решила отвезти его на другую квартиру – тоже неплохо, пусть не так романтично, как в элитном отеле, но зато в непринужденной обстановке. Спустя полчаса они подъехали к пятнадцатому дому в микрорайоне Хэтан, припарковались и в приподнятом настроении вошли в лифт. Никого другого в лифте не оказалось, поэтому он нетерпеливо к ней потянулся и похлопал по ягодицам. Шлепнув его по руке, она произнесла:

– Ты не знаешь, что здесь камера?

– Я же не к чужим пристаю, так что мне все равно.

На одиннадцатом этаже лифт, звякнув, остановился, и они вышли. Он снова похлопал ее по ягодицам, на этот раз она его не отстранила, вроде как давая молчаливое согласие. И только в тот момент, когда она вытащила ключ и открыла дверь, он понял, насколько неверно все истолковал. Как оказалось, под словом «праздновать» она подразумевала совершенно другое.

Наполнявший квартиру гомон мощным потоком вырвался наружу, едва не сбив его с ног. Расплываясь в улыбках, из гостиной на них взирали Хуаньюй, а также его и ее родители. Стол ломился от блюд, перед каждым стояли фужеры. Он сразу понял, что главное блюдо приготовила Жань Дундун, закуски принесли его мать и теща, за водку отвечал тесть, а за красное вино – его отец. Му Дафу поймал себя на мысли, что у них уже давно не было подобных застолий, поэтому необходимость такого праздника действительно назрела, и в душе его это очень тронуло. Причем его тронула не столько жена, сколько все собравшиеся, чье присутствие окутало его теплым облаком. Они оберегали его, словно защищающий планету слой атмосферы.

Он хотел было произнести приветственный тост, но Жань Дундун его опередила. Подняв бокал с красным вином, она объявила, что сегодня все они собрались, чтобы поздравить Дафу с окончанием работы над грантом. Все принялись издавать приветственные возгласы, звон бокалов и слова поздравления слились, он чувствовал себя так, словно получил почетное звание «Заслуженного профессора Китая». Ему вдруг захотелось как следует напиться, поэтому он то и дело поднимал рюмку, чествуя присутствующих. Очень скоро он захмелел, постепенно все звуки слились для него в киселеобразную массу. В какой-то момент Жань Дундун предложила сделать совместное фото, все ее поддержали и принялись выстраиваться, Му Дафу был в таком состоянии, что самостоятельно встать уже не мог. Кто-то подхватил его под левую руку, кто-то схватил за правую, его водрузили в самый центр, все остальные выстроились по обе стороны от него. Потом возник вопрос, кто же будет фотографировать. Жань Дундун взяла инициативу на себя, но его отец запротестовал: «Тебе обязательно надо быть на фото, давай лучше я». Тогда запротестовал тесть: «Вам тоже надо быть на фото, я – репортер, давайте я». Все принялись спорить и уступать друг другу, словно это был вопрос невесть какой важности. Наконец Жань Дундун выкрикнула: «Тишина!» В гостиной тут же стало тихо. «Будем снимать по очереди, тогда на фотографиях окажутся все». С этими словами она сделала первое фото, за ней подключились другие. В их число не попали только Му Дафу и Хуаньюй – первый оказался недееспособен, а вторая нормально фотографировать еще не научилась.

Очнулся Му Дафу только на следующий день в девять утра. Он заметил, что лежит на большой кровати в спальне, причем по центру. «Разве это не половина Жань Дундун, почему я ее занял?» Однако, взглянув на шторы, он тут же сообразил, что находится в квартире, что находится в микрорайоне Хэтан.

Он поднялся и прошелся по комнатам: столовая и гостиная были чисто прибраны, на кухне аккуратными рядками выстроилась вымытая посуда. Вчера, прежде чем уйти, Жань Дундун навела здесь полный порядок.

Кроме Жань Дундун, никто и представления не имел, почему вчера он решил напиться. В тот самый момент, как он переступил порог этой квартиры, он понял, что их брак достиг конечного пункта. Раньше она приглашала всех родственников на квартиру, которая находилась в кампусе Сицзянского университета, – та была просторнее и удобнее. Но почему вчера она позвала всех именно сюда? По ее замыслу – чтобы ему было легче освоиться на новом месте, родственникам надлежало создать здесь особую теплую атмосферу, поэтому в ее поздравлении таился двойной смысл: во-первых, она поздравляла его с завершением гранта, а во-вторых – с переездом на новое место. Он уловил то, чего не уловили другие, она же поняла, что он истолковал все правильно, поэтому совершенно не препятствовала его желанию напиться.

Согласно их соглашению, развестись официально они решили только после того, как она раскроет дело, этот пункт она прописала в договоре сама. На тот момент она была полна уверенности, что дело будет раскрыто в ближайшее время и уж никак не ожидала, что оно будет только усложняться: до сих пор она понятия не имела, где искать преступника. Учитывая ситуацию, Му Дафу мог измотать ее до полного изнеможения, однако ему совсем не хотелось уподобляться Каренину. В свое время, читая роман Толстого «Анна Каренина», он сильно переживал по поводу того, что Каренин намеренно отказывал Анне в разводе, и уж никак не подозревал, что и сам столкнется с подобной проблемой.

Пиликнул телефон, он глянул на экран – от нее пришло фото со вчерашнего вечера. Он смутно помнил, что было сделано несколько фотографий, но она выслала ему именно ту, которую сделала сама. Там не было ее, а это означало, что она сознательно выходит из игры и больше не желает появляться на совместных семейных снимках. Он набрал ее номер и спросил, где она. Она ответила, что ждет внизу. Он спустился и увидел, что она приехала на его машине.

– Почему ты приехала на моей машине? – спросил он.

– Не могу гарантировать, что не потеряю над собой контроль. В ответственные моменты лучше, чтобы управление в свои руки брал мужчина.

С этими словами она вышла и пересела на кресло рядом с водительским. Он сел за руль.

– Не хочешь еще раз все обдумать?

– Я уже обдумала на сто рядов.

– Некоторые браки заключаются ради совместной жизни, а некоторые – чтобы являть собой образец. Раньше мне казалось, что важнее просто «жить», но теперь я считаю, что важнее служить «образцом». Если брак не сможем сохранить даже мы, то вера в него рухнет.

– Но брак без любви позорен.

– К сожалению, в этом мире не существует «любви после свадьбы», о которой ты так мечтаешь.

– А я верю, что существует, причем верю с той же силой убежденности, с какой ты в это не веришь.

Они прибыли в загс Сицзянского района. Ожидая своей очереди, они молчали, как будто уже сказали друг другу все, что могли, как будто тот, кто заговорит первым, может потерять лицо. Когда их вызвали, они поднялись и прошли в кабинет. Хотя в их головах и проносились счастливые воспоминания о том, как одиннадцать лет назад на этом же самом месте они заключали свой брак, они быстро отгоняли эту картину, что требовало больших волевых усилий – стоило хоть чуточку расслабиться, как прошлое тотчас затягивало. Они словно соревновались в нырянии под воду, чтобы увидеть, кто из них двоих способен как можно дольше ни о чем не думать. При этом каждый старался выглядеть более безразличным и более бессердечным, чем другой. Она полагала, что если любовь потеряна, то мягкосердечие неуместно – чем больше проявишь мягкости, тем сильнее будешь ранен; он, в свою очередь, считал, что чем более ты уязвим, тем сильнее следует притворяться.

Выйдя в коридор, она сказала:

– Если ты вдруг домой, подбрось меня по пути.

«Нашего брака больше нет, о каком доме может идти речь?» – подумал он, но вслух ничего не сказал. На него вдруг разом нахлынуло столько переживаний, что на глаза то и дело стали наворачиваться слезы. Ему показалось, будто одиннадцать лет он потратил впустую, во всех подробностях перед ним возникали сценки их прошлой жизни, но он держался стойко. По пути к стоянке он едва не растерял всю свою гордость, а стоило ему сесть в машину, как по нему, словно сговорившись, ударили одиночество, брошенность и обида, все чувства разом, и тогда он упал на руль и разразился рыданиями. Но пребывать в таком состоянии он долго не мог. Спустя три минуты он взял себя в руки, выехал со стоянки и подрулил к ней. Она привычно распахнула переднюю дверцу, но, когда уже занесла ногу, чтобы сесть в машину, то вдруг захлопнула дверцу и, словно обжегшись, потрясла рукой. Она медлила и даже отвернулась, высматривая, нет ли поблизости такси. Он посигналил. Тогда она открыла заднюю дверцу и словно чужая заняла место сзади. Лицо ее не выражало никаких эмоций – ни радости, ни печали, ни высокомерия, ни заискивания, будто только что она завершила самое обыденное дело. Однако, когда они проехали километра два, ее вдруг прорвало:

– Почему ты не возразил?

– Против чего?

– Против развода.

– А разве не ты на нем настаивала? – Он весь кипел от гнева.

– На самом деле я до последнего надеялась, что ты возразишь, надеялась с того самого момента, как только предложила тебе развестись. Надеялась, что ты не будешь подписывать никакое соглашение, но ты его не только подписал, но еще и сделал это одним махом, да еще с таким самодовольством, будто наконец-то освободился от балласта. Другие в такие моменты или плачут, или устраивают скандал, или вешаются, а ты – нет, словно боялся, что я передумаю и тогда снова придется дожидаться благоприятного момента. Ты всегда и везде ведешь себя как бунтарь, но, когда дело дошло до развода, ты вдруг не стал бунтовать. Тебе совершенно наплевать на наш брак. Хотя ты постоянно твердил, что разводиться не хочешь, подсознательно ты решил отпустить ситуацию и пустить дело на самотек, ведь в таком случае можно было не только благополучно развестись, но еще и снять с себя моральную ответственность, притвориться, что тебе больно расставаться, а втайне порадоваться, что можно переметнуться к любовнице. Браво, Му Дафу, оказывается, все это время ты просто меня разыгрывал.

Он со злостью ударил по тормозам. Тут же раздался хлопок – им в зад въехала машина, от удара их резко выбросило вперед.

Глава 9

Мучительная любовь

71

Несмотря на раннюю весну, большинство деревьев в кампусе продолжали оставаться зелеными еще с прошлого года; те же, что не были зелеными, подернулись желтизной, кое-где отдавая бурыми оттенками, это касалось особо чувствительных растений или обвивающих деревья лиан. Листья, которые не успели опасть зимой, усиленно осыпались сейчас, на веточках уже спешили проклюнуться свежие почки, на каждой ветке одновременно проявлялась и жизнь, и смерть.

Вслед за оживающей природой Жань Дундун тоже воспряла духом и решила подыскать себе место для восстановления сил. И тут ей вспомнилась деревня Айли. Она долго не могла понять, почему вдруг подумала именно об этом месте. Из-за красивых пейзажей? Разумеется, было бы здорово взять и все списать на красивый пейзаж, от этого сразу улучшалось настроение, по крайней мере, уходило напряжение. Но хотя она продолжала себе внушать, что так оно и было, – ведь несмотря на всю свою несуразность этот ответ всплыл первым – такое объяснение меркло под натиском другого ответа. Перестав сопротивляться, она дала волю своим мыслям и прислушалась к этому другому ответу, который нашептывал, что она хочет поехать в Айли, чтобы понаблюдать за Лю Цином и Бу Чжилань, – ведь эти двое могли дать какую-никакую зацепку для раскрытия дела.

Перед отъездом она снова пересмотрела все записи допроса Лю Цина и обратила внимание на то, что, отвечая на вопросы, он всегда приподнимал брови, словно выражая какое-то презрение или отвращение. Частое поднятие бровей вкупе с непроницаемым выражением лица укрепили Жань Дундун в мысли о том, что он врет. Она всегда считала, что он врет, но, к сожалению, никаких доказательств предъявить не могла.

Хотя по календарю уже наступила весна, в высокогорной деревушке Айли погода скорее напоминала зимнюю – никаких листьев на деревьях еще не появилось, бурые травяные склоны кое-где покрывал иней, на речушке там и сям виднелись льдины, но небо радовало синевой, а вода – прозрачностью.

Вся живность, которую выращивали Лю Цин и Бу Чжилань, находилась в закрытых загонах, получая трехразовое питание прямо там. Для овощей были построены теплицы, вся овощная и мясная продукция, как и раньше, продавалась онлайн. Они построили в уездном городке мини-скотобойню и цех по переработке сырья, там трудилось больше десяти нанятых ими местных фермеров.

Как-то раз после обеда, когда Лю Цин кормил в хлеву коров, он вдруг услышал шум подъезжающей машины. Этот шум не принадлежал ни пикапу Бу Чжилань, ни джипу деревенского старосты, ни тем более отечественному «седану» соседа А Шу. Тогда Лю Цин выскочил на улицу и увидел, что аккурат напротив, у ворот дома старосты, стоит незнакомый внедорожник. Пару лет назад деревенский староста открыл у себя гостевой дом, в котором летом и осенью проживали небольшие группы туристов, но ни зимой, ни ранней весной никаких туристов обычно не наблюдалось. Когда дверца машины открылась, Лю Цин увидел Жань Дундун. Староста уже помогал ей доставать из багажника вещи. Жань Дундун помахала водителю рукой, внедорожник уехал, а она вместе с хозяином прошла в дом. Зачем это она заявилась в такое холодное время?

Поначалу все сочли, что она остановилась в деревне проездом. Тем же вечером, когда долину озарило зарево заката, она, облачившись в синий пуховик и оранжевый шарф, обошла речушку, с улыбкой приветствуя всех местных, и даже заглянула на чай к Лю Цину и Бу Чжилань.

Через пару дней местные пришли к выводу, что она приехала в отпуск, потому что каждое утро в девять часов, когда на крышу падали лучи солнца, она заваривала чай и усаживалась с книжкой на балконе третьего этажа с видом на речку.

Она уже в третий раз принималась за чтение романа Трумена Капоте «Хладнокровное убийство». Первый раз она читала его по рекомендации Му Дафу, когда они только-только познакомились. Второй раз – неделю спустя после открытия дела «Большая яма», надеясь вдохновиться идеями для раскрытия преступления. Сейчас же, перечитывая его в далекой деревне и по-прежнему сочувствуя четырем убитым членам семьи Клаттер, Жань Дундун размышляла о том, что убийцы отважились совершить зверское преступление ради всего лишь сорока с лишним долларов. Сорок с лишним долларов даже в американской деревне пятидесятых годов прошлого века не считались большими деньгами. А вот десять тысяч юаней могли бы оказаться привлекательной суммой для современной китайской деревни. Тот старый дом, который год назад прикупила Бу Чжилань, обошелся ей как раз в десять тысяч, другими словами, за такие деньги в далекой деревне реально купить целый дом. Из ста тысяч юаней, которые Лю Цин получил из рук У Вэньчао, местонахождение десяти тысяч оставалось неизвестным, и хотя Лю Цин сказал, что вернул эти деньги Ся Бинцин, Жань Дундун в это не верила.

Прошло еще два дня, и деревенские стали думать, что Жань Дундун приехала в качестве помощника-волонтера: каждый день она присоединялась к остальным, выполняя самую разную работу – то вместе с семейством старосты таскала со склона сено, то вместе с Лю Цином и Бу Чжилань кормила скот, то вместе с семейством А Шу собирала овощи в теплице, то помогала семье Агуана напилить дрова.

И лишь постепенно местные просекли, что ошибались во всех своих предположениях. Неизвестно, кто именно им рассказал, что она из полиции, но, когда она вместе с Агуаном заготавливала дрова, тот спросил ее об этом напрямую, и она подтвердила.

Тогда деревенские принялись гадать, зачем она к ним приехала. Не иначе как найти преступника, расследовать какое-то дело или даже кого-то арестовать. Но кто же преступник? Первым делом их подозрения пали на Лю Цина и Бу Чжилань, ведь те переехали недавно, никто о них толком ничего не знал, к тому же два месяца назад их уже забирали в городской участок и обратно они вернулись лишь десять дней спустя. Доводы людей становились все более серьезными, кто-то даже бил себя в грудь, уверяя, что Жань Дундун приехала именно за этой парочкой, иначе она бы не поселилась прямо напротив, а кто-то говорил, что Жань Дундун следит за Лю Цином и Бу Чжилань в бинокль.

Все эти пересуды подняли много шума, поэтому в один из вечеров деревенский староста прямо спросил Жань Дундун:

– Вы приехали, чтобы следить за Лю Цином?

Она оставила его вопрос без ответа.

Тогда староста сказал:

– Из-за всех этих слухов народ пребывает в тревоге. Если вы приехали, чтобы поймать негодяя, то об этом нужно без утайки рассказать мне, в конце концов, я тут какой-никакой, а руководитель. Если что-то стряслось, я должен быть в курсе.

Она по-прежнему молчала. Старосту от ее молчания прошиб холодный пот, и тогда он заподозрил, что ее подослала к нему комиссия по проверке дисциплины. Однако, чтобы избавиться от этих страшных мыслей, староста предпочел вслед за остальными говорить, что Жань Дундун явилась за преступниками.

Отношение местных жителей к Лю Цину и Бу Чжилань удивительным образом изменилось: сперва они их просто избегали и, завидев издали, старались обойти кружным путем; потом стали держаться на почтительном расстоянии, перестали здороваться и ходить в гости; спустя еще какое-то время деревенским показалось, что просто избегать их недостаточно, поэтому, завидев их, они разворачивались и сломя голову убегали, тот же Агуан несколько раз даже терял по дороге башмаки. Никто не заставлял деревенских вести себя таким образом, равно как никто не говорил, что Жань Дундун явилась именно за Лю Цином и Бу Чжилань, тем не менее в своем отношении к ним деревенские проявляли удивительное единодушие, будто получили тайные инструкции и, не сговариваясь, действовали как один человек.

Жань Дундун не предполагала, что ситуация повернется подобным образом. «Может, это и есть то самое „коллективное бессознательное“, о котором говорил швейцарский психиатр Карл Юнг? – размышляла она. – Это не только передаваемый из поколения в поколение глубинный психический опыт общечеловеческого бытия, но еще и отголосок первобытного сознания. Может быть, это та самая традиционная деревенская этика, при которой наказывается зло и утверждается добро, даже если зло и добро пока не определены? Неужели деревенское „коллективное бессознательное“ тоже обладает интуицией? Может ли оно почуять опасность заранее? Местные жители дистанцировались от Лю Цина и Бу Чжилань, и хотя те как обычно приносили им гостинцы, все это добро возвращалось назад – корзины тащили обратно к их дому и вешали на бамбуковые шесты, словно извещая о разрыве отношений».

Изоляция превратилась в наказание, и первой на это отреагировала Бу Чжилань. Как-то ночью она, ворочаясь с боку на бок, наконец спросила Лю Цина:

– Что здесь делает Жань Дундун?

– Не знаю, – ответил тот, – может, приехала в отпуск?

– Ты и правда ничего не догоняешь или притворяешься? К чему ей, следователю, проводить отпуск в такой глухомани, да еще и не в сезон? И потом, почему она проводит отпуск одна? Ты бы мог отправиться отдыхать без меня? Староста мне сказал, что у нее и правда есть бинокль. В этой деревне, кроме кустов да деревьев, ничего нет, так что она собралась тут высматривать? Неужто приехала наблюдать за зверями? Вроде она не зоолог. Ты должен быть осторожнее, без причины она никуда не сунется, для всего должна быть причина.

– Откуда у тебя столько фантазии? Спи давай.

– Она тут уже полмесяца, и за это время приходила к нам двенадцать раз, она у нас гостит чуть ли не каждый день, еще и по хозяйству помогает. В любом случае ее общение с нами бьет все рекорды. Ты не думал почему?

– Может, просто потому, что она нас знает?

– Деревенского старосту она тоже знает, но помогала ему лишь пять раз. Она прекрасно общается с Агуаном, но помогала ему всего четыре раза. А Шу, который обучал ее местным песням, она и вовсе помогала лишь дважды, просто смешно. Зато нам она помогала аж восемь раз. Вряд ли она делала это из любви к нашим животным, пусть даже и придумывала им красивые имена. Все эти трюки она проделывает для отвода глаз, ее истинная цель – втереться к нам в доверие. Пока местные отказываются от наших подношений, она все наши гостинцы любезно принимает. И вообще, будучи такой принципиальной, она могла бы нам и заплатить, но она этого не делает, даже не заговаривает о деньгах. К чему бы это?

– Так ведь предполагается, что гостинцы и даются в подарок, к тому же мы ей тоже ничего не платим за помощь по хозяйству.

– Наивный. Знаешь, почему она продолжает с нами общаться, когда все от нас отвернулись? Потому что боится, кося траву, спугнуть змею. Ты ведь столько травы перекосил и змей наверняка видел, неужели ли не знаешь, что означает эта поговорка…

Речь Бу Чжилань, подкрепленная доводами и доказательствами, лилась непрерывным потоком. Лю Цин отвернулся на другой бок и заснул. Он ничуть не притворялся и действительно сразу же ухнул в сон, потому как, заготовив за день целый грузовик фуража, остался совсем без сил. Бу Чжилань тоже очень устала, но мозг ее работал активно как никогда. «Может, Лю Цин что-то от меня скрывает? – думала она. – Может, зря я беспрекословно верю ему? Не обернется ли мое потворство укрывательством? А вдруг то, что говорят деревенские, – вовсе не сплетни? Ведь дыма без огня не бывает». Пока она бесконечно себя накручивала, на кровати с возгласом «Кто змея? Кто змея?» вдруг подскочил Лю Цин.

– Что с тобой? – перепугалась Бу Чжилань.

– Ничего, ничего, просто приснился кошмар.

Жань Дундун не спала, она читала в постели, когда вдруг ей пришло фото от Му Дафу. На фотографии она увидела кусок белой разрушенной стены, на которой черной тушью было выведено несколько стихотворных строк: «В родных краях, как в огромном гнезде, установился полный покой. // Весной из него разлетелись все птахи. // Покрытые шрамами, они вновь воротились к зиме – У Чжэньмоу».

«Где ты это нашел?» – спросила она в ответном сообщении. «В деревне Саньбацунь уезда Лочэн. Приехал сюда со студентами, решив доработать статью».

«Исследуя деревенскую культуру, хорошо бы исследовать ее коллективное бессознательное», – написала она.

«Чтобы раскрыть преступление, очень советую прочесть это стихотворение», – ответил он.

Она тут же нашла его в поисковике и принялась читать. Стихотворение называлось «Родные края». Когда она дочитала его до конца, у нее разом все прояснилось в голове, особое впечатление на нее произвела строка: «Кто-то вернулся с одной рукой – другая рука не вернулась». Жань Дундун тут же вспомнила Ся Бинцин, которой кто-то отрубил кисть.

72

До того как отправиться в уезд Лочэн, Му Дафу встретился с Бай Чжэнь. На свидание его пригласила сама Бай Чжэнь, она завершила редактировать роман, и теперь ей хотелось поделиться своими впечатлениями. Она выбрала время – 15:00, а он место – книжный бар «Парчовый сад». Они соблюли все церемонии, даже платили каждый сам за себя, при этом один определил место встречи, а другой – время. Му Дафу специально выбрал этот бар: именно здесь тринадцать лет назад проходило их первое свидание с Жань Дундун, причем именно за этим самым столиком у окна. Можно сказать, что ничего вокруг и не изменилось, кроме того, что теперь напротив него сидела другая женщина. За все тринадцать лет он не приглашал в этот бар, и тем более за этот столик, никого, он хранил это место исключительно для Жань Дундун, это был их тайный любовный уголок. Но сегодня он пошел против собственных же правил, ему захотелось проверить, может ли он впустить в свое личное пространство другую женщину? Например, Бай Чжэнь?

В основу только что законченного романа Бай Чжэнь положила факты своей личной жизни и теперь взволнованно пересказывала его содержание. От переполнявших ее эмоций она вся раскраснелась, словно речь шла о каком-нибудь мировом бестселлере. Му Дафу изо всех сил пытался сосредоточиться на ее рассказе, но окружающая обстановка сбивала настрой – перед ним то и дело мелькали сцены первого свидания с Жань Дундун. Ему даже показалось, что он пришел сюда не ради общения с Бай Чжэнь, а ради ностальгии, и заодно устроил себе свидание – лишь для того, чтобы не утонуть в пучине грусти. Он надеялся, что Бай Чжэнь заполнит образовавшуюся в его сердце пустоту. Так что он всего лишь использовал ее для решения своих проблем.

Подумав об этом, он тотчас поспешил отругать себя за эгоизм, ему стало стыдно, что он пригласил Бай Чжэнь именно сюда. Желая хоть как-то загладить вину, он изо всех сил старался изображать из себя внимательного слушателя. Бай Чжэнь сообщила, что уже окончательно определилась с названием книги – «Мнительные люди». Для главного героя она выбрала имя Аньму, которое было производным от имени ее бывшего мужа Аньгэ, героиню она назвала Дунчжэнь, объединив в этом имени свое имя и имя Жань Дундун, а любовницу, разрушившую брак, она назвала У Ямэн, что по звучанию совпадало с именем новой супруги Хун Аньгэ, но записывалось другими иероглифами. Му Дафу такая подборка имен не понравилась – по его словам, опуская возвышенный духовный труд до уровня низменных чувств, она тем самым порочила литературу.

– Все это чушь, – ответила она, – я не преследую благородных целей и использую творчество именно для того, что выплескивать недовольство и обиды. Если бы не эти имена, у меня бы и мотивации не было писать подобный роман. Когда я его закончила, у меня возникла мысль поменять имена героев, но поскольку за несколько месяцев я успела с ними сродниться, то под другими именами я бы их уже не узнала.

– Тогда поменяй хотя бы имя героини Дунчжэнь, – произнес Му Дафу, которому не нравилось, что она приплела сюда Жань Дундун да еще и устроила своей героине интрижку с неким ученым Мо Даху.

«Разве в имени Мо Даху не скрывается намека на мое имя?» – подумал он, но говорить об этом вслух не стал, понимая, что изъятие этой сюжетной линии могло обрушить всю структуру романа, что стало бы настоящим ядерным ударом для психики Бай Чжэнь. К тому же Мо Даху в книге служил для нее настоящей душевной опорой. Она частенько говаривала, что написание романа действует на нее как успокоительное, выражаясь конкретнее, ее успокаивали герои, которых она создавала.

– Почему тебя так беспокоят имена моих персонажей? Вот уже не думала, что профессор литературы захочет поменять то, что представляет собою не более чем вымысел, – раздраженно произнесла Бай Чжэнь. – К тому же твоя жена не какая-нибудь императрица, чтобы на ее имя наложили запрет. Почему бы мне его не использовать? Если говорить хоть о какой-то писательской власти, то я вольна выбирать те имена, какие захочу.

В этом она была права, тогда Му Дафу прицепился к другому:

– У романа плохая концовка, нехорошо, что Дунчжэнь вдруг задумала убить Аньму и У Ямэн, это слишком жестоко и кровожадно.

– Это тоже в моей власти, без этого я не утолю ненависть.

– Тебя только и волнует, что твоя власть, а о чувствах читателей ты не думала? Знаешь, почему ты не входишь в число топовых авторов? Потому что ты слишком своенравна. Хороший писатель – не тот, кто пишет обо всем, что вздумается, а тот, кто понимает, о чем писать не стоит, – выпалил он, словно романное убийство замышляли против него самого.

– Тогда подскажи: как лучше закончить роман? – спросила она.

– Разве мы с тобой это не обсуждали? Пусть герои помирятся и Дунчжэнь вернется к Аньму.

– А как же У Ямэн? Она уже вышла замуж за Аньму, куда мне девать ее?

– Пусть влюбится в другого, в кого-нибудь более достойного, чем Аньму. В таком случае и она не будет страдать, и Аньму понесет наказание.

– Где бы найти столько достойных мужчин? Это же не листья, что валяются под ногами, – криво усмехнулась она. – Все эти годы я считала себя заурядной, а тебя – необыкновенным, но сегодня мне почему-то показалось, что ты даже зауряднее, чем я. Это жизнь довела тебя до такого плачевного состояния или Жань Дундун? Если я напишу концовку, следуя твоему совету, то мой роман можно будет выбросить на помойку. Му Дафу, куда девался твой милый бунтарский дух? Куда девалась твоя дерзость? Куда, черт возьми, все это подевалось?

Он стыдливо опустил голову, понимая, что и впрямь стал заурядным, ни дать ни взять – острый камешек, который, попав в реку жизни, постепенно обточил все углы и незаметно для себя превратился в гладкую, скользкую гальку. Тем не менее признавать себя побежденным он не собирался, ему не хотелось сдаваться перед Бай Чжэнь, поэтому он произнес:

– Ты не знаешь о той харизме, которая присуща заурядности. Это лишь с виду кажется, что заурядность тебя портит, но на самом деле она тебя защищает. Из-за нее тебе может быть стыдно, но именно она дарит тебе внутренний комфорт и чувство безопасности. Пока ты стараешься от нее избавиться, она незаметно охраняет тебя, в моменты твоих падений подхватывает тебя на руки, в моменты взлетов выгодно оттеняет твои достоинства. Это наш ген, от которого невозможно убежать, это наше неосознанное «коллективное бессознательное». Я столько лет выпендривался, но только сейчас до меня дошло, что настоящим героем является лишь тот, кто готов быть заурядным, а настоящая романтика присутствует лишь там, где люди ведут самую что ни есть заурядную жизнь.

Произнеся все это, он с облегчением вздохнул, словно сбросил с себя тяжкий груз или же снял опостылевшую маску. Как же он устал выделываться перед ней все эти годы!..

Бай Чжэнь немного удивилась, но его слова показалось ей вполне разумными. «А как еще должен вести себя эксперт? – размышляла она. – Именно так. Если даже ему приходится черное выдавать за белое, делает он это весьма логично». Но, уподобившись мнительным персонажам своего романа, она заподозрила, что все, о чем он говорит, все-таки шло не от чистого сердца. «Скорее всего, сама по себе концовка романа его не волнует, – размышляла Бай Чжэнь. – Предлагая свой вариант, он намекает на то, чтобы я вернулась к Хун Аньгэ; его настоящая цель – избавиться от меня».

После обеда Бай Чжэнь пригласила его к себе, он не отказался, что ее несколько удивило. В машине они ни о чем не разговаривали, словно боясь вспугнуть задуманное. Добравшись до места назначения, он высадил Бай Чжэнь, а сам стал искать парковку. Затем поднялся на нужный этаж и зашел в квартиру. Бай Чжэнь принимала душ, шум воды его немного напряг. Вскорости Бай Чжэнь закончила мыться, голышом вышла из ванны и скользнула под одеяло. Все это выглядело настолько естественно и пристойно, словно они уже долгое время жили вместе. Настал его черед идти в душ. Облокотившись на подушку, Бай Чжэнь красноречиво посмотрела на него, поторапливая взглядом.

Ему вдруг стало не по себе, он почувствовал стыд. Причем стыд этот происходил не из-за возможной физической близости, а из-за того, что он вынужден был разгуливать перед нею в чем мать родила. Кроме Жань Дундун, он никогда ни перед кем не расхаживал голым. Ситуацию усугубляло еще и то, что глаза Бай Чжэнь уподобились уставившимся на него фотокамерам. Он хотел было попросить, чтобы она отвернулась, но испугался, что тем самым покажет себя не таким опытным в подобных делах, как она.

Между тем писательское любопытство не позволяло Бай Чжэнь даже моргнуть, словно она заранее наслаждалась предстоящей трапезой. Он весь съежился и присел на кровать… Причиной тому был скорее даже не стыд, но стыд представлялся более-менее правдоподобным предлогом отказаться от затеи.

– Чего ты ждешь? – настороженно спросила Бай Чжэнь.

– Не хочу тебе навредить, – ответил он, пряча взгляд.

– Что значит – не хочешь мне навредить? – Она инстинктивно натянула одеяло до подбородка.

– Я не смогу жениться на тебе.

– А я что, прошусь замуж?

– Брать на себя какую бы то ни было ответственность я тоже не могу.

– А я об этом прошу?

– Когда зарождаются отношения, то ответственность образуется сама собой. Но к тому времени ни ты, ни я уже не будем прежними, боюсь, что нам не удастся сохранить даже дружбу.

– Раз ты все предусмотрел заранее, то зачем пришел?

– Прости, я хотел переступить красную линию, но вдруг понял, что не смогу. Я не только не понял тебя, но еще и не понял самого себя.

– Вон! – Никогда прежде она так не злилась и не чувствовала такого разочарования.

Словно услышав приказ свыше и получив освобождение, Му Дафу быстро поднялся и покинул квартиру, боясь, как бы никто из них не передумал. Сев в машину, он сам себя спросил: «Чего я все-таки боюсь?» и тут же ответил: «Я боюсь навредить Бай Чжэнь и при этом ранить Жань Дундун, ведь пока я храню ей верность, я сохраняю ее идеал».

73

Всего за неделю Бу Чжилань потеряла пять килограммов. Она мучилась бессонницей, то и дело ее бросало в пот, заслышав чьи-нибудь шаги или лай собак, она тут же впадала в панику; иногда ее до ужаса пугал даже порыв сильного ветра.

– Я не понимаю – чего ты боишься? – вопрошал Лю Цин.

– Боюсь тебя потерять, – отвечала она.

Когда она произносила эти слова, то вспоминала про другие свои отношения. Два года назад, когда могло показаться, что она приехала в деревню исключительно для того, чтобы торговать сельхозпродукцией, на самом деле она убегала от прошлого, мечтая в этой глуши залечить свои раны. Постепенно она вылечилась от одиночества, а заодно и от чувства глубокой вины перед Лю Цином. Когда-то она выплескивала на Лю Цина тонны любви, но на самом деле все это она делала напоказ другому. Хотя Лю Цина она тоже любила, другого человека она любила больше, она любила его через любовь к Лю Цину, пока тот пребывал в полном неведении. Позже, наслаждаясь отношениями с тем человеком, она притворялась, будто забыла Лю Цина: сперва не вспоминала его минутами, потом – часами, а потом уже днями-неделями-месяцами-годами. Время забвения становилось все длиннее, и наконец все свои воспоминания о нем она взяла под контроль. Но стоило тому человеку ее бросить, как в ее сердце тут же воскрес Лю Цин, ее захлестнуло волной его доброты и ее вины. Вина пробудила ее глубоко сокрытую любовь, поэтому год назад она разыскала Лю Цина в соцсетях, чтобы воздать ему должное за все причиненные страдания, а заодно скрасить свое одиночество. Она не думала, что Лю Цин возьмет и разом забудет все обиды, и уж никак не ожидала, что он к ней приедет. Вечером первого июня, когда он появился на выходе из вокзала Куньмина, ее глаза наполнились слезами благодарности. Тогда же она поклялась, что будет дорожить им всю оставшуюся жизнь. Но чем больше она им дорожила, тем больше боялась его потерять. Пережив три значимых момента в своей жизни, когда сначала она бросила человека, потом бросили ее и наконец, когда ее обуяла мучительная любовь, она превратилась в сверхчувствительную натуру.

Глядя на то, как худеет, потеет и мучается от бессонницы Бу Чжилань, Лю Цин так волновался, что готов был биться втихаря о стенку. Наконец он насильно отвез ее в уездную больницу. Врач никакого диагноза поставить не смог. «Что вас все-таки беспокоит?» – спросил он. «Сама не знаю, – ответила Бу Чжилань, – может, общая усталость, может, реакция на холода, может, гастрит, может, нарушение цикла, а может, я забеременела…» – Она то и дело повторяла слово «может», но при этом так и не назвала истинную причину своего плохого самочувствия. Лю Цин понимал, что именно ее беспокоит, поэтому снял для нее номер в гостинице и предложил до тех пор, пока из деревни не уедет Жань Дундун, пожить там. Она согласно кивнула. Лю Цин вернулся в деревню один, но уже наутро следующего дня в дом тихонько постучали. Открыв дверь, на пороге он увидел Бу Чжилань.

– Я думала, что в гостинице мне будет спокойнее, но все это время у меня из головы не выходила наша ферма, я даже секунды не поспала, – призналась она.

Ему было очень жаль Бу Чжилань, вместе с тем ему не нравилось то давление, которое она нагнетает, и у него возникла мысль о побеге.

– А что, если я уеду? Тебе станет легче?

– Вопрос не в отъезде, а в том, являемся ли мы преступниками. Если бы я тебя не любила, мне было бы все равно, совершал ты что-то или нет, но поскольку теперь я сделалась частью тебя, то любая твоя вина становится моей и наоборот, ведь мы стали одним целым.

– Почему ты решила, что я в чем-то виноват?

– Не знаю, но, когда я вижу Жань Дундун, меня вдруг охватывает ужасное беспокойство. Мне даже начинает казаться, что это я убила Ся Бинцин, хотя я ее в глаза не видела. Как такое может быть?

Она вдруг расплакалась, да так горько, словно ее кто-то обидел. Он изо всех сил прижал ее к себе, и тогда, трясясь от страха, она пробормотала:

– Это я во всем виновата…

«Вот тебе на, – подумал Лю Цин, – я смог вынести все допросы, но не в состоянии вынести ее слез».

После обеда Лю Цин тщательно оделся и, прихватив с собой небольшую дорожную сумку, прошел во двор к деревенскому старосте. Со словами «я хочу сделать признание» он постучал в дверь к Жань Дундун. Прошла какая-то секунда – и на пороге объявилась Жань Дундун.

Лю Цин произнес:

– Когда ко мне для оформления бумаг приходила Ся Бинцин, в здании, где я работал, ремонтировали фасад – на нем частично обвалилась плитка, поэтому рабочие сперва убрали плитку, а потом приступили к покраске…

«Интересно, – подумала Жань Дундун, – куда делось его заикание? Почему он совсем не заикается? И даже не волнуется, будто у нас тут праздный разговор».

– Как-то раз, – продолжал Лю Цин, – примерно часов в десять утра ко мне на консультацию снова пришла Ся Бинцин. Мы с ней сидели над договором, когда вдруг рядом послышался какой-то стук. Мы перепугались, а потом заметили за окном стоявшего на лесах рабочего, он стучал по стеклу и усиленно жестикулировал. Видя, что я никак не соображу, что ему нужно, он снял каску, вынул из нее пачку сигарет и, вставив одну сигарету в зубы, показал, что ему нужна зажигалка. Тогда я взял зажигалку, открыл окно и помог ему зажечь сигарету. Сделав затяжку, он меня поблагодарил и продолжил работу. Я сам-то тоже курильщик, смолю по несколько штук в день. В нашем здании для курения имелось специально отведенное место: слева от входа на веранде первого этажа находилась мусорка с железной чашей для окурков. Обычно возле этой мусорки всегда есть два-три курильщика, уходят одни – тут же приходят другие. Пока шел ремонт, там стали собираться и рабочие. И как-то раз я встретил там того самого парня, которому давал прикурить. Его звали И Чуньян, он сочинял стихи. Пока мы с ним разговаривали, он всучил мне несколько стихотворений, сказав, что хочет услышать мое мнение. Когда же я сказал, что не разбираюсь в поэзии, он произнес: «Просто прочитай и выбрось». Уже потом от других я узнал, что, пытаясь отыскать родственную душу или ценителя поэзии, он раздавал свои стихи каждому встречному,

Вернувшись в кабинет, я решил взглянуть на его стихи. Особенно меня поразило стихотворение под названием «Прикосновения», там были такие строки: «Всякий раз, прикасаясь ко мне, // Твои руки горят от трения, // Пускай твои пальцы так же грубы, как мои, // Моя кожа тает от них, // Таю весь я, // Твои пальцы тают вослед, // Я пытаюсь тебя найти, но тебя словно нет».

«Какое проникновенное стихотворение, – подумала Жань Дундун, – надо будет отправить Му Дафу».

– Хотя я не разбираюсь в поэзии, – продолжал Лю Цин, – оно меня потрясло, я даже решил при встрече подарить ему сигареты, но он мне больше не попадался. Наконец вечером тридцать первого мая наша с ним судьбоносная встреча состоялась. Было часов восемь вечера, я пришел в офис, чтобы взять деньги. Все наличные, которые мне передал У Вэньчао, я хранил на работе под ключом. Когда я уже погрузил деньги в рюкзак, меня вдруг словно пригвоздило к полу. Я присел и зажег сигарету. Впервые я делал это прямо в кабинете. «Если я возьму и вот так вот сбегу, как на меня посмотрит У Вэньчао? – подумал я. – Наверняка решит, что я аферист». Меня всегда очень заботило, что обо мне говорят другие, особенно друзья и родные. Да, деньги были нужны, но мне вовсе не хотелось, чтобы меня считали аферистом, и это стало камнем преткновения. Пока я раздумывал, как быть, раздался стук – я чуть не обмочился. Это снова был И Чуньян: как и в прошлый раз, ему понадобилась зажигалка. Я открыл окно и дал ему закурить. Когда он попытался вернуть зажигалку, я предложил, чтобы он забрал ее себе, но он отказался: мол, по правилам безопасности на строительных лесах не должно быть источников огня. Я уже успел сообразить, что он остался подработать в вечернюю смену. «Стихи прочитал? – поинтересовался И Чуньян. – Как, на твой взгляд, слишком low?» В ответ я поднял большой палец и назвал его гением. Он, чтобы не оставаться в долгу, произнес: «У тебя подруга красотка». Он решил, что Ся Бинцин – моя подруга. И тогда меня вдруг осенило, я даже не успел как следует все продумать. «Пусть она и красотка, – ответил я, – но от нее одни проблемы. У меня жена, ребенок, а она требует, чтобы я женился на ней». – «Так возьми и отшей ее», – сказал он. «Как я ее отошью?» – «Есть куча способов». – «Например?» Он только хитро улыбнулся. «Давай я дам тебе десять тысяч, а ты поможешь сделать так, чтобы я ее больше не видел?» – предложил я. Он вылупился, словно вместо меня уже видел большую кучу денег, и спросил: «Ты шутишь?» – «Это сделка, и я совершенно серьезен», – ответил я.

«Все они рассматривали это исключительно как сделку, – подумала Жань Дундун, – и Сюй Хайтао, и У Вэньчао говорили то же самое. Всем казалось, что это какая-то ерунда, будто судьба Ся Бинцин была каким-нибудь товаром».

– Потом я вытащил из сумки десять тысяч и передал ему, а заодно вручил фото Ся Бинцин, которое она приносила для оформления документов, и дал номер ее мобильника. Он оторопел, я тоже. Он – из-за того, что на ровном месте обрел такую крупную сумму, а я – из-за того, что смог довериться незнакомцу.

«Неужели ради такой сделки ты подключил бы кого-то из знакомых?» – подумала Жань Дундун.

– И Чуньян так разволновался, что даже обжег сигаретой губу. Выплюнув окурок, он спросил, где ему отыскать Ся Бинцин. Я сказал, что она живет в микрорайоне Баньшань. «Понял», – откликнулся он. «Кстати, можешь написать для нее стихотворение», – предложил я и тут же предостерег, чтобы он ни в коем случае не применял силу. «Понял», – повторил он. После этого он тут же ускользнул, даже про работу забыл.

Сперва Жань Дундун хотела всю эту информацию тут же проверить, но, побоявшись спугнуть Лю Цина, решила сделать это чуть позже, после его ареста.

– Я сделал это исключительно ради собственного спокойствия, – продолжал он. – Это было своего рода пожертвование для очистки совести. К тому теперь мне было что сказать У Вэньчао, хотя сам я не питал особых иллюзий касательно надежности И Чуньяна.

– А ты не думал о том, что И Чуньян может убить Ся Бинцин? – не выдержав, спросила Жань Дундун.

– Нет. Не могу себе представить, чтобы кто-то отважился на убийство ради десяти тысяч.

– Тогда чего ради ты взял и подарил ему эти десять тысяч?

– Думал, что он или пригрозит Ся Бинцин, или придумает что-то еще. Даже если бы он применил угрозу, я бы считал, что закрыл свой долг перед У Вэньчао. Если бы только его угроза возымела должное действие, можно было считать, что я со своей миссией справился.

На джипе деревенского старосты Жань Дундун и Лю Цин покинули деревню Айли. Пока они ехали, Жань Дундун думала о том, что чувство вины Лю Цина, с одной стороны, было вызвано Бу Чжилань, а с другой – местными жителями. Из-за того, что в деревне жизнь каждого была как на ладони, поведение любого человека здесь контролировалось и оценивалось окружающими, что позволяло сохранить традиционную этику. Подобно тому, как способна очищаться природа, деревня Айли также очищала каждого из своих жителей.

74

Жань Дундун расположилась в кресле у окна, местный полицейский Сяо Цзян вместе с Лю Цином сидели через проход. Донесся свист, и высокоскоростной поезд покинул станцию Куньмин. На несколько секунд Жань Дундун ощутила, как нечто тянет ее назад, словно кто-то легонько удерживает за штанину. Ее обуяла смесь самых разных эмоций: с одной стороны, ей хотелось побыстрее распутать дело, а с другой – она боялась негативной реакции со стороны родных. Раньше она всегда точно знала, куда вернется поле поездки – это был «дом», то есть место, где ее ждали Хуаньюй и Му Дафу. Но в этот раз она уже плохо представляла, куда именно ей ехать: к родителям, на квартиру №2202 по адресу Сицзянский университет, корпус 51, или же на квартиру №1101 в корпусе 15 микрорайона Хэтан, в которой сейчас проживал Му Дафу (если с ним была Хуаньюй)? К родителям, где ей пришлось бы выслушивать многочисленные упреки в свой адрес, ей не хотелось; в университетскую квартиру, где все наверняка уже заросло пылью, – тоже, но еще больше ей не хотелось к Му Дафу. Взвесив все за и против, она поняла, что единственным местом, куда ей хотелось вернуться, оставался ее кабинет. Она не была там с тех самых пор, как замначальника Ван отправил ее набираться сил, но сейчас чувствовала, что вполне дееспособна и готова вновь приступить к расследованию. Вчера после того, как Лю Цин сделал признание, ее тревожность спала, на душе полегчало, она чувствовала, что лед наконец-то тронулся.

Мелькавшая за окном трава еще не обновилась, деревья стояли голыми, воды в реке пока не прибавилось, жизнь таилась под землей или прямо в воздухе, дожидаясь своего часа. Она вдруг вспомнила своего помощника Шао Тяньвэя, по которому даже немного соскучилась. Три года назад его перевели из полицейского участка микрорайона Хэтан в Сицзянское отделение, и они стали работать вместе. Поначалу он называл ее «заместителем Жань», потом перешел на «наставницу Дун» и наконец остановился на «сестрице Жань». Она же сперва называла его полным именем Шао Тяньвэй, потом сократила его до «Тяньвэя» и наконец стала просто окликать – «Вэй». Услышав такое в первый раз, он весь залился краской, решив, что она намекает на его исключительность[16]. Но она тут же заметила ему, чтобы он не обольщался: произнося «вэй», она не более чем просто окликала его – «эй». Тогда он смущенно уронил голову на руки и пару минут просидел в такой позе, не смея взглянуть ей в глаза. Он был симпатичным, обходительным и расторопным. Всякий раз, когда ему пытались кого-нибудь сосватать, он приводил свою новую знакомую в кабинет Жань Дундун, чтобы та устроила ей проверку.

Поскольку женщины ощущают друг друга гораздо лучше, Жань Дундун справлялась со своей миссией великолепно. Всякий раз она достаточно высоко оценивала потенциальную партнершу Шао Тяньвэя, говоря, что та ему очень подходит. Такое происходило по двум причинам: во-первых, она и правда так считала, а во-вторых, она знала, что ее оценка не повлияет на его решение, поэтому ей было все равно. Он отвергал любой из одобренных вариантов – то говорил, что девушка недостаточно умная, то его не устраивал разрез глаз, то его смущали толстые руки, то ему не нравились пропорции фигуры, то ему казалось, что у девушки недостаточно нежная кожа, то считал, что у нее недостаточно тонкие пальцы. Когда она выслушивала все это, ей всякий раз становилось не по себе. При этом она никак не могла понять, что именно ее смущало – его завышенные требования или неуважение к другим. Однако со временем она заметила, что Шао Тяньвэй придирается к девушкам по нескольким конкретным пунктам, причем именно эти пункты являлись ее сильными сторонами – например, она считала себя неглупой, у нее были красивые глаза, изящные руки, достаточно длинные ноги, нежная кожа и тонкие пальцы. Зато к тем частям тела, которые у нее оставляли желать лучшего, он внимания не проявлял, к примеру, оценивая девушек, не говорил, что у кого-то из них недостаточно пышный бюст, недостаточно острый подбородок или недостаточно аппетитные ягодицы. Другими словами, она служила ему критерием для выбора избранницы. Это было приятно, но вместе с тем и обременительно, ей даже пришлось намекнуть, что Всевышний спецзаказами не занимается и вряд ли ему удастся найти женщину, которую он хочет. «Такая женщина есть, и я ее знаю», – ответил он. Она сделала вид, что не услышала, лишь повторила, что ему будет сложно найти свою половинку, руководствуясь подобными стандартами. «Лучше остаться холостым, чем брать в жены кого попало», – последовал ответ.

Сперва она считала, что Шао Тяньвэй смотрит на нее не более как на образец, но пару лет назад узнала кое-что еще. Как-то раз после обеда она созвала в своем кабинете совещание. Когда все разошлись, она заметила на спинке стула чей-то пиджак. Поскольку там только что сидел Шао Тяньвэй, то она собралась отнести пиджак ему, но тут из его левого внутреннего кармана выпал кошелек. Ударившись о пол, кошелек раскрылся, и она заметила в нем свою фотографию. «В кармашек, куда обычно вставляют фото родных или любимых, он вставил мое фото?» – Сердце ее дрогнуло, но вместе с радостью она вдруг ощутила какую-то обиду, ей захотелось сию же минуту вызвать его и все прояснить. Немного остыв, она засунула кошелек в правый внутренний карман пиджака. Она решила, что если он обнаружит кошелек в другом месте, то поймет, что она видела в его кошельке свое фото. Однако поразмыслив, все-таки переложила кошелек на прежнее место. Ей не хотелось ущемлять его достоинство и портить ему настроение, это могло бы повлиять на работу. Едва она накинула пиджак на спинку стула, как в кабинет вбежал запыхавшийся Шао Тяньвэй и произнес: «Сестрица Жань, я забыл свой пиджак». Она заметила, как сильно он покраснел. «Правда?» – как ни в чем не бывало спросила она. «Хорошо, что я оставил его у вас». – «Ты все-таки проверь, не пропало ли чего-нибудь ценного». – «Да там ничего нет», – сказал он и, забрав пиджак, вышел за порог. Но сама-то она видела, что, взяв пиджак, он вцепился в его левый карман, да так крепко, что на ткани проступили очертания кошелька. На следующее утро Шао Тяньвэй зашел к ней в кабинет и положил на стол конверт.

– Что это? – поинтересовалась она.

– В прошлый раз, когда ко мне приехали родители и стали приставать по поводу женитьбы, я, чтобы их успокоить, взял твое фото и сказал, что ты – моя девушка. Когда они выразили желание встретиться с будущей невесткой, я сказал, что мы только-только стали встречаться, мол, не все так быстро. Они поверили, но я совсем забыл вынуть из кошелька твое фото.

– Не ожидала, что мое фото поможет кого-то обмануть. Мог бы просто принести, и делу край, к чему было все это рассказывать?

Он смущенно опустил голову:

– Если бы я умолчал, то мне было бы так же противно, как если бы у меня завелись вши. Получается, я использовал твой портрет, но не заплатил за авторские права, чувствую себя, как какой-нибудь вор.

Она понимающе поддакнула. Он был достаточно честен, а ей такие люди нравились.

– Ничего, если нужно, можешь пользоваться, – сказала она, возвращая ему конверт с фотографией.

– Нет-нет, все ок, она мне больше не понадобится.

Жань Дундун знала, что он ее уважает, – он никогда ей не докучал, никогда даже в разговоре не допускал лишнего, если им приходилось по работе коснуться друг друга, он тотчас спешил отстраниться, словно ему становилось неловко. Он всегда смущался в ее присутствии и краснел, если вдруг говорил или делал что-то не то. Вспомнив его залитое краской лицо, она почувствовала, как ее сердце захлестнула радость.

Когда пейзаж за окном перестал быть привлекательным, все ее внимание обратилось к сердцу, а может быть, именно оттого, что ее внимание обратилось к сердцу, пейзаж за окном и перестал быть привлекательным? Пока они ехали, она вспоминала разные случаи общения с Вэем, словно ничего другого ей вспоминать и не хотелось. А может быть, воспоминания о нем помогали ей заглушить нечто другое. В ее голове все отчетливее прояснялись какие-то сцены, детали и разговоры, на которые когда-то она не обращала никакого внимания; теперь же они выскакивали как из рога изобилия, словно изо всех старались ее ублажить. Вот сейчас она уже точно могла признать, что он был тайно в нее влюблен. И пускай эта мысль посещала ее и раньше, она никогда не допускала ее в свое сердце. Надо же, стоит человеку сменить обстановку, как в его организме начинают происходить совершенно другие химические реакции, это напоминает разное ощущение от одной и той же одежды, надетой в разное время года.

Когда Жань Дундун вернулась в свой кабинет, там ее ждал сюрприз. С криком «мама» на нее бросилась Хуаньюй. Крепко обняв дочку, она спросила: «Кто тебя сюда привел?» – «Дядя Шао». Только тогда Жань Дундун огляделась и увидела на рабочем столе свежий букет из лилий и гвоздик, дополненный розами и звездочками гипсофилы. Пол и мебель сверкали чистотой, даже шторы были выстираны. Компьютерную мышь и коврик кто-то сменил на новые – теперь мышка была черной, а коврик розовым с какой-то смешной мордашкой. На сердце у нее тут же стало приятно и легко, словно она впервые влюбилась.

75

Допросив Лю Цина, Жань Дундун вместе со следственной группой направилась прямиком к И Чуньяну. Он проживал в деревне Ицунь, которая располагалась на пологом склоне за четыреста километров от города. Позади деревни высились горы, у подножия протекала речка Байхунхэ. В этой деревне числилось девяносто семей, при этом две трети жителей носили фамилию И, на жизнь они зарабатывали земледелием и скотоводством: выращивали рис, кукурузу, фрукты, овощи, разводили овец, свиней, птицу и рыбу. Поскольку равнинные угодья были ограничены рекой, то риса местным жителям хватало лишь для собственного пропитания, поэтому для скота и домашней птицы приходилось выращивать на склоне кукурузу. Живности разводили немного, в зависимости от собственных возможностей, – кто-то держал с десяток овец, штук пять свиней да несколько кур или уток, а кто-то – только птицу. В последние годы правительство усилило действия по борьбе с бедностью и протянуло в этот район автомагистраль, но народу сюда все равно приезжало мало, а вот уезжало отсюда, наоборот, много – молодежь в основном отправлялась на заработки в город.

Родители И Чуньяна оба были крестьянами и дальше уездного центра не бывали. По словам отца, И Чуньян не навещал их уже больше двух лет, за восемь месяцев они не получили от этого невежи ни копейки, по телефону до него тоже было не дозвониться. С родителями он знаться не желал, словно на свет появился сам собой из какого-нибудь камня. Раньше он таким не был, каждый месяц высылал деньги, когда триста, когда пятьсот юаней, а однажды отправил целую тысячу. Вспомнив про тот случай, отец И Чуньяна гордо поднял большой палец, словно это и была та самая тысяча. Как показала проверка, тысячу юаней И Чуньян действительно послал только один раз, и случилось это 10 июня прошлого года, деньги были переведены через банк, находившийся на улице Чантинлу. Это произошло на десятый день после того, как он получил деньги от Лю Цина и за пять дней до убийства Ся Бинцин. «Если эта тысяча была взята из тех десяти, что дал ему Лю Цин, то у него оставалось еще целых девять тысяч на побег. С такими деньгами он мог убежать и в другую провинцию», – подумала Жань Дундун.

Потратив два дня на проверку этой и соседних деревень, следственная группа так и не обнаружила никаких следов И Чуньяна. Прочесывая дом за домом, полицейские попутно расклеивали на дверях объявления о розыске. Отец И Чуньяна спросил Жань Дундун, почему они не повесили такое объявление на их дверь. «Мы всего лишь не хотели вас расстраивать», – попыталась объяснить Жань Дундун. Но отец И Чуньяна настоял: «Повесьте, пожалуйста, мы же скучаем, иначе придется бегать и смотреть на него к соседям». Тогда Жань Дундун, поколебавшись, аккуратно приклеила объявление о розыске и на их дверь тоже. Отец и мать И Чуньяна тут же уставились на сына, словно ожидая, что от их пристального взгляда он возьмет и заговорит.

Спустя два месяца И Чуньяна арестовали на Хайнане в городе Саньцзян на улице Цзиньнюцзе. Он сидел перед почтой и грыз холодную пампушку, волосы у него были длинные и грязные, одежда – рваная и засаленная. На него обратил внимание разносчик еды, которому показалось, что мужчина похож на разыскиваемого преступника. Сам он действовать не решился, поэтому обратился в ближайшее отделение полиции. К почте поспешили двое полицейских. Когда они, приглядываясь к И Чуньяну, обошли его пару раз, он прямо сказал: «Хватит уже таращиться, я тот, кто вам нужен». С этими словами он протянул руки и позволил надеть на себя наручники.

Спустя пару дней его доставили в родную провинцию, а допрос поручили Жань Дундун.

И Чуньян рассказал следующее:

– На другой день после того, как он дал мне деньги, я отправился ко входу в микрорайон Баньшань караулить Ся Бинцин. Мне пришлось прождать ее два дня, а она буквально тут же села в дорогой автомобиль и укатила. Я погнал за нею на мотоцикле, но на полдороге отстал. Мотоцикл я одолжил у нашего подрядчика за тридцать юаней в день, при этом за бензин я платил сам. Водительских прав у меня не было, ездить меня научил тот же подрядчик. Прошло еще два дня, и как-то вечером в пятом часу я снова увидел Ся Бинцин. Она села в такси. На этот раз я прицепился к ней словно магнит и из виду уже не упустил. Она подъехала к восточным воротам парка Ланьху, прошла по дощатому настилу вдоль озера до рощи, потом забралась на большой валун и так и простояла на нем больше часа. К тому времени солнце уже поравнялось с крышей отеля, тень от нее вытянулась, словно бамбуковая жердь. Ее силуэт напоминал силуэт какой-нибудь героини телесериала, которая вдруг задумала расквитаться с жизнью. Наверняка ее что-то тревожило, скорее всего, она хотела броситься в озеро, но не решилась. Простояв там больше часа, она наконец спустилась и ушла. Она ушла, а я все продолжал смотреть на этот валун, размышляя, придет ли она сюда снова. Она была влюблена, но не могла выйти замуж и наверняка страдала от этого.

– Говори по существу, – перебила его Жань Дундун. – Что произошло пятнадцатого июня прошлого года?

– Каждый вечер я приходил к озеру и, что называется, караулил пень в ожидании зайца, ждал ее, словно свою девушку, надеясь при случае с ней познакомиться. Но за целую неделю она так и не объявилась. Я понимал, что простое ожидание никаких результатов не принесет, и все-таки ждал, уповая на провидение. Ко всему в этой жизни нужно прилагать усилия, но я продолжал тупо ждать. Я уже принял решение удариться в бега, однако прежде надо было выполнить задание. Убежать просто так я не решился, потому как привык держать слово и никогда никого не обманывал, тем более что и ко мне отнеслись по-человечески. Ведь мне и зажигалку предложили, и стихи мои похвалили, и деньжищи вон какие отвалили, да разве еще кто-то относился ко мне так же хорошо? Даже отец с матерью – и те относились ко мне хуже. Осознав все это, я снова одолжил у подрядчика мотоцикл и устроился у ворот микрорайона Баньшань, словно собака в ожидании кости, хотя никакой надежды на успех у меня не было.

И вот пятнадцатого июня в половину шестого вечера я увидел ее снова. Она села в такси, я незаметно последовал за ней вплоть до самого входа в отель «Ланьху». Она зашла внутрь, что-то заказала в кафе и потом сидела там больше часа. В восьмом часу она вышла из отеля и свернула на дорожку слева от входа. Дойдя до того самого валуна, она остановилась и неподвижно уставилась на озеро. Мне кажется, я даже чувствовал, как ей плохо. Поскольку никаких фонарей в том околотке не было, то мало кто осмеливался появляться там затемно. Поняв, что у меня появился прекрасный шанс, я прямо из-под ног взял доску от настила и этой доской ударил ее по затылку. Точно так же, бывало, отец щелкал по моей черепушке костяшками пальцев, пытаясь вырастить из меня нормального человека. Я и подумать не мог, что от этого удара она пошатнется и упадет прямо в озеро. Переживая, что ей холодно и больно, я плюхнулся следом и там крепко-накрепко обнял, выждав, пока она окончательно перестанет шевелиться.

– Где та доска, которой ты ее ударил?

– Я пристроил ее на прежнее место, но перед этим хорошенько промыл, после чего вручную прикрутил винтами к настилу. Ту доску я приметил заранее, когда несколько дней подряд приходил в эту рощу, она находилась метрах в двадцати от валуна. В отличие от остальных, шурупы на ней были ослаблены. Поэтому, когда настал подходящий момент, я их открутил, поднял доску и осторожно подобрался к девушке сзади. Может, она меня и не заметила, поскольку находилась в ступоре, а может, и заметила, но не обратила внимания, а может, уже приготовилась уйти на тот свет и ждала, что я помогу ей это сделать.

– Продолжайте. Что вы сделали дальше?

То, о чем он рассказывал, в точности совпадало с первоначальными предположениями Жань Дундун. Боясь быть замеченным, он подтащил ее к валуну и затаился в воде. Дождавшись полуночи, украл с прогулочного катера два спасательных круга – для себя и для Ся Бинцин. Потом дотащил ее до устья реки и проплыл вместе с ней еще на один километр против течения. Наконец он привязал ее за волосы к прибрежному тростнику, а само тело закрепил в зарослях.

Указав в угол кабинета, Жань Дундун спросила:

– Не эти ли два круга ты стащил с катера?

Он обернулся, там стояли спасательные круги с надписью «Ланьху-6», которые полицейским удалось найти в деревне Лоецунь спустя двадцать дней после инцидента.

– По виду похожи, – ответил И Чуньян, – но я уже не помню, какие они были. Когда я вытащил ее к зарослям, то круги тут же отшвырнул в реку.

– Почему ты решил переместить труп?

– Боялся, что вы быстро нападете на мой след и я не успею скрыться.

– А зачем понадобилось отрезать ей кисть?

Он замер: похоже, он не мог вспомнить или даже понять, зачем это сделал. Жань Дундун потрясла перед ним правой рукой и повторила:

– Зачем понадобилось отрезать ей кисть руки?

– Не знаю… В тот момент какой-то голос внутри меня сказал: «Отрежь», это прозвучало как приказ, но когда я это сделал, то от страха покрылся ледяным потом.

– Куда ты ее дел?

– Кинул в реку.

– Чем отрезал?

– Ножом вот с таким лезвием. – Он показал жестом около одного чи[17].

– Где нож?

– Кинул в реку.

Учитывая, что на все подобные вопросы он отвечал одинаково, создавалось ощущение, что в этой «реке» было целое хранилище.

– Этот человек тебе знаком?

Жань Дундун показала ему фотографию Лю Цина.

– Так это он и дал мне десять тысяч.

– Как его зовут?

– Не знаю, я называю его вруном.

– Почему?

– Потому что он сказал, что десять тысяч – это только залог, а по завершении дела он должен был передать мне еще девяносто тысяч. Чтобы я ему поверил, он тогда же открыл сумку и показал наличные, судя по количеству пачек, там как раз столько и было. Но когда я все сделал и снова подобрался к его окну, в кабинете вместо него сидел уже другой человек, он-то и сказал, что этот негодяй уволился.

– Он говорил, каким именно способом надо разобраться с Ся Бинцин?

– А какие тут еще могут быть способы сделать так, чтобы она исчезла? – Казалось, он искренне хотел узнать ответ, словно впервые задумавшись над этим вопросом.

– Просто ответь: говорил он, как именно следует избавиться от Ся Бинцин? – повторила Жань Дундун.

Наклонив голову, он на какой-то момент задумался, после чего сказал:

– Нет, он лишь сказал сделать так, чтобы она к нему больше не приставала.

– Он говорил тебе о том, что Ся Бинцин следует убить?

– Хотя и не говорил, но я понял, что именно это он и имеет в виду, иначе зачем я ему сдался? Я должен был выполнить за него всю грязную работу.

После допроса И Чуньяна повезли на опознание места преступления. Там он указал ту саму доску, которой ударил Ся Бинцин. Но поскольку сразу после преступления он ее хорошенько отмыл, а с того времени прошло уже десять месяцев, на ее поверхности не осталось никаких улик. Еще он обмолвился, что на Ся Бинцин была перекинутая через плечо сумочка, но пока они плыли, эта сумочка куда-то пропала, скорее всего, утонула в озере. На таком обширном водном пространстве протяженностью в три километра отыскать сумочку было совершенно невозможно. Он нашел и место, где привязал к тростнику Ся Бинцин, но это уже была не прошлогодняя, а свежая трава. Махнув в сторону широкого участка реки, он объяснил, куда примерно бросил нож и отрезанную кисть. По просьбе Жань Дундун водолазы работали здесь в течение трех дней, но, кроме велосипеда, причудливой формы камней и затонувшего дерева, ничего не вытащили.

76

Единственным вещественным доказательством, которое у них имелось, была та самая доска от настила. Но хотя ее древесина и совпадала с щепками, обнаруженными на затылке Ся Бинцин, никаких следов для определения ДНК И Чуньяна или Ся Бинцин на ней не осталось. Можно ли было доказывать, что И Чуньян – убийца, лишь на основании его собственных признаний и этой доски? Считая, что этого недостаточно, Жань Дундун чувствовала неудовлетворенность и в итоге решила допросить И Чуньяна снова.

И Чуньян сказал, что признался во всем и больше добавить ему нечего, после чего закрыл рот и промолчал больше трех часов. Жань Дундун уже хотела было оставить все как есть, но поскольку она была перфекционисткой, ей хотелось все сделать по высшему разряду. Тогда она взяла его стихотворение и начала читать вслух: «Всякий раз прикасаясь ко мне, // Твои руки горят от трения, // Пускай твои пальцы так же грубы, как мои, // Моя кожа тает от них, // Таю весь я, // Твои пальцы тают вослед, // Я пытаюсь тебя найти, но тебя словно нет». Его прикрытые глаза медленно открылись, лицо озарилось светом. Жань Дундун вспомнила рассуждения Му Дафу о творчестве: «О чем бы писатель ни писал, он всегда пишет о себе», «Человек искусства выражает себя через картины и вещи, произведение – это эхо реальности или проекция души», «Слово „стол“ – это означающее, словосочетание „конкретный стол“ – это означаемое означающего» и т. д. Стоило Жань Дундун провести такие аналогии, как ей показалось, что в этом стихотворении кроется разгадка того, почему И Чуньян отрезал кисть Ся Бинцин.

– Кто она, кого ты «пытаешься найти»?

– Се Цяньцао, – еле слышно произнес он.

– Можешь про нее рассказать?

– Я учился с ней в средней школе старшей ступени, она была прекрасна – изогнутые брови, выразительные, с блеском глаза, нежнейшая кожа, кажется, ущипнешь – и выступит роса. Она сидела со мной за одной партой. В отличие от остальных, которые проводили посередине черту, определяя границы личного пространства, она так никогда не делала, поэтому моя рука могла свободно проникать на ее территорию, равно как ее рука могла свободно заходить в гости ко мне. Она была директорской дочкой, вся такая воспитанная, без намеков на высокомерие, нисколечко не презирала меня, деревенского. Как-то раз я устроил ей проверку и дня четыре не менял одежду. Остальные, чтобы не задохнуться, обходили меня стороной, а ей все нипочем – сказала, что от моего тела исходит естественный природный аромат, ровно так же благоухают трава и полевые цветы. Я сомневался, что она говорит правду, поэтому продолжал ее проверять. Один раз я прямо на уроке снял кроссовки, вокруг тотчас поднялась ужасная вонь, угоревшие за соседними партами одноклассники зажали носы, а она, чтобы сохранить мне лицо, притворилась, будто ничего не чувствует. У меня в те времена была только одна пара кроссовок, поэтому если бы я их постирал, пришлось бы ходить босым. Однажды на переменке она по неосторожности опрокинула чернильницу и чернила пролились прямо на мои стоявшие под партой кроссовки. Когда я вошел в класс, она принялась бесконечно передо мной извиняться, обещая купить новые. Одноклассники подняли шум, требуя, чтобы она немедленно восполнила утрату. Взяв мои грязные кроссовки, она вышла из класса и буквально через полчаса вернулась с новыми. Заметив, что кроссовки были известного бренда, я подумал, что мне здорово повезло, а через три дня она вернула мне еще и старую пару, которая просто сияла от чистоты. Она сказала, что терла их щеткой больше часа. Как мне поведал один из одноклассников, она опрокинула чернильницу специально, чтобы взамен моих грязных вонючих кроссовок купить мне другие, а такой способ она придумала, дабы не ранить мое самолюбие.

Чтобы выяснить, влюбилась она в меня или просто сочувствует, я продолжал устраивать проверки. Новый способ заключался в том, чтобы специально завалить вступительные экзамены в вуз. Я намеренно пропускал вопросы, в итоге по математике и английскому, которые я сделал лишь наполовину, мне удалось скинуть разом пятьдесят процентов. Сдавая бланк с ответами, я шел, высоко подняв голову, словно герой, которого ведут на казнь, и в сердце моем поднимались волны скорби. Это был рискованный шаг, я играл с судьбой лишь для того, чтобы разобраться, любит она меня или нет. Я проверял ее раз за разом, так же, как проверял друзей и родных, меня уже было не остановить, это превратилось в привычку. Когда наступили летние каникулы, я пошел в школу, чтобы узнать свои баллы. В учебной части я сразу увидел ее, она радостно расплылась в улыбке, словно дожидалась именно меня. Крепко пожимая мне руку, она сказала: «Поздравляю, поздравляю». Услышав такое, я даже испугался, решив, что мой план провалился, но когда она продолжила, я тут же успокоился. «Талантливые люди с древних времен подвергались гонениям, – сказала она, – а сынки богатых родителей редко достигают высот. Билл Гейтс никаких университетов не кончал, но это ничуть не помешало ему стать самым богатым человеком в мире. Пу Сунлин десятки лет проваливал экзамены, но это ничуть не помешало ему написать всем известные „Странные истории из кабинета неудачника“». Я спросил, куда поступила она. Оказалось, что в педагогический. Ну вот и пришло время понять ее истинные намерения, подумал я. «Хотя ты никуда и не поступил, это никак не повлияет на наши чувства», – произнесла она. Вместо слова «дружба» она сказала «чувства», и тогда я уверился в том, что она и правда была в меня влюблена.

Она уехала в административный центр учиться, а я туда же, но работать. Как-то раз ближе к вечеру я вместе с остальными рабочими устроился на стройплощадке поужинать, это был самый счастливый момент дня. Только представьте – несколько сотен мужиков сидят на корточках с миской в руках, народу тьма-тьмущая, чавканье стоит такое, что воздух сотрясается, – и тут появляется красивая девушка. Все замерли, на стройплощадке смолкли все звуки, а эта девушка возьми да крикни в толпу: «И Чуньян…» Я очнулся, только когда услышал свое имя. Оказывается, это Се Цяньцао. Я поднялся, она пошла ко мне, для нее тут же расчистили проход. Когда она поравнялась со мной, народ заколотил палочками по мискам и дружно закричал: «Це-луй! Це-луй!» У меня от смущения едва не выскочило сердце, я готов был провалиться сквозь землю. Она же держалась очень естественно и даже одарила меня звучным поцелуем в щеку. Вокруг тут же последовали крики одобрения, палочки подняли невообразимый шум, как будто поцеловали не только одного меня, а заодно и всех остальных. Она взяла меня за руку и потянула за собой сквозь толпу, мы напоминали идущих по красной дорожке кинозвезд.

После этого едва у меня выдавалось свободное время, я спешил к ней в кампус. Если у нее шли занятия, я оставался ждать под окном. Каждый раз в такие моменты из окна вылетал бумажный самолетик; покружив в воздухе, он приземлялся аккурат передо мной. Я его подбирал и разворачивал, всякий раз удивляясь посланиям: «Я люблю тебя столько секунд, сколько ты меня ждешь, одна секунда длится сто лет»; «Любимый, я сижу в третьем ряду, не заглядывайся на других девушек»; «Окно похоже на картину, и в центре нее стоишь ты». Эти прекрасные послания заметно укорачивали время моего ожидания и делали его сладостным. Когда звенел звонок, она вылетала самая первая и мчалась ко мне, широко распахнув руки. Она обнимала меня крепко-крепко, не обращая внимания на взгляды учителей и одногруппников. Она приглашала меня с собой в столовую, в аудиторию, мы гуляли по кампусу, держась за руки, и ей было на всех наплевать. Завидев кого-то из знакомых, она намеренно принималась меня целовать, переживая, что кто-то не знает, что у нее есть парень.

Ей нравились мои стихи, она читала их все, показывала своим учителям и одногруппникам; те, кто их слушал, отзывался о них наилучшим образом. Я писал каждый день, где бы ни находился: на строительных лесах, штукатуря стены или у кого-то дома, укладывая плитку. Что-то я сочинял наяву, что-то – прямо во сне, при этом все стихи я посвящал ей. Я писал об ее иссиня-черных волосах, о блестящих глазах, о влажных губах, об упругих грудях, об изящной фигуре и нежных руках. Про руки я писал больше всего, сравнивал их то с весенним ветерком, то с водяными змеями, то с пылким пламенем, то с ласковым ручейком. Эти руки гладили меня не только вживую, но и в стихах – вживую они гладили мою грудь, а в стихах – касались моего сердца, сколько раз я чувствовал, что от ее прикосновений растворяюсь, словно лед.

И вот настал момент, когда, вдохновленный сборником «Триста танских стихов», я тоже написал ровно триста стихотворений. Триста стихотворений остались в наследие от целой династии Тан, а тут ровно столько же выдал я один, и эта мысль особенно грела мое сердце. Все эти стихи я объединил под названием «Триста стихов, посвященных Се Цяньцао» и подарил ей.

Она обошла несколько издательств, но желающих напечатать сборник не нашлось. Она сказала, что такие прекрасные стихи нуждаются в должном оформлении, поэтому сама сделала для них титульный лист и отнесла в небольшую типографию, в которой договорилась с директором о печати. Тот оказался любителем поэзии. Посмотрев на стихи, он кивнул и даже согласился предоставить бумагу; единственным условием было то, что печатать сборник мы должны были сами после окончания рабочей смены.

Два дня она ходила в цех, чтобы освоить печатный станок, и вот как-то вечером, дождавшись положенного времени, мы пришли в цех, чтобы напечатать сборник. Наблюдая за тем, как рукописная копия страница за страницей обретает жизнь в типографском обличии, я трепетал одновременно от волнения и испуга, словно совершал нечто непотребное. Пока я переживал потрясение, в лотке закончилась бумага. Се Цяньцао отключила станок, чтобы подложить бумагу, но механизм вдруг заработал и затянул внутрь ее правую руку, да так, что вся кисть ушла внутрь целиком.

Я отчетливо видел, как она отключала станок. Как так вышло, что он неожиданно взял и заработал? Я никак не мог этого понять, голова моя едва не разрывалась от разных мыслей. После этого мне часто мерещилось, что выключатель нечаянно нажал я. Чем больше я об этом думал, тем сильнее мучился, чем сильнее мучился, тем больше чувствовал, что я у нее в долгу.

Чтобы хоть как-то утешить, ее я сказал, что самые красивые на свете женщины – это женщины без рук. «И кто же именно?» – спросила она. «Ты и Венера». На ее лице промелькнула вымученная улыбка: «Ты бы женился на Венере?» – «Да», – ответил я. Но она тут же сказала, что больше не сможет быть моей девушкой.

На следующий день она пропала. Я не смог до нее дозвониться и отправился в женское общежитие. Соседка Се Цяньцао сказала, что та бросила учебу, после чего передала оставленный ею подарок. Я открыл коробочку, там лежала бронзовая статуэтка Венеры. Я позвонил ей домой, трубку взял ее отец, он был очень зол и заявил, что у него нет дочери. Директор нашей школы вдруг отказался от собственной дочери, и только потому, что, во-первых, ему претила сама мысль, что дочь влюбилась в неугодного ему парня, а во-вторых, он не хотел принимать жестокую правду о том, что теперь его дочь калека.

– У Се Цяньцао руки были грубыми? – спросила Жань Дундун.

– Нет, она же дочь директора, ее руки никогда не знали работы.

– Но в стихотворении ты написал, что ее пальцы так же грубы, как твои.

– Это вымысел. Вы бы, к примеру, поверили, если бы руки, которые касались меня, были нежными? Хотя это так и было, но выглядит неубедительно.

– Где рука Ся Бинцин?

– В реке.

77

Проведя дополнительное расследование, Жань Дундун выяснила, что Се Цяньцао, о которой ей рассказывал И Чуньян, не существует. У директора школы, в которой он учился, и правда была фамилия Се, но вот его дочь звали Се Жуюй. В настоящее время Се Жуюй преподавала в одной из городских школ, она рассказала, что И Чуньян действительно учился с ней в одном классе, но за одной партой они никогда не сидели и никакой любви между ними тоже не было, не говоря уж про историю с кроссовками. «Он производил впечатление неряхи, вместо стрижки отпускал длинные патлы, одежду занашивал до дыр. А что до его кроссовок, так те и правда воняли – стоило ему зайти в класс, все начинали выразительно махать у себя перед носом. Разговаривать он не любил, все больше пребывал в задумчивости, часто сидел, уставившись в окно, иной раз учителю приходилось окликать его по нескольку раз. Но зато у него был талант писать сочинения, учитель языка и литературы часто зачитывал их вслух. Учился он посредственно, по математике и английскому был хуже всех. На контрольных всегда сдавал полупустой бланк, в университет не поступил. После школы я с ним не пересекалась, да и он вряд ли меня искал. Во всяком случае, я его не встречала».

Соседом И Чуньяна по парте был Чжу Ко, в настоящее время он занимался гостиничным бизнесом. Он сказал, что показания Се Жуюй содержат неточности, возможно, она допустила их специально, а может, что-то и правда стерлось из ее памяти. О том, что И Чуньян тайно влюблен в Се Жуюй, знали все. Как-то раз он написал ей секретное послание, но она вместо того, чтобы взять его себе или вернуть отправителю, отдала его классному руководителю. А тот, вместо того чтобы побеседовать с И Чуньяном наедине, принялся зачитывать письмо перед всеми. Наш классный руководитель был учителем языка и литературы, поэтому он хотел, с одной стороны, провести профилактику ранних отношений, а с другой – похвалить блестящий талант И Чуньяна, но на самом деле лишь глубоко ранил его самолюбие. После каждой фразы, что зачитывал учитель, класс взрывался дружным хохотом, а И Чуньян опускал голову все ниже и ниже. В итоге, когда письмо было прочитано, его голова уперлась в колени, он весь скукожился словно панголин. Классный руководитель объяснил, что ранняя любовь в школе непозволительна, но вместе с тем признал, что письмо написано прекрасным слогом. По словам Чжу Ко, в этом послании было много изящных выражений, он их, конечно, уже забыл, но одно врезалось в его память особенно глубоко, он даже пользовался им сам – «Если тебя не любили до полусмерти, то грош цена твоей красоте». С тех пор одноклассники прозвали И Чуньяна «полусмертным», а он и вовсе замкнулся в себе и едва не скрежетал зубами от злости, возненавидев Се Жуюй как предательницу.

Упомянутая И Чуньяном типография называлась «Радуга», располагалась она по адресу Вэньсиньлу, 48, фамилия ее директора была Юань. Когда Жань Дундун показала ему фото И Чуньяна, тот, указывая через дорогу, сказал: «И Чуньян строил это здание». Жань Дундун оглянулась и увидела белое тридцатиэтажное офисное здание, ярко сверкающее на солнце синими стеклами. Судя по парковке, уставленной дорогущими машинами, и по шныряющим туда-сюда служащим в костюмах, здание уже ввели в эксплуатацию.

Директор Юань рассказал следующее:

– Два года назад И Чуньян работал на стройплощадке, а после работы частенько заходил к нам, чтобы пообщаться с У Цяньцао. У Цяньцао числится у нас диспетчером, а заодно регистрирует посетителей на вахте. Раньше она работала в цеху, но из-за несчастного случая потеряла правую руку. И Чуньян всегда приходил одетый с иголочки, еще и волосы укладывал гелем, никто бы и не подумал, что он работает на стройке. Хотя заглядывал он часто, У Цяньцао это особо не радовало. Он написал много стихотворений, и каждое было посвящено У Цяньцао. Я как-то даже предложил оформить их в подарочный сборник. Если бы он оплатил печать, мы бы ему помогли, но, узнав, во сколько ему это обойдется, он все-таки отказался.

У Цяньцао рассказала следующее:

– Вечером двадцать первого апреля позапрошлого года мне пришла экспресс-доставка. Открыв коробочку, я увидела десятисантиметровую бронзовую статуэтку Венеры. Под статуэткой лежала записка с именем отправителя и его номером телефона, а также короткое послание: «Самые красивые на свете женщины – это женщины без рук». Это и обрадовало меня, и тронуло. Позвонив по указанному телефону некоему И Чуньяну, я тут же спросила, откуда он знает о моем увечье. Когда же он сказал, что наблюдает за мной, я тут же прервала разговор, решив, что он какой-нибудь маньяк. На следующий день ближе к вечеру к проходной подошел мужчина и постучал по стеклу. На мой вопрос, кто он такой, он ответил, что его зовут И Чуньян. Выглядел он весьма прилично, на негодяя был не похож, так что я его впустила. Оказалось, что он работал на стройплощадке напротив. Когда здание выросло до второго этажа, он увидел меня со строительных лесов. Я поблагодарила его за подарок и пригласила поужинать. После этого он в знак благодарности пригласил меня в кино. На следующий раз я снова пригласила его поужинать, а он в знак благодарности пригласил меня в парк покататься на лодочках. Мы приглашали друг друга в разные места и постепенно сдружились. Однажды в кино он вдруг захотел меня поцеловать, но я его оттолкнула, сказав, что мы можем быть только друзьями. На его вопрос «почему» я лишь категорично ответила: «Не почему!» Тогда он признался, что еще никогда в жизни не целовал девушек. Я тут же смягчилась, мне стало его жалко, и я позволила поцеловать себя в щеку, но только разок. Он свое слово сдержал, быстренько меня чмокнул и потом, пока шел фильм, сидел и без конца облизывал губы. Он написал мне много стихов, и пускай не все я могла понять, одно я поняла точно – он в меня влюблен.

Испугавшись и его и своих чувств, я намеренно принялась отдаляться – перестала отвечать на звонки, находила любые предлоги, чтобы никуда с ним не ходить. Он никак не мог понять, что происходит, и постоянно спрашивал, почему я так себя веду, неужели он мне не подходит? Тогда я направила на него свою правую культяпку и прямо спросила: «Ты можешь купить мне протез? А еще у меня младшая сестра оканчивает школу и вот-вот должна поступать в университет, ты можешь помочь мне оплатить ее обучение? А еще на мне родители, которые также требуют заботы, ты готов их взять на себя? Я не то чтобы против наших отношений, но не могу позволить себе влюбиться в тебя». Для него мои слова были словно удар обухом по голове, он застыл на месте и долго-долго молчал. А когда он заговорил, то я даже испугалась. «Я могу подарить тебе целый небоскреб», – сказал он, показывая на офисное здание напротив. «Но он – не твой и не мой», – ответила я. «Я могу подарить тебе руку», – сказал он и занес над своей рукой нож для бумаги. Я с криком выхватила у него нож, а он бессильно опустился на пол и даже не собирался вставать. С каждым днем он вел себя все более странно: иногда приближался к проходной, смотрел на меня через окно, после чего, даже не поздоровавшись, разворачивался и уходил прочь, иногда заходил внутрь, сидел по полдня, но при этом не произносил ни слова.

В последний раз он навестил меня в прошлом году сразу после Праздника весны. Сказал, что они завершили строительство и отделку объекта и теперь переезжают на другую стройплощадку. Попутно пояснил, что из-за дальнего расстояния вряд ли у него будет время навещать меня. На прощание попросил какой-нибудь сувенир на память. Я порылась в ящике стола, в сумочке, но ничего подходящего не нашла. Тогда он показал на статуэтку Венеры и спросил, могу ли я подарить ее. «Конечно, – ответила я, – ведь когда-то ты сам мне ее подарил». Он решил, что я пошутила, и даже спросил, когда это он мне ее дарил? Я, помнится, подумала, что у него проблемы с головой, раз он забыл о собственном подарке. Завернув статуэтку в газету, я положила ее в пакетик и вручила ему. Он сказал «бай-бай» и удалился. С тех пор я его больше не видела.

Обобщив показания всех свидетелей, Жань Дундун пришла к следующим выводам: 1) Се Цяньцао – это плод воображения И Чуньяна, а точнее – собирательный образ двух девушек, Се Жуюй и У Цяньцао; 2) его фантазии имеют расхождения с реальностью, большинство из них являются ее полной противоположностью; 3) у него маниакальный психоз на почве любви. «Последний наблюдался и у меня, – подумала Жань Дундун, – но я своевременно это обнаружила, поэтому быстро выбросила из головы придуманного мною Чжэн Чжидо. На самом деле, ничего страшного в маниакальном психозе и нет, это все равно что метод моральных побед, которыми пользовался Акью. Все эти уловки прекрасно подходят для успокоения мозга и избавляют от бессонницы, ключевой момент состоит в дозировке, и тут главное – не переусердствовать».

Она показала И Чуньяну фото Се Жуюй, тот помотал головой, сказав, что не знает ее. Когда же она показала ему фото У Цяньцао, он тут же улыбнулся и признал в ней Се Цяньцао.

– Это У Цяньцао, – поправила его Жань Дундун, – и ты обещал ей руку.

– Я уже отдал ей руку, – опешив, произнес он.

– Она ее не получила, – подыграла Жань Дундун.

– Она у нее под окном, – последовал ответ.

И Чуньяна доставили под стражей к проходной типографии «Радуга». Прямо перед ее окном находилась шикарная клумба с цветами. «Куда же ты все-таки дел руку?» – спросила его Жань Дундун. И Чуньян показал в сторону буйно цветущего розового куста. Шао Тяньвэй, вооружившись лопатой, принялся аккуратно копать землю, вдруг послышался скрежет – лопата наткнулась на ту самую бронзовую фигурку Венеры. Когда Жань Дундун надела перчатки и, присев на корточки, разгребла землю рядом, то наткнулась на побелевшие кости, а точнее – на кисть правой руки, пальцы которой подобно вееру распластались по земле раскрытой пятерней. Ее переполнили самые разные эмоции, ей вдруг захотелось разрыдаться – ей было жалко и покойную, и себя, и живых, тем не менее она сделала над собой усилие и взяла нахлынувшие чувства под контроль.

78

По окончании рабочего дня Шао Тяньвэй пригласил Жань Дундун на ужин. Жань Дундун поинтересовалась, с чего бы это, тот ответил, что хочет отпраздновать раскрытие дела. Она согласилась и села к нему в машину. Когда они подъехали к стоянке ресторана «Водная галерея», ее сердце екнуло: «Почему именно этот ресторан?» Ведь именно здесь они частенько бывали с Му Дафу, отмечали день рождения Хуаньюй, избрание Му Дафу профессором, раскрытие ею крупных дел и т. д. Любое радостное событие им нравилось отмечать здесь, даже если это просто была удачная покупка или публикация статьи.

– Почему ты выбрал это место?

– Что-то не так? Если не нравится, поедем в другое.

Она открыла дверцу и вышла из машины, всеми силами стараясь скрыть неудовольствие и поверить в то, что такой выбор был всего лишь случайностью. Но когда он подвел ее к кабинету №9, она тотчас поняла, что никакой случайности тут нет, поскольку в прошлый раз они с Му Дафу ужинали именно здесь. «Почему он решил привести меня именно сюда? Очевидно, он уже знает, что я развелась, вполне возможно, что про это место ему рассказал Му Дафу. Неужели он решил проверить, как на меня подействует эта обстановка, смогу ли я спокойно отнестись к прошлому и освободиться от оков Му Дафу? Кажется, у него имеются на меня планы…» В ту же минуту она почувствовала, что отнюдь не против таких планов. К тому же ей тоже захотелось себя проверить. Она присела за стол и посмотрела в панорамное окно, за которым открывался до боли знакомый пейзаж – с горами, рекой и бушующей растительностью. На нее тут же повеяло чем-то задушевным, чем-то ностальгическим. Проверка началась, и, судя по всему, чувство ностальгии усиленно создавало ей помехи.

– Ты бывал здесь раньше?

– Нет. Это место рекомендуют в соцсетях.

Она ему поверила, даже непонятно почему. Вот если бы то же самое сказал кто-нибудь другой, например Му Дафу, она бы не поверила ни за что.

Он заказал ее любимые блюда, причем выбрал те, что подороже, после чего они приступили к трапезе. Он то и дело подкладывал ей еду, подливал вино, передавал горячее полотенце для рук, одним словом, ухаживал как настоящий джентльмен, при этом было видно, что он немного стесняется. «Раньше, если мне было что отметить, – размышляла она, – первым, про кого я думала, был Му Дафу, а сейчас рядом со мной Шао Тяньвэй, но, странное дело, я не чувствую себя виноватой, даже наоборот, готова к искушениям. Он моложе меня на десять лет. С другой стороны, нынешний президент Франции Макрон моложе своей супруги Брижит на двадцать четыре года, и они уже давно доказали, что у любви возрастных ограничений нет».

Он ел, смущенно опустив голову, а она пристально смотрела на него, словно оценивала некое произведение или размышляла над осуществимостью какого-то плана. Его лицо пылало огнем. «Если я сию минуту чего-то не предприму, то просто сгорю под ее взглядом», – пронеслось у него в голове.

– Сестрица Жань, – произнес он, – ты меня настолько восхитила, что я готов преподнести тебе свои колени.

Это новомодное выражение Жань Дундун слышать уже приходилось, оно означало высшую степень преклонения и было равнозначно словосочетанию «упасть на колени». В то же время оно вполне себе подходило для обозначения церемонии, при которой мужчина просил руки своей возлюбленной. Но она поспешила отогнать от себя лишние мысли и скромно сказала:

– Я та еще неудачница.

– Для меня ты как Бог: не только выудила у Лю Цина показания на убийцу, но еще и за несколько месяцев до раскрытия дела точно просчитала все детали убийства.

– Но при этом я развелась, – произнесла она, словно намеренно подчеркивая весь трагизм ситуации.

Однако для него эта фраза вовсе не прозвучала трагично, напротив, он почувствовал в ней намек, указание на то, что теперь она свободная женщина. Он завороженно глядел на нее, она завороженно глядела на него, в какой-то момент они как по уговору потянулись друг к другу и наконец, приблизившись вплотную, слились в поцелуе. Она уже давно не испытывала такого внутреннего трепета – она отдавалась ему самозабвенно и в то же время колеблясь, с радостью и в то же время со страхом. Еще никогда в своей жизни она не переживала настолько страстного и одновременно пугающего поцелуя, он оказался таким ароматным, таким нежным и сладким, что на него откликнулась каждая клеточка ее тела. Ей казалось, что сила тяжести утратила свою власть над ее телом, и она воспарила над землей, превратившись в легкое облачко, растворившись, словно сахар, до полного исчезновения. Когда их затяжной поцелуй завершился, она как будто воскресла из мертвых.

– Выходи за меня, – произнес он.

Она смиренно угукнула и спросила:

– Ты меня любишь?

– Люблю.

– Мне нужна любовь на всю жизнь.

– Я буду любить тебя всю жизнь.

Они снова слились в поцелуе, словно желая побыстрее восполнить те секунды, которые они только что потратили на разговор.

На самом деле, о том, что она развелась, он знал уже давно, но хранил это в секрете. Четыре месяца назад Му Дафу пригласил его на разговор, и встретились они как раз в этом самом кабинете №9. Когда он вошли внутрь, стол уже был накрыт, а Му Дафу вместо приветствия прямо в лоб заявил: «Я и твоя сестрица Жань развелись». Это было сказано так, словно их развод организовал он. Шао Тяньвэй был одновременно удивлен и пристыжен. Удивлен, потому что их брак казался ему образцовым, а пристыжен, потому что у него наконец-то появился шанс ее полюбить. Чисто по-человечески ему хотелось сказать Му Дафу что-нибудь утешительное, но он боялся показаться лицемерным.

– Выпьем, – Шао Тяньвэй первым взял рюмку, словно в успокоении нуждался он сам.

– Я в курсе, что она тебе нравится, возможно, ты ее даже любишь, – сказал Му Дафу.

– С чего вы это взяли?

– Недавно я случайно увидел в ее телефоне твое сообщение. В нем между строк читались любовь и нежность, ты же знаешь, что я хорошо чувствую слова.

– О, – неопределенно произнес Шао Тяньвэй.

– Мы встречались с нею два года и одиннадцать лет прожили вместе. Я не отказывал ей ни в одной просьбе, включая развод.

– Вы на нее злитесь?

– Хотел бы, но не могу. Как можно злиться на больного человека? Долгое время она испытывала серьезный стресс, у нее развились тревожное расстройство и паранойя. Желая развестись, она хочет избавиться от стресса, ведь она знает, что своими тревогами и подозрениями принесла своим близким много боли.

– Не думаю, что она больна, мыслит она вполне ясно и логично, ведет себя доброжелательно и дружелюбно.

– Ты способен видеть ее хорошие стороны, поэтому ты ей тоже нравишься, именно из-за тебя она со мной и развелась.

– Как это возможно? Между нами ничего не было.

– Не веришь, спроси сам. Эта дуреха втемяшила себе в голову, что существует вечная любовь, а что такое вечность? Это то, что длится всегда, вечно, бесконечно. Ты способен дать ей такую любовь? Хотелось бы надеяться. Если она тебя полюбит, мое сердце будет спокойно, но если этого не произойдет, ей придется образумиться. Она может выбрать лишь одного из нас, при этом ты – это ее фантазия, а я – реальность. Я согласился развестись, чтобы предоставить ей шанс сделать выбор еще раз.

Последняя фраза поставила Шао Тяньвэя в тупик, заставив терзаться больше четырех месяцев. Он понял, что банкет от лица Му Дафу был для него своего рода ловушкой: на первый взгляд Му Дафу вроде как говорил о Жань Дундун, но на самом деле рыл для него яму. Он как бы давал понять, что если Жань Дундун влюбится в Шао Тяньвэя, то тому придется нести вину за то, что он якобы увел ее из семьи.

В тот вечер Му Дафу много выпил и у него развязался язык, поэтому он не только рассказал о подробностях их семейной жизни с Жань Дундун, но еще и как будущему «опекуну» поведал ему о ее вкусах и пристрастиях. Но чем больше Му Дафу говорил, тем более неполноценным чувствовал себя Шао Тяньвэй, ему казалось, что он никогда не сможет подарить Жань Дундун такую красивую, полную романтики жизнь. У него сложилось впечатление, что вместо того, чтобы давать добрые советы, Му Дафу хотел ему помешать. Поэтому, не желая признавать поражение, сегодня вечером Шао Тяньвэй намеренно пригласил Жань Дундун сюда, чтобы заполучить ее любовь там, где бахвалился своими подвигами Му Дафу.

– О чем задумался? – спросила его Жань Дундун.

Шао Тяньвэй вздрогнул и, облизав губы, сказал:

– Не могу отойти от полученного наслаждения.

– Это Му Дафу рассказал тебе про этот ресторан?

Шао Тяньвэй инстинктивно замотал головой, сомневаясь, что ему стоит рассказывать про разговор с Му Дафу.

– Если на тебя давят, то можешь ничего не говорить. Будем считать, что мы прекрасно провели время и у нас останутся самые приятные воспоминания.

– О каком давлении ты говоришь?

В этот момент он показался ей таким милым, наивным и смешным, что она легонько потрепала его по щеке. В ответ он покраснел с головы до ног.

79

Несмотря на то что убийца был пойман, Жань Дундун не чувствовала удовлетворения, поскольку все причастные к убийству лица нашли для себя оправдание. Сюй Шаньчуань говорил, что одалживал деньги племяннику на покупку квартиры и понятия не имел, что тот обратится к У Вэньчао с просьбой разделаться с Ся Бинцин. В свою очередь, Сюй Хайтао говорил, что ни в коем случае не подталкивал У Вэньчао к убийству. У Вэньчао говорил, что привлек Лю Цина, чтобы тот оформил для Ся Бинцин бумаги на выезд из страны или совершил с ней побег, но к убийству он его тоже не призывал. Лю Цин говорил, что обратился к И Чуньяну, чтобы тот уладил дело вместо него, при этом под «улаживанием дела» он совершенно не имел в виду посягательства на ее жизнь. Наконец, И Чуньян признался в убийстве, однако доктор Мо и два других авторитетных эксперта установили, что он страдал от психического заболевания, в связи с чем его адвокат выстраивал защиту о его невиновности. Вся эта цепочка посредников напоминала Жань Дундун домино, первой костяшкой которого являлся Сюй Шаньчуань. Ей очень хотелось, чтобы Сюй Шаньчуань признал вину и получил приговор, но тот вины не признавал, заверяя, что не делал племяннику ни малейшего намека.

Узнав, что убийца найден, родители Ся Бинцин связались с Жань Дундун, чтобы та разрешила им наконец увидеть дочь и устроить для нее похороны. Жань Дундун проводила их в прощальный зал похоронного бюро, где в стеклянном гробу, накрытая парчовым покрывалом, лежала приведенная в должный вид Ся Бинцин. Родители, увидав дочь, с рыданиями бросились на гроб. Заливаясь слезами, они колотили по стеклу, словно надеялись, что Ся Бинцин проснется. Вдруг изнутри гроба послышались глухие удары «тук-тук-тук». Родители тут же отпрянули, решив, что им показалось, однако вслед за этим раздался голос Ся Бинцин: «Эй, есть кто-нибудь? Эй…» Только сейчас они поняли, что в гробу лежала та самая запись, о которой говорила Жань Дундун. «Здесь очень темно, выпустите меня, выпустите меня». Далее следовала трехсекундная пауза, а после нее фраза: «Я слышу, что здесь кто-то смеется». Еще одна пауза. «Не оставляйте меня в этом ящике, мне страшно». Далее снова следовал стук и фраза: «Эй, эй, мне тут не нравится, так никто не узнает, что я умерла». Снова пауза. «Выпустите меня, я хочу быть вместе со всеми». Пауза. «Я не сбегу, я не сбегу, я еще приду, приду…»

По словам Жань Дундун, эта запись была ни чем иным, как оригинальным способом прощания со стороны Ся Бинцин.

– Я прослушала ее бесконечное число раз, прежде чем поняла, насколько смелой она была, чтобы насмехаться над самой смертью.

– То есть эту запись она сделала не сразу после изнасилования? – уточнил отец Ся Бинцин.

– Сперва я считала, что это было именно так, – ответила Жань Дундун, – но потом установила, что она сделала ее для того, чтобы положить в гроб. Решила так пошутить.

Родители не знали, что и сказать. Если до этого они испытывали лишь горе, то сейчас к нему примешались страдание, грусть, безысходность и самобичевание. Она не просто умерла, но еще и показала свое отношение к жизни. Родители перестали рыдать и теперь только всхлипывали, словно всхлипывания в подобной ситуации были гораздо уместнее. До них дошло, что они совсем не понимали свою дочь, хотя до этого были уверены, что знают ее лучше всех. Какое недоразумение! Как будто она по ошибке пришла в этот мир и так же по ошибке стала их дочерью. Переживая, что они не вынесут такого удара, Жань Дундун пододвинула им стулья. Их трясло, словно они переживали ужас нежелательной беременности или боялись разбудить заснувшую Ся Бинцин. Они старались сохранить тишину, надеясь больше ничем, ничем ее не потревожить.

Находившийся в следственном изоляторе И Чуньян выразил желание встретиться с Жань Дундун. Жань Дундун его просьбу удовлетворила.

– Я не согласен с адвокатом, который говорит о моей невиновности, у меня нет психического расстройства. Будь я сумасшедшим, не смог бы настолько детально продумать преступление. То, что жертва меня не заметила, говорит о моих способностях к тайной слежке. В качестве орудия убийства я выбрал подручное средство, чтобы избежать подозрений в случае попадания на камеры наблюдения. Я же понимал, что камер следует опасаться, значит, и с головой у меня все в порядке. Доску, которой я прикончил жертву, я тщательно помыл, чтобы на ней не осталось никаких следов. Кроме того, я додумался переместить место преступления и для этого провернул трюк со спасательными кругами. Как после этого можно говорить, что я психически нездоров? Не хочу нарываться, но соображаю я лучше всех вас вместе взятых.

– Я все поняла, – перебила его Жань Дундун, – что-то еще?

– Могу я увидеть родителей потерпевшей?

– Зачем?

– Хочу упасть им в ноги и попросить прощения.

Жань Дундун передала его просьбу родителям Ся Бинцин, но те от встречи отказались, пожелав преступнику сдохнуть. Жань Дундун про себя подумала: «Сколько людей оказались втянутыми в это преступление, но лишь один человек, да и то сумасшедший, признал, что виновен».

Это сильно противоречило ее представлениям о честности и справедливости. Не желая останавливаться на достигнутом, она решила распутать это дело с помощью супруги Сюй Шаньчуаня, Шэнь Сяоин. Чтобы сохранить все в тайне, она пригласила Шэнь Сяоин в кафе, где встретилась с нею с глазу на глаз.

– Вы помните о нашем разговоре?

– О каком разговоре? – опешила Шэнь Сяоин.

– Как-то раз я спросила: действительно ли вам безразлично, что Сюй Шаньчуань встречается с другими? Вы признались, что уже давно относитесь к этому с полным равнодушием. Я еще сказала, что это все равно что качаться на доске: не может быть, чтобы вы позволили ему спокойно перевесить доску и вышвырнуть вас куда подальше. Ваши семейные качели выглядели вполне себе уравновешенно, и это означало, что лично вы наверняка хранили какую-то большую тайну, которую я еще не разгадала. «Так разгадайте», – сказали вы мне. И тогда я пообещала, что настанет день, когда вся правда выйдет наружу.

– Вспомнила, – тут же откликнулась Шэнь Сяоин, – мы ехали с вами в машине, и этот разговор произошел, когда мы пересекали мост Ланьху.

– Отличная память. Так вот, вашу большую тайну я уже давно разгадала, но поскольку считала, что она не относится к делу, то ничего про это не говорила.

Шэнь Сяоин немного напряглась, хотя изо всех сил притворялась невозмутимой.

– И что же вы узнали?

– Я могла ничего и не рассказывать. Есть вещи, которых вроде как и не существует, пока не назовешь их вслух. По крайней мере вы живете без тревог, храня эту тайну. Однако все сложилось таким образом, что теперь вам следует предоставить доказательства того, что Сюй Шаньчуань замышлял убийство Ся Бинцин.

– У меня таких доказательств нет.

– Подумайте хорошенько. Могу дать вам несколько минут.

– Если у меня их нет, значит нет, никакое ожидание здесь не поможет.

– Вы знакомы с этим человеком? – Жань Дундун положила перед ней фото мускулистого мужчины.

– Знакома, это мой инструктор по фитнесу.

– Сюй Шаньчуань в курсе ваших с ним отношений? К примеру, о том, что вы бываете у него на квартире, что снимаете номера в гостиницах?

– У нас с Сюй Шаньчуанем договор – не вмешиваться в личную жизнь друг друга.

– А знает ли Сюй Шаньчуань про эту тайну? – С этими словами Жань Дундун положила рядом с фото инструктора фото дочери Шэнь Сяоин. – Ее группа крови не соответствует группе крови Сюй Шаньчуаня. Насколько нам известно, вы попросили заполнить карту о рождении дочери еще до того, как попали в родильную палату. Как вам кажется, если бы Сюй Шаньчуань узнал, что дочь ему не родная, он бы не вмешивался в вашу личную жизнь?

Шэнь Сяоин, опустив голову, молчала. На самом деле втайне она всегда мстила Сюй Шаньчуаню, хотя внешне вела себя как пофигистка и делала вид, что ее ничего не волнует.

– Зачем вам понадобилось проверять мою дочь? – спросила она.

– Затем, что мне нужно заполучить от вас доказательства вины Сюй Шаньчуаня, – ответила Жань Дундун.

– Откуда вы взяли, что у меня имеются какие-то доказательства?

– В машине Сюй Шаньчуаня мы нашли подслушивающее устройство, причем поставили его туда не мы – это вы всегда следили за ним.

Немного поколебавшись, Шэнь Сяоин вынула из сумочки флешку.

– Вам нужно это?

Жань Дундун вставила флешку в компьютер и прослушала содержимое.

– Где и когда был записан этот разговор? – спросила она.

– В сигарной на нашей вилле через месяц после того, как на меня вышла Ся Бинцин.

Заполучив флешку, Жань Дундун снова вызвала на допрос Сюй Шаньчуаня. Сюй Шаньчуань упирался и говорил, что рассказал все, что мог. Он был весьма раздражен, словно Жань Дундун отнимала у него драгоценное время. Тогда Жань Дундун попросила Шао Тяньвэя включить запись, которая содержала его разговор с Сюй Хайтао:

– Дядя, это все-таки нужно делать или нет?

– Нужно, иначе будет только хуже. Мало того что она обвиняет меня в изнасиловании, так еще и предъявляет доказательства.

– Я нашел исполнителей, по их словам, на это потребуется два миллиона.

– Разве проблема в деньгах? Проблема в том, что я не могу дать их тебе просто так, надо придумать причину.

– Просто взял в долг – не причина? Пусть это будут деньги для покупки квартиры.

– Хорошо, тогда будем считать, что я одолжил тебе два миллиона на покупку квартиры. Но если вдруг что-то пойдет не так, отвечать за это будешь только ты. Начиная с этой секунды, я ничего об этом не знаю.

– Понял. От того, что мне будет хорошо, тебе лучше не станет, а вот мне будет хорошо, только если тебе будет хорошо.

Пока Сюй Шаньчуань слушал запись, то становился все более вялым; наконец он и вовсе обмяк, напоминая брошенный на стул бурдюк с водой. Казалось, ткни его, и он лопнет.

– Ну что, будете и дальше отпираться? – спросила Жань Дундун.

Он скрежетал зубами от злости.

– Если бы я знал, что Шэнь Сяоин меня подслушает да еще и сдаст, то заказал бы убить ее, а не Ся Бинцин. Я ведь хотел с ней развестись, чтобы жениться на Ся Бинцин, но мне стало жаль свою дочь. Как я вообще мог влюбиться в такую мегеру?

– Человек сам кузнец своего счастья, только он в ответе за свои поступки, и за все в этой жизни обязательно воздастся, – ответила Жань Дундун.

80

Дело под названием «Большая яма» было официально завершено, все, кто над ним работал, получили трехдневный отпуск. Если не считать коротких вылазок, во время которых Жань Дундун провожала дочь в школу и забирала ее обратно, все это время она провела дома. Шао Тяньвэй хотел было ее проведать, но она попросила не приходить, ссылаясь на то, что ей нужно разобраться в своих мыслях. Однако Шао Тяньвэю хотелось использовать момент, чтобы вывести их чувства на новый уровень, поэтому он не скупился на отправку комплиментов и видеопризнаний. Иногда она отвечала, но в основном старалась хранить молчание. А молчала она, потому что оценивала Шао Тяньвэя, оценивала себя, оценивала предстоящее в скором будущем предложение руки и сердца. Правда, никакой пользы от ее размышлений не было – всякий раз, когда дело доходило до самого важного, она или засыпала, или отвлекалась на домашние дела или на Хуаньюй. Она не осмеливалась вскрывать свой психологический пласт, словно археолог, который не раскапывает бесценный склеп из опасения, что хранимые в нем реликвии тут же окислятся и разрушатся. Мало того что она не желала ковыряться в себе, так еще и активировала механизм самозащиты. Она запустила его с помощью таких методов, как отрицание (она отрицала, что развелась из-за Шао Тяньвэя), отказ (она отказывалась переспать с Шао Тяньвэем), обоснование (она считала, что каждый имеет право на любовь), замещение (ее удвоенная любовь к дочери замещала все остальное), полная самоотдача (из-за стресса на работе она неизбежно ранила родных), пример от обратного (она усвоила урок Сюй Шаньчуаня, который заплатил высокую цену за свои желания), сверхкомпенсация (ключом к раскрытию преступления стала ее интуиция, отдельное спасибо следовало сказать ее подозрительности), возмещение (ради восстановления справедливости она пожертвовала семьей), принятие (она признала, что любой герой чем-то жертвует), сублимация (для переработки ценного опыта она сделала письменный анализ всего дела «Большая яма»).

Как-то вечером Жань Дундун спросила у Хуаньюй: кем та хочет стать, когда вырастет? Хуаньюй сказала, что полицейским. На вопрос «почему?» дочь ответила: «Потому что полицейские могут задавать другим много вопросов». Жань Дундун никак не ожидала, что Хуаньюй мечтает о том, чтобы «задавать вопросы», видимо, ей как ребенку очень не хватало права голоса.

– Давай сделаем из тебя полицейского прямо сейчас, – предложила Жань Дундун.

С этими словами она усадила Хуаньюй на высокий стул, а сама села напротив на детский стульчик. Теперь они взирали друг друга с несколько другого ракурса.

– Полицейский Му, можно начинать? – спросила Жань Дундун.

– Ваши фамилия, имя? – спросила Хуаньюй, напустив на себя строгий вид.

– Жань Дундун.

– Возраст?

– Сорок один год.

– Состав семьи?

– Дочь Хуаньюй, отец Жань Бумо, мать Линь Чуньхуа… – Она замешкалась, соображая, следует ли в этом ряду называть Му Дафу.

– А как же папа? – поторопила ее Хуаньюй.

– …И твой папа Му Дафу. – Она ловко избежала слова «муж».

– Признавайся, какие преступления ты совершила? – спросила Хуаньюй, хлопнув по столу.

Жань Дундун была потрясена. Сперва она хотела было ответить, что ничего плохого не совершала, но, глядя на серьезное милое личико Хуаньюй, поняла, что такой ответ дочь вряд ли удовлетворит. Раньше все вопросы она задавала сама, она допрашивала домочадцев, друзей, преступников, допрашивала так, что те дрожали от страха, сама же она никогда не считалась с чувствами тех, кто подвергался ее допросам. Только оказавшись на их месте, она поняла, что отвечать на вопросы не такое уж приятное дело. Раньше она никогда так не робела.

– Почему молчишь? – потребовала ответа Хуаньюй.

– Я не поняла, что ты понимаешь под преступлением.

– Это когда ты не делаешь домашних заданий, забываешь мыть руки, невнимательно слушаешь учителя.

У Жань Дундун словно камень с души упал, но Хуаньюй тут же добавила:

– А еще когда ты обижаешь своих родителей. Ты обижаешь папу?

– Нет.

– Тогда почему папа провожает меня только до подъезда, но не заходит в дом?

– Потому что ему надо работать, он боится, что мы его задержим.

– Ты любишь папу?

– Люблю.

Хуаньюй невинно улыбнулась, а Жань Дундун в это время ощутила, как у нее от собственной лжи, словно от какого-нибудь анестетика, онемел язык.

В пятницу ближе к концу рабочего дня Шао Тяньвэй зашел в кабинет Жань Дундун отчитаться о проделанной работе, а заодно пригласил ее на ужин. Жань Дундун заметила, что он чего-то не договаривает: он не то чтобы нервничал, но пребывал в каком-то смятении.

– Куда мы пойдем? – поинтересовалась она.

– В ресторан на шестьдесят шестом этаже под названием «Прогулка в облаках».

– К чему забираться так высоко?

– Хочу сделать тебе сюрприз, – промямлил он.

Она почти наверняка догадалась, что это будет за сюрприз, потому как знала, что молодые парочки любили приходить туда для проведения романтической церемонии предложения руки и сердца. Он принял ее молчание за согласие и уже было развернулся, чтобы уйти, но она его остановила:

– Чтобы пойти туда, сперва тебе следует меня испытать.

– Что значит испытать? – не понял Шао Тяньвэй.

– Зайди за мной после работы.

После работы она завела его в самый конец коридора, где находилась бывшая комната допроса. Поскольку оборудование в ней было выведено из строя, то ее использовали как складское помещение. Она включила свет, убрала со стула коробку, села на место подозреваемого и сказала:

– Я хочу принять вызов. К этому меня побудила моя дочь.

– Что еще за вызов? – спросил Шао Тяньвэй.

– Хочу понять, что именно заставляет человека говорить правду: то, что он сидит на стуле подозреваемого, или все-таки то, что с ним работает дознаватель? Можешь задавать любые вопросы, которые касаются наших отношений, чем острее они будут, тем лучше.

Шао Тяньвэй сделал глубокий вздох, уселся на место дознавателя и пристально на нее посмотрел. В его глазах читалась пусть небольшая, но игривость. Дождавшись, когда она отведет взгляд в сторону, он наконец начал допрос:

– Ты меня любишь?

Будь то в другом месте или в другое время, она, может быть, и брякнула в ответ «люблю», в любом случае проверить подлинность этого ответа было невозможно. Скольких людей в этом мире оно согрело или обмануло, это слово! И ведь наверняка кто-то произносил его, заведомо отрицая его смысл. Она никак не могла ответить на вопрос, сама не понимая, что было тому виной – страх, который вызывала у нее окружающая обстановка, или уважение к слову «любовь»? То, что она сидела на месте подозреваемого, или же из-за того, что испытывала благоговейный трепет перед работой дознавателя? А может, она просто была настороже и копировала поведение тех, кого ей приходилось допрашивать раньше?

– Жань Дундун, я задал вопрос! – Заметив, что она задумалась, Шао Тяньвэй постучал по столу.

– С таких вопросов начинать не следует, иначе можно все испортить. – Она наконец нашла способ выпутаться и на правах наставника решила дать совет: – В нашем деле начинать нужно с простейших вопросов – сперва узнать какие-то мелочи, прояснить ход событий, а потом уже переходить к решающему вопросу, иначе подозреваемый откажется сотрудничать.

– Но сегодня я хотел задать только решающий вопрос, – заявил Шао Тяньвэй, отказавшись подчиняться ее авторитету.

Не в силах придумать что-то еще, она на какой-то момент задумалась, после чего ответила:

– Люблю.

На сердце у него потеплело, но вместе с тем его терзали сомнения, поскольку все, кто подвергался допросу, в целях самосохранения часто лгали. Он включил настольную лампу и направил прямо на ее красивое, волевое лицо. Она вся распрямилась, но яркий свет настолько нещадно бил в глаза, что вскоре ей пришлось опустить голову.

– Почему ты меня избегаешь?

– Я запуталась в своих чувствах.

– Мы ведь уже целовались, какие еще могут быть сомнения?

– Я состарюсь раньше тебя, будешь ли ты любить меня, когда я стану старой? Как на все это отреагирует моя дочь? Кто кому изменил раньше: Му Дафу – мне или я – Му Дафу? Могу ли я сама гарантировать, что буду любить тебя всю жизнь? Можно ли обойтись без брака?

Раздался громкий щелчок – он выключил лампу. Она потерла глаза, адаптируясь к нормальному освещению.

– Ты еще не готова.

– Верно.

– Я могу подождать. Я никого не люблю, кроме тебя.

Его слова тронули ее, но вместе с тем ее терзали сомнения, ведь для получения информации дознаватели нередко пускали в ход всякого рода уловки.

Несмотря на то что испытание она не прошла, ее настроение намного улучшилось, по крайней мере, она по собственной инициативе отважилась поделиться своими переживаниями и частично избавилась от самозащиты, это говорило о том, что ее психическое состояние приходит в норму.

Она вдруг набралась храбрости и решила встретиться с Му Дафу. После развода она его избегала, но сейчас пригласила на свидание сама. В воскресенье в четыре часа дня она встретилась с ним в книжном баре «Парчовый сад». Как только они уселись за столик, она тут же спросила:

– Почему ты считаешь, что я развелась с тобой из-за Шао Тяньвэя? Разве это случилось не из-за твоих походов налево?

Он, едва улыбнувшись, произнес:

– Когда я хочу достичь какой-то цели, то обычно подыскиваю какой-нибудь весомый аргумент, ты поступаешь так же. На самом деле ты уже давно любишь Шао Тяньвэя, просто сдерживала свои чувства, руководствуясь моралью. Чем больше ты в него влюблялась, тем сильнее тебя раздражал я, чем больше доверяла ему, тем меньше доверяла мне. Ты всегда искала повод расстаться со мной, а когда шанс представился, ты вдруг, наоборот, стала со мной сближаться. Все твои подозрения касательно моих измен – это не более чем подозрения, никаких весомых доказательств у тебя нет. Если бы я захотел сходить налево, это было бы не сложнее, чем написать статью, но вплоть до сегодняшнего дня я тебе не изменял, хотя мы уже и не супруги.

– Очень трогательно. К несчастью, все мои подозрения по делу «Большая яма» подтвердились. То же самое может произойти и с моими подозрениями в отношении тебя.

– Не думай, что, раскрыв несколько преступлений, можно раскрыть всю человеческую природу. Классифицировать и обобщить все чувства – разве такое возможно? Преступники, с которыми ты имеешь дело, – лишь ограниченное число социопатов, как они могут представлять все человечество? Чувства гораздо сложнее судебных разбирательств, так же как психическая деятельность гораздо сложнее, чем устройство Вселенной.

– У меня еще достаточно оснований, чтобы вывести тебя на чистую воду, Му Дафу.

– Положим, что так, но способна ли ты вывести на чистую воду себя?

«В этом и состоит корень проблемы», – подумала Жань Дундун. Ей действительно нравился Шао Тяньвэй, она запала на него с того самого дня, как он вышел на службу. Когда же в его кошельке обнаружилось ее фото, она поняла, что и он любит ее. Именно начиная с того момента ее все больше стал раздражать Му Дафу. Ей даже хотелось, чтобы он совершил нечто непотребное типа измены, чтобы потом было проще найти причину для развода. Она и подумать не могла, что необходимый сценарий ей подкинет ее же подсознание и вскоре она обнаружит, что он снимал номер в отеле. Поэтому она и вцепилась в него мертвой хваткой и принялась слой за слоем копаться в его психике, она проделала путь от маскировочного слоя к слою истинному, пока не добралась до глубинных болевых точек, едва не доведя его до погибели. По правде говоря, мало кто, включая ее саму, способен вынести подобные разбирательства, и она понимала, что для него это слишком тяжело.

Пока Шао Тяньвэй не одарил ее поцелуем, Жань Дундун считала, что ведет себя разумно; по крайней мере, она опиралась на свою систему принципов. Но после того, как Шао Тяньвэй ее поцеловал, все ее принципы рухнули, а сердце переполнилось чувством глубочайшей вины перед Му Дафу. Она и подумать не могла, что порожденная чувством вины «мучительная любовь» может быть настолько сильной. То же самое испытывали родители У Вэньчао, которые, мучаясь чувством вины, устроили сыну побег; Бу Чжилань, которая из-за чувства вины восстановила отношения с Лю Цином; Лю Цин, который из-за чувства вины явился с повинной; И Чуньян, который из-за чувства вины хотел упасть в ноги родителям Ся Бинцин.

– О чем задумалась? – спросил Му Дафу.

– Пытаюсь разобраться в себе… Ты все еще меня любишь?

– Люблю.

Завершен 29 декабря 2020 года

Исправлен 3 марта 2021 года

Послесловие

Четыре года назад, весной, я задумал этот роман и тогда же приступил к его написанию, полагая, что мне хватит запала, чтобы в кратчайшие сроки исполнить замысел. Однако не успел я как следует разогнаться, как натолкнулся на стену. Оказалось, что выбранная тема мне не по зубам. С чего начать – с семейных разборок или с судебного разбирательства? Это превратилось в настоящую дилемму, которая мучила меня достаточно продолжительное время. В итоге мне пришлось написать два начала, чтобы потом уже определиться с выбором. Я полагал, что наличие сразу двух вариантов разрешит мою проблему, но кто бы мог подумать, что это только цветочки. С ранней весны 2017 года и вплоть до конца лета 2019 года я продолжал корпеть над началом романа: писал, перечеркивал, перечеркивал, размышлял – такое ощущение, что у меня случилась «иероглифическая непроходимость». Едва я подбирался к пяти тысячам иероглифов, как меня начинали одолевать сомнения, и я уже по привычке принимался писать все заново. Я даже заподозрил, что прием Кальвино, который он использовал в своем романе «Если однажды зимней ночью путник», был не иначе как фикцией – ведь разместив начальные отрывки из вымышленных романов, он, кроме этих самых начал, так ничего и не придумал. Разумеется, у него имелась красивая отговорка: «Я хотел написать роман, который по сути являлся бы не чем иным, как „введением“, содержащим потенциал произведения, а также ожидания, которые так и не оправдались». Однако у меня такой отговорки не нашлось, а повторяться мне не хотелось.

Причины, из-за которых мне не удавалось с легкостью осуществить задуманное, были самые разные. Во-первых, я совершенно не разбирался в таких связанных с романом понятиях, как умозаключения и психическая деятельность. Никогда прежде мне не доводилось иметь дело с умозаключениями, равно как внедрять в свои произведения какие-либо знания из области психологии, но в этот раз мне приспичило внедрить сразу и то и другое. Разумеется, у меня возникла срочная необходимость эти пробелы восполнить.

Во второй половине 2017 года я в качестве приглашенного писателя приехал в Наньянский технологический университет Сингапура, где занимался тем, что одновременно придумывал начало романа и размышлял, размышлял, а заодно читал книги и слушал лекции по психологии. Изучение психологии значительно расширило мой кругозор, и пускай за те полгода я так и не продвинулся в написании романа, зато в моих взглядах произошли удивительные перемены: в частности, я стал лучше разбираться в людях. Это позволило мне более верно прописывать поступки героев, я стал гораздо терпимее относиться к сложности их характеров. Несколько лет назад при написании романа «Раскаяние» я уже пробовал сознательно копаться в душах персонажей, причем делал это достаточно усердно, но на сей раз я подошел к этому еще более основательно.

Главной героине романа Жань Дундун интересно разобраться не только в подозреваемых или в своем муже, но и в самой себе. Оказывается, понять себя гораздо сложнее, чем понять других. И пока герои романа познают себя, писатель, прописывая героев, осознает себя. Для чего мы выдумываем всякого рода сюжетные ходы и детали, как не для того, чтобы выйти на новый уровень «осознания»? В нашем мире каждый день происходят удивительные вещи. В этом смысле те же писатели удивляют нас не так часто и не так сильно. Поэтому лично меня не так уж и привлекает перспектива искать в произведениях нечто удивительное, а вот копаться в душах героев мне по-прежнему весьма любопытно. Осмыслить внутренний мир человека очень сложно, поскольку он гораздо необъятнее Вселенной.

Еще одна трудность заключалась в том, что следовало решить: о чем писать и как именно? Как говорится, реальность богата и многоцветна, в информационном потоке можно захлебнуться, поэтому страдать приходится не от недостатка материала, а от его изобилия. Уже один только выбор темы повергает писателя в долгие раздумья. Проницательные, искусные в своем мастерстве авторы справляются с этой проблемой проще простого. Хороший сюжет подобен продукту высокого качества, как тут не вспомнить заезженный рекламный штамп: «Качественный продукт требует минимальной обработки – достаточно ложки воды». В связи с этим мне пришла на ум еще одна реклама, и я не смог удержаться от пародии на нее: «Я не Творец, я всего лишь подсобный рабочий». Избыток питательных веществ, а также постоянное развитие темы неизбежно приводит к инертности. Если бы писатели могли извлечь выгоду, просто занимаясь лишь «подсобными работами», то каждый из них в силу инстинкта неосознанно снизил бы сложность произведения. Поэтому всякий раз, прежде чем начать писать, я успокаиваю себя и повышаю сложность произведения лишь по чуть-чуть, капля за каплей.

На этот раз такой задачей стало для меня внедрение в роман психологии и умозаключений, связанных с преступником, главной героиней и любовью. Но как заставить эту тему вступить в резонанс с реальностью, чтобы она нашла отклик у читателя? Ни жанр о чудесах, ни жанр простецкой мелодрамы тут не подойдут. Чтобы найти баланс и добиться органичной структуры романа, главы, связанные с судебным расследованием, я оживил, а главы, связанные с личной жизнь героев, – запротоколировал. Найдя для себя такой прием, я тут же решил проблему с тем, «как писать».

Пока я нерешительно писал первую главу романа, я вдруг интуитивно нащупал его структуру: в нечетных главах будет описываться судебное расследование, в четных – личная жизнь, а в самой последней главе две сюжетные линии соединятся, при этом одна будет стремительно развиваться, а другая – практически застынет на месте. Основную ставку я сделал на бьющие через край внутренние переживания героев, которые, резонируя друг с другом, образуют своего рода «эхо».

Продолжив писать в таком ключе, я обнаружил интересные взаимосвязи: реальность и то, что она отражает, работа и личная жизнь, поведение и психология, фантазии и реальность, преступление и наказание, душевные муки и любовь и т. д. Верно заметил господин Ли Шутун: «Когда запоминаешь на всю жизнь – эхо неизбежно»[18]. Если эту мысль приложить к моему роману, то в его нечетных главах я описываю то, что главная героиня «запоминает на всю жизнь», а в четных – то, что у нее «неизбежно отзывается эхом». Внутренние переживания – это отклик на реальность. Все в нашем мире перекликается: добро и зло, любовь и ненависть. После того как я интуитивно нащупал эту идею, моя писательская уверенность обрела силу.

Но трудность состояла еще и в том, каким образом преодолеть внушение. «На трости Бальзака, – писал Кафка в своих дневниках, – было начертано: „Я ломаю все преграды“. Мой же девиз: „Все преграды ломают меня“». Таково было самовнушение Кафки. В отличие от дерзкого Бальзака, он считал себя слабаком. Одним нравится Бальзак, другим Кафка, однако речь тут идет не столько о любви к их романам, сколько о том, чтобы найти для себя родственную душу. Сильный внушает себе, что «он ломает все преграды», а слабый – что «все преграды ломают его». Если у человека не хватает самосознания, то любое из перечисленных состояний психики окажет на его творчество негативное влияние. Сильный потерпит крах, потому как сам себя перехвалит, – тогда его произведение выйдет простым и грубым; слабый разрушит себя сомнениями – и тогда его произведение выйдет нетвердым и безвольным. С другой стороны, психический настрой не является врожденным, он определяется семьей, окружающей действительностью, жизненным опытом.

Внушение со стороны других также может повлиять на самовнушение. К примеру, если ваши сочинения раз за разом отвергают, у вас утвердится такой настрой, что вы ни на что не годны. Даже если это не так, самовнушение о своей непригодности все равно сыграет пагубную роль, оно сделало уязвимым даже такого талантливого человека, как Кафка. Только приняв во внимание его психический склад, мы поймем, почему незадолго до смерти Кафка поручил своему близкому другу Максу Броду уничтожить все рукописи.

Я всегда отличался ранимой психикой; сомнения и колебания – мои вечные спутники, иногда доходит до того, что я даже начинаю сомневаться в смысле писательства. Чтобы преодолеть такие умонастроения, я постоянно перечитываю четыре китайских классических романа[19], чтобы, с одной стороны, извлечь из них творческий опыт, а с другой – культивировать веру в себя. Пока я читаю эти романы, я нахожу в них не только то, до чего пока недотягиваю, но и то, в чем, наоборот, преуспел.

Из-за чрезмерных сомнений у меня даже выработался своеобразный рефлекс – каждый день, написав тысячу иероглифов, я делаю паузу и перечитываю написанное, выискивая ошибки и недостатки, а также дополняя текст деталями. Иной раз я пишу, пишу, после чего у меня наступает ступор, тогда я прерываюсь на пару дней, чтобы поразмышлять, что именно меня смущает – недостаточное понимание персонажа или неверное развитие сюжета. В общем, едва меня накрывают сомнения, я уже знаю, что грядут тяжелые времена, когда необходимо покорять препятствия. Если творческий настрой Кафки шел на благо замыслам произведений, то творческий настрой Бальзака способствовал их продвижению.

Прежде чем бой часов ознаменовал начало 2021 года, мой роман был наконец завершен. Потом я попросил прочитать его разных специалистов из области литературы, уголовного розыска и психологии. Их отзывы оказались положительными, причем литературоведы отметили, что новый роман весьма отличается от моих прошлых произведений. Это меня порадовало, поскольку больше всего мне хотелось вырасти над самим собой.

В процессе написания романа я обращался за советами к специалисту по уголовным расследованиям. Отдельные моменты по психологии мне помогла прояснить г-жа Цзинь Си. Благодарю их за оказанную помощь. Также хочу поблагодарить за поддержку свою семью, журнал «Жэньминь вэньсюэ», опубликовавший роман, а также издательство «Жэньминь вэньсюэ», которое согласилось издать эту книгу.

10 января 2021 года

Примечания

1

Романтический сборник американского поэта Уолта Уитмена (1819–1892).

2

Праздник чистого света, или День поминовения усопших, обычно приходится на 4–5 апреля.

3

Отрывок из стихотворения «Песня о себе» (перевод К. Чуковского).

4

Лу Синь (1881–1936) – родоначальник современной китайской литературы. Характерной особенностью его творчества является жесткая критика социальных пороков общества и неприглядных сторон национального характера своих современников.

5

Цитата из очерка Лу Синя «Что произойдет после того, как Нора уйдет из дома» (1924).

6

Цитата из очерка «Как я начал писать» (1933).

7

Традиционное кушанье, представляющее собой пирамидку из клейкого риса с разными добавками, завернутую в пальмовые, бамбуковые или тростниковые листья.

8

Один из персонажей средневекового романа «Путешествие на Запад» У Чэнъэня. Предстает в образе человека с головой свиньи. Его имя стало символом уродливой внешности и всяческих недостатков в поведении и характере.

9

Китайский философ VI–V вв. до н. э.

10

В Китае зеленый цвет ассоциируется с неверностью и изменами.

11

Строка из стихотворения поэта Цэнь Шэня (715–770).

12

Строка из стихотворения поэта Шэнь Биня (853–957).

13

Акью – герой повести Лу Синя «Подлинная история Акью» (1921–1922), с помощью самообмана примирявшийся с жестокой действительностью

14

Знаменитый поэт IV–V вв., прославился поэмой-утопией «Персиковый источник», темой которой является уход от бренного мира в поисках духовной радости.

15

Дословно «Новое развитие».

16

Одно из значений слога «вэй».

17

Мера дины, около 1/3 м.

18

Ли Шутун (1880–1942) – известный китайский поэт, музыкант и художник; постригшись в монахи, внес большой вклад в развитие философии китайского буддизма.

19

«Троецарствие», «Путешествие на Запад», «Речные заводи», «Сон в красном тереме».

Content

Дун Си
Эхо

Глава 1 Большая яма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 2 Неразбериха

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Глава 3 Проект

20

22

23

24

25

26

Глава 4 Проверка

27

28

29

30

31

32

33

34

Глава 5 Предлог

35

36

37

38

39

40

41

42

Глава 6 Внушение

43

44

45

46

47

48

49

50

Глава 7 Сделка

52

53

54

55

56

57

58

59

60

Глава 8 Доверие

62

63

64

65

66

67

68

69

70

Глава 9 Мучительная любовь

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

Послесловие

Примечания