Самая страшная книга 2024

Составитель М. С. Парфенов

© Авторы, текст, 2023

© Парфенов М. С., составление, 2023

© Валерий Петелин, обложка, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Серийное оформление: Юлия Межова

Иллюстрация на обложке: Валерий Петелин

* * *

Важное уведомление

Формально составителем этой антологии указан Парфенов М. С. – на деле же он и другие люди, включая редактора «Астрель СПб» Ирину Епифанову и Координатора отбора Ирину Парфенову, лишь организуют сам процесс, помогая настоящим составителям – из народа.

Каждый год собирается группа добровольцев, которые читают сотни присланных в ССК историй и голосуют за те, которые им понравились. Каждый наш ежегодник собран по итогам таких голосований.

Так что настоящими составителями (так называемой таргет-группой) этой антологии являются:

Алексей Питикин (Москва)

Анастасия Жаркова (Ухта, Республика Коми)

Антон Каштанов (Санкт-Петербург)

Валентин Марудов (Москва)

Валентина Баринова (Тверь)

Валерия Иванцева (Иваново)

Василиса Чайникова (Челябинск)

Вероника Рязанова (Красково, Люберцы)

Виктор Гофман (Караганда, Республика Казахстан)

Виталий Бусловских (Новосибирск)

Владислав Ерафонов (Набережные Челны, Республика Татарстан)

Денис Козлов (Рязань)

Диана Шарапова (Нягань, ХМАО-Югра)

Евгений Гайбарян (Москва)

Евгения Климова (Иваново)

Егор Артемов (Горловка, Донецкая Народная Республика)

Илья Окунев (Щелково)

Илья Старовойтов (Курган)

Ирина Рудакова (Нижний Новгород)

Ирина Топунова (Москва, Подольск)

Лариса Крючкова (Москва)

Любовь Болюкина (Краснокамск)

Любовь Буданова (Москва)

Людмила Кшевинская (Москва)

Маргарита Семенова (Барнаул)

Михаил Погребной (Краснодар)

Николай Едомин (Николаев, Украина)

Николай Чекмарев (п. Хвойная)

Ольга Гурьянова (Казань, Республика Татарстан)

Ольга Кирьянова (Санкт-Петербург)

Сергей Филиппов (Тюмень)

Татьяна Хаданович (Минск, Белоруссия)

Ульяна Рущенко (Ейск)

Филипп Герасименко (Невинномысск)

Юлия Балабанова (Санкт-Петербург)

Спасибо им за труды!

А еще каждый год таргет-группа обновляется. Кто-то выбывает, кто-то, наоборот, приходит «на новенького». Каждый год мы экспериментируем, совершенствуя нашу систему отбора для того, чтобы подарить вам очередную «самую страшную» книгу.

Мы называем наши издания так не потому, что считаем их действительно САМЫМИ страшными из всех. Мы называем их так потому, что ЛЮБОЙ читатель найдет здесь что-то, что ему понравится. Такую историю или истории, которые напугают персонально его.

Персонально ТЕБЯ.

Алексей Искров

Фрагменты

Первый

…Их всегда было трое. Петух, собака и свинья. С криком петуха приходит темнота. Собачий лай прогоняет чужих. А свинья…

Свинья ест.

Второй

…Василий закричал, попятился и выскочил из квартиры, на автомате захлопнул за собой дверь. Прислонился к стене, согнулся, тяжело дыша и всхлипывая.

Пришло ледяное осознание реальности происходящего, до этого все воспринималось как сквозь мутное стекло.

В ушах еще звучали чавканье и треск костей.

Свет на лестничной клетке погас.

Паника сдавила грудь.

Василий вскрикнул и махнул рукой, будя лампу. Она вспыхнула ровным холодным светом.

Пока свет горел. Но скоро перестанет.

Драгоценные секунды убегали – не отмотать назад, жизнь – не футаж[1] на монтажном столе.

Василий распрямился, поморщился от боли в спине (об стену он приложился хорошенько), вытер лицо краем футболки и…

Третий

…повесил трубку. Толик забил мозги, он горел от нетерпения, как ребенок, приплясывающий в ожидании подарка на день рождения. Это начинало раздражать.

Василий посидел на кухне, листая ленту новостей, дождался визга чайника, залил кофе и вернулся в комнату.

На разобранной кровати, опираясь на подушку, сидел плюшевый розовый медвежонок с красным бантом, Василий подмигнул ему, поднял, локтем выключил свет и сел за компьютер. Поставил чашку на стол, медведя посадил на колени.

Сияние двух мониторов пленкой легло на лицо. Василий надел наушники, отхлебнул кофе, погладил медведя по голове.

На первом мониторе было открыто монтажное окно Premiere. Василий стал водить ползунком по ленте таймлайна снова и снова, ища место, подходящее для обрезки и вставки перехода. Мельком посмотрел на второй экран, где на паузе застыл черновой монтаж. Коричневая гэдээровская стенка с книгами и хрусталем смазана, изображение зернистое, покрытое артефактами. Это он вырежет.

Толик, конечно, постарался. Оцифровкой и реставрацией материала занимался он. Чудо, что кассеты сохранились, не размагнитились, не стали просто бесполезным куском пластика.

У Дианы Романовны была очень крутая VHS-камера, хотя тогда любая камера показалась бы им чудом. Она стала последним подарком от ухажера, крайне обеспеченного мужчины, который не любил говорить о своей работе, а если все же приходилось, путался в деталях.

Он знал о любви Дианы Романовны к кино. И мог бы стать ее супругом, если бы не погиб под колесами автомобиля.

Ей было за сорок, ближе к пятидесяти, муж умер рано, сын уехал искать счастья в столице, а последняя вспышка надежды на тихое счастье растворилась в свете фар.

Как и многие взрослые, совершенно не понимая, что происходит вокруг, оглушенная временем – фрагмент старого мира, который ветер уже нес в новые, пугающие земли, – Диана Романовна просто по инерции продолжала заниматься тем, что лучше всего у нее получалось: преподавала в школе.

Возможно, Васька и Толик никогда не подружились бы с ней по-настоящему, если бы не видеосалон.

Тогда они уже отживали свое, магнитофоны стали доступнее. Впрочем, еще не настолько, чтобы стоять в каждом доме. Поэтому в темном подвальном помещении, где воняло сыростью и тальком, народу хватало. С экрана лилось кино, и постепенно не оставалось ничего, кроме него. Оно затягивало Ваську и Тольку в другие места, к другим людям. Там в небеса уходили небоскребы, словно вавилонские башни, там все были героями, никакой неопределенности, только твердое будущее и понятная цель, которую к финальным титрам красивые люди с экрана обязательно достигнут.

Друзья заметили учительницу на заднем ряду. Она уставилась в экран, приоткрыла рот и в этом мгновении преобразилась. Годы спали с нее, она стала на десяток лет моложе, чем женщина, что стояла днем у доски.

Почувствовав взгляд, Диана Романовна улыбнулась ребятам и помахала рукой.

После сеанса они втроем обсуждали фильм по дороге домой. И разницы лет между ними не было, они говорили на одном уровне, восхищенные, восторженные, спасенные от серости и пыли времени.

Разумеется, они подружились по-настоящему.

Примерно через год Диана Романовна подозвала друзей после урока и сказала, что ждет их вечером в гости.

Она жила в маленькой квартире с длинной гэдээровской стенкой. Диана Романовна открыла скрипнувшие дверцы и достала камеру. Друзья охнули в два голоса.

Диана Романовна показала им самое дорогое, что у нее было, и рассказала о своей мечте.

Она хотела снять кино. И просила их помочь.

– Хотите стать звездами экрана? – улыбалась она.

Толик с Васькой, конечно же, хотели.

Василий уловил момент. Удалил ненужный фрагмент, вставил затемнение, закрыл глаза, прижал медвежонка к груди…

Четвертый

…Два мальчика, один худой и черноволосый, другой рыжий и полный, Васька и Толька, сидят на диване.

Полный всхлипывает и прикрывает лицо руками, но если остановить видео и посмотреть внимательно, то можно заметить, что мальчик улыбается, сдерживает смех.

Худой хлопает друга по плечу и нарочито бодро говорит:

– Ну, ты чего нюни развесил?!

– Задолбали они. Все! Вот почему я у тебя торчу? Эти проходу не дают, бабушка говорит, молиться надо, но бог не слышит. Не хочет он меня слышать!

Василий подумал, что они все-таки очень старались играть, хотя, разумеется, никаких театральных кружков не посещали. Искусственность чувствовалась во всем, но для безбюджетного дилетантского фильма вышло недурно, в их профанстве даже был своеобразный шарм. Как и в цифровых шумах, дрожании камеры, неумело взятых ракурсах. Музейная витрина, внутри которой навечно застыли дети, не подозревающие, какой окажется их долгая деформация во взрослых.

– Тогда зачем он нам? Мы придумаем своих богов.

– Каких?

– А каких хочешь!

Пятый

…Толик ждал у редакции канала, сидел на багажнике машины.

– Ну, как рабочий денек?

– Если бы не твоя рожа, прекрасно бы завершился.

– Давай в бар, я по пивасу, ты по квасу.

– Ты на машине.

– Так ты же по квасу! Не гондонься, авось, не забыл, как баранку крутить. Новости хорошие. Я нашел!

– Что именно? Если бабу, не поверю, прости.

– Кассеты.

Василий нахмурился, и Толик хлопнул его по плечу. На веснушчатом лице засияла такая широкая улыбка, что, казалось, харя вот-вот треснет.

– Кино! Что мы с Дианой Романовной снимали.

– Где? Я думал…

– Ну, допустим, не я нашел, а меня. Но это детали! – Толик вздохнул. – Сынок приезжал, квартиру продает, и они все время там, в комнате, приныканные лежали. Кассеты подписаны, типа, «Васька Долгов и Толька Репин – сцена третья», он и вспомнил, как мамка рассказывала, что учеников снимает. Нашел меня во «ВКонтакте», написал, мы созвонились. Предложил забрать, чтобы не выкидывать. А там все, что мы отсняли. И-и-и-и-и… вроде живое!

– После стольких лет? В пустой квартире? Разве пленка не размагничивается?

– Без перемотки – да, размагничивается. Но тут… Приколись, изображение мало того что живое, так еще и не совсем жопное. Херовое, но смотрибельное. Чудеса. Да похер. Блин, натурально привет из прошлого. Ты мелкий такой уродливый был. Впрочем, сейчас хуже.

Василий невольно улыбнулся, вспоминая съемки и как сияющая от радости Диана Романовна уговаривала их вылезти из речки.

– Оцифровать – не проблема, – сказал Толик.

– Ладно, я по квасу, ты по пивасу, – кивнул Василий.

Толик руководил фотоателье, где, помимо прочего, реставрировали старые кассетные записи.

Они оба, хоть и по-разному, связали жизни с запечатленными на пленке и в цифре мгновениями. В этом влияние Дианы Романовны сложно переоценить.

Василий пять лет отработал в «Останкино», и до сих пор ему иногда снились длинные запутанные коридоры, где никогда не умолкало эхо шагов и ругани. На шестом году случилась… проблема, и он вылетел оттуда. Вернулся в родное гнездо, где его навыкам нашлось место на региональном канале, настойчиво державшем оборону против перехода всего медиаконтента в Интернет. Получал много меньше, но, если приплюсовать фриланс, на жизнь вполне хватало.

– Ау! Земля вызывает майора Тома! – сказал Толик, крутя колесико магнитолы.

– Да… Да… Так о чем ты?

– Мудак ее сын. Вот о чем. Я прямо спросил, собирается он хоть разок к ней на кладбище съездить, а он заменжевался. «Да, да, – говорит, – конечно». А я же вижу, брешет. Слушай, я сказал: так и так, мы с другом скинулись, памятник новый поставили, плитку у могилы выложили, а он: «Спасибо». И все. Спасибо. Мудак.

– Думал, он деньги за памятник отдаст?

– Пусть лучше в трубочку свернет и себе в сраку засунет. Уже дед, о вечном думать пора, а он не может к матери на могилу съездить. Мудло. Квартирку продает, внучкам надо на угол в Москве денюшку собрать. А на мать похер до сих пор. Если бы не он, Диана Романовна, может…

– Толь, нет, не может. Ты ее «сценарий» помнишь? Это же… Ну стремно, если честно. Мы детьми были, ничего не понимали, а она… болела.

– Но с нами-то находила отдушину! Она нас любила! Слушай, давай не будем о плохом. У меня идея…

– Мне она не понравится?

– Предстоит работа.

– Не понравится.

– Смонтируем фильм. Я не все отсмотрел, но там, походу, материал полностью. Это было бы… правильно. Вырежешь лишнее, пошаманишь там и… Зальем в Сеть, например! Слушай, сейчас это модно! Многие вспоминают кооперативное кино, любительские поделки тех лет. Ностальгия в моде! Если хоть кто-то посмотрит, что она придумала, хоть пара человек, это будет правильно. Слушай, то, что кассеты сохранились так хорошо, – знак, что ли, не знаю. Это правильно.

– Угу, а мы станем звездами экрана, как она обещала.

– Мы уже вряд ли, глянь, какое брюхо я отрастил, а ты живой скелет. А вот те пацаны, которыми мы были… Почему нет? Или, если совсем все плохо получится, себе оставим. Как память. Но это ее мечта была, Вась. Снять настоящий фильм. И она сняла. Осталось смонтировать.

– Я понял.

– И что скажешь?

– Ты же не отстанешь, – сказал Василий, стараясь не подать виду, что идея пришлась ему по душе.

Шестой

…Общий план реки. Солнце играет на воде блестками. Смена кадра. На берегу сидят ребята.

«Деревенскую» часть записали буквально одним днем, поехав в деревню, где выросла Диана Романовна. Родителям они так и сказали: фильм едем снимать. Мама Васьки рассмеялась и похлопала учительницу по плечу, а отец и мать Толика собрали им в дорогу небольшой пакетик. «Перекусите, киношники».

Приехали на место ранним утром на провонявшем бензином душном автобусе и сразу пошли к реке. Ребята прыгнули купаться, а Диана Романовна стояла у кромки воды, снимала их улыбающиеся рожи, не жалея пленки, только изредка покрикивала, что пора уже делать кино. Но, кажется, в тот момент она была счастлива не меньше, чем дети.

– Ну, вот и придумали! – говорит худой, водя отломанной веткой по песку.

– Да ну, глупости какие.

– Не глупости! Они ведь одни из главных на деревне! – Василий вздрогнул от того, как убедительно это прозвучало. – Если мы сильно-пресильно поверим, то они станут настоящими. Богами. Защитниками.

– Правда?

Смена кадра. Тут Василий вырезал запинку и то, как он, маленький, сверяется со сценарием, написанным от руки в толстой тетради, которую он прячет за спиной. Таких запинок и сверок хватало по всему хронометражу.

– Правда, – подтверждает худой мальчик. – Поверь. Это самое главное. Их всегда было трое. Петух, собака и свинья. С криком петуха приходит темнота. Собачий лай прогоняет чужих. А свинья…

Седьмой

…закончил под утро. Отсмотрел и результатом остался доволен.

Отпуск тек медленно, и Василия радовала возможность отвлекаться от мыслей, накатывающих в моменты безделья. Впервые за долгое время он занимался проектом, который ему искренне нравился.

Кино вышло коротким: двадцать минут. Но смотрелось занимательно, Василий ожидал, что будет намного хуже.

По-хорошему, проект готов. Осталось подправить звук и наложить музыку. Он уже пошарил по стокам и выбрал несколько композиций. Впрочем, большую часть времени отлично должны работать тишина и шорохи.

За чисткой аудио он хотел обратиться к знакомому звукачу, уже убедил Тольку хорошенько проставиться.

Еще фильму нужно придумать название. Диана Романовна этого так и не сделала.

Восьмой

…Москву к вечеру окутал туман. Среди белесого моря окна многоэтажек сияли потусторонним светом.

Василий приложился к бутылке и стал загнанным зверем ходить из комнаты в комнату.

На столе запрыгал телефон, выводя трели финской польки.

Василий подбежал, схватил мобильник. Звонили с работы. Наверняка просят выйти в выходные.

– Пошли вы…

Он раздраженно ткнул в красный круг и опять попытался дозвониться до Лены.

«Телефон не отвечает…»

Василий отбил жене сообщение.

«Так не делается!!! перезвони».

Подумал и добавил:

«Прости пожалуйста».

– С-с-с-сука… – прошипел он и упал на диван.

На подлокотнике лежал плюшевый мишка Вовки, розовый, с ярко-красным бантом. Цветовая гамма не для мальчика, но сын его обожал, не расставался. И пусть Лена собрала большую часть вещей, она обязательно вернется за игрушкой. Вовка не отстанет. Он без него очень плохо засыпал, кошмары снились, зато с игрушкой в обнимку дрых, не добудишься.

Надо уже с этим что-то делать. Взрослый ведь пацан!

Василий схватил медведя за шею, швырнул в стену, пнул игрушку и пошел на кухню.

Хлебал весь вечер и полночи, пока не заснул, уронив голову на стол.

Утром его разбудила настойчивая, повторяющаяся вновь и вновь финская полька.

Он нашарил телефон.

– Да… – Горло пересохло, в затылке раскатисто гремел набат.

– Василий Долгов? – спросил незнакомый мужской голос.

– Зависит от того, кто спрашивает. – Василий взял бутылку и влил в себя остатки водки.

– …Звоню по поводу вашей жены и сына…

Девятый

…Проведать заболевшую Диану Романовну Васька пошел один.

Толька недавно получил хорошенький нагоняй от родителей за целый букет двоек, но больше за попытку соскрести одну лезвием, так что ближайшую неделю ему сулило выходить из квартиры лишь в школу.

Догорало бабье лето, последние теплые деньки собирались рассы́паться засохшими листьями.

Васька взлетел по лестнице, потянулся и зажал круглую черную кнопку. Зачирикали птицы.

Диана Романовна не открывала долго.

Дверь наконец скрипнула, и Васька поначалу не узнал женщину на пороге. Она стала тенью себя прошлой, побледнела, лицо осунулось, а под глазами появились огромные мешки. Она посмотрела на Ваську и тепло улыбнулась.

– Здравствуйте! – сказал он. – Как вы? Толька тоже хотел прийти, но…

– На пороге не стой, заходи.

Васька принялся расшнуровывать кроссовки.

– Мама тут вам собрала…

– Не нужно было…

Они вошли в комнату. На улице припекало, духота грозила родить дождь, но в квартире было холодно, Васька обнял себя за плечи, его взгляд скользнул по стенке, дивану, узорчатому ковру на полу и…

Он охнул, подбежал, упал на колени и не сдержал слез.

Рядом с диваном лежала разбитая камера. Васька аккуратно коснулся расколотой мечты и поднял глаза на Диану Романовну.

– Я… случайно уронила.

– Мне так жаль! Мне очень-очень жаль! Мы купим новую! Скинемся и…

– Скинетесь? – улыбнулась она.

– Да! Я знаю, что они дорогие, но купим попроще, не расстраивайтесь, и…

– Васёк-василек, я не расстраиваюсь. И ты не расстраивайся.

Васька кивнул:

– Фильм успели снять!

Диана Романовна села на диван, положила ладонь на голову Васьки и грустно сказала:

– Да, успели. Какой-то темный он у нас по сценарию, нет?

– Ужастик же!

– Да… Но в ужастиках герои обычно побеждают зло, а…

– Диана Романовна, – серьезно посмотрел на учительницу Васька, – ужастики для того, чтобы пугаться! И все.

– Знаешь, мне кажется, этот мир достаточно темный и без того… Нет просвета. И вот кого винить? Если это мы сами… вырезали из него все хорошее и упиваемся темнотой. Ножницами свет «чик-чик», и не замечаем больше. Кого винить в том, что, кроме темноты, ничего не остается?

Васька не знал, что ответить. Он не совсем понимал, о чем говорит Диана Романовна.

– В любом случае, – продолжила она, – кино пока не закончить. Я идеей загорелась, но ничегошеньки не продумала. Монтировать не на чем. Видак монтажный купить? Так я узнавала, там такие бабки… И не достать, даже если бы и были, если только из Москвы сына просить… Но денег нет, Васёк… Но посмотрим, придумаем что-нибудь. Если что, просто время хорошо провели. Вы там такие прикольные! А помнишь дядю Витю?! Ну, который колдуна играл? Как он над нами ухохатывался…

– Мы найдем… Я маму попрошу. У нее знакомый…

– Найдете, конечно. Хочешь забрать кассеты пока? Нет, правда. Пока ищем варианты…

– Нет. Пусть лучше у вас.

Ваське очень не нравилось выражение лица Дианы Романовны: она улыбалась, но будто по привычке. Словно натянула маску, за которой скрывалось другое лицо. Горькое, тоскливое, больное.

И он спросил напрямик:

– Случилось чего?

Диана Романовна помолчала, уголки губ опустились, в глазах блеснула влага, и Ваське сильно-сильно захотелось обнять ее, успокоить, сказать, что все будет хорошо. Он бы так и сделал, но она мгновенно встала, отвесила ему легкий подзатыльник и сказала:

– Сильно поругалась с сыном.

– Из-за чего?

– Ерунда… Я просто очень сильно боюсь остаться совсем одна. Я понимаю, у него своя жизнь, свои мысли, он далеко, но… Мне одиноко бывает.

– Так вы не одна. Я тут. И Толька. Мамке моей вы нравитесь, она вас в гости снова зовет! Ну, когда выздоровеете.

– Твоя правда. Не одна. Есть еще петух, собака и свинья.

Васька недоуменно улыбнулся, помолчал, а потом хрюкнул.

– Знаешь, как я их придумала? Я вам не рассказывала?

– Не-а.

На самом деле она говорила про это во время съемок летом, но Васька забыл, а признаться было стыдно.

– Ну, я в той деревне росла… Друзей не было, не могла поладить с другими ребятами, это сейчас там старики одни, а когда я росла, много молодых жило, и детей много, но я все равно ни с кем не дружила. И… тогда веру совсем-совсем не приветствовали, а все равно неверующего сложно было найти. Но мне всегда казалось это глупостью. Этот бог так далеко и ни на одну молитву не ответил. И я решила придумать своих, которые всегда рядом. И стала молиться животным. Глупость какая… Но бог далеко, а животные близко – такая логика. Мне просто нужны были друзья, сейчас понимаю. Но, веришь не веришь, иногда помогало. Кто главные на деревне? Петух, собака и свинья.

– А корова? Или лошадь?!

– В мой пантеон они не вошли, хотя вроде подумывала включить. – Диана Романовна пожала плечами. – Ерунда. Обидно, если моим единственным наследием станет сценарий глупого ужастика.

– Ничего он не глупый! И лучше еще напишете!

– Как скажешь, Васёк-василек. Ладно, пойдем, посмотрим, что там твоя мамка мне собрала… Забудем пока про фильм и просто…

Через неделю Диана Романовна вышла с больничного.

А зимой ее похоронили. Кино осталось незаконченным, повисло фрагментами в вечном «пока».

Хлестал ветер, гнал крупные хлопья снега, мороз хотел превратить слезы на щеках в ледышки, в острые осколки, как в той сказке про потерянного в королевстве льда мальчика.

Васька с Толькой прижимались друг к другу и смотрели, как гроб опускают в ровную яму.

Сзади стояли мама Васьки и родители Тольки. Перешептывались, но голоса заглушал ветер. Впереди дети и педагоги ежились от холода, прятали руки в карманы, а лица в воротники и шарфы.

Сын Дианы Романовны на похороны не приехал.

Васька обвел взглядом небольшую толпу и сфокусировался на яме. Скоро в мире не осталось ничего, кроме этого ровного прямоугольного провала, ведущего в темноту, из которой нет выхода, сколько оледеневших осколков ни урони из глаз, сколько слов «вечность» из них потом ни собери. Если бы была возможность, он бы попытался собрать не «вечность», как мальчик из сказки, а другое слово, пусть льдинки разодрали бы ладони до крови, пусть на это ушло бы много-много лет, он бы пытался и пытался, но…

Возможности не было.

Васька весь дрожал, хотел вспомнить радостную Диану Романовну, но в уме у него лишь вертелась снежная карусель.

Рябь на экране телевизора.

Шум на кассетной записи.

Снежные хлопья все росли и обратились под конец в трех огромных животных.

Василий отвернулся от ямы, уткнулся Тольке в плечо. Казалось, ледяной воздух сковывает цепями. Они сжимали душу, контролировали каждую мысль, каждую эмоцию. Запрещали даже пытаться вспомнить хорошее. И, поддаваясь контролю, приказу, он приглушенно завыл.

Слово не собрать. Остается только плакать.

Никто ничего им не рассказал. Погибла. Точка.

Но шила в мешке не утаишь. Старшаки громко и довольно обсуждали, что Диана Романовна покончила с собой. Повесилась.

Васька спросил об этом маму, та вздохнула, отложила вязание и сказала:

– Иногда все бывает сложно.

Теперь, кроме боли и грусти, Васька почувствовал, что его… предали. Как она могла так поступить?! Как она могла бросить их с Толькой?!

Очень редко, в самых глубоких температурных снах, Диана Романовна стала приходить к нему. В руках она держала петуха, красного, как последний закат, у ее ног лежала собака, черная, как слепая ярость, а за спиной до самого потолка возвышалась свинья, огромная и белая, как боль.

Диана Романовна молчала, ведь она была мертва, ее шея сломана, а поперек горла тянулась…

Десятый

…Василий поправил сползший шарф, спрятал красную, до сих пор саднящую борозду.

Толик вел машину, молчал, иногда злобно постреливал взглядом в сторону друга, а потом наконец сказал:

– Ты дебил.

И не поспоришь.

Василия еще трясло, тело ощущалось таким легким, что, казалось, если бы не ремень безопасности, он бы воздушным шариком взлетел к крыше. Мысли текли вяло, заторможенно. Последствия транквилизаторов, которыми его в лошадиных дозах пичкали в наблюдательной палате на протяжении двух дней, пока Толик не примчался в Москву и не забрал его из дурки.

– Сколько… – прохрипел Василий.

– Что?

– Сколько… дал… на лапу… врачам… я верну…

– Иди на хер.

– Прости… Прости…те.

Он закрыл глаза.

Зря.

Даже через остаточное феназепамовое опьянение к нему пробивались образы, утягивали в водоворот.

Василий всегда думал, что под транквилизаторами не бывает снов, но в его случае они лишь закрывали двери к побегу из кошмаров. Когда засыпал, оказывался среди мелькающих картинок-осколков-льдинок-фрагментов без возможности отвести взгляд.

Он ущипнул себя, сигнал о боли дошел до мозга медленно, с задержкой.

– Толь… Я не хочу спать… Толкай, если я…

– А нужно! Слушай, сейчас тебе и нужно проспаться!

– Я убил их, Толь.

Толик отпустил руль, влепил Василию пощечину, выровнял машину и выпалил:

– Нет, долбоящер! Не ты! И не надо никаких «если бы»… Тебе нужно нормально проспаться.

«Да, – подумал Василий, – наверное, нужно».

После звонка тем утром он мгновенно протрезвел.

Василий выдержал все: долгие разговоры, опознание, поход в ритуалку и расспросы вежливой девочки о том, какие гробы ему по финансам.

Он перенес похороны, поминки, не выпил ни капли, теща выла ему в плечо и называла сыном, он едва сдерживался, чтобы не оттолкнуть эту раскрасневшуюся вонючую тетку.

Ему хотелось поговорить с настоящей матерью, но она давно умерла и, если этот мирок подразумевает наличие рая, встретилась с внуком и невесткой, а Василий никогда не будет рядом с ними.

«И хорошо», – думал он.

Вечером набрал Тольку, выслушал соболезнования, друг грозил немедленно приехать, но Василий сказал, что все нормально. Не стоит. Увидятся еще.

– Я билеты возьму. Сам привалю. Давно дома не был, – соврал он.

Мир почернел, краски исчезли, выгорели в пламени, осталась одна копоть.

На следующий день после поминок Василий купил несколько бутылок водки.

Он хотел напиться, но трезветь в его планы не входило.

Все с этого и началось. Со сраного корпоратива. Он буквально приполз домой. Лена нашла его спящим на ступеньках между этажами и еле растолкала.

– Последняя капля, – сказала она, а Василий брел в спальню, сосредоточившись на одной цели: не упасть.

Они ведь говорили, что у него проблемы и им нужно справляться вместе, но Лена, пока он отсыпался, собрала вещи. Увезла сына.

Лена хотела просто проучить, переждать в квартире подруги, та уехала в отпуск и оставила ключи, просила поливать цветы. Наверняка Лена собиралась вернуться домой к ночи, максимум – на следующий день, к тому моменту Василий точно извлек бы урок.

Так он, по крайней мере, хотел думать.

В одной из соседних квартир протекал газ.

Запаха никто не заметил или не обратил внимания.

Как бы то ни было, взрыв.

Пожар.

– Они…

– Они вышли на лестницу, нужно было на балкон, тогда могли бы… ой… извините… Нет… не страдали, если вы об этом, – говорил патологоанатом, застенчивый парень, старающийся не поднимать глаз. – Угарный газ вытесняет кислород, они потеряли сознание до того… Это как… уснуть. Задыхаться вообще не больно. Обгорели после. Это точно. Им не было больно.

«Врал ли он?» – думал Василий и вливал в себя стопку за стопкой.

Дни смазались, превратились во фрагменты, из которых, как ни старайся, единой картины не сложишь.

Он помнил, как стоял на кассе в одних пижамных штанах и засаленной футболке, несмотря на околоминусовую температуру, и тряс рукой, сжимая купюры, а чернота мира била в голову оглушительным петушиным криком, утверждающим, что утро никогда не наступит.

Помнил, как плакал, разговаривая с Толиком по телефону, просил за все прощения, затем во внезапной вспышке пьяной злобы послал друга и вылил на него поток желчной гадости, оскорбляя, стараясь зацепить как можно больнее. И голос Василия, полный отчаяния и ярости, в этот момент походил на собачий лай.

Помнил, как бросил смартфон и взял Ленину скакалку. Матерясь, попытался снять с крючка люстру, уронил, и она с грохотом разбилась на десятки осколков, напоминающих льдинки. Он посмотрел на них, сплюнул, поднялся на табурет, обмотал один конец скакалки вокруг шеи, другой завязал на крючке. Ему почудился топот за спиной, а перед падением он увидел, как на середину комнаты неспешно, вразвалку вышло огромное белое животное, а затем…

Шею сдавило, крик не вырвался наружу, мир исчез в красно-черной вспышке, Василий вцепился в веревку, забился в воздухе и…

Патологоанатом врал. Задыхаться – очень больно.

Все так и происходит.

Мир почернел после смерти жены и сына, из него исчез весь свет. Это закричал петух.

Василий орал в телефон: «Пошел на хер!» Это лаяла собака.

И вот теперь он висел, задыхался. Через хрип и шум крови в ушах до него доносились тяжелый стук копыт, похрюкивание, свистящее дыхание.

Она здесь, и она голодна.

Крючок под его весом вырвался из потолка вместе с куском побелки. Василий рухнул на пол в осколки люстры, ударился затылком и потерял сознание.

В себя пришел уже в машине скорой, прикованным к каталке.

Когда вернулся из магазина с очередной порцией бухла, забыл закрыть дверь, соседи вызвали полицию на его крики в смартфон и грохот.

– Что… дальше? – спросил Василий, вынырнув из ледяного кошмара в духоту машины.

Толик вздохнул:

– Тебя ждет охеренный детокс. Под моим чутким руководством, а не этих рвачей. Пока у меня не перебздишься…

– Нет… Я не про это. Что дальше?

– Дальше – жизнь, друг. Жизнь.

Одиннадцатый

…Внутренности Толика вытянуты из живота, словно магнитная лента из разбитой VHS-кассеты. Их жевали, сочатся коричнево-красной кашей. Ног нет до бедер, пах – кровавое месиво.

Василий подбегает к трупу в коридоре, хватает за плечи, и пальцы погружаются в рваную рану. Он отскакивает и ошарашенно смотрит на покойника.

Она объела Толика на кухне, затем выплюнула обратно. Чтобы Василий увидел, что совсем скоро ждет и его.

Василий бледнеет, до крови прокусывает губу, сглатывает и, дрожа, идет в прихожую.

По щекам текут слезы. Его трясет, как после недельного запоя, когда невозможно удержать даже стопку.

Слышит крик петуха и выбегает в подъезд…

Двенадцатый

…На лавочке у деревянного дома сидит подтянутый старик, загадочно улыбается в камеру. Смена кадра. Мальчики подходят к старику, излагают просьбу.

– Значит, богов своих захотели?

Они кивают.

– Есть место одно… Но опасно там.

– Мы не боимся, – говорит худой.

– Ни капельки, – подтверждает полный.

Васька, Толька и старик едва сдерживали смех. Дядя Витя, игравший колдуна, был смешливым, бодрым дедком и охотно согласился сняться. «Я ведь Дианку, когда она меньше вас была, знал, – хвастал он. – Постоянно между домами носилась, всякое выдумывала. Так ведь, Диан? Не красней. Давай твое кино снимать. Значится, я страшный портельщик[2]?»

– Стоит тут дом. Только его не строили. Сам появился, говорят. За одну ночь. Утром деревенские встали, а он на отшибе, мрачный, черный. Не жил в нем никто никогда, стороной обходят все. Немцы в сорок втором хаты подряд палили, но его не тронули. Глубоко фундамент у дома-то уходит. В место, где все боги мира рождаются. То, что вам надо.

Тревожная музыка (взятая со стока). Деревенская дорога. Вдалеке три силуэта. Медленно приближаются к камере, превращаясь в старика и двух мальчиков.

Переход с затемнением.

Съемка из сеней. Скрипит дверь, на доски ложится полоска света, затем входит троица.

Следующий кадр.

Широкая комната. Помещение пустое. Доски пола и стен почернели от плесени и гнили.

Василий вспомнил, как они спрашивали Диану Романовну: «А вы правда тут выросли?» Она смеялась и отвечала: «Да, но раньше здесь все было иначе. Покрасивей. Годы никого не щадят, да, Вить?»

Старик шепчет что-то на ухо мальчикам и вручает по мелку, потом спрашивает:

– Запомнили?

Дети кивают.

– Проговорите клятву, а потом обязательно перемешайте ее слова, как с ходу придет на ум, и тут же запишите. Так точно услышат.

Худой мальчик медлит.

Полный делает шаг к стене и говорит:

– Верю в тебя, кличущий не утро, но ночь!

И пишет крошащимся мелом.

Перебивка. Кричащий петух. Кривая надпись на сгнившей древесине: «в ночь кличущий верю тебя но утро не».

Один есть.

– Верю в тебя, гонительница пришлых!

Перебивка. Морда черной собаки, рычащей в камеру. Надпись: «гонительница тебя верю в пришлых».

Второй есть.

– Верю в тебя, последняя из всех. Пожирательница! Ненасытная!

Перебивка. Свинья лежит на боку и меланхолично смотрит глазами-бусинками. Надпись: «из всех ненасытная в тебя пожирательница последняя верю».

Третий есть.

Диана Романовна была больна. Это точно. Они были детьми, но дядя Витя, дурак, мог бы и забеспокоиться. Понять. Поговорить с ней.

Петуха и свинью Диана Романовна отсняла в хозяйстве у дяди Вити. А вот с собакой помогла соседка, крепкая женщина лет сорока, она посмеялась, но вывела огромного черного метиса со двора. Самым сложным было заставить пса зарычать; он, увы, был добрейшим существом, намеревался облизать всех и все вокруг, включая объектив камеры, и проявлять агрессию никак не собирался. Пришлось долго играть с ним, снова и снова отнимать палку, прежде чем удалось добиться хотя бы малейшего рыка.

– Эй, а ты?! Испугался, что ли?! – говорит полный.

Худой мальчик раздумывает, подходит, произносит клятвы и медленно пишет перепутанные слова.

– Ну, вот и все, – улыбается в камеру старик. – Боги готовы.

– Так просто? – спрашивает худой.

– Так просто.

– Что дальше?! – волнуется полный.

Затемнение.

На следующем кадре мальчики одни.

– Куда делся старик?! – притворно удивляется худой.

– Что дальше?! – повторяет полный.

Раздается крик петуха.

Кукареканье наложил Василий, тогда они просто делали серьезные лица, а Диана Романовна предлагала им фантазировать.

Полный мальчик вскрикивает, худой смотрит на друга с недоверием:

– Ты чего?!

– Ты не слышал?!

– Нет…

– Петух прокричал.

Тринадцатый

…Толик досмотрел финальный монтаж с очищенным звуком, откинулся в кресле и довольно улыбнулся:

– Ну а что, не шедевр, но…

– …Для съемочной группы из учительницы и двух детей – неплохо?

– С языка снял. Блин, такая дичь, конечно, но потенциал какой! Нам бы тогда бюджетов побольше!

– Что дальше?

– Залью на Ютуб и раскидаю по группам фанатов перестроечных поделок. Вдруг кого зацепит, он и расшарит. А если и нет, то…

– Кино мы доделали. Память почтили.

– Именно! Мы молодцы!

Четырнадцатый

…Василий понял, что больше не может держаться.

Езда убаюкивала, Толик молчал, радиоведущий монотонно зачитывал новости, и голова Василия становилась все тяжелее, он прислонился к стеклу, смотрел на мелькающие столбы и маленькие домики, пока не отрубился.

И вот они с Ленкой и Вовой приехали к Толику в гости. Он гордо показывал им фотоателье. Небольшой светлый зал с панорамными окнами, вдоль стены тянется витрина с рамками, безделушками и примерами печати на футболках, кружках, брелоках.

Работница улыбнулась начальнику и запустила принтер, он загудел, зашелестели головки, вдалбливая чернила в глянец, и в лоток подачи выскользнуло первое фото. На нем испуганно улыбающийся Василий баюкает комок, запеленутый в красное одеяльце, а Лена придерживает мужа за плечо.

Следующий снимок принтер выплюнул быстрее.

Утренник в детском саду. Вовка в маске черной собачки на фоне украшенной елки.

Еще быстрее.

Лена, Василий и Вовка стоят у школы, Вовка с огромным белым букетом.

Быстрее.

Лена и Василий на годовщине свадьбы пьют, сцепившись руками, будто на брудершафт, Вовка сидит рядом и машет в камеру.

Быстрее.

Василий блюет в унитаз, а Лена отгоняет фотографа.

Быстрее.

Лена плачет, Вовка сидит у нее на коленях, обнимает плюшевого медведя.

Закричал петух, за панорамными окнами погасло солнце, заклубилась непроглядная темнота.

Снимки стали вылетать один за другим, без перерыва. Принтер гудел, словно буровая установка. Василий отступил, затыкая уши.

Фотографии, переполнив лоток, сыпались на пол.

Василий сидит в монтажной комнате «Останкино», берет у коллеги фляжку. Долгая бессонная ночь. Можно.

Василий пьет на кухне.

Лена и Вовка лежат на лестничной клетке, тонут в дыму.

Лена тянется к Вове, а он хочет обнять что-то невидимое, то, чего нет рядом, то, что в этот момент пинает его пьяный в умат отец.

Два прозекторских стола. Два обугленных трупа. Один побольше. Другой совсем маленький. Оба в позе боксера.

Тогда, при опознании, Василий разглядел каждую детальку: обрывок платья, впаянный в кожу Лены; Вовины руки, напоминающие тонкий сухой хворост…

Василий огляделся, ища поддержки, но залаяла собака. И Лена, и Вова, и Толик, и безымянная работница ушли в черноту дверного проема.

Василий почувствовал холод, ледяную скованность, промерзшие цепи, оплетающие саму его суть. Он будто снова стал мальчиком, застывшим перед могилой учительницы.

А принтер продолжал харкать снимками.

Василий заплакал, упал на колени и сгреб охапку фотографий.

Боковым зрением увидел черного метиса. Собака села рядом. От нее воняло перегаром.

Василий начал раскладывать фотографии.

В сказке мальчику было легче. Ему всего-то требовалось собрать из осколков льда слово «вечность». Василию же предстояло выложить из фотографий запоев и обгоревших трупов слово посложнее.

Он не уйдет отсюда, пока не получится.

А у него не получится.

Уже шла свинья. Она не спешила. И когда она войдет в ателье, Василий сам будет умолять, чтобы его сожрали.

Принтер гудел так, что дрожали стекла, грозили расколоться.

Василий переставлял фото местами, рвал, складывал обрывки, тасовал фрагменты, но результат не менялся. Иначе и быть не могло. Из смерти жизнь не создать. В ледяной игре разума не победить. От холодного жара осколков не спасут никакие рукавички.

Складывай, переставляй, тасуй, мальчик. Все равно выходят исключительно слова, воняющие формалином, гарью и кисло-горьким потом.

Герда не придет, ее не существует. Как нет и Снежной королевы, в общем-то.

Есть мальчик и фрагменты.

Нет. Только фрагменты. Ведь сознание мальчика – тоже давно уже просто ледяное крошево.

Собака зарычала и с разбегу прыгнула, толкая Василия боком, он начал отбиваться и саданул Толика по лицу.

Тот рассмеялся:

– Удар за удар? Уважаем. Ну как ты?

– Тормозни…

– Проблеваться? Ща…

Машина остановилась у обочины, Василий расплакался и бросился Толику на шею, повис гирей, друг похлопывал его по спине.

– Толька… Толян… Медведя дай.

– Какого медведя? Тебя белка нагнала?

– У меня в сумке. Ты закинул с вещами. Игрушка. Плюшевая. Дай мне, пожалуйста…

– Да, да, сек.

Василий обнял медведя, от мягкой макушки до сих пор пахло ромашковым мылом Вовки, или просто так казалось.

Машина тронулась.

Скоро Василий опять заснул, но на этот раз кошмары не пришли.

Пятнадцатый

…По двору, сгорбившись, идет полный рыжий мальчик. Раздается собачий лай. Наплыв. Ближний план лица мальчика. Он вздрагивает, хмурится и вдруг расцветает улыбкой.

Мальчик резко разворачивается и быстрым шагом идет обратно.

Подходит к троим ребятам, пинающим мяч.

Сперва полного мальчика не замечают. Он кричит:

– Эй вы! Ну что, драться опять будете?! Хоть все налетайте!

Компания отрывается от игры. Все смотрят на мальчика.

Смена кадра, и вот уже видны только спины ребят, замерших по стойке смирно, затем они кричат и разбегаются прочь. Оставшись один, мальчик смеется, подбегает к брошенному мячу и пинает его.

За съемку в кино пацаны (Василий забыл имена, хотя потом иногда тусил с ними) получили от Дианы Романовны пачку сигарет. Не слишком педагогично, зато эффективно.

Мальчик идет домой. У подъезда курит женщина в красном платье.

Василий сглотнул. Мама была такой молодой, такой красивой, она игриво смотрела в камеру, наслаждалась каждой секундой коротенькой роли.

Женщина выпускает облако дыма, замечает мальчика, пятится. Спотыкается о бордюр. Падает.

Падение вышло настоящим, случайно зацепилась каблуком. Мама сидела на асфальте, дула на стесанный локоть и смеялась: «Чего не сделаешь ради искусства!»

Мальчик смотрит недоуменно.

– Собака должна прогнать только тех сволочей, – говорит он.

Следующая сцена. Мальчик стучит в дверь. Ждет, ходит по площадке, заложив руки за спину.

Открывает конопатый мужчина в шортах и майке.

– Пап!

Мужчина, вскрикнув, захлопывает дверь.

Мальчик сидит на ступенях. Его плечи трясутся.

«Ну и херь вы снимаете… – вздыхал отец Тольки. – Оксан, может, лучше ты? Они же не отстанут. Ладно, ладно… Не хочешь, как хочешь. Давайте ваше кино. Знай – будешь учиться в этом году, как в прошлом, этот момент реальностью станет».

Мальчик встает и спускается.

Камера долго снимает пыльное подъездное окно.

Шестнадцатый

…Василия разбудил телефонный звонок, он поворочался, отложил мишку и дотянулся до смартфона. Толик. Часы показывали половину двенадцатого.

Лег пораньше, называется.

– Да?

– Вась… – Голос друга дрожал и, кажется, был заплаканным. Сердце Василия оборвалось. Что-то случилось. Очень плохое. За все годы дружбы он не слышал, чтобы Толик так разговаривал. – Приезжай. Пожалуйста.

– Сейчас такси вызову. Что случилось?!

– Я, походу, с ума схожу.

Когда Василий выбежал на улицу, такси уже ждало.

Рядом с подъездом Толика не горели фонари, Василий не сразу признал друга в темном силуэте на лавке.

– Что случилось?!

Толик поднял голову, в темноте Василий не мог разглядеть выражение его лица.

– Петух прокричал.

– Чего?.. Ты про фильм?

– Свет… Покажу.

Они подошли к подъезду, Толик приложил домофонный ключ к замку, на порог легла желтая полоска света.

Он зашел в подъезд, затрещало, свет замерцал и потух.

– Идем, идем.

Василий раскрыл рот и пошел следом. На каждом этаже свет гас, как только на лестничную клетку ступала нога Толика.

Они зашли в квартиру. На кухне горели свечи.

– Они держатся, но… Сам увидишь…

Толик подошел к ним. Яркие огоньки задрожали, как под порывом ветра, сморщились, уменьшились, потускнели до маленьких искорок.

– Твою… – выдохнул Василий. Толик всхлипнул и ушел в комнату.

Работал телевизор, горел монитор. Они не погасли, но яркость явно снизилась.

Толик упал на диван.

– Я задремал. Мне снилась… Мне снилась Диана Романовна. Что я сижу в ее квартире. Она сказала, все дело в нарезках. В фрагментах. Я запомнил всё. Блин, до последнего слова. Я сны не запоминаю же вообще, а тут…

– Что конкретно она сказала?!

– Ерунду. Нарезая, перемешивая, мы ненадолго ослабляем Контроль… Его цепи не так давят на нас… На эти мгновения остаемся только мы, только наша воля. Это и есть свобода. Потом Контроль снова застынет и зафиксирует, сделает твердым, реальным, что мы успели наворотить, но в момент нарезок он… ослаблен… и… «лишь нам выбирать, а мы уже выбрали». Так и сказала. А потом… Потом меня разбудил крик петуха. Я подскочил. Приснится же херня, думаю. Как из ее сценария… Включаю свет, и петух кричит опять. Громче. В комнате со мной. И…

– Свет погас.

– Да.

Этого не было в фильме, но описывалось в сценарии. С криком петуха приходит темнота, однако из-за невозможности наладить освещение от идеи пришлось отказаться. Василий обыграл это в медленном затемнении, но…

– Ты думаешь, это фильм? – спросил он.

– А что еще, по-твоему?! – развел руками Толик. – Мы его закончили, и происходит… это! Сон! С ней! Запомнил каждое слово! И, слушай, слушай, пленки… они не испортились за все время! Не размагнитились! Вот мать его! Сука! Точно они! Сука! Слушай, я не схожу с ума, сам все видишь. Или спишешь на перепады напряжения именно рядом со мной, на хер?!

– Я верю! Просто пытаюсь понять… Фильм не проклят. Мы прекрасно проводили время и…

– Но вот сейчас, сразу после того, как мы выложили его, происходит это! И она мне снится! И сраные бессмертные кассеты… Классический сюжет для ужастика, нет? Спусковой крючок для проклятия, порчи или чего там!

– И на хера ей нас проклинать?!

– Да, может, не нас. Просто злость! Слушай, она же самоубийца… Сука! Я! Не! Знаю! Понятно?!

Василий принялся ходить взад-вперед.

– Я боюсь… – продолжал Толик. – Дальше ведь собака, да? А потом…

– Нет! Фильм удалил?

– Ты спрашиваешь?! Первым делом. С Ютуба, с жесткого диска, с флешки. Так… Надо это и у тебя потереть.

Василий кивнул:

– И файлы в ателье. И пленки. Сожжем их.

– Да… Да… Поехали. Быстро.

В комнате раздался лай.

Собака вышла из тени прихожей, встряхнулась, обнажила белоснежные клыки и низко зарычала. Ее глаза были совершенно черными, цветом почти сливались со шкурой.

Собака сделала шаг.

Василий отступил, запутался в ногах, упал. Толик закрыл лицо руками и плакал.

Собака подошла к Василию, гавкнула прямо в лицо, из пасти несло паленым мясом, дымом, водкой.

Василий не пошевелился, стиснул зубы и, сдерживая стон, смотрел в ее глаза. В одно мгновение его выдернули из обычной жизни в фильм ужасов, но вместе с этим глубоко внутри он осознал, что ждал этого момента, знал, что все дороги, суммы всех ошибок, все фрагменты и несобранные льдинки должны привести сюда, к холодному дыханию псины, к ее немигающему взгляду.

По хребту бежало электричество, в животе тянуло, Василий отполз, собака шагнула следом.

Псина нависла над ним и гавкнула громче, на лицо капнули ледяные брызги слюны, в ее глазах запылали оранжевые огоньки.

– Она хочет, чтобы ты ушел, – тихо сказал Толик. – Со мной все. Беги. Лай прогоняет чужих. Она гонит тебя…

«Спасибо, без тебя, на хер, не догадался бы», – подумал Василий, поднял дрожащую руку и… кончиками пальцев дотронулся до морды собаки. С криком отдернул.

Шерсть была горячей, показалось, что он сунул пальцы в костер.

Собака зашлась диким лаем. Но не кидалась. Стояла на месте. В глазах-окнах плавали картинки, сменялись одна другой, как в слайд-шоу. Вот Лена падает на бетонный пол рядом с Вовкой, с лестницы валит дым, огонь пока не виден, но уже…

Василий медленно встал и пососал обожженные пальцы, посмотрел на плачущего Толика:

– Собака лает, караван… Толь, где ключи?

– А?..

– Очнись, твою мать! Где ключи от машины?! Я поведу. Что-то мне подсказывает, это добро пойдет за нами…

– Ты… Я… Уходи!

– Лай прогоняет чужих, помнишь? Я – не чужой, Толь. Я не уйду.

Василий почувствовал мрачное торжество, адреналин прогнал страх.

Он схватил со шкафа первую попавшуюся книжку и с размаху запустил в собаку. Та с гавканьем увернулась от томика Берроуза.

Василий рассмеялся, подошел к псине, и она отступила на шаг. Появилось желание хорошенько пнуть ее в бочину.

– Ничего ты не сделаешь. Ни хера, слышишь?! Это ведь не по сценарию, ты только тявкать можешь. Гав, сука! Гав! Иди в жопу! Ну, бог гондоний, гавкни еще раз, а то я не понял! Гав, мразота! – Он выдохнул, вытер со лба пот и сказал тише: – Поднимайся, Толь…

– Я, кажется…

– Подмоешься! Где ключи?!

Они сели в машину через полчаса, перед уходом Толик вытащил из компьютера жесткий диск и сунул в микроволновку.

Собака появилась на заднем сиденье на середине пути, хотя Василий захлопывал перед ней дверь.

Порой она полаивала, и тогда салон попеременно заполняла вонь гари, водки, сожженных тел. Не помогали открытые окна. Василий посмотрел в зеркало заднего вида. В глазах собаки по-прежнему мелькали картинки. Вот он лежит на диване, а Вовка толкает папу в бок, пытаясь разбудить…

Василий отвернулся.

Семнадцатый

…Два мальчика, один худой и черноволосый, другой рыжий и полный, Вася и Толька, сидят на ди-ване.

Почти полное повторение первой сцены, разве что одеты иначе.

– Почему ты не убегаешь? – спрашивает полный.

– Она просто гавкает. Я не брошу друга.

В комнате, разумеется, никого, кроме них, но ребята то и дело поглядывают в центр. Там пустота.

Но они видят что-то.

– Собака прогоняет всех! Я не так хотел! Это не боги!

– Я думаю, что боги. Просто злые. Мы ведь из-за злости вызывали, вот злые и пришли…

– Что мне делать?!

– Поедем в деревню, сотрем в избе клятвы, и тогда они уйдут! Тогда…

Хрюкает свинья. А затем протяжно визжит.

Мальчики замирают, переглядываются и одновременно поворачивают головы к двери, ведущей в прихожую. Там темно.

– Я не хочу… – говорит полный, но… встает.

Худой хватает его за локоть, и полный со злостью отталкивает друга.

Медленно, покачиваясь, идет к темному дверному проему, на пороге замирает, плечи вздрагивают. Хочет обернуться, но не делает этого.

Заходит в черноту.

Близкий план лица худого мальчика, растерянно глядящего мимо камеры.

Тишина.

Затем громкое липкое чавканье.

Мальчик зажимает уши, подтягивает колени к груди, сжимается в комок.

Он лежит и всхлипывает.

А свинья ест.

Затем тишина. Мальчик встает, делает несколько неуверенных шагов.

В квартире раздается крик петуха.

Камера снимает мальчика со спины, он дрожит.

Скоро раздастся собачий лай. Хрюканье свиньи.

Чавканье.

Мальчик стоит и ждет.

Затемнение, медленно переходящее в кромешный, непроглядный мрак.

Конец.

Белые буквы, появляющиеся на экране под микшированную какофонию из петушиного крика, лая и хрюканья.

Режиссер, оператор и сценарист: Диана Романовна Лирина.

В главных ролях: Василий Долгов, Анатолий Репин.

Также снимались…

Восемнадцатый

…Они заехали в ателье, забрали кассеты и стерли данные с компьютера.

Во дворе у дома Василия вытащили пленки, свалили в кучу рядом с детской площадкой, полили жидкостью для розжига, и Толик бросил спичку.

Пламя вспыхнуло в ночи и заискрило в глазах всех троих. Собака гавкнула и начала нарезать круги у воняющего горелой пластмассой, чадящего костра.

– Получилось? Ведь получилось?! – Толик схватил Василия за рукав. – Теперь осталось у тебя удалить и…

Василий смотрел на плавящиеся кассеты. Детство, записанное на магнитной ленте, пожирал огонь.

«Мы все сделали не так», – понял он.

Сгорали улыбающаяся Диана Романовна, маленькие Вася и Толя, дядя Витя, подмигивающий в камеру, мама в красном платье и забавно хмурящийся отец Толика. Их прошлое плавилось и навсегда растворялось в беззвездном черном небе, но…

Петух, собака и свинья не сгорали. В расплавленном месиве исчезнет все, но они останутся.

– Твою-то… – прошептал Василий. – Она хотела помочь.

– Что? Кто? – Толик вздрогнул и ошалело посмотрел на друга.

– Диана Романовна. Все дело в нарезках. Я знаю, что делать. Ко мне! Быстро.

Они вбежали в квартиру, Василий включил компьютер, упал на кресло и стал барабанить пальцами по столу, операционная система, как назло, загружалась медленно, белое колесико долго вертелось на экране, но вот динамики приветственно пиликнули…

– Вась…

– Что?! Сейчас я…

– Собака, Вась! Она исчезла!

Василий оторвал взгляд от монитора и выругался.

– Гляди, свет наладился! Не моргает даже! Может, нужно было сжечь пленки, они одни прокляты, а остальное…

– Нет, Толь. Просто пришло время…

В прихожей затопотала свинья.

Мир замедлился, будто невидимый монтажер растянул скорость клипа.

Или это Василий, встрепанный, одновременно испуганный и возбужденный, остро ощущал все, подмечал каждую деталь. Видел, как Толик поднимает ногу, отводит глаза, в них плещутся извинения и…

Василий успел вскочить и ухватить друга за плечо прежде, чем тот сделал шаг. Потянул, но разница в весовой категории была не на его стороне. Толик схватил Василия за воротник и с силой оттолкнул. Он перевернул кресло и влетел в стену.

Толик всхлипнул:

– Прости… Сам спасайся… Время есть… Прости… Я – не по сценарию.

И ушел.

Грохнуло. Толик визгливо крикнул.

Василий зажал рот ладонями. Опомнился. Выбежал в коридор.

Толик лег на пороге между кухней и коридором, между тьмой и светом.

Свинья заполнила всю кухню, Василий не увидел ни ее головы, ни ног, сплошь белая, мерно вздымающаяся туша среди обломков стола, разбитой посуды, сдвинутой плиты.

Ноги Толика были совсем рядом с телом твари, носками почти касались ее.

Василий медленно подошел, схватил друга под мышки и, стараясь не смотреть на бога, потащил.

Свинье это не понравилось. Она вскинулась, отчего по полу прошла вибрация и, показалось, даже дрогнули стены, с невероятной скоростью бросилась вперед, схватила огромной пастью стопу, дернула, Толик с визгом выскользнул из рук Василия.

Захрустели кости, влажно хлюпнуло мясо.

Василий закричал, попятился и выскочил из квартиры, на автомате захлопнул за собой дверь…

Девятнадцатый

…распрямился, поморщился от боли в спине (об стену он приложился хорошенько), вытер лицо краем футболки и отвесил себе пощечину.

Все дело в нарезках. В фрагментах.

Василий всхлипнул, развернулся, открыл дверь и зашел в прихожую.

Спросил, не глядя в кухню:

– Толь?!

Сквозь чавканье и хрюканье он едва расслышал ответ:

– Она… ест… медленно… Не могу закричать… не по сценарию… Беги…

– Я знаю, что делать. Держись!

Василий влетел в комнату, поднял стул и сел за компьютер.

Открыл папку с футажами. И выругался. Их стало больше. Еще вчера фрагментов было чуть больше двадцати, сейчас перевалило за двести.

Собери, сука, слово!

Василий наобум открыл файл из конца списка. Слишком темно, хотя на экране явно что-то происходило. Он выкрутил яркость на максималку, сглотнул и резко обернулся.

Василий в мониторе с легким опозданием повторил движение.

В реальности в центре комнаты не было никого. На экране в центре комнаты стояли безволосые обугленные силуэты. Один повыше. Другой совсем маленький. У ног первого (это Лена) ходил петух, второй (это Вова) пытался отодрать впаянные в тело руки-хворостинки, чтобы погладить черную собаку.

Василий закрыл файл. Вытер сопли кулаком. Включил следующий.

На записи он отталкивал стул, смахивал мониторы, пинал системный блок и убегал, захлебываясь рыданиями. Невидимая камера плыла следом.

Василий отчетливо представил, что ее держит Диана Романовна, лицо опухло и посинело, ноги не касаются пола, а петля, до сих пор обмотанная вокруг шеи, натянута до предела, уходит вверх и теряется в темноте.

Ему показали, как он смотрит на труп друга, который свинья вытолкнула обратно в коридор. Она хочет, чтобы Василий это видел.

Внутренности Толика вытянуты из живота, словно магнитная лента из разбитой VHS-кассеты…

Двадцатый

…Василий выходит из подъезда, а петух продолжает кричать. Мир тонет в синих сумерках, тьма пятном клубится вокруг, тени выползают из углов, тянутся навстречу, и он, затравленно оглядываясь, бежит прочь, а вокруг гаснут фонари…

Двадцать первый

…Лай настигает его в круглосуточном супермаркете, куда он забегает, наверное, чтобы быть рядом с людьми…

Потолочные лампы гаснут, как только Василий переступает порог.

Собака возникает из темноты за спиной.

Охранник и кассир ошарашенно смотрят, ничего не понимая, собака прыгает в их сторону, оглушительно гавкает, и они с криком убегают, а Василий плачет…

Двадцать второй

…Свинья окунает окровавленную морду в разорванный живот еще живого Василия. Обездвиженного, желающего, но не способного заорать.

Она ест очень медленно. Наслаждается каждым мгновением. Отрывает кусок плоти и методично жует, смотря безучастными глазами.

Теперь – самое вкусное.

Тянет из живота кишки, одновременно жуя, и во все стороны брызгает…

Последний

…Василий закрыл футаж, желудок скрутило в спазме, еле сдержал рвоту.

Толик плакал.

Жив еще. Шанс есть.

Василий удалил финальный монтаж фильма, так и оставшегося без названия, рассортировал футажи по дате изменения и открыл первый.

Или никаких шансов нет. Никогда не было.

На экране огромная свинья пожирала ноги Василия, лежащего у компьютера.

Следующий.

Он хотел вскрыть себе горло осколком разбитой кружки. Неудачно. Услышал топот свиньи, опустил руку, кровь из царапины тоненькой струйкой сочилась на шею. Он улегся на пол и…

– Сука-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Василий схватил эту самую кружку и швырнул в стену.

Он не найдет нужных футажей. Это невозможно. С каждой секундой папка пухнет, файлов становится больше. Разные вариации одного конца.

Свинья разорвет тебя на фрагменты, мальчик. Слово из льдинок не собрать.

Василий прикрыл лицо ладонями, стал скулить молитву и вдруг осекся. Бог далеко. Бог не отвечает. Либо не слышит, либо ему плевать, что, в общем, равноценно.

А значит…

Значит, нужно просить того, кто ответит. Как те дети из безымянного фильма.

В голове вспыхнул рассказ Толика.

«Нарезая, перемешивая, мы ненадолго ослабляем Контроль… Его цепи не так давят на нас… На эти мгновения остаемся только мы, только наша воля», – сказала Диана Романовна в его сне.

«Контроль, что бы это ни значило, был охеренно так ослаблен, судя по всей этой дичи», – подумал Василий.

Он прошел через комнату, под ногами хрустели осколки кружки. Поднял с кровати медведя, поправил бант, посмотрел в голубые стеклянные глаза и прошептал:

– Верю в тебя, защитник снов и детей. Верю в тебя, гонитель кошмаров. Верю в тебя, друг Вовы. Мой друг.

«Проговорите клятву, а потом обязательно перемешайте ее слова, как с ходу придет на ум, и тут же запишите».

Василий взял со стенки фломастер и написал на обоях: «верю друг детей и Вовы защитник в тебя верю гонитель снов кошмаров верю в тебя мой друг в тебя в»

Ничего не изменилось. Свинья жрала. Толик плакал.

Василий с игрушкой вернулся за компьютер, посадил медведя на стол, кликнул правой кнопкой мыши, нажал «обновить» и торжествующе закричал:

– Да, да! Спасибо! Спасибо!

Лишние файлы исчезли, медведь прогнал кошмары. В папке, как и положено, остались только футажи, отснятые много лет назад.

Василий достал смартфон, быстро выбрал несколько фоток, скинул в «телегу», сохранил на компе, открыл Premier и…

…стал исправлять мир.

Пожираемый свиньей Толик обреченно завыл и заливисто рассмеялся, показал язык в камеру, его конопатая рожа сияла от удовольствия, он запрыгнул на диван, поджал под себя ноги, ткнул Ваську головой в плечо и спросил:

– Ну что, начнем снимать? Офигеть! Звезды кино! Жуть получится!

Последнюю фразу Василий вырезал, вставил затемнение, растер по лицу слезы вперемешку с соплями, заорал и первым, не стягивая шорт, прыгнул в речку, поднял в воздух брызги, ледяная, еще не успевшая прогреться вода обняла его, пятки тронул скользкий ил.

– Айда сюда!

Толик повернулся к камере, точно спрашивая разрешения, а затем улыбнулся и сиганул в речку следом под смех Дианы Романовны. Они в два голоса звали учительницу присоединиться, но она качала головой, говорила, что не взяла купальник, и с помощью камеры заключала летний день в магнитную вечность.

Василий перетянул в программу следующий файл.

Диана Романовна с удавкой на шее сжимала камеру, лицо исказила гримаса боли, веревка потащила тело вверх, Диана Романовна обмочилась, захрипела, и ее обнял старик, солнце переливалось в их седых волосах, они стояли у калитки, щурились от солнца.

– Фига ты вымахала! А это неужто внуки?

– Куда там, дождешься, чтобы сынок приехал с ними. Ученики.

– Ну-у-у-у-у! Значит, почти что внуки. Чай будете, пионеры?!

Василий нареза́л, убирал ненужное, безжалостно кромсал бракованные фрагменты.

Оставались пацаны с мячом, смеющиеся над предложением Дианы Романовны; мама в красном платье, разглядывающая стесанный локоть; отец Толика, закатывающий глаза, одновременно взъерошивая сыну волосы.

Навсегда исчезали испуганные безымянные дети, что придумали богов.

Остались Васька и Толька.

Они никого никогда не придумывали, а значит, и богов не существовало, был встрепанный петух, носящийся по двору, добродушный метис, лижущий их лица, и свинья, равнодушная ко всему на свете.

Детство растягивалось на таймлайне солнечным лучом, и Василий бросил в него фотографии со смартфона.

Обугленные неподвижные фигурки, лежащие на прозекторском столе, обросли плотью и стояли на школьном дворе, Вовка (живой) был такой маленький, что из-за пышного букета торчала только макушка с вихорком, Лена (тоже живая) улыбалась, слегка запрокинув голову.

Следующий снимок, и они все вместе: Василий, Толик, Лена, Вова на ступеньках у входа в недавно открытое фотоателье. Вовка сидит на шее у Толика, раскинул руки, будто хочет обнять весь мир, Лена положила голову на плечо Василия.

Он ровнее усадил плюшевого мишку, сфотографировал и добавил в кино.

Финальный фрагмент. Последняя льдинка.

Но еще не конец.

Василий стал переставлять футажи в случайном порядке, нарезать кадры, отзеркаливать, смешивать, разбивать логическую последовательность. Чем сильнее режешь, перемешиваешь, тем слабее удушливый Контроль, глупые сценарии, липкое прошлое. Тем живее, ярче, злее хаотичная пульсация того слова, которое Василий хотел выложить еще в детстве, в момент похорон Дианы Романовны.

И сейчас у него, кажется, получалось.

Он собирал бессмысленность, полную смысла.

Сценарий рассы́пался на предложения, затем на перемешанные слова и разлетелся маленькими буковками, навсегда исчез в пустоте, как и никогда не существовавшие боги.

Смех, обрывки фраз, плеск воды, звонкий удар по мячу, вскрик матери…

Какофония, полная свободы.

Василий остановился, понимая, что достаточно, и запустил экспорт файла.

За окном пылало золото. Он был настолько поглощен работой, что не заметил, как свинья перестала есть, а Толик затих.

Василий боялся встать, проверить, увидеть.

Врос в кресло, не отводил взгляда от монитора и медленно заполняющейся полоски.

Василий понял, что на футаже из не случившегося будущего забега́л в супермаркет вовсе не за тем, чтобы оказаться рядом с людьми, он хотел схватить водку и хлебать, надеясь отключиться прежде, чем придет свинья.

Полоска заполнилась. Пиликнуло. Фильм готов.

Свинья не придет. Этого не случится. Богов больше нет.

Но какой смысл, если и Толик ушел с ними?

Василий переименовал файл. Пять букв. У этого кино, в отличие от фильма Дианы Романовны, было название. И оно нравилось Василию. Понравилось бы и ей.

И Вовке. И Ленке. И Толику.

Василий запустил фильм. Беспорядочно смешанные куски детства и счастья замелькали перед глазами.

Душили слезы. Петух не прокричит, но на кухне его ждет…

Василий поставил кино на паузу, закрыл лицо и завыл во весь голос.

Вдруг теплое, липкое коснулось локтя.

Василий опустил взгляд, вскрикнул и сполз на пол. Затем опомнился, вытащил из брюк ремень и перетянул обрубок ноги Толика.

Теперь сценарий в отсутствии сценария.

– Она…Она… Ушла… Давно… Я сознание потерял, когда исчезла… Кажется… Я… Больно… Больнее, чем когда ела… Очень… Вась… Она не вернется? Что… Что дальше?.. – простонал Толик.

Василий набрал скорую, Толик потерял сознание, уронил голову ему на колени. Из обрубка текла кровь, несмотря на жгут. Много крови.

Но скорая должна была успеть.

Василий дотянулся до стола, вслепую хлопнул по клавиатуре, включил фильм и случайно сбил медведя, игрушка упала рядом с Толиком.

– Дальше… дальше… – прошептал Василий и замолчал, гладя друга по голове.

Комнату наполнили радостные голоса и смех, фрагментами складывались в одно-единственное слово.

Дальше оно.

Дмитрий Тихонов

Волчья сыть

Разговоры о мертвецах Тишку не пугали. Чужие собаки беспокоили его куда больше. А потому, вместо того чтобы водить коз в низину, как делали остальные пастухи, он гонял отару вверх по дальнему склону горы – туда, где за старой скудельней вдоль соснового леса тянулся ровный, открытый всем ветрам и дождям участок.

Дикое зверье сюда не забиралось, лай из деревни не долетал, люди тоже захаживали редко – а ежели захаживали, то по сторонам особо не пялились, торопясь миновать скудельню, – и Тишке не о чем было беспокоиться. Целыми днями валялся он в траве, мечтая да изучая ползущие мимо облака, пока козы наедались до отвала.

Именно тут одним теплым вечером на исходе лета Тишка и повстречался с государевым человеком, ехавшим вверх по склону на рослом красивом караковом аргамаке. Человек был одет в черный монашеский подрясник и скуфью, но в седле держался уверенно, вокруг смотрел по-хозяйски, с недобрым прищуром, будто стрелу нацеливал. На поясе его висела сабля в окованных медью ножнах. Тишка, умевший в любом облаке разглядеть суть Господнего замысла, сразу понял, что это не монах. А уж когда увидал метлу без рукояти и здоровенную собачью голову, притороченные к седлу, так и вовсе заподозрил в проезжем черта или колдуна, явившегося в гости к погребенным здесь безымянным покойничкам. Вот только скрыться от нечистого было негде. Разве что драпануть вниз по склону, бросив коз и рискуя поломать ноги. Тишка как раз начал всерьез обдумывать эту возможность, когда всадник, заметив его, остановился посреди тропы.

– Эй! – Голос звучал властно, без единого намека на дружелюбие или христианское смирение. – Эй, пастух! Поди-ка сюда!

Делать было нечего. Тишка приблизился на заплетающихся ногах, поклонился до земли, по-холопьи, и замер, так крепко стиснув в пальцах костяную жалейку, что та треснула ровно посередке.

– Где ж твоя псина? – спросил всадник, осматриваясь. – Спряталась, что ли?

– Нету… – вздохнул Тишка. – Я сам по себе.

– Чудно́! Да ведь с псиной-то оно сподручнее скотину сторожить.

– Не люблю… Побаиваюсь. Меня в малолетстве дворовый полкан потрепал, и с тех пор я как их вижу, так сердце в пятки и уходит. Ничего поделать неможно.

– Ясно. – В голосе всадника, к удивлению Тишки, не появилось ни тени насмешки. – Стало быть, живешь со страхом в душе? Ну, мою-то псину не бойся, она уж точно не кусается.

Тишка осторожно глянул на отрезанную собачью голову у седла, на шерсть в давно запекшейся крови, на мутные глаза и ощеренные в застывшей смертной муке желтые клыки, потом перевел взгляд на собеседника – тот не шутил, не издевался, говорил ровно то, что имел в виду.

– Хорошо… – пробормотал Тишка. – Не буду.

– Вот и славно. Скажи-ка, не донимают ли вас здесь волки?

– Нет. Они сюда, на гору, не добираются.

– А я не про гору. Идут в окрестных деревнях слухи, будто бы объявился в ваших краях какой-то особенный волк, огромный да умный. На людей нападает. С весны аж семерых загрыз, говорят. Будто бы и не простой это волк даже, а самый что ни на есть оборотень. Слыхал?

– Слыхивал, – нехотя подтвердил Тишка. – Так ведь то старухи сочиняют, чтобы малышню со двора не пущать. Пустое. Брехня все.

– Не веришь, стало быть, в оборотня?

– Не верю, – виновато вздохнул Тишка, да столь усердно, что жалейку свою несчастную окончательно надвое переломил.

– А кто ж людей-то тогда погрыз?

– Да мало ли лихого народа по дорогам шляется. Может, кто из них. Тятька сказывал, случается и такое, что человек человека жрет – в голодный год али еще почему. И ежели грех этот не замолить вовремя, он по всей душе расползется, навроде плесени, и душа-то сгниет. Потом вроде и человек, а хуже любого зверя…

Переведя дух, Тишка поднял взгляд на всадника. Тот задумчиво смотрел в сторону, чуть ухмыляясь уголком рта. В короткой бороде его хватало седины, в ухе болталась серьга, на шею сбоку выползал из-под черного ворота багровый шрам, кривой, словно медвежий коготь. Такого разве проведешь? Разве уговоришь?

– А может, и волки, – набрав побольше воздуха, затараторил Тишка. – Всякое случается. Ежели целая стая, то и не каждый взрослый мужик отобьется. Надыть знать, как себя с волками вести. Вон, годов тому пяток, из нашей деревни парня с девкой загрызли на дороге, у самой, почитай, околицы – хотя это зимой случилось, а зимой волк особенно лютует…

Конь под незнакомцем раздраженно фыркнул, переступил копытами, и пастух замолк.

– Ужасы какие, – по-прежнему криво усмехаясь, сказал всадник. – И все-таки у тебя духу хватает целыми днями здесь торчать, да еще без псины, пусть даже самой завалящей.

– Дак ведь то когда-то случилось-то! – всплеснул руками Тишка. – Говорю ж, лет тому пять назад, а то и поболе.

– Поболе… Ладно. – Всадник взялся за поводья, поворачивая аргамака к тропе. – Разве сторож я тебе, пастух? Не боишься так не боишься. Молодец!

Он не спеша поехал прочь. Не задерживаясь, миновал скудельню, без заметного любопытства осмотрев трухлявые плетни и едва различимые в траве холмики, и вскоре скрылся из виду, вместе с тропой растворившись в густом сосняке. Но Тишка еще несколько минут стоял неподвижно, напряженно всматриваясь в тени среди янтарных стволов, вслушиваясь в скрип ветвей.

Потом очнулся, спохватился, похолодел от ужаса. Нужно было спешить к отцу. Нужно было срочно рассказать, что случилось.

Тишка окинул беспомощным взглядом коз, равнодушно жующих траву, махнул рукой и помчался по склону вниз, не разбирая дороги. Вслед понеслось встревоженное блеяние, но обернуться он уже не рискнул.

Лишь чудом не свернув шеи, пастух скатился в березовую рощицу, с разгона пролетел сквозь нее, перемахнул через ручей с неподвижной черной водой и понесся вдоль поля к видневшимся вдали раскидистым дубам, отмечавшим край Коровьего оврага. Густые летние запахи хлестали Тишку по лицу.

Дыхалки хватило почти на всю дорогу. Дом, где он жил с отцом и сестрой, уже виднелся среди буйной зелени впереди, когда Тишка понял, что больше не может бежать. Перед глазами плясали черные мухи, деревья вокруг плыли и качались. Он остановился, раскинув руки в стороны, чтобы удержать равновесие, но тут же согнулся пополам. Его вырвало несколькими каплями желтой, дурно пахнущей желчи. Сразу стало легче.

Тишка побрел дальше. Тяжелую воротину открыл, навалившись всем весом, проскользнул во двор. Уже взбираясь на крыльцо, опустил взгляд и увидел, что до сих пор сжимает в кулаке обломки жалейки.

Дом стоял на отшибе, окруженный забором, отделенный от остальной деревни оврагом и густыми зарослями. Много лет назад его выстроил кузнец Микита, Тишкин дед, умелый и уверенный в себе человек, не знавший недостачи ни в уважении соседей, ни в барыше.

Единственный сын Микиты к кузнечному ремеслу оказался непригоден – дед говорил, что руками тот в мать пошел, – и потому после дедовой смерти дела у семьи потянулись ни шатко ни валко. А в последнюю весну испортились совсем. Но дом стоял, основательный и крепкий, и, хоть почернел от минувших лет, по-прежнему служил своим обитателям верой и правдой. Его слава – дурная слава, обычная для жилища умершего деревенского кузнеца, – отгоняла непрошеных гостей и праздных гуляк. И некому было удивляться пустой будке во дворе.

– Тять! – заорал Тишка, едва оказавшись в сенях, где по стенам висел заржавленный кузнечный инструмент. – Тятька! Ты где?!

Он прошел в горницу, все еще с трудом дыша, и увидел отца. Тот сидел сгорбившись на лавке у стены, в густых зеленых тенях. При появлении сына старик недовольно нахмурился, но, сразу поняв, что дело серьезное, подался навстречу:

– Ты чего, Тимофей?! Али гонятся за тобой?

Тишка замотал головой.

– Кажись, нет, – проговорил он. – Прежде чем сюда сигануть, я дождался, пока он подальше уедет.

– Кто?

– Царев человек. В черном весь, с собачьей башкой и метлой у седла.

– Да ну! Где? Чего хотел-то?

– На горе, у скудельни. Про оборотня выспрашивал, тять. Про людей погрызенных.

Даже в тенях было видно, как побледнел отец. Ссутулившись еще сильнее, он метнулся к окошку, осторожно высунулся наружу. Несколько долгих мгновений старик осматривал двор и тропу за забором, хищно втягивая воздух длинным носом, потом захлопнул ставни, пробормотал:

– Ворота замкнуть надо… – И пошел на улицу.

Тишка следовал за ним по пятам, скороговоркой, но в мельчайших подробностях описывая встречу с черным всадником. К тому моменту, когда тяжелый окованный медью засов опустился в пазы на створках ворот, отец знал все. Вернувшись в дом, он порылся в сундуках и выудил из-под пестрядевых сарафанов саблю дедовой работы. Неуклюже вытащил ее из черных кожаных ножен, проверил пальцем остроту клинка, одобрительно крякнул.

– Тять, – подал голос Тишка, изрядно оробевший от вида оружия, – думаешь, он нас отыщет?

– Как пить дать, – злобно сказал отец, взвешивая саблю в руке. – Я про этих черных-то слыхивал. Если уж они сюда заявились, землю станут рыть, а без добычи не уйдут. Тикать надо, вот чего.

– А как же Пелагея?

– То-то и оно! – рыкнул отец. – То-то и оно, что Пелагея! Пока сука не прочухается, никуда не денемся. А это еще дня три, ничего ведь, почитай, и не началось толком-то.

– Нынче только первая ночь полнолуния.

– Знаю! Потому и черные пожаловали – хотят, чтобы сука сама им в руки прибежала. Придется ее в цепях все время держать.

– Выть будет.

– Пущай воет. Ежели выпустим, пропадет. Черные-то только того и ждут. – Старик задумался, принялся постукивать себя пальцем по носу. – Надо бы с ней пару курей запереть, а вместо воды в кадушку вина налить. Нажрется, налакается и уснет.

Тишка покачал головой:

– Все равно выть будет. И об стены биться.

– Авось пересидим. А там соберемся и утечем, затаимся на время в Ольховке у тетки али просто где в лесу укроемся, шалашик соорудим. Не будут же черные здесь аж до следующего полнолуния ошиваться…

Тишка сомневался, что все выйдет так легко, однако перечить отцу не решился. Да и не мог предложить ничего лучше. Соображалось туго, первый страх прошел, но теперь в груди копилась тяжелая колючая тревога, и каждая мысль непременно сворачивала к темному силуэту всадника на тропе среди деревьев, к метле и отрезанной собачьей голове, к давно засохшей, похожей на грязь крови на оскаленных клыках. Того и гляди, сам взвоешь.

От любой кручины средство одно – работа. Тишка пошел в клеть, отыскал среди ларей и кадок бочонок, в котором еще оставалось где-то на гарнец прокисшего хлебного вина, слил его в свободную кадушку. Потом выбрал в курятнике двух кур постарше, усадил их в корзину и вместе с кадушкой потащил все это в подпол.

Там в угловом закутке, за тяжелой дубовой дверью, специально поставленной отцом, на пышной куче свежего сена сидела Пелагея, младшая Тишкина сестра. Была она очень на него похожа, только глаза другого оттенка, мамины, да нос чуть вздернутый, да ямочки на щеках заметнее.

Как-то весной Пелагея отправилась в лес и пропала. Отец с Тишкой искали ее по округе два полных дня, а на третий она сама вышла к дому, вся изодранная и изломанная, в насквозь продубевшем от крови сарафане. Стоило девушке ступить во двор, как сторожевой пес, прежде обожавший ее, залился вдруг злым лаем и принялся бросаться на хозяйку, едва не обрывая цепь. И лаял до тех пор, пока вечером отец, совсем ошалевший от горя и шума, не проломил ему голову топором.

О том, что случилось с Пелагеей в лесу, так и не узнали – с того дня она не произнесла ни слова. Глубокие раны на ее спине зажили на удивление быстро, оставив лишь едва заметные розовые шрамы. И мелькнул тогда, в апреле, какой-то небольшой промежуток, всего несколько суток, когда казалось, что все наладится. Отец повеселел, а сам Тишка даже успел задуматься о новой собаке и порадоваться этим мыслям. Но потом наступило полнолуние, и Пелагея обратилась в первый раз. Никогда прежде Тишка не подозревал, что может так бояться.

Он и сейчас боялся, хотя сестра выглядела совсем обычно, а ее щиколотки были прикованы короткими толстыми цепями к двум врытым в землю железным кольцам. В человечьем обличье ей бы не хватило силы, чтобы расшатать и выворотить кольца, а в зверином для этого недоставало ума. По крайней мере пока.

Увидев брата, Пелагея всхлипнула, виновато опустила голову. Лицо ее опухло от слез. Среди спутанных волос виднелась засохшая кровь – должно быть, опять билась о стену. Удивляться нечему: она лучше всех знала, что должно произойти.

– Вот принес, – буркнул Тишка, чувствуя острую потребность нарушить молчание. – Чтобы не скучала одна тут, пока…

Он поставил корзину с беспокойно завозившимися курами у самой двери, рядом опустил кадушку с вином. Долго разглядывал сестру, собираясь с мыслями, потом все-таки заговорил снова:

– Там человек тебя ищет. Царев человек. Весь в черном, страшный. Поэтому мы с тятькой решили, что лучше пересидеть полнолуние здесь. Не будем тебя выпускать.

Пелагея отвернулась, отодвинулась к дальнему углу, звякнув короткой цепью, и скорчилась там, обхватив голову руками. Плечи задрожали в тихих рыданиях, похожих на то, как дышала перед смертью матушка, – память об этом преследовала Тишку с раннего детства. Он стиснул зубы, борясь с подступающими слезами.

Сестру было жаль до ужаса, до боли в животе, однако помочь ей простой деревенский пастушок не умел. Отец, тот с самого начала лета ездил по знахарям, мельникам и колдунам, узнавал, выспрашивал – обиняками, инословьем, – но так и не отыскал ни одного способа избавить оборотня от проклятия. Оборотня всегда надлежало убить. Может статься, кто-то из тех мельников или знахарей и навел государева человека на след.

Тишка шагнул к сестре, но вплотную приблизиться не посмел. Дотянулся осторожно, провел пальцами по окровавленным волосам:

– Тятька решил, утекать нам надо. Туда, где помогут. Вот это полнолуние переждем и уедем. Ты просто потерпи еще немножко, ладно?

Говорил – а сам все думал о заросшей скудельне на склоне горы, на краю леса. Когда-то там хоронили чужаков и проходимцев, всякую нечисть без роду и племени, которой нельзя было осквернять деревенский погост. Неужто и Пелагею в конце концов – туда, в липкую глину, без креста? Ведь, наверное, грешно будет положить ее рядом с православными? Рядом с людьми?

От этой мысли Тишку снова замутило. Он отшатнулся от сестры, хмыкнул что-то на прощание и, уходя, запер тяжелую дверь на засов.

Наверху отец заколачивал окна. В ход шли последние кованые гвозди из дедовых запасов. Тишка взялся помогать.

– Вот ежели полезут… – бормотал отец, прибивая очередную доску. – Ежели полезут, завязнут, тут-то мы их и встретим как положено.

Как именно «положено» встречать, он не пояснял, но сваленные у печки косы, вилы и топоры – все, что имелись в хозяйстве, – были красноречивее любых слов. Тишка старался не смотреть на них лишний раз. Дедова сабля лежала отдельно, на лавке под образами, точно самое важное сокровище.

Между тем снаружи понемногу темнело. Шумели тоскливо дубы над оврагом. Отец то и дело поглядывал меж досок на небо, задумчиво чесал в затылке. Покончив с последним окном, саданул молотком по стене, сказал сердито:

– А все-таки ж надо за козами идти, будь они неладны.

– Но ведь…

– Вот тебе и «но ведь»! Уж скоро ночь, деревенские-то скотину домой ждут. А не дождутся, явятся спрашивать с тебя. Сюда явятся. Думаешь, ежели у дома толпа зашумит, государевы люди не заметят? Конечно, заметят, решат разобраться – тут-то нам и каюк. Сходи, собери коз, верни в деревню. Осторожнее только.

– Ох… Ладно.

– Чуть чего – дурачком прикидывайся. Я, мол, не я, не знаю ничего. Постой-ка, вот на дорожку… – Отец несколько раз перекрестил сына, широко, нервно, неровно.

Тишка в ответ лишь вздохнул. Легко сказать – прикидывайся. Легко сказать – собери коз. Но возразить, разумеется, было нечего – если к ночи не вернуть отару в деревню, с утра пораньше жди беды.

– Ну, ступай, сынок. Счастливо!

Тишка прихватил в сенях ножик на кожаном ремешке, вышел во двор, покрепче затянул кушак и, опершись босой ступней на засов, взметнулся на ворота, намереваясь одним движением перемахнуть их, – но, в самое последнее мгновение увидев в тенях под дубами знакомый жуткий силуэт, резко подался назад и, не удержав равновесия, грянулся наземь, больно ушибив левый локоть.

Скрипя зубами от боли, он поднялся, припал глазом к щели между створками. Так и есть, не почудилось: проклятый черный человек, теперь без коня, ждал под деревьями, чуть в стороне от тропы, ведущей к воротам. И ничего сложного не было в том, чтобы разглядеть на бледном лице недобрую ухмылку.

Не дыша, Тишка скользнул обратно в дом. Ни одна доска не скрипнула под ним, ни одна половица. Но он знал, что все старания напрасны, – разве можно обмануть колдуна?

– Он пришел, тять, – прошептал Тишка в ответ на немой вопрос отца. – Царев человек ждет за воротами.

Отец вскочил, кинулся было к сабле, но в последний момент отпрянул от нее, бестолково засуетился вокруг крестьянских орудий, сваленных у печки. Выбрал один топор, взвесил в ладони, недовольно цыкнул, схватил другой, потом отбросил оба и взялся за вилы. Руки его тряслись.

– Тот самый? – наконец спросил он, невнятно, словно смущаясь. – Тот же, которого ты на горе видал?

– Да.

– Один?

Тишка пожал плечами:

– Бог его знает. Больше никого не углядел.

Отец шумно, сердито выдохнул, тряхнул головой:

– А он тебя – приметил?

– Наверняка. Я ж на ворота заскочил, как тут не приметить.

– Ух, щеря! – Отец занес над головой дрожащий кулак, грозя не сыну даже, а густеющему сумраку вокруг. – Осторожнее надоть… Ладно, схожу посмотрю, вправду ли он один. А ты сиди тут, наружу носа не кажи!

– Но…

– Тут сиди, сказано! Ежели только один явился, узнаем еще, кто кого.

Отец вышел на крыльцо, бросил осторожный взгляд поверх ворот, сразу увидел человека в черном. Тот не прятался.

Откуда-то из-под страха выкарабкалась злая игривая мыслишка: а что, если удастся все-таки одолеть пришельца? Одного-то – почему бы и не одолеть? Да, старик с вилами бывалому воину не соперник, но ведь у старика, окромя вил, еще кое-что имеется. В подполе припрятано.

– Бог в помощь! – откашлявшись, заорал хозяин с крыльца. – Заплутал, добрый человек?

Гость вышел из-под деревьев, остановился посреди тропы так, чтобы закатный свет падал ему на лицо.

– Нет, – ответил он низким спокойным голосом. – Ровно там, где хочу быть.

– А чего это тебе здесь понадобилось-то? Ежели переночевать, то ступай вон в деревню, за оврагом! Я-то небогато живу, ни хлеба, ни кваса…

– Брось, старик. Меня сюда не голод привел.

– Да ну?

– Меня привел запах. От сына твоего волком несет, да так, что за версту слыхать. Вот по следу и пришел.

Несколько долгих мгновений понадобилось хозяину, чтобы одолеть сжавший горло страх. Еще раз прокашлявшись, он пару раз демонстративно втянул носом воздух и пожал плечами:

– Ничего не чую. Что за нюх у тебя такой, добрый человек?

– Не у меня, – с усмешкой ответил гость и поднял руку, в которой держал мертвую собачью голову. – У нее.

Вдоволь насладившись замешательством старика, он указал куда-то за спину, в наступающую ночь:

– Козы в отаре, поди, принюхались, обвыкли, ну да с них невелик спрос. А вот любому псу волчья вонь поперек горла. Потому и здесь никто чужака лаем не встречает. Не стерпелось, не слюбилось – верно?

– Никак в толк не возьму, что сказать-то хочешь, – проворчал хозяин. – Ежели запах сына не понравился, ну так прогуляйся вон до реки, там надышишься свежим ветерком.

Улыбка сползла с бледного лица государева человека. Опустив глаза, он заговорил, глухо и монотонно, словно читая давно заученную молитву:

– В апреле Петр Карась, Семенов сын, доводчик уездного суда, убит по дороге из Медвежьей слободы в Зосимьевку. Растерзан, выпотрошен, потроха и конечности съедены. В мае отец Диадох, инок Анфимиева монастыря, убит на перекрестке в окрестностях Ветлынова. Разорван на части, поеден. Месяц спустя Настасья, сошная крестьянка, убита на том же перекрестке. Выпотрошена, голова оторвана, обглодана до костей. Еще через месяц оборотень во главе волчьей стаи явился в село Коростаево, и, пока обычные звери грабили курятники и хлева, чудовище ворвалось в жилую избу и убило хозяина, Ивашку Рябинового, вместе с женой Ульяной да двумя ребятишками. Меньшой сынок укрылся на полатях, остался цел и рассказал о волке, ходившем на двух ногах, как человек…

При каждом слове этой жуткой речи холод в груди старика становился все злее и безжалостней, но прервать ее или уйти с крыльца он не решился. Когда незваный гость наконец замолк и снова поднял взгляд, старик не нашелся что ответить. Так они и стояли в молчании посреди расцветающей ночи – долго, мучительно долго – до тех пор, пока пришелец не вздохнул устало и не сказал:

– Проведи меня к оборотню.

– Что?

– Хватит. Проведи меня к оборотню, и все кончится. Кем бы он ни был прежде – твоим братом или сыном, женой или дочерью, – это больше не Божье творение, созданное по Его образу и подобию. Разве обращался Господь кровожадным зверем каждое полнолуние? Нет, нынче это орудие Ада Всеядца, живущее только затем, чтобы губить добрых христиан. Проведи к оборотню, и я оставлю тебя в покое, замаливать грехи и заглаживать вину.

Старик плюнул, круто развернулся и скрылся в доме. Дверь сразу же запер на крюк, привалил пустой кадкой. Беззвучно бормоча под нос проклятия вперемешку с молитвами, он вошел в горницу и подозвал Тишку, сидевшего у крайнего окна:

– Ступай вниз, отвори темницу. Ежели сука спит – ткни палкой, разбуди!

Лицо сына искривилось в горестной гримасе:

– Тятька, не надо! Не отдавай…

– Цыц, дурень! Не собираюсь я никого отдавать. Черный явился один, а значит, быть ему сегодня волчьей сытью.

Тишка сразу повеселел, бодро вскочил на ноги. Отец ухватил его за рукав:

– Смотри цепей-то с нее не снимай. Разбуди, дверь открытой оставь и только – пущай воет, созывает своих.

– Понял, тять.

– И осторожней там. Близко не подходи.

Тишка запалил лучину и спустился в погреб. Тьма вязко подалась в стороны, открывая путь к запертой двери, из-за которой доносилось тяжелое утробное дыхание. Пелагея спала.

Стараясь сохранять тишину, Тишка отодвинул засов, осторожно осветил громоздящуюся на самом пороге фигуру: серая шкура, обрывки платья, длинные конечности – не то руки, не то лапы – с когтистыми пальцами. Мерно поднимался и опускался поросший серой шерстью бок, подергивалось острое волчье ухо.

Куры в корзине были растерзаны в клочья, кадушка с вином опрокинута. Тишка на цыпочках вернулся к лестнице, отыскал под ней обломок жерди и, держа его на вытянутой руке, осторожно ткнул острым концом чудовищу под лопатку. Спина чуть дрогнула, но дыхание не прервалось. Тогда Тишка ткнул сильнее.

Он не увидел, как тварь бросилась на него. Не успел. Звякнула цепь, порыв воздуха задул лучину, и через мгновение огромные клыки с влажным стуком сомкнулись всего в паре вершков от лица. Стой он на шаг ближе, точно лишился бы головы. Запоздало отшатнувшись, Тишка уперся спиной в лестницу и выставил перед собой обломок жерди, но невидимая когтистая лапа тотчас выбила деревяшку из его пальцев.

– Это же я! – пронзительно, совсем по-детски крикнул он, прекрасно зная, что никакие слова не имеют значения для зверя в темноте. – Господи, помоги! Это я!

В ответ снова звякнула цепь, что-то с шумом рассекло воздух меньше чем в пяди от груди. Зажмурился Тишка, съежился в ужасе. Заплясала, брызгая слюной, молитва на дрожащих губах, смешалась с лязгом железа и горячим звериным духом. И в ответ на молитву во мрак опустилась костлявая рука, цепко ухватила за ворот.

– Быстро! Вылазь! – прорычал отец.

Тишка не заставил себя уговаривать и ужом взлетел по лестнице, всем телом прижимаясь к трухлявым перекладинам, – наверх, к отцу, скорчившемуся у входа в подпол с дедовой саблей наготове, к последним остаткам света, сочащимся меж перекрывших окна досок, к свежему воздуху и жизни. А следом, обгоняя беглеца, из тьмы взметнулся тоскливый, обреченный волчий вой.

Вырвавшись за пределы дома, этот вой потек к луне, висящей над кронами дубов на восточной стороне небосвода. Человек в черном, не дрогнув, остался стоять на тропе. Некоторое время он напряженно вслушивался, потом встряхнул собачью голову, спросил шепотом:

– Что думаешь? Волчица?

Собачья голова в его руке вздрогнула, хрипло взрыкнула и, с трудом преодолевая сопротивление мертвой, не предназначенной для речи пасти, прошелестела:

– Да… Сука… Зовет стаю…

Подтверждение не заставило себя ждать: спустя всего несколько минут откуда-то из черноты леса раздался ответный вой, протяжный и горький, будто погребальный плач. И следом – совсем рядом, почти за спиной – еще один. Волки явились на зов.

А по другую сторону забора Тишка с отцом, убедившись, что цепи надежно держат чудовище в погребе, вышли на крыльцо – оттуда было лучше видно. Отец сразу сообразил, что к чему. Стиснув сыновье плечо, зашептал радостно:

– Собирается зверье-то. Ох, несладко придется нашему гостю…

Сумерки уже окончательно уступили ночи, и в непроницаемой темноте, стиснувшей тропу с обеих сторон, бесшумно плыли парами злые желтые огоньки. То были волчьи глаза, пристально следящие за человеком, который стоял перед воротами. Он повернулся спиной к забору, расставил пошире ноги, вытащил из ножен саблю. Лунный свет лег на лезвие белым инеем.

– Нападут? – спросил человек. – Что им на брошенных коз не охотилось?

– Нападут… – еле слышно проскрипела в ответ собачья голова. – Старшая приказала… Не посмеют… ослушаться…

Вот от сплошной стены мрака отделилось темное пятно, плавно скользнуло на тропу, оказалось волком, матерым и могучим, с вздыбленным рваным хвостом. За вожаком последовали еще трое – поджарые, но мускулистые, отъевшиеся за щедрое лето. На крыльце за воротами старик торжествующе тряхнул кулаком, наклонился к сыну:

– Глянь, какие красавцы-то! Без огня с такими не справиться. – Он аж притопнул от едкой радости и, не сдержавшись, прокричал ломающимся голосом: – Вот тебе, волчья сыть! Получай, за чем пришел!

Человек на тропе только ухмыльнулся мрачно да отступил еще на шаг, почти упершись спиной в забор. Волки охватили его полукругом и медленно приближались, припадая к земле, скаля клыкастые пасти и низко, гортанно рыча сквозь клыки. Десятки желтых глаз жадно следили за происходящим из темноты.

Вой в доме смолк. Но тишина не продержалась и двух мгновений. Вожак напал первым – резко сорвался с места и, подбежав на пару шагов, прыгнул, целя в горло. В воздухе его встретил сверкнувший серебром клинок. Удар был силен и точен – вожак упал к ногам своего убийцы, разрубленный почти напополам. Но в тот же миг другой волк, кинувшийся в бой сразу за предводителем, ухватил человека за левое бедро, а когда тот, вскрикнув от боли, покачнулся и стал оседать набок, третий зверь бросился ему на грудь и впился клыками в лицо.

Хрипящий извивающийся клубок тел рухнул в траву. Волки трепали и рвали жертву, та билась под ними, изо всех сил сражаясь за жизнь. Наконец человеку удалось просунуть клинок между собой и навалившимся сверху зверем и одним сильным, протяжным движением перерезать ему горло. Сбросив захлебывающегося кровью хищника, человек приподнялся на локтях и с размаха рубанул по спине того, что вгрызался в левую ногу, а затем, едва не опоздав, отмахнулся от четвертого нападавшего, уже подбиравшегося с правой стороны. Острие сабли мазнуло волка по носу, и тот отскочил, тряся мордой. Зверь с перерубленным хребтом судорожно отползал в сторону, истошно скуля. Человек одержал верх.

Он попытался подняться в полный рост, но после пары безуспешных попыток остался стоять на коленях. Лица у него больше не было. Одна щека отсутствовала полностью, и среди багрового месива влажно блестели в лунном свете оголенные зубы. Лохмотья разорванного лба сползали на левый глаз. Правый вытек, скула под ним уже вздулась и почернела от собравшейся под кожей крови.

Ночь, не желая признавать поражение, одного за другим выпускала на тропу новых волков. Они приближались неспешно, косясь на погибших и раненых собратьев, нюхали воздух, скалились возбужденно. Человек не обращал на них внимания. Едва не упав, он дотянулся до собачьей головы, отлетевшей в сторону во время боя, положил ее перед собой. Потом поднял саблю и обеими руками приложил клинок режущим краем к собственной шее. Шумно выдохнул и надавил, потянул вперед и вниз, разрезая кожу, мышцы и жилы. Кровь хлынула потоком. Волки замерли.

Лезвие врезалось в кость, человек надавил сильнее. Его шатало, остатки лица стали молочно-белыми, почти серебряными, как луна в небесах, но он не останавливался. Когда сталь перепилила хребет, дело пошло легче. Голова покосилась набок. Еще несколько быстрых движений – и она сначала свесилась на грудь, удерживаемая лишь лоскутом кожи, а затем свалилась в траву тяжелым комом.

Волки попятились, неуверенно переглядываясь.

Человек – то, что осталось от него, то, что казалось, но не могло быть человеком, – отложил в сторону саблю и, нащупав окровавленными руками собачью голову, поднял ее к плечам. Усадил на обрубок шеи, осторожно поправил, пристраивая. Шевельнулись острые уши. Вздрогнули тонкие черные губы, растянулись в клыкастом оскале. Собачьи глаза, отразив сияние луны, вспыхнули бледно-желтым светом. Существо в монашеском подряснике, насквозь пропитанном кровью, медленно поднялось на ноги и, шагнув вперед, зарычало на волков. Те бросились врассыпную, скуля и поджимая хвосты.

Тишке с отцом с крыльца не видать было, что происходит под забором с другой стороны, но теперь, когда гость вернулся на тропу, ярко освещенную луной, они сумели разглядеть его новое обличье во всех подробностях.

Старик выругался, принялся истово креститься. Тишка остолбенел, придавленный тьмой, посреди которой светились жуткой запретной правдой круглые собачьи глаза. Он так и пялился бы в них, не отрываясь, если б отец не уволок его в сени.

– Нелюдь это! – яростно запричитал старик, едва закрылась дверь. – Адово порождение! По наши души прибыл, воздать за все грехи, вольные и…

В глубине дома раздался гневный лязг цепей. Пелагея по-прежнему старалась вырваться на волю. Отец замолчал, задумался крепко, стиснув виски кулаками. Губы его беззвучно шевелились. Тишка, словно очнувшись от долгого мутного сна, в растерянности мялся рядом, отчаянно прислушиваясь и одновременно пытаясь вспомнить самые серьезные свои прегрешения. По всему выходило, что придется гореть в Геенне Огненной.

– Вот чего, – снова скороговоркой зашептал старик, зажмурившись и прижавшись лбом к Тишкиному виску. – Ты тикай в деревню, сынок. Сейчас через клеть по-тихому выйдешь на зады, там через забор перелазь – и со всех ног в деревню. Стучи везде, крик подымай. Говори правду: нас, мол, псоглавец окаянный порешить хочет! Мол, стаю волчью с собой привел! Прежде всего к Алексашке Репью сунься – он в прошлом годе на Пелагею глаз положил, да к Сытиным на двор – родичи все-таки. Кобели брехать на тебя начнут, ну да и хорошо, лаем-то перебудят всех.

Тишка кивал, холодея от ужаса, не в силах представить, что вот-вот вновь окажется снаружи, в голодной ночи, пахнущей близкой осенью и кровью. Но тятька опять прав: одним им супротив государева нелюдя не выстоять.

– Мы на него все беды свалим, – продолжал отец. – И христиан погубленных, и Пелагеин недуг, и даже коз разбежавшихся. Не тягаться уроду с целой-то деревней, какой бы могучий ни был! Давай, Тимофей, беги, а я тут пока отвлеку его, отведу глаза. Бог в помощь!

Тишка промчался по сеням мимо двери в горницу, выскочил в холодную клеть – темнота хоть глаз коли, – преодолел ее на ощупь, выскользнул через кривую дверцу наружу. Стало слышно, как с другой стороны дома, на крыльце, отец снова и снова читает дрожащим голосом Исусову молитву – ту самую, что надлежит произносить у порога чужого жилища, приходя в гости. Должно быть, псоглавому нелюдю молитва оказалась не по силам, оттого он и не вломился в дом, а остался ждать снаружи. Выходит, все-таки можно его одолеть!

Приободренный этой мыслью, подкрался Тишка к забору, привстал на трухлявый бочонок, осторожно глянул за край. Ничего, кроме высоченной, вымахавшей за лето крапивы. Дело неприятное, но привычное. В два счета перебравшись на другую сторону, он побрел сквозь заросли к оврагу. Крапива жглась, невидимые острия сломанных стеблей кололи и царапали босые ноги, но Тишка сдерживал себя, не спешил, старался не шуметь зря.

Скрипя зубами, в конце концов вышел он на овражный склон и пополз вниз меж репья и крушины. Далеко за спиной по-прежнему звучали молитвы отца и ответный гулкий лай. Или смех.

Когда Тишка спустился на дно оврага, все стихло. Здесь не было ни света, ни звуков, ни ветра, лишь густо пахло прелым деревом. Он постоял немного – сперва переводил дух, потом прислушивался, – но, так ничего и не услышав, двинулся дальше, тщательно выщупывая каждый шаг. Очень уж не хотелось вывернуть ступню или пропороть веткой брюхо. До противоположного склона рукой подать. Сейчас доберется, вскарабкается наверх, минует дубовую рощу и окажется у поросших малиной остатков старого тына, развалившегося и растащенного по окрестным хозяйствам еще в дедовы времена. Сразу за тыном – первый деревенский двор. Там уже можно шуметь. Нужно шуметь. Осталось немного, самое трудное позади…

Позади зашелестели вдруг тихие неспешные шаги по траве, по сырым палым веткам. Зашуршали полы подрясника. На короткое мгновение Тишка обмер, застыл на месте, но тут же рванул вперед, больше не пытаясь таиться или беречься. Выставив перед собой руки, как слепец, помчался через овраг, сразу растеряв все мысли.

Внутри не осталось ничего, кроме детского крика, который никак не мог выйти наружу сквозь стиснутое ужасом горло. Подгоняемый этим криком, он влетел в куст репейника, завяз в нем ногами и неуклюже повалился лицом вниз. Поспешно поднялся, закружился на месте, не умея понять, в какую сторону надо двигаться. Мрак был одинаково непрогляден повсюду, одинаково полон липкой медной вонью. Меж сжатых зубов прорвался все-таки вопль, но вышел жалким, будто козлиное блеяние, – и тут же, не успел он затихнуть, где-то наверху, должно быть на краю оврага, взвыли волки.

Тишка метнулся прочь от их издевательского воя, и почти сразу земля под ногами стала вздыматься кверху. Что-то похожее на надежду шевельнулось в опустевшей груди, придало сил. Цепляясь вслепую за пучки травы, он поднимался по склону и за шумом собственного дыхания, за топотом собственного сердца не слышал ничего вокруг.

Он почти добрался до вершины, чувствовал уже, что осталось всего несколько шагов, различал уже звезды в просветах дубовых крон, когда нахлынула снизу волна кровавого запаха и могучая рука, ухватив Тишку за рубаху, опрокинула его назад, во тьму.

– Ничему жизнь не учит, пастух, – прошипела на ухо собачья пасть, которую еще совсем недавно видел он мертвой и окоченевшей. – Тебя выследить – милое дело. Хоть откуда…

Тишка обмяк, словно сцапанный за шкирку котенок. Страх погас вместе с надеждой. Видать, не избежать все-таки Геенны Огненной.

– Думаешь, батя твой долго молитвочки читал? – спросила неразличимая во мраке собачья пасть, и в могильном, тусклом ее голосе явно слышалась насмешка. – Не-е-ет, он дождался, пока ты отойдешь чуть-чуть, и в избе заперся. Должно быть, хочет оборотня с цепи спустить – но так, чтобы самому в клыки не попасть.

Тишка ничего не ответил. И не думал отвечать. Вообще не думал, не понимал, не чувствовал. Он не знал даже, открыты его глаза или нет – настолько здесь было темно и пусто. Впрочем, собачья пасть не нуждалась в ответах.

– Сестрица твоя, так ведь? – сказала она чуть погодя. – Оборотень? Сперва думал, может, мать, старикова жена то бишь. Но мать бы от горя давно уже себя сожрала…

Псоглавец повалил пленника наземь, ухватил за правое запястье и поволок куда-то, ровно и почти бесшумно шагая сквозь тьму. Ветки впивались Тишке в кожу, трава секла лицо, кочки больно мяли ребра. Он не сопротивлялся, не пытался вырваться. Хватка была железной, точно оковы, державшие Пелагею в подполе. Чтобы высвободиться из таких, нужно самому стать дьявольским зверем, исчадием Ада Всеядца.

Не замедляя шага, псоглавец начал подниматься по склону. Пленника он тащил вверх без всякого труда, как набитый травой мешок. Тишкино плечо стремительно наливалось жгучей болью, но из губ не выходило ни звука. Вокруг тоже царила тишина: волки умолкли, ветер унялся, и только где-то далеко пронзительно и обреченно вскрикивал сыч. Должно быть, молил Господа, чтобы все закончилось поскорее.

Наконец псоглавец выволок Тишку из оврага, из-под густых дубовых крон. Небо было полно звезд. Костяная луна висела низко, и пятна на ней складывались в звериный след.

Прямо под луной, почти упираясь в нее коньком, чернела крыша Тишкиного дома. Ненавистного, насквозь пропитанного горем дома, из которого он трижды сегодня уходил и к которому сейчас в третий раз возвращался.

Псоглавец поднял Тишку и встряхнул за плечи, приводя в чувство. Желтые собачьи глаза смотрели ехидно, посмеивались. Не было в них ни капли жалости – ни к несчастному пастуху, ни к несчастной сестре его, ни к миру, полному зла, ни к себе самому, – и Тишка не мог отвести взгляд, уверенный, что, стоит только отвернуться или моргнуть, в глотку непременно вопьются клыки.

Вокруг, в темноте, топтались волки. Он слышал их мягкие шаги и частое дыхание, чувствовал, как движутся мимо ног большие поджарые тела. Стая собиралась возле нового вожака и ждала приказаний.

– Ну что, пастух… – прохрипела собачья пасть. – Сейчас решим, куда тебе дальше. Жить хочешь?

От этого вопроса Тишка вздрогнул, попытался что-то сказать, но слова вязли во рту, как в болоте, и тогда он принялся кивать, усердно и торопливо, будто боясь недостаточно точно выразить мысль.

– Хорошо… – Псоглавец облизнул клыки длинным языком. – Значит, зови сестру.

– Что?.. – едва выдавил из себя Тишка.

– Зови сестру. Крикнешь ее, она явится, я ее убью. Все просто.

– Она не придет, – замотал головой Тишка. – Она не узнаёт меня, когда… когда обращена.

– Чушь! – фыркнул псоглавец. – Будь это так, вы бы с батей уже давно покоились в могилах, кое-как сложенные из кусков. Она любит вас и потому не трогает, позволяет запирать себя, сажать на цепь, как дворовую псину. Несмотря ни на что.

Тишка вспомнил, как совсем недавно ждал, но не дождался смертельного удара в непроницаемой темноте погреба. Могла ли Пелагея расправиться с ним, достать лапой до сердца или горла, как достала до прижатой к груди деревяшки? Наверняка.

– Давай, пастух, – раздраженно проворчал псоглавец. – Не тяни. Зови сестру, и все кончится. Тебя я не трону, ты ни в чем не виноват. Даже батьку оставлю в покое, хотя по нему плаха плачет. Мое дело – только оборотень. Покончим с оборотнем – и попрощаемся. Зови.

– Не стану, – сказал Тишка, сам себе не веря. – Не заставишь.

– Брось! Сестра твоя – чудовище, которое по всей округе людей, баб, детей малых на части рвет. Потроха выгрызает.

– Это не она! Это погань какая-то в ней с весны завелась. Надо в церкву ее, пусть поп молитвы особые почитает или еще чего – чай, в книгах найдется средство, чтобы помочь, чтобы вылечить…

– Нет такого средства, уж поверь. Тут только саблей. Убить, потом разрубить на части и похоронить в разных местах. Или вон – волкам оставить, они растащат.

– Не стану, – повторил Тишка, едва выговорив эти слова из-за охватившей все тело крупной дрожи. – Что хочешь делай. Не стану.

Ощерилась собачья пасть, щелкнула клыками прямо у него перед носом.

– Не глупи! – рявкнул псоглавец. – Сестре все равно до утра не дожить, как ни геройствуй! А ты можешь. Зови.

Тишка молчал, только дрожал, будто на морозе, и, не отрываясь, смотрел на клыки, сыро блестевшие в вершке от его лица. Псоглавец спрятал их, стиснул черные губы в уродливом подобии улыбки, шумно выдохнул через нос.

– Ладно, пастух, – сказал он глухо. – Быть по сему. Damnatio ad bestias. Возносись.

Еще раз встряхнув, он с силой швырнул Тишку прочь от себя. Тот рухнул навзничь в траву, ударился затылком. Все перевернулось, и небо на короткое мгновение стало бездонной пропастью, полной светлячков. Пропастью, над которой висел он, крохотный беспомощный человечек, висел, отчаянно цепляясь за землю, но вот-вот должен был сорваться.

Псоглавец повернулся к волкам, прорычал:

– Рвите! – и, отвернувшись, вышел на тропу.

Стая повиновалась. Волки мгновенно окружили упавшего, набросились на горячую трепещущую от ужаса плоть, на бестолково взбрыкивающие ноги, на руки, вскинутые то ли для защиты, то ли для мольбы, на костлявую спину, за которой ошеломленно колотилось сердце. И когда жадные пасти начали раздирать его тело, Тишка закричал. Закричал во весь голос.

Псоглавец, остановившийся в десяти шагах от ворот, удовлетворенно кивнул и потянул из ножен саблю. Он не спускал глаз с крыльца. Он знал, что долго ждать не придется.

Всего семь ровных, спокойных вдохов спустя крик позади захлебнулся, утонул в злом урчании пирующих зверей. И почти в тот же самый миг что-то загромыхало в доме, за заколоченными окнами. Раздался протяжный треск, затем – короткий вопль, прокатились по дощатому полу стремительные шаги, и дверь распахнулась, чуть не слетев с петель.

Огромная едва различимая фигура на мгновение застыла на крыльце и сразу скользнула вперед, к воротам. Луна плеснула серебром на серую шерсть. Совершенно бесшумно, без каких-либо усилий чудовище перемахнуло через забор. Было оно куда выше и крупнее обычного человека, но передвигалось согнувшись, прижавшись по-звериному к земле. Вытянутая морда лишь отдаленно напоминала волчью, а передние лапы куда больше походили на руки, хоть и оканчивались острыми загнутыми когтями.

Псоглавец метнулся наперерез, взмахнул саблей, но чудовище легко поднырнуло под клинок, всем своим весом врезалось в противника, опрокинув его наземь, и в два длинных прыжка достигло стаи, сгрудившейся над уже переставшим сопротивляться пастухом. Заработали могучие лапы, разбрасывая в стороны визжащих волков, распарывая им бока, раскалывая черепа, ломая хребты. Уцелевшие прыснули в стороны, и лишь один попробовал огрызнуться, однако был повален и смят в кровавое месиво всего парой сокрушительных ударов.

Тишка еще дышал. Путаясь в собственных внутренностях, он загребал руками, словно пытаясь уползти куда-то. Растерзанные в клочья ноги не двигались. Чудовище склонилось к нему, принюхиваясь, и тут псоглавец, поднявшийся и выжидавший подходящего времени для нападения, подскочил сбоку, занося саблю. Сверкнул клинок, рассек воздух там, где всего мгновение назад была шея чудовища – оно успело отшатнуться и, выпрямившись во весь свой исполинский рост, взмахнуло правой лапой. Этот удар должен был снести добрую половину собачьего черепа, но пришелся в пустоту – псоглавец вовремя пригнулся и рубанул наискось по ноге твари.

Лезвие пробило шкуру, ушло глубоко в бедро. Брызнула кровь. Оглушительно взревев, чудовище схватило клинок левой лапой и рвануло его в сторону, выдрав саблю и из раны, и из руки врага.

Обезоруженный псоглавец попятился и, еще сильнее ссутулившись, сипло зарычал. Оборотень рыкнул в ответ, отбросил саблю и, припадая на раненую ногу, принялся боком обходить противника посолонь, не сводя с него взгляда, принюхиваясь, примериваясь, готовясь к броску. Псоглавец повел себя так же.

Два окровавленных нелюдя, рыча и скалясь, кружили возле Тишки, который, совсем обессилев, перевернулся на спину и безучастно наблюдал за происходящим. Он не чувствовал больше ни боли, ни страха, его оставили наконец в покое, и Тишка смотрел вокруг, тихо радуясь тому, как ладно слеплен Божий мир. Темнота не мешала, ее не было, темноты, потому что небо переполняли звезды. Никогда прежде не видал он столько звезд и подумать не мог, что их на самом деле так много. Может, для каждого человека, живущего на земле, там, наверху, горела свеча. Или каждый из тех, кто уже ушел, зажигал одну в вышине, освещая путь идущим следом. Скоро все станет ясно.

Тишка смотрел на небо, а потому увидел – но ничуть увиденному не удивился, – как псоглавец вдруг поднял кверху левую руку с хищно расставленными пальцами и одним движением сгреб целую горсть звезд. Там, где он дотянулся до неба, осталась черная проплешина, пустая и холодная. Тишка засмеялся, радуясь чуду, но этого смеха никто уже не услышал.

Размахнувшись, псоглавец бросил собранные звезды в оборотня. Рой огромных раскаленных, ослепительно-белых искр осыпал растерявшееся чудовище, прожег шкуру, пронизал насквозь плоть под ней, запалил шерсть. Оно отшатнулось, тонко и протяжно взвизгнуло, опрокинулось в траву и принялось яростно кататься по ней, пытаясь погасить пламя и унять боль.

Псоглавец не спеша отыскал на другой стороне тропы свою саблю, подошел к извивающемуся, истошно подвывающему чудовищу и, тщательно примерившись, нанес два удара. Два точных, смертельных удара. Оборотень ткнулся мордой в разрытую в агонии землю и замер.

Почти сразу подпаленная шкура пошла волнами и морщинами, стала съеживаться и разъезжаться, обнажая чистую, белую кожу. Не прошло и минуты, как у ног псоглавца, среди истлевших ошметков чудовища, лежала нагая девушка с тяжелой железной оковиной на левой щиколотке. Из страшных ран, разделивших тело, не выступило ни капли крови.

Псоглавец осенил убитую крестным знамением, потом, слегка пошатываясь, вернулся к Тишке. Тот лежал, выгнувшись дугой и запрокинув голову, вперив остекленевшие глаза в небо. Псоглавец опустил мертвому пастуху веки, тоже перекрестил его и некоторое время сидел рядом, тяжело дыша, собираясь с силами, разглядывая свою левую ладонь, обожженную до черноты. Снова ждал. Но на сей раз не дождался.

Когда на тропу стали возвращаться уцелевшие в бойне волки, он поднялся, процедил сквозь клыки:

– Ладно, старик… Глянем, за что ты так цепляешься… – И направился к воротам. Подошел вплотную, приложил обугленную ладонь к потемневшим от времени, но еще крепким доскам, произнес, взрыкивая и брызгая слюной, Исусову молитву:

– Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй их, грешных. Аминь.

Едва было сказано последнее слово, с другой стороны стукнулся оземь тяжелый засов. Ворота распахнулись от легкого толчка. Псоглавец пересек двор, поднялся по ступеням крыльца, на пороге остановился, принюхиваясь.

– Прощения прошу, хозяин, – сказал он во мглу сеней, – что без приглашения.

Ответа не было. Псоглавец пожал плечами и переступил порог. Для любого человека внутри дома царила бы совершенная, непроницаемая тьма. Но собачьи глаза различали куда больше, а собачий нос дополнял картину запахами – злыми запахами, говорящими о заточении и мучениях, о слезах, ранах и железе. Держа оружие наготове, псоглавец миновал сени и заглянул в горницу.

Разбросанная утварь, опрокинутый стол, следы громадных когтей на стенах. На полу, среди черепков и обломков, тут и там лежали звенья разорванных цепей. Старик сидел в красном углу в луже крови, привалившись спиной к перевернутой лавке. Правая рука его ниже середины плеча была измята, изжевана так, что, казалось, вот-вот распадется на части. В левой он сжимал саблю.

Псоглавец шагнул в горницу, и половица скрипнула у него под ногой. Старик тотчас встрепенулся, слепо махнул саблей перед собой, вытаращился во мрак, будто и вправду мог в нем что-нибудь разглядеть.

– Не подходи! – прошипел он. – Не по…

Псоглавец подошел. Одним ударом выбил саблю из трясущихся пальцев, и та отлетела, звеня, в дальний угол. Старик сразу сжался, закрыл плешивую макушку рукой, забормотал что-то, неразборчивое даже для чутких собачьих ушей.

– Твой сын мертв, – сказал псоглавец. – В райских кущах одним мучеником больше.

Не поднимая лица, не меняя позы, старик принялся раскачиваться из стороны в сторону. Бормотания его стали громче – теперь среди них можно было ухватить части разных молитв, перемешанные в нелепую богохульную кашу.

– Твоя дочь мертва, – сказал псоглавец. – Что с ней случится дальше, мне неведомо. Ее душа погибла еще весной.

Старик ожесточенно замотал головой, заныл, заверещал, выпрашивая у невидимого отсюда неба прощения и милости. Все его тело ходило ходуном. Стучали зубы, дробя слова в мелкую крошку, лишая их мало-мальски вразумительного смысла.

– Это ведь твоя вина, – сказал псоглавец. – Ты сгубил ее душу. Поддался искушению, подстерег в лесу, снасильничал, а потом, испугавшись, попытался убить. Так?

Старик затих. Всхлипнув, поднял влажные глаза на неразличимого в темноте всезнающего судию.

– Я не понимал, что со мной… – простонал он. – Будто впервые увидал Пелагею. И потерял покой… Ошалел, совсем ошалел. Там… на поляне… я обратился в зверя. Не ведал, что творю…

– Ты сгубил ее душу, – сказал псоглавец. – Но не сумел сгубить тело. И вместо мертвой души оно приняло в себя что-то иное, что-то нечеловеческое, порожденное чащей. То, что откликается на зов полной луны.

Старик кивнул. По морщинистым щекам ползли слезы.

– Твое место в аду, – сказал псоглавец. – До скончания времен и после.

По-прежнему баюкая изувеченную руку, старик неуклюже переменил положение, опустился на колени и нагнулся вперед, вытянув как можно дальше тощую шею.

– Руби… – тихо прошептал он.

Минуту спустя существо в окровавленном подряснике покинуло дом, держа за волосы голову хозяина. Волки, оставшиеся от некогда многочисленной стаи, пировали на тропе за воротами. Опасливо косясь, они расступились перед псоглавцем, но тот даже не взглянул в их сторону. Прихрамывая и то и дело встряхивая обгоревшей кистью, он пошел по тропе в сторону поля.

В воздухе чувствовалась свежесть близкого утра. Выползал из оврага туман, шарил по траве косматыми белыми лапами, оставляя на стеблях и листьях прозрачные капли. Звезды поблекли, подернулись дымкой, и уже не отыскать было среди них той самой темной проплешины. Прошелся по кронам ветер, разбудил птиц. В подлеске заворочалось зверье, засуетилось, готовясь к испытаниям и бедам нового дня.

Но люди, верные рабы Божьи, еще спали, и потому никто не видел, да и не мог увидеть, как псоглавец в монашьем подряснике и с саблей на боку брел по краю созревшего поля, как срывал обожженными пальцами колосья, и разгрызал их, и вкладывал зерна в рот отрубленной голове, а все остальное сплевывал под ноги. Никто не видел стройного каракового аргамака, что дожидался хозяина за полем, на перекрестке. Подойдя к коню, псоглавец первым делом протянул ему горсть пшеничных зерен.

– Не серчай, – сказал он жеребцу, беспокойно прядающему ушами. – От старой ничего не осталось, потрепали ее. Ты привыкнешь. А если Господь смилуется, то и я однажды тоже.

Привязав отрубленную голову к седлу рядом с метлой, государев псоглавец проверил подпругу, взобрался на коня, тряхнул поводьями и поехал прочь. Стук копыт стих в тающей ночи. Всадник растворился в сером сумраке, не оставив на дороге никаких следов.

Елена Щетинина

Вы поедете на бал?

– Что это? Откуда? – Света крутила машинку в руках, не зная, как поступить.

Шестилетний Витюша угрюмо смотрел на нее, засунув руки в карманы.

– Откуда она? – Света спрашивала это в десятый раз, так и не получая ответа. Она уже напоминала себе мать-ехидну из мультфильмов и сериалов – ну, такую, которая стоит и пытается добиться от малыша какой-то ерунды, о которой тот и понятия не имеет.

Но вопрос был не ерундовый, и Витюша, несомненно, знал на него ответ.

Будь Витюша ее сыном, а не племянником, она, наверное, поступила бы по-другому. Наверное, взяла бы его за шиворот и хорошенько встряхнула – чтобы выбить дурь и правду. Или же, наоборот, стала умильно заискивать – чтобы эту самую правду вытянуть из него потихоньку, осторожно, как вытягивают нитку из старого шва. Но Витюша был Ленкиным сыном, которого та подкинула сестре на пару недель – пока сама укатила в командировку, – и, как вести себя с чужими детьми, Света категорически не знала. Да и по поводу якобы своих она была все-таки теоретиком, а не практиком. И вообще не очень-то любила детей – о чем Ленка прекрасно знала и все равно подкидывала племянника: вероятно, думала, что Света рано или поздно поменяет свою точку зрения.

Ей не хотелось думать, что Витюша вор. Это слово как клеймо – до седьмого или какого там колена. Вор – значит, все. Значит, нет больше доверия. Значит, она больше не сможет удержаться от того, чтобы нет-нет да и пересчитать конфеты в вазочке – просто так, потому что захочет узнать. Значит, теперь она будет прятать кошелек, копилки – и даже шкатулку с украшениями – подальше, как можно дальше, чтобы вор не нашел. И теперь ей всегда будет мерещиться маленькая ручка, которая трогает ее вещи, щупает, перебирает, что-то ищет – и, возможно, находит…

Свету передернуло.

Кажется, Витюша заметил ее гримасу – потому что вздохнул и признался:

– Я ее купил.

– Купил? – Света еще раз посмотрела на машинку.

Витюша кивнул.

Так. Значит, все оказывается еще хуже, чем она предполагала. Она-то надеялась – хотя как тут можно вообще говорить «надеялась»! – что Витюша отобрал машинку у какого-то пацана в соседнем дворе или просто прихватил, пока никто не видел. Но «купил» означает только одно – он украл деньги. И, скорее всего, у нее.

Света сжала зубы.

– Хорошо, – медленно процедила она, стараясь не закипать. – А где ты взял деньги?

– Там, – махнул рукой Витюша. – Во дворе.

Нашел, что ли? Ну, предположим, пару рублей всегда можно откопать в песочнице. Но…

– И сколько она стоила?

– Сто рублей.

– Сто рублей? – Света еще раз покрутила машинку в руках. – Сто? Не тысячу? Точно?

– Сто, – твердо сказал Витюша.

Так, картина, кажется, начала вырисовываться. Видимо, игрушку продал какой-то наркоман, который в поисках денег на дозу украл ее у своего сына – или ограбил чужого ребенка во дворе. Но почему все-таки сто?

Это была машинка на радиоуправлении, с мигалкой, пищалкой, трынделкой, светодиодными фарами и поворачивающими во все стороны колесами. Черт, если она и стоит сотню – то никак не рублей, а долларов!

– Хорошо… – вздохнула Света. – А ты можешь показать, где ты ее взял?

– Купил, – поправил Витюша.

– Купил, – согласилась Света.

Мальчик кивнул и спокойно отправился в коридор. Света с недоверием последовала за ним – неужели действительно сейчас все расскажет?

– Только ее вернуть нельзя будет, – предупредил Витюша, натягивая кедики.

– Хорошо, хорошо, разберемся. Только покажи где.

* * *

Витюша не любил лифт – как и любые тесные закрытые помещения, – так что с восьмого этажа они спускались пешком. Шли медленно, отдыхая на каждой второй площадке. Света пропустила племянника вперед и буровила взглядом нарисованного на спине синей курточки тигра. Тигр подмигивал ей при каждом шаге Витюши. Света морщилась и прикидывала, что скажет Ленке. Ведь, как пить дать, сестра обвинит ее: недосмотрела, не заметила, не пресекла! Черт!

Тигр продолжал подмигивать, его пунктирные усы топорщились и изламывались – и Свете казалось, что в тишине подъезда она слышит не два дыхания, Витюши и свое, а три.

На всякий случай она свернула из пальцев фигу и украдкой показала ее тигру.

* * *

– Вот там. – Витюша ткнул пальцем в маленький покосившийся домик в самом углу двора.

– Там? – удивилась Света.

Это были остатки старой, еще девяностых годов, детской площадки. Причудливая конструкция из когда-то сине-зелено-красно-желтых, а теперь облупившихся черных автомобильных покрышек – в ней так классно было ползать и прыгать в детстве. П-образная труба – по задумке авторов, турник, а по мнению жителей – место для выбивания ковров. И, конечно же, тесный домик – даже чтобы заглянуть в него, нужно было согнуться в три погибели – из прогнивших досок. Для местных они были памятью о детстве, так что каким-то образом при благоустройстве двора их не снесли. Насадили цветов, поставили новый игровой комплекс с прорезиненным покрытием – и ушли, оставив огрызок прошлого тихо разлагаться в дальнем укромном углу. Детей эта рухлядь не интересовала.

Никогда. Никого.

Кроме, получается, Витюши.

– Точно там? – переспросила Света. – Купил там?

– Ага, там, – повторил он.

Света помотала головой. Глупость какая-то… Она была готова увидеть цыгана-коробейника из тех же девяностых, алкаша с мешком барахла, наркомана с бегающими глазами – но не старый гнилой домик.

– Так… Хорошо. Предположим. А… – И тут Свету охватило ужасное предчувствие. – А кто тебе продал ее?

– Э-э-э… Продавщица.

– Продавщица? Тетя? Не дядя?

Она присела на корточки, схватила Витюшу за плечи, заглянула ему в голубые глаза и встряхнула.

– Не дядя? Если он сказал тебе не говорить, угрожал – так это он врал, ничего он не сможет сделать, ничего. Дядя?

– Нет, не дядя, – упрямо повторил Витюша.

– Тетя? – Господи, а тетке-то что может быть нужно от шестилетки?!

– Наверное, – пожал плечами Витюша. – Я ее не видел.

Света посмотрела в сторону домика. В гнилой сизой стене зияла черная глазница окошка. Ну да, ну да, если там сидеть, то тебя и не видно… Во всех прятках водящие прежде всего бежали проверять туда…

– Ладно, – кивнула она. – Я сейчас проверю.

Она встала и направилась к домику, крепко держа Витюшу за руку.

– Подожди. – Племянник остановился и начал искать что-то на земле. – Так просто нельзя…

– Что нельзя? – не поняла Света.

– Это сто рублей, – сказал Витюша, протягивая ей лист дуба.

– Что?

– Это сто рублей.

– А другие не подойдут? – попробовала пошутить Света. Она не понимала смысла игры, не знала, кто в ней участвует, и тем более не имела представления, игра ли это вообще. И ей это все очень не нравилось. Настолько, что она готова была истерично шутить – надеясь, что все не так страшно, как она уже успела напредставлять себе.

– Смотря какие, – серьезно ответил Витюша. – Если вон те, – указал он на березу, – то их надо два. А если вон те, – рука повернулась в сторону тополя, – то десять.

– А цветочки? – снова пошутила Света.

– Цветочки разменивать надо. А у нее размена нет.

– У нее?

– У продавщицы.

Светлана мотнула головой, отгоняя смутные, мрачно жужжащие предчувствия, – и поплелась за Витюшей к домику.

Перед окошком тот присел на корточки и тихонько постучал в стенку.

Тук-тук-тук.

И тут в домике что-то ожило. Заворчало, заворочалось, захрипело и заскрипело. Пахну́ло мокрыми тряпками и почему-то старой краской, олифой и припоем. Света схватила племянника за плечо, чтобы оттащить подальше, но тот лишь отмахнулся.

И в домике заговорили.

Тихий, чуть надтреснутый голос, растягивая слова и делая какие-то неуловимо неправильные ударения, пропел:

Барыня прислала сто рублей

И коробочку соплей.

«Да» и «нет» не говорить,

В черном-белом не ходить,

«Р» не выговаривать.

Вы поедете на бал?

– Поеду, – сказал Витюша.

– Ой-ля-ля! – развеселились в окошке. – Что хотим купить? У меня тут новые товары – новые, блестящие, глаз радуют, душу греют, аж самой жалко отдавать.

– Самолетик.

– Да-да-да… – забормотали в окошке. – Самолетик-самолетик, видела-видела. Где же-где же… да вот это он!

И в окошке появился самолетик.

– Что? – Света протянула было руку к игрушке, но то, что держало самолетик, быстро отдернуло его назад, в темноту.

– Не ты, не ты, не ты покупатель… – забормотал голос. – Уйди, уйди, уйди… Один покупатель – один товар. Один товар – один покупатель. Уйди, уйди, уйди…

– Тетя Света, уйди, пожалуйста! – нервно попросил Витюша. Кажется, он понял, что сейчас может лишиться самолетика.

– Н-нет… – Света медлила. Ей очень хотелось понять, кто же там, в темноте, среди тряпок, старой краски и припоя ведет эту странную игру, но она не решалась заползти в домик. Чистые джинсы, любимая куртка – а там грязь, паутина, мокрицы…

– Уйди, уйди, уйди, нет товара, нет товара, товара нет… – Бормотание становилось все тише, словно его уносил ветер.

– Тетя Света! – со слезами вскричал Витюша. – Ну тетя Света!

– Хорошо! – Света махнула рукой и отошла на десять шагов. – Все, так нормально?

Витюша не ответил ей, а повернулся к окошку и яростно зажестикулировал. Она не слышала, о чем он разговаривал с тем, кто сидел в домике, но из окошка снова высунулся самолетик.

– Спасибо! – Витюша сунул в домик листок, прижал игрушку к груди и побежал к Свете.

– Вот, тетя Света, – сунул ей. – Купил.

Она внимательно рассмотрела «покупку». Совершенно новенький, ни царапины, блестящий самолетик-биплан. Кабина откидывается, в ней миниатюрный пилот, разрисованный до малейших деталей. Так же скрупулезно детализирована и приборная доска. Винты крутятся и даже чуть-чуть жужжат, если их раскрутить посильнее. Десять тысяч, не меньше.

– А как ее зовут? – спросила Света.

– Кого? – не понял Витюша.

– Ну, девочку, с который ты играешь.

– Не знаю, – пожал он плечами. – И это не девочка.

– А кто?

– Продавщица.

– Да-да, я поняла, что она продавщица, а ты – покупатель. Но кто там, в домике? Где она живет? – Почему-то Света была абсолютно уверена, что слышала женский голос.

– Не знаю. – Витюша пожал плечами, жужжа самолетиком.

– Ладно… – Света потерла переносицу. На мгновение у нее мелькнула мысль не ввязываться во все это. Через неделю приедет Ленка, заберет Витюшу с его машинкой и самолетиком – и все, можно будет забыть. Зачем сейчас играть в детектива? Но мысль мелькнула – и, словно устыдившись своего малодушия, тут же исчезла.

И Света неожиданно для себя спросила:

– А мне там могут что-нибудь продать?

– Да.

– А что там обычно продают? Машинки, самолетики… солдатиков?

– Все, что захочешь.

– Все? Вот так прям и все? – Света рассмеялась.

И Витюша неожиданно серьезно кивнул:

– Да.

* * *

Запах мокрых тряпок, старой краски и припоя будил детские воспоминания. Старая дедовская двушка, деревянные полы, модные по тем временам обои в цветочек. Кот на форточке – второй этаж, что ему будет-то. Творог со сметаной и вбитым сырым яйцом…

Света медленно подняла руку и постучала.

Тук-тук-тук.

Барыня прислала сто рублей

И коробочку соплей.

«Да» и «нет» не говорить,

В черном-белом не ходить,

«Р» не выговаривать.

Вы поедете на бал? —

протараторили в окошке.

– Возможно… – медленно пробормотала Света.

– Новый покупатель, новый покупатель! – захихикали в окошке. – Чаго хочем? Чаго душеньке угодно-ть?

«Продавец» коверкал слова, сюсюкая и пришепетывая, – и внутри Светы начала подниматься глухая волна раздражения.

– Палетку! – резко ответила она. – Для глаз, Дио… – И проглотила «р». – Бэкстейдж Ай, ноль-ноль-один.

И откинулась, прищурившись: ну-ка выкуси! И попробуй переспросить!

Но тот, кто сидел в домике, не переспросил.

А просто протянул в окошко палетку.

Света охнула, поперхнулась воздухом и зашлась в кашле. Палетку терпеливо продолжали держать.

– Я… – Света протянула к ней руку, но осеклась, когда из окошка зашипели:

– Денеш-ш-шки, денеш-ш-шки вперед… Бес-с-сплатненько не даем. Денеш-ш-шки!..

– Да-да… – Света, отчего-то мучительно покраснев, словно перед ней был настоящий продавец и она действительно забыла про деньги, сунула мятый дубовый листок.

Она специально держала его достаточно далеко от окошка, чтобы успеть разглядеть того, кто потянется за ним, – но так и не уловила тот момент, когда к ее пальцам скользнула быстрая тень и выхватила «сто рублей».

Палеткой нетерпеливо тряхнули.

– Да-да, – снова заторопилась Света и взяла «покупку».

Это действительно была Dior Backstage Eye Palette 001. Или невероятно качественная реплика.

Но как, каким образом – и неважно уже, настоящий это Диор или копия, – это оказалось в вонючем домике в заброшенном углу старого двора? Что за невероятное, один на миллиард, совпадение, что Свете в ту секунду пришло в голову «заказать» именно это? Именно то, что было у «продавца»?

Света сидела на лавочке под деревом и крутила в руках палетку. Витюша самозабвенно жужжал новым самолетиком. Мысли бродили в голове, сталкивались, перемешивались – единственное, в чем Света была точно уверена, так это в том, что Витюша не вор. Все остальное тонуло в зыбком сером тумане невозможности и невероятности.

– Как… как ты это делаешь? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Не знаю, – в который раз пожал плечами Витюша, продолжая жужжать.

– А кто тебя этому научил? Кто рассказал?

– Оно само.

– Что?

– Оно само меня позвало.

– Как? Как это было?

– Не помню. Я просто играл… а потом… Тетя Света, я правда не помню!

– Витюш, а сколько раз в день можно… покупать?

– Не знаю.

– Ну ты сколько раз?

Он опустил самолет и задумался, глядя на свои пальцы и загибая их.

– Шоколадка, кола, банан, поп-ит… Три?

– Четыре, – автоматически поправила Света. – А потом что было? Ну, когда они закончились?

– Не закончились. Мама до тебя дозвонилась, и мы пошли к тебе в квартиру.

Ах вот когда Витюша познакомился с этой… игрой! Неделю назад, когда Ленка привезла его к Свете. Но что было до этого? Кто-то играл в нее?

– А другие ребята знают о ней?

Витюша снова пожал плечами. Ну да, что это она… Он же не знает других ребят. Он и гуляет-то только с ней, возится во дворе, пока она копается в телефоне. Вот и проглядела…

– Хорошо, то есть я могу еще что-то купить?

Или дело не в количестве единиц, а в лимите на общую стоимость? Но самолетик Витюши явно дороже ее палетки.

Витюша опять пожал плечами. Ну, логично, если ему можно покупать несколько раз, не факт, что это же позволяется делать другим. И узнать это получится лишь на практике…

Света решительно подобрала дубовый листок и зашагала к домику. Витюша подумал и посеменил за ней.

Барыня прислала сто рублей

И коробочку соплей.

«Да» и «нет» не говорить,

В черном-белом не ходить,

«Р» не выговаривать.

Вы поедете на бал? —

пропели в окошке.

– Само собой, – нервно усмехнувшись, ответила Света.

– Да-да-да, помню-помню! – задребезжало в темноте. – Покупали-кошки-драли-оплатили-приносили-с радостью потом носили… Что душеньке угодно, что тельце возжелало?

– Кольцо, – сказала Света. – С б’иллиантом. Т’и ка’ата… – Число она ляпнула наугад. – ‘азме…

Она не успела договорить, как о потертые подгнившие доски окна глухо брякнуло кольцо.

Света сглотнула внезапно ставшую вязкой слюну и молча сунула в окно листочек. Его выдернули из ее пальцев – резко, с раздражением, грубо. Но она даже не обратила на это внимания. Она крутила кольцо.

Видимо, так и выглядит бриллиант в три карата. Диаметром в сантиметр, он сверкал на тусклом солнце так, что резало глаза. Каким-то даже не седьмым, а семидесятым чувством, женским чутьем, выдрессированным цирконами и фианитами, Света поняла: да, это настоящий бриллиант. Без дураков. И чуть не выронила кольцо.

– Ты кто? – спросила она.

В домике молчали.

– Что тебе надо? Зачем ты это делаешь?

– Покупатель-покупатель! – мерзенько пропели из окошка. – Кто-то деньго-мне-даватель. Глазки завидущие, ручки загребущие, что еще желать изволим? Что на сердце притаилось, что на язычке тут скрылось?

И тут в голове Светы возникла абсолютно дикая в своем безумии мысль. Безумная – если дело выгорит.

Она пошарила глазами в поисках листочка – кругом лишь пожухлая трава и пыль вперемешку с песком.

– На, тетя Света. – Витюша стоял рядом, протягивая ей листок. – Купи, что хочешь.

– Конечно, что хочу, – криво улыбнулась она. – Конечно. Спасибо.

Света набрала в легкие воздуха.

– Двушку! – выпалила громко, даже не стыдясь, что ее кто-то может услышать. – В Ца’ицыно! С отделкой под ключ и теплый пол! Окна на па’к!

Замолчала, затаив дыхание. Накося выкуси. Что, за дубовый листик сейчас протянешь мне ключи? Или уже подписанные в МФЦ документы? Как выкрутишься, Продавец Всего?

В домике тоже повисла тишина. На секунду Свете показалось, что тот, кто там сидел, исчез. Ну или умер.

– Ну? – ядовито спросила она. – Не можешь? Или продешевишь?

Тишина стала густой, как масло, и какой-то холодной. Да, именно так – Свете показалось, что из черного провала потянуло морозцем – хрустящим, хрупким, крепким.

– Не продает, – с удивлением прокомментировал Витюша.

– Дорого, наверное, слишком, – разочарованно ответила Света. Волшебство исчезло. Магия оказалась какой-то дурацкой игрой. И в кольце, совершенно точно, просто граненая стекляшка.

– Да нет, не может быть… – Витюша подошел к окошку. – Всегда продавали.

– Может быть, обеденный перерыв, – пошутила Света.

– Обеденный?

– Ну да, продавцам же тоже кушать надо. – Она встала, отряхивая джинсы. Кольцо все так же сверкало – но, как ей теперь казалось, издевательски. – Пойдем и мы, Витюша, пообедаем.

На игровой площадке по-прежнему было пустынно: никто не бегал, не прыгал, не качался, не орал. Света обвела глазами окна домов – это только сейчас так, или она раньше не обращала внимания, что они все зашторены? Как огромные мутные бельма, были натянуты на них тюлевые занавески – словно жители квартир сами решили себя ослепить…

Света потрясла головой – в мысли лезла какая-то пафосная муть. Помахала пальцами опущенной руки – подзывая Витюшу, чтобы тот взялся за нее. Потом еще раз помахала – теперь уже ладонью – в ожидании, когда же схватится цепкая ручка.

Но ничего не произошло.

Света оглянулась. Она обернулась быстро, резко, в эту же самую секунду ощутив, будто на нее холодной лавиной обрушилось что-то неладное, – но успела лишь краем глаза заметить, как подмигнул от окна домика нарисованный на синей курточке тигр. Подмигнул – и исчез.

* * *

– Витюша? – спросила Света, заглядывая в домик. – Ты тут?

Там было тихо.

– Витюша? – повторила она. – Не надо. Пожалуйста. Мне страшно.

Тишина. Только теперь уже не морозная. Стылая. Неподвижная. Словно там, внутри, в этой темноте никто не появлялся вот уже миллиарды лет. Никогда, никогда, никогда.

– Витюша, – повторила Света, корябая ногтями деревянную раму окна.

Она понимала – умом, конечно, – что нужно залезть туда. Что, скорее всего, мальчик просто играет с ней в прятки, затаился сейчас, чтобы испугать неожиданным «бу» из темного угла. И все, что от нее требуется, – это просто залезть. А потом испугаться в нужный момент. И они с Витюшей пойдут домой пить чай.

А еще она понимала – шестым чувством, разумеется, – что лезть ни в коем случае нельзя. Просто нельзя. Потому что.

Вдруг совершенно дикая – и на этот раз уж точно безумная – мысль пришла в голову. А вдруг?..

– Я хочу купить, – просипела Света. – Купить. Его. Витюшу.

Барыня прислала сто рублей

И коробочку соплей… —

снова пропели из окна.

– Поеду! – закричала Света. – Поеду, поеду, поеду!

– Хорошо-хорошо-хорошо, – затараторили из окна. – Хорошо-хорошо-хорошо.

Больше они – она? – ничего не говорили. Лишь «хорошо-хорошо-хорошо» стучало в висках, вгрызалось в мозг, тарабанило и укачивало.

Света дрожащей рукой протянула пожухлый и измятый листок – тот, что когда-то дал ей Витюша для квартиры. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, кто забирает его, – и открыла лишь тогда, когда из пальцев вытянули липкую хрупкость.

Ничего не происходило. В окне все так же висела глубокая, плотная, стылая темнота.

– Эй?.. – хрипло спросила Света. – Я же заплатила. Где Витюша?

И тут на нее ринулась ухмыляющаяся тигриная рожа.

Витюшу вытолкнули, вышвырнули из окна спиной вперед, мальчик налетел на Свету, они вдвоем упали на землю, вымазываясь в пыли и набирая на себя ошметки травы.

Света вскочила первой, схватила племянника, дернула его вверх, поднимая на ноги и оттаскивая подальше от этого проклятого домика. Он запинался, брыкался, спотыкался и скорее волочился за ней, чем шел, – но она тащила его как можно дальше, к лавочке, чтобы никто из этой стылой темноты не дотянулся до них.

– Тетя Света… – плаксиво заныл он, когда она усадила его. – Тетя Света, ну что ты…

Света вертела мальчика, вглядываясь, пытаясь понять: изменилось ли что-то в нем, стало ли что-то другим, тот ли Витюша вернулся к ней?

Да, исчезли заеды на губах. Да, уши, кажется, стали чище. Да, ногти вроде не обгрызены и куда-то подевались лохмы заусениц. Но это такие мелочи, на которые она, возможно, раньше и не обращала внимания. Может быть, она просто считала, будучи во власти стереотипов, что у всех шестилеток заеды на губах, грязные уши и обгрызенные пальцы с заусеницами? И даже не замечала, что у ее племянника все не так?

– Витюш, – осторожно спросила она, – с тобой все в порядке?

– Ну да, – ответил он. – А что ты меня так тащила? Мне же больно! И я испугался.

– А что случилось там, в домике?

– В домике?.. – недоумевающе переспросил он.

– Ну, ты был в домике, помнишь? Только что. Что там было?

Витюша бросил озадаченный взгляд на домик:

– Там? Разве? Я не помню, тетя Света. Только то, что ты меня тащила, – и все.

– Точно-точно?

Витюша подумал и кивнул:

– Точно-точно.

– Ну если не помнишь, значит, и не было?

Свету окатило чувством облегчения. Если племянник не врет и это действительно выпало из его памяти, то и к лучшему. Ленке знать не обязательно.

– Ага, – снова кивнул мальчик. – Пошли пить чай.

По дороге к подъезду Света держалась позади Витюши, приглядываясь к его походке, манерам, жестам. Все было как и всегда. Лишь тигр уже не ухмылялся, а скалился, обнажив острые кипенно-белые клыки. Особенно злобно зыркнул он на Свету, когда мальчик подошел к лифту и нажал на кнопку вызова.

* * *

После обеда Витюша сам пошел мыть посуду. Подтянул табуретку, деловито вскарабкался на нее, включил воду. Потом долго-долго аккуратно вытирал тарелку полотенцем. Света смотрела на него исподтишка, настороженно, словно видела в первый раз. Собственно, она и видела его в первый раз таким – тихим, правильным, идеальным.

Все последующую неделю Света с ужасом следила за каждым движением Витюши. И спала с закрытой дверью. Она достаточно читала и смотрела хорроров, чтобы знать, к чему это все может привести. Ребенок, украденный у смерти, ребенок-зомби… В таких всегда в конце концов пробуждается зло. И Света ждала этого пробуждения. Лишь молилась: пусть оно произойдет не здесь, не у нее дома, а где-то там, далеко, у Ленки.

Но все было нормально. Если не помнить, как было до этого, – то нормально.

До последнего дня.

Тогда Витюша попросился гулять: «Вотпрямщас, тетя Света!» Один. Немного странно по нынешним временам отпускать шестилетку одного – но и Света, и Ленка помнили свое детство и считали, что детям нужно учиться самостоятельности. Поэтому она его отпустила. Прислушалась к громкому гудению лифта, дождалась, когда оглушительно, на все десять этажей, хлопнет дверь подъезда, и вернулась в квартиру. Едва удержавшись от жгучего желания запереться и никого не пускать. Никогда.

Света резала овощи, то и дело поглядывая в окно, как там Витюша. Тот стоял около горки, что-то внимательно разглядывая на ней – наверное, какого-то жучка. Ночью моросил дождь, с утра было сыро и холодно, поэтому она заставила племянника надеть курточку. Витюша морщился, ныл – но Света была упорной: ей не хотелось отчитываться перед сестрой, почему ребенок простыл, – и ему пришлось смириться с неизбежным. Так что тигр опять скалился на нее, внимательно выглядывая Свету через узоры тюля. Да, она тоже задернула занавески.

Вероятно, это был такой акт молчаливого протеста: Витюша уже полчаса стоял перед горкой и никуда не шел. На радость Свете: можно было возиться на кухне, а потом приотодвигать занавеску – и видеть, что ничего не изменилось: мальчик, горка, тигр, тигр, горка, мальчик.

Иногда ей казалось, что она нет-нет да и видит краем глаза, как в других окнах так же осторожно приотодвигаются занавески. И какие-то силуэты, скрываясь за кружевным тюлем, смотрят на двор.

Где перед горкой стоит одинокий Витюша.

Странное дело, но домик с таинственной продавщицей больше не интересовал мальчика. Витюша не подходил к нему и даже не смотрел в его сторону – словно тот и не существовал вообще, а был лишь миражом, мороком, полустертым граффити на детской площадке. Иногда так казалось и Свете. Но она бросала взгляд на машинку, самолетик, палетку Dior Backstage Eye Palette 001 – кольцо она обронила где-то в тот день и отмела и мысль о возможных поисках – и понимала: нет, реальность.

Вот и в этот раз она снова глянула на палетку – и слишком поздно перевела взгляд на Витюшу. А когда перевела, то нож, занесенный для кромсания морковки, завис в воздухе.

Морда тигра на спине куртки была искривлена в гримасе ужаса. А больше ничего не было видно. Ни Витюши, ни горки, ни даже площадки.

Темные фигуры, точно сотканные из дыма и тумана, толпились, извиваясь в каком-то странном танце. Они обволакивали Витюшу и снова выпускали его – словно облизывали всем телом и тут же выплевывали. Они меняли свои формы и размеры, то увеличиваясь, то уменьшаясь, то истончаясь, то уплотняясь, то вытягиваясь, то раздуваясь, – и было в этом что-то ритмичное, что-то логическое и завершенное, будто тени плясали под свою, слышимую только ими, музыку.

Света молчала, не двигаясь и следя за этим танцем как завороженная. Белобрысая макушка племянника мелькала в туманно-дымной пелене, то выныривая, то исчезая. Тигр немо орал в агонии ужаса.

И тут зашевелились занавески в окнах по всему дому. Словно одновременно услышав что-то – или почуяв, – жители всех квартир разом подошли к окнам и стали наблюдать. Занавески колыхнулись, открывшись, и черные силуэты – одинакового роста, одинаковой комплекции, одинаковой плотности – замерли за стеклами.

Нож опустился. Кончик указательного пальца пронзила острая боль. Света смотрела, как капли крови собираются на разрубленной подушечке, как они пропитывают оранжевые кружочки моркови, вырисовывая на них причудливые алые пятна Роршаха.

Смотрела – и не могла заставить себя поднять глаза и взглянуть в окно.

Витюша пришел через десять минут. Позвонил в дверь – условным звонком «длинный – два коротких – длинный» – аккуратно снял обувь, отряхнул и повесил курточку, степенно прошествовал мыть руки. Света втянула носом: пахло гарью, полынью и мокрой бумагой. Она провела рукой по курточке: на пальцах остался серый – пыль или пепел? – след.

Тигриная морда слепо пялилась на нее – глаза были выжжены.

* * *

Когда сестра приехала за сыном, Света дрожала от страха. Ей вдруг пришло в голову – да, то существо в домике могло заморочить, могло выдать за Витюшу что-то нечеловеческое, что-то чужое и чуждое, – а Ленка, Ленка материнским сердцем почует это! И Света пила валерьянку, и кусала губы, и прятала трясущиеся руки под футболкой.

Но Ленка ничего не заметила.

– Ну как, – строго спросила она, – не хулиганил?

– Не-а, – помотал головой Витюша. – Ну только если немного.

– Немного? – Ленка посмотрела на сестру. – Ну что, сколько я тебе должна? Обои разрисовал? Тарелки разбил? В унитаз, надеюсь, ничего не затолкал?

– Все в порядке. – Света старалась, чтобы голос не дрожал. – Ничего такого не было.

– Ничего такого? – Ленка нахмурилась. – Тогда точно что-то натворил. Ты не смотрела за диваном? Под шкафом? Он мог и дохлого голубя с прогулки припрятать.

Света выдавила из себя кривую улыбку:

– Нет, все в порядке. Ну, пролил пару раз что-то. Неважно, правда, какие-то мелочи.

Ленка пожала плечами:

– Ну, мелочи так мелочи. Но если все-таки найдешь дохлого голубя, звони.

– Пока, тетя Света! – помахал ей с порога Витюша, прижимая к груди машинку на радиоуправлении.

Света соврала, что это она ее подарила. Она еще что-то врала Ленке. Про то, почему порвана куртка: взяла вину на себя, сказав, что та обо что-то зацепилась в стиралке, и в этом была доля правды, ведь она вырезала, выдрала прожженную ткань на месте тигриных глаз. Про то, откуда у Витюши новые игрушки: мол, что-то сама купила, что-то отдала подруга. Про «сто рублей», о которых то и дело говорил Витюша: да играли в магазин, вот и все, а он у тебя, кстати, уже сам начал считать!

Ленка то ли верила, то ли нет – но кивала головой, поддакивала и твердила, что не туда пошла Света, что ей не в журналисты-копирайтеры надо было идти, а в педагогику, такой воспитатель пропадает.

Выйдя из квартиры, Витюша потащил мать к лестнице и деловито стал спускаться. Света смотрела ему вслед. Тигр кривился в сарказме.

Ленка ничего не заметила. А возможно, и нечего было замечать.

Закрыв дверь, Света села на пол и беззвучно зарыдала.

* * *

– Что ты сделала с ним? – позвонила тем же вечером сестра.

Света вздрогнула и почувствовала, как по спине холодными когтями поскреб холодок.

– В с-смысле? – осторожно уточнила она.

– Ну, он поел, съел все, даже нелюбимую гречку, а потом лег спать вовремя. И не ныл, не просил планшет – тихонько рисовал в альбоме. Как ты этого добилась?

– Н-не знаю… Я ничего не делала…

– Тебе в пед надо было идти, ты знаешь это? А не в свой гуманитарный, – рассмеялась сестра.

Ленка потом еще что-то говорила ей, но Света не слушала. Она сидела, зажав телефон во вспотевшей руке, и смотрела на стенку. Узоры обоев уже путались и плыли перед ее взором, превращаясь в аляповатые пятна, из которых вырастали ветки, чьи колючки терзали и рвали ее голову.

Потом она поняла, что голову рвут хриплые истошные гудки, – и выключила телефон.

Еще месяц она вздрагивала от каждого звонка сестры. Долго-долго смотрела на экран телефона – и лишь спустя полминуты все-таки снимала трубку. Или не успевала – если Ленка была менее терпелива.

Она боялась. Боялась, что услышит предсмертный хрип и бульканье крови, выплескивающейся из пробитых ножом легких. Или треск горящего пластика – и вопли ужаса в охваченной пламенем квартире. Или… или холодный равнодушный голос следователя: «Елена Мартынова вам кем приходится?»

Но Ленка бодро справлялась, как дела, и хвасталась, каким классным, «подарочным» стал Витюша, и в который раз восхищалась педагогическим талантом Светы. Света криво улыбалась, кокетливо отнекивалась и молилась только об одном: чтобы Ленка скорее положила трубку и не звонила еще как можно дольше.

Вскоре ее мольбы сбылись – Витюша пошел в садик, на Ленку навалили новые проекты и времени болтать с сестрой у нее не стало.

И Света постепенно успокоилась. Наверное, хорроры наврали. В конце концов, бывает же иногда, что за подарки не нужно платить?

Она всеми силами гнала от себя воспоминание о том, как в вопросе «Не можешь? Или продешевишь?» р-р-раскатисто произнесла «р». И что все сломалось после этого звука, р-р-растворившегося в темноте и тишине домика.

Но все было нормально – ну, можно считать, что нормально. Света просто не знала, было ли раньше так. Может, и было, просто она не обращала на это внимания.

Всегда ли за трубой мусоропровода стояла длинная черная тень, которая мелко клацает, когда выкидываешь рыбные головы.

Всегда ли что-то холодное облизывало ее затылок, когда она говорила по телефону больше чем полчаса.

Всегда ли за ее спиной, где бы она ни была, с кем бы она ни была, маячило что-то, замечаемое лишь краем глаза в зеркале.

И всегда ли что-то стояло у задернутых тюлевыми занавесками окон, когда Света выходила из дома. Окон ее квартиры.

Однажды на улице она увидела, как ей показалось, Витюшу. Точнее, курточку с навеки ослепшей мордой тигра. Ленки нигде не было – но, зная привычку сестры отходить от спутника во время телефонных разговоров, Света не удивилась.

– Витюша! – закричала она, идя к нему с распростертыми руками. – Витюша, это тетя Света!

Мальчик обернулся. Точнее – начал оборачиваться. Точнее – стоя неподвижно, проворачивать голову.

Его лоб, глаза, отчасти нос – повернулись к Свете, в то время как другая часть носа и верхняя губа остались где-то на полпути, а нижняя челюсть – невозможно длинная – так и уходила куда-то под грудь, а может и тянулась даже до живота.

Выпученные глаза мальчика – в этой искаженной, исковерканной роже Света уже никак не могла признать Витюшу – и слепые глаза тигра уставились на нее.

А потом нижняя челюсть стала догонять остальное лицо. Огромный багровый зев, в котором зияла дыра, без языка и даже нёба, посмотрел на Свету пятым глазом.

Она попятилась.

Она пятилась и терла глаза руками – потому что это однозначно было галлюцинацией, бредом, мороком. От переутомления, усталости – чего угодно. Она запнулась за что-то ногой и, покачнувшись, ухватилась левой рукой за ограду.

И кто-то любезно, протянув сзади, из-за ее спины, свою руку, потер ей левый глаз.

* * *

Однажды поздно вечером ей позвонили в домофон.

– Да?.. – спросила она.

Сначала ей показалось, что там тишина. «Случайно сработал», – подумала она и собиралась повесить трубку.

Но потом в этой мертвой, давящей, пустой, безжизненной тишине она вдруг расслышала тихий-тихий звук. Едва уловимый. Треск, и скрип, и шуршание, и скрежет – словно кто-то катал по песку старый металлический грузовичок.

Света тихонько всхлипнула.

– «Да» и «нет» не говорить… – захихикали в трубке.

– Нет! Нет! Я не… Черт! Что?..

– «Да» и «нет» не говорить! «Да» и «нет» не говорить! «Да» и «нет» не говорить!

– Простите… – пробормотала Света и швырнула трубку о базу. Промахнулась, долбанула о стену, пластик треснул, и электронные потроха вывалились наружу.

В подъезде оглушительно громко загудел лифт. Остановился на Светиной площадке.

Она замерла, вцепившись руками в дверной косяк, прильнув к глазку. Там, на лестничной площадке, царила густая, непроглядная темнота. Даже когда, судя по звуку, открылись двери лифта, темнота не рассеялась ни на мгновение.

«Перегорели лампочки, – попробовала уговорить себя Света. – Просто лампочки. В лифте. И на площадке. Так бывает».

Лифт открылся. Закрылся. По площадке прошаркали шаги – вкрадчивые, длинные, размашистые, словно кто-то аккуратно шел на лыжах. Они шаркали и шаркали, будто кто-то ходил от двери к двери, равномерно, аккуратно, бесстрастно, ни одной не выбирая, ни к одной не подходя.

Света вцепилась в ручку, не в силах оторваться от нее. Она не знала, что делать. Так и стоять, ожидая, когда таинственный лыжник определится с дверью, или бежать прочь из коридора, в комнату, пока тот не выбрал ее?

А потом в щель двери просунулся листочек.

«Вы поедете на бал».

Именно так, без вопросительного знака.

Света истерично рассмеялась.

* * *

Окно разбилось ровно в полночь. Как только скакнули цифры на электронных часах и появилось четыре ноля. Будто две пары зеленых глаз с огромным зрачком, на черной, сливающейся с темнотой морде.

И был удар, и звон, и хруст стекла под чьей-то тяжелой поступью.

Света натянула одеяло на голову – как когда-то в детстве, словно пытаясь спрятаться от того, что было неизбежно, от того, что стало неумолимо в тот самый момент, когда она так опрометчиво ответила: «Поеду», когда протянула дубовый листочек – и когда взяла ту проклятую Dior Backstage Eye Palette 001…

– Вы поедете на бал… – хрипло и жарко прошептали ей в ухо.

И одеяло рассыпалось в прах.

Света зажмурилась, свернувшись в комочек.

– Вы поедете на бал, – повторили все так же спокойно и размеренно.

И что-то стало разворачивать Свету, разгибать ее, как разгибают засохшие, затвердевшие вещи, – пока она не прекратила бороться, не сдалась, вытянувшись на кровати, глядя в холодную черноту над собой.

– Вам барыня прислала коробочку соплей… – так же размеренно стала напевать чернота.

– Н-нет… – пробормотала Света. – Н-нет…

И коробочка раскрылась. И что-то стало втираться в тело Светы – густое, жирное, пахнущее болотной тиной, травами и лесом. Оно легко мазалось и так же легко испарялось, и Света – откуда, из каких глубин какой древней памяти? – извлекала названия трав – цикорий, лунник, вербена, пролесник, молодило, венерин волос, – даже не зная половины из них. И была птичья кровь, и жир животных, и все смешивалось в одно, и проникало сквозь кожу, и выжигало нутро, делая из Светы пустую оболочку, легче воздуха.

И тот же черный голос пропел ей, чтобы не носила черное и белое, – но этот совет не требовался, потому что гола была Света, гола как внутри, так и снаружи.

И указание не выговаривать «р» тоже было лишь формальным – ведь в тот момент, как она поднялась в воздух, взлетев, словно легкий, наполненный гелием шарик, ее язык выскользнул изо рта и лег на кровати, как маленький розовый слизень.

А Света уже летела по ночному небу над спящей землей – в окружении теней, диких, причудливых, вычурных. Они гоготали и кривлялись, передразнивали и издевались, и не были они ни злы, ни добры, потому что они сами решали, что есть добро, а что зло.

И был среди них был разорванный напополам Витюша – как товар и как покупатель. Он хлопал глазами, раззевал в беззвучном крике рот, и его сизые кишки полоскал ветер, и капли крови падали на землю, и их слизывали бугорчатые жабы, надуваясь и лопаясь.

Они летели в облаках – и видели, как над городами встает зарево, и как вихри гуляют между домами, и как лопаются стекла, и как сшибаются машины, и как утробно воют сходящиеся стенка на стенку люди.

Все те, кто согласился поехать на бал, все те, кто купили себе пропуск туда – пропуск вместе с товаром, припечатанный ошибкой в старом ритуале, – все они были там. Молодые и старые, красивые и уродливые – всех их гнали сизые тени, которые сами когда-то попали на бал, и протанцевали там от рождения мира и до его заката, и теперь хохотали и ликовали, что их смена заканчивается и покой примет их в свои объятия. Хохотали, не зная, что товар возврату не подлежит.

И они летели, и терзали, и терзались сами, и Дикая Охота продолжала свое шествие на запад, растягивая во времени, делая Ночь Бала вечной.

* * *

Когда бал закончился и она вернулась домой, ее уже никто не ждал.

Дверь в квартиру была другой, новая краска на стенах подъезда уже облупилась, и, судя по тихому шороху, лифт тоже поменяли.

Она постучала, но ей никто не ответил. А когда она нажала на кнопку звонка, то звука не было. И она ушла.

Она шла, покачиваясь, едва перебирая ногами, шаркая, как уставший лыжник. Шла, ведомая инстинктом – единственным, что осталось у нее, когда она забыла свое имя, забыла, кто она, зачем она, почему она здесь и что вообще такое «здесь».

И опустилась темнота, и было жарко, а потом ее облизал холод, и влага проступила сквозь поры ее кожи. Шуршал пергамент, скрипела старая дверца – и приходило понимание и знание того, что нужно делать.

Она разлепила спекшиеся губы.

– Барыня… прислала… сто рублей… – пробормотала она.

И дубовый листочек лег перед ней.

Сергей Возный

Аb ovo

Шагину снова снилось плохое. Снился немецкий парашютист с нацеленным «вальтером» – в упор, не отскочишь. Бабка-покойница снилась, в платье из домотканины, побелевшем от бесчисленных стирок, зато с серебряным монистом, будто у молодухи. Хмурилась, скалила беззубый рот, грозила длинным сухим пальцем. Предупреждала о чем-то в наползающем мареве.

Проснулся, словно вынырнул из трясины. Пару секунд даже продышаться не мог. Отвернул старый ватник, выданный вместо одеяла, поежился от промозглой октябрьской сырости, уселся среди ворохов травы. Вокруг был все тот же сеновал, изрезанный лунным светом, ни малейшей угрозы пока что. Где-то под сеном прошебуршала мышь, затихла. Василий вытащил мятую пачку «Казбека», выбил папиросину, а спички по карманам все никак не находились. Прошел до самой стенки, закурил наконец. Приложился глазом к щели меж досками, оценил обстановку: двор, бревенчатая стена дома, ограда. Близкий лес вздымается темной массой, где-то рядом чирикает ночная птаха. «Виллис» лейтенанта Хорошилова у забора никуда не делся, разумеется.

С чего вдруг это ощущение, будто горсть снега за шиворот бросили?

Затянулся, выдул дымок сквозь щель. Демаскировка, конечно, – так и прятаться вроде не от кого. Дверь сарая подперта изнутри, а все ценное у Шагина при себе, как привык за пару военных лет. Разве что сапоги с наброшенными портянками чуть в стороне стоят. До исподнего перед сном раздеваться не стал – не то здесь место, да и холодно.

К чему же все-таки баба Злата приснилась?

Затянулся еще раз, глянул на алый папиросный огонек. Почти такой же, как сутки назад в сотне километров отсюда.

– Ты проходи, Василий, присаживайся. Не с твоей ногой, понимаешь, тут стойку смирно держать.

Папироса «Герцеговина Флор» мигнула искрой, подполковник Дятлов выдохнул дым, причмокнул, лицо вдруг сделалось обманчиво-добродушным. Почти как у Верховного на портрете парой метров выше.

Шагин команду выполнил. Поморщился про себя. Неспроста сегодня Дятлов такой заботливый – начальникам отдела дивизионной контрразведки заботливость по рангу не положена.

– Папироску бери, закуривай! Успеешь, капитан, свежим воздухом надышаться, самым что ни на есть лесным. Заскучал, небось, по такому в госпиталях?

– Самую малость, – ответил Шагин сдержанно, и начальник убрал наконец улыбку, прищурился. Так оно лучше, пожалуй. Натуральнее.

– Ладно, Василий, не буду ходить вокруг да около. Обратились ко мне товарищи из Брянской госбезопасности, у них трое суток назад в районе пропал сотрудник. Уехал на мероприятие в одну деревню, с тех пор на связь не выходит. Людей там, сам понимаешь, мало, работы с избытком, а в лесах сам черт ногу сломит. Попросили содействовать по старой дружбе, прислать «волкодава», из матерых. Тебе ведь отпуск положен, по ранению.

Шагин кивнул. Давно уже все понял, и начальственные реверансы не скроют сути. Битва за Брянщину завершилась пару недель назад, освобожденные территории до сих пор в безвластии практически. Особенно там, где нет частей. Фронт смещается на запад, дивизия Шагина вот-вот покатит в том же направлении, а самому Василию действительно положен отпуск. Только ехать некуда.

– У нас теперь все матерые, – сказал для приличия, но без ложной скромности. – Я так понял, что надо сработать по-тихому? Под калеку?

– Верно мыслишь. – Папироса Дятлова снова мигнула, прищурился от дыма, но глядел теперь неотрывно. Тот самый взгляд, от которого даже комдив, по слухам, в лице меняется. – Сотрудник, что потерялся у «соседей», был молодой, но тоже не промах. Потому и доверили дальние районы. Есть такая деревня, Гнилой Лог, вот туда этот парень и зачастил. Может, там потерялся, а может, и по дороге – места ведь, сам понимаешь…

Шагин и это понимал. В Брянском лесу теперь каждой твари по паре: агентура «абвера», дезертиры, бывшие полицаи, просто бандиты. Не угадаешь, откуда прилетит. Областная столица далеко, в Орле, да и там УНКГБ только-только восстановлено, а на Брянщину вообще людей не хватает. Новорожденной местной госбезопасности город бы осилить и пулю не поймать.

– Маскироваться тебе не надо, хромота сама за себя говорит. Как нога, кстати?

– Зажила, – пожал плечами Шагин. – Слегка хромаю, могу сильнее.

– Ну, это сам решишь, по обстановке. Выписку и отпускной тебе оформят к завтрашнему утру, а подробности расскажут в местной «конторе». Да, еще… – Взгляд Дятлова снова потеплел, сделался лукаво-мудрым. Отеческим. Как у товарища Сталина с портрета, опять же. – Береги себя, Василий, зря не рискуй. Если что не так, взвод автоматчиков быстрей тебя управится.

Документы и впрямь оформили быстро. Утром нового дня уже разглядывал в Брянском отделе НКГБ фотокарточку парня с широким, основательным лицом и ранними залысинами – лейтенантские погоны пропавшему не особо шли. Посерьезней бы надо звание к такому лицу. Сам Шагин, напротив, выглядел моложе своего тридцатника, а четвертую звездочку получил всего полгода назад, как раз в апреле. После очередных реформ и переподчинений. Из старлея госбезопасности стал просто капитаном, зато в структуре с новым, шипяще-опасным именем СМЕРШ.

– Он из охотников был, сибиряк, – пояснили Василию. – Сам попросился в глухие районы, а мы ему даже «виллис» выделили, чтоб концы отмахивать. Вы тоже спец по лесам?

– Да я все больше на печке погреться, – ответил Шагин простодушной улыбкой. – Крестьянин в семи поколениях…

После обеда уже катил попутной полуторкой, а разбитые пригороды Брянска сменялись суровой чащей по обе стороны.

– Такая дорожка, идрит ее мутер! Бебехи все растрясет! – крикнул ему усатый старшина-водитель, будто не рядом сидел, а в сотне метров. – Я-то мимо проеду, звиняйте уж! До самого Лога придется вам пешкодрапчиком!

Грузовик утарахтел в неведомые дали, а Шагин поправил ремни, кобуру, вещмешок и пошел себе через лес. По дороге, похожей на тропу. Хромал чуть-чуть, но старательно опирался на самодельную березовую трость – неизвестно, чьи глаза сейчас могут подглядывать из чащи. Если кто и смотрел, то увидел лишь офицера-артиллериста, невысокого, мосластого, угловатого даже. Полевая форма точно с чужого плеча, движения дерганые. Не шибко опасен, в общем. С пулей можно повременить.

Мерещились взгляды или нет, а спина у Василия чесалась. Как раз под левой лопаткой. Тянуло оглянуться, но шел себе дальше, отклячивая ногу. Месяц назад в колено ударила пуля из «вальтера» – чуть выше сустава, потому и не стал калекой пожизненно. На войне загадывать нельзя, но Шагин в свою удачу верил, даже бояться и прятаться так до конца и не научился. Чего хотел вчера вечером, так это дойти быстрее и отыскать в Гнилом Логу какого-то Ковтуна. Последнего, с кем общался лейтенант Хорошилов и от кого получал информацию неизвестно о чем. Все расскажет, пустит на постой, а уж с утра…

…Папироса сгорела почти до пальцев, вторую Шагин прикуривать не стал. Тьма за стеной сарая светлеет, надо бы подремать еще хоть часик, но сна ни в одном глазу. Дед Ковтун наверняка уже поднялся – деревня рано встает. Глядишь, на рассвете будет такой же разговорчивый, как вчера.

Умылся Василий ведром ледяной воды из колодца, сразу по пояс. Растерся запасными кальсонами, кинул их сохнуть на забор, а там уже и вокруг пробудилась жизнь. Заквохтали куры, храпнул в стойле конь – дед Ковтун по любым меркам «кулак», лошадный даже.

– У меня скотина в артели была, но при немцах позволили забрать, – сказал он вчерашним вечером, когда гость прошел уже в дом, подальше от непрошеных взглядов. – Как тебя, говоришь? Василий? Удивлен, небось, что чекист ваш с таким единоличником связался?

– Самую малость, – ответил Шагин и уселся, куда предложили. Глянул на красный угол с образами, на самого Ковтуна, седого, бородатого, сгорбленного в крючок. – Он ведь вам доверял, а значит, я тоже могу. Примете под кров?

– Да куда тебя денешь! – улыбнулся дед немногими оставшимися зубами, а руки сновали уже по столу, собирали угощение. – От меня-то, старого, толку мало, но чем смогу. Удивлен, что чекист ваш ко мне пришел, а не к председателю сельсовета?

– Самую малость, – повторил капитан, разглядывая крашеные фотокарточки на стене. Мужчин и женщин с суровыми лицами, застывших для чинного семейного портрета. – Разве к вам уже назначен председатель?

– А он и не девался никуда. Затолокин, Николай Борисыч, из местных. До войны Советам служил, а потом его фрицы старостой сделали, потому как человек уважаемый. Не гадил, не лютовал, по справедливости старался. Упросили мы его и после немца вожжи держать, потому как больше некому тут. Бабы, малые да старики навроде меня. Может, ваши его и шлепнут, но пока при власти Николай Борисыч. Считай, председатель.

– Чудны дела твои, господи, – отозвался Шагин безыдейно, зато от души. Удивляться давно отвык – на войне любые правильные вещи выгорают до самой основы, на многое начинаешь смотреть гораздо шире. – Наш лейтенант, значит, с этим… Затолокиным не общался?

– А кто ж их знает? Мне он лишнего не рассказывал, все к лесам интерес имел. Прикатит, автомобилю поставит, Гнедыша моего возьмет и поедет кататься. Так и в этот раз было. Прискакал Гнедыш опосля, весь в пене, будто черти на нем гоняли, а чекиста и след пропал.

– Черти – это антинаучно, – усмехнулся Шагин, взял со стола лафитник с мутным дедовским самогоном. – Вы вот, Семен Иваныч, мужчина солидный, поживший, мне ваши мысли на вес золота. Что интересного в этих лесах? Может, от немцев чего осталось?

– Какое там! – Рюмка Ковтуна стукнулась о шагинскую, старик проглотил ядреную жидкость одним глотком, не поморщился. – Фрицы тут набегами бывали, брать-то нечего с нас, да и место глухое. Не имеет стратегического значения, во! В первый раз Затолокина старостой назначили, да в помощь ему пятерых местных, вроде как полицаями. Там серьезный гад приезжал, эсэсовец. Про партизан выспрашивал, только откуда у нас партизаны? Кто не старый и за Советы, тот в сорок первом ушел, а остались как раз эти пятеро. Гришка Козликин и друганы его. Гришка-то из зажиточных, он от немцев большого добра себе ждал, но иначе все вышло. По дури. Заехали фрицы в другой раз, солдатня тупая, перепились, ну и это… Ганну снасильничали, невесту Гришкину. Он полез заступаться, так морду ему набили, смеялись.

– Своему, стало быть?

– Да какой он им свой?! – хмыкнул Ковтун, потянулся к тяжелой четверти с мутной влагой. – Прислужник из местных, такой же «швайне» для них! Морду набили, а Гришка им той же ночью дверь подпер и огня пустил. Любил, знать, Ганну. Она, бедолага, топиться потом хотела в Дунькиной твани, да не позволил Господь!

– А с Гришкой что?

– Чего ему станется? Убег! В лесу теперь, с друганами своими. Не полицаи, но и не партизаны. Ваши их не простят, за немцем идти нельзя, кругом капут!

Много слов, много самогона – информации тоже много. Шагин ее, по давней привычке, раскладывал в ячейки памяти, будто в папки из картона, не хотел забивать анализом пьяный мозг. Потому и проснулся, наверное, среди ночи. Голова отработала самостоятельно, вызвала на помощь покойницу-бабку – предупредить о чем-то.

Может, про Дунькину твань? Белорусское слово, означает трясину, гиблое место. Где, скажите, крепыш Хорошилов с серьезным лицом и где эти топи? Не фрицев же там отыскал, в самом деле, а если охотился за Козликиным со товарищи, то почему один? Руководству не доложил, следов не оставил. Наркомат – не шарашкина контора, здесь герои-романтики не приветствуются.

Дед Ковтун с утра переменился, угрюмым стал, молчаливым. Словно жалел о вчерашнем разговоре и дальше откровенничать не планировал. Только у Василия и не такие язык распускали. Самые лютые враги становились соловушками, а уж друзья и союзники – тем более.

– А напомните-ка, Семен Иваныч, куда вся ваша семья подевалась? – спросил, когда сели утренничать. – Вчера говорили, но я запамятовал по хмельному делу. Гляжу, на карточках много кто, да и вы боевой, с орденами. Царь-батюшка наградил?

– А то кто же! – усмехнулся Ковтун, глянул на крашеные портреты. – Ежели ты, капитан, на Гражданскую намекаешь, так я и там был на правильной стороне. Партизанил, германца гонял, даже у Щорса повоевать успел, в Богунском полку. Жинка с дочей от лихоманки прибрались, давно уже, а Степка, сын мой… Нету его, так думаю. Тоже в Дунькиной твани сгинул.

– Прости, Семен Иваныч, не знал… – Тон у Шагина вышел каким надо, сочувственно-покаянным. На мгновение стало стыдно – что ж ты за скот такой, без сердца, – но выдернул эту иголку и кинул подальше. – Взрослый хоть был? Степан-то?

– Шишнадцатый год. – Лицо Ковтуна в тусклом свете вдруг показалось не просто старым – древним, как у ликов на иконостасе. – Гришка немцев спалил, потом уж зондеркоманда приехала. Хотели всю деревню в один сарай и тоже… Затолокин спас, через него малой кровью отделались. У Козликиных всю семью в расход, Ганнину тоже, еще у кой-кого, но не поголовно хоть. Сама-то Ганька не видела, раньше пропала. Потом узнали, что топилась, да Гришка как раз и вытащил. Вернулась вовсе малахольная, только песни теперь поет. А парней молоденьких, кто остался, тянет с тех пор на Дунькину твань. Вот и Степка мой…

Крякнул, махнул рукой, потянулся к миске за картофелиной. Шагин откусил сырого, тяжелого хлеба, запил кислющим квасом. Папки в мозгу шуршали, бумаги с машинописным шрифтом раскладывались по местам: «Ганна», «Козликин», «Затолокин», «Ковтун». Что-то потом сгорит, что-то в дело – но достать и перечитать придется каждую.

– Коня подседлаешь, Семен Иваныч? Если пойдет под моей рукой, то проедусь, гляну всякое разное.

– Тоже будешь «вундерваффе» искать? – глянул Ковтун с иронией. – Лейтенант ваш разок оговорился, а я расспрашивать не стал, к чему оно мне? И тебе не хотел говорить, а то ведь тоже… Фрицев на Дунькиной твани нет, зато уж Гришка с бандой никуда из леса не делся. И эта… с песнями своими. Ехал бы ты отсюда.

– Песен я не боюсь, а с бандитами постараюсь не встретиться. Волков бояться… сам знаешь.

Посидели, помолчали. Рассвет за окном разгорелся алым, у икон теплилась лампадка, на стене отбивали время ходики с гирьками. Пахло горячим маслом и старостью. Пора было действовать!

Конь Гнедыш оказался и впрямь тускло-рыжим, будто хной его выкрасили.

– Ты вот что, капитан, – сказал хозяин, когда Василий уже забрался в седло. – Байку свою, насчет сослуживца проведать, кому другому расскажешь, а тут не дураки. Много глаз и ушей, за каждым деревом, в каждом окошке. Оглядывайся!

* * *

Ехать на Гнедыше было приятно, даром что Шагин коней не видел с самого детства. Трость свою сунул за поясной ремень, свисала теперь, точно шашка, ну да в нелепых стреляют реже. Пускай свисает. Проехал деревню насквозь, осмотрел из седла пепелища с торчащими печными трубами. Одно из них принадлежало тем самым Козликиным. Некуда Гришке вернуться, а затравленный волк, он самый лютый. В схроне теперь укрывается или по чужим домам? Все равно ведь вылезет – не для того сюда Шагин приехал, чтобы осталось тихо и потаенно. Растребушим это гнездо!

А начать придется с Дунькиной твани. Хоть и мистикой отдает. При чем тут «вундерваффе», то бишь «чудо-оружие», и зачем его искать в болоте? По прямой здесь, со слов Ковтуна, километра три, на месте посмотрим.

Песню услышал за околицей, перед самым лесом. Что-то тягучее, печальное, по-белорусски, кажется, – за полгода в этих краях Василий наслушался разного, но местные говоры еще путал меж собой.

Купалинка-купалинка, це-емная ночка,

Це-емная ночка, а дзе ж твоя дочка?

Моя дочка у садочку ружу, ружу по-олиць,

Ружу, ружу по-олиць, белы ручки ко-олиць…

Перевел Гнедыша на бодрую рысь, уже вскоре различил впереди далекую светлую фигурку. В стороне от тропы, в разнотравье, изрядно тронутом осенью. Волосы распущены, лица не разглядеть.

– Малахольная, говоришь? – усмехнулся Шагин и свернул с тропы. – Песенки я люблю, заодно познакомимся.

Гнедыш оступился вдруг, но крестьянский навык выручил: спрыгнул Василий с кошачьей ловкостью. Позволил коню вытянуть ногу из ямы – чьей-то старой норы, похоже. Кость цела, а вот девушка скрылась. И песню уже не слышно.

– Может, ты и не Ганна, а мало ли кто, – сказал себе в утешение, снова забрался в седло. Скоро солнце начнет припекать, хоть и осень.

* * *

Болото почуял издали. Лес тут сделался реже, на смену соснам и елям пришли осины, белесые, тощие. Остатки зелени вперемежку с красным и желтым, проблеск воды в траве.

– Вот ты какая, Дунькина твань? Ну-ну.

Поводья закинул на сук ближайшего дерева, дальше пошел пешком, бесшумно и мягко. Как учили. Землю перед собой прощупывал все той же палочкой, доверился больше ушам и носу. Заметил, впрочем, пару старых окурков среди багульника, частые следы сапог и босых ступней. Нахоженное место. Табаком не тянет, сторонних шумов не слышно, птахи щебечут, не прячутся.

На кочке, среди травы, лежит фуражка.

Шагин даже глазам не поверил – минуту назад ничего еще не было. Моргнул, отвернулся, снова глянул. Лежит! Не полевая-защитная, как у него самого, а энкавэдэшная, с васильковым верхом. Козырек потертый, тулья в одном месте запачкана темным, а дальше торчит из травы полевой офицерский планшет. Пара метров до них, палкой достанешь!

Шагин попробовал. Ухватился за чахлый осиновый стволик, потянулся над блеском воды и зеленью – чуть-чуть не хватает! Осина вдруг вылетела с корнем, шатнуло, провалился. Хотел опереться на твердое, но ушел по пояс. Замер, переводя дыхание. Стук крови в висках, дурацкая мысль: если глубже, то кобура нырнет, пистолет потом придется чистить от грязи. Спокойно, спокойно, споко-ойно! Трясина резких движений не любит. Положить крест-накрест осиновый ствол и тросточку, опереться, попробовать лечь на живот…

– Вам нужна помощь, если не ошибаюсь? – Мужской голос сквозь шум в ушах показался иллюзией, но его обладатель выглядел очень даже живо. Стоял себе у самой кромки, разглядывал Василия с доброжелательным любопытством. Откуда он взялся вообще? – Военные люди часто брезгуют помощью, опасаются выглядеть слабыми, поэтому пришлось спросить. Держите-ка вот.

Протянул длинный шест-слегу, какими прощупывают дно, дернул резко и умело.

– Вот и все! Угваздались, гражданин капитан, но это ерунда.

– Согласен! – Шагина вдруг охватил восторг, как бывает после смертельной опасности, захотелось плясать и смеяться. С трудом себя взял в руки. Отметил непривычное обращение, разглядел наконец спасителя целиком: высокий, серьезный, одет по-деревенски, но добротно и чисто. Тонкие губы, короткая борода, внимательный взгляд. – Благодарю от души, товарищ…

– Да тоже, скорее, гражданин. Ваш предшественник меня чуть было не арестовал, потому привыкаю заранее. Ну, не смотрите так удивленно. Вы в деревне со вчерашнего вечера, а земля ведь слухами полнится.

– Затолокин?

– Совершенно верно. – Спаситель улыбнулся, приподнял старорежимный картуз. Он и сам немолод, пожалуй. Светлые волосы скрывают седину. – Бывший председатель сельсовета, бывший староста деревни, нынешний не понять кто. Скажу, предвидя вопросы: не из дворян.

– Да я, может, и не собирался расспрашивать, э-э… Николай Борисыч. Хотя манеры у вас и впрямь господские.

– Гнилая интеллигенция, что ж поделать. Родители воспитали в духовных излишествах, да и сам я, грешен, люблю все эдакое. Зачем вы туда полезли, скажите на милость? Решили дно поискать?

– Достать кое-что хотел, – ответил Шагин суховато, глянул в нужную сторону и осекся. Ни фуражки там, ни планшета! Голая кочка! Внезапно накатил озноб – то ли от мокрых штанин и обуви, то ли еще от чего.

– Что-то не так? Поблазнилось да исчезло? Не берите в голову, это же Дунькина твань. По легенде, лет триста назад здесь утопилась местная красавица, от несчастной любви, как водится. Утопилась, воскресла, да и стала женой Ужиного царя. В ночи полной луны катается на его спине, а все, кто их встретит, или падают замертво, или делаются упырями. Такое вот место, гражданин капитан.

– Глупости это все, предрассудки! – ответил Василий резче, чем нужно. – Интеллигентный человек, а разводите всякое!

Матюкнул себя мысленно, но чего уж там. Фуражка все стояла перед глазами, мир ощущался неправильным, кривым, улыбка на тонких губах Затолокина начала раздражать. Озноб усиливался.

– Я всего лишь человек с воображением, хоть и атеист. Да и последнее с некоторых пор дало трещину. Скажите, вы уже видели ее?

– Кого?

– Значит, не видели… – Взгляд Затолокина вдруг затуманился, но не так, как бывает от сладких воспоминаний. Скорее, как у больных или пагубно-зависимых. Как у морфинистов. – У меня ведь семья, гражданин капитан. Дети, внуки уже, не думал, что бес в ребро клюнет. Хожу сюда, как мальчишка, день с ночью путаю. Она ведь такая… чистая, жертвенная, притягательная… Кстати, с нашими местами не только народные побасенки связаны. Существуют иные предания, гораздо мрачнее. Про Морового Змея слышали?

– Откуда бы?

– Я не помню деталей, но в райцентре есть такой Беккеров, Андрей Карлович, из обрусевших немцев. Мой шапочный знакомый. Насколько знаю, счастливо избежал внимания как ваших коллег, так и оккупационного режима, по-прежнему тачает сапоги, а в свободное время увлекается историей. Талантливый любитель, самообразованец. Если потратите время и отыщете его в поселке, узнаете много интересного об этих болотах.

– Благодарю за совет, Николай Борисыч, – ответил Шагин и принялся стягивать сапоги. Сухих портянок с собой нет, но хоть эти выжать. Искривленный мир возвращался помалу в привычные рамки. – Поменьше бы вы на болота ходили, а то ведь место своеобразное, сами знаете. Люди гибнут. Степан, сын Ковтуна тоже, говорят…

– И Степан, и до него. – Снова эта улыбка, слегка безумная. – Мне бы думать о том, что в цугундер скоро посадят, а я вот, сами видите. Топиться не буду, ночую дома, но уж днем, когда время есть… не обессудьте, гражданин капитан.

Закурил Шагин позже, в седле. Не хотелось это делать рядом с Затолокиным – и сидеть-то не хотелось рядом, чтобы не заразиться дурковатой странностью. Выехал из леса, осмотрел еще раз штанины и сапоги. Непорядок полнейший, придется застирывать. Осеннее солнце взялось наконец припекать, даже в мокрой одежде стало не холодно. Тронул пятками конские бока, но Гнедыш вдруг уперся, захрапел, аж попятился.

– Мирной дороги тебе, путник! – услышал Василий девичий голос, от которого внутри зажглось непонятное. Теплое, как огонь в печи, и пугающее, как лесной пожар. Приструнил коня, взглянул на ту, что вышла из осеннего разнотравья. Невысокая, ладная, волосы распущены по плечам – не русые, как показалось издали, а черные, вьющиеся. Простое крестьянское платье, без вышивки даже, суконный жилет с меховой оторочкой.

– Молодой еще, капитань, – сказала, умягчив его звание, то ли ласково, то ли насмешливо. Разбирается в звездочках, хоть и деревенская. – Не ходи, капитань, на Дуняшкину твань. Кого забирает – назад не пускает!

– Ух ты, какие мы! – ответил Шагин с хрипотцой и сам на себя разозлился. Мальчуган смущенный, глядите-ка! Спрыгнул с коня, оказавшись на полголовы выше девушки. – Ганна, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, востроглазый. Ведьмино семя, волчок в овечьей шкуре. Хочешь знать, куда лейтенант ваш подевался?

Василий шагнул вперед текучим движением, оказался вплотную, но Ганна не отступила. Стояла, почти прижимаясь горячей грудью сквозь платье, глаза смеялись – прохладные, светлые, будто с другого лица совсем. Провела по его гимнастерке пальцем, острым перламутровым ноготком, ткань еле слышно скрипнула.

– Ну! Говори!

– Не пугай, капитань, меня испугом не взять, а силою брали уже. Знаешь дом у околицы, за старым дубом? Приходи, как стемнеет, завтра. Там и узнаешь все.

Отстранилась гибко, не хуже его самого, пошла. Можно догнать и «выпотрошить» – у Шагина матерые диверсанты, бывало, за пять минут ломались. Имел к ним подход. Потому и понял чутьем, что здесь не получится. Запрыгнул в седло, понюхал рукав гимнастерки. Показалось, или терпкий травяной дух прилип к нему намертво?

Ее запах.

* * *

Нужный дом оглядел сразу же, как вернулся в деревню. Старый, просевший по самые окна, здесь бы не девушке жить, а убогому бобылю. Дверь подперта веником, по деревенской традиции, но Шагин входить и не собирался – лишнее пока. Отметил, что на подворье ни птицы, ни даже кошек с собаками, пригляделся к пыли на крыльце и к земле у калитки. Дождей уже с неделю не было, лужа засохла, но успела принять и сохранить след подошвы. Знакомый след: набойка на носке, как у немецких офицерских сапог, справа вдавлен заметно сильнее, гвоздя в подметке не хватает. На тропе возле Дунькиной твани остался такой же.

Деревня глядела из окон и темных дверных проемов, наружу не лезла, будто боялась. Будто не свой командир-освободитель приехал, а кто-то из тех, в мышино-сером «фельдграу», с непонятной гавкающей речью. Возле колодца замер мальчишка лет пяти – так испугался, что бежать не смог. Шагин поискал в кармане, вынул осколок сахара, поморщился – грязь сплошная после давешнего купания.

– Гляжу, народ здесь совсем одичал при оккупации, – сказал он уже на ковтуновском подворье. – Сами, или запугивает кто?

– По-всякому, – буркнул дед, раскуривая дареную папиросину. Глядел, как гость отмывает сапоги, хмурился чему-то. – Вы вон ушли, а немец два года лютовал, и сейчас вас толком не видно. Ты, да тот лейтенант, да еще милиционер наведывался. А ну как опять бросите?

– Глупости говоришь, Семен Иваныч! – дернул Шагин щекой. – Я бы тебя за такие разговоры… Ладно уж. Что за дом на окраине, возле старого дуба?

– Ты и там уже побывал, капитан. Стало быть, встретил эту… Ви-ижу, взгляд изменился. У ней-то хату немцы сожгли, теперь в пустой обретается, ничейной, а мужиков туда тянет точно магнитом. Точно к Дунькиной твани. Степка тоже вон… и председатель наш, Николай Борисыч. Был мужчина справный, с головой, а теперь словно бражки опился.

– Интересный дядька, – усмехнулся Шагин и перешел от сапог к штанам. Проклятая тина присохла намертво. – Интересный, говорю, про царицу ужиную рассказывал. Сказки любит?

– Интеллиге-ент. Это ж от белорусов байка пошла, их тут много. Есть над змеями, дескать, Ужиный король, или царь, кому как ближе, может клады подарить, удачу всякую, когда к нему уважительно. А кого невзлюбит, со свету сживет. Лейтенант ваш, на что солидный, но тоже ведь с интересом отнесся. В райцентр гонял по этим делам. Есть там какой-то фриц, из давнишних еще…

– Беккеров?

– Во-во! Любитель старины, от которой толку нету. Может, сам и выдумал это «вундерваффе» да башку лейтенанту забил бессмысленно. Германцы – они ж такие! Философы, чтоб их…

– Ну, ты даешь, Семен Иваныч! Чего же раньше-то молчал про Беккерова и райцентр?!

– А ты не спрашивал. Дунькина твань без того поганое место, только людям ведь мало, чертовщину всякую приплетают. Степка, Степка…

* * *

Опять не спалось. Слишком много луны за стенами сеновала, слишком много белесого, рваного света сквозь щели. Маловато конкретики. Такой, чтобы доложить, выдать значимый результат, не рассмешить ни сослуживцев, ни начальство. Сплошной туман, которого Василий терпеть не мог. Чертовщина! Хотел закурить у стенки, но глянул на сено и вышел «до ветру». Запахнул плотнее хозяйскую телогрею, в дощатом сортире чиркнул спичкой, сделал пару затяжек, ухо поймало вдруг лишние звуки снаружи. Калитка там скрипнула. Среди ночи. Шагин выругался тихонько, завозился с пуговками, толкнул сортирную дверцу – можно бы кувыркнуться наружу, но неохота людей смешить.

– Ти-ихо, тихо, военный, не бузи, – посоветовал голос из тени за сараем, мужской, уверенный. – Мы ж пока погутарить, без крови. Если дальше не станешь с Ганной шуры-муры водить.

– Далась вам всем эта Ганна! – хохотнул Василий очень натурально, сам шагнул, наконец, наружу – и сразу в сторону. Тоже теперь в тени, хоть и слабенькой. Хлястик кобуры уже расстегнут, можно плясать «цыганочку» с выходом.

– Видел ее по дороге, так что с того? Красивая девка. Понравилась. Полюбилась даже!

– С огнем, военный, играешь. Спалим, как того чекиста, не обессудь потом.

В тени что-то звякнуло, зашуршало, ответные звуки донеслись сразу с трех сторон. С «цыганочкой» лучше не спешить, пожалуй.

– Бывай, военный, размысли еще. Два раза не упреждаем.

Калитку отсюда видно, но гости в нее не пошли – исчезли ночными тенями через ограду. Шагин выждал пару минут, потянул опять из кармана «Казбек». Теперь уж можно. Почиркал спичкой о коробок, затянулся глубоко, чтобы сразу мозги прочистились.

Дерзкие парни, чего уж там! Врасплох застали, будто зеленого новобранца! Стыд-позорище! Или не поняли, что советская власть сюда насовсем вернулась, или терять им вовсе нечего. И давать укорот этим наглым чертям должен именно он. Дело чести теперь, довесок к заданию. Найти их чертячье логово, самому завалиться в гости, а там уж…

Земля под ногами вдруг дернулась, словно от взрыва, Василий даже присел. Уперся ладонью в жухлую траву, ощутил сквозь нее далекий беззвучный гул. Землетрясение, что ли? В здешних болотистых местах? Чудны дела твои, господи! Опять безыдейно, но что тут скажешь еще?!

* * *

Уснул как убитый, сам от себя такого не ожидал. Снились болотная жижа, мельтешение змеиных тел, лейтенант Хорошилов, обугленный в головешку, с оскаленными зубами. Пробуждение вышло резким – от конского ржания. Не Гнедыш, другой кто-то. Снова скрипнула калитка, зашуршали шаги. Парень в синей милицейской форме с погонами старшины прошел до крыльца, взглянул на дверь, подпертую метлой, – Ковтуна дома нет. Оглянулся сторожко и двинулся к сараю. Постучал, а сам, молодец, встал от дверного проема в стороне. Дощатую стенку пуля прошьет как бумагу, но привычка верная.

– Есть кто живой?!

– Чичас! – отозвался Шагин простецки, взъерошил волосы, а пистолет из кобуры переложил в карман. Отвалил, наконец, подпорку, прищурился на гостя. – Ого, вот и власть наведалась! Я тут это… приснул-придремал.

– Документы предъявите! – велел старшина сурово и зашел наконец в сарай. Высокий, чернявый, плечистый, но молодой совсем. Потому и усики отрастил, и голос занижает, солидности себе придает. – Кто таков, на каком основании пребываете в тылу?!

– Так это ж… ранен, болею, заехал вот… – Бормотание Василия сделалось неразборчивым, движения – суетливыми, милиционер скривился, шагнул чуть ближе. Охнул, когда железные руки вдруг развернули и сжали захватом горло, а в голову уперся ствол ТТ.

– Колись, краснопузый, чего тут нюхаешь? – спросил Шагин тихо, недобро, с блатной гнусавинкой. – До трех считаю, потом мочить тебя буду! Ну!

– Пшувлхрвл! – прохрипел старшина стиснутым горлом, пришлось чуть ослабить. – Х-хрен тебе, стр-х-рляй… все знают, куда я пх-хехал… давай!

– Ух ты, какие мы, – хмыкнул Василий и пистолет убрал, а потом и горло выпустил. Старшина упал на карачки, зашарил ладонью по кобуре, взгляд из бешеного сделался бешено-тоскливым, но испуга в нем не было.

– Успоко-ойся, свои. Смотри сюда и держи вот это, больше не теряй.

Милиционер шумно выдохнул, закашлялся. Взглянул еще раз на свой наган, протянутый рукояткой вперед, и на штуку повесомее нагана – алую корочку с тиснеными черными буквами «СМЕРШ».

– В руки не дам, читай отсюда. Вопросы есть?

– Т-ты… вы чего же так?! Я ж представитель власти!

– Проверил тебя, старшина. Время нынче такое, но ты молодец, не сдрейфил. Как зовут?

– Иван… ну, то есть старшина Дыбайло, уполномоченный.

– Не надо, Ваня, козырять, мы не в штабе. Меня можешь звать Василием. Стреляешь хорошо?

– Из винтовки на «Ворошиловского» сдавал, а из нагана… управлюсь как-нибудь!

– Вот и ладненько. Ты из райцентра приехал? Сегодня в деревне заночуй, такая просьба моя к тебе. Думаю, пригодишься.

* * *

До вечера Василий успел не много, хоть и очень старался. Сгонял на «виллисе» в райцентр, навестил милицию, прозвонил оттуда в Брянский отдел НКГБ. Узнал, что довоенные архивы частично пропали, частично еще не доставлены из эвакуации. Сведений по конкретным лицам не найти. Ни по кому из тех, кто разместился в картонных папках шагинской памяти.

Сапожника Беккерова нашел, где тому и полагалось быть. В сапожной будке. На немца тот походил мало, как и на исследователя фольклора: круглолицый, угрюмый, с растрепанными рыжими усами и папироской за ухом. Шагинское удостоверение разглядывал долго и обстоятельно, затем вздохнул и начал подниматься с табурета. Отложил недочиненную туфлю, ссутулился покатыми плечами:

– Вещи собрать позволите?

– Зачем это? А-а! – Шагин махнул рукой и расплылся в самой простецкой из своих улыбок. – Вещи пускай остаются по шкафам, а вот если чаем напоите, то буду благодарен. Разговор у нас любопытный сложится.

В доме у Беккерова тоже ничто не напоминало о национальных корнях. Скорее уж, о спокойном, довоенном русско-советском мещанстве: сервант с фарфоровой посудой и семеркой мраморных слоников, настенный ковер, горшки с геранью на подоконнике. Высокая грудастая супруга взглянула на гостя недовольно, но принесла без напоминаний чайник, колотый сахар и вазочку с сушками. Неплохо живет сапожник Беккеров, по нынешним-то временам.

– Так о чем вы хотели беседовать? Я товарищу вашему уже рассказывал. Не понимал, правда, к чему эти древние легенды такому ведомству. Но он ничего, внимательно слушал.

– Я тоже послушаю, если не возражаете, – ответил Василий, выбирая из вазы сушку покруглее. Глотнул травяного чая – определенно мята и что-то еще, пахучее, терпкое. – Наше ведомство с некоторых пор интересуется всем подряд, так что поведайте, не стесняйтесь, Андрей Карлович.

Не раз приходилось видеть, как люди меняются, коснувшись любимого дела, но все равно удивился. Через комнату к комоду прошел пузатый сутулый работяга, а за стол вернулся ученый. С вдохновенным выражением лица и в пенсне даже. Водрузил поверх скатерти картонную папку – точь-в-точь такие Шагин себе воображал, сортируя сведения, – вытащил стопку бумаг, исписанных крупным почерком.

– Вот, извольте-ка, тут оно все и есть. Записки некоего Иоганна Шпомера, фольклориста и путешественника, датированные серединой восемнадцатого века. Эпохой императрицы Елизаветы Петровны… простите уж за упоминание монаршей особы.

– Ничего-ничего, продолжайте. Старайтесь представить, что я не сотрудник, а просто пришел к вам за консультацией.

– Уже стараюсь, – кивнул Беккеров без улыбки. – Что касается Шпомера, то он был германцем чистокровным, писал, соответственно, по-своему, но я его перевел. Очень любопытная легенда, связанная с одной конкретной местностью.

– С Дунькиной тванью?

– Не только. Каждые триста лет, плюс-минус, в тех местах случалось нечто… Давайте-ка расскажу предметнее, если вы не против. Как писал сам Шпомер в тогдашнем витиеватом стиле: поведаю вам, потомки мои, сию таинственную историю «ab ovo usque ad mala», то есть «от яйца до яблок». Это римское выражение, означает…

– Я понял, не дурак, – поспешил перебить Василий. – Люблю послушать на досуге таинственные легенды, но с досугом сейчас туговато. Давайте ближе к вопросу.

– Что ж, буду краток. Век четырнадцатый, первая половина. Русские князья на Брянщине враждовали друг с другом, нередко просили помощи у ордынцев, что приводило к большой резне. В ту самую пору здесь обитал некий Антип, крестьянин, изгнанный сельчанами на выселки за строптивый характер и за то, что жена его считалась ведьмой. Так или нет, но овдовел он рано. Продолжил жить бирюком и воспитывать дочь Евдокею, то есть Дуню. Чувствуете, откуда ветер?

– Подозреваю, – кивнул Шагин терпеливо. – Она и была той самой красавицей, женой Ужиного царя?

– Увы, в изложении Шпомера все гораздо печальней. Ордынцы не любили глухих лесов, но в ходе очередной усобицы зашли далеко и наткнулись на жилище Антипа. Дочь его от рождения была слепа, зато переняла колдовские умения от матери и слыла в окрестностях ясновидящей. Похоже, на вопросы басурман ответила не так, как им бы хотелось, потому была подвергнута разнузданному насилию и обезглавлена. Сами ордынцы столкнулись с людьми кого-то из усобников и тоже погибли, кровь напитала землю, а Дуня перед смертью прокляла врагов, и потусторонние силы явились отомстить за нее. Болото породило Морового Змея. В немецкой грамматике все существительные пишутся с прописной, но тут определенно имя собственное. Какое-то мифическое создание, наложившее свой образ на сказки про Ужиного царя, а может, ставшее их источником.

– Вундерваффе?

– Скорее, владыка стихий, никому не подвластный. По легенде, сей «монструс магнус» направился в закатную сторону, неся Европе войны, голод и величайшую эпидемию чумы. Ту самую, что назвали потом Черной смертью, это вы знаете без меня.

– Ну… кхм!

– История на сем не закончилась, – продолжил Беккеров, будто и не заметил шагинской заминки. – В конце шестнадцатого столетия злодейски казнили некоего «агнца», о котором мало что известно, потому как был он чьим-то холопом, а вдобавок – блаженным. Почитался местными крестьянами за святого, но оказался в центре очередного бунта и разделил печальную участь его организаторов, коих было тринадцать, ни больше ни меньше.

– Чертова дюжина, – констатировал Шагин понимающе. Устал уже от всей этой антикварщины, никак не влияющей на сегодняшнюю работу. – В тот раз опять родился Змей?

– Прямого указания на это нет, но дальнейшие исторические события подталкивают к такому выводу. Голод и Смута на Руси, очередная вспышка чумы в Европе, непрерывные войны, бунты, казни. Змей собрал богатый урожай до того, как заснуть еще на триста лет.

– Так вот вы о чем, Андрей Карлович. Сейчас, стало быть, по новой видите этого вашего… монструса? Он и Гитлера породил, и города наши бомбит? Не фашисты – монструс?!

– Вам смешно, понимаю, – кивнул сапожник. Отхлебнул из чашки, сильнее запахло мятой. – Я всего лишь собиратель фольклора, но устойчивость легенды наводит на размышления, согласитесь. Всегда три столетия и всегда присутствует невинный «агнец», чья кровь завершает жертвоприношение и пробуждает к жизни чудовище. Без всяких там алтарей и жрецов, просто так. Возможно, само это место таит в себе Зло, как думаете? Тоже с заглавной буквы?

* * *

Обратно ехать не хотелось. Без разумных и видимых причин. Василий, как правило, интуиции доверял, но сегодня лишь хмыкнул в собственный адрес: шалишь, разленился совсем! Нервишки сдают, мерещится всякое. Может, Дятлову рассказать? Товарищ подполковник однозначно проникнется и посочувствует!

Мысли о руководстве, как всегда, взбодрили. И не только о нем. В деревню Шагин вернулся посветлу, натаскал из колодца в баню воды, помылся холодной, зато на несколько раз. Оделся в чистое, как перед боем – или перед любовным свиданием. К старому дубу подошел уже в сумерках, понаблюдал за домом: дверь не подперта, из трубы курится дымок, чужих не видно. Прокрался во двор, крыльцо под ногами не скрипнуло, сени встретили запахом старого дерева и волглых половиков. Полумраком двери, распахнутой из хаты. Поднял руку, чтобы постучаться, но не успел – чужие ладони легли на плечи, перед глазами оказались чужие глаза, прохладно-дерзкие.

– Явился, капитань, – шепнула Ганна, потянула за собой, в темноту, к широкой застеленной лежанке. – Пришел, каханы, доля моя начертанная!

Платье съехало с плеч, скользнуло на пол змеиной шкуркой, под ним ничего уже не было, кроме тела. Белого, жаркого, пахнущего травами. Бездонная трясина, в которой так сладко тонуть…

* * *

…Бездонная трясина булькает пузырями, в ней что-то движется, ближе и ближе. Непостижимо древнее, громадное. Частица самих болот, пробудившаяся от векового сна.

– Не смотри туда. – Голос Ганны звучит печально, платье до самого подола усеяно бурыми пятнами. – На меня погляди, да ко мне прижмись, пока еще можем. В недобрый час ты пришел, каханы, теперь повенчает нас мертвая луна перед взором его…

* * *

Проснулся рывком. Будто тогда, на сеновале. Как вообще мог заснуть между жаркими изощренными ласками, сколько лежал вот так, обнимая девичье тело? Еще и храпел, небось! Чуть стыдно, слегка неуютно… и очень хорошо – даже сквозь липкий дымок наползающей тревоги.

– Кто-то кричал, по-моему?

– То у старосты, – ответила Ганна безмятежно. – Я про вашего лейтенанта сказать обещалась, так нет его больше. Гриня Козликин в лесу спалил. Все жалеет меня, бережет, да только постыла мне его жалость, капитань. От доли начертанной не уйти. За старой просекой он ховается, где дом егеря.

– Откуда знаешь?!

Она не ответила, глаза в лунном свете блестели холодными озерами. С улицы снова донесся истошный женский крик, Шагин выругался тихо, принялся одеваться. Выбежал из дому, ощущая, что безнадежно опаздывает.

Затолокина увидел издали, в окружении воющих баб и малочисленных деревенских стариков. Узнал не сразу. Обезглавленное, по пояс нагое тело раскинуло руки на черной от крови земле двора, живот сверху донизу вспорот, клубки кишок перемешались с пучками травы. Шагин к трупу бросаться не стал, постоял в сторонке, прикуривая. Дождался, пока подошел какой-то дед, привлеченный дымком.

– Кто его так?

– Дык известно хто! Гриня со своими! – Папиросу дедок ухватил поспешно, точно боялся, что отберут, но от предложенного огонька не отказался. – Бают, давно грозилися Николаю Борисычу, а тут вон оно! На глазах у жены, у малых, чтоб другие боялись, значитца! Изверги!

К голосящей расхристанной вдове Василий не подошел. Склонился над трупом, осветил карманным фонариком ровный срез шеи с торчащими позвонками. Топором рубили, определенно, уже мертвого. Не дергался. Голова пристроена между ног, лицом вниз, пришлось ее без церемоний перевернуть. Толпа загудела и тут же затихла. Шагин вгляделся в стеклянные глаза председателя-старосты, сунул пальцы в раззявленный рот, вытащил туго вбитый пучок травы. Понюхал. Глянул задумчиво на подбежавшего старшину Дыбайло:

– Чабрец, похоже. Что за фокусы такие?

– Оберег от нечисти, мне бабушка рассказывала!

– Мне моя – тоже. Она цыганка была, соображала. В старину вот так хоронили, чтобы мертвец назад не вернулся. – Осветил подошвы затолокинских сапог, кивнул сам себе. Все складно! – Пошли-ка, старшина. Покойник уже никуда не денется, пора нам живыми заняться…

* * *

Гнедыш ночных поездок не любил – храпел и фыркал, пока Ковтун затягивал подпругу седла.

– Может, мне с тобой поехать, капитан? Куда ты один-то?!

– Как-нибудь, Семен Иваныч. Если через сутки не вернусь, езжай в райцентр да сообщи в милицию. Только я ведь вернусь!

Выехал с места в карьер. Скакал в лунном свете, словно призрак из былых и страшных времен, где нужно, свернул, а там и вовсе спешился. Конский топот в ночном лесу разносится далеко, не хватало еще, чтобы «сняли» из винтовки, без всяких разговоров. Привязывать Гнедыша не стал – пусть вернется домой при самом плохом раскладе. Одернул дедовский ватник поверх гимнастерки, постоял, прислушиваясь. Если Дыбайло не сглупит, то времени хватит как раз. Глянул на стрелки «кировских» часов, зашагал по тропе тяжело и шумно. Старая просека заросла ежевикой, но Василий решил не продираться через колючки, отыскал тропу. Вышел на поляну к вросшей в землю егерской заимке, ощутил обостренным нюхом буйство запахов: деготь, пот, табак, оружейное масло, дым. Все, что витает вокруг мужчин, живущих подолгу в лесу, без бани и свежего белья. Остановился, чувствуя взгляды со всех сторон – через прицелы.

– Явился, значит, военный?! Не хватило тебе тогда?!

Знакомый наглый голос, крупная тень в серебряных отсветах. Сапоги, галифе, пиджак поверх рубахи, польская «конфедератка», немецкий «шмайссер». Форсистый парень этот Козликин. Прочие четверо тоже показались, но из тени не выходили, приглядывались.

– Язык проглотил?!

– Соображаю, с чего бы начать, – отозвался Шагин, сунул руку за пазуху. – Споко-ойно, парни, я ж за папироской. Председателя зачем убили?

– А на кой нам тут упыри, военный? Как связался с Ганкой, так и сделался конченым, хоть упреждали мы его. И чекиста вашего упреждали, и до него еще. Ни один не внял! А с упырями разговор короткий – или кол, или пламя, или башку отсечь!

– Удивляюсь я вам, – сказал Василий доброжелательно, прикусывая картонный мундштук. – Будто древние деды, в самом деле. Не знаете сами, чего бы еще пугнуться! Девчонка без того от фашистов пострадала, а вы из нее какую-то ведьму лепите всей деревней. Вурдалаков приплели, убиваете вообще без повода.

– Не твоего ума дело, военный! Спасаем по-своему и караем, а ежели ты…

Сбоку треснула ветка, автомат на плече Козликина качнулся в сторону фигуры, явившейся из кустов.

– Всем стоять, руки вверх, милиция! Бросай оружие!

Шагин на это лишь вздохнул – до того как кинуться наземь и дернуть ТТ из-за пазухи. Пальнул не глядя, перекатился за дерево, начал садить прицельно, сквозь трескотню очередей и щелканье милицейского нагана. Двое бандитов-полицаев рухнули сразу же, Козликин метнулся в сторону, пропал из виду. Василий дергаться следом не стал – самоубийство получится при таком освещении. Застонал, захрипел погромче, дождался, пока из тени появится очередная фигура на полусогнутых напряженных ногах. По ногам и пальнул. Бандит завалился с воплем, а главная боль накатила чуть позже, заставила в голос орать. Четвертый пополз к нему по-пластунски, забавно отклячивая зад, – туда ему и пуля прилетела. Две последних пришлись по головам, без промаха. Не до арестов сейчас, при таком-то раскладе. Шагин вставил новый магазин, приложил ладони рупором ко рту:

– Гриня-я, ты где?! Не бузи, я ж так, погутарить! Без крови пока!

Из темноты ответил «шмайссер», длинной бешеной очередью, на голову Василию посыпалась кора. Сдают нервишки у Козликина, сдают! Это не впятером на одного форсить!

– Не бузи, говорю тебе! Сдавайся по-хорошему!

Снова яростные вспышки пламени, снова чмоканье пуль по дереву. Два ответных выстрела потерялись в автоматном грохоте, но сумели его оборвать. В наступившей вдруг ватной тишине Шагин переполз до ближайших кустов, лишь тогда поднялся на ноги. Подошел осторожно к лежащему Козликину – две дырки в груди, уже не встанет, – проверил прочих, спрятал оружие, наконец. Тронул пробитый лоб милиционера, закрыл покойному веки.

– Эх, Ваня-Ваня. Говорил же, не лезь на дурину!

Ответом стал девичий смех, хрустально-чистый и сладкий, но у Василия вдруг заледенела спина. Оглянулся резко, увидел тонкую светлую фигурку в тени деревьев.

– Лихой капитань, лихо-ой! Юшку соленую знатно льешь! Шестеро тут, да семеро допреж, вот и сладилось все, каханы, вот и жизни быть. Яичко набухло, скоро треснет.

– Ты как это здесь?.. – спросил Шагин хрипло. Вдруг почудилась вонь застарелой мертвечины и еще чего-то – забытого, страшного. Из глубин детской памяти, занесенной илом. – Зачем пришла, опасно же?!

Снова смех, а тонкая фигурка вдруг очутилась рядом, будто морок: прохладные глаза, высокие скулы, светлая кожа… белее мертвого рыбьего брюха.

– Мне после Дунькиной твани бояться нечего, – дохнула Ганна в лицо болотной тиной. – Гриня, дурак, все душу мою спасал, только нет ее больше, души. Вся там осталась. Пошли-ка.

Вопросы застряли в горле, так и шагал молчком до края поляны, до бурелома. Трупный запах тут сделался вовсе тяжелым – как это Козликин с бандой его не чуяли?! Тоже мороку поддались?

– Вот тут оно все и есть, – сказала Ганна, отвалила с недевичьей силой пару стволов, под ними открылась яма, наполненная бледно-серым. Даже при лунном свете видно: голые слипшиеся тела, раззявленные рты, мельтешение червей в глазницах.

– Это… кто это?

– Всякие разные. Воздыхатели, полюбовнички. Кто ко мне тянулся, кто на твань, а собрались все тут, костями и плотью. Я ж от фрицев поганых дите понесла, да решила, что ни к чему. Скинула бремя. Сюда он и лег, ублюдочек мой, первую силу дал Моровому Змею.

Под белесой разлезшейся мертвечиной что-то дернулось, вдруг, начало вздыматься горбом… боковиной громадного яйца. Словно во сне, когда не убежать и пальцем не шевельнуть.

– Гришка же свой тебе был. Жених.

– Забавный ты, капитань. – Она приблизила к Василию лицо, обтянутый кожей череп, улыбнулась мертво и широко. – Кто оттуда вернулся, тому здесь своих уж нет. Тебя, капитань, не хватало. Ведьминой крови, живой да горячей!

Острый ноготь чиркнул Шагина под челюстью, будто приласкал, горячая струя хлестанула вниз, оросила трупы и яйцо. Ни боли, ни страха – даже руки не поднять.

– Он рождается, каханы. Великие беды несет он людишкам, да и ладно. Пусть загинут! Пусть пожрут их чума и война, пусть горят города их и плавятся, как воск! Мы с тобой его породили, отныне и править нам!

Нарастающий звон в ушах, звон монеток в бабкином монисте, слова сплетаются и вязнут, не разобрать. Не умереть. Не упасть даже. Глядеть распахнутыми глазами, как трескается скорлупа, а наружу сочится буро-зеленое, мерзкое.

Вылупляется новая жизнь, неотличимая от смерти.

Яна Демидович

Сказки старой шишиги

…Голую девку, подвешенную за связанные руки, Шишига заметила не сразу. Внимание приковала песочница, где, поднимая волны уже не песка, а пепла, резвилось трио перерожденных лиходеек: бескровные упыриные тела, едва прикрытые лоскутьями когда-то брендовых шмоток; длинные кадыкастые шеи, на которых трепещут узкие черногубые рты… И широченные рты – нет, пасти! – на лицах, что обратились в морды, полные трехрядных, острых, как шила, зубов.

Сейчас эти зубы темнели, покрытые кровью, точно старое железо ржавчиной. Почти как милый мухоморный грибок, под которым не так давно играли дети. Те самые, что прыгали по шинам, украшавшим детскую площадку, съезжали с невысокой горки, лупили друг дружку лопатками и обильно прудили в памперсы, пока их мамки залипали в гаджетах.

Та ребятня давно исчезла. Пропали модные мамочки. Благовоспитанные собаки, которые каждый вечер носились в соседних скверах, и курьеры, что споро несли свои квадратные, похожие на кус кирпичной кладки сумки.

Сдохли радио, телевидение и, напоследок, Интернет.

А вместо этого…

Шишига мотнула головой, словно кошка, стряхивающая паутину. Прищурилась, разглядывая лиходеек из-за прикрытия – автомобильного остова.

И скрипнула зубами, наконец рассмотрев все.

Она подоспела к ужину, и от мысли от этом содрогнулся желудок – глупое нутро, в которое часа четыре назад плюхнулась поджаренная с корочкой крыса. Судя по всему, троица пировала над убитым мужиком: точно грозди сосисок, тянула из его брюха сероватые кишки, делила хрустящие закуски-пальцы и тонкие, как коржи в слоях наполеона, шматки окровавленной кожи. Глотала, урчала и наслаждалась, кормя все свои ужасные рты.

– Три девицы под окном… – тихонько пропела Шишига, – ели парня вечерком…

Глаза ее чуть расширились, когда заметили пленную – ладненькую, но бледную фигурку, что удавленником качалась под веткой вяза.

Дело рук лиходеек? Или кто другой постарался?

А хоть бы и другой – девке все равно не жить. Пускай пока дышит – скоро станет просто мясом.

Словно услышав эту мысль, мерзавки захохотали, издавая тошнотворные клокочущие звуки клыкастыми шейными ртами.

– Сучки… – процедила Шишига, приняв решение.

Сплюнула через левое плечо, сложила фигу в дырявом кармане. И, крякнув, привычно вскинула верное ружье.

Первая пуля продырявила череп лиходейке, что грызла уши у оторванной головы. Вторая – на сантиметр разминулась с сердцем той, что вскинулась на взвизг сестры, зато третья – третья угодила точно в цель, развеяв Чернобогову тварь прахом по ветру.

Ледяную тишину разорвал двойной вопль: лиходейки, оставшиеся в живых, мстительно кинулись вперед, разглядев Шишигу. Прищур, выстрел, прямое попадание – одна из врагинь пала, но последняя, самая хитрая, отскочила, чтобы напасть вновь.

– А вот тебе соль, красавица. Прости, что без хлеба, – ухмыльнулась Шишига, бросая навстречу ей белую щепотку из кармана.

Ветер, дувший в спину, облегчил задачу: взмах костлявой Шишигиной руки – и мелкие кристаллики вонзились в оскаленную рожу, что мигом пошла пузырями. Тварь заголосила, зацарапала когтями морду, пытаясь спасти от поражения глаза – тщетно. Шансов у нее не было, и мгновение спустя пуля нашла и так мертвое сердце.

«Теперь за дело!» – приказала себе Шишига.

Розовые пластиковые часики, что красовались на ее запястье, давно не тикали, но ходу времени это не мешало. Шуму она и так наделала достаточно. Очень скоро на горизонте могли появиться другие подобные твари.

Если не кто пострашней.

Присев, Шишига скинула потрепанный, в бурых пятнах рюкзак и достала из него пакет с пакетами. Вытянула один, похожий на дохлую медузу, и насыпала в него граммов сто праха, что остался от последней лиходейки. И, кто знает, быть может, в этот раз…

Она встряхнулась. У нее еще оставалось дело. Не время думать о главной цели.

Шишига встала и быстро зашагала к детской площадке. На мертвяка она не смотрела: взгляд шарил по девке, что так и висела на крепкой ветке, не приходя в сознание.

Никаких знаков на лебяжьем теле пленницы не было. Шишига дважды обошла ее кругом, чтоб убедиться в этом, чуть ли не обнюхала. Потрогала железным ключом, бросила на кожу чуток соляных крупинок – нет ли реакции?

Затем, довольно кивнув, полезла отвязывать.

Пара минут, и тело сломанной куклой рухнуло на землю, чтобы впервые издать звук – мучительный короткий стон, долетевший из еще не отступившего кошмара.

– Просыпайся. Очнись. Слышь, ты, спящая царевна? Целоваться нам некогда.

Девкины ресницы не затрепетали, глаза не открылись. Только живчик на шее заколотился чуточку сильней.

Шишига закусила губу. Одевать девку было не во что, да и некогда. Поэтому, поразмыслив, она сняла с шеи одно из трех чесночных ожерелий, чтобы дать болезной хоть какую-то защиту. Нагнулась, поднатужилась, поднимая дополнительный вес на закорки…

И потащила свою найденку в Логово.

* * *

Туман, заполнявший гудящую голову, отступал медленно, с боем. И столь же медленно пробуждалось тело: сперва она ощутила подмерзшие пальцы рук, затем – ног. Щеку, что прижималась к плохо просохшей, отдававшей плесенью подушке, и немилосердно стянутую чем-то грудь.

В какой-то миг нос ощутил запахи пота, чеснока, а еще – отчетливый душок мочи, так похожий на тот, что царит в подъездах, где обитают кошки. Затекшая нога дрогнула, породив неожиданный металлический звук, и глаза наконец открылись.

Света было немного. Сумрак скрадывал очертания предметов, запутывал и пугал. Первым, что она кое-как разглядела, был тазик в полуметре от нее. Обыкновенный пластиковый тазик, на бортике которого висела грязная тряпка. Возле него аккуратным рядком стояли баночки с детским питанием, а дальше…

Она пискнула, заметив неподалеку чьи-то ноги в черных измочаленных кроссовках. А потом резко села – и чуть не задохнулась, увидев цепь, что тянулась от кожаного ободка, обвившего ее правую ногу. Вокруг, на полу, щедро украшенном трещинами, поблескивала мелкая соль.

– На златом крыльце сидели… – хрипловато пропел некто, стоявший к ней спиной.

Сердце подскочило, чтобы застрять и заколотиться в самом горле.

– Царь, царевич…

Кричать не было сил. Казалось, страх заморозил все звуки, что рвались у нее изнутри. Грудь вздымалась все сильней, грозя порвать тесную, не по размеру, маечку.

– Король, королевич…

Темная фигура медленно плыла в полумраке, трогая длиннопалыми руками облезлые обои, на которых желтели распечатки с крупными заголовками: о зеленых огнях, пролетевших над рекой, о метростроевцах, что все глубже, алчнее вгрызались в землю, о новом торговом центре, что зря построили на древнем кладбище.

– Сапожник, портной…

Некто шел в сумраке, мимоходом цепляя когтями листья мертвых фикусов, которые оккупировали скелеты стеллажей. Тревожил пламя, танцевавшее в пустых жестянках из-под тушенки.

– А ты кто такой? – каркнули совсем близко, и она шарахнулась назад, к стенке, увидев нависшую над ней тень.

Тень, что присела на корточки на границе соляного круга, по-птичьи завертела лохматой седой головой, разглядывая ее то одним, то другим прищуренным глазом. Тень, что походила на бомжеватую тетку, одетую не пойми как, украшенную ржавыми браслетами и чесноком, но разве у бродяги бывает столь хищный, цепкий, оценивающий взгляд?

А еще – винтовка, что виднеется над плечом.

– Ну? – цокнула языком тетка.

– Я… не помню… – жалко выдавила она.

Теткин рот разочарованно приоткрылся, показав два недостающих зуба.

– Лады, – бросила тетка, поднявшись. Потерла лицо, скуляще зевнула, точно старый усталый пес. Поправила оружие за спиной…

Снова посмотрела на пленницу.

– Значит, будешь Найденкой, – объявила тетка, внезапно подмигнув.

И захохотала неведомо почему.

* * *

…Казалось, прошло тридцать лет и три года. Прямо как в настоящей сказке. Уйма времени, заполненного непрерывным выживанием, экспериментами и грубоватой заботой о по-прежнему безымянной девке.

Шишига уже не помнила, сколько дней и ночей она держала ее на цепи, пока та не пришла в сознание. Обтирала мокрой тряпкой, кормила мясной пюрешкой, которую так кстати отыскала при очередной вылазке. Колола, как и себе, витаминную смесь в тонюсенькие вены. Ждала, не пробудится ли Нечто.

Но железо и соль хорошо делали свое дело. Девка явно была чиста, нетронута тварями. А значит, годилась, чтобы водиться с ней и впредь.

Конечно, сперва Найденка дичилась. Тряслась, точно крыска, загнанная в угол, скалила белые, не чета ее гнилушкам, зубы. Но потихоньку, понемножку начала доверять. Понимать, что Шишига вовсе не желает ей зла. А уж когда она вывела ее в коридор и подвела к окну заброшки…

Шишига мрачно усмехнулась, вспомнив, как Найденка мигом спала с лица. Еще бы. И это – их Город?

Да. Теперь от него мало что осталось.

Желто-зеленая, гнойного цвета мгла на веки вечные скрыла небо. Свечки гордых небоскребов оплыли, одевшись в ядовитую зелень неведомых растений; отрастили курьи ножки, от которых ночами тряслась и так измученная земля. Мир, в котором когда-то царствовали люди, стал непоправимо грязным. Грозным, как древняя страшная сказка, еще не адаптированная для детей.

Теперь им владели другие. И тот, кто привел этих других.

Куда делись армия, все слуги закона? Кто-то явно погиб, кто-то сломался и переродился. Где прячутся остатки нормальных, не перерожденных людей? И что же творится вне зоны ее обитания? Шишига не знала. Лишь однажды, потратив полдня, она вышла к границам своего района и попятилась, увидев впереди клубящийся туман, похожий на бесконечную грязную вату. Судя по виду, который позднее открылся ей с крыши, такой туман танцевал на границах района со всех сторон.

Пройти сквозь него Шишига не осмелилась.

Что ж. Похоже, теперь она отрезана от мира.

Снова глядя в окно, Шишига закусила обветренную губу. Воспоминания вновь поднялись из темных глубин памяти, возрождая День Тенет, когда с неба опустилась первая черная паутинка. А за ней еще одна. И еще…

Это потом асфальт раскололся, выпуская в стерильный, оцифрованный мир чуждую и голодную хтонь, а Тенета начали сплетаться, виться и настигать.

Позднее они настигли и ее, Шишигу. И до чего сладко, до чего приятно шептал в голове новый, сказочный бог! Обещал силу и веселье, мед-пиво по устам и пляски на костях врагов! Он обещал злато-серебро, пир на весь мир, все и навсегда, и, конечно, были те, кто прогнулся под него сразу. Кто-то – очумевший от страха, кто-то – всю жизнь алчущий вседозволенности.

А кое-кто отказался.

И тогда веселый и злой бог стал наказывать.

Шишига прикрыла глаза. По губе, прикушенной сильнее прежнего, потекла кровь, а мозолистые руки задрожали.

Она помнила, как кричала. Помнила, как плакала. И клятву… о, свою клятву она тоже помнила крепко.

– Ничего, Чернобог… – прошептала Шишига, открыв глаза в Логове. Поправила охранный веник полыни, лежавший на замусоренном подоконнике. Пронзила ненавидящим взглядом желтушную мглу – предвестницу ночи. – Еще повоюем!

Спасибо тятьке-охотнику, мир его костям, за то, что научил обращаться с оружием еще в зеленом отрочестве. Спасибо и мамке-лекарке, земля ей пухом, за то, что когда-то спасала людей в больницах, – благодаря ей теперь умеет ставить уколы. Спасибо всем бабкам-дедкам, давно ушедшим во тьму, – тем, кто привил ей любовь к чтению сказок и легенд, из которых она почерпнула знания о защите от нечисти.

Благодаря им она выживет. Они с Найденкой выживут.

И отыщут мертвую и живую воду, чтобы…

* * *

Память о прошлом упрямо отказывалась возвращаться, а слабость из тела – уходить. Странное прозвище покалывало подсознание, однако дальше, до полного понимания, это покалывание не шло: совсем как его носительница, что теперь обитала в заброшенном здании.

Стоя в дверном проеме, Найденка пугливо присматривалась к темноватому грязному коридору второго этажа. В голове, где по-прежнему не было абсолютной ясности, эхом отдавались насмешливые слова: «Налево без меня пойдешь – голяшку потеряешь, направо – сиську, а прямо – голову…»

Шишига, которая в очередной раз отправилась на вылазку, любила сыпать переделанными цитатами из русских народных сказок. Порой замирала посреди разговора и начинала бормотать что-то о тридцати трех богатырях и богатыршах, о том, что найдет средство и отомстит, после чего, встрепенувшись, мрачнела и засыпа́ла Найденку уже привычными вопросами: не вспомнила ли, как выживала после Дня Тенет, с кем была, кем была, кто привязал ее к злосчастному дереву? И кого она потеряла?..

В ответ на это Найденка лишь морщилась и вздыхала. Иногда она думала, что это, наоборот, хорошо – не помнить. Мало ли каких ужасов натерпелась в прошлом.

А иногда – до чертиков хотела вспомнить.

Катастрофа, что обрушилась на мир, каждый день давила своей непомерной тяжестью. Шишига не знала, с чего все началось и чем закончится, гипотез было много – вон они, висят на стенах: вырезки, странички, распечатки самых первых дней, когда еще работала Сеть… А вот и заметки с вариантами самой тетки, нацарапанные острым убористым почерком.

Найденку страшил этот новый дивный мир. Наверное, она всегда была трусихой, иначе бы упросила хоть разок взять ее наружу. А так – сиднем сидела в комнатенке, где и очнулась первый раз, пусть теперь и без цепи. Плавала в собственных туманных мыслях, ела все, что давала старшая подруга, и покорно сносила болезненные уколы витаминов, призванные подпитать ее и помочь выживанию.

Где бы она была, если б не Шишига? При одной мысли об этом Найденку била крупная дрожь. Конечно, ей рассказали, как ее нашли. Но что было до – нет, не вспомнить, хоть вой.

Впрочем, это убежище тоже таило в себе опасности. Сколько ни украшай его оберегами от нечистой силы, она все равно тихонько наступает, оставляя чудны́е грибы на внешней стороне кирпичных стен, светящуюся плесень и черные язвины на полуразрушенных лестницах.

Шишига ворчала. Шишига все бормотала странное про какую-то воду и про то, что скоро им придется отсюда бежать. Да только куда?

А однажды вечером Найденка услышала мужской крик.

Он донесся откуда-то снизу, звенящий такой нестерпимой болью, что она, казалось, отдалась в ней самой. Затрепетала в каждой частице тела и схлынула, когда несколько минут спустя в коридоре послышались знакомые шаги.

Открыв дверь, Шишига буркнула приветствие и, как обычно, деловито пошла в свой угол.

– Что это было?! – выпалила Найденка, глядя на нее во все глаза.

– Ась? Ты про что?

– Крик же…

– Крик? Ах, это… – Шишига почесала спутанную копну сизых, как соль с перцем, волос, и буднично ответила: – Да Кощей плененный.

– К-кощей?..

– Угу. – Шишига неприятно усмехнулась углом рта. – Кощеюшка наш… Ниже пупа два яйца, в каждом – игла. Так что в подвал ни ногой. Усекла, девчулька?

Побледневшая Найденка запоздало кивнула.

– Вот и славница. А теперь давай ручку. Давай-давай, не жмись. Позолотить не могу, зато витаминками порадую… А потом и себя.

Краткая боль – и по венам медленно растеклось тепло. Страх незаметно исчез, обратившись в ленивую сонливость. И Найденка ускользнула в хмарь очередного сна без сновидений.

* * *

…В то утро Шишигу разбудил холод: лютый крещенский мороз, что вдруг заполнил прежде душноватое, согретое дыханием двух людей пространство.

Дрогнув, она распахнула глаза в полутьме – и тут же ощутила кровяной запах.

«Нет…» – выдохнула в мыслях иная, прежняя Шишига.

«Не может быть!» – в панике вскричала она, когда руки, лихорадочно ощупав матрас, не нашли рядом ни пуль, ни ружья.

А там, в уголке, облюбованном ее Найденкой, уже смеялось, ворочалось Нечто. То, от чего больше не спасут ни железо, ни соль, ни полынь. Ни бегущая вода, ни серебро, ни кресты, что когда-то блестели на шпилях городских церквей и храмов.

Нечто извивалось, опрокидывая свечи, рисуя и размазывая по истоптанному паркету кровяные пентаграммы. Моргало тысячами гноящихся глаз, клацало зубами тысяч голодных ртов, и сладчайше манило, завлекало, звало ее по имени-отчеству тридцатью тремя звонкими голосами тех, кто…

– Сволочь! – взревела Шишига, сморгнув кипяток слез. – Сдохни!..

И, обезумев от горя, схватив первое, что попалось под руку, самоубийственно бросилась вперед.

Тьма приняла ее в свои объятия…

А потом тонко, очень по-женски, завизжала.

Шишига не обратила на это внимания. Занося руку, которой стискивала тонкий и острый предмет, она била по темным щупальцам, так похожим на клятые бесконечные Тенета, и визжала в ответ, пока ее не отбросили в сторону.

– Пожалуйста, не бейте меня! – прокричал кто-то знакомый.

И пелена, что мутила глаза, резко спала.

Шишига моргнула, увидев перед собой исцарапанную и белую от ужаса Найденку. Затем очень медленно, страшась, перевела взгляд на свою руку, в которой был зажат запачканный кровью металлический циркуль.

Секунда – и он стукнулся об пол.

Шишига сглотнула горькую слюну. Попыталась было улыбнуться – не вышло.

– Дура старая… – наконец выдавила она. – Вот же дрянь какая, приблазнилось…

Девка всхлипнула, съежилась в комочек. А потом и зарыдала в голос.

«Вот же ж ешкин кот», – со стыдом подумала Шишига.

– Девчулька… Девонька… Ты прости меня, а? Простишь? Давай я ранки тебе обработаю…

Но Найденка увернулась от ее протянутой руки и завыла сильнее.

– Все, все. Не трогаю тебя, ладушки… – вздохнула Шишига.

Поднялась, еще чувствуя внутри легкую дрожь, рассеянно оглядела кабинет, а после приняла решение.

Надо проветриться.

Взяв рюкзак и заряженное, никуда не пропавшее ружье, Шишига помедлила, опять взглянув на свою подопечную.

– Скоро приду. Где вода и аптечка, знаешь, – бросила она перед уходом.

Девка не ответила.

«Ладушки-оладушки… – еще больше помрачнела Шишига. – Ничего. Надо какой-нибудь гостинец принести. Мигом повеселеет».

Стараясь больше не думать о кошмаре, она привычно обошла здание, кое-где обновив обереги и посчитав их остатки. Затем пронеслась по лестнице, ловко миновав опасные места, и вскоре оказалась снаружи. День только начинался, но медлить не стоило. Дел у нее по горло.

«Вперед!» – приказала себе Шишига и тихонько двинулась по искореженной дороге.

Было тихо. Так тихо, что даже собственный пульс мнился слишком громким. Шишига кралась по улицам, пряталась при малейшем подозрении на опасность и упрямо продвигалась к цели. Проходила мимо разрушенных домов и церквей, в которые когда-то в тщетных поисках спасения ломились очумевшие от ужаса люди. Иногда приседала и наклонялась, разглядев на земле или в разбитой витрине то, что могло пригодиться в новом быту: потерянный кем-то молоток, обрывок проволоки, кольцо почти использованного скотча… ржавую железную банку, пучок пахучей полыни, растущей на обочине…

Но вот на горизонте вырос их ТРК – торгово-развлекательный центр, единственный крупный на весь район. Свой прежний лоск он потерял давно и сейчас выглядел, как после бомбежки. Однако Шишига, приходившая сюда не впервые, знала, что и в разрушенном, разграбленном храме потребления еще можно отыскать полезное.

Да, приходилось рисковать. А куда деваться?

И крысы уже надоели до тошноты…

Вскоре под ногами хрустнуло стекло. Шишига проникла в ТРК и на несколько минут, приглядываясь, прижалась к стеночке. Мерзкий свет, что проходил сквозь окна и пробоины в стенах с потолком, был не в силах побороть всю тьму, что теперь обитала здесь без электричества. Пришлось включить тусклый фонарик.

«Потихоньку… Полегоньку… – успокаивала себя Шишига. – Тише едешь – дальше будешь…»

Сквозняк, скользнувший по волосам, принес запах тухлятины. Остатки еды, что оставались в продуктовом гипермаркете, давно испортились, когда сдохли холодильники, да и людские трупы, настигнутые смертью на шопинге, добавляли свое амбре.

Впрочем, кое-что из пищи долгого хранения отыскать здесь было еще возможно: банки тушенки, лапшу быстрого приготовления и, главное, бутилированную воду, которая теперь стала на вес золота.

Но сегодня Шишига хотела найти не только пропитание. Из ее памяти не желала уходить девка – перепуганная худышка в чужих и явно тесных ей обносках. Приодеть бы ее. Да и самой Шишиге новая обувка не помешает…

Сердце колотилось, каждый нерв был натянут до предела. Шишига продвигалась медленно, нога за ногу, пока фонарик не высветил первый отдел со шмотьем. На витрине, застыв в манерных позах, стояли четыре манекена в платьях и когда-то модных мини-кокошниках из славянской коллекции.

Она мысленно потерла руки и шагнула вперед. Кружок света от фонарика бодрым солнечным зайчиком запрыгал по прилавкам и вешалкам, по изгвазданному полу и кассе, за которой больше не стояли улыбчивые молоденькие продавцы.

Нет ли кого? Полуживого мародера? Перерожденной твари?

«Ни души. Кроме тебя, старуха», – усмехнулась Шишига и смело пошла дальше. Чуйка, не раз спасавшая ее жизнь, спокойно молчала.

Поднять одно, осмотреть другое – минут через пять она цапнула пару подходящих, на ее взгляд, вещей и стала упаковываться. Квакающий смех, что прозвучал у входа, она услышала, когда уже застегнула рюкзак.

Страх скрутил желудок в морской узел. Хрипло вякнув, Шишига вскинула ружье. Она еще успела понять, что на витрине осталось лишь три манекена, когда в нескольких метрах от нее выросла тонкая, почти двумерная фигура, светящаяся собственным болотно-зеленым светом.

Казалось, пальцы примерзли к спусковому крючку, не в силах его нажать. Приоткрыв рот, Шишига смотрела, как пластиковый лик манекена зарастает сплошной сероватой кожей. Как пестрый кокошник облезает, обращаясь в острый костяной нарост той же формы, а зеленоватое платье удлиняется, ползет по сторонам ядовитым вьюнком.

Но вот среди серости прорезалась щель жабьей пасти. Открылась, издав новый квакающий звук. Фигура качнулась, мотнулась, сделав нелепое танцующее движение. Воздела руки в широких рукавах, измазанных черной грязью.

«Царевна-лягушка, – вспыхнуло и погасло в Шишигином сознании. – Моя лягушонка… в своей коробчонке едет…»

А потом тварь резко опустила руки, выпуская из рукавов сотню острых, как стрелы, осколков костей.

Вскричав, Шишига бросилась в сторону и упала среди кучи тряпок. Свистящий осколок вонзился в ее щеку, второй – скользнул, не поранив, по предплечью, но мгновение спустя она уже была на ногах. Ярость победила страх, и ливень пуль, исторгнутых ружьем, жестоко изрешетил танцующую мерзавку…

Чтобы обратиться ласковым весенним дождиком.

Шишига отступила, глядя, как отверстия от пуль затягиваются. Сглотнула, когда невредимая жуткая царевна скользнула к ней. И, не выдержав, побежала, петляя, как заяц.

Костяной вихрь подло ударил ей в спину, пронзая толстое пальтишко и рюкзак. Задел мигом закровившее ухо и срезал седую прядь.

Шишига споткнулась, выкатилась наружу, поднялась, все еще слыша за собой мерзкий смех, и что было сил припустила к выходу.

Ей нельзя было умирать. Не так. И не сегодня!

Она не помнила, как добралась до Логова. Пролетела на адреналине, как на крыльях. Девка встретила ее по-совиному огромными глазами и, ахнув, бросилась помогать.

Раны не загноились, зажили быстро. Совсем как тогда, когда Шишига, еще одинокая, первый раз схлестнулась с нечистью и заполучила царапину. Видимо, сработал иммунитет.

Да только то, что пули не причинили новой гадине вреда… Вот это напрягало. Шишига все думала об этом, не решаясь на дальнейшие вылазки в ТРК. Трижды в день обходила Логово, проверяя и обновляя обереги, с тревогой осознавая, что они мало-помалу ослабевают и заканчиваются. Продолжала думать о мертвой и живой воде, проводить свои эксперименты и неустанно наказывать Кощея. Ждать и надеяться, пробовать и еще раз пробовать, размышлять, а не пора ли рассказать всю ее историю подопечной…

А потом у девки начал расти живот.

* * *

Никто из них не понял, что произошло, пока не стало поздно. Ни наивная Найденка, ни вроде бы матерая Шишига сперва не могли и подумать, что дикая тошнота может быть предвестником чьего-то появления на свет. Все-таки чем только теперь не питаются.

Но за тошнотой пришла мертвящая усталость, за усталостью – разбухание сосков, частые позывы в туалет, а потом…

Эта выпуклость на животе. Все ярче, очевидней.

И страшней.

Потому что как ни ругала себя, как ни пыталась вспомнить Найденка, а клятая пустота в ее памяти никак не желала заполняться. С кем она была, по своей ли воле?

А еще – может ли ребенок расти в утробе столь быстро? Или и она, и Шишига, измучившись выживать, потеряли ощущение времени? Сколько же дней, месяцев прошло?..

Найденка не знала. Сидела себе в уголке и плакала, особенно когда встревоженная и злая подруга вновь соскакивала со своего матраса и начинала бешено метаться по комнате.

Шишига бормотала. Шишига скрежетала зубами. Пыталась вспомнить: какое сейчас время года, сколько дней прошло с катастрофы и куда, куда, куда же делся блокнот, где она вела отсчет, пока не забросила?

Шишига злилась. Задавала вопросы самой себе, словно не замечая Найденку.

Но хуже всего бывало, когда она ее замечала. Тогда Шишига разворачивалась – жутковатым движением облезлой тигрицы – и опять бросалась допрашивать:

– Вспоминай, девка. Вспоминай, так тебя и растак!

Найденка мотала головой. Давно не мытые, сальные патлы хлестали ее по мокрым от слез щекам.

– Ох, горе-горюшко… – стонала Шишига, сжав двумя пальцами переносицу. Пинала все, что попадалось ей под ногу, а затем вновь заводила свое, страшное, свирепея с каждой секундой: – Я б для батюшки-царя… родила б нетопыря… Под кем валялась, девка? Под кем? Отвечай!

– Не помню!.. – выла Найденка, и тогда Шишига подходила ближе. Садилась рядом на корточки, склоняла голову набок… Вытягивала палец, увенчанный бурым обломанным когтем, и начинала простукивать на ее животе жуткую азбуку Морзе:

– Кто, кто в теремочке живет? Кто, кто в круглобоком живет? А-а-а?

– Хватит! – однажды, не выдержав, шлепнула ее по руке Найденка.

Шишига моргнула. В глазах ее, карих с ястребиной желтизной у зрачка, Найденка увидела свое крохотное, жалкое отражение.

– Значит, не помнишь, – очень спокойно промолвила Шишига.

– Нет!

– Ну, на нет – и суда нет, – ответила Шишига.

И в тот же день, несмотря на отчаянное сопротивление, опять посадила ее на цепь.

* * *

…Обереги стремительно теряли силу, а патроны из разграбленного оружейного – заканчивались. Обходя заброшку, когда-то столь любимое, красивое здание, Шишига чувствовала, как страх и ярость смерчем восстают у нее внутри. Смотрела на черный, как нефть, плющ, который полз по стенам снаружи, плевалась на кривые ухмылки трещин в кирпичах, что становились шире и зубастее с каждым днем, и слышала, как голоса нечисти раздаются все ближе.

А уж эти ее эксперименты…

Шишига кусала бордовые, и так покрытые свежими болячками губы и понимала, что совсем скоро сбрендит. То, что она продержалась в трезвом уме и твердой памяти столь долго, и так было невероятным подвигом. Но чем дальше – тем становилось хуже.

Мир стал сплошной страшной сказкой. И, хоть она и пыталась играть по его сказочным правилам, пыталась изо всех душевных и физических сил, ничего хорошего не выходило. Она не могла ни найти, ни воссоздать мертвую и живую воду, чтобы вернуть Их.

Любимых. Славных. Преданных…

А эта девка? Что теперь делать с ней?

При мысли о Найденке хотелось выть. То, что сейчас росло в ней, могло быть всего лишь невинным дитятком, нагулянным от кого-то из прошлого. Да хоть бы от того парня, которого съели.

Но что, если нет? Что, если тот кошмар не был кошмаром и проклятый Чернобог и правда посетил их душный кабинет?

Что, если он мог сразу, уже сто лет назад, проникнуть в Логово, наплевав на их тогдашние жалкие попытки защититься и самодельные обереги? Что, если он мог добраться до всех и без предательства Кощея?

А потом лишь делал вид, что не мог войти, чтобы просто подольше помучить ее, Шишигу?

Что, если все, абсолютно все с самого начала было напрасно?!

«Родила царица в ночь… – вновь и вновь крутилось в болящей, безвременно поседевшей голове. – Не то сына, не то дочь…»

Девка снова сидела в окружении соли, на цепи, словно собачонка. Снова дико ее боялась.

«Не мышонка, не лягушку…»

Как проверить, что этот ребенок чист? Как понять, что не угроза?

«А неведому зверушку…»

Шишига не знала. Рассудок ее ослабевал, мало-помалу затапливаемый липкой, как смола, паникой. Не помогали даже витамины, которые она продолжала усердно колоть и себе, и девке.

Но вскоре закончились и они.

* * *

Ребенок пинал ее в живот. Нестерпимо давил на желудок и легкие.

Найденка не понимала, за что ей все это. Плакала и плавала в тумане, проклиная Шишигу, которая, несмотря ни на что, продолжала за ней ухаживать. Дни переходили в ночи, ночи – в дни, кошмар следовал за кошмаром.

Что есть прошлое, а что – настоящее? Она не знала. Беспомощная, как невезучая муха в паутине, Найденка валялась на голом полу, все реже и реже приходя в себя.

А потом хмарь в голове стала исчезать.

В какой-то из мучительных дней Найденка проснулась и поняла, что осталась одна. Более того, у нее будто прибавилось силы: тошнота прошла, да и зрение, кажется, начало проясняться…

Она не спеша села, чуть морщась от тяжести в утробе, и, моргая, уставилась на свою руку.

Крохотные следы синяков от уколов исчезли. Свежих следов не было.

Найденка сглотнула. Заново огляделась в помещении, чувствуя, как мало-помалу ускоряется пульс.

Трещины в стенах пропали. Да и плесени на обоях не видно.

Как и цепи, что прежде мучила ее лодыжку.

Осознав это, она истерично расхохоталась. Что это, прощальная милость от Шишиги? Какой-то злой розыгрыш?

В конце концов Найденка поднялась, не зная, сколько длилась ее истерика. И, дрожа, цепляясь за стенку, открыла дверь, чтобы выйти в коридор.

Она застыла через пять шагов, увидев, как из окна льется приятный, вовсе не желто-коричневый свет. Ощущая, как сердце стучит в ушах, несмело прошла к разбитому окну. Снова замерла.

Пейзаж изменился. Перестал быть пугающим. Небо поголубело, а близкие небоскребы, эти чертовы пальцы, что прежде грозили небесам, обрели лоск зеркальных шпилей.

Никакого ядовитого плюща на кирпиче стен. Никаких огромных, опасных трещин.

Найденка сглотнула. Медленно пошла по коридору. Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь…

Страх еще гнездился в ней, как второе дитя, но осознание, шестое чувство чего-то неправильного, росло все сильней.

Вот первая дверь. Открытая, а за ней – залитое светом, пыльное помещение. Исцарапанная доска на стене, рядок парт, а на полу – сломанный глобус, похожий на чью-то разбитую голову.

Вторая дверь. Россыпь листовок и брошюр на истоптанном линолеуме. Рваная азбука. Русские народные сказки и книги по славянской мифологии с засаленными от частого чтения страницами.

Третья дверь…

Указка. Портрет мужчины на стене. Кудри, бакенбарды… Как же его зовут?

«Пушкин», – вспомнила Найденка.

И тут же забыла, увидев на залапанном подоконнике раскрытый альбом с фотографиями.

Пальцы тронули первое фото, глаза расширились.

Школа №… города… Пятый «А», 202… год. Классный руководитель – Шишигина Л. К.

– Не может… быть! – выдохнула Найденка, глядя на миловидную, совсем не старую женщину с пышной копной красиво уложенных волос и знакомым цепким взглядом, в котором не было ни искры нынешней беспощадности.

Шишигина Л. К. Классный руководитель. И тридцать три свеженьких личика, тридцать три пары ясных глаз, что смотрят в камеру рядом с ней.

Найденка выронила фото. Голова резко разболелась, а ноги вновь понесли ее в коридор. А потом и дальше – вниз, по лестнице, что была не такой уж и ущербной и страшной, на первый этаж, и дальше, дальше…

Неизвестно, что бы она натворила, если бы не тот стон. Найденка запнулась, схватившись за живот, и замерла. Звук донесся слева, до поворота коридора.

«Кощей плененный… Усекла, девчулька?»

Найденка дрогнула от воспоминания.

А затем, постояв, приняла решение. Тише мыши двинулась на звук.

И вот очередная дверь, таящая за собой незнамо что. Сглотнув, Найденка сжала ручку и медленно, страшась, потянула ее на себя.

Мгновение – и в нос ударил смрад давно не мытого тела и крови. Сквозь заколоченное окно почти не проходил солнечный свет, но Найденка все равно смогла разглядеть его: измученного, скрюченного в три погибели человека, который был обвязан цепями.

Новый стон перешел в хрип, а после – в вой. Найденку заметили. К ней рванулись, и в свете, шедшем из коридора, она смогла разглядеть безумное, перекошенное лицо, голый истерзанный торс и кровавые махры ниже пояса.

– Воды! Умоляю!..

Заорав от ужаса, Найденка отпрянула и побежала куда глаза глядят. К горлу вновь подкатила тошнота, ребенок отчаянно запинался, словно до срока просясь наружу, а глаза захлестнул водопад слез.

Рыдая от ужаса, не понимая, куда несется, она ворвалась в первый попавшийся кабинет – и…

Мир съежился, почернел, оставив в освещенном центре лишь ряд исчерканных грязью парт. Парт, за которыми в изломанных кукольных позах сидели тридцать три явно мертвых, похожих на бурые мумии, ребенка.

Найденка зажала себе рот. Но вой все равно прорвался, как и новые слезы.

А затем за спиной раздался шорох. И безмерно усталый, но до жути знакомый голос спросил:

– Ты как освободилась, сука?

* * *

…С памятью опять творилось что-то неладное. Что-то нехорошее.

Могла ли она снять с пленницы ржавую цепь? Пожалеть ее? А забыть закрыть столь важные двери? Да все-таки или нет?

Шишига не помнила. Просто не могла вспомнить. Ну а девка – девка тупо глазела на нее, раззявив дрожащий рот, и пятилась, пятилась, пятилась, пока не забилась в угол. Несуразная, брюхатая. До смерти перепуганная.

Почти как ее тридцать три. Тогда, в проклятые черные дни после первого Дня Тенет.

– Его звали Славик, – внезапно сказала Шишига, шагнув к партам. Опустила руку на тощее, в изодранном пиджачке, плечо маленького мертвеца. – Отличник, спортсмен… А как стихи читал! Эх, ты бы слышала…

Найденка не ответила. Ее била столь крупная дрожь, что, казалось, от этого трясся пол.

– А вот ее имя – Анечка, – перешла Шишига к другой парте. Нежно провела пальцами по сморщенной холодной щеке своей ученицы. – Трояк за грамматику, но какая фантазия в сочинениях! Какой бы писатель вырос…

Найденка снова зарыдала.

– Это у нас Вовчик, двоечник. Но до чего милая мордашка… – грустно усмехнулась Шишига, идя дальше. – Коля, самый красивый почерк среди мальчиков… Иннуся, вечные пропущенные запятые… Тут Лариска с Иринкой, любители друг у друга списывать, а это – Филипп, наш староста…

Шишига перечислила всех. Каждого обласкала кратким прикосновением, от которого ее сердце всякий раз пронзала игла. А затем, остановившись в метре от Найденки, криво улыбнулась, заслышав новый крик, что донесся с их этажа.

– Если бы не эта тварь, они могли бы быть еще живы… – сквозь зубы процедила Шишига. – Когда все случилось, мы прятались здесь, в школе. Мы боялись выйти наружу, дежурили по очереди, все мы: учителя, директор, охранники… Все мы слышали зов Чернобога. И лишь один из нас на него откликнулся.

Шишига зажмурилась перед тем, как продолжить. Сердце болело все сильнее, трепыхалось подбитой пташкой.

– Да. Наш бравый чоповец очень хотел жить… Однажды, взяв в заложники одного из учеников, он заставил нас всех выйти наружу. Тогда много людей полегло. А я выжила. Одна очнулась на улице, среди мертвецов. Меня оставили жить в наказание… – Шишига коротко хохотнула, подавив желание зарыдать. – А Ваньку Кощеева я потом отыскала. Побирался среди мусора, сучья крыса… Даже перерожденным не стал. Видать, и Чернобог не любит предателей.

Шишига хотела сказать еще многое. Рассказать, как теперь торчит здесь, как бродит, крадучись, по прежде родному городу, собирает обереги, ищет свою мертвую и живую воду. Как жаждет оживить ребят, словно древний алхимик – голема. Как создает зелья, замешивая их на своей и Кощеевой крови, добавляет в нее частицы убитых тварей, дождевую воду, стекающую по развалинам церквей, и собственные горючие слезы… Но Найденка вдруг перестала плакать. И выдала такое, что все эти мысли вмиг исчезли из лохматой Шишигиной головы:

– Ты все врешь.

Шишига враз окаменела.

– Я тебе не верю! Это ты их всех убила!

– Ты… ты что… – наконец сумела выдавить Шишига, но договорить ей не дали.

– Это не твои ученики!.. – проорала Найденка и стала подниматься на ноги, будто ярость придала ей сил. – Ты просто чокнутая уродка! Вышла на пенсию и с ума сошла, да? Натаскала в заброшку школьных вещей, да? Похищала детей со всего города? И тоже колола им ту же дрянь, что и мне, чтоб мозги не соображали?!

У Шишиги уже перехватило дыхание, но толстопузая идиотка продолжила выплевывать слова:

– Я подходила к окнам! Видела нормальный город! Зачем ты держишь меня здесь? Зачем похитила? Нет никаких Тенет! Нет нечисти и Чернобога! Есть только ты, ты, ты! Чокнутая старая ведьма!..

Шишига оскалилась. И со всей дури отвесила девке пощечину.

Голова Найденки мотнулась, с губ сорвался вскрик. Увернуться она не смогла, как не смогла и вырваться, когда стальные пальцы Шишиги вонзились в ее предплечье.

– Сука ты… – прошипела она. – Тварь ты неблагодарная!

И, встряхнув, Шишига потащила девку за собой. Найденка орала. Вопила, пытаясь царапаться и отбиваться. Однако силы были не равны, и вскоре ее швырнули в первый открытый кабинетик, а затем провернули в замке ключи.

«Здесь посидит, – решила Шишига. – Пока не придумаю, что с такой дрянью делать».

Внутри полыхала злоба вперемешку с отчаянием. Хотелось драть стены когтями, колошматить их и выть. Ноги сами понесли Шишигу к темнице Кощея, а руки – вытащили из рюкзака нож.

Пленник встретил ее гортанным воплем. Понял, что на сей раз пришла смерть. Шишига не стала медлить: подлетела и резко вонзила нож ему в горло.

Теплый красный фонтан праздничным салютом ударил ввысь. Шишига продолжала бить – в глаза, в сердце, в и так истерзанный пах. Шишига мазала пальцы в Кощеевой крови, чтобы после, оставив остывающий труп, вернуться к богатырям и богатыркам, нарисовать на лицах каждого круговой солнечный узор. Смочить сухие коричневые губы свежей рудой. Сесть в томительном ожидании.

И снова не получить ничего.

Она не знала, сколько просидела с ними, раскачиваясь, словно китайский болванчик. Она вновь потерпела неудачу, и горькое осознание этого погнало прочь, заставило схватить ружье с последними патронами и выскочить наружу. В голове орали мысли.

Что она колола себе и Найденке? Какие-такие витамины? И откуда их взяла?

Кто их ей дал?

Шишига резко встала и оцепенело уставилась на свою руку. Задрала рукав, скользнула взглядом по детским часикам. Увидела россыпь фиолетовых, мелких, как семена льна, синяков на сгибе локтя.

Нет, не вспомнить.

Шишига встряхнулась и понеслась дальше.

Желтушное, как горчичник, небо давило. Где-то вдалеке слышались мерзкие вопли. Наверное, там пировали перерожденные.

«А может, это просто подростки, – вдруг подумалось Шишиге. – Просто стайка отмороженных малолеток, которые охотятся на бомжа».

А что? Когда-то она читала про такое в газетах.

Может, и она бродяга, живущая на городской окраине? Просто бомжиха, которая и правда сошла с ума? Училка русского и литры, сбрендившая на пенсии? Маньячка-убийца?..

– Нет, нет, нет! – взвыла Шишига и, не скрываясь, помчалась по улице.

Она видела искаженные дома. Она неслась по раздолбанной дороге. Она видела смерть. Она выживала в мире сказочного апокалипсиса, и это было, это есть, это все по-настоящему!..

«Эта девка врет», – поняла Шишига, когда, измотанная, прислонилась к останкам разрушенной аптеки.

То, что растет внутри нее, заставляет девку врать. Мутит разум, показывая неиспорченный мир. Это плохой, гадкий ребенок, нагоняющий иллюзии!

«…И вокруг него есть вода», – внезапно похолодела Шишига.

– Неужели?.. – сдавленно ахнула она, чуть не упав от озарения.

Вот тебе и живая вода, старуха.

«А вот тебе и мертвая», – начиная улыбаться все шире, поняла она, представив тощее тельце, полное красного, горячего и соленого.

Неужели она спасла Найденку лишь для этого?

Нечто, похожее на совесть, кольнуло и исчезло, сменившись холодной сосредоточенностью. Уверенностью, что влила новые силы в уставшие руки и ноги.

Помчаться туда, успеть… Сделать все быстро…

Сизый блеск ножа. Звук льющихся вод. И они, милые, славные, любимые… открывающие свои ясные глазки… прощающие ее, ту, что не смогла защитить…

Что-то метнулось на краешке зрения. Раздались смех и рык.

Шишига дрогнула, запоздало вскидывая ружье. Слишком поздно поняв, что стоит на открытом месте.

Троица тварей подбиралась к ней на четвереньках, окружая с трех сторон. Одна, видно главарь, – с длинной заостренной деревяшкой, похожей на туземное копье.

Шишига разглядела грязные кепки с логотипом известного бренда, обрывки шорт на мосластых ногах и слюнявые челюсти, что медленно отвисли до земли, обнажив собачьи зубы.

«Мальчики. Озверевшие мальчики Голдинга из „Повелителя мух“…» – пронеслось и исчезло в сознании.

Шишига дико расхохоталась.

Нетушки. Только не сейчас. Не сегодня. Это же смешно!

Глаза прищурились, тело подобралось.

Она не умрет. Она-не-позволит!

Лихо сплюнуть через левое плечо. Сложить фигу напоказ тварям. И наконец выстрелить.

Раз.

Два.

Тр…

* * *

Ей нужно срочно выбираться отсюда. Иначе – смерть.

Найденка четко понимала это, сидя в запертом кабинете. Тяжелые шаги Шишиги давно стихли в коридоре, пришло время действовать, если она и правда хочет жить.

А она хочет. Жаждет. Она просто обязана выжить и стать счастливой, несмотря ни на что!

Ей надо вырваться из плена, добежать до полиции, медиков, чтобы они осмотрели и спасли ее. Она не желает закончить дни, как те несчастные украденные дети, что были, несомненно, обколоты этой жуткой старухой.

«Вставай. Борись!» – приказала себе Найденка и медленно, опираясь на стенку, поднялась на ноги.

Ребенок в животе с каждой минутой пинался сильней, поясницу терзала боль, а к горлу подкатывала тошнота.

Вдох-выдох. Найденка огляделась. Подобрала отломанную кем-то крепкую ножку стула, что валялась в пыли, и бросилась с ней на дверь.

Она била ее деревяшкой, била собственной ногой. Врезалась в нее боком, рычала, но не сдавалась.

И вот, спустя вечность, что-то хрустнуло в замке. Дверь поддалась. Открылась от удара.

Всхлипнув, Найденка вылетела из кабинета и заковыляла по коридору: быстрей, быстрей, быстрей…

Она не остановилась, чтобы проверить, как там Кощей. Не заглянула к мертвым детям. Словно раненый зверь, выпущенный из клетки, она ковыляла, ползла, стремилась туда, где чернел выход.

И выход нашелся.

«Еще чуть-чуть!» – возликовала Найденка. Щеки, и так украшенные кристалликами слез, опять намокли.

Она прошла мимо разрушенного поста школьной охраны; придерживая живот, с усилием толкнула входную дверь. Страдая от одышки, вышла в тамбур, за которым виднелась свобода.

«Быстрей. Быстрей! Пока не вернулась она!» – подгоняла себя Найденка.

Образ Шишиги и все дни, проведенные взаперти, хаотично закрутились в памяти. Найденка отмахнулась от них и заковыляла дальше – глядя на голубое небо, на яркое солнце, на мусор, щедро усеявший территорию у заброшки.

«Свобода… – с усилием подумала она. – Я… хочу… на… свободу!»

Впереди виднелся ржавый забор, который когда-то ограждал школу, и открытые ворота в нем. Разглядев его, Найденка сцепила зубы и попыталась идти быстрее.

«На… свободу…»

Лютая боль скрутила нутро, когда она сделала первый шаг за забор. Бросила на колени, огорошив началом схваток. Стало страшно и очень мокро.

Взвыв, Найденка зажмурилась. И тьма, стерегущая под веками, вдруг вспыхнула воспоминаниями: вот она – веселая и смеющаяся, вот он – высокий и красивый. Вот они в постели.

А вот грохот за окном, внезапная чернота. Паника в новостях, безжалостная смерть на улицах. Какой-то подвал, полный вони и грязного тряпья, банки тушенки, крекеры, от которых так нестерпимо першит в горле… Подходящая к концу вода.

И безумные, прежде любимые глаза того, кто в надежде спастись решил отдать ее – свое самое дорогое.

Сознание затопил ужас. Руки вспомнили, как отбивались, как царапали перекошенное мужское лицо, пока она не сдалась, позволив сделать с собой все: раздеть, подвесить, предложить…

Кому?

Закричав, Найденка открыла выпученные глаза. Увидела грязную желтизну неба, с которого неспешно и неумолимо опускались Тенета, рукоделие Чернобога.

Внутри толкнулось, разрывая утробу. Дитя торопилось увидеть новый мир.

Из-за угла, не торопясь, выступили три тощие фигуры, одна из которых держала копье, увенчанное чем-то округлым и лохматым.

«Родила царица в ночь…» – прошипел голос Шишиги в воспаленном сознании.

Упав, Найденка скрючилась на пропитанной кровью земле. Завыла, и уже близкие фигуры подхватили ее вой. Захохотали, как гиены.

«Не то сына, не то дочь…»

Шаги все ближе, Тенета – гуще. Навершие копья – заметней. Знакомей.

«Не мышонка, не лягушку…»

Найденка с трудом подняла глаза.

«А неведому…»

И, выпуская новый ужас в мир, увидела улыбку, скривившую мертвые Шишигины губы.

Дмитрий Карманов

Луноход

– Чего ты хочешь, мальчик?

Лешка стоял, отчаянно стесняясь. Ноги как будто приросли к полу, рот залепила вязкая слюна, а уши – он это чувствовал – горели ярко и пунцово.

Дядька ждал ответа. На лице его застыло вопросительное выражение. Глаза смотрели не мигая, светло-коричневые, почти оранжевые. Песочного цвета пиджак, мягкий и шикарный, как у киноактеров, небрежно расстегнут. В отличие от одеревеневшего Лешки, дядька этот явно был в своей тарелке, сидя в необъятном кресле за лакированным столом и окруженный высокими шкафами.

Молчание затягивалось. Он приподнял бровь, не спеша достал из кармана кричаще-красную пачку с иностранными буквами и ловким движением выбил из нее сигарету. Полыхнула серебристая зажигалка. Дядька прикурил, затянулся и выпустил дым, продолжая разглядывать мальчика.

– Так ты скажешь, чего хочешь? А то ведь дел-то у меня много. А в другой раз… – Он прищурил глаза. – Другого раза просто не будет, сюда ты больше не попадешь.

Лешка вздохнул, проглотил слюну и решился.

– Луноход! – выпалил он, шалея от собственной смелости.

– Луноход. – Дядька понимающе улыбнулся и кивнул. – Да, можно было бы догадаться. Все хотят Луноход.

Луноход был чудом. Луноход был недостижимой мечтой, абсолютным детским счастьем, о котором думаешь, засыпая, и который приходит во сне.

Вживую Лешка видел его всего один раз, в магазине игрушек, когда они искали какую-то глупую погремушку для какой-то глупой ляльки какой-то маминой знакомой. Мама спешила и нервничала, а Лешка тащился за ней послушным хвостиком, проталкиваясь сквозь бесконечные леса людских ног, поп, животов и спин. Их с мамой не хотели пропускать, ругались, говорили: «Вообще-то тут очередь, женщина, вы что, слепая?!» Но мама лишь стискивала зубы и еще крепче сжимала Лешкину потную ладошку, таща его все дальше и дальше. А когда ее хватка ослабла, когда она остановилась у железной корзины с пластмассовыми игрушками для малышей, Лешка потихоньку освободился и потянулся к началу очереди. Посмотреть, за чем стоят.

И там, на прилавке, он увидел это чудо. Большой желтый Луноход на гусеничном ходу, с огромной вогнутой антенной связи, голубым куполом отсека пилотов с фигурками людей внутри и – самое главное – с пультом дистанционного управления. Продавец взял пульт, проверил, ползет ли игрушка вперед-назад, и стал складывать все обратно в коробку. А жадный Лешкин взгляд ловил каждое мгновение созерцания этого шедевра техники.

– Ты с ума сошел! – воскликнула мама, когда он взахлеб рассказал ей об увиденном. – Пятнадцать рублей! Пятнадцать! За что? За игрушку?!

Но игрушка эта стала предметом вожделения не только Лешки, но и всех пацанов во дворе. Обсуждали, зачем нужна антенна и какие сигналы она улавливает. Гадали, открывается ли кабина и можно ли доставать оттуда фигурки. Сходились на том, что Луноход сумеет проехать любое препятствие, будь то кирпич, бордюр или порог в доме, а вот насчет того, как он преодолевает лужу, мнения разошлись: кто-то уверял, что он просто переплывет ее, а кто-то кричал, что Луноходу плавать не нужно, ведь на Луне нет воды, и поэтому он переедет лужу по дну. Ну и, конечно, спорили до хрипоты, какие команды можно отдавать с пульта.

Но Лунохода не было ни у кого. Ни у одного дворового пацана. Ни у кого в Лешкином классе. И даже ни у кого во всей школе. Да, знали о нем все, да, хотели его все без исключения, но по-настоящему его видели лишь издалека на прилавке магазина да еще слышали по рассказам тех, кто знал одного мальчика, у которого брат в другой школе ходит в один класс с пацаном, у которого Луноход якобы есть.

Даже у Костяна, самого авторитетного пацана во дворе, чей папа ходил в кожаной куртке и ездил на личных «жигулях», тоже не было Лунохода. У Костяна был танк, тоже нехилая редкость и ценность, стоившая пять полновесных рублей. Танк ездил на батарейках, и во время движения у него из пулеметного гнезда летели настоящие искры. Все признавали, что это круто. Однако каждому пацану было понятно, что это – не Луноход. Далеко не Луноход. Да и танк этот Костян вынес во двор всего лишь раз, похвастаться, а после играл только дома. Один.

Лешка понимал, что надежды мало, но говорил маме о Луноходе сто тысяч раз. Мама слушала, мама устало кивала и однажды даже дала себя утянуть в тот магазин игрушек, где они тогда искали погремушку. На сей раз очереди не было. Мама поговорила с продавцом, и тот ей сказал, что Лунохода в продаже нет, а когда привезут – неизвестно. И вообще Луноход – дефицит. Главный игрушечный дефицит их огромной социалистической страны. Дефицит. Тогда Лешка и узнал это слово.

Ему показалось, что мама услышала это с облегчением. Но, когда они шли обратно, когда он в который раз рассказывал ей, что у Лунохода одна гусеница может крутиться вперед, а другая назад, и он так разворачивается, мама устало пообещала, что купит. Только отстань, пожалуйста. Только прекрати постоянно говорить об этом чертовом Луноходе. Куплю, куплю. Когда-нибудь. Когда появится в продаже. Когда будут деньги. Может быть. Может быть, на день рождения.

День рождения у Лешки намечался не скоро. Даже не в этом году. Нужно было дождаться осени. Потом долго, бесконечно долго ходить каждый день в школу. Потом будет снег. Будут сугробы. Будет покрытая инеем тугая дверь подъезда. Будет фонарь, освещающий хоровод снежинок. И будет вереница сонно идущих к зданию школы детей, сгорбившихся под тяжелыми ранцами, едва налезающими на шубы. Потом будет Новый год, наступит весна – и только тогда и случится он, Лешкин день рождения.

Лешка ждал. Он помнил обещание мамы. И накануне того самого дня долго не мог уснуть. Он лежал в постели и вслушивался в каждый шорох в квартире. Ему все чудилось, что это родители на цыпочках несут к нему в комнату коробку с Луноходом, чтобы он утром своего дня рождения проснулся и… Тут его сердце обмирало в предвкушении счастья. Так он когда-то в далеком детстве в новогоднюю ночь ждал Деда Мороза, но всегда не выдерживал и засыпал. Заснул он и в этот раз.

А утром не было ничего. Был пьяный отец, вернувшийся домой на рассвете. Была мама с красными злыми глазами. Мама, которая сорвалась на Лешку, едва он робко напомнил ей об обещанном Луноходе.

Потом, конечно, она подошла к нему и погладила по голове. Но Лешка отстранился, отбросил ее руку и отвернулся. Тогда мама вздохнула, надела плащ и позвала:

– Одевайся, пойдем в магазин, именинник.

Когда они шли, сердце бухало: «Неужели? Неужели?» Но на входе в магазин мама остановила Лешку, повернула его к себе и сказала виновато:

– У нас нет денег на Луноход. И на тот танк с искрами тоже нет.

Она открыла кошелек и показала мятый желто-коричневый рубль.

– Вот все, что есть. Я куплю тебе любую игрушку, если она будет не дороже одного рубля.

Лешка ходил между полками с игрушками и пытался разглядеть цены. Цифры расплывались из-за пелены слез в глазах. Но он же не маленький. Он стал старше на год. И глупо показывать маме слезы – все равно у нее не было денег, а в магазине – он это сразу увидел – все равно опять не было Лунохода.

Пластмассовая милицейская машинка стоила пятьдесят копеек. Он купил ее и гордо вернул маме сдачу. Машинка была маленькая и неинтересная – как у всех. Мама, не оценив жест, все оставшиеся деньги потратила на какую-то ерунду: молоко, сметану и хлеб. А Лешка мучительно ждал, пока она отстоит в нескончаемых очередях, и возил новой машинкой по грязным стенам гастронома.

Так грустно прошел Лешкин праздник, оставив досаду, разбитые мечты и жгучее чувство обиды на маму. А уже на следующий день во дворе появился новенький.

У него был набор моделек – миниатюрных копий настоящих автомобилей. И хотя такие были много у кого, обычно родители запрещали их выносить во двор и играть ими – модельки пылились в шкафах и сервантах за стеклом. А новенький раздал их пацанам – и те, вытурив малышню из песочницы, весь день устраивали погони и аварии, благо моделька милицейской «Волги» тоже была – ею играл сам новенький.

А вечером, когда небо порывалось уже темнеть, а ребят звали с балконов родители, он таинственным шепотом рассказывал страшные истории про черную руку, красное пианино и гроб на колесиках. Под конец, когда все пацаны уже разошлись, они с Лешкой остались вдвоем. Лешку никто не звал – мама с работы приходила поздно, сестра была у бабушки, а отец – в запое. Тогда-то новенький и рассказал свою последнюю историю. О тайном входе в Игрушечный Магазин. О месте, где можно попросить и получить любую игрушку. И о страшном его обитателе.

– А ты знаешь, кто я? – спросил дядька, снова затянувшись.

Лешка замялся. Он хотел было сказать: «Директор магазина», однако случайно опустил глаза и вдруг увидел под столом ноги, покрытые густой свалявшейся шерстью темно-бурого цвета. Ноги – или лучше сказать лапы – торчали из брюк и оканчивались не человеческими ступнями, а вполне себе звериными копытами, раздвоенными и похожими на гигантские ногти, которые никто никогда не стриг и не вычищал из-под них грязь. А еще там был хвост. Голый розовый хвост, похожий на разбухшего дождевого червя, обросшего на конце волосами.

Лешка не испугался. Не закричал. Не бросился бежать. Даже не вздрогнул. Наоборот, увиденное придало ему уверенности. Значит, тот пацан не посмеялся над ним, не наврал. Значит он и вправду нашел тайный вход в Игрушечный Магазин, в котором живет…

– Вы – дядя… черт… – произнес Лешка.

Дядька сладко улыбнулся. Глаза его на мгновение блеснули оранжевыми искрами.

– Итак, Луноход. Ты хочешь счастья. Настоящего, всамделишного детского счастья. Луноход повышенной проходимости с пультом управления.

Он открыл ящик стола и достал оттуда увесистую коробку. Лешка замер. В точности такую же коробку он видел тогда, на прилавке. Это был он.

Лешка протянул руки, но черт его остановил:

– Подожди. Не так быстро. Ты хочешь счастья, я понимаю. А что ты готов дать мне взамен?

Лешка потух. Конечно, дармовые игрушки бывают только в снах и сказках. А в жизни… В жизни всегда так – даже если Луноход рядом, только протяни руку, все равно надо платить.

Он мысленно перебрал свои игрушечные сокровища. Целый парк побитых пластмассовых машинок. Поблекшие наклейки с итальянскими футболистами. Выжигатель с треснутым корпусом. Модель самолета Як-40 с отваливающимся крылом. Нет, даже все вместе это не сравнится с одним-единственным рифленым колесом Лунохода.

Он вздохнул и признался:

– А у меня ничего нет.

– Конечно есть! – рассмеялся черт. – У каждого человека всегда есть что-то, что дороже всего на свете. Самое-самое. Что для тебя самое дорогое?

Лешка опять задумался. В голову ничего не лезло, кроме припрятанных десяти копеек – настоящих, царских, серебряных. Правда, истертых до такой степени, что даже год чеканки невозможно было прочесть. Да еще и с дыркой, чтобы вешать на ниточку.

– Или, может быть, кто для тебя самый дорогой? – вкрадчиво уточнил черт.

Лешка пожал плечами:

– Ну кто… Мама, наверное…

– Мама? – Черт посмотрел вопросительно.

Лешка молчал.

Черт потушил сигарету. Улыбнулся и сказал:

– Ладно, уболтал, языкастый. По рукам. Мама так мама. Ты мне маму, я тебе – Луноход. Идет?

И подтолкнул коробку к нему.

Теперь она была совсем близко. Большая картонная коробка с нарисованным во всех деталях Луноходом оказалась всего в одном шаге от него, в одном движении руки, в одном слове. Лешка представил, как он вынесет его во двор, как округлятся глаза у всех пацанов, как захлебнется от зависти Костян со своим танком, как он устроит испытания чудесному механизму – в песочнице, на газонах, на дорожках и даже в огромной луже за домом…

– Не бойся, мальчик. Просто скажи, что согласен, – и больше тебе ничего не нужно будет делать. Про разговор этот не узнает никто. Да и маму я заберу не сразу.

Маму… Лешка знал, что мама – это самый дорогой человек для каждого. Знал, потому что об этом говорили в мультфильмах. И в фильмах. И в книжках. И в песнях, которые заставляли учить на праздники. Знал крепко-накрепко. Но – не чувствовал. Он и сказал-то черту про маму лишь потому, что это был как бы правильный ответ.

Он вспомнил маму-обманщицу, которая не выполнила столько обещаний, что Лешка устал их считать. Маму-мучительницу, которая заставляла раз за разом переписывать одно и то же упражнение по русскому якобы для улучшения почерка. Маму-предательницу, которая вставала на чью угодно сторону – воспитательницы, учительницы, соседки, сестры, но не его, Лешкину. Кричащую, шпыняющую его, резкую, нервную, злую, равнодушную, вечно занятую и вечно недовольную.

Вспомнил маму, которая забыла про его день рождения. И тихо произнес:

– Согласен.

– Ну вот и славно! – просиял черт и подтолкнул коробку к Лешке.

Лешка раньше и не догадывался, как много у него друзей. Все пацаны со двора, даже те, кто раньше его не замечали, оказались отличными парнями. Одноклассники, «ашки», «вэшки» и «гэшки» вдруг стали болтать с ним на переменах, а когда говорил он, то замолкали, слушали и в нужных местах смеялись. Даже второгодник Федя подошел к нему после математики и солидно, по-взрослому пожал руку.

Знакомством с «пацаном, у которого есть Луноход», гордились и хвастались. У Ольки, его сестры, вдруг появились ухажеры, что она, конечно, приняла за свидетельство своего девчоночьего обаяния. Да и на самого Лешку вдруг обратили внимание ровесницы. Им, конечно, не было никакого дела до игрушечной техники, однако бешеная популярность этого мальчика добавила ему очков и в их глазах. Красивая Яна, разглядывая его, теперь улыбалась приветливо, а не презрительно, как раньше. А Бета, кудрявая и светловолосая, как чехословацкая кукла, даже позволила проводить ее до подъезда. Правда, жила она далеко и болтала о всякой ерунде, поэтому Лешка, крутя мешком со сменкой, маялся и ждал, когда наконец можно будет попрощаться и побежать домой. К Луноходу.

Он не бросал его на полу в детской, не ставил к другим игрушкам и уж тем более, придя с улицы, не забывал его в прихожей, где о него легко мог споткнуться пьяный папа. Нет, каждый раз, поиграв с Луноходом, он бережно упаковывал его в коробку и ставил на столе – подальше от края. Там его и увидела в первый раз мама – в тот день, когда Лешка пришел из тайного магазина.

Он уже сочинил какую-то историю про чудесное обретение желанной игрушки, однако она не пригодилась. Мама, увидев коробку, сначала замерла, помолчала немного, а потом сказала:

– Отец принес, что ли?

Лешка просто пожал плечами.

Вечером папа, дыша перегаром, признался, что да, вполне возможно, что и он. Но пьян был настолько, что ничего не помнит.

На том и порешили.

Испытания Лунохода собрали такую толпу детей, какую никогда не видел Лешкин двор. Посмотреть, чем там ребятня балуется, подтянулись не только старушки со скамеек и почтальонша тетя Нина, но и мужики из гаражей в замасленных штанах и дырявых бушлатах. Они же оказались самыми деятельными советчиками и придумывали все новые и новые задания для чудо-игрушки. Лешка держался солидно, но не задавался, разрешая друзьям попробовать пульт или поправить Луноход, когда тот застревал на очередной миссии.

Время, наполненное уличными приключениями Лунохода, пролетало быстро, но Лешка выносил его почти каждый вечер, так что прикоснуться к чуду смогли многие. В один из таких вечеров Лешка вернулся со двора в пустую и темную квартиру. Это было не удивительно – папа наверняка опять загулял, Олька была в музыкалке, а мама часто задерживалась на работе. И лишь почистив игрушку и аккуратно упаковав ее в коробку, Лешка вдруг подумал, что мамины туфли, когда он пришел, уже стояли у двери. А мамин плащ висел на вешалке.

Он вошел в ее комнату осторожно. Почему-то не стал включать свет, а вместо этого стоял и таращился в темноту, пока глаза не привыкли. И понемногу стал видеть силуэт на кровати.

Сразу же пришла спасительная мысль, что мама просто устала и прилегла отдохнуть, да так и заснула. Он вгляделся – так и есть, грудь вздымается, значит, дышит. Да и само дыхание вполне различимо. Лешка притих. И услышал что-то еще.

Стон. Протяжный стон на каждом выдохе, негромкий, но жалобный. Лешка аж подскочил на месте. Ей снится кошмар? Он кинулся к кровати, наклонился и легонько потряс маму. Она не реагировала. Он затряс ее сильнее и сильнее. Метнулся к двери и щелкнул выключателем.

Мама на кровати лежала с открытыми глазами. Лежала, тихо стонала и смотрела на Лешку.

Потом, когда начнется суета, когда прибегут соседи и приедет скорая, ему все расскажут. Он узнает много новых слов, из которых в памяти застрянет лишь одно – «инсульт». Маму увезут санитары с усталыми лицами, к ним с Олькой приедет бабушка, папа опять запьет, а последняя школьная четверть, самая короткая, пройдет как-то совсем незаметно.

В тот раз мама осталась жива. Если этим словом можно назвать ее странное и болезненное состояние. Из больницы спустя полторы недели ее вернули почти такой же, какой и забирали, – она лежала, смотрела на всех и молчала. А Лешке казалось, что, когда он входит в мамину комнату, она ищет глазами именно его.

Папа заводил невнятные разговоры про «реабилитацию» и сетовал на нехватку денег и знакомств, бабушка шикала на него и прикладывала к глазам всегда мокрый носовой платок, а Лешка прятался к себе в детскую и перечитывал выученную уже наизусть инструкцию к «Луноходу».

Он не хотел ходить в мамину комнату. И мама пришла к нему сама.

Никто не видел, как она встала. Никто не услышал, как она открыла дверь в детскую. Лешка поднял голову. Мама смотрела прямо на него.

– Зачем, Лешенька? – спросила она тихо, но внятно. – Зачем?

Потом содрогнулась, точно к ее телу была привязана невидимая веревка, за которую кто-то дернул. Сделала несколько шагов к окну. И принялась медленно, неуклюже открывать створку.

Лешка сидел, словно одеревеневший. Словно кто-то припечатал его к стулу, столешнице и этой чертовой инструкции от Лунохода. А мама, справившись с окном, перегнулась через подоконник и быстро и как-то совсем просто соскользнула вниз, на улицу.

Отец бежал, прыгая через три ступеньки. Лешка семенил следом, отставая все больше и больше. И когда папа уже сидел, размазывая пьяные слезы, у тела, распластанного на асфальте, Лешка только-только выскочил из подъезда.

Он навсегда запомнит эту картину – мамино тело, вывернутое в неестественную дугу, и ее голова, от которой осталось только лицо. Она ударилась затылком, расплескав на асфальт красно-белесую массу, похожую на клюквенное варенье, смешанное со сметаной. Но лицо осталось. Лишь один глаз выскочил и болтался на ниточке рядом. Вторым мама смотрела на Лешку.

Он почти не запомнил похороны. В памяти осталось лишь ощущение, что в гробу не мама. Что мама ждет их дома, печет оладьи и готовит кутью для поминок. А здесь – кто-то другой. Кто-то совсем посторонний. Совсем не похожий на маму.

Бабушка, не вытирая слезы, поцеловала ту, что лежала в гробу. Олька не подошла прощаться. И Лешка тоже не смог заставить себя сделать хотя бы шаг.

Вернувшись домой, он целый вечер смотрел на Луноход. Видел куски пластмассы и металла. И все пытался понять, как же он мог быть настолько тупым, что променял маму – свою настоящую, живую маму – на вот эту фигню.

А во дворе продолжалась жизнь. Костян смог раскрутить родителей на невиданную игрушку – коробочку с маленьким экранчиком и надписью «Электроника». Там волк с лукошком ловил бесконечно катящиеся яйца сразу от четырех куриц. И пацаны, плотно обступив довольного Костяна, восторженно обсуждали, правда ли, что если набрать сто очков, то на экране покажут все выпуски мультфильма «Ну, погоди!».

Лешка пытался найти черта. Много раз бродил вокруг того дома, где был тайный вход в магазин игрушек. Он исследовал каждый метр заднего фасада, но двери на нем не было. Ни одной.

* * *

«Гражданские беспорядки в Москве! Мэр бежит в панике». Лешка горестно вздохнул. Вот и столица бунтует. На юге продолжается бесконечная война с зулусами, на западе Фридрих собирает войска и снова требует новую технологию, а из тундры постоянно прибегают варвары. Хорошо хоть на востоке вроде все спокойно, монголы миролюбивы…

На экране появилось недовольное лицо Чингисхана, заиграла воинственная музыка.

– Ну и рожа у него, – прокомментировал Олег. – Чего хочет, переведи?

– Ничего хорошего, – буркнул Лешка. – Наше терпение истощено. Мы не можем больше терпеть ваши… Vile? Не знаю этого слова… Ваши какие-то там провокации. Приготовьтесь к ВОЙНЕ!

Олег сочувственно похлопал Лешку по плечу и сел обратно за свой компьютер. На его экране истребитель F-19 почти догнал советский Ил-76 где-то в Заполярье.

Лешка с завистью глянул на товарища. Тому достался настоящий двести восемьдесят шестой IBM с VGA-монитором, в то время как Лешке пришлось довольствоваться простеньким «Амстрадом» с EGA-графикой. Впрочем, он не был в обиде. В конце концов, именно благодаря Олегу, а точнее его дяде, служившему сторожем на кафедре бухучета в Институте народного хозяйства, им удавалось иногда попасть на всю ночь в заветное помещение с компьютерами.

А эта ночь была вдвойне удачной – после долгих уговоров дядя Олега раздобыл ключ от ящика, в который запирали диво дивное – компьютерные мышки. И уже знакомые игры заблестели совершенно новыми гранями.

Лешка не был новичком в мире компьютерных игр. В седьмом классе Олег притащил ему потрепанный номер журнала «Техника – молодежи», в котором был напечатан код игры «Лунолет-1». Его вручную надо было ввести в программируемый калькулятор. Лешка стащил у бабушки изящный МК-61 и с первым же запуском игры оказался во власти таинственно мерцавших на однострочном экранчике зеленых цифр.

После посадок на Луну калькулятор, используя Лешкино богатое воображение, переносил его на охоту на инопланетных монстров, давал управлять терпящим бедствие «боингом», помогал спасать волшебную страну от пожирающей ее пустоты и даже учил основам экономики на примере кооперативного кафе. Когда коды из журналов заканчивались, Лешка брался за инструкцию к калькулятору и пытался создавать игры сам.

Что-то получалось. Ему удалось даже запрограммировать полет на воздушном шаре из книжек Жюля Верна. Но этого было мало. Слишком мало. Грезилось о настоящих компьютерах с экранами размером с целый телевизор и отдельными клавиатурами.

На другом конце города обнаружился клуб компьютерных игр, где детей пускали за черно-белые мониторы. Там, глядя из-за спин зрителей, Лешка впервые увидел «Питона», «Тетрис» и «Атаку марсиан». Но самому в них сыграть не удалось – удовольствие оказалось платным.

С деньгами же у Лешки было негусто. За ними с Олькой присматривали бабушка с дедушкой, но те сами едва сводили концы с концами, хотя помимо пенсии пытались где-то подрабатывать. Отца не было, точнее, он как бы где-то был, но после смерти мамы окончательно спился и перестал даже навещать сына и дочь. Нехитрый быт приходилось строить самим, считая каждую копейку.

Играть же хотелось настолько, что Лешке снилось, как он садится за компьютер, кладет пальцы на клавиши – и экран оживает черно-белым миром. Вставать после такого не хотелось, и он прогуливал первые уроки, а иногда и целые школьные дни.

Решение нашлось случайно. На доске объявлений в Политехе, куда их отправили с классом на экскурсию, он увидел, что идет набор школьников в кружок программирования. В тот же день Лешка с Олегом записались туда и получили пропуск в мир больших машин.

Машины в Политехе и впрямь были большими. Советские компьютеры занимали каждый по целой комнате и требовали штата обслуживающего персонала. Впрочем, работали там и более современные польские агрегаты – те были размерами всего лишь с высокий шкаф. К ним были подключены зеленоватые мониторы, на которых после изучения команд языка «Бейсик» школьникам разрешали играть в текстовую «Орегонскую тропу».

Второй аналогичный кружок обнаружился в университете, на физмате. Там Лешка впервые узнал, что такое «IBM-совместимые» компьютеры и до одури наигрался в «Арканоид», «Пакмана» и «Принца Персии», надолго оставаясь после занятий.

Но настоящая игровая жара началась после того, как Олег принес ошеломляющую новость о своем дяде и его ночном доступе к компьютерному классу в Нархозе. Цветные экраны, современные сложные игры и даже мышки – что еще нужно было старшекласснику, не желающему мириться с серой действительностью? Возможность сесть за штурвал самолета или взять под командование звено космических штурмовиков, погрузиться в волшебный мир «Варлордов» или «Визардри», построить город, а то и возглавить целое государство – на все это уходили ночи, короткие ночи на кафедре бухучета. И по утрам, до открытия института, Лешка выходил на улицу, пьяный от эмоций и недосыпа.

Эта ночь тоже прошла слишком быстро. Под утро дядя Олега случайно дернул не тот рубильник и обесточил все крыло института, так что Лешкина цивилизация, побившая-таки монголов и помирившаяся с зулусами, сгинула мгновенно и безвозвратно.

Лешка попрощался с Олегом и побрел к троллейбусной остановке. Свернул на боковые улицы, сокращая путь, и вдруг в окне магазина заметил знакомый силуэт монитора. Зачарованно поднял голову и прочитал новенькую вывеску: «Мир компьютеров».

Магазин был оборудован по-современному, богато. Лешка потоптался у стеллажей, где за стеклом зеленели материнские платы, проскочил шкафы с принтерами и факсами и надолго застрял у стоек с готовыми компьютерами, вчитываясь в уже знакомые буквы и цифры конфигураций. На цены он старался не смотреть, чтобы лишний раз не расстраиваться.

Подошел консультант в пиджаке и галстуке, глянул свысока и процедил сквозь зубы:

– Вам чем-нибудь помочь?

– Просто смотрю… – пробормотал Лешка.

– Это не музей, – бросил консультант, но все-таки ретировался, недобро зыркая в его сторону.

Лешка вздохнул, окинул прощальным взглядом витринные сокровища и побрел на выход. Закрыл за собой дверь – и вдруг обнаружил, что перепутал и попал вовсе не на улицу, а в другую комнату. Крохотную комнату, бо́льшую часть которой занимали изящный компьютерный стол и человек за этим столом. Человек?

Его лицо показалось Лешке удивительно знакомым. Пепельные коротко стриженные волосы, узкие скулы и светло-карие, почти оранжевые глаза. Пиджак… Нет, пиджак другой, плотный, основательный, цвета запекшейся крови. И еще цепь на шее – массивная, золотая, наверняка жутко дорогая.

Человек вопросительно поднял брови – таким запомнившимся с детства движением. Посмотрел на Лешку и обезоруживающе улыбнулся:

– Узнал?

Лешка замер, не в силах ни ответить, ни шелохнуться.

– Нет, правда узнал? – Черт даже привстал с места и развел руки, словно пытаясь заключить его в объятия. – Надо же. Как так, что ты снова нашел меня, мальчик? Обычно второго шанса не бывает, но ты у нас счастливчик.

– Счастливчик? – Лешка передернулся и горько усмехнулся. Вспомнил, как растекались по асфальту мамины мозги. – Ну-ну. Опять Луноход впаривать будете?

– Впаривать? – Черт примирительно поднял руки. – Да ты что? Я никому ничего и никогда не впариваю. У меня просят. И иногда – иногда! – если человеку очень повезет, я соглашаюсь.

Он тщательно ощупал взглядом Лешку и неожиданно подмигнул:

– Да и разве в Луноходе счастье, верно?

Лешка дернул плечом и смолчал. Он мог бы уйти. Уйти прямо сейчас.

Но не ушел.

– А в чем оно, счастье? – тихо спросил черт. – А?

Лешка поневоле задумался.

Точно не в настоящем. Его нынешняя жизнь была очень далека от счастья. Беспросветная учеба – никому не интересные оценки за никому не нужные знания. Тупые и злобные учителя, ненавидящие детей и попавшие в школу лишь потому, что не способны ни на что большее. Дед с бабкой, застрявшие в совке, безденежье и вечном ожидании новых бед. Сестра, постоянно в претензиях, всегда шипящая на Лешку за его друзей, громкую музыку, беспорядок, капли зубной пасты на зеркале и не опущенное сиденье унитаза.

От всего этого можно было уйти лишь в игры. В миры, где все было понятно, справедливо и результат всегда зависел от усилий. Да, наверное, счастье было там.

Или в будущем. В мечтах об этом самом будущем. Где Лешка станет взрослым, самостоятельным, ни от кого не зависящим. Будет делать только то, что захочет. Будет крутым программистом, создаст много игр, и каждая из них станет хитом.

Черт внимательно следил за его лицом. И хотя Лешка так и не произнес ни слова, черт тихо спросил:

– И разве возможно оно, твое счастье, разве возможна она, твоя жизнь, твое настоящее и будущее, – без этого?

Он показал на шкаф возле стола. И только сейчас Лешка разглядел, что стояло за стеклом.

Светло-серый корпус с кнопкой «Турбо», двумя прорезями дисководов и еще одной – для чего-то необычного и ультрасовременного. Полноценная клавиатура с лампочками, кнопками курсора и длинным пробелом. Мышка аж с тремя кнопками, гордо лежащая на специальном коврике. И монитор – огромный, прекрасный и с гордыми буковками SVGA и дополнительным экраном, защищающим от излучений.

– Ты представляешь, как будет выглядеть «Винг Коммандер» на SVGA-графике? – невинно поинтересовался черт.

Лешка сглотнул слюну, внезапно наполнившую рот.

– Двести восемьдесят шестой? – уточнил он, пытаясь показать безразличие.

Черт расплылся в широкой улыбке:

– Держи выше. И даже не триста восемьдесят шестой. Последняя модель, четыреста восемьдесят шесть DX, процессор пятьдесят мегагерц, четыре мегабайта памяти, сто тридцать мегов – жесткий диск, кэш, сопроцессор – полный фарш. И это еще не все.

Лешка подумал, что он даже не знает, что может быть еще у такого компьютера.

– Больше никаких противных встроенных пищалок, – продолжил черт. – Новейшая звуковая плата «Саунд Бластер» с внешними колонками. Воспроизводит все – от любой музыки в реальном звучании до человеческого голоса. А еще…

Он отточенным движением фокусника открыл стеклянную дверцу шкафа и нажал на маленькую кнопочку рядом с той самой прорезью, назначение которой Лешка не понял. Что-то легко зажужжало, и из нее выдвинулась пластиковая полочка с ложементом для чего-то круглого.

– Что это?.. – прошептал Лешка.

– Устройство для чтения лазерных дисков, – с готовностью отрапортовал черт и продемонстрировал блестящий блинчик размером с пятидюймовую дискету. – На одной такой крошке можно записать до шестисот мегабайт информации!

Он сделал паузу, оценивая эффект. И торжествующе указал на компьютер:

– Это не просто самая продвинутая модель. Это мультимедийная станция. За ними будущее. И лучшие в мире игры сейчас разрабатывают только для таких.

Лешка с тоской вспомнил о калькуляторе с зеленым экраном, который ждал его дома.

– Ты же все понимаешь. – Черт пристально смотрел ему в глаза. – Это не просто счастье. Это твое будущее. Профессия. Любимая учеба. Любимая работа. Не на износ, как у остальных. А в удовольствие. И к тому же высокооплачиваемая.

Он замолчал, вернулся за стол и откинулся на спинку кресла. Пауза затягивалась.

– Предположим, – сказал Лешка. – И что вы хотите взамен?

– Как всегда. Что-то самое дорогое.

Лешка мысленно застонал. Что может быть дороже этого чуда техники? Что может стоить больше, чем его собственное будущее?

Деньги? Даже смешно. Столько ему не заработать никогда. Может быть, квартира? Лешка замер, обдумывая это. Квартира, доставшаяся от матери по наследству, наверняка стоила немало. Одно «но» – жилплощадь была не только его. По всем документам сестра имела на нее такие же права. А Олька никогда не согласится продать квартиру ради компьютера…

– Или кто-то самый дорогой, – добавил черт.

– Олька? – сразу вырвалось у Лешки.

Он и не думал, что черт польстится на нее. Но тот не мотнул головой. И Лешку затопило странное ощущение – смесь гадкого стыда и тайного облегчения. Он вдруг представил себе, что шагнет в новую жизнь с этим сверхмощным компьютером, с друзьями и их уважением, с блестящим будущим впереди – и одновременно сможет избавиться от занозы-сестры.

Разве это честная сделка? Разве черт пойдет на нее?

– По рукам, – улыбнулся тот.

Черт не обманул. В тот же день привезли несколько коробок, и в доме запахло пенопластом и пластиком. Лешка до вечера разбирался в проводах, шлейфах и джамперах, подключал, переподключал, жонглировал установочными дискетами и драйверами, а когда все заработало, сел прямо на пол и молча смотрел на экран с ярко-голубыми панелями «Нортон Коммандера».

Прямо перед ним, в его квартире, стоял сверхсовременный компьютер. Более того, он принадлежал ему, Лешке. Навсегда.

«Навсегда», – повторял Лешка. Пытаясь прочувствовать это. Пытаясь ощутить радость. И не ощущая ее.

Конечно, это давали знать о себе бессонная ночь, нервный день и утомительный вечер. Конечно, с утра все оказалось на месте – и радость, и счастье, и упоение от новых возможностей. Но тогда, перед сном, ему казалось, что что-то внутри него сломалось. Навсегда.

Свой компьютер, тем более такой, и вправду дал ему значительное преимущество перед другими школьниками. Остальные ходили на кружки и занятия, чтобы на час-полтора прикоснуться к основам программирования, а Лешка в любой момент мог тренироваться сколько угодно. Он освоил сначала «Бейсик» в нескольких вариантах, потом «Паскаль», сунулся было в «Ассемблер», но быстро передумал. И в итоге остался на «Си Плюс Плюс».

К окончанию школы Лешку уже знали все преподаватели программирования на факультете кибернетики и приглашали его поступать в Политех без экзаменов.

И, конечно, он наигрался вдоволь.

А Олька… Она смотрела на брата, невесть откуда получившего такой компьютер. На подруг, находивших парней из тех, кто сумел поймать волну и мгновенно разбогатеть. Тоже стала искать. И нашла.

Нашла, увы, совсем не то. Связалась с какой-то компанией то ли коммерсантов, то ли бандитов – по новым временам различить их было сложно. Обновила гардероб. Ходила на вечеринки, после которых возвращалась странная и непохожая на себя. И однажды не вернулась.

Говорили, что ее насиловали трое суток.

Говорили, что на теле нашли восемьдесят четыре раны от раскаленных шампуров.

Говорили, что патологоанатом, проводивший освидетельствование, после этого ушел в запой на две недели.

На опознание трупа пошел дед. Лешку решили не травмировать походом в морг. Тем более что он в тот день был очень занят – спасал галактику от владычества злых силикоидов.

* * *

– Вот скажи мне…

Алексей напрягся. Начало не сулило ничего хорошего. И дело даже не в словах, а в тоне. В той особой манере произносить эти слова, которую практиковала Вероника каждый раз, когда ей становилось слишком скучно. Каждый раз, когда она хотела устроить небольшой, но смачный скандальчик.

– Скажи мне, Леш… Почему мы никуда не ходим?

Отшутиться? Нет, это лишь подольет масла в огонь и даст повод для новых обвинений. Сделать вид, что не расслышал? Не поможет, лишь оттянет неизбежное…

– Ну почему не ходим, Вероника? Ходим…

– Когда? Скажи мне, когда последний раз мы куда-то вместе ходили? А?

Алексей вздохнул. Ей, впрочем, ответ и не требовался.

– Вот видишь! Ты даже вспомнить не можешь!

Молчать. Смотреть виновато и ждать, когда пронесет…

– Нечего сказать, да? Игнор? Тебе настолько пофиг, да?

– Да не пофиг мне, чего ты…

– Уткнешься в свой монитор вечно. И ничего не видишь. Зачем я тогда здесь? Что я тут делаю?

– Вероника, ну…

– Я даже помню, когда это случилось. Когда ты в первый раз провел вечер не со мной, а с ним!

Она ткнула пальчиком с острым красным ноготком в угол стола, где притулился старенький четыреста восемьдесят шестой.

– Я вообще-то работаю, Вероник…

– Ой, да ты что! Мы, оказывается, работаем! И как, получается?

Алексей пожал плечами. Хотелось огрызнуться. Жутко хотелось.

– Много наработал-то? Жене надеть нечего, работничек! Да и то правда, зачем мне? Все равно сидим дома, не выходим…

Она продолжала ругаться. Только не отвечать. Сидеть, слушать и молчать. А лучше не слушать вообще, так надежнее. Выговорится, устанет, несколько дней будет спокойно…

И да, он все понимал. Что и она права. Что, по-хорошему, ему надо просто встать, просто обнять ее, просто поцеловать в макушку – и она утихнет. И снова посмотрит на него снизу вверх своими акварельными глазками, в которые он когда-то влюбился. Но…

Но заставить себя это сделать было почти невозможно. Прикоснуться к этой злой мегере, которая давно сожрала его Веронику, не легче, чем обнять кастрюлю с кипятком. Инстинкты запрещают, что ли.

Ту Веронику обнимал совсем другой Леша. Тот, которым ему никогда не стать опять. Который знал, что жизнь только начинается, что нет ничего невозможного и что впереди у него – самое светлое будущее.

А будущее незаметно стало настоящим. А потом и прошлым. Как тот компьютер, что стоит в углу, – через год он из крутого превратился в обычный, а еще через три – в безнадежно устаревший. И талантливый школьник Лешка вырос в посредственного программиста Алексея. На хлеб заработать может, но ни одной звезды с неба так и не сорвал.

Он шел по городу, не особо понимая куда. Зима уже растаяла, а весна так и не пришла. Безвременье. Безнадега. Вместо улиц – тупики. Вместо чистой воды – болото и тина. Вместо прямой дороги – глухие окольные тропы.

Где-то он промахнулся. Где-то свернул не туда. И сейчас – увяз во всем этом, в собственной посредственности, в безрадостной семейной жизни, в постыдной бескрылости. И винить некого. Он сам, только сам, виноват во всем. Самому и выбираться. Никакой «вдруг волшебник в голубом вертолете» не прилетит. Разве что черт опять выскочит, как из табакерки…

Черт… Он снова вспомнил о нем, хотя старался забыть. Старался похоронить в памяти собственную тупость. Каким же он был идиотом – отдать сестру за комп, устаревший буквально на глазах. За игры. За чепуху.

Если бы все можно было вернуть, переиграть. Если было бы можно… Он ведь искал его. В каждом мужике в малиновом пиджаке ему чудился черт. Каждая массивная цепь напоминала про него. И много, много раз он проходил по той улице, рядом с Нархозом. Заходил в ту фирму с компьютерными витринами. Все было на месте – и витрины, и компьютеры, и даже высокомерный консультант. Но никакого другого помещения там не существовало. Никаких дверей, никаких кабинетов, никаких подсобок.

А потом фирма съехала, и сейчас там разместился дорогущий салон нижнего белья.

Стало холодно. К остановке как раз подходил троллейбус, и Алексей поспешил перейти улицу, благо на светофоре как раз загорелся зеленый человечек.

Троллейбус грузно подплыл к остановке. Алексей ринулся было к нему, однако краем глаза увидел ярко-оранжевое пятно, совершенно неуместное в серой гамме ранней весны.

На светофоре стояла машина. Нет, не просто машина. Крутейшая тачка. Нереальная. Неземная. Спортивный оранжевый кузов, обтекаемые формы, квадратные ноздри воздухозаборников – она была похожа на хищника, молниеносного и безжалостного зверя, припавшего к земле и готового к прыжку.

Крыши у машины не было, за рулем сидел лощеный мужик, а рядом с ним и на задних сиденьях – три красотки, от которых перехватывало дыхание. Пожалуй, за каждую из них можно было убить.

Троллейбус приглашающе раздвинул двери. Алексей дернулся в его сторону – и вдруг понял, что знает лощеного типа за рулем машины мечты. Эти глаза с оранжевыми искрами он не забудет никогда. И сейчас в них застыл вопрос.

Алексей замер. С одной стороны – троллейбус, заляпанный грязью. Троллейбус, на который он еще успеет. И который отвезет его обратно, в унылый дом, к унылой Веронике, в унылую и привычную действительность. А с другой – вот эта ослепительная жизнь.

И он кивнул черту.

Троллейбус тронулся. Загорелся зеленый, и чудо-тачка лихо подрулила к остановке. Синхронно открылись двери – не вбок, как у нормальных машин, а вверх, гордо и вызывающе, как рога на голове у дьявола.

– Прогуляйтесь чуток! – бросил черт девушкам, хлопнув одну из них по заднице, пока она выбиралась наружу.

Алексей уселся на пассажирское сиденье, больше похожее на кресло пилота-истребителя. Черт повернулся к нему. Рубашка с принтом навыпуск. Из-под нее торчит белоснежная футболка. Массивная шайба часов. Легкая небритость. Улыбочка на губах.

– Понравилась тачка, а? «Ламборгини Дьябло Джи-Ти-Ар-Плюс Кабриолет». Индивидуальный заказ, кстати, единственный экземпляр. Восемьсот лошадок, пятьсот кэмэ-че, до сотки за две секунды.

Алексей еще раз оглядел машину, теперь уже изнутри. «Дьябло», значит? Сколько лет… нет, сколько жизней ему на такую зарабатывать? Да уж, про это лучше и не мечтать. А тут – вот она, совсем рядом.

Но он больше не ребенок. И не тупой подросток.

– Тачка хороша, – спокойно сказал Алексей. – Но я хочу большего.

Черт поднял бровь:

– Чего же?

– Всего этого. – Лешка обвел рукой и машину, и водителя, и девчонок, хихикающих на тротуаре. – Настоящей, полной жизни. Счастья. Эмоций. Любви.

Потом провел ладонью по канту лобового стекла, серебристой вязи букв на торпеде, тронул металлический шар ручки переключения передач.

– Ну и тачку, конечно.

– А что получу я? – поинтересовался черт.

– Хочешь, верну компьютер?

Черт расхохотался.

– Квартиру? – предложил Алексей.

Черт лишь покачал головой.

Алексей пожал плечами:

– Ну хочешь… не знаю… Веронику?

Черт издал последний смешок и замолчал. Внимательно вгляделся в лицо Алексея. И кивнул:

– По рукам.

Вылез. Кинул Алексею ключи.

– Добрось меня до центра? Девчонки, мигом на заднее!

Комната колыхалась перед глазами, будто в знойном мареве. Вибрации басов откуда-то из гостиной. Приглушенный свет бра, режущий зрачки. Мягкий диван, с которого не встать. И столик, заляпанный белым порошком.

Алексей сделал еще одну попытку подняться. (Вторую? Третью? Пятую?) Но вместо ног сигнал от мозга ушел почему-то в руку. Она согнулась, приблизив к его лицу что-то темное и тяжелое. Бутылка? Коньяк? Он пьет коньяк?

С другой стороны что-то пошевелилось. Алексей повернул голову и попытался сфокусироваться. Как ни странно, это удалось. На его плече лежала блондинка. Даже красивая, если отмыть от потекшей туши.

– Я тебя луб… не… Я тебя льюб… Я тебя… лублю! – Она пьяно улыбнулась.

– Сгинь, с-с-сучка! – раздалось справа.

Алексей перевел взгляд туда. В поле зрения оказалось серебристое пятно.

– Он мой! – провозгласило пятно.

И вдруг трансформировалось в платье, из которого выросли руки и ноги. Последней появилась голова и продолжила, шевеля пухлыми губами:

– Ты ж-ж-ж мой, Лешенька? Тыж-ж мой, да?

Алексей снова попытался встать. И опять неудачно.

Чья-то квартира. Что-то отмечают. Или даже ничего, как чаще и бывает. С тех пор, как у него появился стремительный «Дьябло», а вслед за ним – женщины и деньги, он перестал запоминать и квартиры, и лица их хозяев. Как, впрочем, и гостей. Достаточно того, что его присутствия хотели везде, а его оранжевый хищник стал символом. Знаком того, что вечеринка – топ.

Алексею казалось, что он расправил крылья и вздохнул полной грудью. Эмоции, счастье, любовь – он открылся всему этому, очнувшись от тягучего серого сна. «Live fast, die young», – повторял он где-то услышанную фразу. И улыбался. Наконец-то улыбался.

Вероника не приняла его обновление. Она по привычке пыталась скандалить, но Алексею становилось скучно даже дослушивать ее фразы до конца. Он одевался, выходил из дома и садился в свой «ламборгини». Две секунды до сотки – черт не обманул. За полминуты он пролетал трехкилометровую плотину, резко тормозил и улыбался ошарашенному гаишнику.

Скандалы сошли на нет. В те редкие часы, когда Алексей бывал дома, Вероника молчала. Просто молчала. А однажды собралась и уехала. Сняла квартиру или вернулась к маме – он не знал. Справок наводить не стал. Лишь тихо порадовался, что одной проблемой стало меньше. А на развод подать можно и без согласия жены.

Серебристое платье исчезло. Блондинка на левом плече тоже умолкла – уснула, что ли? Алексей стряхнул ее с себя и опять попробовал встать. И это даже получилось, хотя комната опасно зашаталась.

В кармане заверещал телефон.

Стерильно-официальный голос в трубке:

– Извините, это Алексей Владыкин? Вероника Николаевна Владыкина – ваша супруга?

Захотелось сесть обратно. Но вместо этого он смог лишь выдавить:

– Да…

– Приезжайте по адресу: Сурикова, шестнадцать. Второй этаж, охране назовите свое имя. И паспорт захватите, пожалуйста.

Алексей мотнул головой, унимая качку комнаты.

– Зачем? Зачем приезжать?

– Ваша супруга умерла. При родах. Примите соболезнования.

В трубке повисла тишина. Алексей тоже молчал. Качка остановилась. Пьяная пелена улетучивалась. Он пытался осознать происходящее. Пытался поймать какую-то прозвучавшую неправильность. И вдруг понял.

– При родах? А как же… А ребенок?

– Ребенка спасли.

Две секунды до сотки. Хотя, казалось бы, куда теперь спешить. Руки дрожали, и картинка в лобовом стекле дергалась, как в плохо настроенном телевизоре.

Роддом на Сурикова. Розовое трехэтажное здание с облупившейся краской. Усталый охранник.

Тело Вероники еще не вывезли из операционной. Она так и лежала там, на каталке, накрытая простыней, сквозь которую проступали кровавые пятна. Алексей взялся за краешек, чтобы приоткрыть лицо. Вспомнить, почему он так долго был с ней.

Все те же ресницы – смешные и пушистые. Тоненькая синяя жилка на виске. Родинка на переносице. Сережки, которые он подарил ей на первую годовщину. Ее улыбка. Их первый неловкий поцелуй. Все ведь было. Было по-настоящему. И была она, любовь. Любовь, которая пошла к черту.

К черту. Все к черту.

Подошла пожилая медсестра. Вздохнула. Тихо прошептала:

– Бедная девочка… Как она мучилась… Ужас… Просто ужас…

Алексей вернул на место простыню и обернулся:

– Где ребенок?

Ему показали. Он смотрел на растопыренные пальцы, редкие волосики в засохшей крови, вглядывался в сморщенное личико, перекошенное недовольной гримаской. И спрашивал себя, чувствует ли он что-то к этому существу.

– Заберете? Или откажетесь? – спросила медсестра с тайным страхом.

– Конечно заберу, – ответил Алексей. – Когда можно будет? И напишите список, что ему нужно сейчас. Съезжу куплю.

Он глянул на часы. Полчаса до закрытия. Кто ж знал, что в городе всего один приличный магазин для малышей. «Дьябло» рычал, ускоряясь и тормозя, мелькали перекрестки, улицы, повороты. А руки по-прежнему дрожали. Красный свет. Сплошная. К черту…

На съезде с моста он метнулся влево, на встречку, увидел кирпич, крутанул руль вправо – и «Дьябло» обрел крылья. Бордюр сработал как трамплин, машину подкинуло – и на полной скорости Алексей врезался в бетонную стелу с надписью «Свердловский район».

Потом говорили, что его спасло только то, что он был не пристегнут, – от удара его просто выкинуло наружу. Лицо посекло стеклом, две трещины в ребрах и пара сильных ушибов – легко отделался. «Ламборгини» же размазало всмятку. Восстановлению это оранжевое чудо техники не подлежало. А страховка – ну разве думал он когда-то о страховке?

Тогда его накрыло. Он лежал там, на грязной клумбе рядом с останками мечты, и ревел, как дитя. Не мог успокоиться даже после, когда его поднимали люди в синих отблесках мигалок, когда ощупывали врачи, а помятый лейтенант дал ему хлесткую пощечину, призывая прекратить истерику.

В памяти мало что осталось – какие-то обрывки, детали. И лишь одна мысль врезалась в сознание. Четкая, как молния.

Он больше никогда не будет связываться с чертом.

* * *

– Ты домашку сделал?

– Ага.

– Точно?

– Ага.

– А если проверю?

Молчание.

– Саш, а если я проверю?

– Ну проверь.

Алексей ткнул в закладку с электронным дневником. Так… Тройка по геометрии, двойка по физике. Завтрашние уроки…

– Алгебру сделал?

– Ага. Показать?

– Ладно, верю. А историю?

Молчание.

– Саш, там надо контурные карты сдать. Сделал?

Молчание.

Алексей зашел в комнату сына. Тот валялся на кровати с джойстиком в руках.

– Блин, чего у тебя так пахнет? Ты бы не копил мусор, сколько раз говорил!

– Ага.

– Так что там с контурными картами?

Сашка поставил игру на паузу. Посмотрел на отца:

– Я их не буду делать.

– Почему?

– Не хочу.

– Надо.

– Зачем?

– Я тебе уже много раз говорил зачем.

Сашка сжал губы. Отвернулся к игре:

– Ну а я много раз говорил, что не буду.

– Саш…

– Отстань, а? Чего ты ко мне цепляешься?

– Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы, когда ты закончишь школу, перед тобой было максимум возможностей.

– Нет. Ты хочешь, чтобы я был как ты. – Его глаза сжались в щелочки. Он повернулся к отцу и добавил тихо, но внятно: – Таким же неудачником.

Алексей достал бутылку коньяка и нацедил себе в чашку на три пальца. Губы дрожали. Он едва сдержался. Он, обещавший себе, что никогда не поднимет руку на сына. И слишком часто в последнее время это обещание дает трещину.

Может быть, Сашка прав? И он действительно неудачник? Ведь чего он добился в жизни? Способен прокормить себя и сына. И хотя айтишники нынче в цене, денег едва хватает. Но зато… Зато не бегает к черту на поклон.

Он пробовал ходить в церковь. Пробовал молиться. Смотрел на иконы – и видел лишь доски, расписанные ремесленниками. Картинки, за которыми не было ни Бога, ни духа. Видел злобных старух, шипящих, едва сделаешь что-то неправильно. Попрошаек, профессионально зарабатывающих на милостыне. Пришел на исповедь, думал покаяться, попросить прощения за все грехи. Но, стоя перед батюшкой, не смог выговорить ничего, лишь слезы катились по щекам. Впрочем, поп их не видел.

С психологом получилось удачнее. На сессиях он как будто засовывал два пальца в душу – и его рвало. Слова выходили из него, как блевотина. Он смог рассказать про маму, про Ольку, про Веронику. Но не про черта. Психолог так и не понял, почему он винит себя. И разговоры перетекали на более существенное и злободневное – как ему справиться с переходным возрастом сына.

Он выходил, вдохновленный новыми методиками, и пробовал всё. Всё, что советовал специалист. Но раз за разом срывался.

– Саш, ложись спать.

– Ага.

– Не «ага», а прямо сейчас.

– Ну сейчас… Доиграю катку и лягу. Пять минут.

– Ты мне про пять минут час назад говорил.

– Я не хочу спать.

– Хочешь. Тебя по утрам не добудиться.

– Ну я же встаю.

– Встаешь, а потом тебя в школе тошнит от недосыпа, и ты отпрашиваешься с уроков.

– Отстань.

– Какой, блин, «отстань»?! Спать ложись! Немедленно!

Сашка повернулся и зло, хлестко отчеканил:

– Ну чего ты пристал? Это моя жизнь! Отвали! Иди к черту!

Алексей дернулся. К черту? Глаза застила пелена, он размахнулся и ударил сына по губам.

Джойстик отлетел в сторону. Сашка вскочил, прижав ладонь ко рту. Сквозь пальцы засочилась кровь.

Он хотел что-то сказать, но вместо этого оттолкнул отца и бросился в прихожую. И, пока Алексей приходил в себя от только что совершенного, Сашка сунул ноги в ботинки, накинул куртку и выбежал из квартиры, хлопнув дверью.

Через три дня Сашку привел участковый. Сын смотрел исподлобья.

Алексей немного выждал, собрался с духом и зашел к нему в комнату.

– Прости, что не сдержался, – произнес он, глядя на подсохшую корочку на губе сына. – Моя вина.

Тот только хмыкнул в ответ. Но взгляд слегка потеплел.

– Где был?

Сашка помолчал, но все-таки снизошел до ответа:

– Мир не без добрых людей. Приютили.

Алексей кивнул и принялся опять, с самого начала, рассказывать, почему он требует от него то, что требует. Как всегда это делал с самого раннего детства, пока Сашка не усваивал, почему надо мыть руки, чистить зубы, пить горькие лекарства или питаться не только конфетами и мороженым.

Сын сидел со скучающим видом, а потом вдруг сказал:

– Фигня это все. Про учебу, упорство, работу и так далее. Ну, буду я пахать, как ты хочешь, добьюсь плюс-минус того же, что ты. И что? Разве это жизнь?

Алексей поперхнулся. Покачал головой:

– А иначе никак. Иначе нельзя.

– Можно, – отмахнулся Сашка. – Просто найти нужного человека в нужное время. Парень, у которого я ночевал, – он мне рассказал про такого. Про того, кто может исполнить любые желания…

Алексей не стал делать этого дома. Он дождался, когда Сашка уснет. Вышел на пустырь за домом. И долго, во весь голос орал в темноту. Нужно было прокричаться.

Понятно, к кому хочет пойти Сашка. И не важно, что попросит сын. Важно то, чем сможет заплатить. Точнее, кем. Мать умерла, никого из родных не осталось, кроме отца. Близких друзей нет, девушки тоже нет, это точно. Так и кого же он отдаст, когда назовут цену?

Алексей думал всю ночь. А утром, не дожидаясь, пока проснется сын, пошел по улицам, выбирая направление наугад.

Он шел и проговаривал про себя желание. Последнее. Настоящее. Взрослое. Без идиотизма. Чтобы на всю оставшуюся жизнь. Он тщательно подбирал слова. Оттачивал формулировки. И знал, что, как только будет готов, стоит повернуть и зайти в любую дверь.

Дверь оказалась тяжелой и богатой. Он толкнул ее, лишь мельком взглянув на вывеску – герб, золоченые буквы. Общественная приемная какого-то депутата. Не обращая внимания на секретаршу, сразу двинулся во вторую комнату. И совсем не удивился, встретившись с взглядом знакомых глаз – светло-коричневых, с оранжевыми искрами.

Строгий костюм, скучный галстук, портрет президента, трехцветный флажок. Черт не сделал попытки встать навстречу или поздороваться. Он просто сидел и молчал. Лишь переступил копытами под столом.

Алексей сел напротив и изложил все пункты своего желания. Он не зря повторял все это в голове много раз – получилось четко, по-деловому и в однозначных формулировках.

Черт выслушал, но ничего не ответил. Продолжал смотреть внимательно и как будто немного насмешливо.

– Я знаю цену, – сказал Алексей. – И знаю, кто будет платой.

Черт молча протянул руку.

* * *

Алексей Петрович любил смотреть на закат. Альпы красивы всегда, но именно в это время, когда солнце скрывалось за пиками Бернины, от гор поднимался туман и каждая вершина приобретала алый нимб.

Он сидел на веранде и любовался этим зрелищем, зная, что в гостиной шеф-повар сервирует легкий и полезный ужин. Потом он медленно ел, тщательно пережевывая, перед уютно потрескивающим камином, переодевал тапки и шел наверх, в кабинет. Там садился за стол и теребил перстень, размышляя. Поздним вечером ему всегда хорошо писалось.

Впрочем, и в этот раз роман не сдвинулся с мертвой точки. Алексей Петрович так и не смог сформулировать, что же он хотел сказать в своей книге. Главном труде своей жизни. Книге, которая должна пережить его, не оставившего потомков. Книге, которая станет его наследием, его прощальным подарком человечеству.

Только она даст хоть какой-то смысл тем жертвам, что он принес. Оправдать смерти самых близких людей. Ведь не может же быть, что все они умерли только для того, чтобы сейчас пожилой Алексей Петрович кушал здоровую пищу, дышал свежим воздухом и любовался горными пейзажами? Нет, наверняка у него есть предназначение, миссия создать что-то, что перевернет сознание масс, принесет счастье миллионам.

Но книга не писалась. А призраки приходили.

Приходила мама. Рассказывала, каково это: жить с разумом, в котором закрыты почти все двери. Каково бродить по длинным извилистым лабиринтам в поисках забытого слова, утраченного движения, оборванной логической связки. Рассказывала про черта, который неизменно появлялся в конце любого маршрута и показывал, бесконечно показывал один и тот же фильм – как сын меняет мать на Луноход. И давал выбор – идти к новому просмотру этого кино или вниз с восьмого этажа. И каждый раз, приходя к Алексею Петровичу, мама просила прощения у своего Лешки.

Заглядывала и Олька. Она не говорила ничего. Просто показывала. Как от удара в живот блюешь желудочным соком и спермой насильников. Как хрустит маникюр вместе с пальцами от щипцов для колки орехов. Как шипит и пузырится кожа от прикосновения раскаленных шампуров. И куда их можно загнать так, чтобы человек умер не сразу.

Вероника приходила реже. Она садилась на краешек стола и распахивала халатик. Ее налитые груди не вызывали у Алексея Петровича никакого желания, потому что ниже было кровавое месиво. Вероника рассказывала медленно и подробно. Как разрезают промежность – по живому, когда нет времени на анестезию. Как выдавливают ребенка из живота, разрывая родовые каналы. Что ощущаешь, когда легкие наполняются кровью и околоплодной жидкостью. И как перестает биться сердце, хотя мозг еще все понимает.

Сашка приползал на руках, волоча за собой перебитые ноги. Он не вспоминал про тот день, когда отец попал в приемную депутата, а он сам попал под грузовик и больше не смог открыть ни одну дверь, даже в больнице. Он не рассказывал, как один за другим отказывали все внутренние органы, не справляясь с травмами. Он лишь жалел, что так много времени потратил на домашку и сидение на уроках в школе, хотя мог посмотреть все пятьсот серий аниме «Наруто» и полностью пройти «Ассасинс крид».

– Но ведь все не зря, папа? – спрашивал он. – Я же не зря умер, да? Могильные черви съели мои глаза, зато теперь у тебя отличный вид на Альпы.

Коньяк не спасал, каким бы дорогим он ни был. И если глохли воспоминания, если уходили призраки, если Алексей Петрович проваливался наконец в алкогольное забытье, то начинались сны. Сны про ад. Настоящий, не фигуральный. И с каждой новой ночью он чувствовал, что адский жар все ближе.

В этот вечер не пришел никто. И бутылка курвуазье так и осталась не вскрытой – Алексею Петровичу хотелось сохранить ясность мысли. Он поднялся, прошел по коридору в восточное крыло дома. Там, на втором этаже, была дверь, которую он не открывал ни разу.

Ручка поддалась легко. Петли не скрипнули. За дверью оказалась комната, как две капли воды похожая на рабочий кабинет Алексея Петровича, – тот же массивный палисандровый стол, те же шкафы и торшеры, даже статуэтки, выполненные на заказ, имели здесь братьев-близнецов.

В итальянском дизайнерском кресле сидел, развалившись, старый знакомый. Шевелюра его поседела, кожа приобрела благородный горный загар, а ухоженные руки украшали массивные часы и золотые перстни. Лишь под столом, казалось, все осталось как раньше – мохнатые ноги, копыта и хвост.

Черт не стал размениваться на приветствия. Он грустно улыбнулся и спросил:

– Так чего же ты хочешь?

Алексей Петрович сглотнул слюну, неожиданно наполнившую рот. Он готовился к этому разговору двадцать лет.

– Покоя.

– Думаешь, ты не заслужил счастья, но заслужил хотя бы покой?

Алексей Петрович недоуменно уставился на черта.

Тот лишь махнул рукой, мол, забудь. Потеребил перстень, размышляя, и резюмировал:

– Итак, воспоминания о прошлом перестанут тревожить тебя. Нет, конечно, никакой амнезии. Ты все будешь помнить, но грусть и тоска уйдут. Никаких призраков. Никаких тревожных снов. Вообще никаких неприятных эмоций. Будет спокойно. Ты избавишься от нее.

– От кого?

– От совести, конечно. Именно она тебя мучит. Разве нет?

Алексей Петрович подумал и кивнул.

– Что еще? – спросил черт.

– Этого достаточно.

– Ну что ж, как скажешь. А что получу я?

Конечно, Алексей Петрович думал об этом. У него не осталось ни одного близкого человека. Никого, кто был бы ему дорог. А все, что у него есть, – счета, драгоценности, акции, виллы, яхты, – все это черт не возьмет. Оставался лишь один вариант.

– Ты получишь меня, – хрипло произнес Алексей Петрович.

И тут черт рассмеялся:

– Ну нет! Ты у меня и так уже есть. Я получил тебя еще в обмен на Луноход. Предложи что-то еще.

Алексей Петрович растерялся. План разговора, отрепетированный годами, рушился на глазах. Он еще раз мысленно перебрал свои активы и всех знакомых. Ну не повара же ему предлагать, в самом деле? Наконец сдался:

– А чего хочешь ты?

– Время, – сразу же ответил черт. – Все твое время. То, что осталось тебе до конца жизни.

– Не так уж и много… – пробормотал Алексей Петрович.

– Тем проще тебе заключить сделку.

– Все мое время до конца жизни… Ну, предположим. А после? Покой?

– После смерти – покой, – согласился черт. – Никаких адских мук, котлов и всего такого. Полный, настоящий покой. Ну как? По рукам?

Тикали часы. Синхронно, на обеих руках. Алексей Петрович думал.

Потом он вздохнул и протянул ладонь. Черт ответил на рукопожатие.

Посетитель поднялся со стула, не в силах более скрывать торжествующую улыбку. У Алексея Петровича похолодело в спине, и морозные иголки прошли по всему позвоночнику до самого кончика хвоста.

Хвоста? Он вдруг понял, что сидит в том самом кресле, в котором только что был черт. А с приставного стула напротив встала его точная копия. Черт, обретший человеческий облик – полностью, и сверху, и снизу.

Алексей Петрович переступил копытами. Откуда-то из-под стола поддувало.

Черт же не переставал улыбаться. Он вновь протянул руку и с чувством потряс похолодевшую ладошку визави:

– Спасибо. Правда, спасибо. Я рад, что не ошибся в тебе. Отсутствие совести – это как раз то, что нужно. То, без чего невозможно стать настоящим чертом.

Алексей Петрович прислушался к себе. Действительно, он помнил всех – мать, сестру, жену, сына, – но никакого надрыва от этих образов уже не ощущал.

– Подожди… – проговорил он. – Это что же получается?

– Да, так и получается, – кивнула его копия, продолжая улыбаться. – Теперь ты черт. Поработай-ка как я.

– Так ты меня обманул? Ты же обещал покой!

– Обижаешь. Никакого обмана. Ты продал все свое оставшееся время, чтобы избавиться от совести. И после смерти действительно получишь не ад, а покой.

– После смерти?

– Ну да, мы же так договорились. Есть один нюанс, конечно. Но ты взрослый и умный, ты должен был о нем знать. Мы, черти, существа бессмертные.

Он развел руками, подмигнул и вышел.

Всеволод Болдырев

Пустая невеста

Все угощение припрятали на праздник.

Талька вяло разгоняла по травяному навару мутную жировую пленку, оставшуюся на стенках котелка с мясных времен. Девкин пост, выдуманный за каким-то бесом местными, подходил к концу.

– Пища – не повинность! – наставляла ее бочкоподобная матрона Уля. Умостив рыхлый зад на полатях, крутила в пальцах атласную ленту. В блеклых глазах застрял вопрос: пришить на ворот свадебного наряда племянницы это добро или вернуть в пыльную утробу древней скрыни?

– Есть я люблю, – вяло ответила Талька, решив для себя, что хоть с лентой, хоть без – платье лучше не станет. – Но от травы ни брюху, ни глазу радости нет. От травы только коровы тучнеют. Да вы, тетя Уля.

Где-то в глубине избы забормотал ржавым голосом Улин муж – Никит Мартович. Грубо не одобрял тон, которым городская пигалица разговаривает с матроной. Привык, что местные перед толстухой шапки снимают и шеи гнут.

Никит Мартович выбрался из полумрака сеней, гневно посмотрел на приживалу.

– Потому у тебя и мужа нет! – Добавляя весу словам, покачал кривым пальцем, на котором почти не осталось ногтя. – Не язык, а сверло. Добро бы красавицей была – от красавицы и резкое слово услышать приятно, а то будто лишних костей напихали под шкуру, торчат, как жерди у пугала!

Уля перетекла с полатей к мужу и ласково ущипнула его за впалый подбородок, заросший редким пепельным волосом:

– Золото, а не мужик! В обиду не даст. Такого мужа всем надо, да не всем достанется.

Талька отодвинула миску, едва початую и оттого тяжелую. Покосилась на пару, давшую ей приют. Что он, что она – точно назло кому-то свели таких разных и бросили в любви да счастье.

– Давайте его на рынок отведем? Там умельцы с него золотой стружки снимут, а на вырученное кренделей наберем, кофею, платьев.

– Мы и без кофею проживем. – Матрона задвинула тщедушного мужичка за спину, будто по нему и вправду намерились пройтись зубилом. – Раз еда тебе здесь не мила – гуляй. Но до темноты – чтоб дома…

Кусок фразы остался в избе, Талька за ним возвращаться не собиралась. Выскочила из сеней в широкий вытоптанный двор, обхваченный плетнем.

Деревня плескалась в весенней сырости, дожидаясь солнца и первого тепла.

Избы сгрудились вокруг высоченного дуба, как грибы с соломенными шляпками. Одни утопали в зарослях хмеля, другие осваивала настырная повитель.

Село пустило корни в речной петле, разделяющей заливные луга, пучок черного леса и полосу земли, покрытую коркой растрескавшейся глины. Там почва шла горбами и складками, проваливалась сырыми ущельями, показывая облепленные серым мхом осколки старых стен и остов башни. Словно взял кто-то и смял исполинской пятерней рельеф вместе с древним сооружением, раскидав битый камень.

Вчерашний дождь обильно лег в почву, и привычный сухой струп на лике изуродованной долины расплылся жижей. Над ней роились насекомые, под кочками квакали отвратительные жабы. Сельские девки говорили, что жаб и трогать не нужно – только поглядишь, уже бородавки лезут.

Из всего местного колорита Тальке нравилась лишь река. Было в ее мерном шипении что-то убаюкивающее. У города, где выросла Талька, тоже бежала речушка, только укрощенная набережными, мостками и мелким портом. Загаженная мусором. Она не пела, сплетая звонкие нити потоков, а рычала в предсмертной судороге, захлебываясь гноем.

К реке Талька и пошла, стараясь держаться подальше от Хозяйского дуба. Что за Хозяин и почему его дереву столько внимания уделяли в селе – узнать было несложно. Кого ни ткни словом, всяк расскажет, как в древние времена, еще до больших царей, когда степь плевалась злыми народами, жил здесь то ли колдун, то ли волхв, державший землю от реки и до самого леса. Сеял и собирал хлеб, крутил его на мельничьих жерновах, набивая амбары мукой, щедро кормил дружину мясом и поил брагой. Принимал радушно тех, кто бежал от пожарищ и убийств, и всякий пришлый был ему мил и близок, как родная кровь. Слово его было крепким, и никто не оспаривал законов, что учинял Хозяин.

Помер, и над его могилой вымахал дуб – другого потомства не оставил. Зато дерево самое большое в округе получилось, даже в лесу такого не сыскать. Но то и немудрено – в здешнем лесу деревья сгибались к земле, а Хозяйское тянулось к небу век за веком. Разводило в стороны ветви, роняя желуди и резные медные листья осенью, летом накрывало село спасительной тенью. Местные повадились ставить под сенью столы на праздники, оплакивать усопших и решать сельские дела.

Дерево обрядили в белые ленты, украсили цветами и резными безделушками. Красивым оно не стало – будто на покойника безумная вдова нацепила побрякушки. Впрочем, празднество для Тальки мало отличалось от похорон.

Свадьбы.

Слово, застряв на языке, больно обожгло небо и десны. Талька поскорее сплюнула его в чертополох, но все еще ощущала кислый привкус. На все село два невзрачных паренька, что едва перед своих штанов от зада отличают, да и то по цвету, а местным дурням только свадьбы поскорее подавай. Хоть один бы до книг был так охоч, как до девичьих ляжек.

Она злобно пнула кочку, отправив комок влажной земли в реку. После дождей та несла бурую муть и вязь смытых трав, но все равно успокаивала журчанием. Нет, в таком краю только реке и хорошо.

Чего здесь Тальке-то делать?

Но судьба привела ее к реке два года назад, когда большая кровь пролилась в родном городе. Каменном, железном, втиснутом человеческими руками в плоть земли как что-то чуждое и противостоящее. Ни ветры, ни снега его не брали. Раз уж человек его построил, то и человеку надлежало стереть город все тем же железом.

Отец увез дочерей подальше от беды. Двух оставил сестре, ковырять вязкую почву в долах, а младшую доставил сюда, после чего лег и устроился помирать, о чем не преминул уведомить Тальку.

– Я в землю, – тихо говорил он, сверля взглядом закопченные балки курной избы. В ней, скособоченной и щелястой, пришлые ютились какое-то время, разгоняя пауков и крыс по углам. – Отходился.

– А ты точно помирать собрался? – Талька держала на голове отца мокрый лопух и чувствовала, как жар изможденного человеческого тела прогоняет влагу из мясистого зеленого листа. Хотелось плакать, но лить слезы перед отцом было стыдно. – Может, передумаешь?

– Хотел бы передумать, да куда там… – Он выкашлялся, после чего долго и тяжело сипел. – Тут ваша кровь течет. Мать твоя все рвалась сестру проведать, но не случилось. Будь здесь, пока не уляжется кровавая тяжба. Сюда никто носа не сунет. Просто будь, а там поглядишь.

Уля, приходящаяся Тальке двоюродной теткой, приняла сиротинушку и до времени положила «быть» на печи. Гоняла по мелким домашним делам, слушала пересказы книг, какими была богата городская жизнь племянницы, и тратила на далеком базаре деньги, переданные на сохранение почившим отцом Тальки.

Потом поругивалась: мол, сестра удружила! И сама померла, и мужа подобрала хилого, а ей теперь с Никитом Мартовичем корми да одевай голопятую. Голопятая скромно напомнила с печи, что денег отец привез немало, в ответ получила оскорбленный взгляд. Да еще муж Улин что-то ржаво подгавкивал про юбки, которых на молодую бабу не напасешься.

Так Талька осела на земле, далекая от того, что ее окружало, и такая же чужая, как человеческий город посреди буйства природы.

Ей хотелось остаться в зарослях шелюги либо самой превратиться в траву, пока местные носятся со своими суетливыми приготовлениями, ссорятся, втихую пьют, расписывают, в какую избу на первую ночь следует поместить молодых и сколько лет кряду смогут рожать сосватанные девки.

Для Тальки избу уже приглядели.

От этой мысли между лопаток стало холодно, будто кто-то за шиворот горсть снега сунул.

Все у нее не кверху гузном случилось в жизни!

Город, который любила, и тот спалили. Семью развеяло по бесконечным землям обмякшей от крови родины, а просто быть, как завещал отец, получалось все хуже и хуже, но… Глядя, как очищается от грязи свободная река, Талька вдруг решила, что венец – не колодка каторжника. Долго на одном месте не удержит. Тем более что жениха ей подыскали самого удобного из всех, что были. Значит, впереди есть еще что-то, помимо дождевой мути вчерашнего дня.

Девки были яркие, светлые. Веселые, как птахи в пустой избе. Скакали с лавки на лавку, словно с жерди на жердь, щебетали, теребили косы, загнанные под шитые синей и зеленой ниткой платки, и хватали за руки своих суженых. Те, как два телка, смотрели на мир пустыми глазами. Им что муку́ носить, что жен за плечами. Радуются, что на все село двое в поре остались и выбрали себе самых справных молодух. Село стояло на костлявых плечах стариков и неумех вроде Никита Мартовича да крепких бойких бабах. А последнюю дюжину толковых мужиков еще шесть лет назад забрали строить железную дорогу, и ни один до сих пор не воротился.

Как часто бывало в трудный год, селяне вспомнили про обычаи, которыми когда-то жил этот край. Дошли до нынешних дней они изуродованными, полузабытыми и оттого неверными, но мало кто о том задумывался. Есть? Уже проще, можно положиться на мудрость пращуров, а не выдумать уклад по-новому.

Талька держалась тише теней двух невест. Сидела скромно, жамкая букет полевых цветов. Пока молодые ломали кус хлеба, вязали руки белым полотенцем, она стояла под сенью Хозяйского дуба и молчала. Тень, падающая от раскидистых ветвей, будто мазала ее кожу паршой. Всякий раз, чувствуя пяткой корень, Талька отходила на ровную землю.

От дуба пахло так же, как от покойного отца, когда тот перестал кашлять и всю ночь смотрел рыбьими глазами в покрытый копотью потолок курной избы.

– Венцы! – Уля, обряженная в желтое, напоминала переспевшую тыкву, перетянутую атласным пояском. Жирные бока нависали над ним, как взошедшее тесто. Груди колыхались в районе пупа, под ними на ткани проступали пятна от пота.

Девкам и парням водрузили на чело плетеные венки. Тальку ждал старый медный венец, изъязвленный патиной. Древний умелец вычеканил на нем фигурки зверей, ветвистые деревья, рябь травы, осколок луны и лучистое солнце.

Массивное украшение больно прижало смоляные Талькины волосы.

– Пустая невеста! – заголосили тут же в толпе.

– Пустая была! Полной станет!

– Духу! Духу опора!

– Добро духу! Добро нам!

Гомон улегся – кто-то успел разлить мутной браги по чаркам и разделить сочный хвощ. Люди выпили, обчмокали друг другу щеки.

– Теперь за угощение! – Улька махнула рукой в сторону поставленных на козлы столешниц. – Было время травяным наварам – но Девкин пост кончился. Мы себя выдержали, показали, теперь и закусить не стыдно.

В мисках парная репа остывала в тягучем жиру мелких шкварок. Печеные яблоки, облитые медом, золотились на весеннем солнышке. Ломти хлеба переложили холодной зайчатиной. Горшочки с маслом и сметаной стояли в лоханях с колодезной водой. В центре стола царствовала румяная кулебяка.

Вокруг всего добра суетились дети, рассекая пучками полыни тучи зеленых мух и пчел, налетевших с пасеки на кадки с чистой водой.

Лавка на шесть человек стояла аккурат напротив кулебяки, дожидаясь обвенчанных.

Талька без удовольствия уселась. В тени дерева было неуютно, словно в мрачном погребе. Взяла хлеба, кус мяса и тут же напоролась, как на угол стола впотьмах, на холодный Улин взгляд.

– Первый кусок не в рот тащи, а мужу подай.

Хмыкнув, Талька положила хлеб на пустую тарелку по правую руку от себя.

Скользнула взглядом по серому мареву.

Тень от дерева?

Огляделась. Мир вокруг и вправду был исполосован тенью и солнечными брызгами, пробившимися сквозь узор ветвей и листьев.

Она зацепила зайчатины, немного меда…

И тень справа снова набрякла, раздулась, будто стекла́ со ствола дерева на лавку.

Талька обернулась испуганно, но увидала лишь выпученные глаза одного из обженившихся парней. Он лил в рот брагу и закусывал хвощом.

– Ты на чужое-то не пялься! – тут же взъелась на нее невеста. Сграбастала новоявленного мужа, будто Талька собиралась его засунуть в мешок и унести в опочивальню.

За столом забухтели, вспоминая о нравах и былых временах. Талька не стала вслушиваться, пожала плечами и уставилась в свою тарелку. Теперь даже мяса не хотелось. Она чуть скосила глаза и снова обнаружила неясное пятно по правую руку от себя. Но стоило повернуться…

– Та вы только гляньте! – пронзительно завопила неуемная молодуха. – Средь бела дня на чужого мужика вылупилась!

– Я твоего мужика возьму, только если стену избы подпереть нечем будет! – огрызнулась Талька.

– Вот где ведьма! – загорланила с противоположной стороны стола мать молодухи. – Сама едва вшу переросла, а в других упреками, как ухватом, тычет!

– Это с зависти, – умаслила недовольную женщину Уля, – твоя вон какого справного получила. А у Тальки кровь дурная, вот и шибает в голову.

– Потому и завистливая, что от дурной крови. Недаром ее бабка сбежала отсель!

Талька отвернулась и услышала тяжелый вздох, коснувшийся ее щеки холодным потоком воздуха.

Вечером ее проводили в избу. Жила здесь, кажется, вдова Настасья. Муж ее в лесу сгинул, детей народить не успели, так что она согласилась уступить на ночь свое жилище. Хотя Талька знала, что вдова не столько согласилась, сколько побоялась перечить Уле.

– Ложись! – Тетка, тяжело дыша из-за съеденного за свадебным столом, указала племяннице на полати. – Оботрись тряпицей мокрой и ложись.

В избе горели лампадки, окна были плотно занавешены расшитыми красными петухами шторами.

– Пустой невестой в наших краях давно никого не венчали, так что радуйся, что тебя судьба одарила. Другим, получше, и то ничего не доставалось…

Талька уже знала про старый, как руины в мертвой долине, обычай. В былые годы, когда наступала пора выдавать девок замуж, ту, которой не находилась пара ко времени, обручали с духом Хозяина. Поверья говорили, что пустая невеста может понести от него дитя, а это благо: жизнь в селе должна продолжаться, а пустоцветам нигде места нет. А здесь не просто дитя, а потомок основателя поселения! Высокого, стало быть, роду.

– Я лампадки погашу. – Уля, передвигая тяжелое тело по избе, погрузила ее во мрак. – А ты глаза повяжи, чтобы не оскорбить гостя. Придет дух – задери подол и жди, пока управится.

Она протянула лоскут плотной ткани.

Когда тетка закрыла за собой дверь, Талька откинула повязку. Городская, она не верила ни в богов, ни в духов. Есть человек, природа и смерть. Все, что между ними, – сама жизнь, и никто иной в нее не вхож. Так говорил ученый отец, и Талька соглашалась.

– Дураки кругом. И я дурой стала, раз еще здесь.

Проще сбежать в город, плясать на площадях и базарах за медяки, задирая юбку до лодыжек, чем терпеть это скоморошничество!

Стоило бы поплакать, но слезы не шли. Даже жалеть себя не получалось – разве что рассмеяться над тем, в какой непрошибаемой, по-бараньи тупой темени прозябает местный люд. Заветы мертвого Хозяина для них живее нынешних времен. Духи, обряды… Да лучше кресту по три раза на дню поклоны бить, чем дереву или духу, забытому и выдуманному по-новому сельскими клушами.

Соломенник был мягким, от подушек пахло цветами, и Талька быстро задремала, утомленная переживаниями мерзкого дня.

Проснулась до рассвета, заслышав, как заскрипели доски в горнице. Открыв глаза, уставилась в черный потолок. Наверху кто-то был. Медленно ступал, и эхо чужого дыхания наполняло избу.

Окна будто занавесили мраком, даже тени не пробивались внутрь. Изба вдруг показалась тесной, душной, но вместе с тем промерзшей на все шесть венцов. Чернь в углах кипела, доски гнулись под тяжелыми шагами, на столе тряслась миска с водой.

Кто-то гулко впечатал каблук в половицы. Еще раз.

Талька вмерзла в постель.

Спустя несколько порывистых вздохов она услыхала, как отворяется дверь. Вошел, обмахивая мглу лучиной, человек, обряженный в красный старый кафтан. То, что Талька изначально приняла за посмертную маску, оказалось тяжелым скуластым лицом плотника Зарича. Только разрисовали его углем и соком толченых трав.

Он был удачлив на семейные труды – его дочери так и прыскали по селу, одна другой проказливее. Но, увы, жена Зарича не вынянчила ему сына, за что ее дружно осуждали Уля и Никит Мартович.

– Избой ошибся?! – прошипела Талька, вцепившись в покрывало.

– Я дух. Твой суженый. И этой ночью…

– Шел бы к жене, дух. Попотел бы над ней немного, может, и мальчишку бы заделал.

Она явно сбила Зарича с толку. Мужик он был не из худших, но от своего отступать не собирался.

– Не ершись. Мы для села. Не забавы ради. Задирай подол, я в этом деле сноровистый, еще сама звать будешь…

Договорить он не успел, как и дойти до постели. Глиняная чарка раскололась, встретившись с морщинистым лбом плотника.

– Придвинешься – шомполом проткну! – посулила Талька. – Батя мне его оставил, чтобы окорот таким, как ты, давать.

Зарич пробормотал проклятие и бросился прочь из избы, зажимая набитый лоб.

Талька тут же кинулась к двери и загнала засов в дужку. Теперь слезы уже сами бежали по щекам, и стыдиться было некого.

Будь здесь кто понапористее или злее – не отбилась бы. Потому что шомпола у нее и в помине не было, да она и не знала, что это. Слышала как-то от солдата слово, вот и выпалила со страху.

Изба уже не казалась темной и жуткой. Стократ было хуже то, что ее окружало.

Утром Уля смотрела на нее, как на плесень в последнем мешке яровых.

– Тебе что велели?

– Духа ждать.

– А ты что учинила?

– С духом-то? Ничего. Видать, переел за столом и не явился.

Уля надвинулась на нее грозовой тучей, из которой вместо дождя хлестал кислый пот:

– Ты наши порядки не обсмеивай, стерва. Наказано было под Хозяина лечь – ложись. Иначе жизни не дам.

Мужа дома не было – упился с вечера и страдал у дровника, а Уля словно переменилась. При нем она все больше колкости болтала да прикидывалась малоумной. Теперь в ней появилось злое, чего раньше Талька не замечала.

– Я уйду.

– Не уйдешь. Тут до ближайшего города неделю полями идти, а на кобыл ты только смотрела, куда там оседлать. Спрячешься? Так охотники живо отыщут, псов на тебя спустим! Мы тебя выкормили, последнее отдавали, теперь плати. Потом хоть на все стороны света развейся, но дитенка селу оставь!

Ухватила Тальку за шею и притянула к себе. На раскрасневшемся лице проступили багровые вены, глаза гневно блестели.

– Кто придет ночью – прими, как надлежит справной жене! И принимай еще, покуда не отяжелеешь. Уж мы с бабами за этим проследим.

Талька откивалась, принимая теткино наученье, но засветло принесла во вдовью избу старое окосье и спрятала за печью.

Вечером, в сопровождении Ули и трех ее товарок, отправилась снова на брачное ложе.

– Станешь дурить, – посулила одна из них, рябая тетка Анна, – вместе Хозяина дожидаться станем. При нас не пикнешь!

– И то дело, – поддакнула вторая, мать той самой невесты, что приревновала мужа к Тальке. Олушка. Муж ее ходил за главным богатством села – парой тягловых, утомленных жизнью лошадей, поэтому семью уважали наравне с Улиной. – Будь она моей племянницей – привязала бы к кровати. Все одно Хозяина на нее загнать требуется, так чего мириться с норовом молодухи?

– Не положено так. – Уля хмыкнула, явно прикидывая, насколько сильно это пойдет поперек изуродованному обычаю. – Только по доброй воле… А ну как Хозяин осерчает?

– Не осерчает. Да и откуда у твоей бестии воля-то добрая? – не унималась Олушка. – Это ж ведьма. Мужики вмиг из нее все черное вымнут.

– Так уж и ведьма!

– В городе все ведьмовское, не наше. Человек при земле жить должен, где кости предков лежат. Кого в чужом краю среди железа и камня наплодить можно?

– Людей? – Талька хмыкнула. – Если человек на человека ложится – у них человек и родится. А если нелюдем вырастет, то какая разница, в городе его на свет вывалили или на селе?

Женщины, позабыв про мелкие разногласия, принялись стыдить за срамные речи, будто до этого Олушка не предлагала отпахать ее кому угодно.

Разозлившись, Талька заперла дверь на засов, едва товарки покинули избу. Ни духов, ни местное мужичье видеть не хотела. А когда ночью кто-то принялся шастать по двору, стучать в окно и дергать дверь, достала окосье.

– Кто?

– Дух.

– Полезай-ка, дух, в окно.

Она распахнула ставни и одернула штору.

Едва над подоконником появилась голова ночного жениха, Талька проложила по его шее две дуги окосьем. Взвыв, мужик повалился во двор и задал стрекача.

Долго еще ругался в ночи, а потом замолк, словно подавился колодезной водой.

Она поглядела в темень, накрывшую село. Ветер перебирал листья на Хозяйском дубе, и шелест расползался по округе, напоминая рой перепуганных голосов. От этого сделалось не по себе, и Талька поскорее закрыла ставни.

Изба не была холодной и страшной, как вчерашней ночью, но сквозь щели в ставнях не проникало ни капельки лунной меди. Казалось, под половицами кто-то ползает, толкает их. Крыша поскрипывала, роняя пучки соломы. Где-то в глубине ночи послышалось знакомое покашливание. После – тихая песня, какую пел постоянно отец, когда засиживался за чертежами или книгами в городе.

Талька забралась на еще теплую печь и обхватила себя за плечи. Шум вроде бы прекратился. Это страх. Просто страх. С перепугу и не такое пригрезится…

Разбудили ее грохот и дикие вопли. Село бурлило.

Оказалось, не воротился домой Макар-пасечник.

У сеней их избы завывала его жена, бабы ее утешали. Но, судя по бледным лицам окружавших их мужиков, случилось что-то поганое. С холодным сердцем Талька вышла во двор.

– Душегубица! – заверещала Олушка.

– Хватай ее!

Вокруг замелькали кулаки, щелкнул ремень, и спину Тальки окрапивило болью. Она всхлипнула, уперлась кулаками в мягкое Улино брюхо, но не смогла оттолкнуть дородную тетку. Ее ухватили за руки, волосы, ворот, повалили на землю.

– На селе и так мужика не сыщешь, а ты последних в гроб вогнать вздумала? Завидно, что у самой не будет? – Олушка склонилась над ней. Подбородок студенисто дрожал, в глазах кипело бешенство вседозволенности.

– Сдурели?! – Всхлипывая, Талька промокнула рукавом расцарапанное лицо. На рубахе остались разводы крови и грязи. Левый глаз слипся, веко не шевелилось.

Ее подняли, погнали по селу к дубу.

Там на лавке лежал, раскинув руки, Макар. Багровое лицо покойника смотрело сквозь ветви в рассветное небо. Шея казалась смятой, что-то выпирало из-под синюшной кожи.

– Удавила! – верещала вдова, ползая на стертых в кровь коленях по выступающим из земли корням. Волосы выпростались из-под платка. – Удавила родненького!

Бабы увели ее к бочкам, умыли, принялись выглаживать ладонями, словно так можно унять душевную боль.

Талька видела полмира. Один глаз глядел на утро, второй смотрел в вечную ночь. Щеки полыхали, тело ныло и отказывалось повиноваться. Она сидела на земле, закрыв голову от затрещин, камней и тычков, что прилетали к ней, едва кого из сельчан опьянял приступ справедливого гнева.

Да, она треснула Макара окосьем. Что ему бабский удар? Не по плоти бьет, по гордости. Но чтобы шею изломать… да где молодой девке такую силу взять?

Однако толковые мысли оказались в плену Талькиной головы и выбраться, чтобы посетить селян, не сумели.

– Смотрите, что ведьма запасла! – К дереву пришел плотник Зарич. Он принес окосье и потрясал им, как посохом. – У нее еще этот где-то был… шампал! Говорит, и тебя им проткну, и жену твою, и дочерей всех, если порог переступишь. И вокруг избы темень такая стояла, холод, как в зиму!

– Боится мужика, – тут же родила очередную мудрость толпа. – Хранится. А для кого?

– Да рогатому она завещана! – тут же нашлась Олушка. – В городе сразу приучили козла в гузно целовать.

– Гони ее в амбар! – ошалело рявкнула Уля. – И под замок.

– Да что вы возитесь? Пустите по ней всех, кто пожелает. Она пустая невеста? Наполним семенем – и на цепь. Пока не народит, сколько сумеет, будем держать, как телку племенную.

Талька лишь вскрикнула, когда ее снова подхватили и увели к амбару.

Один глаз видел потолок.

Пол.

Стену.

Другую стену.

Тело возили по полу, будто тряпку, оно поочередно принимало тяжесть, уши слышали надсадное чужое дыхание. Все, что находилось ниже пояса, онемело и высохло.

Пустоту, которую из нее намеревались изгнать сельские бабы и мужики, заполнить не получилось. Она лишь росла.

Здесь не было времени. Лишь река вдали пела грустные песни украденной свободы.

Ночью, когда сквозь щели в амбаре хлынула тьма, Талька вдруг услышала, как тихо кто-то ступил на утрамбованный пол. Подошел, мягко коснулся ее щеки.

Кто-то стоял, опустившись на четвереньки. У него не было ни запаха, ни тела. Словно облако слетело с неба и застряло в амбаре.

– Кто ты?

– Хозяин.

Он потянулся к ней, окутав прохладой. Затем – теплом.

– Позволь, невеста, одарить тебя, как полагается.

– Одарили уже. Благодарствую.

Тальку приподняло над полом, на голову опустился кованый венец.

– Чтобы честно было, я и твоего родителя привел. Он на моей земле голову сложил, а таких я всегда привечаю.

Она увидела, что амбар заволокло мглой. В ней, мерцая, кружили тени. Сплетались косами, затягивали паутиной углы и балки под потолком. Стонали и выли, как не воют ни собаки, ни волки.

Из мрака вышел отец. Кожа его была желтой и рыхлой, чуть блестела, но он улыбался.

– Родительское согласие даешь? – спросил его Хозяин.

– Даю, – глухо, будто из-под земли, ответил покойник. – В добрые руки.

Талька ощутила ледяное прикосновение, после которого на лбу остались влажный след и запах тлена. Но это было совсем не мерзко, если вспомнить…

– Они забрали у тебя многое. – Чернота говорила с Талькой, и голос, лившийся из пустоты, был злым. – Забрали то, что было моим. Как их предки забрали мою землю и жизнь. Добро, что я сеял, породило злобу, и она пустила корни, выросла, расправила ветви над моими полями… Недобрый урожай вырос на моей крови. Но теперь, пустая невеста, настало время жатвы. Прими еще один свадебный дар.

Талька вдруг поняла, что в ладони к ней легло окосье. Тяжелое, толстое, крепкое. Черный полумесяц обушка отливал холодным металлом.

– Дурные колосья надлежит срезать, пусть гниют. На поганой плоти еще родится добрый хлеб.

Уля ходила по избе, слушая, как на каждый ее шаг половицы отвечают протяжным скрипом. Вспоминала сестру, бабку, свою свадьбу. Тогда село стояло крепко, дети рождались исправно, земля давала хлеб. Но… вслед за бабкой с Улькиной сестрой, сбежавшими с родной земли, словно ушло все хорошее.

Умирали дети, гибли толковые мужики, роженицы текли кровью и выбрасывали раньше срока недоношенных малюток. Земля сохла, болел скот, и рыбы в реке и запрудах попадалось все меньше.

Когда солдаты забрали молодых мужиков – всё и вовсе полетело в бездну. Когда сеять и молотить станет некому, село загнется. Вот и решили бабы да оставшиеся мужики вернуться к корню, к земле, старым законам и обычаям. А пустые невесты… раньше их и вправду для Хозяина держали, но потом, как жизнь затянула петлю, решили пускать на молодух мужиков. Грешно? Так вымирать грешнее, да и кто, по чести сказать, не балует в соседских дворах?

Но до этого на душе у Ульки было спокойно, а после Тальки словно щелоком обтерли – пропал покой, и селяне притихли, испугавшись своей же ярости и злобы. Дурное дело сотворили. Не по обычаю. И все же она понимала, что так правильно: село будет жить.

Ветер завыл настолько сильно, что Уля остановилась. На лавке вскинулся Никит Мартович, когда крыша затрещала и с потолка посыпались песок и куски мха, защищавшие от влаги.

– Буря… – пробормотал вечно хриплый мужик.

Новый порыв ветра нажал на избу, выдавив окно и сорвав ставень. Со столешницы повалились пузатые котлы и бутыль-горлянка с брагой. Затем утихло, будто ничего и не было. Только протяжно скрипели ветви Хозяйского дерева, а изба словно дышала скрипами и треском.

– Эка бесовщина!

Никит Мартович пнул выломанный ставень. Со двора в избу непонятно откуда нанесло истлевшей листвы, тени по углам стали длинными и острыми.

– Сейчас рогожку найду в сарае, чтобы окно замастерить. – Мужик подпоясался и натянул сапоги. – Паскудство какое-то творится.

– Я с тобой. – Уля набросила платок на плечи. – И меня с души воротит, а земля точно пятки жжет.

Во дворе было тихо. Возле изб, размахивая каганцами и лучинами, суетились соседи, разглядывая разруху, учиненную стихией. Почти не разговаривали, словно рты смолой залепили.

– Вот тебе на! – Никит Мартович почесал макушку.

Хозяйское дерево накренилось. Корни торчали обломанные, источенные насекомыми. Удивительно тонкие и больные, будто гнили незаметно для селян долгие годы.

– Рубить надо, – буркнул Никит Мартович, глядя на дерево.

– Духово дерево? – недоверчиво спросила Уля. – А если Хозяин осерчает? Там же кости его в корнях.

– Пень ему оставим.

Словно услышав приговор, дерево потянулось к земле, громко треща, переломилось. Послышались крики, грохот заваленных изб, хруст человеческих костей. Во всеобщей неразберихе Уля упала на мясистый зад и прикусила до крови губу.

Краем глаза заметила, что на обломившейся части дуба восседает тень. Форму ее описать было трудно, она шла рябью, бурлила, теряя человеческие очертания. На плечах ее, сжимая косу, сидела Талька, увенчанная бронзой.

Тень рванула вниз, и лезвие косы хлестануло по воздуху.

Поднялся вой.

Уля сидела среди опавшей листвы и переломанных сучьев. Ее забрызгало чужой кровью. По земле катались отрубленные головы – их пинали и давили бегущие кто куда селяне. Никит Мартович полз, рассеченный надвое, жутко рыча и булькая.

Всадница на чудовищной тени металась по селу, срезая каждого встречного. Не жалела ни молодого, ни старого. Тень хватала отростками мрака, ломала шеи, рвала надвое, будто листья лопуха.

Ночь полнилась стенаниями, воплями ужаса, мольбами и молитвами, от которых Уле сделалось потешно.

– Лярва бесова! – прошептала она, когда тень замерла рядом. – Верно говорили, что и мать твоя гнилой была с рождения! Оттого бабка и увезла ее подальше!

Талька смотрела на нее свысока, но Уле казалось, что глядит племянница из глубокой бездны, куда забили ее сами селяне.

– Спляшете для сиротки вместо мамы и папеньки? Мы обвенчались по-настоящему, а отпраздновать не с кем.

Из черноты выбрался желтый покойник. Шел одеревенело, суставы скрипели и клацали. Подхватил тело Никита, бросил на Улю.

Уля взвыла, избавляясь от холодных объятий мужа.

– Прочь… убирайся, ведьма!

– Я бы ушла, да вы не дали, – ответила племянница, глядя на нее единственным глазом. На месте второго зиял черный спекшийся пузырь. – Теперь не смогу. Буду рядом с мужем. И с вами, покуда не прорастете.

Они заставили ее поднять иссеченное тело Никита Мартовича и нести в изуродованные земли. Желтый покойник, походивший на отца Тальки, натаскал туда трупов и теперь разбрасывал останки по ущельям, вминал в грязь. Пел какую-то нелепую песню и прикашливал.

– Сей мужа, – велела Талька.

Когда Уля закончила распихивать плоть по рытвинам и лужам, небо над ней раскололось вспышкой черного железа.

Она и понять не успела, что раскололось не небо, а ее лицо.

Дмитрий Лопухов

Сай-фай

– Все, вымер дед, можно вселяться.

– А? Чего, мам? Зачем вымер? – Никита плохо соображал спросонья. Он посмотрел на часы: шесть утра. Ничего себе новости в такую рань.

– Дед официально помер. Сын, проснись! Симон, говорю, все. Симон Блаженный. Ровно пять лет как исчез, теперь он признанный государством труп. Приходи ко мне за ключами. Въедешь в его хрущевку, поживешь, пока с наследством разбираемся. Потом захочешь – продавай, нет – живи дальше. Не знаю, правда, что за срач внутри, ноги моей там не было со дня свадьбы. Слава голубиным мудям, хоть что-то внуку от полудурка.

Мама повесила трубку.

Никита потер озябшими – в съемной квартире скверно топили – руками лоб. Сходил на кухню и включил электрический чайник. Выглянул в затянутое корочкой инея окно: на остановке толпились люди, мужики толкали забуксовавшую «семерку».

Никита пытался вспомнить лицо деда – перед глазами всплыло белесое пятно в очках и с широкой клочковатой бородой. Слишком много лет прошло со дня их последней встречи. Дед тогда заявился без приглашения и потащил маленького Никиту в музей. Всю дорогу выпытывал, что внуку нравится, чем он увлекается, – Никита объяснял, что мультики и динозавры. Дед очень злился.

В музее проходила выставка, посвященная фантастике, и много часов кряду они кочевали от одного странного экспоната к другому, разглядывали книги, диорамы и макеты.

Потом дед отвел Никиту на остановку и, не подождав автобуса, ушел. За это разъяренная мама и назвала его Блаженным. И как-то очень ловко и матерно это зарифмовала. Мама, даром что уже тогда была кандидатом наук, сквернословила виртуозно.

Дед больше не объявлялся, но каждый Никитин день рождения у входной двери теперь возникала перевязанная шпагатом стопка книг, сплошная фантастика. Записки к дарам не прилагалось, но все понимали, что это от Симона Блаженного. Мама кривилась и страшно фантастику бранила, отец равнодушно пожимал плечами, но Никита с удовольствием книги читал.

А после смерти отца дед окончательно исчез – не пришел на похороны, не позвонил, не подал весточки ни через день, ни через месяц, ни через год. Пусть отец и был ему приемный – детдомовский, – но какая разница, сын, как ни крути. Казалось, что дед просто вычеркнул из своей жизни внука и овдовевшую сноху…

А теперь вдруг обнаружилось, что у мамы хранились ключи от дедова жилья, что она подавала документы, написала заявление, отсчитывала срок со дня исчезновения.

Никита прикинул, сколько удастся сэкономить на съеме квартиры, – он лишился работы, и все это было очень кстати. Кольнула совесть: ну что за упражнения в меркантильной арифметике над еще не остывшим телом? Но выпад удалось парировать: дед технически не помер, а исчез, на осиротевшего внука ему было плевать. Чего бы теперь Никите переживать?

…Чайник забурлил и громко щелкнул, и Никита вынырнул из вод памяти. Он все так же стоял у замерзшего окна – остановка опустела, буксовавшая «семерка» уехала. На карнизе сидел всклокоченный воробей и пытался выковырнуть из трещины невидимую крошку.

– Кыш! – зачем-то приказал Никита, отошел от окна и налил кипятка в кружку с облезшим изображением звездолета.

Ключи от дедовой квартиры мама оставила у соседки – Никита специально подобрал время, чтобы не встречаться. Сегодня ему особенно не хотелось спорить с матерью: та все равно его с легкостью одолеет, а предвкушение тайны развалится.

Он шел пешком – хрустел снег, мороз кусал щеки и царапал залысины, но сердце Никиты пело: настоящее приключение! То, чего ему так не хватало все эти долгие месяцы. Он ощущал себя героем романа, готовящимся погрузиться в тайну. И пусть это всего лишь квартира старика. Пусть облачен Никита не в скафандр, а в потрепанное кашемировое пальто. Пусть на голове не герметичный шлем, а нелепо торчащие волосы с похожими на убывающие луны ранними залысинами. Пусть сам он – не покоритель межзвездного фронтира, а безработный специалист по внутреннему аудиту с избыточным весом и нездоровым, по мнению мамы, пристрастием к фантастике. Все равно, это хотя бы что-то свежее в его утопающем в рутине быте.

Дом оказался обычной хрущевской пятиэтажкой. У подъезда сидели две закутанные в пушистые одежды старухи в оранжевых платочках. Они не шевелились и походили на выкашлянные гигантским котом рыжие комки шерсти. Никита поздоровался, старухи промолчали.

Дверь в квартиру выглядела совершенно обычно, и восторг в душе Никиты сменился апатией. «Открою, а там внутри воняет, хлам, грязные тарелки с разложившейся пять лет назад едой», – расстроился он.

В квартире не воняло, не было даже обычного для жилища стариков прелого богомольного душка. Никакого хлама – строгие белые обои, множество развешанных по стенам коридора фотографий, овальное зеркало в массивной оправе. В большой комнате – гигантский шкаф. В маленькой – деревянная кровать с пружинным блоком. На кухне тоже ничего лишнего. Никита был потрясен тем, насколько здесь оказалось чисто, скромно и одновременно уютно.

Батареи отопления пылали жаром – видимо, мама все эти годы, хотя и ни разу в квартиру не наведывалась, счета оплачивала исправно. Возле радиатора ютился низенький ломберный столик, на нем – маленькая лампа с красным абажуром. У окна стояло уютное кресло с клетчатой обивкой, на спинке висел шерстяной плед. Никите ужасно захотелось забраться в это кресло, укрыться и сладко подремать. С трудом одолев сонливость, он вышел на балкон – рыжие старушки сидели внизу неподвижными комками, на ветках деревьев блестел снег, светило солнце, неподалеку лаяла собака и галдели дети. И Никита вдруг почувствовал, что он дома.

«Не поеду сегодня в съемную хату, останусь ночевать. Завтра все вещи сюда перевезу», – решил он и пожалел, что не взял ноутбук.

Никита еще раз обошел новые владения, посидел на кровати – она оказалась в меру мягкой, без выпирающих пружин. Ему давно уже не терпелось заглянуть в гигантский шкаф, но он не спешил – приберегал эту маленькую тайну напоследок.

Съел купленный по дороге бургер, поставил на зарядку телефон, почистил от залетного снега балкон. А потом наконец-то решился и распахнул шкаф. И это оказалось главным на сегодня разочарованием – внутри не было ровным счетом ничего. Картонная задняя стенка, пустые полки, на одной – старый журнал.

Никита поморщился и сам себя пристыдил: серьезно, а чего он, мужик тридцати с гаком лет, там ожидал найти? Клад? Ход в Нарнию? Таинственное изобретение? Он взял журнал – на розовой обложке было написано цыплячье-желтым шрифтом «Всемирный следопыт», крошечные рыбаки тянули сети, в центре громоздилась корзина с рыбой. В нижнем правом углу значились, очевидно, номер журнала: «9» и цена: «45 копеек». Никита перелистнул страницу и обнаружил надпись, разъясняющую, что это ежемесячный иллюстрированный журнал путешествий, приключений и фантастики издательства «Земля и Фабрика», выпуск за тридцатый год.

Он повертел журнал в руках, окинул снова взглядом комнату, остановился на кресле. И ребус его желаний тут же сложился. Конечно, вот чего ему сейчас хотелось: укрыться пледом и, покуда позволяет свет из окон, исследовать фантастические миры. А потом, когда стемнеет, включить настольную лампу, придвинуть кресло ближе к батарее и опять читать, пока не сморит сон.

Никита сделал чай, достал из сумки шоколадный батончик, забрался в кресло и вспомнил, как в детстве во время веерных отключений электричества читал подаренные дедом книги – Желязны, Саймака, Брэдбери, Шекли, Артура Кларка, Хайнлайна. Как дрожали, отбрасывая невероятные тени, свечи. Как он грыз, переживая за героев, уголки пледа, как забывал обо всем вокруг и переносился на далекие планеты, бился с чудовищами и смотрел в звездную даль из рубки космического корабля. Впервые Никита вспомнил о безумном деде с теплотой.

«Живой ты или мертвый, Симон, спасибо за мои приключения – без твоих странных подарков я бы никогда не прокатился на поезде-призраке, не поплавал на драккаре, не полетал на звездолете», – подумал он и, устроившись поудобнее, открыл журнал.

Первый рассказ был о том, как несколько фронтовых друзей обнаружили в дебрях тайги чудом сохранившийся древнерусский город. Далее следовала история о зимовщиках на станции Земли Франца-Иосифа. Потом – чукотская песня о Ленине. Рассказ о комсомолке, разоблачившей вороватого грузчика. И история о индусах, готовящих антибританское восстание.

Обещанной в заглавии журнала фантастики почти не было, и Никита стал потихоньку засыпать: буквы качались на волнах строк, текст плыл, от пледа пахло шерстью и уютом. На улице стемнело, в окнах соседних домов начал загораться свет, пошел снег. Никита включил лампу в красном абажуре и сонными глазами пробежал заметку об аэростате.

И когда он совсем уже вознамерился перебраться на кровать, взгляд уцепился за выделенную жирной рамкой врезку. «Дорогой читатель! – гласила она. – Если ты видишь эти строки, то тебе ужасно повезло. Лишь в десяти экземплярах из многотысячного тиража журнала мы публикуем следующий загадочный рассказ. Идем на эксперимент по теплой просьбе друга – Эльзы Триоле, музы и спутницы союзника СССР французского коммуниста Луи Арагона. Пожалуйста, напиши нам письмо и расскажи, как повлияла на тебя история и что ты после прочтения ощутил!»

Сонливость у Никиты как рукой сняло, по спине побежали мурашки: невероятная удача! Вот это дед, какой отыскал раритет!

Теплый красный свет заливал комнату, за окнами улыбалась луна, вокруг стоящего у стены шкафа таинственно клубилась темнота. Никита дрожащей от нетерпения рукой перевернул страницу и принялся читать.

Герой рассказа, директор маленького издательства времен нэпа, с помощью спиритической доски выходил на связь с умершими писателями, Пушкиным, Толстым и Достоевским, пытался уговорить их использовать его руки и разум для создания новых историй. И вскоре у издателя действительно начали крутиться в голове обрывки текста. Он записал их и обнаружил, что это выполненные в строжайшем соответствии со стилистикой великих писателей описания непостижимых мук. Издатель захотел уничтожить отвратительные записи, но от этого желания ему стало худо. И полегчало только тогда, когда он успешно напечатал рассказы малым тиражом и разослал по подписным листам. После он сжег спиритическую доску, а вскоре узнал, что по всей стране начали загадочно умирать его читатели. Их находили с книгой в руках и лопнувшей, как будто в ней что-то созрело, головой.

Никита зачем-то трижды перечитал последние слова рассказа, и у него жутко заболел затылок. Он вспомнил, как в детстве видел фильм, в котором экстрасенс силой мысли взорвал человеку голову, и как боялся потом засыпать, ежеминутно ощупывал макушку, проверяя, не разбухает ли она.

Красный свет лампы больше не казался Никите уютным, луна походила на гистологический срез мозга, в окнах соседнего дома чудились бледные лица. С рассказом что-то было не так: неправильный и неуместный, не для чтения при дрожащем свете свечи. Шекли и Саймак никогда бы не стали так писать. Неумелый и противный, текст пугал не чудовищными образами и мастерскими сюжетными ходами, но странным остаточным ощущением, словно Никите предстояла обширная полостная операция. За свою жизнь он проглотил тысячи придуманных историй, но никогда не ощущал ничего похожего.

Никита бросился гуглить и узнал, что волновался не напрасно. В советские тридцатые представить себе подобную историю было невозможно. Фантастике полагалось повествовать о научных идеях и технологических свершениях. И в одном из старых номеров «Всемирного следопыта» даже подвергли жесточайшей цензуре новую переводную повесть самого Конан Дойла: вымарали всю мистику.

Он скачал отсканированную версию журнала: такая же обложка с рыбой, на месте и песня про Ленина, и история про комсомолку, и индусы. Но вместо таинственного рассказа была заметка про советские железнодорожные магистрали.

Никита раздраженно бросил телефон на кресло и вновь принялся ходить туда-сюда по комнате, нервно хрустя пальцами и разминая запястья. Он дернул, пытаясь погасить лампу, за шнур – так сильно, что розетка вывалилась из гнезда и повисла на проводах. Потом включил люстру.

Яркий свет разогнал клубившуюся в углах темноту, и на душе полегчало. Впервые Никита пожалел, что у деда не было телевизора, – хотелось просто послушать голоса людей. Пришлось скачать на телефон онлайн-кинотеатр и запустить старую комедию с Луи де Фюнесом.

Он сходил на балкон, зачерпнул в обе ладони горсть снега и растер по пылающему лицу.

В соседнем доме прямо у окна переодевалась девушка, и Никита засмотрелся. На пол упало платье, следом полетел и лифчик. Никита силился получше рассмотреть грудь – но на таком расстоянии, да еще и сквозь снегопад, это оказалось мертвым делом.

Замерзший, он вышел с балкона и удивился, услышав голоса. Потом увидел на экранчике смартфона Луи де Фюнеса и вспомнил странный рассказ.

Он лежал в кресле, ему было холодно, но не получалось даже шевельнуться. Вяло трепыхалась похожая на гигантскую паутину штора, из открытого балконного проема в комнату летели исполинские снежинки. Никита чувствовал себя скверно – как если бы отсидел каждую часть тела. Что-то зудело повыше лба – там, где две большие залысины сходились в заостренный пик жиденьких волос.

Кто-то вошел с балкона в комнату, Никита попытался повернуться – но шея окаменела. Он почувствовал, что над ним наклонились. Коричневый ноготь, покрытый продольными бороздами, коснулся лица и одним движением выковырял глаз. Потекло, и Никита, ужаснувшись, понял, что он – яйцо, скорлупа в форме лежащего на кресле человека. Сухие губы припали к открывшемуся на месте глаза провалу и принялись сосать вытекающий желток.

Никите не было больно, но так нелепо умирать казалось обидным, и он заплакал густым мутным белком… А потом закашлялся, вывалился из сна и понял, что лежит на кровати с пружинным блоком. В комнате было очень жарко и сухо, топили здесь несравнимо лучше, чем в съемной квартире. За стеной как будто что-то прошелестело, но тут же опустилась тишина.

Как и накануне, разбудил Никиту телефонный звонок.

– Ну как, упаразитил стариковские хоромы? Чего делал? – спросила мама.

– Доброе утро, ма. – Никита чуть помялся. – Ну, прибрал чуть, фантастику вот почитал…

– Угу, знаю я эту фантастику, сын. Гном-некромант и эльф-каломан выполняют сложный ритуал, чтобы заставить труп хорошенько просраться.

– Господи, мама!

Ненависть матери к фантастике, фэнтези, да и ко всему развлекательному чтиву была постоянной причиной их споров. И из поединков Никита вечно возвращался на щите – мама была доктором филологических наук, заведовала кафедрой истории и типологии зарубежной литературы, ее монографию о лингвотипологии в идиостиле Томаса Манна перевели на английский, французский и почему-то на болгарский. Поди тут победи!

Никита порой размышлял, отчего самые могучие сквернословы среди его знакомых так часто оказываются филологами. Ответа не нашел и решил, что из-за того, что они лучше других чувствуют дыханье слова. «Сноб, академик и эстет, а через десять минут, глянь-ка, главная хабалка региона», – рассказывал кому-то по телефону про жену его отец. Никита ничего не понял и на папу обиделся, но, когда подрос, согласился, что точнее мать не описать.

– Серьезно, сын, – продолжала мама, – завязывай с этим делом. Был у нас на кафедре один студент, тоже фантастику любил до усрачки. В прямом самом смысле – гадить ходил с романами про гномов в звездолетах. Как-то зачитался и на сральнике заснул. И, значит, ободок унитаза ему артерии в ногах передавил, некроз, отрубили потом на хрен.

– Мам! Ты… Погоди, правда, что ли?

– Вот те крест. Он ездил потом по корпусу в коляске, слюни до пола, повторял все… Как же там оно было? Вроде «чем про звездолет читать, лучше негру в жопу дать». Тут я, правда, с ним не вполне согласна, ты лучше не…

Никита выключил телефон.

В полдень он собрался в магазин за продуктами. Вышел в коридор, включил свет и наконец-то разглядел развешенные по стенам фотографии. На всех был запечатлен дед со счастливыми людьми – и некоторых Никита как будто раньше видел, но вообще все черно-белые мужчины из шестидесятых в шляпах, очках и пиджаках казались ему почти одинаковыми.

На одной карточке дед сидел рядом с седовласым мужчиной в очках – прозрачные стеклышки-трапеции чуть увеличивали добрые глаза с опущенными уголками. Седовласый казался удивительно знакомым. Никита напряг память, не вспомнил, но почему-то захотел вина. Представил, как сидит с бокалом вместе со вчерашней девушкой из соседнего окна, и густо покраснел. Взглянул на себя в зеркало на стене, поморщился. «Отпущу бороду, сяду на диету, обреюсь налысо – к черту эти куцые висюльки, как Горлум стал, ей-богу!» – решительно подумал Никита и вышел из квартиры прочь.

Он вернулся с полной сумкой чипсов, шоколадок, газировки – словно скупил по списку все блюда, прописанные диетологом-подростком. В магазин бегал в накинутом на несвежую домашнюю одежду пальто, небритым, с торчащими во все стороны редкими нечесаными волосами – поэтому все время, что стоял на кассе, затылком чувствовал неприязненные взгляды. Было неуютно.

Никита скинул сапоги, послонялся бесцельно по комнатам и успокоился. Перекусил чипсами, откликнулся в телефоне на несколько вакансий, подумал, не съездить ли на съемную квартиру за барахлом, но заленился. И едва начало смеркаться, понял, чего же хочет на самом деле.

Он взял со столика «Всемирный следопыт», включил лампу – осторожно вставил вилку в вывалившуюся розетку – и погрузился в кресло. Вчерашние страхи казались несущественными, наоборот, отчего-то хотелось повторить странный опыт, пощекотать нервишки, вновь прикоснуться к тайне столетней выдержки.

За окном на этот раз было ненастно – вьюга исступленно колотилась в стекла, упрашивая, на манер вампира, пустить ее в жилье. Уютно пекла сквозь плед раскаленная батарея. Лакированные стенки шкафа в красном свете настольной лампы приобрели окраску таинственной галактики с космической фотографии. Никита листнул «Всемирный следопыт» и выяснил, что это не один толстый журнал, а несколько скрепленных номеров. На обложке нового выпуска пылала странная загогулина, похожая на распыляющего споры ленточного червя.

Почти не вчитываясь, Никита добрался до последних страниц номера и нашел там уже привычную врезку про десять специальных экземпляров из тиража в сто двадцать тысяч. Заметка дополнилась благодарностью к тем трем читателям, что прислали соображения о первом рассказе, и просьбой написать в редакцию о новой истории.

Никита еще теснее прижался к батарее, на мгновение перестал читать – прислушался к царящей в квартире уютной тишине, изредка нарушаемой стенаниями вьюги, – а потом нырнул в рассказ.

Герой этой истории, безымянный профессор, обнаружил, что странное чувство, когда ты вроде бы затылком ощущаешь чей-то взгляд, получается из-за того, что на коже родничка, мягкого участка черепа новорожденного, который с возрастом закрывается, есть специальные клетки поверхностного зрения. Он провел ряд экспериментов и нашел, что у этих лоскутов есть еще одна особенность: они всегда приживаются, куда бы и кому бы ни были пересажены. И тогда профессор срезал с сотен младенцев родничковую кожу и заменил ею весь свой эпидермис. Он ожидал, что научится видеть всем телом – сумеет выискивать шпионов или сам станет разведчиком, поможет молодой Стране Советов в борьбе с врагом. Но вышло иначе – новая кожа срослась, стянулась и превратила профессора в уродливую волосатую опухоль размером с кулачок младенца. Она приняла нового хозяина за огромный незакрытый родничок.

Рассказ вновь был написан чудовищно плохо, но Никита этого не заметил. Он отложил журнал, оперся на обжигающую батарею, встал. Перед глазами пульсировала картина: извивающийся на полу, словно полураздавленная личинка, человек, бурлящий, хрипящий, со сморщенной, как у пропавшего овоща, шкурой; он пытается руками удержать срастающуюся кожу, но только удлиняет агонию… Никите показалось, что в комнате стало жарко, и он распахнул балконные двери. Потом, чуть пошатываясь, отправился на кухню за водой.

В коридоре он споткнулся о забытый сапог, остановился и мутным взглядом скользнул по отражению в зеркале и по фотографиям в массивных рамках. В голове что-то неуклюже шевелилось, точно мозг был вышедшим из спячки мишкой, растерянно бродящим по берлоге. И тут Никиту словно шибануло током – он вдруг вспомнил седовласого мужчину в трапециевидных очках. Ну конечно, он не раз видел это лицо на задниках обложек книг, просто не смог вписать такого человека в галерею портретов деда с сослуживцами.

Забыв про жажду, Никита бросился в комнату. Ударился об угол шкафа, но боли не почувствовал. Задувающий с балкона ветер теребил страницы брошенного журнала – казалось, будто он пытался что-то простонать бумажными губами. Никита схватил телефон, вернулся в коридор и принялся вбивать в поисковик имена.

Он не ошибся – теперь все дедовы товарищи были опознаны. Седой – Рэй Брэдбери. Высоколобый с усиками – Хайнлайн. Ушастый очкарик с выехавшими вперед зубами и смешным пробором – Саймак. Усач с залысиной и маллетом – Боб Шекли. Фрэнк Герберт, Азимов, Гаррисон, Желязны, Стругацкие, Лем, Филип Дик. Урсула Ле Гуин. Еще одна из немногочисленных женщин на фото – Джеймс Трипти, она же Алиса Шелдон. Откуда, как?.. В семидесятых, как подсказал всезнающий Интернет, никто в фэндоме и не знал, что это пишущая под псевдонимом дама, некоторые полушутливо полагали, будто это альтер эго госсекретаря Киссинджера.

Никита обессиленно присел на пол. Он не мог взять в толк, как это получилось: его дед, Симон Михайлович Вейс – Симон Блаженный! – запечатлен на фотографиях с любимыми авторами, королями научной фантастики, атлантами и богами. И это были не встречи фэна с кумирами на конвентах, нет. Писатели улыбались, их лица полнились живой радостью, дед же, напротив, выглядел усталым и угрюмым. Казалось, что не Симон встречался с атлантами, а атланты – с Симоном!

Никита все-таки дошел до кухни и жадно влил в себя стакан воды, потом еще один. В голове его, словно бактерии в чашке Петри, зарождались и погибали гипотезы: дед был чиновником от литературы и контактировал с писателями по долгу службы, дед работал в КГБ, дед переводил на русский их романы… Нет, теории разваливались, едва успев сложиться.

Никита нервно наполнил третий стакан, начал пить и понял, что лопнет, если не прекратит. Он вернулся в коридор, вновь осмотрел фото и вдруг понял то, что упускал все время. На карточках шестидесятилетней давности дед выглядел ровно так же, как и в Никитином детстве.

Никита сидел, укутавшись, в кресле, и темнота вокруг полнилась звенящей тишиной – как будто с минуты на минуту что-то должно было лопнуть, но пока чудом держалось. Плед пах дыханием больного старика. От идущего с балкона холода тело занемело так, словно каждая частица воздуха содержала анестетик… Никиту вдруг грубо схватили за шею и потянули. Сухие пальцы коснулись головы в месте, где сходились луны залысин, несильно надавили – кожа поддалась и промялась внутрь, будто череп там был пластилиновым. Пальцы провалились глубже, твердый ноготь ковырнул влажную мякоть, Никита заорал и проснулся в скрюченной позе в узенькой кровати с пружинным блоком.

Утро было муторным и серым, за окном клубился ледяной туман. Забытая включенной лампа источала воспаленный свет. Никита чувствовал себя прескверно, худо было и у него на душе. В детстве его в такой день оставили бы дома, и он, дождавшись, когда родители уйдут на работу, свил бы в кровати теплое гнездо и залез туда с томом фантастики. От этих мыслей у Никиты в голове как будто что-то засвербело, в памяти всплыл вчерашний вечер: чипсы, еще один отвратительный рассказ и… галерея портретов! Точно, как же он мог забыть!

Никита взял телефон и босиком пошлепал в коридор. Отодрал фотографию с дедом и Брэдбери, положил на ладонь, снял на камеру смартфона и вдруг не удержал – тяжелая рамка полоснула его изогнутым зубцом крепления, распорола кожу и с треском ударилась о линолеум. Брызнуло стекло, Никита потянулся, чтобы поднять фотографию, и заметил, что в рамке, оказывается, вторым слоем лежит еще одна карточка. Он достал ее и сглотнул слюну.

На фото снова был Рэй Брэдбери, он сидел в белом кресле-папасан – ни дать ни взять едва вылупившийся цыпленок, замерший в скорлупке от яйца, – и смотрел на лежащее перед ним на полу тело; вокруг головы и шеи мертвеца поблескивала лужа крови; покойник словно улыбался. На лице Брэдбери не было ни сладострастия маньяка, ни ужаса; наоборот, спокойствие и легкая печаль. Так, подумал Никита, мог бы смотреть рачительный крестьянин на вскормленного на убой бычка.

На фотографии сзади красными чернилами было написано: «To my dearest friend and teacher. Ray». «Любимому учителю и другу», – перевел Никита и отер ладонью вспотевший лоб.

Реальность укрыло поволокой, будто сизый ледяной туман с улицы заполонил квартиру. Никита мазнул ошалелым взглядом по натекшей из раненой ладони крови, отшвырнул фотографию и бросился к зеркалу. «Как я сразу не понял! – стучало в висках. – Они же вампиры. Дед, Брэдбери и Шекли, все они. Проклятые вурдалаки, кровососы, пили своих фэнов, а Симон Блаженный у них был главный, помилуй господи, нестареющий упырь; и он меня, он сюда, меня…»

Истерическим движением Никита стер с зеркала слой пыли, задрал голову и принялся рассматривать шею. Увидел клочковатую щетину, прыщики, пару вросших волосков и никаких укусов. Мир вокруг вновь обретал четкость. «Зачем вампиру вешать в коридоре большое зеркало? Он же в нем не отражался бы…» – запоздало понял Никита. Ему стало стыдно: как же была права мама, когда гнобила за фантастику, за полеты во сне и наяву; дожил до плеши на башке, а в деде разглядел вампира… Ну, хоть не робота-пришельца.

Никита пил обжигающий чай, жевал сникерс и думал, что давно уже нужно было перевезти вещи из съемной квартиры. Но мысли все время перескакивали на фотографии, на сны, на деда. И на дурацкие рассказы из журнала – они почему-то тревожили сильнее всего.

Года три назад Никите неудачно вырвали полуразвалившийся моляр – острый обломок кости остался торчать в десне и постоянно повреждал язык. Точно так же царапали и воспоминания о странных рассказах из «Всемирного следопыта». Слова, отдельные фразы, персонажи и их мерзкие поступки – все это сбилось в голове в колючий ком, который иной раз нет-нет да и прокатывался по мыслям, точно зашитый в череп садистом-экспериментатором каштан.

У Никиты бывало, что его долго не отпускала прочитанная история, но такое случалось с могучими текстами, с произведениями великих мастеров, вроде тех, что запечатлены на фотоснимках с дедом. Но рассказы из «Всемирного следопыта» были корявые, словно их писал безнадежный графоман – да, не обделенный фантазией, но явно лишенный мастерства.

Никита в третий раз машинально залил кипятком пакетик чая, но он больше не заваривался – вода приобрела горчичный цвет.

Никита осушил кружку и вздохнул: головоломки ему не нравились. Существовала какая-то связь между исчезновением деда, фотопортретами с мэтрами научной фантастики, карточкой Брэдбери с мертвецом – шуточной, конечно? – и подшивкой старого журнала, но отыскать ее не получалось.

Требовалась помощь человека, разбирающегося в литературе. Никита знал лишь одного такого. Звонить маме и уж тем более заводить с ней беседу про фантастику ужасно не хотелось, но что оставалось?

– Давай быстро, у меня заседание кафедры вот-вот.

– Мам, слушай, вопрос странный, но важный. Кем вообще был дед? Ну, Симон?

– Никем. Идиотом был. Знал бы ты, как он твоего отца душил. Все детство заставлял фантастику читать – прямо нормативы прописывал, книгу в три дня… И пять космических ракет в жопу за раз, ага. Когда мы с твоим отцом сошлись, он, конечно, это бросил – его прямо тошнило тогда от космонавтов, марсианских хроник, андромед этих. Дед страшно злился: я, мол, его из детдома подобрал, а он в душу нассал. Ну и тебя, видишь, на всю эту фантастику подсадил. Черт знает, почему мы разрешили. Ты ведь такой умный ребенок был, сейчас бы уже карье…

– Мам, а кем дед работал? Он ездил в командировки? В Штаты, может?

– Что за интерес к хрычу? Ну, вроде да, отец твой говорил, что Симон постоянно где-то пропадал. Язык знал. Он даже сочинять что-то пытался, но выходило полное дерьмо. Хотя гены имелись. Он же был родственником сестер Каган. Ну, Эльзы Триоле и Лили Брик. У Триоле, кстати, Гонкуровская премия. Но ты таких, конечно, не знаешь – про роботов они не писали.

Никита и правда не знал, но «Триоле» звучало знакомо. Уточнять не стал – по голосу понял, что мама действительно спешит.

– Ма, я скину тебе тогда одну фотку деда, может, примерно опознаешь, где и когда снимали. Слушай, еще вопрос, теперь уже как к филологу. – И Никита путано и сбивчиво поведал про странные рассказы, про то, что не может перестать о них думать. О снах и о каштане в голове он предусмотрительно умолчал.

– Литература и должна… как ты сказал? Да. Это нормально. Ненормально, что у тебя такое от фантастики. Древние, знаешь, римляне не отличали мышей от крыс, так и называли одних Mus Minimus, других Mus Maximus. Ну и фантасты эти все твои в литературе – они вроде как тоже писатели, но совершенно минимус.

– А есть, может, какие-то техники, чтобы текст прямо… Ну, что ли, как заноза в мозге?

– Господи, что за вопросы! Ну да, есть техники. Гэддис, например, – ты такого не знаешь, большой писатель – специально вычищал в важных диалогах знаки препинания. Это чтобы текст нельзя было читать по диагонали. Но твои мусминимусы на такое, конечно, не способны…

– Мам! Ну что за твердолобость! Столько ведь крутых писателей нереалистической прозы, они и премии получали, и профессорами были, и филологами, кстати, тоже. У тебя какое-то когнитивное искажение.

– «Когнитивное искажение», ого. Это ты в фантастиках вычитал? Капитан звездолета диагностировал такое гному, прежде чем ему в жопу палец сунуть? Ладно, все, я – на заседание кафедры. Адьос, сын.

Никита застонал сквозь зубы и прикусил костяшки пальцев – споры с мамой утомляли до изнеможения. Он настолько разозлился, что забыл и думать про разбитое стекло и фотографию Брэдбери с трупом и вспомнил, только когда наступил на осколок. «И „Вино из одуванчиков“ – про гномов-копрофилов? И „Фаренгейт“ – про эльфиек с грудями до пупа?» – продолжал он мысленный спор, выдирая из пятки стеклянный клык.

Обработав рану, Никита отправил маме криво сфотографированную карточку с дедом и Брэдбери – он щелкнул ее за мгновение до падения рамки, в кадр попал кусок комнаты и шкаф. Из мелочной мстительности переснимать не стал – пусть, значит, крутит телефон.

О том, чтобы забрать вещи из съемной квартиры, да и вообще куда-то выйти, не могло быть и речи – болела раненая нога. Никита дохромал до кресла, зарылся в плед и попытался почитать на смартфоне книгу. Не вышло – в глазах двоилось, ныла шея, начинала болеть голова. Тогда, чуть поколебавшись, он взял со столика «Всемирного следопыта», полистал и обнаружил, что остался последний, третий номер из маленькой подшивки, на обложке толпа людей с флагами – на лицах вместо носов, глаз и рта бесформенные кляксы.

Никита пролистнул журнал до конца, нашел привычную врезку: эксперимент по просьбе Эльзы Триоле, пусть тот, кто прочитает все три рассказа, обязательно напишет…

«Стоп!»

Он вспомнил, почему ему в разговоре с мамой показалась знакомой эта красивая фамилия. Но мозаика из деталек не сложилась. Никита как будто пытался собрать космическую ракету: были рукоятки, экраны, предохранители и кнопки, горючее, насосы, но не нашлось корпуса.

У Никиты болела голова – распирало там, куда во вчерашнем сне тайный гость погружал пальцы. Было душно, во рту пересохло, саднила раненая нога. Читать рассказ совершенно не хотелось. И Никита всерьез подумал, что надо все-таки вызвать такси, доковылять и уехать отсюда ко всем чертям. Напрасно он хорохорился: весь изранился, потерял сон, заработал постоянную мигрень. Из тайны исчезла сладость, наоборот, от нее горчило во рту.

И тут Никита вздрогнул: как он объяснит свое бегство маме? Кошмары, скверные предчувствия, фантастика… Нет! Это будет даже хуже привычного поражения в споре. Он превратится после такого в боксерскую грушу и окончательно признает себя Человеком Minimus.

Никита зажмурился и попытался отвлечься от боли. Открыл через силу глаза и принялся читать рассказ.

В нем говорилось об амбре – загадочном веществе, образующемся в желудке кашалота. Была гипотеза, что выделялась она из-за того, что твердые клювы проглоченных кальмаров царапали нежное нутро кита. Тайны окружали амбру – люди находили ее на морских берегах и не понимали, откуда она взялась. Зороастрийцы верили, что это фекалии трехногого осла, стоящего посреди моря Фрахвкард. Однажды некто обнаружил, что если правильно и долго царапать печатным словом мысли человека, а потом в нужный момент оказаться перед ним, то из головы вылупляется субстанция, похожая на амбру. Съевший амбру приходил в немыслимый восторг, сравнимый с наслаждением от всех наркотиков мира: чувство, что ты сотворил что-то, используя собственное слово. Для изъятия амбры подходил не каждый человек, только мечтатель, любитель вымышленных миров, ибо сознание реалиста защищено кольчугой цинизма. И некто, сперва возликовав от своего открытия, испытал горечь и страдания – у него не было таланта, тексты были беспомощны, его не публиковали и присылали пачками отказы. Он знал секрет, как историями заготовить и вскрыть мозг, но не умел познания использовать. Ему оставалось только страдать и униженно учить других – тех, кто мог протаптывать историями тропы к неведомым мирам. Взамен ему иногда перепадал кусочек. Амбра чужих творцов обладала странным свойством: сдерживала старение, но не насыщала и, словно по умыслу злых сил, сильнее распаляла страсть.

Впервые за три выпуска рассказ был подписан, автором значился Симон Михайлович Вейс.

Никита даже не удивился, лишь подумал: сколько же деду лет? Попытался встать – раненая нога и голова в унисон пульсировали болью, казалось, будто его насквозь, сверху донизу, прошили спицей. Никита хотел доковылять на кухню за водой, но представил, что по дороге его ждут коварные осколки, залитые кровью обломки рамки, бордовые следы раненой стопы, взирающие с фотопортретов жестокие боги – ни дать ни взять полная ловушек и алтарей планета смерти, – и не решился.

Прихрамывая, Никита вышел на балкон. Он и сам не заметил, как стемнело.

Стояла мертвая тишина. Голова болела так, словно была созревшим бешеным огурцом, готовым выплюнуть семена. Никита боялся потрогать лоб; в калейдоскопе памяти крутились кадры из детства, набухала и взрывалась голова. Он взмолился: пусть в окно соседнего выглянет девушка, пусть она даже не переодевается, пусть просто будет, да пусть не девушка, а старуха, пусть залает собака, заорет пьяный, рванет салют. Пусть произойдет хоть что-то!

Ничего не произошло.

Куски головоломки складывались сами собой: дед использовал связи и напечатал свои ужасные, но способные царапать мозг и мысли рассказы в нескольких экземплярах журнала. Стиль его был плох; героев, слабых и жалких, он писал с себя, коряво строил предложения и не умел иначе. Видимо, в тот раз он чудом получил от кого-то из подписчиков журнала желаемое, но таланта не хватало, чтобы печататься регулярно и без протекций. Тогда он стал раскрывать великим мастерам секрет добычи амбры. Взамен с ним иногда делились, но, очевидно, крохами. Со многих фантастов по малому кусочку – хватало, чтобы не стареть, но желание распалялось. Как и бывает с неудачливыми творцами, он не оставлял надежды, что однажды все получится. Дед взял ребенка из детдома, растил любителем фантастики. Провалился, переключился на внука…

Выходило, что все дни, которые Никита провел в квартире, истории деда подготовляли его к отдаче амбры – мариновали, отбивали, жарили. А во снах мозг реагировал на эту заготовку…

«Но дед же проиграл, – сказал себе Никита. – Он сгинул, не успел… добыть мою амбру. Все эти фантасты, его ученики с тщеславных фоток, чертовски долго жили, но ведь не стали же бессмертными. Брэдбери, Гаррисон, Ле Гуин – все умерли, ну, пусть под девяносто. Без них дед точно помер. Он не появится, ничто не вылупится!»

Голове как будто полегчало. Никита, превозмогая боль, шагнул обратно в комнату и заковылял в коридор. Дверцы шкафа почему-то оказались приоткрыты, но он подумал, что это проделки сквозняка.

Звякнул телефон – сообщение от мамы. Верная себе, она не заметила вопроса, но фотографию изучила: «Ого, шкаф. Кой черт его туда? За ним кладовка, там детская у твоего отца была. Вот же ректальная трата пространства».

Никита перечитал текст трижды, не соображая, о чем в нем идет речь. А потом все понял, едва не задохнулся от накатившей волны ужаса и выронил смартфон.

И в это мгновение из-за распахнутых дверей шкафа, окрасившихся под светом лампы в цвет чужих галактик, вышел человек с мертвенным лицом и клочковатой бородой. Кожа его морщинилась и провисала, словно подгнившая резиновая маска. Затянутые дымкой катаракты глаза смотрели в пустоту. Человек как будто весь был склеен из ссохшейся бумажной массы, и лишь с большим трудом в нем можно было опознать Симона с фотографий. Никита ошибся, дед не умер – недосягаемая мечта сохранила в дряхлом теле противоестественную жизнь.

Дед сделал шаг, другой.

В голове запульсировало так сильно, что мир померк. Никита попятился и упал в кресло, задев шнур лампы. Висевшая на проводах розетка оборвалась и с грохотом рухнула на столик. Ядовитый красный свет потух.

Голова словно разбухала, и Никита испугался, что мозг сейчас взорвется, сбудется чудовищный кошмар из его детства. Торчащие из стены огрызки проводов показались его спутанному сознанию единственным выходом – схватиться, а дальше либо он проснется, либо… Ладонь беспомощно загребла воздух – не дотянулся.

На лбу, где сходились лунные серпы залысин, надувался костяной пузырь, и Никита равнодушно подумал, что жиденький пучок волос на этой опухоли выглядит как черный вершок кожаной репы. А потом пузырь вскрылся – это было почему-то совсем не больно, – и из головы вывалился рыжий комок. Мохнатый, симпатично круглый, он парил в воздухе и выглядел точь-в-точь как пушистые старушки, заседавшие вечность назад у подъезда.

Теряющий сознание Никита поймал взгляд деда и вдруг ощутил, что в нем нет ненависти и злобы. Симон Блаженный тянулся ссохшимися мосластыми руками к амбре, а его белесые глаза полнились детским восторгом. Он смотрел на рыжий шар как на чудо, на долгожданный плод трудов.

Кровь из дыры заливала Никите лицо и стекала по груди, но он уже совершенно не волновался. Темнота вокруг сворачивалась в кокон, липла к телу, как непроницаемый скафандр или магический доспех. И пока костюм подлаживался под размер, Никита с удивлением понял, что впервые одолел мать: страна чудес была не блажью гнома-копрофила, люди жили и умирали ради того, чтобы туда попасть.

Никита улыбнулся холодеющими губами. А потом совсем рядом мерзко зашамкали беззубые десны, и наваждение ушло. Уродливый, весь будто переломанный – ни одной прямой линии, старик стоял согнувшись, держал ладони лодочкой и жрал из них оранжевую массу. И Никита, мгновенно разъярившись, со всей своей невеликой силы ударил ногой. От резкого движения из дырки в голове плеснуло красно-бурым, а дед жалобно крякнул, махнул руками – объеденный ком амбры повис в воздухе, как подбитое НЛО, – и обернулся. Белесые глаза полнились недоумением и обидой, на обнаженных деснах висели оранжевые капли.

«Я не буду как герои твоих дерьмовых рассказов! – то ли подумал, то ли выкрикнул Никита. – Я! Победил! Мать! Что мне теперь ты, бездарный помоечный фантаст?!»

И он еще раз, умирая, лягнул деда ногой.

Сухонькое тело отбросило на раскуроченную розетку – на торчащие из стены рогами Минотавра обрывки проводов. Бабахнуло, и старик вдруг запылал, точно словивший искру клок вековой бумаги. Огонь восторженно прыгнул на штору, перетек на ломберный столик, облизал журнал и через мгновение захватил квартиру. Загорелась и потекла раскаленными каплями парящая в воздухе амбра.

Но Никита этого уже не видел. Пространство, время и сознание ужались для него в пылающую точку, и к ней на всех парах устремился поезд-призрак. За ним величаво поплыл драккар. И следом пристроился, чадя соплами, непобедимый звездолет.

Дмитрий Лазарев, Павел Давыденко

Визаран

Очередь растянулась метров на пятьдесят. Руслан поморщился. На выходе из автобуса Пелагея заявила, что никуда не пойдет без своей Буйки, и они потратили добрых десять минут, разыскивая куклу. За это время желающие обновить визы из всех трех автобусов выстроились в линию у блокпоста, так что семье Савиных пришлось примоститься в самом конце. Теперь они всюду будут идти последними, а потом сразу же придется грузиться обратно в автобусы. А он-то надеялся перекусить на дорожку в местной кафешке…

Пелагея клевала носом, обнимая Буйку. Олеся водила камерой айфона, снимая очередную «стори».

– Всем привет! Сейчас почти семь утра, и мы находимся в очереди на границе с Лаосом. Вы постоянно спрашиваете, сложно ли визаранить из Вьетнама, и сегодня я подробно все покажу…

Руслан тихонько хмыкнул. Он сомневался, что подписчики хотя бы раз поинтересовались этим вопросом, но Олесин наставник по продвижению утверждал, что блогеру необходимо выглядеть востребованным. Так что жена щебетала не переставая, будто для толп восторженных почитателей, даром что за полгода упорного труда набрала всего три тысячи подписчиков.

Соседи в очереди посматривали доброжелательно – правда, парней впереди скорее заинтересовали Олесины загорелые ноги в коротеньких джинсовых шортиках. Руслан благодушно улыбнулся. Двое щуплых, лет двадцати пяти, пареньков, татуированные, с модными стрижками, один в очках без диоптрий, другой с вейпом на цветастом шнурке. Он курил, пуская впечатляющие паровые кольца, но тут же прекратил, как только подошли Савины. Руслану это понравилось.

Наверное, программисты-удаленщики, подумал он. Тоже у моря зимуют.

– В первый раз визараните?

– Во второй. Это сколько… полгода мы тут, получается. Пока нгуены лавочку не прикрыли, в миграшке продлевались. Теперь езди, блин…

– И не говори…

Они поболтали немного, возмущаясь непредсказуемой и непонятной вьетнамской миграционной политикой, а потом к блокпосту подъехал на мопеде вьетнамец в военной форме, и очередь поползла вперед.

– Сейчас мы проходим первый пропускной пункт, – вещала Олеся, хлопая наращенными ресницами. – Будем показывать паспорта. Это еще не сам пограничный контроль, просто блокпост, потом нужно пройти еще метров триста…

Очередь двигалась быстрее, чем предполагал Руслан, но все же визаранеры равномерно растянулись по всей дороге до виднеющегося впереди пограничного пункта, прежде чем Савины предъявили офицеру документы. Обычно светловолосая милашка Пелагея вызывала улыбку у местных, но вьетнамец в будке и бровью не повел, лишь с каменным лицом смерил Савиных взглядом и вернул паспорта.

Впереди маячили спины новых знакомых. Руслан посадил дочку на плечи, и они двинулись следом. От блокпоста вела пустая дорога, по бокам которой торчали низкорослые деревца. Вереница визаранеров тянулась прямо по проезжей части.

Здание КПП, старое и довольно обшарпанное, вызывало смутные ассоциации с вокзалами в российской глубинке, коих Руслан навидался во времена студенчества. Он надеялся, что растянувшаяся очередь с тем же интервалом втянется внутрь, но, по-видимому, процесс занимал больше времени, и они снова встали. Хвост очереди торчал на улицу, с семьей Савиных в самом конце. Олеся фотографировала, Пелагея хватала отца за уши, словно за поводья. Руслан опустил ее на землю. Минут пятнадцать спустя дочь раскапризничалась, и Олесе пришлось ее успокаивать. Руслан дал Пелагее попить воды. В рюкзаке также оставались бананы, сникерсы и немного мармеладок в начатой упаковке.

Прошел слушок, что пограничник собирает мзду и специально затягивает время. Руслан приготовил донги. Больше всего хотелось поскорее со всем этим покончить и вернуться в Нячанг, к морю, пляжу и зеленым кокосам с трубочками. Утренняя прохлада быстро отступала, и он чувствовал, как капля пота медленно катится по спине.

К восьми часам хвост очереди наконец втянулся внутрь здания, но это не принесло облегчения – кондиционеров не было, и только старый вентилятор с натугой перемешивал влажный тяжелый воздух. За массивными деревянными стойками сидел всего один офицер. Двое других маячили у выхода, бесстрастно рассматривая толпу. Если вьетнамцы и были недовольны наплывом туристов, их непроницаемые лица не выражали ничего.

– Черт-те что… – пробурчала Олеся, обмахиваясь паспортом. – Почему они так тормозят?

– Может, кто-то впереди не хочет платить? Вот и тянут…

– Жалко пятьдесят донгов, что ли…

Парня с вейпом звали Миша, а того, что в очках, – Толя. Оба трудились в какой-то модной геймдев-конторе и зимовали во Вьетнаме уже в третий раз. Очкастый Толя с ностальгией вспоминал времена, когда визу без проблем продляли на три месяца. Миша объяснил Савиным, что словечко «нгуен», повсеместно встречаемое во Вьетнаме, не что иное, как просто самая популярная местная фамилия, которую носит едва ли не полстраны, этакие азиатские Ивановы. Олеся рассказала про свой блог, и парни сразу же подписались.

Руслан глотнул воды из бутылочки. Пелагея снова расхныкалась, требуя «мармаладку», Буйка подметала грязноватый пол. Он взял дочь на руки.

Они прошли пост последними, когда время подбиралось к девяти. Руслан вложил в паспорт стотысячную купюру, и офицер молча убрал ее в стол, после чего шлепнул штампы и с тем же равнодушным видом вернул документы, полностью проигнорировав как его приветствие, так и Олесино «сенкью». Девочки пошли в туалет, а Руслан остановился у дверей, наблюдая за удаляющимися спинами новых знакомых. Помимо русских визаранеров, желающих пересечь границу не было – то ли пропускной пункт Бо Е не пользовался популярностью, то ли прочие туристы не ездили в такую рань.

Когда Олеся с дочкой наконец вернулись, Савины уже порядком отстали от остальных.

Буферная зона между странами, по рассказам, была не менее полутора километров шириной. Чтобы идти быстрее, Руслан снова усадил дочь на плечи. В своей белой панамке она казалась трогательно беззащитной.

Солнце уже утюжило вовсю, и воздух рябил от зноя. Безоблачное небо было настолько пронзительно-голубым, что слезились глаза. Олеся настояла, чтобы все намазались средством от загара, но вскоре Руслан почувствовал, как припекает открытую шею. Хорошо бы побыстрее дойти и снова оказаться в теньке…

Он вздохнул и ускорил шаг.

– Напоминает «Ходячих». Первый сезон, заброшенное шоссе из Атланты.

– Точно… и тишина, послушай.

В городе они привыкли к шуму – вьетнамцы просыпались очень рано, и бесконечный поток трещащих байков, непрерывно сигналящих на перекрестках, сливался в привычный уже городской фон. Буферная зона безмолвствовала.

– Я знаю ходячих, – пискнула Пелагея. – Чук, Гек и Ледибаг.

– Правильно, – рассеянно согласилась Олеся. – Ты посмотри, какие камыши.

Чем дальше они отходили от пропускного пункта, тем ближе подбирались к дороге заросли. Мощный сочно-зеленый рогоз в два человеческих роста сменил чахлые придорожные кустики. Чуть дальше двухполосная лента потрескавшегося асфальта словно втягивалась в зеленый коридор. Руслану почему-то стало не по себе.

– Наверное, ближе к КПП их пропалывают, – предположил он.

Что-то белело впереди над дорогой, постепенно превращаясь в исполинскую арку. Руслан рассмотрел спины парней-удаленщиков. Новые знакомые как раз проходили под аркой, совсем крошечные в тени гигантского сооружения.

– Офигеть, – сказала Олеся, наводя айфон. – И зачем строить такое в подобной глуши?

Они подходили к арке. Она нависла над дорогой – вогнутые линии, азиатская архитектура. Бело-желтая, монументальная, совершенно неуместная в зеленом пейзаже. Трехметровая желтая звезда в обрамлении пшеничных колосьев венчала конструкцию. По нижнему своду арки шла надпись с типичными вьетнамскими закорючками.

– Врата в Лаос, – сказал Руслан.

Он с вожделением смотрел на тень под аркой. Плечи ныли под тяжестью Пелагеи, шея горела, спина взмокла от пота. Стоило остановиться здесь хотя бы ненадолго, попить воды и передохнуть.

Они ступили под свод, и Руслан с облегчением опустил дочь на землю. Пока он возился с рюкзаком, вытаскивая сникерс для Пелагеи, Олеся запустила прямую трансляцию в блоге.

– Смотрите, друзья мои, это вход в другую страну. Давайте перейдем границу вместе со мной!

Она двинулась вперед, чтобы поймать монструозную арку в кадр. Руслан протянул дочери шоколадку, но она смотрела куда-то ему за спину.

– Папа, там дядя…

Он обернулся. По дороге метрах в десяти от них брело огородное пугало. Вьетнамец в соломенной шляпе, замотанный в какое-то чудовищное тряпье, медленно приближался к арке.

Руслан удивился. Они ведь последними перешли границу и дальше шагали в полном одиночестве. Откуда вылез этот чудик?

Вьетнамец определенно направлялся к ним. Поблескивающие под полями шляпы черные глаза неотрывно наблюдали за Русланом. Лицо скрывала тряпичная маска.

За месяц жизни в южной стране они привыкли, что аборигены при любой возможности прячут кожу от солнца, и люди в перчатках и куртках в тридцатиградусную жару давно перестали удивлять, но этот выглядел… иначе.

Руслан взял дочь за руку.

– Эм-м… Синчао?

Вьетнамец подошел вплотную. Даже слои одежды не скрывали, как он изможден. От пришельца исходил резкий запах нечистот.

Пелагея спряталась за отца. Руслан открыл было рот, как вдруг огородное пугало, утробно зарычав, бросилось ему в ноги.

Удар пришелся ниже колен, и Руслан пошатнулся. Пелагея заверещала, и не успел еще отец ничего понять, как абориген выхватил у нее сникерс, быстрым движением сорвал маску и начал жрать батончик прямо в упаковке.

– Ах ты!.. – вскрикнула Олеся. Краем глаза Руслан увидел, что она бежит к ним, сжимая телефон. Дочь ударилась в слезы. Не раздумывая, он оттолкнул аборигена, и тот рухнул, продолжая давиться остатками сникерса. Руслан обернулся.

Перепуганная Пелагея сидела на земле и рыдала в голос. Подбежала Олеся, обняла. Дочь разбила коленки, и это привело Руслана в ярость.

– Совсем охренел?!

Он двинулся к вьетнамцу, сжимая кулаки. Абориген снова зарычал, обнажив почерневшие пеньки зубов, все в шоколаде, а потом резко взмахнул рукой. Руслан отшатнулся, и острая боль пронзила ладонь. Он вскрикнул. Вьетнамец врезался в него, едва не свалившись на землю, а потом бросился к краю дороги и скрылся в зарослях рогоза.

Он посмотрел на руку. Из глубокого пореза на ладони сочилась кровь.

– Ч-что это б-было? – спросила Олеся. – Что ты ему сделал? Откуда он взялся?

Буйка валялась на земле, забытая. Олеся баюкала рыдающую Пелагею. Руслан подошел, обнял обеих, стараясь не касаться кровоточащей рукой. Жена и дочь крупно дрожали.

– Я сам не понял. Из кустов вылез, что ли.

– Руся, твоя рука…

Она только заметила порез. Осторожно опустив дочь, Олеся вернула ей куклу, чмокнула в лобик и полезла в сумочку.

– Есть только мозольный пластырь…

– Пойдет.

Они как могли заклеили рану. Пока жена колдовала над рукой, Руслан прокручивал в голове момент неожиданного нападения. Чем полоснул его этот псих? Чем больше он думал, тем четче понимал, что это была кость. Что-то вроде половинки лошадиной челюсти.

Боже…

– Мы возвращаемся! – заявила Олеся. – Тебя нужно нормально перевязать. И сообщить погранцам, что у них тут бродит психопат.

Пелагея продолжала похныкивать. Руслан снова усадил ее на шею, и дочь вцепилась в него ручонками.

– Хочу домой…

– Скоро, милая, скоро.

Он с опаской посматривал на заросли рогоза. Ладонь болезненно пульсировала. Олеся помогла с лямками рюкзака, и они быстрым шагом двинулись обратно, снова оказавшись под палящими лучами солнца.

– Я думала, тут вообще людей нет, кроме тех, кто переходит границу, – размышляла Олеся вслух. – А этот был какой-то бомж. Ты видел, как он одет? Я понимаю, страна бедная, но это уже слишком…

– Может, местные забредают… – протянул Руслан. – Кафешки держат вон те же самые.

– С фобошками, – поддержала Олеся. – И банми.

– И гельминтами, – хохотнул Руслан.

Олеся рассмеялась.

Руслан наблюдал за растительностью вдоль дороги. Не хватало еще, чтобы их знакомец вернулся за добавкой. В какой-то миг ему показалось, что среди толстых стеблей мелькнуло лицо в тряпичной маске. Он вздрогнул, посмотрел внимательнее – нет, просто причудливо сложились длинные листья…

Олеся вытащила телефон, навела фронтальную камеру, чтобы вся семья попала в кадр.

– Вы не поверите, что сейчас было! На нас напали! Мы возвращаемся в пограничный пункт. Буду держать вас в курсе, я…

Она неожиданно прервалась. Руслан повернул голову и увидел, что жена ковыряется в телефоне, прикрываясь ладошкой от солнца.

– Что такое?

– Просто зашибись. Нет Сети!

– Как это? – не понял Руслан. – Ты же выкладывала «сторисы», пока мы шли к арке?

– Да, а теперь ее нет!

Олеся фыркнула и убрала телефон, еле слышно бормоча ругательства.

Руслан выпил воды, жалея, что приехал в кроссовках. Ноги едва ли не хлюпали от пота. Солнце, поднявшееся еще выше, раскалило асфальт, и над дорогой плавало обжигающее марево. Личико Пелагеи пошло красными пятнами. Он натянул ей панамку на самый лоб. Буйки нигде не было видно – похоже, дочка обронила по пути любимую куклу. То-то слез будет…

Из-за жары мозг соображал с трудом, но смутный червячок беспокойства не давал Руслану покоя. Что-то было не так. Он озирался, не понимая, отчего шестое чувство бьет тревогу. Та же старая дорога, те же густые заросли рогоза и темные джунгли на горизонте…

Камыши, понял он наконец. Разве они не расходились в стороны от дороги ближе к пограничному пункту?

Неприятный холодок пробежал по спине. Они шли никак не меньше пятнадцати минут, а значит…

– Руслан. За нами кто-то идет.

Олеся говорила негромко, будто опасаясь, что их услышат. Он обернулся и увидел шагах в тридцати позади невысокую женщину. Соломенная шляпа полностью скрывала лицо. Незнакомка брела у обочины, опираясь на высохший тростниковый стебель.

– Она что, тоже вылезла из кустов?

– Понятия не имею…

Вьетнамка, едва ли не на две головы ниже их обоих, еле переставляла ноги, но Руслан чувствовал смутную угрозу. Раненая рука продолжала пульсировать.

– Идем дальше, – сказал он.

Они ускорили шаг.

Еще один вьетнамец в своих тряпках настолько сливался с зарослями, что Руслан увидел его, только подойдя практически вплотную. Маленький мужчина стоял среди камышей и неотрывно наблюдал за Савиными, опираясь на что-то, до ужаса напоминающее самодельное копье. Олеся схватила мужа за руку и прижалась, когда они проходили мимо. Шагов через двадцать, когда Руслан набрался мужества оглянуться, он увидел, что вьетнамец с копьем вышел на дорогу и присоединился к женщине. А потом с другой стороны дороги из кустов выбрался еще один абориген, осмотрелся и двинулся в том же направлении.

– Мамочки… – пробормотала Олеся. Ее голос дрогнул. – Скоро уже должен быть КПП. Совсем скоро…

Он уже давно размышлял об этом, но боялся признаться вслух. Они точно прошли расстояние от арки до таможни. Черт, да они, должно быть, прошли вдвое больше! Но пропускного пункта не было, словно и не существовало вовсе.

Шепоток тревоги в голове Руслана уступил паническому набату.

Они просто не могли свернуть не туда, ведь в буферной зоне всего одна дорога…

Когда он снова глянул через плечо, преследователей стало пятеро. В плоских соломенных шляпах, выцветших добела, укутанные в жуткое тряпье, с палками в руках – по-видимому, примитивным оружием. Руслан подумал о пустынниках из саги о рыцарях-джедаях.

Далеко впереди в крутящемся мареве блеснуло что-то белое. Накатило облегчение. Наконец-то! Надумал себе невесть что. Наверняка они прошли ровно столько же, просто жаркий день и переживания нагнали тревоги. А эти «пустынники» позади, конечно, какие-нибудь местные жители, по своим делам ковыляющие к границе…

Олеся тоже приободрилась и даже отпустила его руку – она так крепко сжимала пальцы, что Руслан почувствовал мурашки. Он улыбнулся жене:

– Спокойно, все идет по плану!

Они попили воды. Руслан пересадил Пелагею на другое плечо и снова ускорил шаг. Еще немного, и…

Он остановился.

– Что за…

Олеся, слегка близорукая, вопросительно посмотрела на него. Руслан вглядывался вдаль, туда, где…

Он сорвался с места и побежал. Жена бросилась следом, выкрикивая его имя, Пелагея снова заплакала, но на какой-то миг Руслан полностью потерял самообладание. Он бежал, не чувствуя ног, – а она все приближалась, приближалась, слабо дрожа в раскаленном воздухе… Но это был не морок.

Арка. Проклятая гигантская арка, увенчанная звездой.

Теперь и Олеся увидела это. Она остановилась рядом с ним, прикрыв рот ладошкой.

Словно откуда-то издалека доносился плач ребенка. Руслан лихорадочно соображал. Они заблудились и ходили кругами. Они прошли круг и вернулись к арке.

Голос разума заглушал панический набат. Дорога была прямая. Прямая. Прямая как стрела!

Он не мог вспомнить ни одного поворота, ни одного закругления дорожного полотна. Они прошли около получаса по идеально прямой дороге и снова вышли к той же самой арке.

Тяжесть на плече внезапно исчезла, и Руслан очнулся. Олеся укачивала ревущую Пелагею, бормоча ей на ушко что-то успокаивающее, но ее испуганные глаза смотрели на него.

Он кивнул в сторону арки. Преследователи – к ним присоединился еще один – медленно приближались. Со всей возможной поспешностью Савины двинулись вперед. Руслан проверил телефон, но тот не ловил даже экстренного вызова.

Когда дочь немного успокоилась и замерла, обнимая мать за шею, Олеся наклонилась к мужу:

– Руслан, что здесь происходит?

– Фигня какая-то… – пробормотал он, лихорадочно соображая. Та ли это арка? Или другая, такая же?

Арка нависала над ними, будто гора. По нижней дуге шла надпись, что-то там про Бо Е. Добро пожаловать в Лаос, наверное.

Разгоряченные, они наконец дошли и остановились в тени. Руслан смотрел вперед, сложив ладони козырьком.

Все тот же пейзаж уходил вдаль. Потрескавшаяся асфальтовая дорога, взятая в тиски камышовых зарослей, ослепительно голубое небо и солнце, застрявшее в зените точно над аркой.

Он развернулся. Обратный путь выглядел совершенно так же, не отличить, – кроме бредущих по дороге фигурок.

Олеся негромко позвала его. Руслан увидел, что она указывает на что-то у подножия арки. Темный маленький предмет валялся в грязи, но он сразу же узнал его. Буйка, кукла Пелагеи. А вот и капли крови с его пореза…

Они вернулись к той же арке.

– Руслан, как мы заблудились? Как мы заблудились?

Он ощутил дурноту. Перед глазами плясали черные точки. Это все проклятое солнце, пекло…

Олеся стояла перед ним, обнимая дочь, лицо ее побелело.

– Как мы могли заблудиться на прямой дороге? И где, блин, остальные из автобуса? Почему не ловит телефон? Почему…

Руслан успокаивающе поднял руки. На ее виске билась жилка, он хорошо знал это состояние. Сейчас у Олеси начнется истерика.

– Послушай меня. Послушай. Я не знаю, как мы заблудились, но все, что нам нужно делать, – это просто идти вперед. Есть дорога. Мы обязательно куда-нибудь выйдем…

Олеся судорожно сглотнула. Пелагея жалась к ее ногам, пряча заплаканное личико. Руслан подошел и обнял обеих. Его девочки дрожали.

– Нам всем нужно успокоиться. Вдохни несколько раз… Вот так. Рано или поздно мы поймаем сигнал, и тогда…

Олеся взвизгнула. Он порывисто развернулся и увидел, как из зарослей рогоза выбираются люди. В соломенных старых шляпах или капюшонах, укутанные невообразимыми слоями одежды, они выходили на дорогу, преграждая путь, – трое, шестеро… не меньше десятка.

А еще они были вооружены. С тупым изумлением Руслан увидел грубое самодельное копье с наконечником из обломка кости. Каменный топор, словно со страниц учебника истории. Заостренный высушенный тростник. В ближайшем аборигене он узнал давешнего любителя шоколада, сжимающего отточенную половинку лошадиной челюсти.

– Руся!

К тем, которые шли за ними, присоединились еще несколько, и рванувшийся было обратно Руслан понял, что их берут в кольцо.

– Синчао… Вотс хэппининг хиар? – все же попробовал он. Бесполезно. Люди в соломенных шляпах – аборигены, пустынники или черт их знает кто – продолжали смыкать кольцо. Зубы скалились, черные глаза с ненавистью сверлили пришельцев.

Руслан перехватил дочь из ослабевших рук жены. Олеся всхлипнула, прижимаясь к нему.

– Будем прорываться, – тихо сказал он, все еще не веря до конца, что все это происходит на самом деле. – Вон там, где баба с тростниковой палкой… Я оттолкну двоих, а потом беги со всех ног, поняла?

Она кивнула.

– Эй! Эй вы!

Руслан сначала подумал, что ему послышалось. Он обернулся на голос. Из-за подножия арки выглядывал высокий блондин. Увидев, что его заметили, блондин торопливо замахал им:

– Сюда, быстро! Пока вас не сцапали.

Потащив остолбеневшую Олесю за собой, Руслан бросился к неожиданному спасителю. Вслед раздалось рассерженное шипение. Мимо пролетело копье, угодив в кусты. Грохнулся о бетон арки каменный топор. Олеся вскрикнула.

Они разминулись с двумя аборигенами, ринувшимися наперерез, и нырнули за блондином в заросли рогоза.

– Быстрее!

Среди стеблей обнаружилась еле заметная тропинка. Руслан бежал, рукой защищая лицо и прильнувшую к отцу Пелагею от хлещущих побегов. Впереди мелькала узкая Олесина спина.

– Руся, беги! Беги!

Он бежал, остро ощущая собственную незащищенность, – казалось, вот-вот шею проткнет копье или сломает каменный топор; но с каждой секундой они отдалялись от места засады.

Похоже, оторвались.

Когда Руслан осмелился обернуться, арка, вздымающаяся над зарослями, осталась далеко позади.

Скоро они перешли на шаг.

– Все, ушли, – заявил их спаситель. – Ну вы даете, я фигею. Давненько у нас тут не было с детьми…

Он обернулся, скрестив руки на груди. Высокий, жилистый, с косматыми патлами и спутанной бородой, в очень грязных штанах цвета хаки и дырявой футболке, настолько выцветшей, что на ней едва угадывался принт. Блондин с удовольствием оглядел ладную Олесину фигурку, окинул взглядом Руслана, улыбнулся оробевшей Пелагее.

– Меня Оскар зовут.

Руслан пожал протянутую руку. Ладонь нового знакомого бугрилась мозолями, под ногтями застряла грязь. Зато глаза были ярко-голубыми. Над левым виском на загоревшей коже белел старый шрам.

– Руслан. А это моя жена Олеся и наша дочь Пелагея.

– Соли-идно! – присвистнул блондин, снова стрельнув глазами в сторону Олеси. – И вновь соотечественники. Хотел бы сказать, что рад знакомству, да только радовать мне вас нечем. Попали вы конкретно, друзья, если еще не поняли.

Руслан с Олесей переглянулись. Улыбка блондина плохо вязалась со словами. Руслан заметил, что у него не хватает пары зубов.

– Что ты имеешь в виду?

– Сейчас расскажу… А у вас нет, случайно, сладкого? Все бы отдал за кусочек шоколадки…

Они снова переглянулись. Руслан осторожно снял рюкзак и вытащил последний сникерс. Оскар сглотнул, торопливо схватил угощение и, сорвав обертку, впился в батончик зубами.

– Оххх… Благодарствую… – пробормотал он с набитым ртом. – Вот это от души, спасибо. Ох, хорошо…

Сникерс исчез в полминуты. Руслан и Олеся переглянулись в третий раз. Блондин облизал пальцы.

– Ладно, подвигали. Шляпники сюда особенно не суются, но мало ли. Зависит от того, насколько оголодают. Проверять мне не хочется.

Махнув рукой, Оскар двинулся дальше. Олеся выразительно посмотрела на мужа.

– Постой, куда мы? – спросил он, перехватывая поудобнее Пелагею.

– К нашим. В безопасное место, – ответил блондин не останавливаясь, и Руслану пришлось двинуться следом.

– Кто это – «наши»?

– Ну, такие же бедолаги.

Олеся сзади потянула его за рюкзак.

– Мне это не нравится, – шепнула она. – Какой-то он странный.

– Мне тоже. – Руслан дернул щекой. – Но назад к тем психам я не хочу, а ты?

Она прикусила губу. Из зарослей до них донесся окрик:

– Ну где вы там? Идете?

– Да! – крикнул Руслан.

Они поспешили по тропинке следом за блондином.

Воздух вокруг был влажный, тяжелый. Солнце почти не пробивалось сквозь трехметровые стебли, но заросли рогоза и тростника постепенно становились как будто реже. Кое-где встречались целые полянки с примятой травой, а также тропинки, уходящие в стороны. Оскар вел их уверенно, не останавливаясь ни на одной развилке.

– В общем, сейчас угадаю. Туристы из России, собирались обновить визы, пересекли границу, вышли в буферную зону, а обратно никак. Телефон не ловит, жарища, кругом камыши, а над дорогой эта треклятая арка. В обоих направлениях. Так?

Они ошарашенно молчали.

– Ага. Куда ни топай. Хоть на запад, хоть на восток – три кэмэ, и все одно будешь выходить к арке. Замкнутый круг. Хрен его разберет, как это работает. Я знал парня, который считал, что сможет выбраться отсюда, если будет шагать в одну сторону достаточно долго. На десятом кругу получил солнечный удар, а там его шляпники и сцапали.

– Шляпники?

– Соломенноголовые. Азиаты, короче. Их тут несколько диаспор, кланами живут, нам один хрен. Вьеты с лаосцами, корейцы с китаезами. Япошек только нет, – развеселился Оскар. – До них как доходит, куда попали, сразу сеппуку делают.

Руслан почувствовал дурноту.

– Нашего брата тоже во Вьетнаме много, дешево же, непритязательно. Вот и вышло организоваться. А если вдруг попадет британец или немец, им и приткнуться не к кому, так что долго не протягивают. Тут это на раз-два.

Он остановился у приметного камня, ожидая спутников. Руслан с Пелагеей на плечах и вынырнул из кустов следом, обливаясь потом. Блузка Олеси потемнела и липла к телу.

– Так вот, с дорогой полный швах. С камышами этими похожая фигня. – Оскар двинулся дальше. – Закруглиться с ними не получится, но похоже, что конца и края у них вовсе нет. Пытались тут некоторые сунуться, да только все назад вернулись. Жрать там нечего совсем – чем дальше от дороги, тем хуже.

За спиной послышались булькающие звуки. Руслан обернулся и увидел, что Олесю тошнит в тростниковые заросли.

– Папа, смотри! Маме плохо, – подала голос непривычно тихая Пелагея. Руслан поспешил к жене с бутылкой.

Происшествие развеселило Оскара пуще прежнего. Улыбаясь, он наблюдал, как Олеся, склонившись, полощет рот.

– Не грусти, красавица. Понимаю, информация шокирующая, тут немногие выдерживают…

Руслан со злостью посмотрел на него:

– Немногие?! Да сколько вас здесь?

– Нас, – поправил блондин. – Да уж достаточно. Больше, чем нужно, по правде говоря. К счастью, народец в нашем Бордерленде сменяется постоянно. Новенькие прибывают, но и старожилы не задерживаются. Кого сцапают шляпники, кто утомится да вены вскроет. Болезни, опять же. Лекарства нам, конечно, иногда перепадают, но в основном аспирин да активированный уголь. А с докторами до сих пор не везло. Вы, кстати, случайно не врачи?

Руслан покачал головой. Происходящее все больше походило на бред.

– Досадно, – пожал плечами Оскар. – Ну, готовы дальше двигать?

Сбоку появилась бледная Олеся. Под глазами проступили темные круги.

– Ты что, хочешь сказать, что мы в какой-то временной петле?

– Не-а, и даже не пытайтесь разыгрывать тут день сурка. Время идет как обычно. Солнце, правда, все время в зените, так что спать не особо удобно, но часто попадаются маски для сна, так что можно привыкнуть. А вот с пространством есть некоторая закавыка. Про лимб слыхали? Можете считать, что это оно. Мне больше нравится думать, что мы попали в гигантскую бутылку Клейна. С горлышком в виде этой гребаной арки.

– Какую бутылку? – не понял Руслан.

– Ну, бесконечная поверхность. Был тут у нас один умник, все теории научные строил, про кротовые норы, ленты Мёбиуса и прочую ерунду. Выдержал, правда, недолго…

Они двинулись дальше.

– Как мы здесь оказались? – снова спросила Олеся.

– Арка. Это единственное, на чем все сходятся. Все мы прошли через арку. А дальше могу лишь догадываться. Ходят там тысячи, а сюда попадают единицы – и только те, кто был на своих двоих. Иногда животные забредают. Мы думаем, там есть некий разлом, открывающийся в случайный момент. И вам троим не посчастливилось в него угодить, так что…

– Как так получается, что здесь пропадают люди и никто до сих пор не поднял шум? Они же проходят КПП, там остаются записи…

– Да вот так, проходят и пропадают, – усмехнулся блондин. – Наверное, всем плевать. Ну, обыщут буферную зону, не найдут никого – и решат, что они подались в бега. Прошли вторую границу через поля.

– Как отсюда выбраться? – спросила Олеся.

Оскар развел руками:

– Зайка, ты думаешь, если бы отсюда можно было выбраться, я бы сейчас разговаривал с вами? Отсюда не выбраться. Многие пытались, но все впустую… Кстати говоря, мы почти пришли.

Руслан ощущал смутное беспокойство, слушая его болтовню. Для попавшегося в ловушку Оскар выглядел слишком довольным – того и гляди начнет приплясывать. Впрочем, по диковатому виду блондина нельзя было сказать, что он на сто процентов адекватен. Интересно, насколько правдивы все эти разглагольствования…

– А что вы едите? – неожиданно спросил он.

– Дык вот, что провозят, – не оборачиваясь, ответил Оскар. – Люди ж с чемоданами многие, фрукты везут, бутерброды, консервы. Оттуда же одежда. Оружия, правда, почти нет, потому как буферная зона, пограничный контроль с двух сторон, максимум – удастся кому перочинный ножик протащить или штопор. И то из наших, а шляпники-то правильные все, им сказано «нельзя» – они и не пытаются. Вот и ходят с каменными топорами да копьями…

Что-то тут не сходилось, но Руслан не успел поймать мысль, как они выбрались из зарослей на довольно большую полянку, и Оскар, широко улыбнувшись, сообщил:

– Пришли!

«Безопасное место» походило на городскую свалку. Полянка с тщательно утоптанным тростником с одной стороны вмещала, по-видимому, столовую, со стенами из переплетенных высушенных стеблей тростника и соломенной крышей, чуть дальше – кухню с огромным костровищем, окруженным валунами, на которых крепился обугленный вертел. С противоположной стороны были горой навалены вещи: вперемешку выпотрошенные чемоданы, одежда, книжки, плавательные маски, останки техники – Руслан разглядел разбитый макбук с треснувшим яблоком – и прочая туристическая мелочь. Между кухней и свалкой в тростниковых зарослях уходили дальше протоптанные тропинки.

Олеся с большим сомнением оглядывала гору мусора. Оскар свистнул, так громко, что Пелагея вздрогнула.

– Папа, мне не нравится дядька, – шепотом призналась она Руслану на ухо.

Он не отвечал, пригвожденный к месту страшной мыслью, которую наконец удалось ухватить.

Савины везли с собой два сникерса, немного бананов, бутылку воды и полпачки мармелада. Вряд ли другие туристы тащили больше еды…

Из тысяч сюда попадают единицы, сказал блондин. Мы едим то, что они провозят. Нас больше, чем нужно.

– Оскар, – громко спросил он, – почему шляпники напали на нас? Почему они сцапывают наших? Что они едят?

– Наши! – объявил блондин, широко ухмыляясь. В тростниковых проходах появились люди.

Оскар повернулся к Руслану, и теперь его улыбка походила на оскал.

– Они едят, кого удается сцапать. А мы едим, кого удается сцапать нам. Вот так!

Мир взорвался разноцветными звездочками. Удар был такой силы, что Руслан сел на задницу, загребая кроссовками пыль.

– Руся!

– Па-а-апааа…

– Ничё се! – вскрикнул Оскар. – Не, ну вы видали?! Вот это буйвол!

Руслан встал, потряхивая головой, из носу хлынула кровь, во рту стало солоно. Полянка наполнилась людьми. Грязные бородатые рожи, рваное тряпье вместо одежды, щербатые ухмылки.

Наши…

Он увидел, что у части «наших» есть копья, у одного – подобие шипастой булавы, другие сжимают складные ножи. Увидел, как двое ублюдков схватили брыкающуюся Олесю, а третий вырвал у нее покрасневшую от крика Пелагею.

Руслан бросился на Оскара, но откуда-то прилетел оглушающий удар, и он тут же рухнул снова. Подкравшийся со спины рыжий юнец неторопливо покачивал, словно кистенем, завязанной узлом штаниной, которую оттягивал невидимый груз. Руслан попытался подняться, но в боку будто граната взорвалась. Блондин наступил ему ногой на шею, наклонился и схватил за волосы:

– Поздравляю. Ты первый, кого я не смог вырубить. Тем хуже для тебя, братец.

– С-сука! Я тебя…

– Не дергайся.

Руслан почувствовал, как его обыскивают, и забрыкал ногами, но получил удар по печени. Где-то сбоку закричала Олеся. Его схватили за руки и выкрутили так, что плечи хрустнули и красноватая пелена возникла перед глазами. Когда она рассеялась, Руслан увидел, что сразу несколько «наших» потрошат их рюкзаки, не церемонясь и расшвыривая вещи.

Одновременно с этим ему до боли стянули запястья. Веревка врезалась в кожу.

– Нас искать будут! – выкрикнула Олеся, руки которой связали за спиной разорванной футболкой. – Я блогер!

Худой как жердь мужик закрывал орущей Пелагее рот ладонью, а она кусалась и визжала еще громче.

– Хотел бы я, чтоб они попытались, – усмехнулся Оскар, и тут же его лицо исказилось. – Да заткните ее, блин. Голова уже раскалывается.

– Не трожь ее, мразь!.. – пропыхтел Руслан и харкнул кровью. Глаза застилал пот, сердце колотилось в самой глотке, и он едва мог нормально дышать и шевелиться: стянули веревкой и щиколотки.

Жердь затолкал малышке в рот тряпку.

Олеся извернулась и ударила ногой в пах одного из нападавших и попыталась укусить другого. Но от удара в живот согнулась, хватая ртом воздух.

Руслан зарычал и почувствовал, что вот-вот и он порвет эти сраные веревки.

– По лицу только не бейте ее, – сказал блондин. Он размеренным шагом подошел к Олесе, улыбаясь и сально разглядывая ее, потирая промежность. – Да уж, давно таких цыпочек не заносило. Альбинка разве что, ух… Сиськи у нее были даже покруче твоих. Но зато жопа плоская. Эй, Русь! Замечал же, что если у телки сиськи большие, то жопа сто проц отстой? И наоборот. А уж если и жопа, и сиськи на месте, тогда лицо лошадиное какое-нить. Ну у твоей прям все такое… прикольное. – Он погладил Олесин зад, а она плюнула ему в лицо.

Он утер слюну кистью и дал Олесе пощечину. Несильную, но у нее мотнулась голова. Потом вытащил раскладной нож и поднес к ее горлу:

– Такую красоточку не грех и приберечь на подольше. Если будешь послушной девочкой, то я подумаю над этим вопросиком. – Оскар погладил ее грудь, а следом разрезал блузку и сорвал лифчик. – Ого! Парни, ну вы видите? Охренеть… Русь, ты как вообще ее сцапал?

«Наши» захохотали, засвистели, а Оскар тем временем поглядывал на Руслана, подмигивал и стаскивал с Олеси джинсовые шортики вместе с трусиками. Олеся завопила:

– Что вы творите?! Да люди вы или нет? Вы… вы… Так нельзя!

– Побереги голос, зайка, – посоветовал Оскар, потирая теперь уже приличных размеров выпуклость на шортах. – Он тебе еще пригодится.

Дылда, который до сих пор держал Пелагею, не давая ей выплюнуть тряпку, снял с девочки панамку и закрыл малютке лицо.

Руслан глядел на голые бедра жены. На родинку. На небольшой кустик, который она оставила по его просьбе.

Он завыл, разрывая веревки на руках, схватил ближайшую к нему ногу и вгрызся в нее зубами. Он рычал, и вгрызался, и слышал, как вопит этот ублюдок.

Рыжий юнец размахнулся кистенем, и для Руслана наступила темнота.

Отдаленные звуки бултыхались в липком, мутном мареве.

Руслан не мог разлепить глаза, в черепе перекатывался металлический шарик. Перегрелся на солнце и упал в обморок. Иначе почему так тошнит? Не иначе, тепловой удар…

Когда он попробовал пошевелиться, искра осознания забрезжила в разуме.

Он услышал ритмичные влажные шлепки, голоса, смех. В груди возникла сосущая ледяная пустота. Хотелось пить. И душно было, и жарко до одури. Тело как вареное, голова гудела, как чан, по которому колотят железякой.

Руслан задрожал и заплакал. Почему они? Почему именно они? Если бы в другой день… если бы быстрее двигалась очередь на границе… ничего бы не случилось. Они бы уже были на пути назад. Просто ехали бы домой, и Пелагея спала бы в обнимку с Олесей…

Шлепки участились и ускорились, потом прекратились.

– Следующий! – скомандовал Оскар. – Эх, хороша сучка. Все-таки я же говорю, главное – уметь брать все от ситуации. Ну, попал ты, допустим, в какое-то вонючее безвременье. Так что же, ложись и помирай? Нет, это не наш метод. Русланчик, ты, никак, в себя пришел? Сопли там пускаешь? Дайте ему воды, этому бойцу.

В рот ему ткнулась пластиковая бутылка, ударила горлышком по зубам. Он закашлялся. В горло полилась вода, теплая и гнилая на вкус. Подошел блондин, поправляя штаны, присел рядом прямо на землю, жуя банан.

– Думаешь, я какой-то монстр? Да что ты вообще знаешь, Руслан…

Руслан поднял голову. Четверо ублюдков распластали Олесю на горе старых чемоданов, и еще один пристраивался промеж разведенных бедер, остальные возбужденно толпились вокруг, ожидая своей очереди.

– Я ведь был совсем как ты сначала. Весь такой правильный.

– Я убью тебя… – прошипел Руслан. – Все равно убью.

Оскар не удостоил его ответом.

– В этой гребаной бутылке есть две большие проблемы, и первую ты очень быстро понял. Здесь нечего есть. Туристы ходят почти пустые, вот как вы. Раз в месяц залетит какая птица. Однажды, в позапрошлом году, что ли, забрела корова – то-то был праздник… – Он отшвырнул кожуру, вытер пальцы о штанины. – Вода вся вонючая, из белка – максимум кузнечики, дождевые черви, а то и просто рогоз приходится жрать. Как думаешь, как скоро в таком разе ты сам начинаешь посматривать на прочих бедолаг? Особенно если они даже по-свойски не базарят. Впрочем, азиаты не очень вкусные. Жилистые какие-то, суховатые. Европейцы – совсем другое дело.

Руслан сосредоточился на веревках, стараясь не обращать внимания на влажные шлепки, хотя внутри все кипело. Еще немного, и удастся выпростать запястье…

– Вторая проблема, – продолжал Оскар, наблюдая за возней у мусорной кучи, – здесь невероятно скучно. Ты просто представить себе не можешь… Бесконечно долгие дни, без заката и рассвета, одни и те же камыши, дорога, арка. Ты проводишь здесь день, неделю, месяц… если доживешь. Если принял решение выжить любой ценой. А иногда…

Неожиданно он схватил пленника за волосы, склонившись над ним, и, глядя в его пронзительно-голубые глаза, Руслан с содроганием понял, что Оскар совершенно безумен.

– А иногда ты проводишь здесь годы, – свистящим шепотом проговорил блондин. – И очень скоро перестаешь ощущать себя человеком… – Он выпрямился и гаркнул: – Подать сюда малую!

– Прошу, нет! – взмолилась Олеся. Она была уже полностью голая, потная, грязная. Разбухшие соски, царапины на плечах и животе, на бедрах, засосы на шее. Волосы свалялись паклями, запылились, от косметики осталась только размазанная вокруг глаз тушь. – Не трогайте ее.

– Тогда ты будешь посговорчивее, а? Будешь стонать? Может, и отсосешь мне перед муженьком?

Олеся закивала. Руслан напряг предплечья, сжимая кулаки за спиной, но веревки держали крепко. Все его усилия освободиться оказались напрасными.

– Только без приколов. Давай, я знаю, что рот у тебя рабочий. Сразу видать. Только если укусишь… Я тогда с твоего муженька кожу живьем сдирать буду.

Руслан опустил голову и закрыл глаза.

– Нет, так не пойдет. Смотри!

– Не буду… – прохрипел он.

– Будешь, сука. Еще как будешь.

И Руслан смотрел.

Когда все закончилось, Оскар довольно потянулся. Подошел к Жерди, мягко перехватил у него застывшую, будто кукла, Пелагею.

– Сегодня гуляем, ребята! Тащите мамашу в будуар, она ваша. Только не убивайте.

Четверо или пятеро подхватили Олесю и поволокли в тростниковые заросли. Руслан захрипел. Она уже не кричала. На миг они встретились глазами, а потом ее утащили. На полянке остались четверо «наших», самые здоровенные и дикие на вид.

– Сыч, разводи костер. На ужин будет нежное жаркое.

Руслан завопил. Так громко, как никогда раньше. Оскар приподнял его дочь и легко, одним движением свернул ей шею. Маленькие ножки дернулись и застыли.

Он продолжал кричать, глядя на белые носочки в крошечных сандаликах, когда его схватили под руки и куда-то поволокли.

– Ты прости, если что, холодильников у нас тоже нет, – словно из ночного кошмара, догнал его голос. – Так что мясо приходится хранить свежим…

Он продолжал кричать, когда его тащили через заросли камыша, когда бросили, как куль, у края неглубокой ямы. Дикарь с перекошенным лицом, шумно отдуваясь, вытащил перочинный нож и деловито перерезал Руслану ахилловы сухожилия, а потом сбросил пленника в яму.

* * *

Уставшие и слегка обгоревшие, они вернулись к слипбасу. Миша закинул рюкзак внутрь и закурил вейп. Толя жевал яблоко. Настроение у приятелей было отличное – штампы проставлены, визы обновлены, теперь можно расслабиться еще на месяц. А там, глядишь, и трехмесячные вернут…

– Мы, кажись, последние, – заметил Миша. – Вон водила идет. Наверное, только нас и ждали.

Толя глянул в открытую дверь салона, где в комфортных капсулах устраивались другие визаранеры. Ну что за кайфовая штука эти слипбасы! Жаль, в европах такого нет. Только вспомнишь двенадцатичасовой трип Анталья – Стамбул на обычном автобусе, как в дрожь бросает. А тут совсем другое дело.

– Не-а, – возразил он. – Помнишь ту сочную девчонку с мужем и дочкой? Они ж за нами были в очереди.

– Я думал, они как-то проскочили вперед. Я их после таможни и не видел вроде…

Толя достал телефон. Вот она, длинноногая красотка, – чуть раньше он подробно ознакомился с профилем (фоточки на пляжах в купальнике, в обтягивающих платьях где-то на тусовках, мяу, мне бы такую мадам). А вот и очередь новых «сторис», и даже запись прямого эфира… Последняя была у Лаосской арки.

– Миш… – протянул он. – Ну-ка глянь.

Они склонились над телефоном. Симпатичная девушка на экране что-то увлеченно рассказывала на фоне здоровенной арки, врезающейся в голубое небо… А под мощным сводом за ее спиной изображение рябило и дергалось, будто в плохо настроенном телевизоре.

– Наверное, маска какая-нибудь неудачно применилась, – пожал плечами Миша и выпустил густую струю пара. – Классные у нее все-таки сиськи, скажи ж…

Подошел водитель, активно жестикулируя: залазьте, мол, ехать пора.

– Бат ви ар вейтинг фор мор сри пипл, – возразил было Толя, но водитель, маленький морщинистый вьетнамец, помотал головой и снова указал на дверь слипбаса.

– Может, они приехали в другом автобусе, – махнул рукой Миша и полез внутрь, а следом за ним отправился и Толя.

Водитель забирался последним. Перед тем как закрыть двери, он обернулся и кинул долгий взгляд в сторону лаосской границы.

Как будто что-то знал.

Александр Матюхин

Несколько счастливых детей

В ночь после похорон Лизе приснилось страшное. Вернее, это был даже не сон, а тяжелое, липкое наваждение. Лиза понимала, что в данный момент ворочается под теплым одеялом на кровати, но одновременно с этим испытывала неприятный озноб. Грипп, усугубленный ночной поездкой по зимнему лесу, давал о себе знать.

В навалившемся мороке казалось, что огромный серый пес – встретившаяся в лесу дворняга с проплешинами между ушей и облезшим носом – вылизывает Лизу от лба до пяток. От пса воняло влажной шерстью, тухлятиной, он неловко царапал когтями Лизины бедра и живот, при этом вилял хвостом, как бы извиняясь за такое странное вмешательство в наваждение.

Лиза не могла сопротивляться. Язык пса добрался до ее лица, забрался в рот, в уши и будто дотянулся влажным кончиком до сознания – сюрреалистично, как это бывает во снах, – и вылизывал из ее воспоминаний все нехорошее, важное и злое.

Как бы Лиза хотела, чтобы это произошло на самом деле! Ничего о вчерашней ночи не помнить!

Проснулась утром, конечно же, без пса, без царапин, хоть и с ознобом. Старые часы на тумбочке звякали, и Лиза прислушивалась к квартире – настороженно и с легким испугом. Сама не заметила, как искусала нижнюю губу в кровь.

Зима в середине января была особенно зла. Рассвет случался ближе к полудню и длился, если повезет, до трех часов, а все остальное время в глубокой черноте потрескивал мороз, от которого тяжело дышалось и думалось. Мысли подмерзали… да, именно так. Грипп усугублял: пришла слабость, кости болели, а голову набили ватой.

В квартире стояла непривычная тишина, словно из жизни Лизы вытащили тот постоянно повторяющийся шумный эпизод, проигрываемый с утра до вечера, когда нужно было вскакивать, бежать в детскую к Артему, будить его, переодевать, нести умываться, потом перекладывать в кресло, готовить завтрак… и так далее, и до изнеможения, и раз за разом.

Из-под занавесок сочился свет фонаря. Лиза выскользнула в коридор и включила свет во всей квартире, щелкая выключателями с непонятным ей самой задором. Только после этого успокоилась немного, выпила жаропонижающее и заварила крепкого чая с лимоном.

Без Артема было тревожно и непривычно. Лиза не удержалась, пошла проверить детскую. Вдруг ночные похороны ей привиделись, как пес в гриппозном бреду?

В комнате никого не было. Возникло острое желание прямо сейчас выбросить из нее вообще все, потом открыть окна и впустить внутрь зиму на несколько часов. Пусть заморозит стены, столы, кровать, облепит обои изморозью, а подоконник заметет снегом. Это было бы лучшее решение. Но Лиза ограничилась неторопливой уборкой. За час собрала четыре полных мусорных мешка. Мешки эти, как и тревожные мысли, следовало выбрасывать, а не копить.

В дверь коротко позвонили, хотя Лиза никого не ждала. На лестничном пролете стоял мальчик лет десяти. Он будто только что пришел с улицы: из-под большой меховой шапки и мягкого шарфа торчал раскрасневшийся нос, и щеки тоже были красные, а на валенках и плечах подтаивал снег. Кто сейчас носит валенки?

– Артем выйдет гулять? – спросил мальчик, поглядывая на Лизу снизу вверх.

Она подумала, что выглядит, должно быть, странно: в пижаме, босая, растрепанная, с раскрасневшимися глазами и в резиновых розовых перчатках. Смысл вопроса дошел до нее не сразу. Лиза сдвинула брови:

– Артем?..

– Он сказал, что здесь живет. Я думал, мы могли бы погулять. – Мальчик поправил рукой в варежке сползающую на глаза шапку.

– Откуда ты его знаешь?

– Ну как же. Мы подружились. Он еще предложил как-нибудь покататься на «ватрушках», пока зима не закончилась. Позовете?

У Лизы закружилась голова. Он потерла переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Мальчик, стоящий перед ней, определенно был настоящим, не галлюцинацией.

– Артем не может гулять, – сказала она, старательно выговаривая каждое слово.

– Почему? – нахмурился мальчик.

– Потому что он болен. Тяжело болен и не ходит уже много лет.

Мальчик продолжал хмуриться какое-то время, потом вдруг улыбнулся и сказал:

– Я понял. Он что-то натворил, и вы его наказываете. Передайте, что я заходил, пожалуйста. Очень хочу быть его другом. Он жаловался, что ни с кем не дружит, а это плохо. У всех должны быть друзья.

Мальчик развернулся и вприпрыжку побежал к лестнице. Лиза стояла на пороге, ошарашенная. Звуки шагов мальчика стихли где-то внизу, и только после этого она закрыла входную дверь.

До восхода солнца Лиза ничего больше не делала. Никакой уборки. Дверь в детскую была плотно закрыта.

В конце концов, когда солнце окрасило заснеженные улицы в голубоватую морозную рябь, Лиза оделась и стала выносить мешки на мусорку. Это заняло почти час. Мешки как будто не кончались.

Забросив остатки в зеленый контейнер, Лиза увидела странного мальчика снова. Он стоял у первого подъезда, держа около себя надутую «ватрушку» синего цвета. Мальчик помахал рукой, и Лиза помахала в ответ, хотя и не поняла зачем.

Пока она шла, не оставляло ощущение, что мальчик продолжает стоять и смотреть ей в спину. Хотелось оглянуться. Уже у самого входа Лиза – непонятно для чего – сделала вид, что поправляет шапку, мотнула головой в сторону, ощупывая взглядом двор, но мальчика нигде не было видно. Он ушел. Или не было его вовсе.

В процессе уборки Лиза нашла конверт с деньгами. Его три недели назад привез бывший муж Игорь. В тот день он приехал, как всегда, без предупреждения. Завалился в квартиру, нагло и по-хозяйски. Пальто снимать не стал, зато с порога забубнил, как умел:

– Пахнет у тебя, Лизк, дерьмом, слышишь? Давно проветривала-то? Я сто раз говорил, превратишь квартиру в черт-те что. Окна-то чего не открываешь? Лень, Лизк, до добра не доведет. Жопу-то поднять надо и форточку хотя бы открыть…

Лиза знала, что перебить его невозможно, а потому старательно отгоняла этот бубнеж куда подальше, пытаясь сосредоточиться на других делах.

Игорь встал в дверях кухни: лицо раскраснелось, большой живот поднимался и опускался, снег налип на меховом вороте и шарфе. Одышка. Ожирение. Самодовольство. Кислая мина. Все еще что-то бубнил. Обвинительное в ее адрес. Лиза напомнила себе, что это она его выгнала, а не наоборот. Пока Игорь был на работе, собрала вещи в два чемодана и выставила их в коридор. Игорь, конечно, ворвался в квартиру и долго, обстоятельно, грубо доказывал, что она, женщина, не имеет права так поступать. Но в конце концов сдался, забрал чемоданы и уехал к маме. Лиза знала, что за Игоревым гонором ничего не стоит. Он был мягок и слаб, брал только тем, что методично выедал, как говорится, мозги. В этом ему не было равных, и Лиза долгие годы не могла сопротивляться.

– Лизк, есть кофе? – Игорь стащил с шеи шарф. Снег посыпался на пол и быстро растаял.

– Дома у себя попьешь, – вяло огрызнулась она.

Артем сидел в кресле за столом. С уголка его губы стекала манная каша и капала на слюнявчик. Артем смотрел на отца, не двигая головой, будто бы исподлобья. Узнал или нет – непонятно. Он уже давно не произносил никаких звуков, а только шевелил скрюченными пальцами. Сейчас пальцы оставались неподвижными.

Игорь же, наоборот, говорил много. Он сел на табурет.

– Лизк, ну снова заводишься. Я тебе чего сделал? Я правду все время старался говорить, никогда не врал. Или тебе нужно было, чтобы врал? А какой в этом толк? Знаешь, что делает человека успешным? Критика! Если все время хвалить, он не будет развиваться, а если указывать на ошибки, там, мелкие недочеты, он будет стараться делать лучше. Вот я тебе сказал, что у тебя запашок этот мерзкий стоит, как будто дерьмишко не вытерла, ты ведь уберешься, да? И станет лучше.

– Пока тебя не было, дерьмишком не пахло, – отозвалась Лиза. Она редко позволяла себе такое, не опускалась до уровня Игоря.

Он замолчал на мгновение. На лице проступили белые пятна.

– Дура ты, – сказал, стирая пот со щек кончиком шарфа. – Я как лучше хочу. И хотел всегда. Я ведь не ушел, когда Артему диагноз поставили… помогал, как мог. А ты рушишь.

Эти его фразочки, сказанные глубоким и искренним тоном, ужасно Лизу злили. Из-за парадоксальности ситуации. Да, Игорь помогал, не отказывался. Терпеливо возил Артема на процедуры, ухаживал, подмывал, кормил, выводил гулять, поднимался среди ночи, чтобы успокоить. Много чего делал. Но только после каждого действия не уставал высказать Лизе свое ценное мнение.

Он говорил: «Давай сиделку наймем. Это рационально. Зачем я вскакиваю каждую ночь и не высыпаюсь? Пусть старушка какая-нибудь сидит в детской, сторожит».

И еще говорил: «Раньше было лучше, да, Лизк? Аборт чего не сделала?»

И еще говорил: «Знаешь, вот так жизнь и проходит, за лекарствами, тазиками с водой, уборками этими вашими».

Выедал мозги, в общем.

– Чего ты вообще пришел? – спросила Лиза.

– Я это, подумал тут на досуге. Мы же люди взрослые, Лизк. Ну, побаловались и хватит. Давай по-взрослому подумаем, как жить дальше. Нам с тобой. – Игорь смотрел на Артема с легкой брезгливостью. – Тебе скоро сорок. Мне давно уже… Ну что, мы из-за недоразумения состаримся поодиночке? В чем смысл?

– Сын твой, значит, недоразумение?

Игорь сконфузился:

– Я не это имел в виду, ты же понимаешь. В общем, вот. – Он вытащил из кармана и положил на стол перед Лизой пухлый конверт. – Взрослый поступок, как положено. Нужно решиться и сделать шаг вперед. Совместный шаг, Лизк. Ты и я.

– Что это? – холодно спросила она.

За полгода после расставания Игорь не баловал ее деньгами. Скупо платил алименты и иногда подкидывал мелочь на лекарства.

– На детдом. Там листовка еще, реклама. Не детдом даже, а санаторий. Ухаживают, массажи разные, лекарства, обследования. Артемка будет счастлив. В сто раз лучше, чем в квартирке этой сидеть постоянно и на тебя, унылую, смотреть.

Артем, услышав свое имя, пошевелил изогнутыми пальцами. В эти моменты его было особенно жалко. Словно Артем все понимал и хотел поучаствовать в диалоге, хотя врачи и говорили, что у него дистрофия мозга и он вряд ли осознает даже половину происходящего вокруг.

– Оплати на год вперед и выдохни. Поживи нормально, как раньше жила, а? Мы его будем навещать раз в неделю. Может, раз в две недели. И нам хорошо, и ему, – продолжал бубнить Игорь. – Представь, в квартире не будет больше запаха этого, болезненного. Ремонт можно забахать. В свет выйти. Лизк, мы с тобой заживем, как много лет назад.

Она швырнула в Игоря кружкой с горячим чаем. Игорь, взвизгнув, вскочил, замахал руками, растирая по щекам воду. Мелкие поросячьи глазки суетливо бегали туда-сюда. И как она вообще могла влюбиться в этого человека?

– Дура ты, Лизк! – крикнул он. – Это же нормально!

– Что люди скажут? – холодно спросила она. – Ребенка сдала в детский дом, так? От родного отказалась? Не тебе скажут, а мне. С женщины весь спрос.

– Ответь, что для себя пожить хочется.

– Пошел вон. – Она взялась за ручку чайника, и Игорь попятился в коридор.

Уходя, он бросил:

– Форменная дура. Не квартира, а мусорка. Вот и живи, как на помойке.

…Лиза вспомнила ощущения, которые испытывала. Досаду и стыд. Прежде всего из-за того, что Игорь был в чем-то прав. Она отдала бы Артема в этот проклятый детдом. Если бы не совесть, так некстати пробуждающаяся каждый раз, когда Лиза смотрела на сына. А еще постоянное, непроходящее чувство вины.

Но в любом случае надо было двигаться дальше. Ночные похороны прошли успешно.

Пока Лиза мяла в руках конверт с деньгами, вспоминая диалог с Игорем, ей позвонила мама.

– Как там… Артемка? – спросила она, почему-то запнувшись. С этого вопроса начинался любой ее звонок.

– Ничего не изменилось. – Лиза покосилась на пустой стул возле холодильника. – Сидит, мультики смотрит.

– Знаешь, мне сон приснился нехороший. Будто вы с Артемкой на кладбище пошли. – Мама вздохнула, переводя дух. – В общем, мужичок какой-то колотил землю лопатами. И вот он бьет, бьет, а я молитвы читаю одну за одной. Читаю и понимаю, что это какие-то неправильные молитвы. Странные. Вроде слова те же, а смысл другой. Католические, может. Холодно, сил нет. И потом чувствую – тепло. Взгляд опустила, а возле меня пес стоит, мохнатый такой, огромный, и руки лижет.

Лиза вздрогнула:

– Что, прямо пес?

– Ага. Дворняга. Здоровенный. Я испугалась, а руку отдернуть не могу. И тут вижу, рядышком девочка стоит, с лыжами и лыжными палками под мышкой. Такая, в розовой шапочке. Говорит мне: «Вы не переживайте, Артем с нами погуляет немного». А голос у нее, знаешь, лающий, страшный. Тут я и проснулась… Не к добру, Лизонька. Сходила бы в церковь, помолилась, что ли.

Лиза была маловерующая. Из тех, кто держит иконку в спальне, носит крестик, но в церковь заглядывает, только когда сильно прижмет. Будто вера – это чудесная мастерская по решению мелких, точечных проблем. Лиза и сама понимала, злилась иногда, что не может, как говорится, пустить Бога в душу, но ничего поделать с собой не могла.

– Мам… – буркнула Лиза. – Мам. Как я устала, что все вокруг ищут виноватого. А виноватых нет. Так иногда бывает.

Хотя она знала, что самая страшная вина все же на ней.

Сработал таймер, который Лиза забыла отключить. Обед Артема. Обычно к этому времени Лиза уже разогревала суп или тщательно перемолотые вареные овощи, усаживала сына за стул, надевала слюнявчик. Сейчас она смотрела на пищащий таймер, зажав телефон плечом, и не шевелилась. Как будто мысль об Артеме вывалилась из памяти, а со звонком таймера вернулась вновь.

Мама сказала:

– Ладно, не буду мешать. Но подумай на досуге про церковь-то.

Лиза заверила, что обязательно подумает, отключилась, потом отключила и таймер тоже. Прислушалась к тишине квартиры. Показалось, что за входной дверью кто-то стоит. И еще показалось, что слышит тихие, едва разборчивые детские голоса.

Подошла к двери, дотронулась до замка, провернула. Голоса резко стихли.

– Ну, сейчас вы у меня…

Лиза распахнула дверь, ожидая увидеть того самого мальчишку в шапке и валенках, и осеклась. Лестничный проем был завален мусорными мешками. Это были обычные пластиковые черные и синие мешки, какие продаются в каждом супермаркете. Все набиты чем-то, завязаны разноцветными ленточками. Уложены вдоль стен, на полу, возле лифта. Один на другой, рядками и кучками. До потолка.

Лиза остановилась, не понимая. В квартиру просочился густой липкий запах мочи и пота. Мешки загородили лампы, и свет расползался с трудом, его было мало и только под потолком. На полу же сгустились тени. Лиза шагнула назад и уперлась спиной во что-то мягкое, податливое. Вскрикнула, развернулась. Вместо коридора квартиры выстроились один на одном синие мешки. Сквозь полупрозрачный тонкий пластик проступали четкие очертания частей тел. Где-то раскрытая ладонь, где-то часть лица – нос, приплюснутые губы, лоб. А еще стопы, живот, член, лопатки. В каждом мешке лежал скрюченный человек. Взрослый или маленький. Мужчина или женщина.

Теперь уже Лиза закричала громко, не стесняясь и не сдерживаясь. Мешки нависали, кренились. Разноцветные ленточки трепетали, словно на ветру. Воздух шевелился, заталкивая отвратительные миазмы Лизе в ноздри и в горло.

Несколько мешков упало под ноги и лопнуло, вываливая на кафель россыпь желтых пальцев и зубов, глаз и ушей. Лизу стошнило, она и сама упала – на колени, ослепнув от слез. Мешки падали вокруг, лопались. Один за другим. Мусор, который Лизе придется убирать бесконечно.

Краем уха услышала звук дверного звонка. Он прорывался из реальности в этот бесконечный мусорный трип. Взвился на высокой ноте. Потом в невидимую дверь заколотили. Лиза мотнула головой, размазала сопли и слезы по лицу, огляделась.

Морок развалился.

Она сидела на собственной кухне, облокотившись спиной о холодильник, и держала в руках таймер. Снаружи уже стемнело, в окно лился белый свет фонаря, смешивающийся с наметенным со стороны улицы снегом.

Мешков вокруг не было. Как не было пальцев, зубов, глаз и ушей.

А вот в дверь колотили. Сильно, требовательно.

На пороге стоял взволнованный Анатолий.

– Войти можно? – спросил он, и, не дав времени на ответ, ввалился внутрь, захлопнул за собой дверь и заключил Лизу в объятия.

Она провалилась в его коричневое теплое пальто, в аромат мягкой туалетной воды, в шершавую водолазку «под горло».

Пальцы Анатолия поглаживали ее волосы.

– Ты не отвечала на звонки. Я подумал, сорвалась. Мы же договаривались, помнишь? Терпеть. Три дня, потом станет легче и лучше.

– Милый… – Лиза запнулась. Продолжила, выдохнув: – Толя, дорогой, ты зачем пришел? Никто не должен тебя здесь видеть.

– Как же еще? С ума схожу, не знаю, что происходит. Вдруг у тебя уже полиция?

Он говорил сбивчиво, взвинченно. Лиза слышала, как колотится его сердце. Переживает, еще бы. Толя был на ночных похоронах. В общем-то, изначально это была именно его идея, поэтому неудивительно, что примчался такой перепуганный, наплевав на договоренности.

Лиза отстранилась.

– Заходи, раз пришел… – пробормотала она. – Мне тебя не хватало.

Роман закрутился несколько месяцев назад. Банальная ситуация, если разобраться. Оставив Артема под присмотром мамы, Лиза пошла на день рождения подруги в ресторан и там, оглушенная внезапной свободой, напилась и неожиданно для самой себя проснулась утром в одной постели с Анатолием. Почти ничего не помнила, кроме того, что познакомилась с ним на улице, когда ждала такси.

Банальные отношения, если разобраться. Анатолий развелся много лет назад и часто говорил, что нового брака не хочет, бытовые отношения не для него. Однако Лизе помогал – материально и морально. Сам никогда к ней не приезжал, потому что обговорили это заранее, но терпеливо выслушивал Лизины рассказы о болезни сына, тяжелой жизни и тысячах мелочей, от которых нельзя скрыться. Наверное, слишком мало времени прошло, чтобы ему это надоело.

Сейчас Анатолий… Толя, так и не снявший пальто, смотрелся в кухне инородно. На плечах его до сих пор не растаял снег. Лиза подумала, что, несмотря на всё случившееся, она хочет переспать с Толей в собственной квартире хотя бы раз.

Спросила:

– Не жалеешь, что связался со мной?

Он ответил:

– Не жалею. Немного переживаю за твое будущее, но не жалею.

– А чего переживать… – Лиза шевельнула плечом. – Тут два варианта. Либо меня посадят, либо нет. Хотя второй маловероятен. Я не смогу долго скрывать, что Артем пропал. И не смогу правдоподобно объяснить, что произошло. Никто не поверит, что это был несчастный случай, а бывший еще и масла в огонь подольет. С него станется.

– Ты же помнишь наш вчерашний разговор? – Толя посмотрел на Лизу внимательно, ожидая ответа.

– Про три дня после похорон? Ты правда в это веришь?

– Не просто верю, а знаю! Я поэтому и приехал. Многие люди по своей натуре нетерпеливы. Не умеют выдерживать нужное время. А это самое важное и ценное. Нужно продержаться, чтобы никто ничего не заподозрил.

– Ага. Как в сказке.

Толя хотел что-то ответить, но в этот момент в окно кухни с силой ударился снежок. Стекло зазвенело, едва не разбившись.

– Что?.. – Лиза подскочила к окну и увидела нескольких детей, столпившихся у фонаря.

Ламповый белый свет выдергивал их из окружающих сумерек. Дети были примерно одного возраста, лет по двенадцать, одеты в шубы и теплые шапки, в валенках. Кто-то держал «ватрушку», кто-то санки. Один мальчишка, присев на колено, нагребал снег ладонями, сооружая еще один снежок. Девочка в розовой меховой шапке помахала рукой.

Лиза распахнула окно, впуская морозный воздух в кухню. Закружившиеся снежинки облепили ее вспотевшее лицо.

– Вы с ума сошли?! – закричала она на весь пустынный двор. – Вы что себе позволяете?!

– Мы Артема звали, звали, а он не выходит! – ответил один из мальчиков.

У Лизы в горле мгновенно встал влажный ком.

– Вы его наказали? – крикнула девочка. – Насколько? Завтра выйдет?

– Артем?.. – спросила она едва слышно. – Вы правда об Артеме?

Мальчишка, стоящий на коленке, выпрямился, поигрывая свежим снежком.

– Да что вы с ней разговариваете, она же ничего не решает! – воскликнул он. – Все мамы такие! Обижают детей почем зря!

– Что ты сказал?..

Лиза оглянулась, ловя взглядом взгляд Толи. Тот сидел, вытянувшись в струнку. Сложил ладони между коленей.

– Я говорю, вы такая же дрянная мать, как и моя! Только и умеете, что ругаться, наказывать и ничего не позволять! Почему вы не можете выпустить сына погулять с друзьями?

– Потому что у него нет друзей! – закричала Лиза, и этот крик вырвался из горла ярко и звонко. – Он не может дружить, ясно вам?! Никогда не сможет!

Мальчишка замахнулся и швырнул снежок. Он угодил ей в лицо и холодно ошпарил щеку. Лиза с силой захлопнула окно, метнулась через кухню в коридор.

Сейчас она покажет им! Сейчас поймает каждого и вывернет уши до красноты!

Толя схватил ее за локоть уже в коридоре.

– Ты куда?! – спросил он взволнованно.

– Как куда? Наказать их! Поймать.

– Кого?

– Детей! Этих! Которые снежки швыряли!

Она осеклась, видя тяжелый Толин взгляд. Одна нога ее была уже в сапоге.

– Нет никаких детей… – пробормотал он. – Ты просто подошла к окну и начала кричать. Там пустая площадка, никто не гуляет.

Мигом вспомнилось видение с мусорными мешками. Лиза медленно села на пол, обхватив голову руками.

– Я схожу с ума…

– Нужно время, – сказал Толя, садясь рядом. – Я об этом и говорю. Тебе нужно время. Как и всем вокруг. Три дня. Продержись, и станет легче. Никто не спросит, что произошло вчера.

* * *

Вот что произошло вчера.

Глупо и нелепо, если разобраться. Но в мире постоянно случается много глупостей и нелепостей.

На кухне сработал таймер, а это значило, что Артема нужно кормить ужином.

Артем, к слову, весь день капризничал непонятно из-за чего. Тонкий протяжный вой вырывался сквозь плотно сжатые губы, а пальцы то и дело тарабанили по столу. В какой-то момент, окончательно устав от этого дробного перестука, Лиза положила под руки Артема влажные тряпки.

У нее болела голова и поднялась температура. Хотелось спрятаться в комнате, укрыться под одеялом и не вставать. Таблетка жаропонижающего не сильно-то помогала. Лиза знала, что грипп свалит ее с ног на несколько дней, морально готовилась и злилась на себя и на то, что придется звонить маме и просить помощи.

Она все же легла в спальной комнате и немного подремала. А тут таймер.

Лиза поставила вариться яйца и забросила в тостер несколько кусочков хлеба, для себя. Кости ломило, голова была тяжелая. Артем мычал особенно раздражающе, и Лиза спросила:

– Ну чего тебе? Можешь помолчать?

Она часто винила себя за то, что раздражается или злится на Артема, но ничего не могла поделать – все равно злилась и даже ругалась. Один раз накричала, не удержавшись, и потом убежала в ванную комнату, испугавшись самой себя.

Сварившиеся яйца Лиза долго держала под струей холодной воды. В голове шумело, температура и не думала спадать. Вдобавок прибавился озноб, и Лиза уже мечтала вернуться в кровать хотя бы на полчаса.

Артем мычал. Раздражающе. Стучал пальцами по столу. Лиза поставила перед ним тарелку с яйцами. На большее она сегодня была не способна.

– Остывают. Терпи.

Пошла в ванную, высморкаться и закапать в нос. Разглядывала себя в зеркале. Вроде не старая, а мешки под глазами, морщины, потрескавшиеся губы, синие змейки вен на висках. Страхолюдина. И дело явно не в простуде.

Тут-то и случилось.

Она услышала звон разбивающейся тарелки, вздохнула тяжело, собираясь с мыслями, вышла из ванной, в узкий коридор, пошаркала тапками по линолеуму, отметив, что надо бы помыть полы, а то пыль вдоль плинтусов скопилась.

А потом увидела страшное.

Артем сидел в кресле, закинув голову назад и вбок. Рот был приоткрыт, с уголка губ капала слюна, а горло, горло неестественно распухло, словно в него затолкали что-то… Тарелка валялась на полу, как и единственное яйцо. Второго не было. Нигде не было.

Лиза метнулась к Артему, бормоча, ругаясь, проклиная себя. Схватилась за голову, за шею, увидела, что правая рука сына грязная, под ногтями застряли белые и желтые ошметки. Как он умудрился схватить яйцо и затолкать его в рот? Он ведь пальцы даже в кулак сжать не мог!

Артема била мелкая частая дрожь. Он хрипел, шарил глазами по потолку. Из ноздрей лилось. Лиза засунула два пальца в горло сыну, попыталась нащупать проклятое яйцо, вытащить. Потом вспомнила одну из лекций по уходу за больными, подхватила Артема под мышки и рывком вытащила из кресла.

Он был легкий, но резко дернулся в неподходящий момент, и Лиза дернулась тоже, запнулась, упала и ударилась затылком о дверцу духового шкафа. В глазах потемнело, а Артем вдруг стал тяжелым-тяжелым, навалился на Лизу спиной сверху, дрожал в конвульсиях, хрипел и размахивал руками, будто хотел встать сам.

Лиза не могла пошевелиться под его весом. Силы вылетели из нее в момент удара о духовку. Артем дергался еще несколько минут, потом резко захрипел и затих. Он сполз на бок, безжизненно, стукнувшись головой об пол. Лиза тут же попыталась сесть, но кухня кружилась перед глазами. Еще какое-то время ушло на то, чтобы шум в ушах, темнота и головокружение отступили, и тогда уже Лиза схватила Артема, развернула и увидела серое безжизненное лицо, закатившиеся глаза, приоткрытый рот и распухшую шею.

Пришла простая мысль: умер. Следом другая: умер из-за нее!

Лиза похлопала Артема по щекам, попробовала нащупать пульс, потом отползла, не в силах встать на ноги, и минут двадцать просто плакала.

Когда поняла, что может более-менее соображать, позвонила почему-то Толе, а не бывшему мужу.

Тот выслушал внимательно, не прерывая сбивчивую речь, потом сказал:

– Подъеду через двадцать минут. Сумеешь вынести тело?

– Что ты сказал?

– Говорю, надо вынести тело к моей машине.

У Лизы перехватило дыхание.

– Зачем?

– Чтобы похоронить. Ты же думала о последствиях? Тебя посадят, Лиза. Как минимум пока будут идти разбирательства. Разрушишь себе жизнь.

Лиза часто-часто закивала, доверившись рассудительному Толе. Он знал, что делать. Не будет обвинять ее и ворчать, как Игорь. Просто решит вопрос. Странным образом… но решит.

– Я спущусь, да. Никто не обратит внимания. Я… У нас везде камеры. Их нечасто смотрят, но если вдруг…

– Это неважно. Главное, чтобы в моменте никто не стал задавать вопросы. Оденься теплее. Постарайся, милая.

В голове стало яснее. Лиза отдышалась, нашла в себе силы подняться и поставила таймер на пятнадцать минут. Ей всегда было комфортнее в режиме ограниченного времени.

Когда таймер сработал, Лиза уже оделась сама и закутала Артема в полушубок, брюки и валенки. Голову закрыла капюшоном.

Лиза всегда думала, что вот это литературное «он казался живым, как будто только что уснул», сильное преувеличение, что мертвые люди выглядят безобразно, но Артем и вправду походил на уснувшего. Наверное, ничего хорошего в этом не было, потому что осознание, что он мертв, что сына не вернуть, откладывалось на поздний срок.

Толя позвонил еще через пять минут, сообщил, что припарковался за домом, на заднем дворе, возле футбольного поля. Это место не освещалось, множество машин кучковались одна за другой в беспорядке, затеряться среди них было проще простого. Красную Толину «киа» Лиза и увидела не сразу, застыла с Артемом на руках, растерявшись. В зимней темноте светились окошки ее дома и многоэтажки напротив, но света было недостаточно, чтобы сразу понять, что где.

Впрочем, Толя вышел сам, помахал рукой. Когда Лиза подошла, открыл багажник.

– Туда? – спросила она с некоторым ужасом.

– А куда? На заднее сиденье? А если остановит кто?

Толя был собран и холоден. Такому Толе Лиза подчинялась без вопросов. Она уложила Артема в пустой большой багажник, стараясь почему-то, чтобы ему было удобно. В темно-бледном освещении лицо Артема казалось молочным, с грубыми черными пятнами под подбородком, на распухшей шее, вокруг глаз.

Захлопнув багажник, Толя открыл Лизе дверцу, потом сел за руль.

Какое-то время ехали молча. Лиза не понимала куда. Сначала мелькали знакомые ориентиры, вроде супермаркета, автозаправки, жилого комплекса «Буревестник», который недавно выстроили на юге города. Потом трасса сузилась, фонари вдоль обочины поредели, дома пропали.

– Много лет назад я убил собаку, – вдруг заговорил Толя, не отрывая взгляда от дороги. – Мне было пятнадцать. Идиотская история, случайность. Папин лабрадор. Папа его очень любил, а псина была старая, добрющая. Лето, жара, я слонялся по квартире, не зная, чем себя занять. На балконе у нас стоял папин сейф для оружия, и в семье давно знали код, чтобы его открыть. Ну я открыл, вытащил его «воздушку» и стал играться. Знаешь, пульки такие алюминиевые, как будто детские. Ну, идиот форменный, придумал вот что. Расставил солдатиков на книжной полке и сам себе поставил цель – вышибить всех с десяти выстрелов. На третьем выстреле одна из этих пулек рикошетом угодила псу в глаз. Он стоял неподалеку. Такой ленивый добряк, изнывающий от жары. Бедняга. Не думал, что пулька причинит ему вред. А он умер, представляешь? Свалился почти сразу же, и все.

Толя замолчал, и Лиза, поерзав, спросила:

– Что ты сделал дальше?

– Позвонил бабушке. Папу боялся страшно, он военный, эмоции через край. Я думал, что он меня убьет. Затолкает «воздушку» через задницу, чтобы ствол из горла вылез. Бабушка с дедушкой приехали вдвоем и сразу взялись за дело. Дедушка убрал пса в мешок, вытащил на улицу в машину. Бабушка сказала, что я должен с ними поехать, потому что на ночных похоронах должен быть тот, кто умертвил…

Он замолчал снова, словно вдруг стал сомневаться: а надо ли рассказывать Лизе вообще?

– Мы сейчас то же самое делаем? – уточнила она.

– Вся соль в церемонии. Дедушка не просто выкопал яму в лесу, и мы не просто уложили туда тело. Это погребение, ритуал. Древний, магический. Бабушка заставила выучить наизусть специальную погребальную молитву. Что-то из языческой веры, я думаю. Как Интернет появился, я пытался найти историю молитвы, но ничего не нашел. Она только у меня в голове. Я рассказал молитву, стоя над могилой лабрадора. Дедушка забросал его землей и сложил камни определенным образом. А потом сказал, что нужно подождать три дня. Я спросил: «Пес оживет и вернется домой?» Знаешь, как у Стивена Кинга в романе. Но дедушка сказал, что мертвых на этой церемонии не оживить. Дело в другом. Через три дня о собаке забудут. Никто не будет вспоминать и искать. Никогда. Упоминания исчезнут отовсюду. Он пропадет из фото и видеозаписей, из писем, заметок, журналов. Из мыслей. Главное – подождать.

– И как?

– Я соврал родителям, что повел пса гулять, а он сорвался с поводка и куда-то убежал. Папа ругался, но не так сильно, как если бы узнал правду. Мы везде расклеили объявления. Я тоже старательно клеил и даже ходил с мамой и громко выкрикивал имя пса. А через три дня родители о нем даже не вспомнили. Представляешь? Из квартиры пропали миски для еды и воды. Объявления растворились. Никто никогда больше не упоминал об этом псе.

– Но ты ведь помнишь до сих пор.

Толя не ответил.

Автомобиль свернул с дороги и зашуршал по узкой колее в глубину леса. Толя выключил фары, стало непроницаемо черно. Салон трясся, Лиза крепко ухватилась за дверную ручку и, прикрыв глаза, стала молиться обрывками молитв, которые никогда не запоминала целиком.

Потом остановились. Толя заглушил мотор и вышел, оставив дверцу открытой. Холодный ветер швырнул в салон легкий снег. Лиза вышла тоже. Это место плотно обступали деревья. Непонятно, как Толя протиснулся сюда на автомобиле.

Здесь было холоднее, чем в городе, Лизу прошиб озноб. Она подумала, что если и выкарабкается из этой ситуации сегодня, то следующие три дня точно проваляется с бешеной температурой.

Толя открыл багажник и перекинул тело Артема через плечо. Взял лопату в свободную руку. Побрел куда-то за деревья, не оглядываясь. Лиза заторопилась, чувствуя, как болезненно пульсирует вена на виске.

– Слушай и запоминай молитву, – сказал Толя негромко. – Это важно. Ты читаешь молитву, я закапываю могилу и кладу камни.

Он зачитал несколько коротких предложений. Повторил несколько раз. Лиза сбивчиво произносила слова, силясь запомнить, хотя в голове стоял туман.

Остановились непонятно где, среди снега и деревьев, закрывающих ночное небо. Темнота была густая, молочная. Лиза к ней привыкла и хорошо различила несколько холмиков с выложенными на них камнями. Снег их не занес – или таял, или еще что.

– Ты здесь не в первый раз… – пробормотала она.

Толя не ответил. Он аккуратно уложил тело Артема в снег, взялся за лопату и стал копать. Лиза стояла, повторяя про себя строчки молитвы. Холод поднялся от ног и разлился по всему телу.

В какой-то момент Лиза почувствовала, как по ладони елозят чем-то теплым и шершавым. Рядом стоял большой серый пес, безродный, очень худой, с катышками снега на спине. Не лабрадор. Это он лизнул, привлекая ее внимание, и теперь смотрел на Лизу, ожидая реакции.

– У меня нет еды, – пробормотала Лиза, разводя руками. – Я бы и рада…

Почему она оправдывается перед псом?

Он постоял еще немного, потом развернулся и побрел в лес, проваливаясь тощими лапами в снег.

Толя копал долго, вгрызаясь в промерзшую землю. Но не проронил ни слова и не делал передышки. Выкопав, сколько следует, он выбрался, перенес Артема. Тут Лиза не выдержала и коротко, пронзительно взвыла.

– Не надо, – сказал Толя. – Не к месту. Может, он это сам все. Чтобы не мучиться.

– Не мог он.

– Откуда тебе знать? Поищи в Интернете, что с людьми делает болезнь… Читай молитву.

Лиза растерла слезы по щекам, подошла ближе. Артем лежал в яме-могилке скрюченный, коленками в подбородок. В темноте почти не похожий на человека.

– Читай, – коротко повторил Толя, положил руку ей на плечо, сжал крепко.

Лиза прочитала молитву, потом, для верности, еще раз и еще, почти без паузы, Толя стал забрасывать яму землей и снегом. Управился быстро. Сходил куда-то, чертыхаясь, притащил три овальных блестящих камня, положил поверх свежего холмика.

Лиза ждала чего-то. Настоящего волшебства. Знамения. Не дождалась.

– Через три дня все пройдет, – сказал Толя, обнимая Лизу. – Все всё забудут. Наступит жизнь… без Артема.

– Ты ведь хотел сказать «нормальная жизнь», да?

– Не знаю. Кто я такой, чтобы говорить подобные вещи.

Толя отвел Лизу к машине и усадил в салон. У нее дрожали руки, а по всему телу разлилась болезненная слабость. Простуда набирала силу.

На обратной дороге Лиза задремала, и ей снились тихий лес, снег на ветвях деревьев и зернистое серое небо, с которого падали камни. Где-то смеялись дети. Им было хорошо в большой дружной компании.

* * *

Толя ушел ближе к ночи, удостоверившись, что Лиза более-менее успокоилась.

Она же, выпив жаропонижающее, забралась под одеяло в спальне и уснула.

Проснулась по звонку проклятого таймера, который снова забыла выключить. Девять утра, завтрак для Артема.

В голове крутилась одна беспокойная мысль.

Лиза побрела в ванную, застыла перед зеркалом, осматривая лицо. В висках и в затылке покалывало. Жар и не думал спадать. А еще на щеке и вокруг носа расплылось красное пятно – от сильного удара снежком. Вряд ли воображаемые дети смогли бросить настоящий снежок. Эта мысль и крутилась всю ночь, требуя подтверждения.

Зазвонил телефон. Как по расписанию.

– Доброе утро, – сказала мама. – Зайдешь сегодня? Я купила ананасов на распродаже, представь. Хорошие такие, спелые. Там же мандарин, пока сезон. Я умею мандарины выбирать…

Она тараторила минут пять, не заикаясь ни о чем важном. Потом вдруг замолчала и спросила неуверенно:

– Как там… Артем?

– Завтракает.

– Хорошо. Так ты зайдешь?

Интонация у мамы изменилась, будто она на мгновение вспомнила о чем-то важном, но тут же забыла.

– Не знаю. Может быть, через пару дней. Сейчас не до этого, честное слово.

– Хорошо, – повторила мама. – Хорошо, конечно.

Она отключилась – слишком торопливо, и Лиза несколько секунд размышляла над странным диалогом.

Ночью в лесу она не верила Толе совершенно. Просто подчинялась сильному волевому мужчине. Не думала о будущем, о перспективах, а жила моментом. Но со вчерашнего утра… что-то изменилось.

В том числе и на кухне.

Лиза осмотрела кухню несколько раз, прежде чем поняла: исчез стул, на котором обычно сидел Артем. А вместе со стулом – слюнявчик, напальчники, марля, влажные салфетки. Все, что было связано с процессом приема пищи.

Она потратила полчаса, чтобы тщательно проверить квартиру, и, пока рылась на балконе среди старых вещей, вспомнила вдруг, как сама же вчера разбирала стул и в итоге выбросила его вместе с мусорными мешками. И как могла забыть так быстро?

За окнами едва рассвело, солнце тяжело поднималось над крышами домов, сопротивляясь натиску серого неба. С детской площадки послышались крики и смех. Лиза увидела нескольких мальчишек и девчонок, катающихся с горки и играющих в снежки. Не разобрать, те же самые, что вчера, или… обыкновенные.

В голове продолжала вертеться назойливая мысль. Почему Толя притворился, что не видит детей?

Точно ли он помог Лизе две ночи назад… или преследовал какие-то свои цели? Почему она вообще доверилась в такой момент любовнику, с которым знакома несколько месяцев?

Поддавшись внезапному импульсу, Лиза оделась и вышла к площадке. Дети не обращали на нее внимания.

– Эй! Кто из вас хотел погулять с Артемом? – крикнула Лиза, привлекая внимание. Дети остановились, разглядывая ее. – Вы вчера снежком еще кидали мне в окно! Признавайтесь! Я же вас, хулиганов, запомнила!

Ни черта она не запомнила, конечно.

Лиза зашла на площадку, с хрустом приминая снег. Осмотрела застывших ребят. Ни одного знакомого лица.

– Лучше по-хорошему признайтесь. Мучаете меня. Что вы хотите? Для чего напоминаете?

– Потому что воспоминания как губка! – раздался из-за спины звонкий мальчишеский голосок. – Нужно выжать до последней капли, чтобы голова стала сухая. За три дня!

Лиза развернулась и увидела возле своего подъезда мальчика в шапке, валенках и с синей «ватрушкой», лежащей на ступеньках.

– Что тебе надо? – спросила она. Холодный ветер обжигал щеки.

– Мы же говорили. Отпустите Артема с нами гулять. Зачем вы его заперли у себя и держите, держите постоянно?

– Он не мог ходить. Не мог двигаться. Он даже есть самостоятельно не мог. – Лиза шагнула в сторону мальчишки. Сообразила, что говорит о сыне в прошедшем времени. – И он совершенно точно тебя не знал. Кто ты такой?

– Лучший друг! – улыбнулся мальчишка. – Ну вы что, тетя! Мы его лучшие друзья!

В отражении застекленного балкона на первом этаже Лиза увидела еще двух таких же мальчишек, тоже в шапках-ушанках и валенках. Они как будто стояли изнутри балкона, но на самом деле были где-то позади детской площадки. Обернулась, но увидела только растерянных детей возле горки и нескольких взрослых, внимательно следящих за ней.

– У него не было друзей… – обескураженно сказала Лиза.

– Теперь есть. А когда вы его отпустите погулять?

Она сделала несколько шагов и перешла на бег, выставив перед собой руки. Хотела схватить мальчишку и вытрясти из него все, о чем он не хотел говорить. Мальчишка же, рассмеявшись, бросился к подъезду, легко распахнул дверь и скрылся внутри.

– Стой!

Лизе показалось, что она видит других детей, которые прыгают сквозь стекла балконов на первом и втором этажах. Сыплются, как градины в снег. Ее оглушил звонкий детский смех, накинувшийся со всех сторон.

Лиза ворвалась в подъезд и едва не врезалась в набитые мусорные мешки. Они лежали на почтовых ящиках, на трубах, закрывали лифт и подход к лестнице. Дверь закрылась за спиной, а детский смех каким-то образом проник сюда и разлетелся по пролету.

Мусорные мешки шевелились изнутри и рвались один за другим, наружу высовывались детские ручки в варежках, перчатках или вообще без ничего, со скрюченными пальчиками. Следом за руками – лица. Бледные, желтоватые, посиневшие. С губами и носами, покрытыми инеем. Головы в шапках и без, с волосами и лысые, с ушами и с рваными обрубками – тоже подмерзшими и посиневшими.

Дети смеялись. Десятки детей. Вылезали из разодранных мешков, одетые в шубы, пальто, курточки разных цветов. С треском надломились почтовые ящики и упали, распахивая дверцы, подобно крыльям.

Лиза вжалась спиной в дверь, закрыла ладонями рот. До безумия боялась не самих детей, а что среди этих мертвых, покрытых изморозью лиц обнаружит своего Артема.

Она зажмурилась. К ее лицу прикоснулся теплый влажный язык, проник сквозь плотно сжатые губы, коснулся нёба. Не в силах сдерживаться, Лиза толкнула дверь и выкатилась в мороз, ударившись головой о ступеньки, растянулась лицом вверх к серому небу.

Детский смех, вырвавшийся из замкнутого пространства, разлетелся в стороны и постепенно затих.

Возле Лизы кто-то остановился. Она заморгала часто-часто, разгоняя морок, и увидела склонившегося Игоря. Он встревоженно набирал что-то в телефоне.

– Не нужно скорую! – пробормотала Лиза, хватая его за руку.

– Ты чего, с ума сошла?

Игорь помог подняться. Она повисла на нем, цепко ухватившись за плечи.

– Никакой скорой. Никакой полиции! Нам нужно вернуть Артема. Срочно! Вытащить оттуда, из-под этих камней. Это чертовщина! Зря я доверилась!

Она посмотрела на черный провал подъезда за распахнутой дверью. Эхо детского смеха, похожее на осколки разбитого стекла, металось то ли у Лизы в голове, то ли там, у лестницы и лифта.

– Какого… Артема? – спросил Игорь, морщась. – Лизк, ты пила, что ли? Как себя чувствуешь?

Лиза отстранилась. Шутит? Не похоже. Игорь выглядел встревоженным.

– Ты что здесь делаешь? – спросила она.

– За деньгами приехал. Ты же звонила вчера, сказала, что нашла конверт, в который я их откладывал.

– Для чего?

– Взнос на новую машину. Ну ты что, совсем память отшибло, Лизк? – Он нахмурился, потом протянул руку в перчатке и осторожно погладил Лизу по правой щеке. – Упала где-то. Точно врач не нужен?

– Поехали! – Она потянула Игоря к его старому «шевроле», припаркованному у тротуара.

– Куда?

– Я покажу. Это важно. Очень важно. Поверь, пожалуйста!

Лиза почти умоляла. Детский смех затих окончательно, но теперь возник страх: а вдруг она забудет Артема так же, как его забыли Игорь и мама? Вдруг не успеет?

Вот только не успеет что?..

Сев в автомобиль, она сообразила, что не знает маршрута. Вчера всеми делами занимался Толя.

Игорь, забравшийся со стороны водителя, выглядел уже не только встревоженным, но и слегка напуганным.

– Лизк…

– Помнишь, ты мне настраивал совместные геолокации? – спросила Лиза, растирая от волнения щеки замерзшими пальцами. – Чтобы знать маршруты. Подозревал, что я тебе изменяю…

– Ну так это давно было…

– Ты же не отключал? Я сама точно не отключала, не знаю как. – Она протянула Игорю свой телефон. – Посмотри, где я была вчера ночью! Где-то за городом! Найти место! Нам надо туда! Срочно! К Артему!

– К какому Артему? – нахмурился Игорь, но подчинился и несколько минут что-то искал в телефоне, настраивал, листал. Потом показал Лизе экран с картой и несколькими синими точками. – Куда?

– Это в лесу. Мы сможем найти место?

– Наверное. Но я не понимаю…

– Срочно, милый мой, дорогой! Очень срочно!

Игорь от этих ее слов как-то весь съежился, втянул голову в плечи и поехал, ничего больше не спрашивая.

В серости короткого дня Лиза смогла рассмотреть дорогу. Следом за знакомыми ориентирами, вроде супермаркета и автозаправки, потянулись безликие гаражи и хозпостройки, заброшенный заводик за забором, а потом – лес. Ехали сквозь него почти сорок минут. Игорь все это время молчал. Лиза же крутила в голове имя сына: Артем, Артем, Артем. Боялась, что на неудачной кочке или ухабе воспоминания вылетят из головы и больше не вернутся.

Автомобиль притормозил где-то среди деревьев.

– Тут налево… – с сомнением пробормотал Игорь.

Было видно, что в стороне от узкой дороги уходит в глубь леса занесенная снегом колея.

– Поехали. Быстрее.

Лиза чувствовала, как нарастают ужас и волнение. Она не понимала, что происходит, но знала, что если не успеет, то забудет о сыне навсегда.

Не успеет что?..

Как зовут сына?

Автомобиль свернул и погрохотал по бездорожью, перемалывая колесами снег. Хорошо, что Игорь уговорил ее три года назад купить это огромное дизельное чудовище, чтобы ездить на дачу…

«Артем!» – всплыло в голове.

Артем! Лиза вцепилась пальцами в собственные коленки и смотрела то на синюю точку на телефоне, то на лес вокруг.

Откуда-то сбоку из-за деревьев выскочил пес. Тот самый, безродный. Бросился под колеса, и Игорь, матернувшись, вырулил вбок, чтобы избежать столкновения. Со стороны Лизы глухо и сильно ударило, потом машина подпрыгнула задом и ушла носом в сугроб между двух березовых стволов. Ремень безопасности с силой надавил на ребра, а Игорь, милый Игорь, никогда в жизни не пристегивающийся, потому что ремень притягивает аварии и все такое, вылетел головой вперед, пробив лобовое стекло, сложился, как кукла, едва не коснувшись руками собственных ботинок, зацепил плечом дерево и упал в снег, по инерции прокрутившись еще несколько раз. Лобовое не рассыпалось, а лишь вылетело на капот, сорвав резину.

Несколько секунд Лиза слышала собственное хриплое дыхание. Она нащупала пальцами ремень безопасности, кое-как протиснулась под ним, освобождаясь. В груди болело так, что хотелось непрерывно кашлять, но кашель застревал. Дернула за ручку, толкнула плечом дверь. Та со скрипом приоткрылась, и в образовавшуюся щель вместе с кружащимся снегом втиснулась собачья морда. Холодный влажный нос ткнулся в Лизину ладонь.

Лиза вскрикнула от неожиданности, ударила по морде, захлопнула дверь обратно.

Снег засыпал пластиковую панель, ободок руля, покрыл водительское сиденье плотным слоем. Лиза потерла виски, пытаясь немного успокоиться.

Игорь может быть жив. Почти наверняка жив. Иначе как?..

И зачем вообще надо было ехать в лес по бездорожью?

За дверью автомобиля шумно засопел пес. Поскребся и заскулил. Просился внутрь.

Лиза уставилась на телефон, болтающийся на креплении. Синяя точка на карте была совсем близко. Она вспомнила теплый шершавый язык пса, который вылизывал ее бедра, грудь, щеки.

Пес приходил не просто так. Он завершал похороны Артема. Вылизывал не тело, а воспоминания.

Внезапно осознав, зачем она здесь, Лиза схватила телефон. Надо вызвать спасателей! Ну почему, почему ей всегда было лень изучить функции телефона?! Куда звонить? Как найти нужный номер и отправить координаты?

Краем глаза заметила какое-то движение. Автомобиль вдруг накренился еще больше, и на капот, словно из ниоткуда, запрыгнул Толя.

Он был в своем неизменном коричневом пальто, в черных брюках, ботинках и водолазке «под горло». Редкие волосы растрепались. Толя сделал два шага, вминая капот тяжестью собственного тела, ухватился за раму и легко забрался в салон, на водительское место.

– Здравствуй, – сказал, приглаживая волосы ладонью в кожаной перчатке. – Кажется, там большая кровопотеря, переломы какие-то, рваные раны и открытая черепно-мозговая.

– Где? – спросила Лиза, не соображая.

– У мужа твоего бывшего. Умирает. – Толя посмотрел на Лизу. – Вообще, конечно, жалко, что ты рыпаешься. Я же просил три дня подождать, а не вот это вот все. Сидела бы у себя в квартире и завтра к вечеру уже бы ничего не вспомнила. Вернулась бы к своему новому настоящему. Теперь вот придется мерзнуть в машине. Не выкарабкаешься, да еще и мужа зачем-то притащила.

Она почувствовала легкий укол злости.

– Как ты здесь оказался? Пес с тобой? И мальчишки эти тоже? Кто ты такой?

– Вот так, болтаюсь туда-обратно, делаю для хороших людей хорошее настоящее, – произнес Толя мягко. – Это ведь тоже не просто мальчишки, а лучшие друзья твоего сына. Те самые, которых у него никогда не было. А он очень хотел подружиться, играть с ними, лепить снежки, кататься на санках и «ватрушках», покупать мороженое, драться, спорить, давать мальчишеские клятвы.

– Он не мог двигаться… – пробормотала Лиза, пытаясь вспомнить имя.

– Все верно. В твоей реальности не мог. А в моей – может.

– В твоей?

Толя посмотрел на улицу, где ночь постепенно забирала зимний день в свои объятия.

– Привязался я к тебе, Лиза, немного, – сказал он, помолчав. – Который раз даю зарок не привязываться… Помнишь рассказ про смерть пса? Хорошая история, хоть и выдумка. На самом деле на месте пса был я. Алюминиевая пуля срикошетила от бортика кровати и угодила мне в глаз. Я потерял сознание, а когда очнулся, понял, что нахожусь в лесу. Меня сюда привезли бабушка и дедушка. Вот в это самое место. Они называли его поляной камней и верили, что это место силы, какое-то древнее святилище, а камни обладают разной магической силой. Дедушка выкопал могилку и уложил меня туда. Примерно так же, как я поступил с твоим сыном.

– С кем?

– Не важно. Сверху меня обложили камнями, прочитали специальную молитву и оставили на трое суток. Я не мог пошевелиться, не мог дышать, моргать. Я слышал чьи-то голоса. Черви ползали по моему лицу, залезали между губами и зубами, касались внутренней стороны щек. Так прошли дни, а потом ко мне пришли бабушка и дедушка, убрали камни, отвезли меня домой, умыли и переодели.

Толя снова замолчал. Было слышно, как снаружи сопит и поскуливает пес.

– Проблема была в том, что я умер. И они не оживили меня, а с помощью этих камней сделали так, что я остался в этом мире. Для них. Остальные забыли о моем существовании. Я жил только для бабушки, дедушки и лучших друзей. Одна реальность наложилась на другую. Просто реальностей много, понимаешь?

Темнота подступила близко. В салоне сгустились тени, и Лиза поняла, что не может различить Толино лицо. Только зияли двумя черными пятнами провалы глаз.

– Я остался посередине. Между миром живых и миром мертвых. Как и многие другие, кто побывал на этой поляне. Мы все стали друзьями. Мальчики и девочки, мужчины и женщины, старики и старухи. Встречались, общались, проводили вместе время. Никто нас не видел, кроме тех, кто выбрался с того света.

– Но я ведь вижу тебя. Повзрослевшего.

– Верно. Потому что я оказался ближе к жизни, чем к смерти. Мне повезло. И меня могут видеть те, кто добрался очень близко к границе. Калеки, парализованные, «солнечные дети», как их сейчас называют. Разные. Мы с ними тоже дружим и помогаем перебраться к нам. Твой сын… Помнишь еще, как его зовут? Вот и славно… Так вот, сын твой позвал нас, и мы пришли. Я угостил его вареным яйцом, пока ты сморкалась в ванной. Привез сюда. А потом нужно было выждать три дня и выдавить из тебя все оставшиеся воспоминания. Пес приходил ко всем вам. Мой милый друг, вылизывающий воспоминания.

– Об Артеме… – пробормотала Лиза, выдергивая из сознания ускользающее имя. Злость вспыхнула вновь. – Ты подстроил так, что он умер!

Она подалась вперед и ударила Толю по лицу ногтями, силясь расцарапать. Пальцы погрузились в мягкую плоть и сдирали ее лоскутами. Толя рассмеялся. В полумраке было видно, как лицо его заливает кровь.

– Глупости какие, – сказал он, перехватывая Лизин повторный удар. – Ему лучше с нами, поверь. Он не первый и не последний. Пусть гуляет, резвится, играет в футбол, как нормальный пацан. Ты его даже не вспомнишь, если вдруг увидишь! А в моей реальности станет чуть-чуть больше счастливых людей.

– Он мертв! Мертв!

– Для тебя да. Но это ли трагедия, если в памяти ничего не останется?

Лиза сопротивлялась, пыталась вырваться, и Толя в конце концов мягко ударил ее ногой, выталкивая наружу. Дверца со скрипом распахнулась, Лиза выпала спиной вперед, упала в снег. Тут же оказался пес, принявшийся жадно вылизывать ее лицо. Теплый язык счищал с Лизы последние воспоминания.

Об Артеме.

О сыне.

О…

Она ударила пса по носу, поднялась, проваливаясь в снег, побежала к поляне. За два дня снег намел на могилку из камней внушительный холм. Лиза упала перед ним на колени, принялась разгребать. Быстрее, быстрее, пока еще есть надежда!

Вокруг засмеялись дети.

Она осмотрелась, увидела невысокие силуэты, стоящие плечом к плечу по поляне. В шапках-ушанках, валенках, с санками, «ватрушками», с лыжами и коньками. Мальчики и девочки. Среди них – Толя.

– Знала бы ты, сколько младенцев я спас, бегая по городу на их жалобный зов, – сказал он. – Они лежали в мусорных баках, завернутые в пакеты, и умирали. А я нес их сюда и возвращал в свою реальность.

Лиза продолжала расчищать снег. Нащупала ледяную твердую поверхность камня, ухватилась двумя руками, но не смогла даже оторвать.

– Отпустите его гулять! – потребовал мальчик, появляясь рядом. У него были раскрасневшиеся щеки.

– Он что, наказан? – спросила девочка, держащая в руках лыжные палки.

– Почему он никогда не выходит?

– Мы хотим поиграть!

– Давайте мы будем его лучшими друзьями!

– Я хочу сводить его к себе в гости, можно?

Дети обступили Лизу со всех сторон, подходили ближе, ближе. От них пахло теплым молоком, конфетами, зубной вишневой пастой. Лиза, размахнувшись, ударила, но ни в кого не попала. Дети были не настоящие: призраки, мертвецы, морок на поляне камней.

Только Толя из плоти. Из какой-то там плоти.

Его бледная рука без перчатки крепко взяла Лизу за плечо и выдернула из сгущающихся и бормочущих теней. Лиза упала на колени, продолжая бездумно разгребать снег.

– Пойдем, – велел Толя. – Хватит. Ты хороший человек, хоть и дура. Иногда сложно выйти из жизненной ситуации, не потеряв себя. На третий день всем приходится тяжело, но потом вы возвращаетесь в свою реальность, а мы – в свою. Когда-нибудь нас станет больше, и тогда весь мир станет чуточку лучше.

Он поднял ее, перевалил через плечо и легко побрел сквозь снег, мимо застрявшего автомобиля, в сторону дороги.

Лиза заплакала. Она пыталась вспомнить, почему оказалась здесь, но не могла. Увидела лежащего в снегу Игоря. Снег под ним и вокруг него был черный.

– Я дам тебе шанс, – произнес Толя. – Один раз. Постарайся не потерять.

От него пахло пеплом, мокрой собачьей шерстью и лекарствами, как в больнице.

А по снегу, ступая в Толины следы, цепочкой шли дети в валенках, шубках и шапках-ушанках. Много-много детей из другой реальности.

К утру у Лизы поднялась температура и навалились странные, бредовые сны.

Большой колченогий пес как будто ходил вокруг кровати и выл, потому что не мог забраться под одеяло. Смеялись дети, но это был не звонкий веселый смех, а угрожающий, издевательский. Еще привиделось Лизе, что какой-то высокий человек в коричневом пальто и водолазке «под горло» овладел ею, не раздеваясь даже, а стянув штаны до колен, и в момент собственного оргазма покусывал ей мочку уха и бормотал что-то о чудесном состоянии между жизнью и смертью, когда можно все, когда страсть неудержима и желанна. Лиза хотела, чтобы этот высокий человек был ее любовником, чтобы он никогда не покидал ее, и радовалась, что, наконец, он оказался в ее квартире, но проснулась в пустой постели, стуча зубами от холода, вялая и разбитая.

На тумбочке звонил телефон. Незнакомый голос сообщил, что он из полиции, что Игорь не справился с управлением по дороге на дачу и разбился. Ампутировали ногу. Лежит в реанимации. Состояние стабильно тяжелое.

Лиза была записана у него как «любимая жена», и полиция позвонила сразу, едва нашла телефон в ста метрах от искореженных останков автомобиля… Она слушала, чувствуя, как проваливается в темноту кошмара.

Вчера они с Игорем решили развестись. Вчера он сказал, что не вынесет расставания.

А сегодня…

Положив трубку, Лиза пошла в туалет, где ее стошнило несколько раз теплой желчью, среди которой, как показалось, плавали темные завитушки собачьей шерсти. От сильной температуры сводило ноги.

За окном было черно. На детской площадке под светом фонарей бегали дети, которым, видимо, не спалось в такую рань. Кто-то кричал: «Теперь ты водишь, Артем!» У фонаря она увидела человека в пальто, который держал на поводке длинноногого безродного пса. Тот рылся в мусорном баке, виляя хвостом. Ох уж эти собачники…

На столике возле раковины несколько раз звякнул пластиковый черный таймер. Девять часов утра. Лиза нахмурилась, пытаясь вспомнить, что это за таймер и почему он был заведен.

Не вспомнила.

Собрала вещи в больницу и позвонила маме, чтобы сообщить о случившемся.

– Да, мам, съезжу в церковь, поставлю свечу за здоровье.

Впереди был тяжелый и суматошный день. Первый, но как будто длящийся много-много лет.

Герман Шендеров

Папа

Надька и Гендос расписались еще на киче, чтобы разрешили долгосрочные свиданки. Приезжала Надька всегда одна, без пацана, но оно и понятно: чего дите на зону тащить? Да и не рассказывала она про него особо, на вопросы отвечала уклончиво, мол, ребенок как ребенок, а Гендос лишний раз интереса не демонстрировал – с его статьей только чужими дитями интересоваться. Муж, по доброй русской традиции, объелся груш, а большего Гендосу знать и не надо.

Загремел Гендос по-глупому. В родном Волжском он лущил лохов, как семечки, и никто ему был не указ. Тут – мобила, там – лопатник, казалось бы – живи в кайф, бухай с корешами да води мамзелей по кабакам. На мамзели он и прокололся. Встретил одну – ноги от ушей, глазища – во, рот рабочий. Был с ней какой-то шпендрик с куриной шеей, так Гендос ему быстро все объяснил – на пальцах, ну и на кулаках немного. Мамзель поначалу морозилась и ломалась, но Гендос и не такие бастионы брал. Только, значит, он ее оприходовал, как вдруг – звонок в дверь. А на пороге – тот самый шпендрик с участковым. Стоит, ватку к носу прижимает и лыбится злорадно. Гендос, конечно, за права свои в курсе, говорит, мол, гражданин начальник, все по добровольному. А шпендрик этот с гаденькой улыбочкой, Гендосом подправленной, идет к ее сумочке и паспорт достает. Смотрит Гендос и холодеет – видит не год рождения, а статью: сто тридцать четвертая, часть первая, до четырех лет общего режима. Впаяли Гендосу и за нанесение средних телесных, и за совращение круглую и бесконечную восьмеру. Сокамерники нормально отнеслись – поняли, что перед ними не поганый детолюб, а ровный пацан. Даже мобилу одалживали – на сайты знакомств ходить. Там Гендос Надьку и подцепил.

Надька была эталонной «разведенкой с прицепом». На лицо ничего такая, смазливая, не потаскана, а в постели – ну чисто ураган «Катрина», да и грудь – есть за что ухватиться. За фигурой следила, бельишко всякое интересное покупала. От одних ее сообщений у Гендоса в штанах дымилось так, что предложение он сделал не думая, лишь бы поскорее на свиданку пустили. А там уж, изведав Надькины полости и прелести, Гендос всерьез решил переехать в однушку к новоиспеченной жене – в маленький шахтерский ПГТ под Ростовом, Нижнешахтинск. Тем более что дома, кроме проржавевшей за шесть лет «девятки», его никто не ждал. «Прицеп» в виде пятилетнего Валерки не напрягал. Много ли хлопот от мелкого? Лежа на нарах, Гендос фантазировал, что станет пацану батей, как в фильме «Вор» с Машковым, научит быть настоящим мужчиной, вырастит из него правильного пацана.

Вышел Гендос по УДО – на два года раньше, за хорошее поведение. Надька встретила по-царски: накрыла поляну, икры раздобыла, шампусик открыла. Гендос купил на вокзале каких-то солдатиков и конфет, чтоб не с пустыми руками. Надька встретила на автовокзале; всю дорогу липла и держалась за локоть, как есть влюбленная парочка. Уже у самого дома промурлыкала:

– Ты, Гена, с Лериком моим… понежнее. Он – мальчик особенный. Чувствительный.

– Нежность – для телок! – отрезал Гендос. – Без мужской руки из пацана баба вырастет.

Крепкую мужскую руку Валерка не оценил – скуксился, когда Гендос рукопожатием намекнул, кто в хате смотрящий. И вообще, оказался Валерка мелким, бледным, несуразным, с тоненькими ручками-ножками и вертлявой белобрысой головой – ну точь-в-точь кыштымский карлик, по РЕН ТВ показывали. Солдатиков «прицеп» тоже не оценил – даже не распаковал. Посидев недолго за столом, ускакал смотреть мультики. Гендос тогда, ясное дело, Надьке под платье полез, но та на ласки не поддалась, извернулась:

– Ты чего, окно, видно же.

– Кому? Так давай зашторим.

– Не надо. Лучше днем, когда Лерик в садике будет.

Первая ночь на новом месте не задалась. Сначала ворочался Валерка, вскакивал, подбегал к окну – пришлось прикрикнуть. Тот обиженно засопел, но улегся. Потом, дождавшись, пока дыхание пацана станет ровным, Гендос полез к Надьке – руку на бедро, повыше, и давай шею нализывать; любила она это. Но и тут получил от ворот поворот:

– Ген, не надо, Валерка проснется…

– Ничего, ему полезно! – томно всхрапнул Гендос, затыкая возражения поцелуем, но получил пяткой в ногу – сантиметром левее, и привет, кокушки. – Ты чё?

– Ничё! Я же сказала: не хочу!

Демонстративно отвернулась к стенке и одеяло прибрала. Хотел Гендос возмутиться, но не стал права качать – прижиться надо. Лежит, скучает, в потолок глядит. Темно – хоть глаз коли. Отвык Гендос за шесть лет от такого кромешного мрака: будто в гробу лежишь. Кажется, поднимешь руку – а там доска. Даже вроде землей могильной пахнуло. «Ночник надо купить», – решил он. Сон не шел: яйца опухли, поди, до синевы; стояк вздымал одеяло, а главное – баба-то рядом, вот она, своя, прикормленная; кажется – бери да пользуй, а хрен вам с маслицем. Захотелось курить. Надька вроде чего-то говорила, мол, курево – в подъезде, но теперь Гендос решил, что курить будет дома: новый хозяин – новые порядки. Осторожно, чтобы не разбудить Надьку, вылез из-под одеяла и пошлепал на кухню.

Застигнутый врасплох представшим перед ним зрелищем, он саданул пальцем о порожек и шепотом выматерился: на подоконнике, белый как привидение, носом к стеклу, в одних трусиках сидел Валерка и… хихикал? Пропустившее удар сердце заколотилось с удвоенной силой.

– Ты чего тут?.. – прошипел Гендос, злясь одновременно на пацана и на себя: надо ж такой херни испугаться.

– Смотрю на папу. Он по стене ходит.

Гендос осторожно выглянул в окно на улицу. Никого там, конечно, не было: лишь ветки настойчиво царапали стекло да мигал нервно уличный фонарь.

«А пацан-то и правда с особенностями!»

– Спать иди, нет там никого…

– Он ушел.

– Ушел-ушел. Спи давай.

Валерка, шмыгнув носом, прошлепал босыми пятками в комнату. Гендос чиркнул зажигалкой, с наслаждением затянулся. Открыл форточку, снаружи повеяло холодком; стало неуютно. Где-то вдали горестно завыла дворняга. Отчего-то тревожно защемило в груди.

* * *

Работала Надька кассиршей. Проснулась ни свет ни заря – на улице еще стелилась стылая мгла – и начала собирать Валерку в детский сад. У Гендоса тоже намечались дела – нужно было встать на учет в местном отделении и познакомиться с надзирающим офицером по УДО. Думал пойти к полудню, а до того – покемарить, ночью-то выспаться не дали. Но планам было не суждено сбыться: через десять минут вернулась растерянная Надька с нагуленышем.

– Представляешь, Ген, садик на карантин закрыли – тараканов травят, а мне на смену… И ведь не предупредили. Посидишь с Лериком? Не с кем оставить совершенно.

Гендос, понятное дело, таким раскладам не обрадовался. Валерка тоже выглядел ошарашенным – испуганно лупал огромными бесцветными глазенками на свою «няньку».

– Блин, Надь, я так-то в воспиталки не нанимался. Да и дела у меня.

– Ну Генчик, хотя бы до двух. Я отпрошусь пораньше, но сейчас кровь из носу – выходить больше некому. – И, не дожидаясь его согласия, присела перед Валериком, принялась кудахтать: – Ты же посидишь с дядей Геной, правда? Погулять сходите. Дядя Гена тебе гостинец купит.

Надька незаметно вынула сотню из кошелька, бросила на тумбочку. Нагуленыш уже накуксился, но Надька чмокнула Гендоса в щетину и скрылась за дверью.

– Ну что, э-э-э… Гулять пойдешь?

– Так нет еще никого, – кивнул Валерка в сторону окна.

Гендос вздохнул – развлекать «прицеп», похоже, придется самому.

– Ладно, мелкий, пошли – экскурсию проведешь.

* * *

Нижнешахтинск, надо сказать, выглядел прилично. Многого Гендос от занюханного ПГТ не ждал – сам из провинции. Однако ничего – живут люди. Кафешки там, магазинчики, автомобили не самых дешевых марок, новостройки опять же. Ленин на площади, само собой, в белой «шапке» – голуби постарались.

От нечего делать зашли на базар – поглазеть. А продавщицы так и лезут – тут попробуйте, там отведайте, и мелкому полный карман конфет насыпали. Идет, грызет, слюни по подбородку – довольный. Хотел ему Гендос пистолет с пульками купить – с пацанами по двору гонять, а он шарик, вишь, запросил. Купил ему Гендос шарик с гелием в виде не то тюленя, не то мопса – круглый, болтается, бледный какой-то, невзрачный, а этот идет довольный. На выходе с рынка Гендосу подмигнул калека – сам на доске с колесиками и колодками стучит, бородищей зарос по самые брови. Гендос рявкнул:

– Не подаю!

Обошли поселок за пару часов. Аккуратный, уютный. Вроде на первый взгляд обычное захолустье, но такое – чистенькое, аккуратненькое. Что ни двор – то палисадничек, что ни витрина – так стекло начисто вымыто, асфальт до того подметен, что Гендос первый раз в жизни окурок до мусорки донес – неловко стало сорить. Даже зверья бездомного нет – хоть бы кошака драного встретить; у Гендоса-то по Волжскому такие стаи по весне бегали, что без баллончика на улицу не выйдешь. А тут – тишь да благодать. И кругом бабье – кто белье на веревках развешивает, кто ковер выбивает, кто в парикмахерской марафет наводит. А мужиков раз-два и обчелся, разве что окромя бомжа на базаре, да и тот не мужик, а так, половина.

Вскоре Валерка захныкал, мол, устал, домой хочет. Пришлось вернуться. Во дворе, однако, пацан приободрился. На детской площадке – ухоженного вида, надо сказать, так все и блестит от свежего «Кузбасс-лака», – развлекалась с мелками стайка ребятишек.

– Можно я пойду поиграю?

Гендос пожал плечами. Пацан поспешил к ребятне, сам же Гендос приземлился на скамейку, закурил, от скуки принялся глазеть по сторонам. Вон баба идет. Гляди ж ты, самой уже за полтос, а брюхатая, сумки сама тащит. Гендос подорвался было помочь, потом сел обратно – еще этот малахольный сдриснет куда, потом Надьке объясняй. В конце концов, должен же у нее свой мужик быть! Вон и кольцо у ей обручальное. А мужики-то все где?

Задумавшись, Гендос не заметил, как играющая ребятня забросила мелки и затеяла какую-то мудреную игру: один пацан задрал футболку и натянул на голову, после принялся гоняться за остальными. Те с веселым повизгиванием уворачивались от во́ды. Только салил тот не руками, а длинными ветками. Вот Валерке едва не прилетело розгой по заднице – он с хохотом опрокинулся наземь, уходя от осаливания. Что-то в движениях во́ды напрягало: резкие они были, нечеловеческие, будто пацан изображал какую-нибудь тварь из фильма ужасов; впечатление только усиливала белая материя вместо лица – как мешок на голове казненного.

«Глаз бы не вышиб», – испытал Гендос что-то вроде беспокойства и даже заботы, аж сам удивился.

Докурив третью, взглянул на часы – ба, скоро к надзирающему, а он тут в няньку заигрался!

– Эу, фьить! Мелкий! Пошли мамку встречать!

Валерка стянул футболку обратно на грудь – в этот раз он был во́дой – и, помахав приятелям, побежал к Гендосу. От того не укрылось, что остальные дети застыли и внимательно, как-то даже неприятно внимательно, рассматривают чужака.

– Застегнись! Простудишься – мне Надюха все мозги выест. Пошли, у магазина встретим. Знаешь же, где мамка работает?

Валерка кивнул и, взяв Гендоса за руку, потащил через площадку. Дети не спешили возвращаться к игре, а пристально глядели вслед, почти ощупывали глазами; на секунду Гендосу почудилось, словно и правда липкие и влажные глазные яблоки елозят по коже. Ребятня тоже была вся под стать Валерке: тощие, бледные, тонкокостные, будто собранные по принципу «палка-палка-огуречик», но без огурца. Серые радужки пялились жадно.

Чуть отойдя, Гендос спросил Валерку:

– Чего это они?

Тот пожал плечами.

Надьку дождались у магазина. В неожиданном душевном порыве Гендос на остатки стремительно тающего довольствия купил несколько чахленьких гвоздик у бабки с ведрами. Новоиспеченная супруга вышла – красивая, напомаженная, Гендос аж залюбовался. Чмокнула сперва его, потом Валерку.

– Передаю из рук в руки, а сам это… сдаваться. С повинной, так сказать.

В отделении Гендос долго сидел на скамейке напротив стенда «Разыскиваются». Стенд сиротливо пустовал. На проходной скрипела карандашом по кроссворду мордатая дежурная. В покрытом свежепостеленным линолеумом коридоре царила странная, почти мертвая тишина: не бузили профурсетки в обезьяннике, не шуршали рапортами менты. Гендос не выдержал, спросил дежурную:

– А что, все уехали куда, или у вас тут всегда так?

Та зыркнула исподлобья, не ответила. Наконец с побуревшей изнутри от частых чаепитий кружкой в проход выглянула дебелая – как несгораемый шкаф – майорша с ярко накрашенными губами. Отхлебнула чаю, прочла из открытой папки:

– Арзамасов Геннадий? За-а-а мной.

Поманила в кабинет пальцем с длиннющим наращенным ногтем.

«Такими только яйца выкручивать…» – обреченно подумал Гендос.

Усевшись, майорша принялась листать папку, не забывая шумно прихлебывать из чашки; в рот ей попала чаинка, и женщина, недолго думая, сплюнула прямо в дело Гендоса. Тот смиренно сидел и ждал, пока к нему обратятся. И вот страницы в папке кончились. Майорша подняла глаза на поднадзорного; взгляд – на мусорное ведро добрее смотрят.

– Что, Арзамасов, будем знакомиться? Я – Алла Константиновна, твой надзирающий по условно-досрочному.

– А я…

– А ты – вонючий педофил, – перебила его майорша, – которого нужно было еще на зоне кастрировать, чтоб покладистей был. И на твою характеристику положительную… – Последовал еще один плевок в папку; по бумаге расползлось коричневое пятно. – Так что слушай сюда. Следить я за тобой буду внимательно и пристрастно. Надьку обидишь – пеняй на себя. К дитенку ее лучше вообще не приближайся, понял?

– Да за кого ты… вы меня держите?! Вы дело читали? Ей до шестнадцати месяц оставался!

– Плевала я на твое дело! Тьфу! – На бумаге расплылся еще один коричневый от чая плевок. – Вы для меня все на одно лицо. Накуролесил в своем Волжском, теперь сюда приехал? Смотри, Арзамасов, ты мне за решеткой больше нравишься, так что дурить не рекомендую. Держи-ка вот номер, запиши в телефон. Если на звонок с этого номера не ответишь – перезванивать не буду, вышлю наряд, понял?

– Понял. Только мобилы у меня нету.

– А что? Не отработал еще? На-ка – для таких долбоящеров специально держу.

На стол шлепнулась дешевая кнопочная звонилка, явно сменившая не одного хозяина.

– Зарядку на базаре подберешь. Это не подарок. До копейки вернешь. Кстати! Как у нас с работой?

– Не искал пока.

Так Гендоса даже следак не прессовал – нормальный мужик попался, с пониманием; после суда даже шепнул, поглядев на потерпевшую: мол, такой бы и сам засадил. А у этой то ли ПМС, то ли недотрах хронический. А колечко-то на пальце имеется!

«Поглядеть бы на бедолагу, что с эдакой мегерой в кровать ложится!»

– А чего тянем? Или ты Надьке на шею намылился? Давай на комбинат. Хошь – в литейный, хошь – сразу в шахту, я устрою.

– Да я как-то сам, наверное.

– Эт чой-то? Или правильные пацаны с кайлом не вкалывают? Нормальная мужская работа. Там еще и молоко за вредность дают.

– Я сам поищу, – упрямо боднул воздух Гендос. При слове «вредность» вспомнились болезненного вида детишки во дворе.

– Поищи-поищи. Через неделю позвоню – проверю. Свободен.

Майорша вернулась к чаю, давая понять, что беседа окончена. Гендос было вышел, как все же задал мучивший его вопрос; кивнул на стенд «Разыскиваются»:

– А что, всех уже переловили?

– Вас переловишь. При деле все – некогда херней заниматься. Так что и ты давай не отлынивай, Арзамасов, не расстраивай тетю.

Из отделения Гендос вышел в настроении препоганом. Стемнело рано, так что в незнакомом поселке он быстро заплутал и оказался в каком-то гаражном кооперативе. Кругом ни души, даже собаки не воют. Пробираясь через разномастные ряды проржавевших боксов, он надеялся разыскать припозднившегося автолюбителя или сторожа, но безуспешно. Всё как будто вымерло; на плечи давила неестественная тишина. Вдруг за очередным поворотом из темноты гаражного лабиринта выступило нечто. Гендос так и замер, не веря глазам. Долговязое, тощее, словно человечек из спичек, оно тянуло длиннопалые свои лапы к нему. Шаг назад оказался роковой ошибкой – какая-то арматура ткнулась в подошву, и Гендос шлепнулся задницей в грязь. Тварь не спешила приближаться; играла с жертвой, будто кошка с мышкой. Белое, пустое и гладкое, как яичная скорлупа, лицо ничего не выражало – с таким безразличием, наверное, нападают на добычу ядовитые медузы или хищные тропические черви, Гендос документалку видел. Он пискнул:

– Помогите!

Но так слабо и неуверенно, точно поганочно-белые пальцы уже сомкнулись на его глотке. В обреченном отчаянии он наблюдал за тварью, а та стояла на месте, выжидая чего-то. Наконец глаза привыкли к темноте, и Гендос с досадой хохотнул: страхолюдина оказалась всего лишь мастерски выполненным граффити. Очерченные светящейся краской контуры резко выделяли фигуру на темном фоне, придавая достоверности. Подкололи на славу, шутники херовы!

Кое-как Гендос все же добрел до дома. Надька заохала, увидев изгвазданные джинсы, взялась застирывать. Нагнулась над ванной; короткое домашнее платье задралось, оголив стройные бедра. Кровь ударила в голову, а после направилась ниже. Гендос выглянул в комнату – глянуть, чем там занят Валерка. Тот сидел на полу, листая какую-то книгу сказок; не читал – смотрел картинки.

Вспомнился Гендосу старый отцовский прием, еще из коммуналки. Он щелкнул телевизором. Шла документалка про львов.

«Самец, устранив конкурента, также расправляется с его потомством, чтобы пробудить у недавно родивших самок интерес к повторному зачатию и возобновить их менструальный цикл. Инфантицид свойственен также другим хищникам, травоядным и распространен среди высших приматов».

На экране разъяренный бегемот перекусывал визжащего детеныша напополам.

Гендос переключил на региональный канал. Начинались новости. Молоденькая ведущая читала с листа.

– Слышь, мелкий. Задание тебе важное. Сейчас новости будут, а мне, короче, с твоей мамкой перетереть надо. Ты внимательно смотри, потом расскажешь, что в мире делается, понял? – Мальчик кивнул. – Молодчага. Давай краба… Ну, руку. Да не левую, правую. Ща, я погромче сделаю.

– Нижнешахтинский свинцовый комбинат установил новый рекорд по отгрузке, – раздалось на всю однушку.

А сам Гендос прошмыгнул в ванную, тихонько закрыл дверь на щеколду. Скользнул ладонью под Надькино платье, погладил по бедру.

– Гена! Ты чего? Лерик же дома!

– Ничего, он делом занят. А ну-ка иди сюда…

Левая рука нащупала грудь в вырезе платья. «Без лифчика!» Пальцы отыскали сосок, сдавили; раздался приглушенный стон.

– Ну Гена, ну поздно же. Завтра, может, когда… Ах!

Это он пробежал пальцами выше, уткнулся в мягкую плоть. По телу Надьки пробежала дрожь. Она тряхнула головой, обдав Гендоса ароматом шампуня и свежевымытых волос.

– Ладно, только не громко…

* * *

Перед сном Надька наглухо зашторила окна: «Мало ли кто заглядывать будет». Кто там может заглянуть на третьем этаже, непонятно. Валерка, послушно пересказав все новости – кому-то вручили грамоту на местном комбинате, повысилась рождаемость, выплачены пенсии, – быстро уткнулся в стенку и засопел. Гендос прижался к своей женщине, в порыве чувств принялся целовать в шею, та отодвинулась:

– Перестань, я возбуждаюсь. Мы же только что…

– Угу, – довольно подтвердил Гендос, щекоча щетиной.

– Неугомонный…

Второго раунда не последовало. Надька извернулась, отодвинулась к стенке и скоро засопела. Гендос же опять не мог уснуть: чернильная тьма тяготила, вдавливала в кровать, словно толща воды на глубине океана – того и гляди череп треснет. Не выдержал – незаметно, чтоб не разбудить никого, снова выскользнул к форточке. Зашел на темную кухню, озаренную желтушным светом уличных фонарей, и застыл. Из окна смотрело лицо. Вернее, противоположность лица – гладкое белое ничто, растущее из тощего разлапистого тела. Будто гаражный кошмар выследил его до самой квартиры и теперь ждал удобного случая, чтобы просочиться неестественно сухощавым торсом прямо в форточку.

Наваждение длилось едва ли секунду, но Гендос почувствовал, как холодный пот почти насквозь пропитал футболку.

– Ёшки-матрешки, так и карачун схватить недолго!

За окном на фоне лысых ветвей колыхался шарик – тот самый, купленный для Валерки на рынке. От уличного холода белые бока покрылись уродливыми морщинами.

– На кой же ты его снаружи-то…

Курить расхотелось. Почему-то дурацкий шарик за окном вызывал в Гендосе малообъяснимое беспокойство: словно он там оставлен для кого-то, будто Валерка таким странным способом «пометил» их квартиру – как домушник. Но для кого? Уж не для того ли «папы», что по стенам ходит?

Гендос проворочался остаток ночи и только под утро задремал. Проснулся от звона будильника. Надьке пора было на работу, а Валерке – в детский сад.

– Отведешь его? Он знает где, тут за углом буквально.

Гендос вздохнул: отоспаться не удастся. Зашел на кухню – хлебнуть кофе, взглянул в окно: шарик пропал.

«Ветер, наверное», – подумал Гендос. Веревочки на ветке тоже не обнаружилось.

Погода стояла премерзкая – накрапывал мелкий дождик, промозглый туман промораживал до костей. На этот раз детей во дворе не было. Гендос с Валеркой направились через детскую площадку, но на середине остановились: там, где малые вчера играли с мелками, красовалось очередное жуткое художество. На этот раз тощий уродец раскинул лапы на какую-то необъятную ширину – туловище и голова сосредоточились в середине асфальтового пятачка, а конечности расходились по дорожкам, так далеко, что кистей не разглядеть. Вместо лица – все то же тщательно заштрихованное до кипенной белизны ничто. Гендос метко харкнул прямо в центр отсутствующей морды и растер плевок ботинком так, что мел размазался: в отместку за собственный испуг в гаражном кооперативе. Запоздало глянул на Валерку – тот пучил глаза, точно Гендос плюнул на икону или портретом президента подтерся. Словом, совершил нечто запредельно кощунственное.

– Чё? Это супергерой какой-то ваш?

Валерка промолчал, но от Гендоса не укрылось, как он осторожно – по бордюрчику – обошел голову страхолюдины: чтобы не наступить. Гендос пожал плечами. Он и сам в детстве во всякую хрень верил: и во Фредди Крюгера, и в Матерного Гномика, и Пиковую Даму вызывали – было дело. Ничего, перерастет.

До детского сада дошли быстро. За решетчатым забором, точно зеки на прогулке, толпились детишки: все белобрысые, бледные и худющие, как узники концлагеря. Вместе с воспитательницей они мастерили из длинных жердей какое-то чучело – к Масленице, небось. За процессом следила дородная воспитательница.

– Ну, беги. Мамка вечером заберет.

Валерка нырнул в калитку; даже не попрощался.

«Ну и хрен с тобой!»

Сам же Гендос решил заняться делами. Следовало найти зарядку для древней несуразицы, врученной ему Аллой Константиновной. Сориентировавшись на местности, он направился к базару. Нижнешахтинск лениво просыпался: открывались магазины, загорались вывески, хлопали двери. Парикмахерши, официантки и лоточницы с любопытством поглядывали на Гендоса.

«Ну чисто бабье царство! Прям Иваново – город невест!»

Словно в пику его выводам, на автобусной остановке он наткнулся на целую толпу мужиков. Серолицые, в одинаковых робах, с потухшими глазами, они напомнили Гендосу зоновских опущенцев: петухов, чертей и прочую тюремную шушеру. Сутулые спины, вялые полушепотки, какие-то чмошные лица. Один за другим они погружались в красный «Икарус». Под лобовым стеклом висела картонка: «Нижнешахтинский свинцовый комбинат».

«Вот оно что! Шахтеры!» – догадался Гендос. Теперь понятно, откуда землистый цвет кожи и сутулость – в забое не позагораешь.

На базаре было по-утреннему шумно: торговки раскладывали товар, мясничиха принимала из грузовика замороженные и обезглавленные туши, неподалеку стучал колодками безногий бомж. Гендос отыскал палатку с мобильниками, дисками и прочими электротоварами. На раскладном стульчике, нахохлившись, сидел шкет лет двадцати – играл в телефон.

– Здорово. Слушай, мне бы зарядку вот, под агрегат.

– По ретро угораешь? – лениво поинтересовался шкет, взял мобильник, – Ща, покопаюсь, у меня здесь коробка была.

Пока продавец ковырялся в проводах, Гендос осматривал полки. Пиратские фильмы – по восемь штук на диске, какой-то софт, порнография, игры. Своего компа у Гендоса никогда не было; разве что, случалось, по молодости стрясал мелочь со школоты, чтоб погонять в «Контру» в игровухах. Из интереса он пробежался взглядом по обложкам: какие-то маги-рыцари-монстры. Вдруг одна привлекла его внимание, да так, что внутри аж похолодело: на фоне темного леса возвышалась тощая мрачная фигура во фраке. Тьма клубилась над плечами, сплетаясь в щупальца, а вместо лица белела голая гладкая плоть. Во рту почему-то пересохло.

– Слышь, это кто?

– Где? – отвлекся шкет от поисков. – А, это. Ты в Слендермена не играл? Там, типа, по лесу от него убегать надо, записочки собирать. Прикольная штука, криповая, но на один раз.

– Криповая?

– Угу. На него, типа, смотреть нельзя, иначе с ума сойдешь или умрешь. Геймовер, короче.

– Почему? – глупо спросил Гендос.

– Что «почему»?

– Ну, почему в лицо смотреть нельзя?

– Хер знает, страшный он. На самом деле это крипипаста зафорсенная: типа ходит такая тварь по лесам, детей ворует. У него там в Интернете настоящие фан-клубы есть, мелкота по нему кипятком ссыт.

– Крипипаста – это чё?

– Ну, байка, типа.

– То есть он не настоящий? – с облегчением уточнил Гендос и запоздало понял, какую несусветную чушь спросил.

– Ты чё, дядь, с луны свалился? Еще со звонилкой этой древней! – потешался шкет.

Гендос насупился, подступил поближе, склонился над наглецом, поиграл желваками.

– Не с луны, поближе. Из мест не столь отдаленных. Понял?

Тот сглотнул.

– Зарядку нашел?

Шкет протянул запутанный провод:

– На. Хер знает, будет ли заряжать. У меня тут розетки нет – дома попробуешь. – Он помедлил. – С тебя пятихат.

– Угу. – Гендос убрал зарядку в карман. – Ну вот узнаю, будет ли заряжать, и занесу. Добро?

– Да я ж не местный, меня тетка попросила подменить, на неделю только…

– Вот на неделе и занесу.

Шкет не стал спорить.

Теперь надо было найти работу. О том, чтобы вернуться к старым привычкам, не шло и речи – Алла Константиновна с него живо шкуру спустит, теми самыми ногтями. Ни на комбинат, ни в шахту Гендос тоже не хотел – вон они какие все выморочные: тяжелые металлы, угольная пыль или еще чего. Этак до сорока можно не дотянуть. Лучше куда-нибудь принеси-подай или вообще как тот шкет – на базаре сидеть, работа не пыльная. Забрызгавшись пробниками в «Белорусской косметике» – теми, что подороже, – Гендос, воодушевленный и надушенный, отправился на поиски.

Уже вечером он долго стоял у подъезда, не решаясь зайти. Ему отказали везде. Куда ни сунься – везде сидит как будто одна и та же начальница-кадровичка: пергидрольная шевелюра с непрокрашенными корнями, разговор «через губу» и дежурный вопрос: «А чего не на комбинат?» После десятка отказов Гендос до того отчаялся, что ноги сами вынесли к базару, но и там работы не оказалось. Разве что кто-то из молодчиков, привозивших картошку, подсказал: мол, у Заура на Ленгородском несколько точек, и ему всегда крепкие мужики нужны, но это каждый день кататься аж до Ростова. Походил, посрывал объявления, кинул последнюю сотку на телефон, обзвонил. Ответил только один номер: пиццу по заказам развозить. Но зарплату предложили – тьфу, сказать стыдно.

Словом, вернулся Гендос несолоно хлебавши и теперь стоял под окнами, мусолил сигарету за сигаретой и ел себя поедом: что ж он за мужик такой, коли у бабы на шее оказался? А тут еще, как назло, пачка заканчивалась. От мысли, что придется просить на курево у Надьки, аж кишки скручивало – зашкварнее некуда.

Вдруг наверху – на их третьем этаже – колыхнулась занавеска в кухне, и Гендос украдкой шагнул под дерево: быть увиденным Валеркой или, того хуже, Надькой ему сейчас хотелось меньше всего. Дерево, сухая долговязая береза, вблизи оказалось жухлым и трухлявым: весь ствол испещрен дорожками жуков-короедов. У подоконника первого этажа – на уровне глаз – что-то болталось. Сперва Гендос подумал, что это Валеркин шарик – сдулся, да и сполз на два этажа ниже. Но в окне напротив загорелся свет, и Гендос опознал полиэтиленовый пакетик, а в нем малюсенькую, как у лего-человечка, ручку и вытянутую яйцеобразную головку с темными креветочными глазами. Горячая кислятина подкатила к горлу, наполнила рот привкусом недавно съеденного рыночного беляша. Мозг отказывался опознавать в бесформенной дряни несостоявшееся человеческое существо, искал объяснения: обман зрения, какой-нибудь анчоус или та же креветка. Гендос даже моргнул пару раз, но пакость никуда не исчезла – в полиэтилене, аккуратно подвешенный за нитку, как чайный пакетик, на ветке болтался человеческий эмбрион.

«Да уж, иногда лучше не знать, что у бабы на уме», – подумал он невпопад.

Торчать на улице расхотелось.

Надька, заметив, что Гендос не в духе, не стала доставать расспросами. А вот Алле Константиновне чувство такта было несвойственно: телефон запиликал ровно в девять.

– Ну здравствуй, альфонс. Зарядку, я гляжу, нашел. А как поиски работы?

– Ищу, Алла Константиновна! – отрапортовал Гендос.

– Слыхала я, как ты ищешь. Мне сегодня из трех мест уже позвонили, сказали, уголовник какой-то трется – не по моей ли части.

– Ищущий да обрящет, как говорится.

– Ты бы, Арзамасов, не затягивал. А то я сама затяну. Сам знаешь что и сам знаешь где, усек? Не выёживайся, иди на комбинат – там всегда люди нужны. Даже такие, как ты.

– Спасибо, я уж сам, гражданин начальник.

– Сам так сам. Гляди, часики тикают.

Не попрощавшись, Алла Константиновна отключилась. Если и оставались у Гендоса еще какие-то крохи душевных сил, то теперь он был выхолощен полностью. Была б водка – нажрался бы, но в холодильнике обнаружились только Валеркины творожки и кастрюля супу. Спать легли молча, Гендос к Надьке даже приставать не стал. Сон тоже не шел: в кромешной тьме он терял ощущение самого себя – того и гляди потеряешь концентрацию и растворишься в ней, как в чернильной кислоте. Сказывалась зоновская привычка засыпать при свете неусыпной лампочки над дверью.

«Ночник куплю. С первой же зарплаты», – подумал он. Покряхтев, пошел курить на кухню. За окном корчились тени, мигал фонарь. На ветке – прям напротив подоконника – что-то болталось. Маленькое, пожухшее, похожее на давно высохший до белизны чайный пакетик.

«Уж это точно воздушный шарик», – решил для себя Гендос и не стал вглядываться.

* * *

Отпущенная ему неделя подходила к концу. На работу не брали – хоть кувыркайся, хоть чечетку пляши. Правдами и неправдами уговаривал Гендос пергидрольных теток, расписывал, какой он швец, и жнец, и сам себе отец, если надо. Ни в какую: везде указывали на дверь. Очередной – последний за день – отказ он получил в местечковом автосервисе. Насмешливо корчилась воздушная кукла, принимавшая похабные и нелепые позы по воле ветра, – бледно-желтая, тощая и безликая.

«И здесь это!» – горько усмехнулся Гендос. Ужасно хотелось курить, но пагубная привычка слишком быстро расходовала стремительно тающую наличность; сгорая от стыда, уже приходилось пару раз залезать в Надькину сумку. Хоть бы не заметила.

Домой Гендос вернулся в прескверном настроении; кнопочная «звонилка» ощущалась в кармане вредным ядовитым насекомым – уснувшим до поры до времени, но рано или поздно оно проснется, завибрирует, чтобы ужалить прямо в ушную раковину мерзким «Арзама-а-асов!». В квартиру он вошел до того загруженный, что не сразу заметил: что-то не так. Вроде и ждал на столе горячий суп с фрикадельками, вроде и Валерка прилежно что-то черкал в альбоме, развалившись на полу, но ощущалось в воздухе некое электричество. Надька сидела почему-то в уличной одежде, хотя раньше всегда переодевалась в домашнее; на приветствие Гендоса не ответила – продолжала пялиться в одну точку.

– Надюх, случилось чего?

Она подняла глаза, будто впервые увидела Гендоса, протянула тонкую полоску бумаги:

– Я думала, перенервничала или еще что. Не идут, и все тут, а по календарю пора. Я тест сделала – так, на всякий случай, а он – вот…

У Гендоса от волнения потемнело в глазах: на бумажке явственно розовели две полоски.

«Это чё, я теперь батей стану? По-настоящему?»

Потом нахлынул страх – такой, что гаражный ужас показался легким испугом; затылок обдало горячей волной, ноги сделались ватными. Следом поднялась из самой глубины его Гендосовой сущности какая-то безумная, бедовая радость.

– Съездила на свиданку, называется. Шестая неделя пошла. Генчик, что же теперь… Что делать?

– Как что делать? Радоваться! Это ж круто, Надюха! Это ж… наш будет! Надюха, мы же… Слышь, Валерка, у тебя брат будет! Или сестра! – Мальчик без энтузиазма повернул шишковатую голову к кухне. – Блин, Надюха, дай я тебя обниму!

Он так и остался стоять, растопырив руки, – Надька, похоже, новости не обрадовалась. Искусанные губы дрожали, глаза были на мокром месте.

– Эй, ты чего? Что с тобой?

Стоило ее обнять, как рыдания мощным потоком хлынули прямо в Гендосову футболку:

– Генчик… Нам же… Как мы будем? Как мы…

– Ну, тише, ты чего? Валерку напугаешь, – неловко гладил он ее по волосам. – Не реви, слышишь? Завтра пойду к Зауру, устроюсь в Ростов на рынок. Да, ездить далековато, зато башляют нормально. Прокормим. И Валерку, и… Пацан будет – Вовкой назовем, в честь батьки моего, а? Заработаем, не ссы!

Надька вдруг подняла глаза – мокрые, красные, вцепилась в рукав.

– Надо от него избавиться. Да, избавиться. Я завтра в клинику пойду…

– Дура, что ли?! – взревел Гендос, встряхнул Надьку. – Охренела? Я тебе дам «избавиться»! Не вздумай, слышь? Думать не смей! Со всем справимся, поняла? Мужик я или кто? Слышать больше не хочу! Поняла меня? Поняла?!

– Ты обижаешь маму? – раздалось из-за спины. На пороге кухни стоял Валерка и пристально наблюдал за взрослыми. Только сейчас Гендос осознал, что уже совсем не с нежностью сжимает Надькины запястья. Выдохнул, отпустил.

– Все. Закрыта тема. Дурь эту из головы выкинь, поняла? Курить бросаю. С сегодняшнего дня – вся копеечка в бюджет. – Повернулся к Валерке: – Не ссы, шкет, никого не обижаю. Так, о делах перетерли. Беги – там «Спокойной ночи, малыши!» начались.

Валерка недолго постоял в проходе, сверля Гендоса таким взглядом, что ему аж не по себе сделалось – казалось, мелкий готов прямо сейчас всадить ему перо под бок, только отвернись. Гендос сперва хотел ему отвесить подзатыльник, но сдержался – не при Надьке же.

Перед тем как лечь, Гендос сгрыз несколько таблеток «Афобазола» из аптечки – нужно было выспаться перед долгим днем. В сон он провалился тягостный и мерзкий – будто тот самый Слендермен залез к ним в постель и запустил свои длинные пальцы под одеяло, к Надьке. Но самое гадкое – той, кажется, нравилось. Холодная плоть бесцеремонно тыкалась Гендосу в бок, точно он тут так, для мебели; безликая морда похотливо – насколько это возможно без лица – опускалась меж Надькиных бедер. Гендос хотел было возмутиться, но белесая ладонь накрыла ему лицо.

Он проснулся и едва не заорал – ладонь была реальна. Хуже того – реальна была и ледяная плоть под одеялом. Вдруг на живот ему приземлилось чье-то колено. Гендос аж охнул. Глаза попривыкли к темноте, и в тощей фигурке он распознал Валерку.

– Шкет, ты чего?

– Я к маме, мне не спится, – сонно ответил тот, бесцеремонно перелезая через Гендоса. Нырнул под одеяло.

– Иди сюда… Ой, холодный, как лягушонок! – прошептала Надька, прижимая к себе сына.

Наконец все затихло, но уснуть Гендос так и не смог. Остаток ночи провел на кухне, докуривая пачку.

* * *

До Заура добирался на двух автобусах – сначала с шахтерами до комбината, потом оттуда до Ростова. Заур оказался нормальным, деловым мужиком; не стал мучить вола – сразу определил Гендоса разгружать фуры; на перерыве угостил шаурмой за свой счет, в конце дня рассчитал без обмана.

Воодушевленный, под вечер Гендос сел на обратный автобус, поглаживая тоненькую стопку первых своих честно заработанных денег. Записи в трудовой книжке у Заура, конечно, не получишь, да и ездить далековато, зато платят нормально, а с учетом новых обстоятельств это сейчас самое главное.

Надька, правда, новостям о работе не обрадовалась – грузилась своими вопросами. За ужином снова робко подняла тему клиники, но Гендос так грохнул кулаком по столу, что разговор заглох, не начавшись. Валерка Гендоса тоже будто дичился, отвечал неохотно и невпопад. Так прошел день, второй, третий. Через неделю Заур безапелляционно заявил:

– Заутра не приэзжай. Уыхадной у тэбя.

На втором обратном автобусе Гендос опять ехал с шахтерами – возвращались из забоя. Все как один – черные, с потухшими глазами в пол. В целом видок у них был какой-то «обсосный». Ехали молча, не переговаривались, даже пиво не пили. Гендос, сам с рабочего района, не раз видел такие рейсы у себя в Волжском, но там оно было как-то… поживее, что ли? А здесь создавалось ощущение, что на поминки едут, разве что покойника не хватало – на месте гроба, в самом центре, ехал Гендос.

«Мож, производство у них там вредное, вот они и такие опущенные… Свинец же вроде ядовитый. То-то и молодняк такой болезный. А Валерка, поди, того же роду-племени. Значит, батя – местный. Кто-то из этих?»

От безделья Гендос принялся всматриваться в лица шахтеров, пытаясь углядеть Валеркины черты, но никого похожего не приметил.

«Валить надо, к Ростову поближе. Пока сам такой же не сделался…» – подумал он.

* * *

Утром Гендос проснулся в отличном настроении. Алла Константиновна не доставала звонками, Валерка был в садике, Надька – на работе. До вечера он был предоставлен самому себе. Не спеша встал, покурил в форточку.

«Родится – брошу!» – успокоил он совесть.

Развел кофе в чашке, нарезал батона и докторской, уселся перед телевизором. По всем каналам шла какая-то муть; из любопытства включил региональный, наткнулся на рекламу:

– Приходите в магазин «Панда», – убеждала его раскосая тетка из телевизора.

– Приходил, даже грузчиком не взяли! – грустно хохотнул Гендос.

Он просидел почти до вечера, щелкая пультом. Не сказать чтоб изысканное развлечение, но после зоны даже свобода провести день перед телевизором ощущалась как роскошь. Когда начался выпуск новостей, Гендос заскучал, решил выйти – пробздеться, заодно и Надьку встретить.

Минут за десять добрался до магазина, встал неподалеку, закурил. Вот она вышла, усталая, с сумками. Гендос дернулся было перехватить ношу, как наперерез ему бросилась мелкая крысоватая бабенка, прилипла к Надьке, и он стушевался – не любил в женские разговоры лезть. А разговор, меж тем, происходил явно на повышенных тонах – бабенка шипела и чего-то требовала, Надька вяло отнекивалась. Вдруг бабенка размахнулась и со всей дури отвесила Надьке пощечину. Тут Гендос, конечно, подскочил, оттащил крысоватую в сторону:

– Ты чё, овца?!

– Ничё! Не твое дело. А ты, Надежда, делай, что должна, поняла? А то сама знаешь…

Вырвалась из хватки опешившего Гендоса и засеменила прочь. Надька терла покрасневшую щеку.

– Надюх, это чё было? Кто она вообще?

– Никто. Неважно. – Надька увернулась от объятий и сумок не отдала. – Я устала. Пойдем, надо Валерку забрать.

В детском саду воспитательница, увидев Надьку, едва ей в лицо не плюнула. Валерка, оказывается, целый день простоял в углу. Гендос хотел было включить «бычку», но Надька тихо сказала: «Не надо», и он подчинился – все ж не его пацан. Остальная малышня смотрела им вслед с холодной недетской злобой, и Гендос непроизвольно поежился.

На обратной дороге молчали. Гендос пытался балагурить, даже предлагал купить чего-нибудь вкусного, но эти двое как воды в рот набрали. В целом атмосфера была гнетущая. Казалось, фонари сегодня светят как-то тускло, и чудилось Гендосу, что один из них вроде как угрожающе к ним наклонился, когда проходили мимо.

Дома запиликала проклятая «звонилка»:

– Арзамасов? Ну что, как дела?

– Ну…

– Пока не родила? – хохотнули в трубке.

– А откуда вы знаете? – удивился Гендос. – Алла Константиновна, если по поводу работы, то я уже…

– Насрать мне на твое трудоустройство. Слушай сюда: Надюху завтра в охапку и в женскую консультацию. Ее там по-быстрому выскоблят, и вся недолга. Пока срок ранний – безопасно. Можно даже сказать, полезно. Нехер нищету плодить. Устроишься нормально, тогда и…

– Знаете, Алла Константиновна, мне кажется, это не ваше собачье дело! – рявкнул Гендос и, ошалев от собственной наглости, отключил телефон.

Из кухни высунулась голова Надьки:

– Кто звонил?

– Так, по работе. Неважно.

Смыв косметику, она казалась такой уязвимой, такой хрупкой, что сердце Гендоса буквально затопила несвойственная ему нежность.

«Полезет кто – прибью!» – решил он для себя.

* * *

Рабочая неделя прошла, как долгий муторный сон. Приходилось вставать засветло, а потом трястись на двух автобусах до Ростова и обратно. Надьке Гендос строго наказал, мол, если кто что тявкнет – чтоб ему жаловалась, а он разберется. Разумеется, она ничего не рассказывала, зато ее он, вернувшись раньше, едва утащил из отделения гинекологии. Долго распекал, наорал даже:

– Ты думаешь, я семью не прокормлю? Или у меня гены какие-то не такие? Ну, скажи, давай! Боишься от уголовника рожать, да?

– Не в этом дело, Геночка, не в этом…

– А в чем, блин? Ты можешь нормально сказать?

Надька отмалчивалась. А как-то ночью проснулся Гендос от странного ощущения: будто чего-то не хватает. Пощупал – и правда, Надька пропала. Вскочил, увидел полоску света из-под двери ванной. Дверь рванул так, что шпингалет не спас – повис на полутора болтах. А эта сидит над унитазом, ноги раздвинула и проволокой какой-то примеряется. Тут Гендос, ясное дело, не сдержался – залепил такую оплеуху, что аж голова мотнулась. И след от ладони во всю щеку.

– Только попробуй мне! Только попробуй, поняла?!

Надька плакала и кивала.

На следующий день Гендос не дождался автобуса. Ни через час, ни через два. Пришлось звонить Зауру извиняться, мол, сегодня приехать не получится. Уже дома, включив региональное ТВ, узнал, куда подевались автобусы:

– …В результате выброса газа числятся погибшими пять горняков, еще четверо госпитализированы, цифры уточняются. Больше пятидесяти человек оказались заблокированы в шахте, запасы кислорода стремительно тают. Ввиду спасательных работ движение транспорта по трассе М-4 затруднено, рекомендуем искать пути объезда. Нижнешахтинский свинцовый комбинат приостанавливает работу на неопределенный срок, – вещала ведущая. – В ближайшие часы МЧС Ростова придет на помощь пострадавшим, но, по предварительным оценкам, операция по спасению может продлиться…

«Уф! – пронеслось в голове. – Вот это меня бы под монастырь-то! Хорошо, что не согласился!»

Гендос еще поглядел телевизор, но без удовольствия. В конечностях скопился нервный мандраж – усидеть на месте не получалось; тело, привыкшее к тяжелой работе, жаждало действия. Занялся уборкой: оно пускай и не мужское дело, но коль руки заняты – голове легче. Помыл посуду, залил унитаз хлоркой, застелил постель, принялся собирать с пола книги – мелкий разбросал.

«Не читает ведь, гаденыш, только картинки смотрит!»

Из любопытства пролистал самую замызганную – «Сказки о нечистой силе». Среди чертей, ведьм и кикимор встретилась знакомая тощая фигура. Бледная тварь стояла у избы – спиной, так сказать, к зрителю – и заглядывала в окошко. Стилизованная под древнеславянский подпись поясняла:

«Жердяй, от жерди – предлинный и претоненький, шатается ночью по улицам, греет руки над печною трубой, заглядывает в окна и пугает людей. Жалкий шатун, осужденный слоняться по свету без толку и должности. Где жердяй обитает – там царят разруха, запустение и голод; посевы не всходят, дичь не идет к охотнику, рыба не клюет. Говорят, лик жердяя настолько страшен, что, раз увидев его, – нипочем не сморгнешь, сколько ни пытайся».

Все это Гендос прочел мельком, по диагонали; куда больше его внимание привлекло размашистое, по-детски старательно выведенное фломастером: «ПАПА». Почему-то Гендосу тут же стало очень неуютно, гадко – будто он заглянул в чью-то могилу или куда похуже.

После уборки дома не сиделось. Выйдя на улицу без особой цели, он и сам не заметил, как ноги вынесли к Надькиному магазину. Зайдя, Гендос едва не оглох от грохочущего:

– …Какой грех ты на себя берешь! Столько душ в обмен на одну! Тебе бабам-то не стыдно в глаза смотреть? У кого там брат, у кого муж! Ты сидишь здесь, самая особенная, да? – Орали опять на Надьку: какой-то плюгавый поп с крестищем на пузе распекал его жену на чем свет стоит. – Ибо сказано: коли понесешь от чуждого семени, так не пощади чрева! То не людская – Его воля!

При слове «его» Гендос почему-то представил того самого «жердяя». Другая кассирша и менеджериха, тоже пергидрольная, стояли поодаль и делали вид, будто ничего не происходит. Надька уже чуть не плакала. Гендос угрожающе шагнул к батюшке:

– Слышь, борода! Варежку-то захлопни, а то ненароком прилетит чего. – Он продемонстрировал пудовые кулаки. – Я не про Святого Духа.

Пригляделся – на крестище вместо Спасителя, распялив руки, висело что-то тощее, безликое. Поп пискнул неразборчиво и засеменил прочь, даже покупки не забрал. Тут Надька и разрыдалась. Гендос скомандовал:

– Все, дамы, перекур у нее!

И вытянул Надьку из-за кассы на улицу. В спину донеслось ядовитенькое:

– Беременным же ж нельзя!

Гендос только плечами повел. На крыльце прижал к себе Надьку, спросил:

– Чего они все как с цепи, а?

– Нельзя мне рожать, Гена. От тебя – нельзя. Никак. – В присутствии Гендоса Надька окончательно размякла, еле говорила, сопли размазывала – ну чисто дите. – Поселок маленький, уже все всё знают. Не дадут нам покоя!

– Так давай уедем на хрен! Насовсем. Я хату в Ростове сниму, Заур обещал…

– Нет! – Надька даже прекратила рыдать, таким ее накрыло ужасом; побледнела вся, затряслась. – Нельзя никуда Валерке уезжать! Нельзя!

Хотел было Гендос заикнуться, мол, можно и без Валерки, но вовремя прикусил язык. Хорош папаша: своего запузырил, и хоть трава не расти.

– Ладно, не хнычь. Все ровно будет. И дур этих не слушай – завидуют они тебе. Вон ты какая – молодая, красивая; а как тебе с мужиком повезло – так вообще ни в сказке сказать!

Надька сквозь слезы улыбнулась, прижалась к Генке. Тот погладил ее, шепнул:

– После смены заберу.

Чтобы скоротать время, завильнул на базар – купить каких-нибудь фруктов или еще чего: им же, беременным, полезно. Нарочито долго бродил меж прилавков – придирчиво выбирал поспелее да покруглее. Попробовать продавщицы почему-то не давали, глядели волком и едва по рукам не били. Вышел Гендос с рынка без покупок, достал сигарету. До конца Надькиной смены оставалось всего ничего. Вдруг что-то дернуло его за штанину снизу: безногий бомж улыбался заискивающе в бороду.

– Говорил же, дед, не подаю!

– Какой я тебе, на хрен, дед?! – возмутился бомж. – Мы, мож, ровесники.

– Чё надо, ровесник? – Гендос не был настроен на диалог.

– Ты сигаретку дай, а я тебе сказочку расскажу.

Гендос вынул пачку.

– Давай я тебе две, а ты отвалишь, а?

– Как хочешь. Только сказочка-то ложь, да в ней намек, – хитро улыбнулся безногий.

Гендос пожал плечами – все лучше, чем пустые мысли по бестолковке гонять.

– А случилось это в стародавние времена, когда не было еще ни царей, ни церквей. Стояла себе деревушка – три двора да два сарая. И не было печали, как вдруг посевы гибнуть начали, а кто в поле работал – тех околевшими находили. Хотели мужики лесовать идти – тоже никто не вернулся. Случились в той деревне мор, глад и беда. И ходило ночами по деревне страшное, длинное да белое, в окна глядело. Кто увидит – ум совсем потеряет.

Тут же Гендосу вспомнилась жутковатая картинка из книжки – с бледной нечистью, склонившейся к избе. И подпись «ПАПА».

– Стали старики судить да рядить, чего делать, – сами с голоду пухнут. Решили жертву чудовищу принесть. Выбрали девку – помоложе да покраше, отвели в лес да там и оставили, к дереву привязали. Сработало: рыба в невод пошла, поле заколосилось, зверье само в силки лезет. А долго ли, коротко ли, вышла из лесу та девка – да не просто, а на сносях. А с собою – злато, серебро да самоцветы. И говорит: мол, договорилась она с Хозяином, не будет больше лютовать. За то, однако ж, всех девок, кто созрели, – к нему пущай отправляют. А кто уже на сносях – те плод пущай скинут да за окно вывесят, аки окорок. И больше чтоб от мужиков своих нести не смели.

– Херовая сказка. И конец дерьмовый, – подытожил Гендос.

– Так то присказка, а сказка впереди. Наведался в ту деревню добрый молодец. Полюбилась ему одна девка – лицом бела, щеками румяна, коса до пояса. Стал он, значит, с ней гулеванить, обженился, а там уж и отпердолил ее, как водится. Забеременела девка. И все на нее роптать, значит, стали, мол, ты нас всех тут погубишь, а та уперлась – рожу, и всё. И родила. В ту же ночь прошелся Хозяин по деревне и все дома навестил. Никого в живых не осталось – токмо потомство свое с собою в лес забрал, и никто их с тех пор не видал. Тут и сказочке конец.

– И к чему ты мне это рассказал?

– Да ни к чему. Тут, в Нижнешахтинске, так-то тоже голод случился. Недавно совсем, в девяностые. Зарплату не платили, комбинат встал, оборудование поломалось, да еще неурожаи…

Гендосу стало смешно.

– И чё, думаешь, местные с этим… со Слендерменом законтачились?

– Я ничего не думаю. Ты сам думай. И вот о чем: пока Надька от тебя брюхатая ходит, он их из шахты не выпустит, там сгноит. Никакое МЧС не поможет. А там у половины поселка братья-сватья да мужья, сечешь? Меньше суток у них, потом все… – Бомж вдруг похабно облизнулся. – А Надюха все еще любит, когда ее придушиваешь, вот так?

Он ухватил себя грязной пятерней за глотку и выпучил воспаленные глаза.

– Чё-о-о?! – набычился Гендос, потом застыл, вновь осознавая услышанное.

– Признал-таки? Так-то, брат молочный. Они на что угодно пойдут. – Безногий кивнул на свои замотанные в грязное тряпье обрубки. – Вообще на что угодно.

Гендос отшатнулся от бомжа, тот хрипло рассмеялся, давясь слюной вперемешку с дымом. Нужно было срочно найти Надьку.

На улице темнело. Громадины домов расцветали уютными квадратиками окон. Бегом Гендос добрался до магазина, но за кассой было пусто; лишь стояла у входа и курила пергидрольная менеджериха.

– Надька где?! – рыкнул он. Та безразлично пожала плечами, поглядела сквозь него. Вдруг за дверью подсобки загремело. Кто-то выругался.

Недолго думая, Гендос ворвался в маленькое помещение и поначалу подумал, что все это ему мерещится: среди полок и коробок на наспех расчищенном столе лежала его Надька, бесстыдно раскинув голые ноги. Щиколотки накрепко примотаны скотчем к ножкам стола, меж ними – жестяное ведро с загадочной надписью «панд.». Лишь секунду спустя он заметил застывшую, как статуя, врачиху – судя по белому халату. Она вынимала из сумки длинные щипцы, что-то похожее на миниатюрный пылесос и еще какие-то хищно блестящие инструменты. А рядом…

– Алла Константиновна?.. – выдохнул Гендос.

– Твою-то мать, Арзамасов! Вот потому и не люблю, когда вы без дела шляетесь!

Гендос среагировал совершенно инстинктивно; увидел, как наманикюренные когти скребут по застежке кобуры, схватил стоящую в углу швабру и саданул черенком прямо в висок майорше. Та удивленно охнула и обмякла. Врачиха выронила инструменты, забилась в угол. Гендос немедля выхватил табельный ПМ из кобуры Анны Константиновны, направил на тетку в халате.

– Только пикни! – рыкнул он. И бросился к Надьке. Та, кажется, не совсем понимала, где находится: взгляд ее блуждал, речь была невнятной – точно язык не помещался во рту.

– Гема… Мимлый… – мямлила она.

– Ничего, ща, Надюх, мы тебя отсюда… – Гендос отыскал на столе ножницы, принялся срезать скотч; злобно бросил врачихе: – Чем вы ее обкололи, мрази?!

– Седативное, просто седативное… – лепетала та в ответ.

Скотч не поддавался, лип к лезвиям, он оставлял на коже и ножках стола липкие коричневые следы. Гендос прервался, подскочил к врачихе. Ткнул стволом в дрожащие подбородки, щелкнул курком для острастки.

– Зачем? Зачем, мать твою?! На хрена вы это делаете?!

– Надо, так надо… – подвывала тетка, размазывая сопли. – У меня у самой там муж в забое. Если его не задобрить… он всех до единого… Жизни не даст. Ты не меня губишь, ты весь Нижнешахтинск губишь! Нельзя ей рожать, понимаешь?! От тебя – нельзя!

– Кто? Кто сказал?!

– Он!

– Да кто, мать твою, он-то?

Вжавшись в стенку, врачиха не произнесла – выдохнула:

– Хозяин!

В зрачках ее плескался истовый, глубинный ужас – тот, от которого люди режут вены и лезут в петлю, лишь бы не сталкиваться с источником страха.

– Да вы тут все поехавшие! – вдруг осознал Гендос, даже отступил на шаг. – Чертовы сектанты! Надя! Наденька! Ты меня слышишь?

– Ге-е-е… – протянула та.

– Сейчас-сейчас… – Он принялся с удвоенным рвением терзать скотч. Высвободив Надьку, закинул на плечо. Вновь направил ствол на врачиху. – Машина есть? Говори!

– «Опель». Черный, у входа.

– Ключи где?

– У Аннушки в пиджаке… – всхлипнула врачиха.

Гендос чертыхнулся, положил Надьку обратно на стол и принялся обыскивать лежащую без сознания майоршу. Та застонала, всхрапнула – времени оставалось мало. Ключи обнаружились во внутреннем кармане.

Подхватив Надьку, он обернулся к врачихе:

– Мы валим. Вздумаете искать – сам найду и грохну, понятно? Поняла, я спрашиваю?!

Врачиха закивала; поросшие едва заметным пушком подбородки затряслись.

– На хер отсюда! На хер!

Машина и правда оказалась совсем близко. Менеджериха, курившая у входа, пропала – оно и к лучшему, одним свидетелем меньше. Уложив Надьку на заднее сиденье, Гендос сел за руль и, не прогреваясь, вдавил гашетку в пол.

С дорогой повезло – то ли время неурочное, то ли в целом движение в Нижнешахтинске было спокойное, но через несколько минут они выехали на трассу до Ростова.

– Живем, Надюха, живем! – по-щенячьи взвизгивал Гендос, охваченный горячечной эйфорией. Где-то на заднем плане уже проступали тени грядущих проблем: что делать с Валеркой, где они будут жить, а главное – как объяснить нападение на надзирающего офицера и кражу табельного оружия. Но все это маячило вдалеке. Сейчас важно было другое – увезти Надьку, беременную его ребенком, подальше от этого проклятого места.

Из-за горизонта вырастала громадина комбината. Над исполинскими цехами вздымались разной толщины трубы, антенны и вышки электропередачи. Их немигающие красные огоньки будто вперились взглядами в маленькую точку на пустой трассе – черный «опель». Невольно Гендос задержал взгляд на монструозных конструкциях, и это позволило ему вовремя вильнуть в сторону, когда одна из близстоящих металлоконструкций рухнула на дорогу, разбрызгивая искры.

– Сука!

Следом в метре от машины приземлилась газовая труба, раздался жуткий свист – точно где-то закипал гигантский чайник. И без того темную дорогу заволокло густым, как молоко, туманом. Гендос едва успел сбросить скорость, прежде чем машина подпрыгнула, крутанулась в воздухе и со страшным грохотом приземлилась на крышу. Его ударило в грудь рулевой колонкой, да так, что вышибло весь дух. Кое-как, сквозь хрип и боль в ребрах ему удалось вдохнуть, но он тут же закашлялся – все укутал горячий, с металлическим привкусом, пар. Салон усыпало стеклянной крошкой. Казалось, осколки набились даже в уголки глаз. Смотреть стало больно. Из-за ремня безопасности – благо додумался пристегнуться – не удавалось оглянуться на заднее сиденье.

– Надя! Наденька! Ты жива? Ответь мне, ну!

Но Надька молчала. Ремень заклинило, сколько ни дергай. Взгляд упал на чудом уцелевшее зеркало заднего вида. И Гендос увидел Его.

Хозяин оказался бесшумным – как тень, как граффити на заборе, как рисунок на асфальте. Его огромные белые руки с величайшей осторожностью вытаскивали Надьку из салона – медленно, аккуратно, так, чтобы не поцарапать о торчащие по краям окна осколки.

– Не трогай ее! Слышишь, пидор?! Оставь ее в покое! Что тебе надо? Она – моя! Моя, понял? Моя! – ревел Гендос, пытаясь вырваться из плена металла и пластика, но дверь заклинило, а самого его скрутило такой буквой «зю», что не развернуться. – Сука, давай раз на раз, а? Че, зассал? Пидор херов! Она моя, понял? Моя, слышишь?!

И Хозяин услышал. Просунул свою огромную голову в салон – где кричал, плевался и матерился маленький никчемный человечек; заглянул в зеркало заднего вида – ему в глаза. И тогда Гендос осознал самую важную в этот момент вещь: почему Хозяина рисуют без лица. И еще он осознал, что лицо у этой твари все-таки есть. И это было самое омерзительное, самое кошмарное, самое невыразимое зрелище – такое, что даже невозможно ни описать, ни запомнить, ни, тем более, воспроизвести. Лицо, на которое никогда нельзя смотреть, иначе рассудок просто разлетится в клочья, превратится в решето с миллионом дырок, где вместо любых твоих фантазий, мыслей и воспоминаний будет оно – это чудовищное ничто, служащее самым ярким описанием того, что ждет всех живущих.

Все это за секунду промелькнуло в голове Гендоса, прежде чем он, жалобно заскулив, отключился.

* * *

Очнувшись, Гендос не сразу осознал, где находится, и по первости подумал, что умер. Но сквозь ослепительно-белое марево ему удалось разглядеть больничный кафель и простыню, прикрывающую его по горло. Единственное темное пятно пошевелилось и преобразовалось в Анну Константиновну с забинтованной головой. Слабо дернувшись, Гендос понял, что привязан.

– Не рыпайся, Арзамасов. Отбегался.

– И-и-и… – зашипел он, точно гусь. Гортань не слушалась.

– Связки не напрягай. Ты и так всю дорогу орал как оглашенный, пока тебе наркоз не ввели. Что, спросить хочешь? Тут ты, в Нижнешахтинске. И Надька твоя тут. После операции отдыхает. – Гендос напрягся, приподнял голову над подушкой. Внутри затеплилась надежда вперемешку с отчаянием. – Выскребли ее, выскребли, не сомневайся.

Он вновь уронил голову. В горле распух гадкий ком.

– Да, Арзамасов, натворил ты делов. Тебя бы за нападение, конечно, за решетку годков эдак на десять, но… – Алла Константиновна неожиданно расплылась в хитрой улыбке. – Где ж Надька такого кавалера еще найдет, чтоб и в огонь и в воду? Так что слушай сюда.

Майорша поднялась со стула, подошла совсем близко, так, что Гендос мог чувствовать запах недавно выкуренной ею ментоловой сигареты. Наманикюренные пальцы извлекли из сумки какие-то фото.

– Узнаешь? Да ты погляди-погляди. Вот еще, и еще. – С каждым новым фото глаза Гендоса все расширялись, хотя, казалось бы, дальше некуда. Он снова засипел, но Алла Константиновна накрыла ему губы пальцем. – Тс-с-с. Я знаю, что ты этого не делал. Валерка-то за мамку тоже горой. Вот, пока ты спал, и нафоткали. А теперь слушай внимательно: видел ты больно много, так что отпустить мы тебя никак не можем. Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим… а хоть бы и шахтером. А попробуешь свинтить…

Алла Константиновна обмахнулась фотографиями, точно веером; мелькнули глянцем переплетенные тела – Гендоса и Валерки.

– Я это твое портфолио в область передам. И в розыск. А когда тебя возьмут, уедешь по педофильской статье. Двадцать лет строгача. Я еще слышала, у нас тут в Совфеде химическую кастрацию обсуждают. Кстати, об этом! Чтоб ты Надьку больше не обрюхатил, мы тебя это… чик-чик.

Майорша сделала пальцами «ножницы» и шутливо сомкнула их над Гендосовым пахом. Тот в ужасе всхрапнул, забился в путах.

– Да не егози ты! Не отрезали мы твое сокровище. Так, канатики перемкнули, а то ты со своей любовью геморроя на наши головы… В общем, Арзамасов, прощаю я тебя на этот раз. И за это, – майорша ткнула в бинт на голове, – тоже прощаю. Но учти – в последний раз.

Алла Константиновна уже вышла было из палаты, когда Гендос нашел в себе силы, чтобы выдавить из себя одно-единственное слово:

– Зачем?

– Что «зачем»? – остановилась майорша в проходе. – Зачем Надьку выскребли? Не любит он, когда его бабы от левых мужиков несут. А Надьке хоть это самое зашивай – слаба она на передок-то. А он, когда чего не нравится, спуску не даст, и тут уж хоть святых выноси, мало не покажется. Особенно тем, кто в шахте. А там у кого брат, у кого сват, у кого муж. Так что, Арзамасов, ты давай нам смуту не наводи. Живи, работай. С комбинатом я договорилась, там как раз местечко освободилось – твоими-то молитвами. Так что, как выздоровеешь – милости просим. И это… – Алла Константиновна Майорша ухмыльнулась. – Надьке извиняться не мешай. Она теперь долго заглаживать будет. – Вздохнула мечтательно. – Эх, везет же дуре! Второй ведь раз… Не, не тягаться тебе с Хозяином. Среди людей нет таких мужиков, чтоб так крыли. Хоть самой от своего дурака залетай…

Дверь за майоршей закрылась, отсекая Гендоса от его прошлой жизни.

* * *

Дежавю – Гендос снова возвращался с шахтерами на автобусе, только теперь и он был перемазан угольной пылью, а глаза его были такими же потухшими. Теперь он знал, что видели эти несчастные рогоносцы, одним из которых он стал.

Дома на всю громкость работал телевизор:

– Благодаря героическим усилиям спасателей всех шахтеров удалось поднять на поверхность. Несмотря на значительные повреждения шахтенных систем, директорат комбината смотрит в будущее с оптимизмом, и предприятие возобновило работу…

«Надька сжалилась, – подумал Гендос. – Сделала телик погромче». Осторожно, чтобы не хлопнула дверь и не скрипнула половица, он зашел в квартиру. Дверь в комнату была закрыта. Голос ведущей давил на уши, Гендос хотел сделать потише, но тут же в мозг тараном вклинились звуки. Внутри все сжалось, как только может сжиматься нутро мужчины, который слышит стоны своей женщины из соседней комнаты. Он налил и тут же, зажмурившись, опрокинул рюмку водки, но жжение не ослабло – лишь усилилось, подогретое алкоголем.

По вечерам он не раз и не два подходил к двери, приникал ухом, слушая хлюпанье, возню и Надькины крики, представлял, как врывается в комнату и стаскивает с любимой женщины чудовищного альфа-самца, но тут же перед глазами вставало то самое лицо, что дети не смели рисовать на асфальте. И он садился обратно на колченогий табурет, делал телевизор погромче, чтобы заглушить звуки, зажимал уши, курил одну за одной и ждал, пока это закончится; пока Надька, наконец, забеременеет – уже не от него. До боли в глазах Гендос пялился на смазливую телеведущую, на архаичную рекламу дурацкого магазина «Панда», на телепомехи, на настроечную таблицу. Лишь бы не оборачиваться к окну, где, подвешенное за нитку, расчекрыженное, болталось в пакетике его, Гендоса, нерожденное дитя.

Оксана Заугольная

Охота на мавок

Жениться Ярош не собирался ни на этот Покров, ни на следующий. Парень он был видный, да и мать давно невестку требовала, только у Яроша и своя голова на плечах имелась не только чтоб кудри носить да щи хлебать. Жену ведь заведешь, так сразу беды посыплются. Мать сейчас вон как просит жениться хоть на косой Катьке или на Милославе, которая до того тоща, что, поди, и пары деток не выносит. Но это пока. А стоит жениться, и начнет пилить и молодуху, и его за компанию. Ярош этого на старших братьях насмотрелся, с него хватило. А потом дети пойдут. Маленькие визжащие комочки. Этого он тоже насмотрелся у братьев. Да и подрастут лягушата, что толку? Все одно работать придется не с утра и до ночи, а с утра и до утра. Так и жизнь вся пролетит, и до сорока если дотянет, будет точь-в-точь как его старик-отец. Злобный и мечтающий найти хоть какое-то место, где можно передохнуть от жены и ее нытья.

Мать Ярош любил, конечно, но то, что она отца в могилу сведет и тот только рад будет глаза сомкнуть и ее не слышать, понимал даже его самый младший сопливый племянник.

Так что нет, хотя девки в деревне были одна другой краше, если не считать Катьку да Славку, сватов засылать Ярош не торопился. Зимой можно было принести хвороста вдовой Лушке или подкинуть сена ее корове, да и погреться с ней на полатях, а летом молодые парни вроде Яроша охотились на мавок, никакой жены для забав не нужно.

Конечно, священник с чужим для этих мест именем, который приезжал к ним из соседнего села, охоту эту не жаловал, но и запрещать не запрещал. Сам понимал, что молодым парням нужно, а так хоть до греха не доводят.

Обычно.

Всем в деревне было известно, что как только мавки начинаются невеститься да на деревья лезть или в поле бегать, так и парни на охоту пойдут. Ну и молодые девки, кто посмелее, тоже в поле убегали в одном исподнем. Мавки соперниц никогда не трогали, а парням какое горе – разве что живую теплую девку обнимать не страшно. А понравится, так и сватов заслать недолго. И всем хорошо, и холодным мавкам, и теплым деревенским. Коли же кто понесет после русальих недель, то тут каждому свое. Кто и женит на себе парня, особливо если отец окажется у девки посуровее: сначала ее выдерет, потом жениха, а к Покрову и за свадебкой можно погулять. А кто и избавится от приплода, уйдет в холодную воду к мавкам. Те или дитя заберут, или же обоих, коли сестрицей им девка приглянется. Ярошу до этого дела никакого не было, чай боги от сестер миловали, да и от приплода тоже. Ну и хорош был Ярош, широкоплеч и силен. Такого не каждый рискнет принуждать прикрыть русалий грех. Разве что кузнец бы мог, но кузнец дочку свою на русалиях после захода солнца со двора не пускал. Красавица Бланка не раз пыталась присоединиться к подругам, устав от того, как перебирает отец в женихах, точно в сору, и тогда неслышные в сумраке тени девушек, сбегающих в поле, сопровождались криками и визгом из кузницы, где Габа не жалел вожжей, вбивая в дочку послушание и смирение.

Вот и этой ночью Ярош выскользнул из дома, хотя мать и требовала выспаться как следует перед работой. Выспаться он успеет еще, а мавки уже вовсю хихикают в поле, да и друзья Яроша, парни помладше, из тех, кого еще не захомутали, уже собираются и двигаются в сторону реки. Ярош прислушался. От кузницы не доносилось криков Бланки, да и двор весь темнел, словно вымер. Неужто передумала в этот раз бежать? Или Габа использовал вожжи, как грозился, и привязал Бланку к полатям?

Впрочем, думал про красивую перестарку – да ей уже минуло осемнадцать зим! – Ярош недолго. Вот околица, а там до поля рукой подать. С деревьев раздавалось хихиканье. Самые горячие головы прямо тут останавливались и карабкались к мавкам. Ярош тоже когда-то был таким же дурачком. Снять хихикающую тварь с дерева невозможно, любиться же среди веток неудобно да колюче. Ярошу хватило пары раз да насмешек старших братьев насчет царапин на лице и спине.

Бегал он хорошо, в поле любую догонит, чем по веткам скакать, он не белка и не мавка! И он шагал вперед, пока не дошел до межи. Тут валялась уже снятая парнями и девками обувка. Мавки отчего-то были без ума от обуви и могли на поле лишить и ее, да и жизни тогда уж. Ярош усмехнулся, чувствуя себя тертым калачом. Он до поля шел босиком. Все лучше, чем путаться в полутьмах, выбирая свои поршни[3] меж прочих.

Постоял мгновение, прислушиваясь к смеху, вскрикам и шорохам, и наконец шагнул на поле, позволяя высокой ржи сомкнуться за спиной.

– Шурх! – пронеслась мимо тень. Ярош легко угадал по этой скорости мавку, но вдогонку не бросился. Самые свежие мавки робко похихикивали в середке поля, туда Ярош и собирался. Мимо пронесся тяжелый Броня, старый товарищ, которому тоже пора было бы привести в дом на Покров невесту, да только девки от него вертали нос, даже кос на середину лета пощупать не давали, не то что поймать на русалиях. Броне везло, если удавалось поймать хоть какую молодую неопытную мавку. Порой он оставался на поле и утром, что уж совсем не одобрялось. Приходил домой сонный, бледный и счастливый.

Ярош один знал почему, Бронислав не удержался, похвастал укусами на теле, даже на совсем непотребных местах. Мертвые девки не довольствовались объятиями Брони и пили его живую кровь. Гадость какая! С тех пор Ярош отдалился от друга, а коли приходилось куда-то вместе ходить, то плевал поперед себя и на ладони – чтоб не прилипла никакая зараза.

За этими мыслями Ярош наконец дошел до сердцевины поля и замер, выслушивая добычу. Откуда раздастся хихиканье? Хвать! И только удалось скользнуть по холодной чуть влажной коже. Неудача! Ну да ничего, ночь только началась! Азарт охотника уже проснулся, кровь закипела, и Ярош чуть присел, чтобы не возвышаться над рожью. Одно поле всегда отдавалось мавкам на забаву, и молодым деревенским, значит, тоже. Но сколько бы ни топтали рожь или ячмень в своих забавах мавки, росла она после этого только гуще и урожай давала самый богатый. Жаль, что гуляли они лишь на одном поле, хорошо хоть всегда на разных.

Старики жалели только о том, что мавки никогда не избирают для игр пшеничные поля. Бес их знает почему.

Ярош снова выкинул вперед руку, на этот раз удачно. Под сжавшимися пальцами упругая холодная плоть – ухватил за кисть, какой молодец! Он повалил не сопротивляющуюся более мавку на примятые колкие стебли ржи и навалился сверху. Теперь было самое сложное. Он вдохнул поглубже и приник губами ко рту мавки. Хихиканье смолкло. Отчетливо пахло тиной и гнилой водой, но плох тот парень, что в детстве не нырял в самих глухих заводях и не наглотался за свою жизнь этой болотной жижи сполна. Одним разом больше, одним меньше… И Ярош скользнул языком по острым мелким мавкиным зубам и глубже, касаясь ее языка, так похожего на пиявку. Не так ли они высасывали кровь из Брони? Ярош не знал, ему мавки ничего не делали.

Обмякшая было мертвячка завертелась ужом под Ярошем, будя в его теле и без того не слишком глубоко дремавшие желания. Но он держал крепко. Задрать рубаху он ей всегда успеет. Этот секрет тоже знали только опытные парни, обычно не делившиеся с неопытными товарищами. Ярошу повезло: когда он жаловался после первых своих русалий, старший брат Мирко шепнул ему, что нет никакой радости тыкать в холодную рыбину. Как и живую, мертвую девку нужно целовать. Долго и так сладко, как только можешь. И тогда холодное скользкое тело сопреет, станет мягче и податливее.

Вот Ярош и целовал, крепко прижимая извивающуюся мавку к земле, а свободной рукой шаря у нее за воротом. Груди, пока холодные и тяжелые, будто бычьи пузыри с колодезной водой, радовали величиной ладонь. Как же хороша и сдобна была мавка при жизни, и чего утопилась, дура? Спрашивать Ярош не стал, да и некого было спросить. Мавки – не люди, говорить не умеют, только хихикают да на русалиях невестятся. В остальное время им попасться… Ну, нежить, она и есть нежить. Одними кровавыми засосами не отделаешься.

Мавка и впрямь размякла, раскинула широко и подогнула ноги, живот и все, что ниже, у нее потеплело. Ждать, когда согреются ее конечности, заблестят прикрытые пленкой белые глаза, Ярош не стал. Было бы ему оно надо!

Всем хорошо забавляться с мавкой, не понесет, жаловаться не станет, кроме двух вещей. Первая – молчание. Если мавка не хихикает, а теплые мавки теряют эту способность, и Ярош понятия не имел почему, то она молчит. Девки пищат, охают и стонут, иные плачут или ругаются, но ни одна не молчит, как мавка. Когда первый жар спадает, двигаться в тишине под еле слышное хлюпанье податливого тела не слишком приятно. Оттого-то Ярош и предпочитал оставлять мертвячек, не долюбив.

К тому же священник поддерживал в деревенских суеверный страх: на что-де мавкам человеческое семя?

Была и еще одна причина. Мавки могли попытаться попробовать кровь. Не насосаться, как речные слепни, а укусить зубами, глотнуть крови горлом. И от такой «невестушки» избавиться посложнее, чем от кузнечьей дочки. Чтоб не скреблась под окнами и не караулила у реки, надобно идти к священнику, каяться и несколько недель таскать крест на груди. Крест Ярош не любил. Ему больше по нраву были старые боги, что не мешали любиться с кем хочешь, работать сколько сможешь и жить как судьба предложит.

Вот и сейчас он отпрянул, чуть жалея о несбывшемся остром удовольствии, зато с целыми руками и ногами. Поправил одежду, дожидаясь, пока мавка нырнет в рожь и снова захихикает вдалеке. Еще много времени до утра, успеют еще погулять. И мавка, и он сам.

Теперь, когда первая охота оказалась успешной, Ярош уже не торопился. Зуд в пальцах от неудовлетворенности чуть сбивал с толку, но он заставлял себя выжидать. Теперь хотелось поймать не мавку, а теплую девку. Так что первые два броска, когда рука ухватила сначала склизкую от тины косу, а в другой раз – холодную руку, он провалил, каждый раз отпуская добычу с легким чувством сожаления. Как водится, повезло в третий раз.

Девка была тощая, не во вкусе Яроша, с крепкими, как ранние яблочки, и такими же маленькими грудками. Зато теплая. Ее в губы Ярош целовать не стал, сам знал, что от его рта сейчас несет тиной, сразу спустился ниже, задрал подол рубахи, прильнул губами к мелко вздрагивающему животу, спустился ниже, в мягкий волосяной холмик. Девка придушенно пискнула, боясь подать голос и быть узнанной, на что Ярош самодовольно улыбнулся. Темнота ему была не помеха, у него все девки выдавали себя, так что он всегда знал, кого сторониться до следующей весны, а то и до русалий.

И, конечно, Иренку он узнал еще до того, как растянулся на ней плашмя, подминая под себя послушное разгоряченное тело. Но какова Иренка! И не боится брату попасться! Что Милан тоже охотится где-то здесь, Ярош знал. Как и то, что быть Иренке поученной вожжами, может, и посильнее, чем Бланке, если Милан прознает о ее участии в мавкиных забавах.

Он уже излился в выгибающееся под ним тело и теперь лениво размышлял, отпускать девку и охотиться за другой или же придержать Иренку до утра. Тощая, как дворовая кошка, она оказалась куда горячее вдовой Лушки. В невесты не сгодится, конечно, даже думать нечего, но русалии хоть и идут посреди лета, ночи дают все одно темные и долгие. Можно еще послушать, как стонет под ним Миланова сестрица. Только мысли то и дело возвращались к Бланке. Получила ли она свою порцию науки, или ей хватило прошлого года и нынче она даже не выглянула за порог?

Не успев унять раздражение от того, что в голове снова появились мысли о Бланке (вот далась ему эта девка!), Ярош ослабил хватку, и Иренка недовольно заелозила, то ли пытаясь сбежать, то ли делая вид, чтобы Ярош держал крепче. Или жесткие ржаные стебли кололи нежную кожу, поди с этими девками разбери! И в этот момент он услышал крик. Нет, поле вовсе не было безмолвным. Хихикали и шуршали рожью мавки, гыкали упустившие добычу парни, вскрикивали и стонали парочки. Шумным было поле, вроде каждый сам по себе, а отдельно никого и не услышишь. Но этот крик был другим.

Отчего-то Ярош сразу сообразил, в чем дело. Поднялся резко, заставляя охнуть размякшую Иренку, поправил исподнее и бросился на звук. Только бы не за межой!

Когда он добежал, по крику, уже хриплому и полному безнадежной усталости, он понял, что от самого страшного боги их уберегли. Бронислав, чтоб его самого боги взяли и мавки до дна выпили, не сумевши поймать ни мавку, ни девку, решился на большой грех. Он подкараулил девку у межи, когда она замешкалась, снимая обувку. Нельзя брать силой, нельзя брать за полем! Кто в деревне не знает этого? Броник тоже знал. Но он хотел девку, теплую и сладкую. И решил, что ничего не случится, если он прихватит девку у межи да и затащит силой на поле. А уж на поле-то он в своем праве, разве нет?

Все это Ярош понял по следам во ржи, понял, глядя на неясный силуэт толстого Брони, с пыхтением старого кабана елозившего в примятой соломе над продолжавшей отбиваться девкой. И по голосу Ярош ее тоже узнал. А не узнал бы, догадался бы и так, кто еще мог опоздать и замешкаться у края поля? Бланка.

Звериная ненависть к Броне хлестнула мгновением Яроша и пропала. Словно это происходило не сейчас, не прямо перед ним, а вдруг всплыло воспоминанием. Разве так бывает? И он потряс головой, изгоняя глупые мысли. Ну да, толстяку повезло. Что Ярошу до этого? Можно подождать, когда он закончит, и перехватить Бланку, пока она еще не успеет прийти в себя и побежать. Но Ярош, не брезговавший целовать мавок, почему-то передернул плечами и развернулся, уходя прочь от молящей о помощи Бланки. Может, потом? Если встретит Бланку случайно, поймает за руку или за косу?

Но не после Брони.

И он ушел снова в самую сердцевину поля, резко раздвигая руками рожь, будто злился на нее за что-то. И пойманную мавку любил скучно, без ласк, сам замерзая от ее холодного, словно лягушачьего тела.

А потом и впрямь поймал Бланку. Не поймать ее было нельзя, она совсем не понимала правил русалий и вместо того, чтобы со смехом бегать по ржи, просто брела куда-то, при этом не покидая пределов поля.

Поймал, повалил в высокую рожь. Правда, почти сразу же об этом пожалел. Бланка была не чета Иренке. Да, в теле, и грудь почти как у той, первой в эту ночь его мавки, но до того вялая и неотзывчивая, что Ярош почувствовал себя неуютно. Будто не до конца остывший труп. И пусть он прекрасно знал, что мавки те же мертвячки, утопленницы, и оттого, чтобы не глядеть в белые выцветшие зенки, русалии приходятся на темные ночи, но до потех с настоящими мертвецами не опускался. Да и никто в их деревне, даже неразборчивый Броник! Он все-таки поцеловал Бланку в губы, просто чтобы проверить, что дышит. Да нет, живая! А что вялая, так этот кабан Броня отдавил ей все бока, намял косточки. И снова показалось странное. Словно не будь Брони, и Бланка сказала бы ему что-то такое, о чем девки обычно молчат даже после свадьбы. Ярошу и не надо было того вовсе, но он все равно ждал.

В общем, ночью Ярош был скорее доволен, чем нет. И ушел не первым и не последним, и девок уже после Бланки полапал вволю. В рожь больше никого не валил, сил не было, но до чего приятно просто хватать визжащих теплых девок, щупать через длинные рубахи, вдыхать резковатый аромат пота, травы и семени! Ох, какой урожай ржи будет по осени, боги приглядят! Про Бланку он наконец и думать забыл, спокойно добрался до дома да завалился на сеновале, как всегда делал летом, не желая спать в душной избе.

А вот проснулся Ярош совсем нехорошо. Сначала он почувствовал, что замерз, и попытался пошевелить руками и ногами, чтобы разогнать кровь. Не получилось. Испугаться как следует Ярош не успел, он понял, что связан. По совсем уж ранней юности они иногда шутили так с друзьями, но те лета давно прошли. Попытка осмотреться из-под ресниц не принесла успеха, его движения уже заметили.

– Проснулся, гаденыш… – проворчал над ним Габа, нависая так, что неба не было видно. Ярош распахнул глаза и понял, что про небо подумал не зря – его и впрямь выволокли с сеновала, оттого и холодно.

– Стрико Габа, что я вам сделал! – возмутился Ярош, надеясь, что его голос не звучит хныкающе. – Пустите!

– Теперь жениться придется… – будто не слыша его, пробормотал Габа, и огромные плечи его поникли. – Не такую свадебку я хотел, не такого зятя…

– Эй, подождите! – Ярош завертелся ужом, пытаясь избавиться от веревок. – Да развяжите меня, не сбегу, чай. Я-то что, это Бронька все!

Он еще не успел подняться, развязанный сердобольными соседками, как налетела мать Бронислава, похожая на пеструю дурную курицу, размахивающую крыльями.

– Ты моего Броню не трожь! – визгливо заорала она. – Он всю ночь с полатей не вставал, не то что вы, бесстыдники!

Ярош мог бы сказать, что знает: тетка Агата принесла Броньку как раз с русалий, вынудив Алеша жениться на Покров, пока пузо не полезло на нос. Но не стал. Алеш мужик тихий, он напоминаний таких не заслужил. Да и Бронька на него не похож. Ярош только голову повесил. Тетка Агата и побожиться могла, что Броня дома был. Разве что Бланка сама подтвердит, уж этого толстого борова от Яроша она точно отличила! Да, верно, не хотела, это Ярош мог понять. Но соврать ему в глаза? Вряд ли.

– Да спросите Бланку! – в сердцах выпалил он, выпутываясь из остатков веревок. Вот уж соседи удружили! Вечно так: как пить, так до змиев перед глазами, как бить, то до кровавых соплей, как вязать кого – так ровно гусеницу.

– Мы бы и спросили, да только утопла Бланка, – сказал кто-то, и Ярош замер. Почему-то сразу поверил, хотя точно знал: не могло так быть. Не могла на русалиях Бланка утонуть!

– Не могла на русалиях Бланка утонуть, – повторил он вслух, едва открывая непослушные губы. – Никто не может на русалиях утонуть!

– Не может, а она смогла… – проронил отец Яроша, и Ярош замотал головой, понимая, что это значит. Только сильное желание умереть поможет утопиться в мавкины праздники. Только не примет вода тела, выбросит на берег.

Ярош еще раз оглядел угрюмые лица соседей, мрачных братьев, отца… Матери не было. Впрочем, он и так уже понял, что его ждет.

– Да не я это Бланку обидел!.. – простонал Ярош, уже не задумываясь о том, насколько жалким звучит его голос. – Не я. Не губите!

Зря он это, конечно, никогда не помогало. Может, если бы чужой священник из соседней деревни пришел, Ярош еще на что-то надеялся бы, но тот малахольный оттого и жив до сих пор был, что обладал невероятным чутьем на беды и не являлся, когда не стоило. А такая свадебка точно не по нраву его богу. Не привечали такого самоуправства и родные боги Яроша и его соседей. Да только есть поверье: коли утонувшую девку отдать замуж, то она спокойно уйдет. Не обратится нежитью, не станет приходить к родным ночами, не станет пить людскую кровь.

То, что ни разу это не срабатывало, вере не мешало.

Насильно посаженный во главе стола Ярош наконец успокоился. Зато года три ни на ком другом его не женят, чем не повод порадоваться. Сейчас еще выпьет и закусит на удачу, а там… Ставни и двери в избе крепкие, чай не первый год семья тут живет. Походит Бланка вокруг дома «мужа», да и успокоится. Авось вспомнит про Броньку, тогда Ярош уж посмеется и помогать трусливому соседу отгонять нечисть не будет. Пусть тетка Агата своими воплями мавок гоняет!

Стол споро накрыли. Невыспавшийся Ярош только глазами хлопал, разглядывая смутно знакомых соседей и толком никого не узнавая. Хоть бы умыться дали, изверги!

Но всем было не до жениха. Пусть не подали ничего мясного, не то время, но вот рыбы к столу натащили. Не иначе как мавки опять развеселились и с телом выбросили подношение семье будущей сестрицы. Зато горячего питья было много. На травах, на ягодах… И каждый наливал жениху. Хорошо!

Невестушку же бабы за печью переодели в приготовленное девкой несколько зим назад платье, да там и оставили лежать до поры, чтобы ее вид не портил праздника. Праздник и впрямь пошел бодрее после того, как сливовая наливка тоже показала дно. Ярош совсем развеселился и подумал даже, что все обойдется. Со двора его не отпускали, но кто уйдет дальше, чем до ветру, когда кормят вкусно и поят щедро? Вот и Ярош бежать не собирался. Не из тех он, кто от проблем бегает. Бланку жалко, конечно, но утром похоронят честь по чести, а если все-таки уйдет водой, то должна быть справедливость. Не он ее снасильничал почти у межи, не ему и ответ держать!

Уверенность его поколебалась ближе к вечеру, когда почти все разошлись и к охмелевшему жениху подсел сам кузнец. Габа пил много, но не пьянел, только мрачнел все больше.

– Бланка от тебя предложения все ждала, я оттого всем женихам отказывал, – буркнул он. – А вона как повернулось. Из-за тебя она в омут полезла, не спорь, знаю я, из-за тебя не упокоится. Чует отцовское сердце, не упокоится.

Ярош только отмахнулся, но внутри засело: то есть как это? Из-за него каждые русалии на поле сбежать хотела? Неужто он бы за зиму на посиделках не понял? Глазками Бланка в него не стреляла, зимой провожать до дома не звала. Но на поле ему тоже показалось что-то странное. Будто Бланка и впрямь туда идти не хотела, но пришла за ним.

Ярош помотал головой. Не, придумал все Габа. Горе в нем говорит, и только.

Сливовая наливка была прошлогодняя, оттого хитрая. Сладкая и густая, она казалась совсем не крепкой, но Ярош только уронил голову на мгновение, а очнулся уже один в избе. Да ладно бы один! Рядом с Бланкой, привязанный за ногу, точно какая скотина, к скамье, где лежала мертвячка. Ярош потер лицо, сбрасывая хмельную сонливость, и присел на скамью, стараясь не касаться нарядной юбки.

Река не успела испортить красивое лицо Бланки, сгладить черты, раздуть тело. Рыбы не объели его, волосы не успели черпнуть тины и водорослей. Она была очень бледная и не дышала, а в остальном ровно живая. И Ярош против воли вспомнил ее на поле. И неясно, виноват ли был не выветрившийся хмель или какая-то жалость, которую снова он испытал к Бланке, но Ярош потянулся вперед и прижался губами к сомкнутым губам невесты.

Они были холодные и чуть жестковатые, словно ошпаренная свиная шкурка на ломте холодного мяса. Неприятные.

Ярош отпрянул, понимая, что поступил глупо. К чему ему целовать мертвячку, будь она сколько угодно его невеста?

Подняться и сесть прямо не получалось. То ли он запутался во всех этих праздничных тряпках, то ли сел неудобно. Он дернулся, отчего тело дернулось следом. Нет. Не следом! Бланка села сама. Открыла некогда синие, а теперь белые глаза.

– Чур меня! – отодвинулся от невесты Ярош. Хмель слетел как не бывало. – Чур!

Никто из парней никогда не видел, как рождается мавка. А те, кто видел, не сумели рассказать. Так что для Яроша все было в новинку.

У реки он множество раз видел, как из личинки стрекозы вылезает взрослая особь. Мальчишки любили подбирать этих личинок и кидать их под дверь бани, чтобы послушать ругань банника, он почему-то таких шуток не терпел. Личинка выбиралась из воды на стебель растения, трескалась кожа на спине, и оттуда выбиралась стрекоза. Знал он также, что мавки дырявые – со спины все внутренности видать, оттого и обнимать кольцом мавку ни одному парню в голову не придет. Бесспиные девки, только ночью на русалиях на что и годятся!

О чем Ярош не задумывался, так это о причине, почему мавки вдруг становились таковыми. И вот теперь предстояло это узнать. Ему бы ковырять непослушными пальцами крепкий узел на веревке, а он, как телок, пялился на сидящую Бланку, на которой трещали платье и, чуть глуше, но сочнее, – кожа и плоть.

Бланка уронила голову на грудь, будто устала держать прямо, продолжая мертвыми белыми глазами глядеть прямо перед собой, а ее спина продолжала разрываться, выпуская наружу другое существо. Гибкое и тонкое, совершенно нагое и лишенное женских прелестей, оно отличалось серой и на вид очень плотной кожей, острыми темными когтями, бывшими словно продолжением длинных пальцев… Существо вылезло по пояс и зыркнуло на Яроша желтыми кошачьими глазами. Отражение ли собственного бледного испуганного лица в глубоких вертикальных зрачках или острые треугольные зубы в приоткрытой пасти существа, но что-то заставило Яроша очнуться.

– Беску-уд… – с отвращением и ужасом прохрипел он. – Бескуд!

Бескуды встречались не слишком часто, и деревенские полагали, что это оттого, что пещер поблизости нет. Это тебе не безмозглый упырь. Бескуд – тварь хитрая и кровь пьет не в пример ловчее. Ну и всем было известно, что бескуды зреют в коконах под сводами пещер, а ночами выползают наружу и порой добираются до людей, чью кровь любят больше любой прочей. А оказалось вон как!

И Ярош продолжил дергать узел, еще надеясь на побег. Бескуд же проворно выскользнул из тела Бланки, которое снова село прямо.

Чего Ярош совсем не ожидал, так этого того, что первой его схватит Бланка. То есть мавка. Теперь Ярош видел, что мавка окончательно вылупилась. Старая кожа облезла клочьями, висела еще на влажных бледных руках и открывшейся из-за разодранного платья груди, бесцветные мертвые глаза сверлили его любопытным взглядом, а уж когда Бланка разомкнула бледные губы, Ярош знал, что услышит.

Хихиканье.

И все равно она застала его врасплох, когда обхватила холодными лягушачьими руками и вцепилась мелкими острыми зубами в шею. Ярош взвыл и задергался, пытаясь освободиться от рук своей мертвой невесты, но тщетно. Он давно забыл о своей жалости к Бланке. Царапал ее ногтями, обламывая короткие ногти, пытался давить на глаза, чувствуя под руками вязкую жидкость. Но тщетно. Бланка кормилась. Для новой мавки русалий не существовало, она хотела есть, и все тут.

Нападение бескуда Ярош воспринял почти с облегчением. Бескуд не рвал плоть мелкими зубами, он вполз на Яроша, удобно устроился на животе. Полоснул когтем чуть ниже пупка, короткая острая боль, и все. Сложил безгубый рот трубочкой и высунул острый черный язык. Ярош давно перестал вырываться, глядя будто зачарованный, как ныряет блестящий от крови язык в рану и обратно. Налакомившись, новорожденный бескуд прильнул к краям раны ртом, и Ярош почувствовал тошноту вместе с болью, что рождал длинный острый язык, снующий в его внутренностях. От боли или потери крови он давно должен был потерять сознание, но вместо этого глядел и глядел в яркие кошачьи стекляшки да слушал хлюпанье под ухом, где неряшливо продолжала кормиться Бланка.

Первыми отнялись ноги. То ли совсем лишились крови, то ли острая боль в спине была тому виной, не иначе как бескуд добрался до хребта и высасывал из него сердцевину, но ног Ярош больше не чувствовал. Потом повисли плетьми руки, и Ярош обрадовался: значит, скоро. И можно не пытаться больше сопротивляться, хотя его попытки были совсем жалкими. Остро пахло отхожим местом, но густой запах крови перебивал и это.

А потом запахи исчезли. И другие ощущения. И Ярош наконец смог закрыть глаза.

Снова открыл он их утром. Во рту привкус крови от прокушенного языка, штаны мокрые и грязные, зато жив и невредим.

Солнце стояло уже высоко, и на скамье Бланки не было. Ну да, утопленниц хоронили без шума, ранним утром да так, чтобы не прознал священник. Ярош мгновение колебался, оставаться в избе или нет, но вспомнил про грязное исподнее и решил не гневить богов и ускользнуть незаметно.

Во дворе было тихо. И небо такое низкое-низкое. Предгрозовое. Летняя духота тоже чувствовалась, небо готовилось пролиться прохладным ливнем. Обычный такой день во время русалий. Ярош вспомнил ночь и вздрогнул. Что это было? Дурной сон? Да только он с малолетства от дурных снов штанов не пачкал.

Так ничего и не решив, он огородами да околицей добрался до реки. Разделся да присел у воды прополоскать штаны. Мавок он не боялся. На русалиях они днем не выбирались на берег, отсыпаясь после ночных игр. Да и не нападали, не тащили под воду и ночью, если только ты был без поршней или лаптей. А Ярош благоразумно обувку не надевал даже на свадебку.

Машинально почесал шею в том месте, где грызла его плоть невеста. Вроде цело… Он забегал пальцами по бугристым участкам кожи, рваному краю. Кровь не текла, больно не было, но что это?! Посмотреть в дрожащей глади реки не получалось, вода шла рябью, со дна поднималась муть. Ярош натянул влажные штаны и поднялся. Что бы это ни было, жить оно не мешает, верно? Вот и думать об этом нечего. Лучше пойти и поработать на славу, а потом отдохнуть. Работы Ярош не чурался, если она была не из-под палки, а сейчас просто не хотел идти домой. Видано ли дело, отдать его мертвячке и даже на эту горе-свадьбу не прийти! Нет, он серьезно обиделся. Имеет право. Будто не знают, каков он! Поверили Броньке и тетке Агате! Да тьфу на них всех!

Ну и, как водится, стоит на кого-то плюнуть, как тот и является. Ладно хоть не крикливая Агата, да только и Броню Ярош видеть не желал. Отвернулся от бывшего друга и зашагал быстрее, к полям. Авось найдется какая работа у мужиков. Где межу подправить, где траву покосить. Скотину кормить зимой надо не только по своим дворам, но и по тем, где мужиков не осталось. Чай не чужие друг другу.

Ярош вспомнил, как эти не чужие люди бросили его на съедение мавке, и поджал губы. А потом вспомнил про бескуда и остановился. Бескуд! Что, если не привиделось? Бескуд может всю деревню пожрать!

Тут его и догнал Бронька.

– Яр… – Он шмыгнул носом и попытался ухватить Яроша за рукав. – Яр, прости, а? Испужался я. И каменьями могли забить, а я ж…

– А ты у мамки один, не то что я – с тремя братьями? – процедил Ярош, отдергивая руку. – Меня и каменьями можно, и оболгать, будто это я Бланку снасильничал…

– Да она уже ногой за межой была! – начал оправдываться Бронька и снова потянул руку удержать Яроша. – Яр, ну ты сам подумай, разве я мог удержаться!

Он заплакал. Некрасиво размазывая слезы пополам с соплями, подвывая тонко, по-бабьи, отчего Ярошу стало еще противнее.

– Мог, – сухо ответил он. – Не мы придумали дни, когда мавки невестятся, не нам менять правила. Из-за тебя Бланка в омут с головой рухнула, тебе надобно было и ответ держать.

– А вот и нет. – Бронька успокоился так же резко, как начинал плакать. – Ты виноват. Она тебя видела, когда мы с ней рожь мяли. Плакала потом еще горше, чем подо мной. Видно, надеялась, что ты в драку за нее полезешь. А ты…

Он махнул рукой, отошел и вскоре исчез из виду. А Ярош остался с тем неприятным, гадким чувством, что вроде бы ты и хотел разговор прервать, но прервали за тебя и ты словно виноватым остался. Брошенным.

Но долго переживать не стал. Благо до луга, откуда слышались мужские голоса, оставалось всего ничего. На лугу Ярош поспешил заменить изможденного Зденека, который поспешил сесть на камне в тенечке.

– Духота! – крикнул Зденек, когда лицо его приобрело нормальный цвет. – Того гляди, полуденница в темечко поцелует!

Полуденницы никого не целуют, это присказка такая. Но Ярош знал, что от жары может случиться удар. С Лушкиным мужем так и произошло. Глупая смерть. Ладно бы волк задрал или бескуд выпил. А то упал, и все. Тоже Зденеком звали. Так что Ярош только кивнул, размахивая косой. Может. Одно имя, похожая судьба, почему бы и нет? Пусть уж сидит, уступит молодым дорогу.

Точно! Бескуд!

– Мужики, тут… – Он замолчал, принимаясь энергичнее махать косой. Что он скажет? Что ему приснился бескуд, да такой реальный, что до мокрых портков? Впрочем, вскоре он решил, что лучше его поднимут на смех, чем кого-то и впрямь высосет бескуд. От воспоминаний его передернуло. Сон или нет, но ощущалось очень уж по-настоящему!

– Бескуда видели рядом с деревней, – продолжил Ярош и сам порадовался тому, как мимоходом у него это получилось. Одно плохо: он сказал до того небрежно, что мужики, похоже, не восприняли всерьез.

– Да какой бескуд… – вздохнул один, выглядевший незнакомым. Наверное, священник в соседней деревне так замучил мужиков своими историями, что они ускользнули под предлогом помочь соседям. Ну, он и про бескуда не знает. – Бескудов тут не бывает.

– Все когда-то случается впервые, – туманно ответил Ярош и вздохнул. Что же, он хотел как лучше. Вот выпьет бескуд этих недоверчивых, так он не виноват!

За работой день пролетел незаметно. Ярошу даже показалось, что он не успел устать. Удивительное дело! Когда ждешь ночи, чтобы бегать за мавками, так день тянется и тянется, а как боишься наступления темноты, так вот она, солнце уже закатилось!

Ярош решил благоразумно не идти в свой двор, вроде как чтобы не приманивать бескуда или мавку к родному дому, но в глубине души понимал, что именно там его найти будет легко. Другое дело на чужом сеновале! Летом никто не гонял с сеновалов молодежь, кто женихался как мог, кто скрывался на сеновалах от последствий жениховства. Старого сена, пропахшего мышами, никому жаль не было.

Так что Ярош не стал долго выбирать и нырнул на первый попавшийся сеновал. Лишь бы снова не столкнуться с Бронькой и его крикливой мамашей. Остальных он переживет!

Мысль эта оказалась преждевременной. Ярош понял это, едва успел ее додумать, но все равно упрямо лег и закрыл глаза. Разумеется, она явилась.

Сеновалы не были домом, и двери не удерживали нежить. Мавка скользнула к нему, прижалась холодным влажным телом, пробежала липким острым языком от подбородка по щеке и вонзилась им в ухо. Ярош едва не закричал, но мокрые пальцы нырнули под рубашку, выстудили весь крик, и словно не осталось воздуха.

«Это сон! – отчетливо понял Ярош, пытаясь отодвинуться, чтобы боль, тупо свербящая в ухе, – кажется, он угадал с языком-пиявкой, – отпустила. – Только во сне ты хочешь кричать и не можешь! А ухо… Может, продуло?»

Стало чуть легче. Ярош изо всех сил держался за мысль о сне и даже не пытался проснуться. Просто… на всякий случай. Но мавка не унималась. Как и все утопленницы, после смерти Бланка отчаянно мерзла и оттого стала охоча до ласк. Была бы она при жизни такой верткой! Ярош уже ничего не слышал тем ухом, с которым игралась мавка, так что не слышал и хлюпанья, с каким она снова кормилась. Жена, не насытившаяся и неудовлетворенная, взгромоздилась на него сверху и впилась языком ему в рот, проскальзывая склизким кончиком с металлическим привкусом крови за зубы.

Это не было тем грехом, каким баловались парни с мавками и девками в поле, не было и семейной возней молодоженов на лавке. Бланка сосала его дыхание, мяла сердце. Но нутро ее оставалось ледяным, отчего и Ярош леденел все больше.

Кажется, он наконец смог закричать. Возможно, он кричал долго. Может, даже сорвал голос и хрипел, прижимаемый к протухшему сену мавкой. Но, кажется, не умер. Даже когда так и не согревшаяся мавка от злости впилась ртом теперь уже в его живот и рвала кожу, вытаскивала узкими пальцами внутренности, чтобы тотчас затолкать их обратно, будто ей они были не по вкусу.

А он лишь хрипел, сухими губами выталкивая из себя:

– Не я. Не я виноват. Броньку мучь!

Рассвет пришел уже и нежданным. Но он пришел, а Бланка сбежала, шипя почти беззвучно, утирая кровавые губы. Знал бы Ярош, что мавки могут не только хихикать, но и омерзительно шипеть, в жизни бы не пошел на поле!

Ничего больше не болело, но вставать он не спешил. Надо будет, его мать и на чужом сеновале отыщет, а раз никто не кликает, знать, и работы нет. Да и не сумел бы он работать после такой ночи. Кошмарный сон. После него словно и не спал всю ночь!

Ярош поворочался еще, надеясь поспать до полудня, но вскоре понял, что бесполезно. Сон не шел. Да и заскорузлую до бурой корки рубаху нельзя было больше игнорировать. Стоило переодеться.

В деревне было тихо. Не лаяли собаки, не орали петухи. Жара. В кузнице глухо бил молот. Габе жара нипочем. Только видеть своего нового родича Ярош хотел меньше всего.

Вот и, наконец, его двор. Родителей дома не оказалось. Почему-то Яроша это очень обрадовало. Обиделся он на родителей, что ли? Отец за него не вступился на этой горе-свадьбе, а мать так и вовсе не пришла. Да и отец… с момента, как Ярош увидел его рядом с Габой, сам на себя не был похож. Осунулся, почернел весь и даже оброс щетиной. Переживал?

Но даже если так, у Яроша ничего не дрогнуло. Это не отцу виделся бескуд, не отца преследует мавка! Он сменил рубаху на чистую, стараясь не смотреть на живот. Не болит, значит, ничего нет. И точка!

И вроде только по деревне прошел, да в доме отчем побыл, а снова пришла ночь. Русалии еще не кончились, и Ярош решил обмануть Бланку, отправившись на поле. До поля он не дошел совсем чуть-чуть. Бланка упала на него с дерева, ловко прижала колени к бокам и вцепилась зубами в шею.

Спасаясь, Ярош, будто от роя шершней, рванул к реке. Хотя разве можно найти что-то глупее, чем прятаться от мавки в воде? Но от боли он ничего не соображал, метался как безумный, пока не оступился и не нырнул с головой. В этом ли месте топились девки? Здесь ли утопилась Бланка? Ярош не знал.

В рот хлынула густая вода, грязная, с тиной, что он взбаламутил, пытаясь выбраться из-под Бланки. Тот же вкус, что попадал на язык, когда он целовал мавок.

Он сделал рывок, пытаясь оттолкнуться ото дна, но запутался в мутной воде, суматошно загреб руками, легкие уже жгло, как и глаза, и непонятно было: это Бланка жестко сжимает его тело коленями и локтями или давит вода? Это Бланка вцепилась в шею и душит, или ему просто не хватает воздуха?.. Вскоре исчезли и обрывочные мысли, и только тело, не желавшее умирать, продолжало трепыхаться в воде, снова и снова изламываясь в агонии.

Очнулся Ярош, когда его лица коснулись солнечные лучи. Он с трудом поднялся на колени, и его вырвало на сухой песчаный берег тиной и кровью. Бланка или кто-то другой сжалился и вытащил, не дав погибнуть?

– Не дав умереть… – зло прошептал Ярош, вытирая губы. – Тварь. Сама хочет до смерти замучить!

Чужой священник сказал бы, что мысли, которые тут же пришли в голову Ярошу, греховны. Но не его мучила мавка, не его высасывал бескуд, не он тонул в мутной воде омута!

Ярош пошел в кузницу. Хорошо подгадал по времени: Габы в кузнице не было. По счастию, и его дочь тоже не пряталась в кузнице. Ярош слышал потрескивание огня, но не чувствовал его тепла. Так странно… Могла ли дрянная Бланка заразить его? Это мавки все время мерзнут, а он, Ярош, даже зимой, в самые холода, лишь старался двигаться быстрее, чтобы разогнать кровь. Сейчас это не помогало, и он забросил попытки. К чему это, если скоро все останется позади?

В кузнице имелось все. Габа всегда был рачительным хозяином, так что Ярош без труда нашел бы и острый серп, и тяжелый молот. Но измученный бескудом парень прошел мимо. Выбрал веревку покрепче, подергал – не порвется. Гнилья Габа не держал, но мало ли!

Узла правильного Ярош не знал, но наконец получился такой, что плохонько, однако скользил по веревке. Хорошо.

Приладил за второй конец петлю повыше, вновь подергал – держится. Отчего-то медлил, словно ждал: вот-вот кто-то войдет и остановит его. Но никто не шел. Никто не искал Яроша, первого парня на деревне. А может, он лишь мнил себя таким?

Ярош разозлился на себя, и злость наконец придала решительности. Он встал на чурбан, с трудом просунул кудрявую голову в узкую петлю.

Снова мелькнула мыслишка увидеть напоследок синее небо и мать. Но он только-только пришел с улицы. Небо там серое, пасмурное. А мать… К чему рвать ей сердце, верно? Пусть запомнит его веселым, довольным, чем вот таким.

Ярош шагнул с чурбана. Он видел висельников раньше. Лица их казались дикими и неприятными, но они висели совсем просто, будто в том, чтобы повеситься, не было никакой науки. Должна была быстро сломаться шея, раз – и все. Звучит неприятно, но Ярош сотни раз сворачивал головы курам и гусям, и только некоторые из них продолжали трепыхаться, и он чувствовал под рукой эти теплые тушки, чьи движения уже не были жизнью. И он был готов так же позволить своему телу отдавать жизнь толчками вместе с конвульсивными движениями тела. И все было так. И не так.

Он словно начал снова тонуть. Петля затягивалась все сильнее, мешая дышать и передавливая гортань так, что он не мог кричать, хотя легкие раздирало от этого крика, который рождался в нутре, под всей требухой против воли самого Яроша. Шея оказалась крепче, чем он надеялся, и, суча ногами, дергаясь и извиваясь в петле, Ярош лишь мог надеяться, что темнеет в глазах не просто так и его наконец настигнет пусть мучительная, но смерть.

В ушах шумело, и он не услышал, как открылась дверь кузницы. Не почувствовал рук, что подхватили его под колени, приподнимая выше. Он наконец провалился в темноту, чтобы вскоре снова распахнуть глаза и увидеть над собой склонившиеся головы и то же самое, уже ставшее ненавистным, серенькое низкое небо.

– Ну, ты чего это, парень… – неловко подернул плечами Габа, когда увидел, что неудавшийся висельник открыл глаза. – Второй раз помереть не выйдет.

– Второй раз? – повторил Ярош, пытаясь сесть. Ему помог Броня, слишком услужливо бросившись вперед. Чует вину, ссыкотник!

– Ну, чай не первый, – влезла и Агата, поправляя платок. – Давно уж помер, неча мертвых морочить, они, чай, тоже спокоя хотят!

– Да помолчите, тетя Агата! – в сердцах сплюнул Ярош и потер шею. Гортань болела ровно так, как должна, по его мнению, болеть после веревки. В животе было холодно и пусто. Руки и ноги двигались. Разве он может быть мертв? – В какой это из разов?

Вспомнил сразу все. И как тонул, и как его кровь пили мавка и бескуд. Не из каждой мавки рождалась эта пьющая кровь тварь, а лишь из той, что по своей воле шла на смерть, но оставляла на берегу свое сердце. Что же, Бланка оставила свое Ярошу. А он не хотел этого видеть. Дурак.

– Дык как пошел на поле за мавками бегать, так и сгинул, – тихо ответил Броня. – Не помнишь?

Ярош не помнил. Вдруг стало важным, понесла ли от него Иренка. Живым ему некогда было раздумывать о младенчиках, а сейчас поди ж ты. Заволновало. Чтоб и матери утешение, да и сама Иренка… Она теплая.

Он оглядел стоящих вокруг людей. После того как прошлой зимой утопилась Бланка, забили толстого Броньку, что довел справную девку до полыни. Тетка Агата пошла против деревни, защищая сына. Люд в деревне, может, и темный, как вечно говорил чужой священник, но справедливый, уважил бабу. Похоронили их рядом.

Габа ненадолго пережил единственную дочь, и Ярошу стало неловко. Занимать место повесившегося по весне кузнеца было чем-то неправильным. Зденек… Он не зря припомнил Лушку, это и впрямь был ее муж, поцелованный то ли полуденницей, то ли солнцем. Милан, Якуб, Софка, Алеш, Горазд… Теперь Ярош узнавал их всех. И тот, кого он принял за отца, – чуть перекошенные плечи, что он заметил, но не принял во внимание.

– Дед Михал?.. – спросил он неуверенно.

– Михал, Михал… – буркнул тот и потер плечо. Да, его задавило бревном, когда избу складывали. Он был беспросветно мертв. Как и все кругом.

Ярош только сейчас понял, что за эти дни ни разу не ел и не чувствовал голода.

– Ну вот бескуда при себе держи и девку-мавку тоже, – строго произнес незнакомый мужик, которого, судя по лицу, задрал медведь. – Жизни в тебе нет, но крови еще достанет, чтобы они не шли в мир живых за свежей.

– А потом? – Ярош хотел сказать: мол, пусть это Бронька держит при себе Бланку, раз снасильничал. Но прикусил язык. Яростно хотелось ощутить кровь во рту, но ее не было.

Мужик пожал плечами.

– Знамо дело, упырем станешь, авось колом упокоят покрепче, – равнодушно ответил он.

Никогда еще Ярош не хотел ничего так страстно, как сейчас – умереть. И никогда его желание не было столь же несбыточным. А ночью в мертвую тихую деревню танцующей походкой вошла Бланка. Она легко почуяла сидящего в кузнице Яроша.

Подобралась ближе, обвила руками, забираясь когтистыми мокрыми пальцами под рубаху, пристроилась губами к его шее.

Было больно, слишком больно для того, кто умер.

«Это просто у меня в голове, – напомнил себе Ярош слова деда, который неумело попытался утешить его, хлопнув пару раз по плечу и буркнув: – Крови надолго не хватит».

Мавка сладко хлюпнула, вгрызаясь в шею, и он закричал.

Владимир Сулимов

Сырое мясо

Про домовых баба Шура знала больше всех на свете, хоть и отнекивалась каждый раз, когда Игорек восхищался ее житейской мудростью: «Да что я, буде. Вот моя бабушка Таня, твоя, выходит, прапрабабушка, та и вправду все про хозяюшек ведала. И не токмо. Как травами лечить, как боль заговаривать, как лучше садить, чтоб урожай вырос славный. Мне сказывала, да я забыла много. Голова-то старая… В Сибирь сослали бабу Таню, как революция учинилась, а нас, деток, в город, в приют, значит…»

Маленькому Игорьку про прапрабабушку и приют слушать было неинтересно, и он приставал опять:

– А расскажи, ба, как я видел домового!

– Да ведь слышал сто раз… – ворчала бабушка притворно, а сама украдкой улыбалась. – Сколько можно?

– Ну ба! – канючил Игорек, прижимаясь щекой к теплому бабушкиному боку.

Баба Шура оставляла домашние дела – ее руки никогда не знали покоя, – ерошила внуку волосы (пачкая вихры мукой, если лепила пельмени или пирожки) и уже не прятала улыбку.

– Ты еще крошка был. Три годика, поди. Сидишь ты в комнате, а мы в другой, телевизер смотрим. Вдруг – хохочешь. Пошли с мамой смотреть. А ты пляшешь, притоптываешь и как играешь с кем-то. Увидал нас и показываешь вперед себя: там, мол, мишка с рюкзачком. А в комнате, окромя тебя, никого, одни машинки разбросаны да солдатики. Ну ты и говоришь: «Убежал мишка». Спрятался. Так вот, ежик.

Все про домовых знала баба Шура: и как к ним обращаться, и как ладить, и как знаки их угадывать. И как угощать правильно, тоже знала.

– Наш домовичок молочко любит да хлебушек. А на первое февраля его день. Ты тогда дай ему кашки и пригласи отведать: «Дедушка-соседушка, кушай кашу да избу храни нашу». Ну или квартиру, раз теперь мы в квартире живем. Что не доест – птичкам отдай. И за помощь поблагодари обязательно.

Домовой и впрямь жаловал молоко с хлебцем. Оставишь перед тумбочкой, что у балкона, лакомство, утром глядь: хлебец надкушен, молока нет. Было дело, бабушка по случаю оставила защитничку рюмку водки. Поутру рюмка оказалась пустой, но потом весь день баба Шура недобро косилась на Генку, отца Игоря, а вечером-таки с ним поцапалась.

Игорек страсть как желал подстеречь домового, когда тот явится за гостинцами, да так и не сумел – домовые только малятам показываются, соглядатаев повзрослее не терпят, могут осерчать.

Бабушка, мама… отец. Где теперь то время? Что от него осталось?

– Я, – произнес Игорь Светлаков вслух. За спиной, урча, отчалило такси, всполошив промозглую апрельскую морось. – И домовой, – добавил он, печально усмехнувшись. Ох уж эти бабушкины сказки. И почему только он их вспомнил?

«Потому что я скучаю», – пришел ответ. Игорь двинул по скользкому облезлому половику прошлогодней травы к желтой осунувшейся пятиэтажке. Сырые сумерки легли на двор фиолетовым покрывалом, но в доме светились лишь четыре окна, плотно зашторенные. Игорь затолкал руки поглубже в карманы и, нахохлившись, продолжал путь, мысленно понукая себя не сбавлять шаг. И чего он поперся сюда на ночь глядя? Остался бы в отеле, погулял по вечернему Воронежу или поболтал с Катей – как она там, в Питере, справляется? Жаль, ее нет рядом, но, увы, путешествия поездом не так комфортны, когда ты на последнем триместре.

Чавканье травы под ногами сменилось хрустом гравия. Отчего-то Игорь пожелал, чтобы хруст этот звучал тише.

Зажатый панельными новостройками, дом щерился провалами подъездов, моргал мутными глазами-окнами, как невыспавшийся забулдыга. Дорожку, по которой семенил Игорь, обрамляли изломанные скелеты чахлой сирени. Гроздья увесистых, терпко пахнущих капель облепили ветки. Косо вбитый в землю деревянный Чебурашка выплыл слева из темноты, как покойник, который беззвучно поднялся со дна черного озера. Справа – дуги наполовину вкопанных в песок шин. Игорь не знал, остались ли дети в этом дворе. Если нет, кто играет с кряжистым истуканом, скачет по шинам? Старики? Призраки?

Он мог бы справиться об этом у жильца, чью фигуру приметил на скамейке у нужного подъезда. Сидящий не выглядел опасным, однако Игорь неосознанно расправил плечи и подал грудь вперед. Между лопаток щелкнуло. Игорь вошел в пятно света под козырьком, нашаривая в кармане ключ – чуть торопливей, чем требовала ситуация. Пока искал, боковым зрением ощупывал сидящего.

Мужчина кутался в синюю куртку самого скверного покроя. Даже в чахлом свете фонаря Игорь разглядел, как сильно поистерт синтепон. Мятый капюшон облеплял череп мужчины, словно отсыревший лист лопуха. Сгорбившись почти в дугу, незнакомец изучал потускневшую надпись, сделанную белой краской на асфальте перед подъездом: ПИДОР ЗДЕСЬ НЕТ ПОМОЙКИ! Его руки лежали на коленях, а пальцы быстро, дергано сжимались и разжимались. Кулак – кисть, кулак – кисть. Игорь невольно ускорил поиски ключа, будто исходящая от мужчины нервозность была заразной.

Ключ не понадобился. Вместо домофона в двери зияла дыра с рваными краями. Игорь толкнул дверь и юркнул в подъезд. Сработал датчик, вспыхнула лампочка, явив взору наморщенные трещинами стены, некогда голубые, теперь вылинявшие до поганочно-зеленого. Лестница взбиралась в полумрак, напитанный вонью сгнившей картошки и старушечьего дыхания. Потолок, как язвами, был усеян пятнами от сгоревших спичек.

Игорь потянул ручку двери, чтобы скорее отгородиться от оставшегося на скамейке любителя вечернего воздуха. Доводчик всхлипнул, дверь нехотя поддалась. Игорь начал восхождение.

На втором этаже очередная лампочка высветила угрюмые прямоугольники дверей (они напомнили Игорю поставленные на попа крышки гробов), примитивный рисунок раскорячившейся голой женщины во всю стену и россыпь матерных посланий вокруг нее.

На третьем этаже лампочка не зажглась.

Впрочем, Игорю того не требовалось. Дверь квартиры номер девять, знакомую с детства, он не пропустит. Вот она, первая по левую руку.

Игорь вставил ключ в новенький замок – он сам врезал его полгода назад взамен прежнего, спиленного слесарем, – и дважды повернул. Лязг. Игорь взялся за ручку. Та казалась скользкой и теплой, как потная ладонь незнакомца. Дверь открылась с тягучим муторным скрипом. Игорь ступил за порог.

– Вот и я, – произнес он, желая себя ободрить. – Встречайте наследника. Кто не спрятался, я не виноват.

Вопреки ожиданиям, собственный голос заставил его поежиться. Здесь, в пустых стенах, слова казались неуместными, жуткими. Будто к Игорю обращался подкравшийся сзади чужак.

Что, если и правда кто-то не успел спрятаться?

Он принялся шарить по стене в поисках выключателя, стараясь не думать, что светильник перегорел… или о чужой руке, которая найдет его руку во мраке. По-паучьи зашуршали обои под пальцами. Нашли выключатель. Щелк!

Вспыхнула лишь одна лампочка из трех. Что ж, и на том спасибо.

Игорь осторожно прикрыл дверь.

* * *

Ему едва исполнился год, когда молодая семья Светлаковых переехала из Грозного, где еще не успело завертеться, но стремительно шло к тому, в Воронеж, в бабушкину «двушку». Отец устроился на Юго-Восточную железную дорогу и с первых дней начал откладывать на собственное жилье. Если ты приемосдатчик, то быстро не скопишь, и потому по выходным отец разгружал фуры. С бабушкой, маминой мамой, Светлаков-старший ладил как кошка с собакой. Или как собака с кошкой. Когда до заветной свободы от соседства с тещей оставалась получка-другая, грянул дефолт. Сбережения Генка Светлаков хранил исключительно в деревянных. «Доллар, – втолковывал он жене, – это ничем не обеспеченная резаная бумага, фантики. Скоро весь мир перейдет на расчеты в рублях, а америкосов ждет крах». Крах наступил, но отнюдь не у америкосов, и нажитое непосильным трудом превратилось в ту самую резаную бумагу, которой глава семьи стращал домочадцев.

Скандалы вышли на новый уровень. Отец рычал на супругу и тещу, лупил кулаком в стены и сваливал ночевать невесть куда. Мать обзванивала знакомых и морги, а бабушка называла зятя анчуткой и вспоминала, как тот вложился в МММ да все и профукал. Наутро Светлаков-старший возвращался с букетиком – чисто джентльмен, кабы не запах перегара, – клянчил прощения и получал оное. А потом – все по новой. Так и пил до самой своей смерти прошлым ноябрем.

Сейчас Игорь топтался в прихожей, словно втиснутый меж двух сблизившихся стен, не решаясь сойти с половичка. Квартира была полна воспоминаний, точно вагон поезда, который привез его в Воронеж, едреным запахом скисших носков. И плохие воспоминания, как водится, вытесняли хорошие. Игорь опять подумал: заявиться сюда вечером – дерьмовая идея. Захотелось вернуться в отель.

«Соберись, тряпка!» – одернул Игорь себя.

Он пересек крохотную прихожую и очутился перед выбором: слева – кухня, прямо – комнаты. Почти не колеблясь, выбрал кухню. Каждый уголок хранил свою историю, в каждом случилось свое скверное, и по хронологии дурных событий кухня шла первой. Там умерла бабушка. Мама – в спальне, ну а в зале – отец.

Когда Игорь включил свет в комнатке, он почти увидел бабушку у стола, на котором она месила тесто для пельменей, или закатывала соленья в банки, или сочиняла ватрушки. В глазах защипало. Горечь тоски, внезапно пронзительная, легла на чувство страха и слилась с ним в чистейшее благородное страдание.

Лампа под абажуром уютно теплилась, силясь вернуть в детство. Но магнитики, которые чешуей облепили потемневшую дверцу холодильника, поблекли. В углах под потолком пыльная паутина отсвечивала сединой. Клеенчатая скатерть бугрилась ожогами от «бычков»: оставшись один, Светлаков-старший вконец опустился. Не отдавая себе отчета, Игорь стянул скатерть со стола. Она оказалась на ощупь такой же, как и на вид, – замызганной и сальной. Кажется, станешь мыть руки после – не отмоешь. Игорь свернул скатерть и закинул на холодильник. Призрак отца покинул кухню, и осталась только бабушка. Бабушка.

В тот день она вынула из морозилки грудинку для борща и поставила на подоконник оттаивать. Отец пришел со смены и уснул перед телевизором. Поэтому он не услышал, как бабушка упала и ударилась затылком о выложенный плиткой пол. Так, по крайней мере, отец скажет позже, и некому будет опровергнуть его слова. Мама работала, пятиклассник Игорек в школе корпел над изложением «Руслана и Людмилы»; февральский день, полный снежного хруста, был восхитительно ясен – мороз и солнце.

И этот день оказался скомкан, изломан, наполнен удушливым сумбурным мытарством. Бабушку повезли в больницу, родители поехали следом, а Игоря оставили дома с соседкой тетей Варей, хотя и он хотел со всеми, хотел к бабушке, чтобы первым увидеть, как она откроет глаза и станет понятно: бабушка поправится, пусть и не сразу, но обязательно, и все станет хорошо, все станет… как надо. Тетя Варя бестолково хлопотала вокруг школьника, главной проблемой которого пару часов назад были запятые в сложных предложениях. Тетя Варя нравилась Игорьку, она всегда угощала конфетами и порой щекотала, однако в тот раз он выносить ее не мог, еле сдерживался, чтобы не заорать. Сдерживался так сильно, что и плакать не получалось. Просто сидел на табуретке у кухонного стола, поджав ноги, с горем, запертым внутри.

Тетя Варя стерла алое, похожее на запятую, пятнышко, оставшееся на полу у плиты. Словно след злодеяния, порочную улику. Игорек – Игорян, как звали его одноклассники, хотя для бабушки он оставался Игорьком, – с му́кой наблюдал, как блекнет вода в тазу, где соседка полоскала тряпку. Подтаявшее мясо выказывало из миски розовый лоснящийся бок.

– Ой! – опомнилась тетя Варя. – У меня духовка включена осталась. Счас я, миленький. Подождешь?

Как будто ему, одиннадцатилетнему, требовалась нянька. Игорян понуро кивнул.

– Не переживай, миленький, поправится баба Шура!.. – выдохнула соседка и убежала, подобрав юбки. Он ей почти поверил. А потом взгляд упал на мясо. И вспомнилось алое пятно.

Вчера баба Шура задабривала домового блюдцем с кашей к его особому празднику, первому февраля. Просила достатка и лада на целый год: «Кушай кашу, квартиру храни нашу». Игорян, уже считавший бабушкины заговоры причудами, пусть и милыми, улыбался снисходительно, но и неловко: сам когда-то домовичка подкармливал. Было дело. Ребенок – что взять?

Пятнышко крови – алая запятая на кафеле – печатью легло на нехитрые старушечьи причуды, зримо и весомо свидетельствуя: не видать семейству ни достатка, ни лада.

– Угощение не понравилось?! – всхлипнул Игорян, не отрывая взор от куска мяса. Слезы размыли его, превратили в нечто бесформенное и распадающееся; мальчик словно заглянул сквозь мясо, как сквозь безобразную линзу, в иную – мертвую – реальность.

Внезапно оцепенение сгинуло. Игорян сорвался с табуретки, выхватил из выдвижного ящика нож и подступил к окну. Застрявшая в волокнах мяса изогнутая складка нахально улыбалась.

В нее-то он и вонзил лезвие, другой рукой прижал грудинку и принялся остервенело пилить. Под верхним размякшим слоем захрустел, но поддался ледок. Пальцы скользили по склизкому розовому валуну, как неумехи, впервые вставшие на коньки. Лезвие вспарывало сочную мякоть возле самых пальцев, но мальчишке было все равно. Плавилась и отслаивалась под сталью коровья плоть. Наконец на ладонь плюхнулся свекольно-розовый, напоминающий здоровенного слизняка ломоть. Игорян сжал его в кулаке. Меж пальцев выступил липкий терпкий сок.

Швырнув нож в раковину, он решительно протопал в бабушкину комнатенку. Упал на колени подле балкона, отбив их, но не почувствовав – чтобы позже отстраненно удивиться синякам, – и задвинул истекающий красной жижицей шматок за тумбочку. Там, считала бабушка – как и он сам когда-то, – обитал «хозяин».

– Дедушка-соседушка, – завел Игорян чужим сиплым голосом молитву собственного сочинения, – кушай мясо с кровью, верни бабушку живою. Кушай мясо с кровью, верни бабушку живою. Кушай мясо с кровью!..

В прихожей затрещал телефон. Игорян неуклюже поднялся и заковылял, чтобы ответить.

Звонила мама из больницы. Она плакала. Она сказала, инсульт. Она сказала, ничего нельзя было поделать. Остальное он слышал плохо, потому что плакал сам. Взрослые пацаны не плачут – он и не плакал с тех пор, как Карась устроил ему взбучку, – но сейчас Игорян опять стал маленьким Игорьком, желающим услышать бабушкину быличку. Еще не осознавшим до конца: никогда больше.

Он опоздал со своей молитвой. И, возможно, это стоило бабушке жизни.

Двадцать с лишком лет спустя Игорь Светлаков, айтишник, муж и будущий отец, стоял посреди кухни бабушкиной, затем родительской, а теперь и его квартиры, сдерживая подступивший к горлу ком, бессильный перед воспоминаниями. Глаза горели. Игорь шагнул к раковине и повернул вентиль, забыв, что перекрыл воду после похорон отца. Кран ответил утомленным, как последний выдох умирающего, свистом. По пересохшему дну раковины сновали желтые муравьи. Игорь скривился.

Ладно, заключил он. Кухня выглядит сносно. Смахнуть пыль и паутину, помыть, проветрить, подкрасить обои – и нормалек. Невзыскательный наниматель останется доволен. Пора двигаться дальше. В комнату бабушки.

Он старательно избегал смотреть в сторону окна, но в дверях не удержался – окинул взглядом непроницаемо-черное стекло над пустым подоконником и вновь мысленно вернулся в те свинцовые дни. Закончил воспоминание.

Наутро, среди предпохоронной суматохи, Игорян проверил пространство за тумбочкой. Кусочек мяса исчез. Мама ли выкинула, уволокла ли пробравшаяся в квартиру мышь… или и впрямь сырая говядина пришлась домовику по вкусу. Хозяин никогда не съедал оставленные бабушкой печеньки или щедро посоленные горбушки целиком – надкусывал только. Поэтому мальчик решил, что подношение стало жертвой суетливой маминой уборки. Он не спросил перед похоронами, а после них это и вовсе стало несущественным. И в итоге позабылось. До сей минуты.

Теперь Игорь не был так уверен.

– Ты то, что ты ешь, – повторил он шепотом любимую отцову присказку. Светлаков-старший твердил ее, как мантру, когда сын возвращался из секции дзюдо и садился ужинать. Присказка вечно раздражала Игоря. Если верить в ее правдивость, Игорю светило превратиться в птицу, потому что отец повадился пичкать его вареной курятиной – она была не столь болезненна для семейного бюджета.

Из кухни он свернул налево и открыл дверь в прямоугольный черный колодец – бабушкину комнату. Щелкнул выключателем, снова успев подумать: что тянется к его руке сквозь тьму, что увидят глаза, когда вспыхнет лампа? Мурашки зябкими коготками отплясались по спине.

Лампа вспыхнула, замерцала. Глаза увидели скудное убранство, не изменившееся с прошлого визита – как, впрочем, и позапрошлого, когда одиннадцать лет назад Игорь приезжал хоронить маму. Почти келья: кровать, стол, утлый стул, шкаф и тумбочка, за которой, если верить бабушке, жил домовой. Комнатенку оживляли разве что куколки, которых шила мама: расселись, где только можно, словно зрители на спектакле. У отца не поднялась рука от них избавиться.

Игорь вошел, прикрыв дверь, заметил среди тряпичного народца мальчика в кимоно, и новая лавина воспоминаний накрыла его с головой.

* * *

– Ты то, что ты ешь, – назидательно сказал отец Игоряну, когда тот вернулся с первой тренировки по дзюдо. Вареные грудки напоминали разбухшие бледные языки, вырванные и брошенные на тарелку. От них поднимался жаркий пар. Игорян проголодался, но первый же кусок отбил аппетит – грудки у отца вышли сухими и несолеными.

Пока сын жевал, давился и запивал водой, Светлаков-старший читал ему лекцию. Бабушка кормит его нездоровой пищей, заявил отец. От плюшек и пышек Игорь сам станет как пельмень, заявил отец. Если мужик хочет стать сильным, нужно есть мясо, заявил отец. Только так сын сможет одолеть Карася.

Мишка Карасев поселился в соседнем подъезде года три назад. По счастливому стечению обстоятельств Игорян и Мишка, стремительно снискавший в окру́ге дурную славу, почти не встречались ни во дворе, ни в школе. Игорян учился в первую смену, Карась – во вторую. За обеденную перемену, когда ребята пересекались в коридорах, условия для стычки не успевали созреть. Но с четвертого класса Игорян стал учиться во вторую смену. Здесь-то везение и кончилось.

Справедливости ради, спровоцировал Карася сам Игорян. Неизвестно, стал бы Карась его донимать, не услышь он дразнилки. Скорее всего, да – Карасю не требовался повод, чтобы пустить в ход кулаки. Это был долговязый жилистый детина с узким, бледным, как у вампира, лицом и тонкими, кажущимися хлипкими – обманчивое впечатление! – руками, заканчивающимися увесистыми, точно гирьки, кулачинами. Телосложение делало его похожим на солдата из армии Урфина Джюса, разве что не выструганного из дерева, а свитого из каучуковых жгутов. Нижнюю губу Карася украшала мохнатая родинка: будто паук выполз изо рта и притаился перед скачком. Карась беспрестанно высовывал язык и облизывал ее. Гадость!

В тот день у Игоряна прорезался поэтический дар, коим он решил поделиться с одноклассниками на перемене. Проклятое тщеславие творца! «Наш Карась уродина, – заливался Игорян в голос, упиваясь собственным остроумием. – А на губе у него родинка!» Одноклассники бурно приветствовали поэтический гений Игоряна одобрительным хохотом. А потом как-то резко перестали. Кружок поклонников моментально поредел. Должно быть, устали смеяться.

Прежде чем Игорян понял причину стремительного увядания мирской славы, он словил поджопник, подзатыльник, а когда развернулся в недоумении – и прилет в лоб одного из знаменитых кулаков Карася. Дальше на развенчанного пиита обрушился град ударов. Карась превратился в мельницу. Дрянь, а не техника, но при его силе и росте мастерство и не требовалось. Карась погнал пытающегося закрыться школьника по коридору и обратил в бегство.

– Карась – с-сука! – взвизгнул Игорян с лестницы.

– У-у! – заревел выдохшийся было Карась, срываясь в погоню.

Игоряна спасли быстрые ноги. На этот раз.

Так его бенефис послужил началом извечной вражды между творчеством и грубой силой. Отныне любая их встреча заканчивалась для Игоряна печально: смачным пендалем, саечкой за испуг или тремя ударами «в душу», тоже за испуг. Первые два удара были издевательски невесомыми, зато третий Карась пробивал в грудь страдальца со всей дури. Три удара «в душу» считались у Карася классикой и применялись чаще прочих экзекуций.

Как любой правильный школьник, Игорян знал, что ябедничать западло, а стукач – хуже петуха. Не все жертвы Карася разделяли эти принципы. Одна из них пожаловалась своим предкам, те пошли к завучу, и все обернулось родительским собранием. Отчего-то Карась решил, что вложил его Игорян. Возможно, потому что баба Шура возмущалась на собрании громче прочих. После общественно-педагогической проработки Карась не преминул отловить Игоряна по пути в столовку.

– Думаешь, я с твоей мамаши заменжуюсь?! – прошипел дылда, дыша котлетами в лицо пойманного школьника. Вусмерть перепуганный, Игорян счел неуместным уточнять, что на собрании неистовствовала бабушка, а не мать. – Тебе капец, лох.

И сдержал слово. Долго ждать не пришлось – компашка Карася отловила Игоряна и устроила за школой расправу. Хулиган заломил недругу руки за спиной и велел самому младшему подпевале лупить пленника без устали. Стриженый шкет выполнил поручение со всей безнаказанной страстью третьеклассника.

Больно не было. Во всяком случае, не настолько, чтобы боль затмила поругание. Никогда в жизни Игорян не чувствовал столь колоссального унижения – ни до, ни после. От обиды он разревелся в голос. Прибежал домой в соплях и попался, зареванный, на глаза родителям. Слово за слово, и они вытянули из сына всю историю.

Следствие проводилось в бабушкиной комнате.

– Не ходите! – надрывался Игорян, осознав содеянное. – Я не трепло! Не надо в школу!

– И не собирался, – буркнул отец. – Мужик сам должен решать свои проблемы.

– Ага, – откликнулась баба Шура язвительно. – Ты-то бегал в милицию, когда у тебя червонец свистнули.

Отец окатил бабушку неприязненным взглядом, как кипятком.

– Отдам тебя на дзюдо, чтоб ты мог сам за себя постоять, а не пускал по квартире пузыри. Вон, сидишь весь в пене, как огнетушитель, – объявил он сыну. – Решено.

– Все приходится брать в свои руки… – вздохнула бабушка и успокоила: – Ничего, Игорек, не останется без наказания твой Карась.

Внук, напротив, пришел в ужас:

– Ты что?! Не смей! Я не стукач!

– У кого ты нахватался слов таких? – покачала головой баба Шура и красноречиво посмотрела на главу семьи.

– Александра Макаровна! – возвысил голос отец. Бабушка открыла рот, намереваясь напомнить, что она шестьдесят пять лет Александра Макаровна.

– Угомонитесь, ну, угомонитесь оба! – умоляюще встряла между ними мать. – Ген!

– Не переживай, Игорек. – Бабушка потянулась погладить внука, ошарашенного поворотом событий. – Выгонят его из школы-то.

– Не ходи, говорю! Ты сдурела совсем?! – зашлась жертва травли.

Баба Шура вмиг обмякла. Плечи поникли, голова склонилась. Дух возмездия покинул ее.

– А может, и правда, – молвила она, глядя в пустоту. – Сдурела я, видать, старая.

За шкафом прошуршало. Ударило в стену. Сгорающий от стыда Игорян затравленно огляделся. Ни мать, ни отец не придали шуму значения, а пенсионерка печально кивнула:

– Сердится хозяюшка-то, что ты бабушке такие слова говоришь. – И ушла в ванную лить беззвучные слезы.

– Баста! – подвел черту отец. – Завтра же запишу на дзюдо!

И записал – к великому ужасу бабушки, которая не сомневалась, что внучонка однажды принесут с тренировки на носилках.

Конечно, ничего подобного не случилось, хотя первое время Игорян еле ходил на своих двоих. Однако ноги окрепли, и он даже начал получать удовольствие от занятий. Сэнсэй прочил ему успех на поприще профессионального спорта, но Игоряном двигало иное. Он спал и видел, как однажды снова сойдется с давним врагом лицом к лицу. На этот раз поединок будет на иных условиях. «Э, лох! – крикнет Карась. – Три удара „в душу“!» Игорян позволит ему сделать два первых – слабых – тычка в грудь, но на третьем перехватит кисть и броском тэ вадза отправит в низкий партер. Заломит руку, усядется сверху и продолжит выкручивать, пока Карась не разревется, как девчонка.

Эти грезы так и не сбылись. И года не прошло, как Карася перевели в школу для трудных подростков. Хотя Игорян и встречал его порой во дворе, обходилось без стычек. Карась посерел и осунулся. Несколько раз физиономию давнего недруга украшали синяки, а однажды Карась и вовсе вышел в свет с бандажом на сломанной челюсти. Поговаривали, что его лупит отец. Незадолго до того, как Игорян уехал поступать в Питер, двор облетела новость: Карась в очередной раз повздорил с папашей на собственном дне рождения и вогнал родителю в сердце нож. Особо посвященные добавляли, что во время ссоры этим ножом Карась чистил апельсин. Правда или нет, но из жизни Игоряна Карась исчез окончательно. Один отправился в Петербург, другой – в тюрьму.

Сам Игорян оставил дзюдо незадолго до шекспировской трагедии воронежского двора. Появились иные увлечения: девочки и программирование, причем с ай-ти складывалось даже удачней, чем с девочками. На память о спортивном прошлом осталась сшитая мамой куколка: мальчик в кимоно с оранжевым поясом.

Крошечный мальчик в кимоно сейчас улыбался с подоконника своему вошедшему прообразу.

Мама пережила бабушку на десять лет. Она умерла в этой самой комнате, на этой самой кровати, под взглядом дюжин пуговичных глаз ее тряпичных деток. Оторвавшийся тромб. Отец сказал, мама умерла быстро и безболезненно. Соседка тетя Варя сказала, мама кричала так громко, что слышали в доме напротив.

«Комната, считай, норм, – поспешил подумать Игорь. – Протереть, поменять занавеску с бельем, перебрать шкаф – и порядок, можно сдавать. Куклы. С ними что?..»

Положив решить их судьбу позже, он бесшумно попятился из комнаты. Шлепнул ладонью по выключателю. Комната погрузилась во мрак, и одновременно лампочка сухо кашлянула, перегорая.

«Заменить лампочку, – добавил Игорь. – И проветрить. Проветрить основательно. Пахнет здесь… хреново».

Он ведь и раньше заметил этот запах – с порога квартиры? Затхлый, прелый, плесневелый; дух подъезда, просочившийся под входную дверь. Слабый, как вонь изо рта старика, который обращается к тебе с расстояния, но ты все равно улавливаешь.

Были и иные нотки в этой кислой смеси, менее знакомые, нетипичные для норы старого вдовца. У зала они делались заметнее. Игорь брезгливо поджал губы.

Мускусная вонь зверья. Даже спустя полгода, минувшие с отцовых похорон, амбре не выветрилось. Неудивительно – если поверить в правдивость сплетен, если отец на склоне лет занимался тем… чем занимался. Голуби, крысы, кошки. Собаки. Игорь явственно различил песий дух в крепчающем смердеже. Так в фуге слышна фальшивая нота.

Он до последнего не верил слухам, пока не окунулся в эту вонь зверинца. За шесть месяцев в запертой квартире запашок настоялся и превратился в тошнотные миазмы. И так легко поверить в домыслы, когда в квартире ночью ты совсем один.

«Значит, и проблему вони придется решать. Хороший клининг и новый настил для пола. Только и всего».

Бодрясь, Игорь приступил к завершению обхода. Невольно задержал дыхание и включил люстру.

* * *

– Ох, сынок… – тяжело покачала седой головой соседка. За десять лет, прошедших со смерти мамы, она постарела, казалось, на все двадцать. «А кто не постарел?» – мрачно спросил себя Игорь, разливая водку в опустевшие рюмашки: свою и теть Варину. Немногие, явившиеся помянуть отца, разошлись, Катя вызвалась довести какого-то отцовского сослуживца до остановки. Откровенной беседе не мешал никто.

– Ох, сынок… – повторила тетя Варя, невидяще глядя на полную маслянистого блеска рюмку. Игорь налил ей по самый край. – Не стоит про такие вещи говорить-то, про покойного-то.

– Расскажи, теть Варь! – молвил Игорь с душой. – Я ж сын.

Сын, который и единожды не навестил старика за десять лет. В глазах соседки Игорю почудился укор. Да, отец был крепок здоровьем – телесно, во всяком случае, – и Игорь беседовал с ним дважды в год по телефону, тридцать первого и в день рождения (сам Светлаков-старший отпрыска поздравлять не удосуживался), и присылал деньги, но, возможно, прояви сын больше внимания к отцу, не случилось бы… того, что случилось.

Именно эти слова он прочел во взгляде старушки. Водка не поможет, решил он вдруг, сколько ни влей. Но тут тетя Варя встряхнула головой, лицо прояснилось. Она заговорила. Игорь не перебивал.

Никто не знал, когда у отца возникла та садистская страсть, как осталось тайной и то, сколько зверюшек он замучил. Как любой недуг ума, одержимость Светлакова-старшего шла по нарастающей. Он начал с крыс, мышей и попугайчиков из зоомагазина. Когда пошла молва и двери магазинчика перед ним захлопнулись, отцу пришлось полагаться на собственные силы. Он рыскал по дворам в поисках живности. Обрюзгший, сутулый, с седой неухоженной гривой, спадающей на замызганную тельняшку, и седыми неухоженными усами, которые отрастил в своем бесприютном вдовстве. Мамочки, завидев кособокую фигуру, стискивали ручонки своих чад и торопились убраться подальше. А уж владельцы питомцев и вовсе не находили себе места. Если пропадали прикормленные дворовые кошки – а они, в конце концов, пропали все, – жильцы знали, кого винить. Тетя Варя сама видела в окно, как поздним вечером отец чесал к подъезду со свертком под мышкой.

– Он дергался, сверток… – пробурчала старушка, походя осушив рюмку. Игорь услужливо подлил.

Сколько веревочке ни виться… Светлаков-старший погорел на попытке умыкнуть шпица из-под носа отвлекшейся хозяйки. На хозяйкин ор сбежалась половина двора, тогда как другая прильнула к окнам. Шпица отбили, а пойманного с поличным под улюлюканье погнали прочь пинками.

– И что он с ними выделывал, грешный, так и не выведали, – бормотала тетя Варя, пьяно раскачиваясь на табурете. – Не нашли… зверят… Как и ту… собаку.

«Та собака». Причина, по которой отца хоронили в закрытом гробу. Игорь вздрогнул и плеснул водки уже себе. Хлопнул, не закусывая.

Следователь был скуп на ответы и щедр на вопросы. Где находился Игорь Светлаков в ночь с такого-то на такое-то? Хорошо. Кто может подтвердить? Хорошо. Кому Григорий Светлаков мог передать ключ от квартиры? Неизвестно? Хорошо. А сам Игорь Светлаков не передавал ли кому ключ? Хорошо…

Дело не возбудили. Как установил эксперт, отец умер от инфаркта. Следы укусов появились уже после смерти. Так это называлось в протоколе: «следы укусов». «Труп был обглодан», – поправил бы Игорь, но экспрессия не для официальных бумаг.

На работе – Светлаков-старший продолжал работать на РЖД, под конец всего-навсего сторожем, – отца хватились третьего дня. Квартиру вскрыли. Одной из понятых оказалась тетя Варя.

– Я закричала, – сказала она трезвеющим голосом. – Мы все закричали. Даже участковый. Налей еще беленькой. Кошмары чтоб не снились.

Отец лежал ничком на полу зала возле неубранного дивана. Его ноги были объедены. Из семейных трусов торчали кости с ошметками начавшего темнеть мяса. Объедено было и правое плечо – зверь выдрал порядочный кус, рана протянулась до самой шеи. Тельняшка проржавела от засохшей крови. Как и пол под изувеченным телом. Окно было приоткрыто. На трупе пировали всласть осенние мухи – разжиревшие от снеди, слишком отупело-тяжелые, чтобы летать. Смердело медью и зверьем. Тем самым, которое не нашли.

Следователь заключил, что над телом потрудилась собака. Какая-то здоровенная дворняга. Одна из жертв отца по иронии судьбы отомстила мучителю за всех растерзанных животин. Нажравшись, псина сиганула в окно. Да, третий этаж – ну так она же дура, псина. Очухалась и удрала. Иначе как объяснить ее отсутствие в запертой квартире?

Действительно – как? Но каждый раз, когда следак повторял: «Собака, собака, собака», глаза его бегали, точно искали укрытия от неудобных вопросов.

И пусть парень из морга уверял, что у собаки, судя по укусам, была пасть медведя, Игорь дал копу себя убедить. Так за каким он взялся выпытывать у испуганной пожилой женщины тайну?

Все равно от ее ответов не стало легче. Ни тогда, ни теперь.

Итак, Игорь невольно задержал дыхание и включил люстру.

Свет хрипло вспыхнул, ударил по глазам частым морганием, отчего под черепом мигом вспух пузырь боли. Ошарашенный, Игорь остолбенел в дверях, не понимая, где очутился.

Полгода назад он оставил квартиру совсем в ином виде. Кровь на полу так и не удалось полностью оттереть, она проела линолеум, но с остальным беспорядком Игорь справился.

Теперь же в зале словно разорвалась осколочная граната. Цветастая бахрома растерзанных обоев свисала со стен пыльными пересохшими языками; из ран проглядывали желтые страницы газет. Половичок, который прежде прикрывал пятно крови, неведомая сила скомкала в драный мяч и зашвырнула под кресло. Из вспоротого брюха пропотелой подушки на разодранный плед вывалились несвежей блевотиной пуховые внутренности. Безжизненно обвисли щупальца разорванной гардины. Кинескоп «Грюндика» лопнул, обнажив электронный фарш внутренностей. И осколки – они усеяли пол, как диковинные сорняки: битое стекло серванта, треугольные зубы расколотого зеркала, черепки от чайного сервиза, керамическое крошево, оставшееся от пузатого вазона. В воображении Игоря пронеслась сцена из «Крепкого орешка», где Джон Макклейн улепетывает от гангстера босиком по осколкам. «Яппикайей, мазафака!»

Ни хера не смешно. Он скорее насрет в штаны, чем прыснет, да что там прыснет – даже звук собственного сердцебиения казался неуместным. Лицо Игоря горело, как и ладони, и легкое щекотание, точно чужой выдох, обдало шею: встопорщились волоски на коже. Шок растерянности перетек в неодолимый беспримесный страх.

Были и другие звуки, внешние. Он ведь слышал их и раньше, едва переступил порог квартиры, – не придал значения, посчитав шорохами старого дома. Потрескивание дерева, гул в трубах, ветер, ощупывающий оконные ставни…

Или хруст битого стекла. Будто кто-то незримый перебирает осколки, легонько, чтобы не порезаться.

Пылающий узел внизу живота затянулся крепче. Замерло сердце, налилось бетонной тяжестью – и вдруг дернуло в галоп.

Уже не страх – безудержный ужас.

Хруп-хруп. Трак-трак. Словно зубы грызут, перемалывают леденцы… или кости.

Нет, не чавканье – шаги. Ближе. Громче.

Отовсюду.

Каждый осколок трещал под неукротимой поступью. Свет неистово барабанил по глазам, колотил в виски, призывая эпилептический припадок.

А если и впрямь приступ – вот умора-то! Рухнет Игорь физиономией в битое стекло, станет отплясывать лежа, пуская пену ртом, что твой огнетушитель, возле блеклого пятна недооттертой крови, кропя алой росой из сотен порезов, и горло…

Матрац резко вспучился горбом – мощно, порывисто, аж подбросило диван. Будто кто-то под ним попытался вскочить. Пианинно взвыли пружины.

Игорь рванул прочь. К выходу – через бесконечно растянувшийся туннель коридора. За спиной лязгало. Горячая волна смрада – псина, пустой желудок, сохнущая слюна – вдарила в спину, словно ветер в метро, протолкнула дальше.

Игорь вылетел на лестничную клетку, как из пушки, захлопнул дверь и навалился спиной. Пальцы лихорадочно ощупывали куртку, пробираясь к карману, ища ключи, но ловя лишь биение обезумевшего сердца. А когда наконец отыскали, между кошельком и смартфоном, Игорь понял, что на площадке он не один.

На верхней ступени третьего этажа пряталась в тени долговязая фигура. Черное на черном. Фигура шевельнулась, попала в отблеск света с лестницы, и Игорь узнал: тип с капюшоном. Тот, со скамейки у подъезда.

И он что-то сжимал в длинной, кажущейся многосуставчатой лапе.

Нож.

Они начали двигаться одновременно: Игорь – к лестнице, незнакомец – к Игорю. Рука незнакомца дрогнула, закладывая дугу, и Игорь уже не раздумывал.

Шаг вперед, уход вправо, захват предплечья. Куртка врага мокрая и скользкая, пахнет резиной. Рывок, кулак с ножом уходит вверх. Правая нога Игоря цепляет ногу напавшего. Толчок в грудь, бросок назад – тип в капюшоне летит навзничь, капюшон трепещет и хлопает, как парус. О-сото-гари, чистое, без запинки. Тренер Игоря по дзюдо похвалил бы.

В последний момент Игорь попытался удержать противника. В иной ситуации ему бы удалось – но сердце и трясущиеся руки еще помнили ужас залитой мигающим светом и осколками комнаты, где что-то стремится вырваться из-под дивана. Тип – грабитель, маньяк или просто пьянчуга – грохнулся на спину. Его голова откинулась, и треск, с которым затылок впечатался в ступень, показался оглушительным.

Как и наставшая за ним тишина.

Изо всех сил тщась проснуться, отказываясь верить в необратимое, Игорь до ломоты таращил глаза на зажатое в кулаке противника грозное оружие – авторучку.

– Эй! – сорвался с губ Игоря возглас, легкий, как мотылек. Тип не шевелился. Его подбородок дерзко торчал в потолок, восково-желтый в зыбком свете, просачивающемся с лестницы. Под подбородком проступал, как проглоченный камень, крупный кадык.

Игорь кинулся к лежащему, упал перед ним на колени. Слепо нашарил под капюшоном незнакомца затылок. Пальцы погрузились в сырое. Игорь отдернул руку. Чужая кровь на ней казалась черной, к ладони прилипла пара волосинок.

Он прикусил губу, чтобы не закричать.

«Соберись! Он без сознания! Ему можно помочь!»

Игорь подался ближе, сфокусировал взгляд на лице лежащего. Костистое, асимметричное, с горбатым носом и шишковатым лбом. На нижней губе – мохнатая родинка.

«Он постоянно трогал ее языком», – пришла из ниоткуда мысль, как будто чужая.

С щелчком отключилась лампочка этажом ниже, перестав реагировать на движение, и лестница погрузилась во тьму.

Игорь наугад припал ухом к тому месту, где прятались во мраке приоткрытые влажные губы поверженного. Что-то щекотнуло скулу, и сердце окрыленно встрепенулось – жив! Но то было не дыхание, а щетина с уродливой родинки Карася.

Игоря начало трясти. Каждую клеточку колотило, будто под током. Он уцепился за перила, чтобы не повалиться на тело. Выпрямился.

– Сукин сын! – вырвалось у него отчаянное.

«Ты всегда хотел показать ему дзюдо, – пронеслось в голове. – Сбылась мечта идиота!»

Захотелось хохотать – истерично, заходясь. Напугать до усрачки немногочисленных оставшихся соседей. Они прильнут к дверям, как шпионы, и кто-то – возможно, тетя Варя – вызовет полицию. Когда ему лучше позвонить Кате: до приезда копов или уже из отделения?

«Это несчастный случай!»

Нет. Нет. Нельзя. Никто не поверит. Был бы нож вместо авторучки…

Вспомнилась давняя история из новостей. Педофил напал на мальчика, а оказавшийся рядом спортсмен – то ли отец, то ли брат ребенка – так крепко приложил перверта, что тот откинулся. Спасителю дали реальный срок. Превышение самообороны. Каково?

Тюрьма, подумал Игорь, это последнее, что нужно и ему, и его жене. Которая – на минуточку – ждет ребенка. И все это счастье – из-за дебила, вздумавшего наскакивать из темноты со своей гребаной ручкой. Кстати, где она?

Он пощупал вокруг себя. Нашел ручку возле своей задницы. Сунул в карман. На всякий случай.

«Убийца. Дзюдоист сраный».

Глаза привыкали к темноте, и очертания тела проступали перед ним. Игорь снова склонился над Карасем и встряхнул за плечи в надежде уловить хоть намек на теплящуюся жизнь. Тщетно. Голова Карася запрокинулась дальше, губы разошлись ухмыляющейся расщелиной, из которой вытекал мрак. Казалось, Карась с издевкой усмехался: «Ох и дерьмовый денек выпал нам обоим. Да, лох?»

Неизвестно, зачем околачивался на лестнице этот дурень, но он явно не собирался пырнуть Игоря. Просто неуклюже взмахнул рукой. Может, сопли хотел вытереть. Новый припадок хохота подкатил к губам Игоря, готовясь прорваться сквозь них, как поток нечистот.

В этот миг жерло подъезда пронзил визг петель. Отворилась входная дверь. Бубухнула. По лестничным пролетам разлился зыбкий свет. Закряхтели, заохали снизу стариковские шаги.

Игорь вскочил, схватил Карася за ноги – стоптанные говнодавы замарали куртку под мышками – и поволок с площадки. Башка Карася болталась из стороны в сторону, будто он яростно протестовал против подобного обращения. Капюшон сполз на лоб.

Игорь уперся спиной в дверь, повернул ручку, распахнул. Охи и вздохи старика перекатывались со ступени на ступень, ближе и ближе. Пах Игоря свело в едкой щекотке. Чудовищно, но он понял, что вот-вот кончит.

Игорь ввалился в квартиру, втащил труп и через него скакнул к двери. Труп цеплял его за ноги настырными суставами. Игорь захлопнул дверь, придавил плечом. В груди громыхали петарды – одичавшее сердце. Моргал во тьме прямоугольник света – вход в зал, из которого недавно – и так давно – бежал Игорь, думая, что ничего страшнее с ним в жизни не случалось.

«Кровь? – обдало жаром его цепенеющий мозг. – Осталась ли кровь на лестнице?»

Жалобы и стенанья шаркали теперь совсем близко. Старик проковылял мимо квартиры и продолжил восхождение на четвертый этаж.

Внезапно Игоря охватила ярость. Как мог Карась сломать жизнь ему, и Кате, и их неродившемуся ребенку? Как посмел?!

«Я – мы – этого точно не заслужили!»

Он вернется завтра. С пилой, моющими средствами, перчатками и сумками. Арендует тачку. И… приберется. Он все равно хотел навести марафет. За неделю управится. Нет, за день!

Звучит как план.

Игорь прислушался к звукам подъезда. Кажется, никого. Он перешагнул через заломленные руки, отпихнул носком ботинка мешающее плечо, приоткрыл дверь, осторожно высунул нос. Путь был чист.

Игорь протиснулся в узкую щель, выскользнул за порог и захлопнул за собой.

Поясница ныла. Под мышками шамкала грязь. Лицо горело, а в чреслах продолжала свербеть чесотка, но он поверил, что план сработает. Он видел такое в новостях. В Петербурге сумки с расчлененкой – на каждом шагу, и не находят виновных, а тут всего-навсего Воронеж.

Игорь осмотрел пол площадки, подсвечивая смартфоном. Ни капли крови. Должно быть, ей не дал вытечь капюшон Карасевой хламиды.

Ну до чего все удачно складывается!

Он поворачивался запереть квартиру, когда из-за двери раздался стон.

Рука Игоря с ключом замерла у замочной скважины.

Стон повторился. Отчетливый, громкий. И шорох. И возня. Точно кто-то полз.

Игорь прикусил губу. Рот наполнился соленым.

За дверью вскрикнули. Снова шорох. Приглушенный звук падения.

«Жив!»

Игорь распахнул дверь.

Когда он ворвался в квартиру, стон возвысился до сиплого дребезжащего вопля, полного ужаса и агонии.

Игорь и сам хотел заорать, но страх – лютый, оглушающий – закупорил глотку. Обратил крик в тошноту. И недаром.

Карась не полз, как решил было Игорь, – его волокло по полу нечто, словно явившееся прямиком из наркоманского бреда. Ни один знакомый Игорю образ не годился для описания увиденного. Оно было здоровенным, как медведь, и будто слепленным из комковатой линялой шерсти, серой с черным, как колтуны пыли, что копятся под кроватью неряхи. Не зверь и не человек. Нечто.

Горбясь над жертвой, оно тащило ее в зал, сграбастав кривой лапой, гибкое и бесконечное, как гигантская, в проплешинах, гусеница, полная трупных соков. Карась почти комично сучил руками. Его ладони скрипуче и скользко шлепали по полу. Рот открывался и закрывался. По шее стекала кровь. Смердело псиной.

Игорь таращился во все глаза, словно обратившиеся в мраморные шарики. Сам застыл гипсовым изваянием. Помочь несчастному? Подобная идея, приди она на ум, показалась бы безумием.

Но ум его оставался пуст.

Грубым рывком Карася втянуло в зал, в припадочно моргающий свет, в поле осколков. Карась вскрикнул – изможденно и жалко. Косматое нечто прекратило свое конвульсивное движение. Игорь увидел, что конец этой туши, уплощаясь, уходит под диван.

Бабушка говорила, что домовой может становиться большим, как лошадь, и крохотным, как пуговка. Теперь Игорь мог это подтвердить.

Клювастый, похожий на кудлатую треуголку, нарост в передней части тела раскрылся со слюнявым чавканьем, и в мерцании люстры блеснули ятаганы клыков, беспорядочно усеивающие пасть цвета стухшей говяжьей печени. Клыки мягко, почти любя, погрузились в плечо бедняги, и густая кровь с хлюпаньем потекла меж них, как теплый воск.

Карась заголосил. Но дребезжание его вопля не могло заглушить иной звук – жадное, захлебывающееся урчание ненасытной твари.

Она вгрызалась глубже, давилась и жрала, давилась и жрала, содрогалась в спазмах, срыгивала, сблевывала и жрала опять.

Изголодавшаяся, давно брошенная хозяином, который после смерти стал ее последней трапезой.

Зато теперь она натрескается до отвала, налупится всласть. Не печенье, не конфетки или каша – сырое мясо. И неважно – будь то птички, крысы, кошки или человечина. Человечина даже лучше. А ты и вправду то, что ты ешь.

Сырое мясо восхитительно, бесподобно, дивно. Мальчик, некогда принесший в дар кусок говядины, понимал это. Понял и отец.

Тварь неспешно, смакуя, поползла по спине Карася. Его хламида расходилась под пастью, как застежка-молния, обнажая сочную алую плоть, разделенную белыми зазубринами позвонков. Пройдясь загребущими клыками от лопаток до задницы, точно пылесос, тварь проворно обернулась вокруг жертвы, как изъеденная молью горжетка. Голова Карася затряслась, провалившись в потертую шерсть. На губах вскипели рдяные пузыри.

В паху Игоря лопнуло щекотливое и срамное, горячо и вязко потекло по внутренней стороне ляжки – достойная кульминация этого долбаного вечера. Однако оргазм ужаса привел его в чувство. В голове прояснилось достаточно для единственно верного решения: бежать!

Он вылетел из квартиры, грохнув дверью, и, не удосужившись ее запереть, скатился по ступеням. Вырвался в волглый воздух улицы – взмокший, трясущийся в потливом ознобе, но живой и невредимый.

Чего наверняка не скажешь о Карасе.

Шесть километров до гостиницы он преодолел на своих двоих, по пути купив в баре бутылку джина. Бармен попался понимающий и на поздний час не смотрел.

Благослови его Бог.

* * *

Следующий визит Игорь нанес во всеоружии.

В сизом свете позднего полудня дом по-прежнему глядел насупленно, но утратил то угрожающее впечатление, которое производил вчера. Игорь надеялся, что чувства его не обманывают. Бабушка говорила, домовые днем не показываются. Он натянул кепку на брови, хоть поблизости и не было камер, и зашагал к подъезду. О ногу терлась увесистая сумка, которая таила в себе уйму необходимого: мешки, перчатки, отбеливатель, скотч, пилу, топорик… и еще кое-что. Самое важное, без чего Игорь не посмел бы явиться.

Квартира встретила будничной тишиной. Он запер дверь, оставив ключ в замке – на случай, если придется спасаться бегством, – и с колотящимся сердцем пересек прихожую. С сумкой в обнимку переступил порог зала и обомлел. Он ожидал увидеть что угодно – но не это.

В зале прибрались – настолько, насколько было возможно. Битое стекло сгребли у окна в кучу. Лоскуты обоев приладили к стене, и не хотелось думать, что использовали вместо клея. Сорванная гардина, аккуратно сложенная, лежала на подоконнике. Пустая зеркальная рама вернулась на тумбочку. Кресла расставлены по местам, и на одном ворохом валяется одежда.

Замызганные джинсы. Изжеванная куртка с болтающимся на соплях перепачканным капюшоном – глупо надеяться, что это просто грязь. И раздолбанные говнодавы. Они венчали стопку Карасевых шмоток. Тот, кто прибрался в комнате, посчитал их недостойными поганить пол.

Самого Карася и след простыл.

Игорь присел и заглянул под диван, готовый надавить на пятки, если обнаружит там… вчерашнее.

Никого и ничего.

Как мог бесшумно, Игорь опустил пакет на пол.

В пакете едва слышно звякнуло.

– Спасибо, – сипло сказал Игорь. – Ты упростил мне работу.

Он надел перчатки. Резина щелкнула на запястьях, и Игорь почувствовал себя прирожденным преступником. Когда он утром звонил Кате сообщить, что зал затопили соседи, его голос совсем не дрожал. Определенно, у него есть криминальные задатки.

Игорь вынул из пакета мешок для мусора и подступил к креслу. От шмоток Карася пахло застарелым потом и почему-то тиной. Игорь пошарил по его карманам в поисках документов, но обнаружил лишь проездной и скомканную бумажную салфетку. В салфетке брякнуло. Игорь развернул ее, ожидая найти мелочь, и едва не выронил, увидев, что скрывает бумага.

В салфетку были завернуты зубы. Горсточка желтых прокуренных резцов, клыков и коренных.

Домовой не доедает подношение полностью, вспомнил Игорь.

Тело больше не представляло проблемы. Значит, можно было переходить ко второй части плана.

Игорь ушел в спальню и вернулся с одной из тряпичных кукол. Ею оказался малыш дзюдоист, мамин любимец. Игорь усадил куколку подле дивана.

– Дедушка-соседушка, хозяин-домовой, – произнес он распевно. – Пойдем в новый дом, с нами жить – не тужить, сырое мясо кушать, сказки слушать.

Повторив заклинание трижды, Игорь поднял тряпичного дзюдоиста с пола. Боязливо повертел в руках: не потяжелел ли? А вдруг внутри что-то шевелится?

Куколка казалась прежней. Разве что запах… Да как угадаешь, когда псиной пропиталась вся квартира?

Нервно вздохнув, Игорь принялся разбирать сумку.

Полчаса спустя он трясся на заднем сиденье автобуса, прижавшись виском к окну. Автобус подбрасывало на кочках, висок бился о стекло. Тянуло пластмассой и капустной кислятиной, а Игорю все мерещилась песья вонь. На коленях устроилась полегчавшая сумка.

От конечной он долго топал через посадки, сквозь прошлогоднюю траву, проступившую из-под снега, цеплял на штанины колючки и ветхую, оставшуюся с осени, паутину. Где-то гудели самолеты, напитывая грозной дрожью каждый атом воздуха. Бомбардировщики летели на юго-запад.

Игорь шел к реке.

Продравшись сквозь ломкие сухие камыши, он побрел по берегу Воронежа, выбирая подходящее место, где летом не станут купаться или ловить раков. Набрал пахнущей болотом ледяной жижи в кроссовки. Наконец отыскал.

Он сел на торчащую из весенней грязи корягу. Нацепил перчатки. Вытащил из сумки маленького дзюдоиста и усадил подле себя. Стараясь не встречаться со взглядом глаз-пуговок, опять запустил руку в баул.

Примостившаяся на коряге куколка терпеливо наблюдала.

До возвращения в квартиру Игорь успел посетить церковь. Сейчас он извлек на свет божий причину своего визита в храм: двухлитровую банку со святой водой.

Он отвинтил крышку, сцапал куколку и затолкал в банку. Куколка сразу пошла на дно, словно была начинена не тряпьем, а шариками от подшипников. Шлепнулась на стекло, раскинула ручки. С нитяных губ сорвалась вереница пузырьков.

Игорь захлопнул крышку. Вскочил и, оступаясь, сбежал к реке. Грязь хватала за ноги, норовила сорвать обувь. Игорь размахнулся и зашвырнул банку подальше от берега.

Вода сомкнулась вокруг банки с гулким «буль», точно черная многопалая клешня. Один-единственный круг на поверхности – и Воронеж успокоился.

– Прости, мама… – прошептал Игорь замирающей ряби. – Кажется, я ненавижу дзюдо.

И перекрестил реку. Для верности.

* * *

Две недели пролетели незаметно.

– Все на мази! – порадовал он с порога повисшую на шее Катю. – Осталось кое-что подремонтировать по мелочи, но линолеум я заменил, и это главное. Чуток труда, и можно сдавать. Как ты, птичка, справлялась?

Он запустил ладонь под ее халатик и прижал ладонь к круглому животу.

– Пинает! – хохотнул Игорь.

– Он тоже соскучился. – Катя шмыгнула носом. – Мы простудились.

– Сильно?

– Пройдет. Ты со мной поаккуратней, – предупредила она голосом слоненка из мультфильма про тридцать восемь попугаев. – Да успокойся! Устал?

– Капелюшечку. – Игорь все не мог расслабиться. Вдруг что серьезное перед родами? – В этих поездах вечно шея затекает. – «И смердит зверьем», – добавил он про себя.

– Я разомну.

– Ты правда нормально? Зря я уезжал.

Она отмахнулась.

– Тогда разомни. Только пусти сперва в душ.

«Этот запах. Он словно преследует».

– Конечно. – Катя ослабила сладкий плен объятий. И… что за выражение промелькнуло в ее глазах?

Она тоже почуяла?

– И перекусить с долгой дороги, – закончил он с незваной, будто на первом свидании, робостью.

– Есть гренки. Еще теплые. И какао.

– Самое то! – Игорь попытался улыбкой скрасить неловкость.

Катя поплыла подавать на стол, а он оставил чемодан у двери и поспешил в ванную, раздеваясь на ходу.

Позже, распаренный, присоединился к супруге в кухне. Комната полнилась уютными ароматами: какао, корица, выпечка.

И что-то еще. Знакомой фальшивой нотой просачивалось украдкой в медовую симфонию.

Мускусное зловоние зверинца. Оно крепчало с каждым вдохом.

Катя копалась в холодильнике. Из-за дверцы Игорь видел лишь ее попу и копну рыжих волос.

Внезапно его охватило мощное побуждение выйти молчком из кухни, подхватить чемодан и – бежать, бежать, бежать, вскочить в любой поезд, и – куда глаза глядят.

– Я разобрала твой чемодан, – словно прочитав его мысли, сказала Катя.

– Здо́рово! – откликнулся он. Голос сделался сиплым. Игорь покряхтел и спросил громче, изо всех сил изображая беспечность: – А чего в темноте сидим?

– Нашла твой сувенир, – продолжила супруга, выпрямляясь и закрывая холодильник. В одной руке она держала треугольник сыра. В другой – белую фигурку с глазками-пуговками. Фигурку в кимоно.

Потянувшийся было к выключателю Игорь застыл, скованный ужасом. Волосы на затылке закрутила в узел невидимая рука.

Нитяной рот куколки кривился в ехидной ухмылке. «Новый дом мне по вкусу, – говорила ухмылка. – Справим новоселье?»

– Очень мило, – прогундосила Катя. «Офень мио». – Это ведь твоей мамы одна из игрушек?

Кухня качнулась и поплыла. Фигурка будто извивалась в руках жены, как хитрющий злокозненный гном. Ее ножки попирали выпирающий Катин животик.

– И верно, темно, – согласилась супруга. – Включи уже свет.

Игорь щелкнул выключателем. Плафоны вспыхнули. И замигали – с легким треском, точно кто-то голодный уминал чипсы.

– Ой! – всполошилась Катя. – Лучше ты выключи! А то шарахнет током.

– Ничего, – ответил Игорь. Собственный голос доносился до него словно со стороны. Сокрушительно накатило дежавю. – Я исправлю. Давай пока поедим.

Лин Яровой

Последний раз

Посреди тайги лежал осколок скалы. Булыжник высотой в три человеческих роста.

Местные скалолазы называли его Слоником, и Саша никогда не понимал почему. Грузная каменная туша была похожа, скорее, на сказочного медведя, задремавшего в тени кедровых ветвей. Или на гигантского вепря, роющего землю клыками. Кого булыжник точно не напоминал, так это слона.

В любом случае именно отсюда предстояло начать поиски клада. Дальше за уклоном – древние Столбы. Каменные великаны, которые высятся над тайгой уже тысячи лет. Слоник был обломком одного из таких исполинов, и именно от него начинались все тропы в заповеднике.

Вытерев со лба пот, Саша поправил лямку рюкзака. Достал из нагрудного кармана электронную сигарету. Сделал пару затяжек и тут же закашлялся. В пересохшем горле першило. За спиной остались семь километров подъема по июньской жаре, и впереди ждало еще столько же. Только уже впотьмах.

Саша глянул на часы. Половина десятого. Солнце сядет вот-вот, и начнется самая короткая ночь в году. Обычно в конце июня красноярское небо никогда не темнело полностью. Заря катилась по горизонту с запада на восток, и уже к пяти часам становилось ясно как днем. Но тайга – дело другое. Здесь, на дремучих тропинках, ночью опускался такой густой мрак, что иногда казалось, будто бредешь по лесу с закрытыми глазами.

Это было хорошо. Темноту Саша любил. Она помогала оставаться невидимым.

Присев у Слоника, парень достал из рюкзака минералку. Сделал глоток. Закрыл глаза, глубоко выдохнул и прислушался к ощущениям. Было спокойно. Тихо, тепло и спокойно.

Саша даже улыбнулся. «Опыт», – подумал он. Помнится, три года назад, когда парень только устроился на эту работу, чувства были совсем иные. Первый выход Саши за «мастер-кладом» напоминал кошмарный сон. Парень шел по лесополосе на ватных ногах. Вздрагивал от каждого шороха. Пару раз поскользнулся и упал в грязь. Саша был уверен, что его обязательно заметут на обратной дороге, но, на удивление, все прошло гладко.

И все-таки даже потом, почти весь первый год, походы за «оптом» давались Саше с большим напрягом. Получая координаты от своего куратора Темноты, парень оттягивал выход из дома до последнего. Стремался, потому что знал: таких курьеров, как он, принимают именно на съемах. Где-нибудь за городом, в перелесках. А дальше – изолятор, суд и десять лет колонии.

По сути, только на поднятии «опта» курьера и могла поджидать засада. Если, конечно, магазин решил сдать. В остальное время, раскидывая фасованный вес по городу, Саша сам выбирал маршруты. Сам решал, где делать тайники, и зависел лишь от себя.

«Вяжут только дураков. Делай ровно, и ровно будет». Так обычно владельцы нарколавочек в даркнете убеждали новоиспеченных курьеров. Саша, разумеется, знал, что это вранье. Рано или поздно принимают всех. Просто дураков принимают быстрее. Делая клад в каком-нибудь гаражном массиве, ты никогда не можешь быть уверен на сто процентов, что не попадешь под камеру. Или что из-за угла не покажется шальной патруль Росгвардии. Или бдительные граждане не настучат на тебя в полицию.

И все же работать в городе было не так страшно. Саша всегда напоминал себе: выглядит он прилично, подозрений не вызывает. Двадцатидвухлетний студент института политологии. Высокий, опрятный, аккуратно подстриженный. Всегда в чистых кроссовках и дорогой одежде. Внешность играла Саше на руку, а ораторские навыки, полученные в институте, пару раз спасали его от досмотра.

В какой-то момент Саша даже поверил в собственную неуязвимость. Может, и правда сажают только неосторожных? В конце концов, говорят, закладчики гуляют по воле максимум год, безалаберные – и того меньше, а Саша работал уже больше трех. И ни разу не попался.

«Просто везло, – мысленно одернул себя парень. – Не строй из себя гения. Просто сделай это в последний раз и выходи из темы. Теперь точно навсегда. Хватит. Набегался. Последний „опт“, последние адреса. Добьешь на гребаную однушку в центре, а дальше – хватит».

Подумав об этом, Саша почувствовал, как в груди потянула знакомая тоска. Это было странное ощущение. Смесь вины, отчаяния и… нежности?

Парень достал телефон. Тот, который рабочий. Проверил связь. Интернет ловил хорошо. Открыв даркнет-браузер, Саша набрал по памяти ссылку чата. Написал сообщение.

Santa: салют. ты здесь?

Примерно с минуту телефон молчал, а затем провибрировал дважды.

TEMNOTA: здесь.

TEMNOTA: как ты, мой зайчик?)

Саша улыбнулся. Снова достал электронку, начал парить и провалился с головой в переписку.

Santa: устал чутка. На хрен так далеко ныкать?) у меня сейчас ноги отстегнутся.

TEMNOTA: Сочувствую, зайчик) безопасность превыше всего) Полкило – приличный вес. Ты забрал?

Santa: еще в пути. надеюсь, прикопано надежно? не хочу драться за клад с нанюханным медведем.

Темнота долго не отвечала, и Саша успел напрячься. Он и сам не понял, от чего именно. Все-таки работа курьером сделала из него параноика.

Наконец телефон задрожал в руке.

TEMNOTA: расслабься, зайчик) все ровно и надежно. Ты же мой лучший) Для тебя самые лучшие места. Напиши, как заберешь)

Santa: ок.

Santa: кстати.

Santa: хотел кое-что обсудить.

Парень начал писать сообщение, но затем остановился. Задумался. Стоит ли говорить сейчас? Может, лучше сделать это после? Когда вес будет на руках?

TEMNOTA: говори)

Саша отложил телефон. Уставился в пустоту перед собой. Тонкие закатные лучи резали воздух, пробиваясь сквозь хвойные ветки. Пахло живицей и землей. Где-то за деревьями доносились тихие голоса туристов.

Парень стер неотправленное сообщение и написал другое.

Santa: позже. ты сегодня долго не спишь?

TEMNOTA: Смена только началась. Интригуешь)

Santa: просто не хочу второпях. жди маячка. скоро выйду на связь.

TEMNOTA: хорошо)

TEMNOTA: удачи, зайчик)

Саша усмехнулся. Ткнул на аватарку Темноты, чтобы открыть картинку в полный размер, и еще пару минут бездумно смотрел в экран телефона. На аватарке девушки была изображена полная луна на фоне черного беззвездного неба.

Парень оторвал взгляд от экрана. Посмотрел наверх. Разглядел полумесяц сквозь косматые ветви. Он слабо сиял на востоке – там, где небо уже успело померкнуть, став темно-синим. На его фоне чернели таежные кроны. До наступления ночи оставалась пара минут. «Пора», – подумал Саша.

Напоследок он написал в строке чата: «обнимаю крепко». Подумал немного и стер. Написал «до связи. целую». Поморщился и снова удалил. Потом написал еще что-то нежное, но в итоге так и не отправил. Просто закрыл чат, и все набранное исчезло вместе с историей переписки. Сообщения в чате удалялись автоматически. Безопасность превыше всего.

Убрав телефон в карман, Саша встал и побрел по уклону вверх – в сторону Первого столба. Парень шел молча, стараясь ни о чем не думать. Шел в темноту.

* * *

Судя по координатам, клад лежал в паре километров к юго-востоку от Перьев. Так называлась одна из самых красивых скал заповедника. Она и правда была похожа на перья гигантской птицы, упавшие с неба и воткнувшиеся в землю. Бурые сиенитовые пластины высотой полсотни метров царапали острыми вершинами небосвод и казались творением человеческих рук. При взгляде на них слабо верилось, что природа могла выточить подобные формы.

Саша помнил, как в детстве ходил на Столбы вместе с отцом и младшим братом и всегда поражался местным скалолазам, которые поднимались на Перья без страховки. Хитрыми ходами, в распор между каменными стенами, столбисты взлетали наверх за полминуты, а затем спускались за считаные мгновения.

В детстве Саше казалось это безумием. Теперь, повзрослев, он начал понимать. Риск – самый сильный наркотик. Заторчав на адреналине, уже не слезешь. Саша знал это, как никто другой.

Пару раз он и сам пробовал ту дрянь, которую раскидывал по городу. Покурил с друзьями травы, снюхал дорогу «скорости». Один раз даже наелся грибов. Ему не понравилось. Все было слишком искусственным. Никакие вещества не могли сравниться с чувством опасности, которое давала работа.

Саша много думал, чем заняться после того, как он выйдет из темы. Наверное, стоит записаться в парашютную школу. Или встать на сноуборд. Или как там еще экстремалят нормальные законопослушные люди?

– Черт!

Задумавшись, он не заметил впотьмах изогнутый корень. Запнулся и чуть не расстелился на камнях. Из кармана выпал телефон. Ругая себя за невнимательность, парень достал из рюкзака фонарик, включил, сел на корточки.

– Куда ты провалился, зараза…

Краем глаза Саша заметил, как в темноте метрах в ста от него что-то сверкнуло. Он замер. Посветил в ту сторону. Белый луч выхватил поросшие мхом валуны, кедровые стволы и ветви. Наполнил тайгу тонкими вытянутыми тенями.

Подумав немного, парень выключил фонарик. Начал вглядываться в темноту. Прислушался к шорохам.

Увидел зеленый огонек.

Это был светящийся шар размером с теннисный мяч. Словно живой, он вынырнул из-за камня, осветил пространство вокруг себя, дернулся влево-вправо, а затем залетел за дерево и так же внезапно исчез.

Саша почувствовал, как защекотало в груди. Сердце забилось чаще, отзываясь ударами в висках.

– Спокойно, братец… спокойно, – начал успокаивать себя парень.

Он вслепую шарил рукой по земле в поисках телефона. Боялся опустить глаза. Ему казалось, что кто-то может выскочить из этого липкого мрака. Наконец пальцы нащупали знакомый силиконовый чехол.

Не раздумывая ни секунды, Саша схватил телефон, встал и побрел подальше от этого места в сторону Перьев. Несколько раз ему показалось, что за спиной опять вспыхивают зеленые отблески, но оборачиваться парень не стал.

Интуиция подсказывала: не стоит лезть в эту чертовщину. Он здесь ради другого.

Он ищет клад.

* * *

Добравшись до Перьев, Саша сделал передышку. Увиденный в лесу огонек не давал ему покоя. Хотелось поговорить с кем-нибудь. Рассказать, чтобы стало легче.

Первой, о ком парень подумал, была Темнота. Саша даже успел открыть чат и набрать пару слов, но затем решил не мешать ей работать.

Никому другому написать он, в общем-то, и не мог. Личный телефон лежал дома, а общаться с рабочей трубки с друзьями не позволяли правила.

– Такие дела, братец. Безопасность выше всего, – произнес Саша вслух и усмехнулся.

Сев на камень, он достал электронную сигарету. Сделал затяжку и задрал голову к небу.

Черные контуры Перьев возвышались над лесом. Мерцали звезды. Тысячи алмазных крупиц, рассыпанных в темно-фиолетовой бесконечности. Саше мерещилось, что здесь, на Столбах, небо приобретает объем. Звезды были словно подвешены на невидимых нитях – какие-то повыше, какие-то ближе к земле. Даже народившийся полумесяц светился не так, как в городе. Он был похож на рыболовный крючок. Будто кто-то там, в космосе, хотел поймать Сашу. Выдернуть из тайги на небо.

Взглянув на луну, парень снова вспомнил о Темноте. Подумал о словах, которые не решился написать, сидя у Слоника. В том неотправленном сообщении был вопрос, мучивший Сашу последние полтора месяца. Смогут ли они с Темнотой общаться и после – когда он соскочит с дела?

Их история дружбы, если это, конечно, можно называть дружбой, была максимально странной. Он был курьером. Она куратором. Работа предполагала абсолютную анонимность. Связь только через зашифрованный чат. Никаких рассказов о себе, никаких имен, никаких, упаси господи, ссылок на социальные сети. Только рабочие моменты. Она сбрасывает координаты, где спрятана оптовая партия. Он забирает, фасует, делает тайники по городу, скидывает координаты ей. Обычная схема. Если кого-то принимают – никто не может сдать подельника.

Конечно, на практике чаще всего брали закладчиков. Курьеры – расходный материал. Низшее звено в пищевой цепочке. Примерно раз в год штат курьеров в магазине менялся целиком. Кто-то уходил на повышение, кого-то вязали, кто-то соскакивал. Саша был исключением. Он принципиально отказывался от должностей, которые ему предлагал магазин, и продолжал работать закладчиком. Потому что, нужно признать, ему это действительно нравилось. Вибрирующее чувство опасности в груди.

А еще Саше нравилась Темнота. За три года, которые они работали вместе, он успел привязаться к девушке.

Темнота была единственным человеком в мире, от которого парню не требовалось скрывать, чем на самом деле он зарабатывает себе на жизнь. Да, конечно, им приходилось скрывать почти все остальное. Имена. Даты рождения. Внешность. Адреса. Друзей. Они не могли сбросить друг другу свои фотографии, не могли позвать друг друга в гости. Не могли даже надеяться, что когда-нибудь встретятся. Но, несмотря на это, с каждым днем Саша и Темнота становились ближе.

Были вещи, которые они, наплевав на правила, обсуждали в чате. Книги. Любимые сериалы. Сновидения. Мечты. Воспоминания из детства. Эротические фантазии.

Бывало, вечером Саша скидывал Темноте координаты сделанных за день тайников, а затем они с девушкой разговаривали до рассвета. Обсуждали работу, новости, искусство. Даже чертову политику. Делились мыслями, шутили, разгоняли безумные идеи. О том, в каком созвездии прячется Бог. Что такое любовь? Какова вероятность, что люди покинут Землю прежде, чем уничтожат друг друга?

Засыпая под утро в своей съемной «гостинке», Саша часто фантазировал, как выглядит эта девушка. Какая она? Высокая или низкая? Худенькая или полная? Сколько ей лет? Какого цвета у нее глаза? Как она пахнет?

Почему-то Саша был уверен, что у Темноты черные волосы. Густые, курчавые, как у цыганок. Падающие на хрупкие белые плечи. А еще у нее тонкие запястья и длинные пальцы, на которых она носит серебряные кольца с цветными камнями.

Улыбаясь в полудреме, Саша представлял, как девушка сидит перед ноутбуком в ночной сорочке, мажет руки увлажняющим кремом, смотрит в экран и улыбается краешками губ, читая его сообщения.

Еще у Темноты был кот. Это она рассказала Саше сама. Большой черный кот с желтыми глазами. Как-то раз девушка даже скинула фотографию в чат: здоровенный усатый котяра валялся на белосахарной простыне. На двуспальной кровати. Глянув на фото, Саша понял, что больше всего на свете он хочет сам оказаться в этой кровати. Он представлял, как лежит на ней, пока Темнота снимает с себя одежду и гасит в комнате свет…

Тогда Саша признал: он безнадежно влип. Выйти из темы будет гораздо труднее, чем ожидалось. Все-таки чертовы правила придуманы не просто так. Парень слишком близко узнал Темноту. Слишком привязался.

Хуже того. Он ее полюбил.

* * *

Прежде чем сходить с тропы и отправляться в чащу, Саша еще раз проверил снарягу. Открыл рюкзак. Убедился, что ничего не забыл.

Складная лопатка. Сменные обувь и одежда. Запасной фонарик. Повербанк к рабочему телефону. Был даже охотничий тепловизор. Его Саша купил с рук в Интернете, наслушавшись историй о том, как на «оптах» курьеров поджидают «спортики», нанятые магазинами. Парень видел в Сети несколько роликов, где закладчиков, которым хватило ума своровать вес или поссориться с начальством, ловили на съеме крепкие парни. Она ломали горе-курьерам пальцы, раздевали закладчиков догола, избивали до потери сознания.

Саша знал: лично ему магазин вряд ли устроит такую подставу. Все-таки парень никогда особо не косячил. Но береженого бог бережет. Купив тепловизор, Саша взял за правило – подходя к месту, несколько раз проверять обстановку через прибор.

Однажды это спасло его от лишних свидетелей. В перелеске, недалеко от Емельяново, Саша едва не наткнулся на грибников. Увидел их за полсотни метров в прицел. Затаился, дождался, пока пройдут, а затем спокойно снял клад и ушел незамеченным.

Вдобавок в лесу прибор мог избавить от встречи с дикими зверьми. Все-таки это Столбы. Заповедная тайга, которая кишит медведями, рысями и кабанами. Подумав об этом, Саша достал из рюкзака фальшфейер. Переложил его во внутренний карман ветровки, чтобы был под рукой.

Вот теперь все на месте. Оставалось лишь еще разок глянуть на фотографии клада. Парень разблокировал телефон. Пролистал три смазанных снимка, сделанных с разных ракурсов. Присмотрелся внимательнее.

На первый взгляд, место на фотке было невыразительным. Глазу не за что зацепиться. И все-таки опыт закладчика дал о себе знать. Саша запомнил изгиб кедровой ветки на одном из снимков. Отметил, как лежат камни. Два больших, поросших мхом, а между ними три маленьких и заросли папоротника. А вот здесь – рядом с местом, обозначенным красным крестиком, – брошенная пластиковая бутылка из-под минералки. Свежая. Прижатая веткой. Наверняка бутылку оставил тот, кто закладывал «опт».

Открыв карту, Саша вбил координаты. Прикинул, как лучше пройти, чтобы не переломать впотьмах ноги. Где-то с минуту парень чертил в голове маршрут. Часы на телефоне показывали без десяти одиннадцать. К месту он доберется где-то к полуночи. Будет время, чтобы уйти по темноте.

Глубоко выдохнув, Саша встал. Закинул за спину рюкзак.

Пора в чащу. В самую густую тьму.

Он спускался осторожно, маленькими шажками, стараясь постоянно смотреть под ноги. Земля была сырой после вчерашнего дождя, кроссовки скользили по траве и мягкой хвойной подстилке.

Было тихо – так, что звенело в ушах. И все же в этой ночной тиши постоянно что-то шуршало, скрипело, капало, взмахивало крыльями, корябало когтями по дереву. Ночной лес никогда не засыпал. Жизнь кипела так же, как днем, просто становилась скрытной, бесшумной, призрачной. Как Сашина работа.

Пару раз, подняв голову, парень увидел, как с ветки на ветку перелетела сова, не издав ни единого звука. Где-то вдалеке треснул кустарник.

Саша шел, стараясь не обращать внимания на эти шорохи. За три года он выучился ходить, как первобытный охотник. Впадая в некое подобие транса. Когда ты целиком погружен в свои мысли, но одновременно слушаешь обстановку – фильтруешь звуки на те, что ничего особо не значат, и те, что сигнализируют об угрозе. Рычание зверей, резкие взлеты птиц или, что самое страшное, человеческие голоса.

Но, несмотря на весь опыт, идти одному по ночной тайге всегда было жутко. Постоянно что-то мерещилось. То силуэты высоких тонких людей за стволами деревьев. То чьи-то лица. Или вот взять хотя бы тот же зеленый огонек, который Саша увидел по пути к Перьям. Для себя парень так и не определился – было это на самом деле или померещилось? Саша старался об этом не думать. Он знал: стоит дать волю страху, самую капельку, и ночная жуть парализует, заставит тебя забиться, как мышь, в укромное место до рассвета.

Нужно просто идти. Верить, что все будет хорошо. И не сбавлять темп.

Поднявшись на пригорок, Саша остановился и глянул в телефон. Убавил яркость экрана на минимум, но все равно сощурился от неприятного света. Судя по карте, парень шел в правильном направлении. Только странное дело… Саше казалось, что, когда он забивал координаты, сидя у Перьев, навигатор показывал точку чуть-чуть в другом месте. Чуть ближе к туристическим тропам.

Хмыкнув, парень нажал кнопку «построить маршрут». Идти он все равно собирался по своему пути, чуть севернее, но так телефон будет хотя бы показывать расстояние до цели.

Тысяча триста метров. Нормально. Делов на пятнадцать-двадцать минут.

Убрав телефон в карман, Саша достал из рюкзака тепловизор и несколько минут копался в настройках. Выставил обычную контрастную схему, в которой теплые объекты светились белым на темном фоне. Посмотрел в окуляр.

Недалеко, в лощине, парень разглядел лису. Она пила воду из ручья. Слегка повернувшись вправо, Саша заметил еще одного зверя. Уже крупнее. В первую секунду он принял его за волка. Затем решил, что это рысь. Ветки мешали разглядеть очертания. Только когда зверь побежал, парень понял, что это просто еще одна лиса.

Покрутившись на месте с минуту, Саша повглядывался в прицел, но больше ничего живого рядом не приметил.

Он убрал тепловизор в рюкзак. Вновь достал телефон, чтобы сориентироваться. Посмотрел в экран и завис на месте.

Навигатор показывал, что до цели остается шестьсот метров.

Саша несколько раз моргнул. Надавил пальцами на переносицу. Вновь глянул в телефон.

Шестьсот метров. И точка гораздо ближе. Теперь Саша был уверен: она сместилась.

Парень тихо выматерился. Забил координаты по-новой.

«До конца маршрута четыреста метров».

– Какого хрена…

Не понимая, что происходит, Саша начал раз за разом вписывать координаты в строку поиска. Карта делала отметку то на полкилометра к западу, то километром южнее, а один раз вообще поставила точку в паре шагов от парня.

«Может, приложение глючит?» – подумал Саша.

Он открыл другой навигатор. Но и там история повторилась. Парень писал одни и те же цифры, а отметка появлялась каждый раз в разном месте. Саша даже поменял режим отображения карты. Включил слой со спутниковым снимком. Чтобы было наглядно видно, куда идти.

Координаты указали сначала на пригорок севернее. Затем на полянку к востоку. Потом точка появилась в самом начале маршрута – там, откуда Саша пришел, – у Слоника.

В голову начали закрадываться дурные мысли. Он попытался найти происходящему рациональное объяснение, но в ум не лезло ничего, кроме глупого предположения, что это какая-то диверсия американцев. Может, пока Саша ходил по лесу, там, за океаном, уже отключили GPS для россиян? Времена нынче такие. Каждый день – новая дичь.

Да нет… бред какой-то. Парень покачал головой. Все ведь работало нормально еще полчаса назад. Может, он стоит в неудачном месте? На какой-нибудь магнитной аномалии?

В любом случае для начала нужно уточнить координаты. Саша открыл браузер.

Santa: салют. это я. нужна твоя помощь.

Девушка ответила быстро.

TEMNOTA: Что случилось, зайчик? Проблемы?

Santa: да, небольшие. ты можешь мне отправить коорды снова? что-то навигатор подтупливает. возможно, я чёт не так вбиваю.

TEMNOTA: Конечно. Секунду.

Девушка скинула ему ссылку. Саша открыл, сверил цифры. Все то же самое.

– Так, погоди-ка… – нахмурился парень.

Координаты те же, а вот фотографии клада немного отличаются. Буквально парой деталей. Как в детских книжках, где нужно найти пять отличий.

На новых фотках бутылка не была прижата веткой. И вместо двух больших камней было три. А маленьких, наоборот, два. И ветка кедра выглядела по-другому.

Саша открыл на телефоне галерею, в которой лежали старые снимки. Но по какой-то причине телефон отказался их грузить.

«Походу, и впрямь какая-то магнитная гора…»

Santa: это точно то же место? в прошлый раз фотки были другие.

На этот раз девушка не ответила. Он долго ждал, глядя в телефон и кусая губы. А затем на секунду поднял глаза. И застыл на месте.

Прямо перед ним в воздухе висел зеленый огонек. На расстоянии вытянутой руки.

От неожиданности Саша отступил назад. Запнулся. Чуть не упал. Чтобы удержать равновесие, схватился за ствол дерева и почувствовал, как по ладони пробежало насекомое. Парень дернулся, стряхивая с себя эту гадость.

Зеленый огонек медленно подлетел ближе.

– Брысь! Уйди! – зачем-то крикнул Саша.

В первую секунду он подумал, что это шаровая молния, но потом понял, что огонек вовсе не похож на электрический сгусток. Скорее, напоминает огромного светлячка. Огонек освещал пространство вокруг себя на десятки метров, заливая тайгу слабым зеленоватым мерцанием, похожим на северное сияние.

– Не приближайся, – сказал парень тихо и, не придумав ничего лучше, достал из кармана фальшфейер. Свинтил крышку. Просунул палец в чеку.

Почему-то Саша был уверен, что зеленый огонек испугается другого огня.

Так и случилось. Стоило достать фальшфейер, как зеленый шар тут же отлетел назад на несколько метров. Затем прыгнул вверх-вниз и опять начал медленно приближаться. Парень потянул за чеку, привязанную к фаеру тонкой веревочкой.

– Я сейчас зажгу.

Зеленый огонек отлетел обратно. Он начал крутиться в воздухе, словно куда-то указывая.

Саша понял, что огонек зовет за собой.

– Хорошо. Идем.

Парень осторожно сделал шаг. Затем другой. Огонек повел в чащу. Саша слышал, как в полете огонек издает слабый шум. Что-то среднее между шуршанием новогоднего «дождика» и тихими радиопомехами. Еще это напоминало Саше какой-то ультразвук – еле-еле уловимый писк. Парень вспомнил, что в детстве слышал нечто подобное. У них дома стоял ламповый телевизор, и, когда ящик был переключен на AV и показывал лишь черный экран, казалось, будто телевизор выключен, но Саша все равно знал, что он работает. Потому что слышал слабое пищание в комнате. Примерно такое же, какое теперь издавал огонек.

Зеленый фонарик вел парня вниз с пригорка. Петлял между кедрами, камнями и зарослями папоротника. Наконец он остановился и завис в воздухе.

Саша подошел ближе. Огонек ярко вспыхнул, ослепив на мгновение, и растворился.

На тайгу вновь опустилась темнота.

Парень внимательно осмотрелся по сторонам. Достал тепловизор. Посмотрел на то место, где секунду назад мерцал фонарик. Никаких тепловых следов.

А вот чуть правее что-то белело.

Саша опустил окуляр.

На кедровой ветке, примерно на уровне головы, висел деревянный крестик на черном шнурке. Качался – так, словно его повесили секунду назад.

Сглотнув ком в горле, Саша подошел ближе. Осторожно протянул руку. Взял крестик. Перевернул. На обратной стороне были буквы.

«ИВАН».

Саша вскрикнул и отбросил крестик прочь от себя.

* * *

Младшему брату, Ване, исполнилось восемнадцать в апреле. Месяц спустя он умер от передоза.

Это случилось сорок дней назад. Вечером пятницы в туалете одного из красноярских баров. Снюхав дорожку, Ваня слег сразу – на месте. Друзья хватились его минут через двадцать. К этому моменту он уже остывал около унитаза с пеной у рта и заглохшим сердцем. Приехавшая бригада скорой лишь развела руками и констатировала смерть.

Судя по всему, брат хотел разогнаться мефом. Оказалось, что в пакетике был метадон. То ли курьер перепутал клад, то ли сам Ваня брал товар пьяным и не прочитал, что именно покупает. В любом случае одной дорожки хватило.

Саша узнал о смерти брата лишь спустя день – в воскресенье. Субботу он провел за городом. Искал очередной проблемный «опт». Личный телефон с собой не брал, только рабочий – все по правилам. Вернувшись домой, парень увидел десятки пропущенных вызовов – от матери, от отца, друзей. В первый момент подумал, что его ищут менты. Что работа вскрылась и все узнали, чем на самом деле он занимается.

Потом, когда мать рассказала, парень еще долго сидел на кухне и смотрел на принесенный из леса черный пакет, перемотанный скотчем. Хотелось кричать, но сил не было. Еще хотелось все бросить. Высыпать эту проклятую наркоту в унитаз. Снести все аккаунты, удалить браузеры и навсегда забыть эти три года, как страшный сон.

Только что толку? Брат от этого уже не воскреснет.

Больше всего Сашу пугала мысль, что эта смерть на его руках. Что, если это был его клад? Теоретически это и правда могло случиться. В последние месяцы Саша раскидывал по Красноярску все подряд – и траву, и таблетки, и «скорость», и «медленные». Чтобы не ошибиться, упаковал разный вес в разную изоленту, но по запарке мог и накосячить. Перепутать вещества.

Тогда, наверное, впервые за три года Саша и задумался. А сколько людей лично он, собственными руками, отправил на тот свет? Он ведь никогда их не видел – тех, кто покупал товар. Все происходило анонимно. Делаешь адреса, отправляешь координаты Темноте, через неделю-другую на счет приходят «битки». Время от времени случались ненаходы и приходилось общаться с клиентами в диспутах, но даже тогда Саша не знал, кто именно снимает его закладки. Это ведь могли быть подростки. Сто процентов, что были подростки. Возможно, даже малолетние школьники. Никто не знал, что происходило с клиентами потом – после того как они забирали товар. Передоз, менты, тюрьма. Магазина это уже не касалось.

Саша не мог поверить, что его младший брат умер. Еще меньше верилось в то, что он умер от наркоты. Саше казалось, что все эти клиенты – левые люди со стороны. Неудачники, которые пытаются раскрасить свою бесцветную жизнь искусственными эмоциями. У парня не укладывалось в голове, что его брат, Ваня, спортсмен, кандидат в мастера спорта по скалолазанию, оказался таким же наркоманом.

Мучаясь чувством вины, Саша почти решился выйти из дела. Почти.

Сначала он сказал себе, что нужно раскидать по городу уже снятый «опт». Чтобы не возникло проблем с магазином. Потом решил, что можно взять «мастер-клад» еще разок, чтобы оплатить учебу. А тут и до покупки квартиры оставалась всего пара сотен тысяч.

В итоге за сорок дней Саша успел трижды сходить за «оптом». Каждый раз убеждая себя, что теперь-то уж точно край. Последний выход. Последние адреса.

Работа держала его. И дело было не только в Темноте, в которую он влюбился. Просто ему нравился этот адреналин. Нравилось ходить по лезвию. Нравилось получать деньги, которые родителям даже не снились. В конце концов, какое будущее его ждало в обычной жизни? Работа в офисе с девяти до шести за копейки? Нищета? Кредиты? Депрессия? Самоубийство? Кому в этой стране сдался красный диплом, на который он шел? Политолог в России. Даже звучит смешно.

Подумав об этом, Саша и правда услышал смех. За спиной.

Он резко обернулся. Глянул вверх – туда, где над пригорком еще разносилось эхо. Звонкий мальчишеский смех. Почти младенческий.

Саша глянул на часы. Половина двенадцатого – поздновато для семейных походов с детьми. Хотя… Чем черт не шутит? Местные столбисты чего только не делали в заповеднике. И братались, и женились, и зачинали детей, и потом их же водили сюда на скалы с ночевкой. Может, кто-то остался и сегодня? Только какого черта туристы забыли в чаще вдали от троп?

Саша еще раз посмотрел на крестик, валяющийся на земле посреди хвои и шишек.

«Просто кто-то оставил… Просто совпадение. Случайность».

Конечно. Ага. Случайность. А этот чертов зеленый огонек тоже случайность?

Саша почувствовал, как предательски затряслись ноги. Совсем как у перепуганного школьника. Парень несколько раз глубоко вдохнул. Сжал и разжал кулаки.

Достал из рюкзака тепловизор. Посмотрел через него на то место, откуда звучал смех.

Никого.

Даже зверей не видно.

Он уже почти опустил тепловизор, как вдруг заметил белое пятно на земле. Совсем рядом. Саша посмотрел через окуляр вниз. Прямо под ноги.

– Что за…

На земле белели человеческие следы. Отпечатки босых ступней. Они были яркие и тускнели на глазах, пока Саша их разглядывал. Значит, совсем свежие. Теплые.

Сердце застучало как ненормальное. Саша с ужасом понял, что следы совсем крошечные. Детские. Они вели с пригорка. Вниз.

И обрывались прямо перед Сашей.

Парень опустил тепловизор. Почти не дыша, вгляделся в темноту перед собой.

Затем снова поднес к глазу окуляр.

И увидел, как прямо перед ним появился новый след. Будто невидимый ребенок шагнул к нему навстречу.

Саша захрипел от ужаса. Замахал руками, едва не выронив тепловизор, и что есть мочи бросился прочь. Он не понимал, куда бежит. Лишь бы подальше. Задыхаясь, цепляя рюкзаком ветки, парень бежал, спотыкался, падал, но тут же вставал и бежал еще быстрее.

Он не знал, сколько так несся впотьмах. Остановился, лишь когда понял, что не может дышать. Оперевшись рукой о ствол кедра, Саша наклонился и, хватая ртом воздух, отдышался. Тут же огляделся вокруг. Глянул в тепловизор. В ту сторону, откуда прибежал.

В прицеле мелькнуло белое пятнышко. Сердце сжалось, но парень тут же понял: это просто заяц. Метрах в сорока.

Саша посмотрел в другую сторону.

Ничего.

– Спокойно, братец… – прошептал он. – Спокойно.

Парень твердо решил: пусть этот клад катится к чертовой матери. Надо возвращаться домой. Если и снимать «опт», то по-светлому. Лучше уж попасться людям на глаза, чем вот так умирать от ужаса. В конце концов, здесь Столбы. Всегда есть вариант прикинуться туристом. Никто не спросит, какого хрена ты тут забыл. А если взять у знакомых фотоаппарат-зеркалку, повесить на шею, то вообще хрен кто докопается. Мало ли чудиков-фотографов бродит по заповеднику в поисках удачных кадров?

Саша убрал тепловизор в боковой кармашек рюкзака – так, чтобы его можно было быстро достать. Пошарил по куртке в поисках электронной сигареты, но понял, что где-то выронил ее по дороге, пока несся по тайге сломя голову.

Слава богу, хоть телефон не потерял. Без карты выбраться из этой глуши нереально.

Кстати, что там с картой?

Саша разблокировал телефон. Уставился в экран.

– Да чтоб тебя разодрало…

Теперь навигатор не показывал даже его собственного положения.

Саша поднял голову. Огляделся в поисках хоть каких-нибудь ориентиров. Бесполезно. Кругом одни и те же кедры, камни, кусты.

– Черт… Черт. Черт.

Саша открыл окно чата.

Santa: зай

Santa: у меня конкретные проблемы

Santa: кажется, я заблудился в лесу

Santa: навигатор тупит

Santa: тут какая-то хрень творится

Santa: как в рассказах у гоголя

Santa: огоньки драные летают

Santa: призраки

Santa: ты здесь?

Santa: ответь пожалуйста

Santa: я реально на измене

Santa: зай пожалуйста не молчи

Santa: просто поговори со мной

Santa: я сейчас кони двину от страха

Santa: можешь написать хоть что-нибудь?

Santa: мне кажется у меня крыша едет

Santa: твою мать

Santa: сегодня же еще ночь эта гребаная

Santa: иван купала

Саша лихорадочно писал сообщение за сообщением, боясь оторваться от телефона. Ему не хотелось смотреть по сторонам – мерещилось, будто из темноты за ним кто-то следит. Это было похоже на детскую привычку прятаться под одеяло. Когда кажется, что раз ты не видишь мир вокруг, то мир как бы и не существует. А значит, и опасностей в нем больше нет. Точно так же Саша теперь пытался спрятаться в телефоне. В чате. В переписке с любимой Темнотой.

Наконец пришел ответ.

TEMNOTA: зайчик)))

TEMNOTA: Ты чего там?)))

TEMNOTA: Грибов нажрался что ли?)

Саша нервно засмеялся, чувствуя, как страх понемногу разжимает тиски.

Santa: да трындец

Santa: прикинь. сначала навигатор давай тупить. то в одном месте мне точку покажет, то вообще у черта на рогах

Santa: потом какой-то огонек болотный прямо передо мной, прикинь. как в старых сказках

Santa: еще фотки, которые ты мне второй раз скинула, какие-то другие. а старые не открываются

Телефон прожужжал в руке.

TEMNOTA: второй раз?

TEMNOTA: в смысле?

TEMNOTA: ты про какой второй раз?

Саша на секунду завис. Шутит она так, что ли?..

Парень пролистал окно переписки вверх, но, разумеется, там уже ничего не было. Он ведь закрывал браузер, и сообщения автоматически уничтожились. Чертов даркнет.

Santa: завязывай)

Santa: коорды, которые ты скинула пару минут назад. прикрепленные фотки другие. то есть почти такие же, но немножко отличаются. ты ничего не напутала?

Саша увидел, что экран телефона странно позеленел. Посмотрел на собственные руки. Затем вниз.

Снова это сияние. И едва различимый писк в ушах.

– Ты у меня за спиной, да? – спросил парень и сам удивился тому, как спокойно прозвучал его голос.

Медленно убрав телефон в карман, обернулся. Огонек плясал в воздухе. На этот раз чуть дальше – метрах в десяти. Саша потянулся к фальшфейеру, но в последний момент передумал. Вместо этого достал тепловизор. Навел его на огонек. Посмотрел в окуляр. И понял, что больше не может двигаться.

Вместо огонька тепловизор показывал человека. Ребенка. Белый силуэт на фоне деревьев.

Ребенок махал рукой. Звал к себе.

Саша застыл на месте. Он просто не знал, что делать. Как загипнотизированный, он смотрел то в окуляр, то поверх тепловизора на мерцающий зеленый огонек.

Наконец парень нашел в себе смелость спросить:

– Чего ты хочешь?

Голос прозвучал хрипло, едва различимо. Но огонек, кажется, услышал. Дернулся влево-вправо. Затем отлетел чуть дальше.

Саша снова глянул в прибор.

Силуэт мальчика теперь стоял к нему полубоком. Подняв руку, указывал пальцем куда-то в сторону.

А затем огонек исчез. Растворился в воздухе. В черно-белом контрастном фильтре тепловизора Саша увидел, что теперь на том месте тают свежие следы. Точно такие же, что он видел чуть раньше.

Саша принимал решение где-то с минуту. Стоял на месте, чуть дыша, и думал, что делать. Снова бежать? Или довериться этой нечисти? Наконец он сделал выбор.

Убрав тепловизор, достал фальшфейер. Просунул палец в чеку. И медленно, очень медленно на носочках пошел к месту, где мерцал огонек.

Дойдя, остановился. Повернулся в ту сторону, куда указывал призрак.

Увидел два больших гранитных камня. Между ними три маленьких. Куст папоротника. И пластиковую бутылку, прижатую веткой.

Это было то самое место.

Клад лежал здесь.

* * *

Саша копал минут десять. Перерыл рядом с бутылкой все, что можно, но так и не нашел заветного черного пакета.

В груди разрасталась тревога. На этот раз совсем не мистическая, а самая обычная – шкурная. Полкилограмма метадона – это не шутки. Если Саша не найдет, в магазине могут подумать, что он скрысил вес.

Руки тряслись. За такую партию запросто убьют.

– Да где ж ты есть, зараза?! – выругался Саша и вытер со лба холодный пот.

На секунду ему показалось, что рядом кто-то кашлянул. В груди все сжалось.

«Вот это совсем нехорошо», – подумал парень. Не хватало еще только попасться. Если здесь люди – отмазаться будет непросто. Он тут уже целый котлован вырыл.

Саша отбросил лопатку и быстро достал из рюкзака тепловизор. Включил его, посмотрел в окуляр и едва не заорал во весь голос.

Люди были кругом. Повсюду.

Белые силуэты. Они стояли рядом с деревьями, в паре шагов от Саши. Плясали на камнях. Сидели на ветках. Парень едва не захрипел, когда увидел, что у силуэтов есть хвосты.

Черти. Настоящие черти.

Задыхаясь, Саша схватил лопатку. Очертил вокруг себя круг. Ничего лучше он придумать не смог. Мысли в голове перемешались. Парень лихорадочно вспоминал все молитвы, которые знал. Крестился. Складывал пальцы в фигу. Плевал через плечо.

На дереве захихикали.

Дрожащими руками Саша взял тепловизор и посмотрел туда, откуда доносился смех. На кедровой ветке сидело на корточках рогатое существо. Приложив раскрытые ладони к ушам, дергало головой. Лица существа Саша в тепловизоре не видел – только белый силуэт, но было понятно: черт кривляется. Дразнится.

Чуть левее на земле еще один бес, наклонившись, шлепал себя хвостом по заднице.

По камням скакали еще двое.

И рядом еще. И еще.

Их становилось все больше. Почти не дыша, парень смотрел в тепловизор и видел, как к очерченному кругу стягиваются призраки со всей тайги. Они вылезали из-под земли. Спрыгивали с деревьев. Выбегали из-за кедровых стволов. Через минуту смотреть в прибор стало бессмысленно – все вокруг белым-бело.

При этом, опуская прицел, Саша никого не видел. Обычная ночная тайга. Где-то вдалеке ухает сова, да и только.

Он даже включил фонарик и посветил вокруг себя. Ничего. Деревья. Камни. Мох. Папоротник.

Парень взял телефон. Половина двенадцатого. До рассвета часа четыре.

Попытавшись успокоиться, он достал бутылку с минералкой. Сделал глоток. С трудом проглотил воду.

Нельзя поддаваться панике. Нельзя. Нельзя.

Саша открыл чат.

Santa: зай

Santa: я сейчас умру

Santa: знаю, ты не поверишь

Santa: но трезвый правда

Santa: тут какие-то черти кругом

Santa: я их слышу

Santa: вижу

Santa: у меня не шиза

Santa: ты же знаешь, я не употребляю сам

Santa: тут творится ужас

Santa: как в сказках

Santa: я себя кругом очертил

Santa: клада нет

Santa: зато куча чертей

Santa: я не знаю, что делать

Телефон провибрировал в руках. Саша прочитал сообщение.

TEMHOTA: Выйди из круга.

Парень замер. Почувствовал, как холодеют руки.

Santa: что?

Santa: зачем?

TEMHOTA: Доверься. Выйди из круга.

Саша почувствовал, что его обманывают. Что-то не так. Почему девушка так спокойно реагирует? Если бы ему кто-то из друзей написал нечто подобное, парень бы подумал, что у собеседника едет крыша. Постарался бы успокоить. Отшутиться.

Девушка же упрямо твердила свое.

TEMHOTA: Выйди.

Santa: зачем?

TEMHOTA: Потому что я так сказала.

Santa: какого хрена?

TEMHOTA: Я – твой куратор. Выйди из круга.

Santa: с тобой все в порядке?

TEMHOTA: Выйди!

TEMHOTA: Если не выйдешь, я пацанов к тебе отправлю!

TEMHOTA: Они тебе все ноги переломают, сука, понял?!

TEMHOTA: Будешь кровью ссать, падла.

TEMHOTA: Хочешь, чтоб башку тебе отрезали? Или глаза чайной ложкой вытащили?

TEMHOTA: Или, может, тебя накачать?

TEMHOTA: Чтобы ты сдох в блевотине, как твой братец?

Саша отшвырнул телефон.

На дереве опять паскудно захихикали. За камнем кто-то хрюкнул. За спиной послышался частый цокающий топот, словно по камням пробежал олененок.

Саша резко обернулся. Осмотрелся.

Зажмурился. Досчитал до десяти.

Затем снова взял телефон. Экран не успел заблокироваться, браузер не закрылся, и сообщения все еще светились на экране. Парень надеялся, что ему померещилось, но нет. Вот они. Отвратительные угрозы, черным по белому.

Парень давно понял, что переписывается с кем-то другим. Это была не Темнота. Точнее, не его Темнота. Откуда девушке знать про погибшего брата?

Внезапно до Саши дошло. Он посмотрел в экран и заметил ошибку в нике. Всего одна буква. Вместо латинской «N» – «H».

Это не та Темнота.

Это морок.

По какой-то неясной причине Саше даже стало легче. Он истерично засмеялся. И написал сообщение в чат.

Santa: да пошла ты на…

* * *

Он решил, что не выйдет из круга до рассвета. Плевать, что будет твориться за чертой. Пусть хоть сам дьявол с ножом выскочит из-за камня или гоголевская панночка начнет летать в гробу между кронами кедров, Саша не сдвинется с места. Он не сделает и шага за пределы круга.

Тут продержаться-то всего ничего. Четыре часа. А там уже и рассвет. Парень был уверен, что с первым лучом солнца всю нечисть как ветром сдует.

На клад плевать. Ненаход и ненаход. Да, вес серьезный, но Саша не первый год в деле, как-нибудь порешает. Он ни разу не кидал магазин, репутация у него безупречная, так что пусть спрашивают с того, кто закладывал. Да и Темнота, в конце концов, прикроет.

В смысле, настоящая Темнота. Не та тварь, которая бомбардирует сообщениями чат. Теперь уже капслоком.

ТЕМHOTA: ТЕБЕ ОТРЕЖУТ ЯЙЦА

ТЕМHOTA: ВЫДАВЯТ ГЛАЗА

ТЕМHOTA: УБЬЮТ ВСЮ СЕМЬЮ

ТЕМHOTA: ЗАКОПАЮТ ЗАЖИВО МАТЬ

По правде говоря, эти угрозы совершенно перестали пугать Сашу. Осмелев, он даже начал издеваться над мороком.

Santa: кстати насчет матери

Santa: своей привет передавай

Santa: пусть часы вернет

Santa: которые я на тумбочке забыл

Угрозы прекратились. Саша засмеялся в голос. Это была истерика. Уж лучше, подумал парень, смеяться, чем дрожать от страха. Кажется, именно этому и учили все сказки, которые Саша слышал в детстве.

Ради интереса он глянул в тепловизор. Поежился. Черти облепили круг, как муравьи брошенную конфету. Они стояли вплотную к линии в паре шагов от парня. Низкие, худые, сутулые. Они водили руками по невидимой стене. Видимо, искали брешь.

Саша взял лопатку и фонарик. Подсветил вокруг себя, проверяя, нет ли где слабого места.

Нет. Все надежно. Линия не прерывается. Теперь парень даже радовался, что в поисках клада успел перерыть все вокруг, сняв с земли дерн. На свежей земле круг был хорошо различим.

Вдалеке, за деревьями, снова раздался какой-то шум. В первое мгновение Саша не придал ему значения. Слишком многого он наслушался и насмотрелся за эту ночь. Но затем шум повторился. Треск веток. А за ним человеческие голоса.

Сначала он обрадовался.

Спустя секунду опомнился. Запаниковал.

Он спешно выключил фонарик. Собрал все вещи в рюкзак. Положил руку на лямки, сел на корточки и затаился, готовый в любой момент сорваться с места.

Голоса послышались ближе. Мужские. Низкие.

Кажется, говорили двое. Старались делать это тихо, но Саша все равно различил обрывки фраз.

– …должен быть… девчонка сказала, он двигает сюда…

– …обманула?

– …своя… убери пока… ближе подойдем.

Саша решил посмотреть в тепловизор, но быстро понял, что это бесполезно. Все загораживали силуэты невидимых бесов – сплошная белая стена.

Парень почти не дышал. Вглядывался в темноту – туда, откуда доносились голоса. Они приближались.

В этих голосах не было ничего мистического. Поэтому они и пугали Сашу до смерти. Неужели магазин его заложил?

«Твою мать… Твою мать. Зачем ты сказал ей, что в пути за кладом? Кто тебя за язык тянул?»

В полумраке парень увидел собаку. Овчарку. Она бежала прямо на него.

Все.

Вот теперь точно все.

Это менты.

Саша схватил рюкзак и уже был готов рвать когти, но вдруг рядом раздался голос:

– Стой!

Он обернулся. Почувствовал, как немеют ноги.

Это был голос младшего брата.

В расщелине между двумя камнями над кустом папоротника сиял зеленый огонек.

– Не выходи, – сказал огонек голосом Вани. – Когда я скажу, хватай цветок и беги.

Речь огонька звучала будто из старого радиоприемника. Приглушенно, с помехами, сквозь какой-то звенящий писк. И все-таки это был голос брата. Саша знал это. Просто знал. Он поднял голову. Посмотрел в глаза бегущей на него овчарке. Она была в паре шагов. Обнажив клыки, собака прыгнула на Сашу. И рассыпалась пеплом, едва коснулась невидимой преграды над линией круга.

Еще один морок.

Из леса показались двое мужчин. В джинсах, туфлях, кожаных куртках.

«Слишком карикатурно, – подумал парень. – Могли постараться и лучше».

Мужчины подошли к кругу. Молча встали у линии в метре от Саши и уставились на него, как восковые куклы. В их глазах не было радужек. Только белые склеры.

Он уже понимал: ничему нельзя верить. Все вокруг – обман. Просто галлюцинации. Тайга смеется над ним. Водит за нос. Хочет, чтобы он вышел из круга.

– Будь готов, – сказал голос.

Ему Саша верил. Только ему. Душой чувствовал, что огонек не желает зла. Может, потому, что в глубине души знал, что это и правда брат. Сегодня ведь сорок дней.

– Ваня… Это ты?

Огонек задрожал в воздухе. Отлетел чуть в сторону, засветил ярче. В зеленом сиянии Саша рассмотрел силуэты бесов, которых видел в тепловизор. Они были словно мыльные пузыри. Прозрачные фигуры людей с едва-едва различимыми контурами. Еще Саша заметил, что два «мента», стоящие у круга, просвечивают насквозь. Когда огонек залетел им за спины, он увидел это ясно. Они были будто голограммы.

– На счет «три». Раз.

Саша встал.

– Два.

Саша прикусил губу. Напряг ноги.

– Три! Хватай!

Огонек вспыхнул зеленым лучом. Бесы завизжали, рассыпались по сторонам. Двое «ментов» схватились за лица, упали в траву и захныкали, как дети.

В ту же секунду папоротник, что рос в расщелине, вдруг ожил. Поднял листья, распустился, и прямо над ним, словно вспыхнувший фальшфейер, загорелся ослепительный красный цветок, похожий на маленькое закатное солнце.

Парень дернулся с места. Подбежал. Сорвал цветок – в касание. И тут же забежал обратно в круг.

– Нет! – крикнул голос. – Беги отсюда! Беги!

Саша не стал спорить. Схватил рюкзак левой рукой. В правой сжал цветок, который обжигал ладонь. Тут же неизвестно откуда возник черный пакет, перемотанный скотчем. Он будто сам прыгнул на Сашу из-под земли. Зажав пакет под мышкой, парень побежал. Сначала неловко, спотыкаясь. Потом закинул рюкзак за спину, перехватил пакет освободившейся рукой и помчался что есть мочи, не глядя под ноги. Он побежал быстрее, чем бежал прежде, когда, испугавшись следов в тепловизоре, летел по тайге, не разбирая дороги. Саша бежал, как от смерти. Словно и не было позади десятка пройденных километров. Словно и не он задыхался час назад, стоя у дерева.

Позади кричали. Хохотали. Рычали. Над головой мелькали чьи-то крылья. Со всех сторон из темноты смотрели свиные морды. Ветки цепляли косматыми лапами. Лаяла собака. Визжали и смеялись дети.

Саша бежал. Бежал не останавливаясь.

Он не знал, сколько продолжалась эта безумная гонка. Может, пару минут. Полчаса? Час?

Цветок жег руку и придавал Саше сил. Парню казалось, что в него вдохнули жизнь. Будто наполнили изнутри жаром. Ноги двигались сами и уже не заплетались, а вели, словно знали здесь каждый корень, каждый камешек и каждую кочку. Тайга вокруг преобразилась, и даже сквозь темноту Саша увидел, что все вокруг дышит, растет, перетекает. Все вокруг было живым.

Парень и сам не понял, в какой момент голоса за спиной стихли. Последнее, что он слышал, – это дикий хохот, донесшийся слева. Оттуда, где остались Перья. Саша не понимал, откуда он знает, что скала находится именно там. Это было само собой разумеющимся. Саша просто знал. Там – Перья. Там – Дед. Там – Второй столб. А вон там – Слоник.

Парень будто обернулся диким зверем, знающим каждую травинку в этом лесу. Он, словно в тепловизор, видел вокруг тысячи белых огоньков – видел птиц, мышей, зайцев, лис. Словно звезды опустились с темно-фиолетового неба на землю и наполнили жизнью тайгу.

Когда стало ясно, что погоня закончилась, Саша снизил темп. Затем и вовсе перешел на шаг. Он наконец раскрыл ладонь, в которой все это время сжимал цветок.

Только никакого цветка Саша не увидел. В его ладони лежал деревянный крестик. Тот самый. С которым похоронили брата. С надписью «ИВАН» на обратной стороне.

Саша остановился. Глубоко выдохнул.

А затем упал на землю и, сжимая в руке крестик, бесшумно расплакался.

* * *

Santa: маячок.

ТЕМNOTA: Слава богу)

ТЕМNOTA: Я уж думала, что-то случилось)

ТЕМNOTA: Что у тебя там за дичь творилась?

Santa: долго рассказывать. все отлично.

ТЕМNOTA: забрал клад?

Santa: да. вес у меня.

ТЕМNOTA: отлично)

Santa: тебе не понравится, что я скажу.

ТЕМNOTA: что такое?

Santa: я выхожу из темы.

ТЕМNOTA: что?

ТЕМNOTA: когда?

Santa: прямо сейчас.

Santa: прости, зай, но ваши полкило сейчас упадут в Енисей.

ТЕМNOTA: зайчик, херню не городи.

ТЕМNOTA: что с тобой там случилось ночью?

Santa: не суть. это был последний раз. деньги за вес можешь вычесть из зарплаты.

ТЕМNOTA: какая, на хрен, зарплата?! Ты представляешь, сколько стоит полкило мета? Тебя за него в клочья разорвут.

Саша усмехнулся. Он даже внимательнее присмотрелся к нику. Нет. На этот раз все верно.

Santa: знаю. поэтому мне немного грустно.

ТЕМNOTA: грустно?!! Чувак, ты понимаешь, что творишь?

Santa: честно говоря, я давно хотел выйти. в том сообщении вечером хотел предложить тебе общаться дальше. хотя бы так же анонимно. просто переписываться, но уже не по работе.

Santa: правда, теперь это вряд ли получится.

Santa: ты ведь будешь пытаться меня выцепить. а я больше не хочу бояться. так что прости, зай. мне нравилось говорить с тобой. нравилось обсуждать все эти наши темы о том, в каком созвездии прячется Бог. кстати, думаю, он все-таки не в небе. он где-то здесь. гуляет по тайге. ты только не обижайся, ладно? я буду помнить. возможно, в другой жизни мы бы могли встречаться или даже пожениться. кто знает, может, после смерти так и будет? жаль, что в этой не получится. но я уверен, что ты будешь счастлива. не пытайтесь меня найти с ребятами. все равно не сможете. обнимаю и целую крепко.

Santa: ты самая светлая Темнота в моей жизни.

Santa: прощай.

ТЕМNOTA: зайчик.

ТЕМNOTA: не твори глупостей, пожалуйста.

ТЕМNOTA: не знаю, что у тебя там случилось, но давай обсудим все спокойно, как взрослые люди.

Саша улыбнулся краешками губ. Закрыл браузер. Подошел к перилам Коммунального моста.

– Вот и все, – сказал парень спокойно. – Вот все и заканчивается, братец.

Он посмотрел вниз – туда, где темно-зеленые воды Енисея неспешно ползли между бетонными арками моста. Было в этом спокойном движении что-то величественное. Никакой суеты. Никакой дрожи. Только размеренное течение миллионов тонн воды. С юга на север. Из тувинских степей в покрытые льдом арктические моря.

Саша подбросил в ладони рабочий телефон. Поймал один раз. Другой. На третий раз убрал ладонь, и мобильник камнем полетел вниз. Парень даже услышал, как он булькнул в реке.

Следом отправился и пакет. Упав на воду, «мастер-клад» не утонул сразу, а проплыл пару метров по течению. Саша даже испугался, что кто-нибудь из рыбаков сможет его выцепить. Это будет проблема. Если рыбак отнесет пакет в полицию, те постараются снять потожировые, а еще хуже, если рассчитают, откуда он мог приплыть, запросят записи с дорожных камер…

Пока Саша загонялся, пакет благополучно утонул.

– Фух… – выдохнул парень и рассмеялся.

Саша почувствовал, как гаснет в груди вибрирующая тревога, с которой он жил последние три года. Как расслабляются мышцы. Как тянет в сон. Спокойный, безмятежный сон. Когда он вообще в последний раз нормально спал?

Парень улыбался. Смотрел на горизонт и улыбался.

Он смотрел туда – на правый берег города, где небо, окрасившись розовым пламенем, заливало небо зарей и солнце расцветало огненным цветком над Сибирью.

Там, над сизыми перевалами Столбов, над древними сиенитовыми скалами, что стояли посреди тайги уже тысячи лет, взмыл в небо мерцающий огонек. Коснулся облаков. Ослепительно вспыхнул зеленым лучом. Сжался в точку и превратился в звезду.

Саша знал: через пару минут она погаснет, уступив небо солнцу, но придет ночь и крохотная звездочка, мерцающая зеленоватым светом, загорится на небосклоне снова.

Парень улыбнулся. Поправил лямки рюкзака. И пошел по мосту домой.

Город просыпался.

Начинался новый день.

Ирина Хромова

Черная Мадонна

Открытая бричка подпрыгнула на кочке – Константин клацнул зубами и придержал коленом сундук с вещами, опасаясь, что тот перекувырнется через плетеный борт. Июль выдался сухим, и проезжая дорога была в своем лучшем состоянии. Колеса только раз застряли в песке. Константин отмахнулся увядшей веткой от надоедливого слепня, утер пот со лба. Красное солнце зависло над верхушками дальнего леска, обещая завтра ясную погоду. Он провел почти целый день в пути. Н-да… То, что вначале казалось жестом доверия опытного коллеги, в действительности вышло… Умелым перекладыванием неприятных обязанностей. Ничего-ничего! Как каждый солдат носит в ранце маршальский жезл, так каждый молодой врач хранит в своем докторском чемоданчике надежду на собственную практику в Санкт-Петербурге. Когда впереди ждет Бородино, начать можно и с деревеньки Струпино.

Струпино встретило Константина пожарищем. Сгорела ближайшая к дороге изба, и, похоже, совсем недавно – крестьяне еще не начали разбирать почерневшую печь и растаскивать не прогоревшие бревна. Константин поежился. По такой жаре огонь легко мог сожрать все дома. Пожаров одинаково боялись и в столице, и в самом дальнем захолустье.

– Тут недалече, – прервал его размышления глубокий бас, который, казалось, зарождался где-то в глубинах косматой черной бороды возничего. Василий был немногословен, лихих ямских песен не певал, хотя с его голосом и ария Бориса Годунова звучала бы уместно. Бричка повернула, оставляя деревню сбоку, и вскоре выехала на липовую аллею, ведущую к дому помещика.

Константин приподнялся, вытягивая шею, чтобы разглядеть барскую усадьбу. Цокнул языком разочарованно и снова уселся на жесткую скамью. А чего ждать от Струпина? Роскоши дворца Юсуповых на Мойке? Скромный одноэтажный дом выглядел аккуратно, нежно-персиковый цвет стен, обшитых тесом, был еще ярок и красиво сочетался с сочной зеленью невысоких вишневых деревьев, окружающих его. На веранде стоял накрытый к чаю столик с неизменным самоваром. Полный мужчина отставил блюдце и торопливо поднялся на ноги. Его круглое добродушное лицо озарила широкая улыбка, которая увядала по мере того, как он, щурясь, разглядывал пассажира. Когда Василий первым соскочил с повозки и распахнул перед Константином дверцу, от улыбки не осталось и следа.

– А где Борис Борисыч?! – Мужчина нервно потер ладонь о ладонь, потом кашлянул. – Прощения просим-с! – Полилась плавная речь с легким нажимом на «о». – Ситуация у нас, скажем честно, деликатная, а обстановка – тревожная. Немного растерялся. Разрешите представиться: Куликов Петр Акимович, приказчик. А вы, значит, Бориса Борисовича помощник?

Константин пожал протянутую руку, мягкую и немного влажную. Петру Акимовичу было жарко в старомодном сюртуке из тонкой шерсти.

– Здравствуйте! Константин Егорович Бесков, выпускник медицинского факультета Московского университета, поступил на службу в земскую больницу Грайска три месяца назад. – Константин прикусил язык и мучительно покраснел. Что за заискивающий тон! Хорошо хоть дипломом размахивать не стал! – Борис Борисович прислал меня для экспертизы. Мне поручено выяснить причину смерти помещика Костаевского.

– Михаил Андреевич позавчера преставился. Упокой Господь душу его грешную. – Приказчик подхватил Константина под руку и потянул к дому, бросив быстрый взгляд на кучера и на окна, – кажется, за стеклом мелькнули чьи-то лица. Говорил он теперь монотонно, понизив голос почти до шепота. – По дороге из Перемошни в Струпино умер. Его крестьяне нашли, когда с работ возвращались. Привезли в дом. Сейчас на леднике лежит. Обмыли только.

Вдруг Куликов дернул Константина за руку, приблизился к уху:

– Все из-за Житова! Не живется ему спокойно! Раньше они с Михаилом Андреевичем все границу между поместьями делили, а теперь вот что, подлец, удумал. Это он за врачом послал. Подозрительно ему! Думает, что крестьяне барина убили. Проходите, доктор!

Толстяк резво распахнул перед ним дверь, пропуская первым в дом. Константин поежился – голова начинала идти кругом от неожиданных подробностей. Вот уж удружил Борис Борисович! Вошел внутрь, чуть пригнувшись. Полезная привычка, когда ты из-за роста собираешь лбом все притолоки.

В комнате их ждали дворовые – две женщины в одинаковых «городских» серых платьях и крестьянских повойниках, туго обвязанных вокруг голов, и худенькая девочка лет десяти в линялом синем сарафане, загорелой ручонкой прижимавшая к груди тряпичную куклу. Лицо девочки с правой стороны закрывала несвежая повязка, пропитанная кровью и сукровицей. Константин нахмурился – надо узнать, что с ребенком. Крестьяне докторам не доверяют. Им проще к какой-нибудь бабке-шептухе сходить. А бывали случаи, на кафедре рассказывали, что дворяне сами мужиков пользовали. Дверь хлопнула – Василий внес в дом дорожный сундучок с вещами.

– Константин Егорович – врач из Грайска. Накормить его надо и в детской устроить на ночь, а завтра с утра в лучшем виде обратно отправить. Ну, что стоите?! – замахал руками приказчик.

Конюх только дернул косматой головой и вышел на улицу. Женщины низко склонились. Старшая надавила на светлую макушку девочки, которая внимательно глядела на Константина единственным ярко-голубым глазом – другой скрывала повязка.

– Если что потребуется, Глаша и Марья в барском доме работать приучены, что где лежит, знают. Чего глядите, как курицы на зерно? Дел нет? Идите! – Куликов дождался, пока крестьянки пройдут до конца коридора, соединяющего дом с кухней, и снова понизил голос: – Барин много слуг не держит. Вот когда семья на лето из Санкт-Петербурга приезжает, тогда да. Жена-то его, Мария Федоровна, пока и не знает, что овдовела. Осталась без кормильца с четырьмя детьми на руках. Еще и Житов житья не дает! Экспертиза ему понадобилась! Да как отказать-то?

Мужчина облизнул пухлые губы и снова потянул высокого Константина за рукав, словно собирался шептать на ухо:

– Житов-то на что надеется – если подозрение будет, что это крестьяне расправу над барином учинили… – Кадык дернулся над слишком тугим воротником. – Тогда всех из деревни вышлют на каторгу. Разбираться не будут. Вот тогда он ее вместе с землей у вдовы-то и выкупит. По дешевке. Вы смотрите, внимательно смотрите, отец наш. Чтобы все было ясно господину Житову и всем остальным господам по вашему заключению. Михаил Андреевич, хоть и был крут нравом, никаких особых зверств не чинил. Наоборот! Он же Струпино всего пару лет как купил. Тут ведь старое поместье сгорело, так он его отстраивать начал. Пруд выкопал, рыбу туда запустил. Опять же сады фруктовые в порядок привел…

Константина начал сердить словоохотливый приказчик. К чему все эти подробности? Он должен написать заключение, передать его начальнику земской больницы и забыть обо всех этих Житовых, бедных вдовах и деревне Струпино. Вместе с раздражением пришла пульсирующая головная боль, грозящая перерасти в мигрень. Константин незаметно потер висок. Нельзя так! Это все долгая дорога, он устал.

– Петр Акимович, прошу прощения, а где находится тело? Я бы предпочел начать осмотр сейчас. – Константин вымученно улыбнулся и повернулся к дорожному сундуку, в который вместе со сменой белья уложил докторскую сумку.

– Так на леднике, голубчик! В подполе. Рыбу ж, говорю, барин разводит, вот и вырыли для хранения. Это сколько же всего организовать надо будет! Как удобней в Санкт-Петербург Михал Андреича отправить…

– Где ледник? – Константин поморщился и подхватил сумку. Под его тяжелым взглядом приказчик сник. Совесть кольнула некстати – где же его терпение? Нет этой добродетели, сколько ни ищи.

* * *

В подполе было влажно и прохладно, вдоль стен лежали глыбы весеннего льда, присыпанные кое-где сеном и опилками. К рыбному духу примешивался еще какой-то острый, почти химический. Тело помещика, накрытое некрашеным полотном, лежало на столе с красивыми резными ножками, который, скорее всего, спустили сюда из верхних комнат. Свет шел от четырех керосиновых ламп, подвешенных на крючья под невысоким потолком. Еще одну Константин держал в руках. Первым порывом было приказать вынести труп наверх – здесь слишком темно, сыро и неудобно. Но следом пришла подленькая мыслишка: чтобы обнаружить следы насильственной смерти, равно как и их отсутствие, необязательно проводить процедуру по всем правилам. И поверхностного осмотра хватит. Надо начать, а после уже решить, как поступить дальше.

Константин снял полотно и аккуратно сложил его, устроив на углу стола у ног трупа. Помещик Костаевский, сорока четырех лет, роста среднего, с короткой массивной шеей, широкими запястьями, большим животом и заметными отложениями жира на плечах и бедрах, распределение волос на теле умеренное. Кожный покров бледный, трупные пятна синюшно-фиолетовые, при надавливании не меняют цвета. Трупное окоченение соответствует примерному времени смерти. Константин делал отметки в воображаемом блокноте, медленно двигаясь вдоль стола, подсвечивая себе лампой. Глаза мертвеца были закрыты, а рот – наоборот, широко раскрыт. Не успели подвязать челюсть до того, как мышцы одеревенели? Ровные крупные зубы влажно поблескивали. Константин наклонился, чтобы осмотреть ротовую полость. Лицо Костаевского, круглое, мясистое, с бритым подбородком и густыми темно-русыми бакенбардами, при жизни, возможно, располагало к себе, но для Константина было словно лишено индивидуальности. Он не смог бы искренне ответить на вопрос, красив или уродлив покойник. Врач склонился ниже – ему показалось, что за языком что-то есть. Надавил двумя пальцами, отодвигая холодный кусок плоти. Точно! Подушечки коснулись чего-то гладкого и жесткого. Черт! Ничего не видно! Константин попытался ухватить инородный предмет, но ногти соскользнули. Нужны щипцы. Возможно, скальпель. Константин вытер пальцы о тряпицу и повернулся к разложенным на нарядном жостовском подносе инструментам. Что же это может быть? Гортань перекрыта, но признаков удушья нет. Значит, предмет оказался в горле уже после смерти. Мурашки пробежали по спине, и перед глазами мелькнул образ: мертвый барин в окружении молчаливых крестьян лежит на земле, а Василий, наступив коленом ему на грудь, вбивает в раскрытый рот… что-то? Бред! Остались бы следы. Константин выбрал из своего не слишком богатого инструментария пулевые щипцы и услышал хрип.

Врач развернулся всем телом и отшатнулся, перенося вес на согнутую ногу. Он замер. Михаил Андреевич Костаевский сидел на столе, все такой же бледный в оранжевом свете керосинок, и пытался откашляться. Он низко наклонил голову, хрипел и ритмично вздрагивал. Мягкий живот его резко втягивался при напряжении мышц, по подбородку стекала вязкая слюна. Потом он выпрямился и засунул в рот сложенные щепотью пальцы, сильно растягивая губы, нижняя челюсть опустилась так низко, что касалась груди. Всхлипнул, засопел и принялся вытягивать наружу что-то узкое, черное, влажное. Брезгливо отшвырнул от себя предмет, тот с глухим стуком упал на земляной пол. Константин опустил взгляд – в неровном свете показалось, что он видит продолговатую деревянную фигурку.

– Помоги! Отпусти! – просипел мертвый барин негромко, но четко. Он потянулся к Константину, один глаз смотрел прямо, радужка другого едва выглядывала из-под века. – Это…

Левая рука его вдруг опала, вторую он вскинул к голове, вцепился напряженными пальцами в волосы, лицо начало оплывать – уголок широких губ оттянулся книзу. В груди булькнуло, когда Костаевский попытался что-то сказать. Он открыл перекошенный рот:

– Ы-ы! Ыса…Ыса… А-а!

Тело откинулось назад, затылок уперся в столешницу, синюшные пятки дробно застучали, скинув покрывало и поднос с инструментами. От металлического звона Константин очнулся и сорвался с места – до лестницы наверх и открытой крышки погреба было всего несколько метров. Схватился за деревянную перекладину, обернулся через плечо. На груди мертвеца сидела на корточках женщина в свободном черном одеянии, словно бы монашеском. Колени натянули ткань, когда она склонилась ниже и плюнула в широко раскрытый рот.

* * *

– Ох, может быть, все-таки откушаете кулебяки? На одном бульоне ноги протянете, душа моя! Вы вон какой мужчина высокий!

Куликов хлопотал вокруг Константина с назойливостью старой няньки. Молодой врач напугал приказчика, когда выскочил из ледника бледный, с безумными глазами и пинцетом, который он сжимал так, что побелели пальцы. Константин диагностировал у себя солнечный удар, а духота и влажность подвала спровоцировали приступ. Усилием воли загнав внутрь страх, врач повторно спустился в погреб. В этот раз за спиной ахал приказчик, но Константин и под пытками не признался бы, что рад его присутствию и тому, как ловко Петр Акимович подхватил полотно и накинул на тело помещика.

– Ничего-ничего! Выспитесь, отдохнете, а завтра с утречка дело кончите. Прикажу мужикам Михал Андреича в кабинете разместить – там света и воздуха много, окна на солнечную сторону выходят.

Константин почти не отвечал на журчащую речь приказчика. Головная боль накатывала волнами, то усиливаясь, то почти исчезая. Таких реалистичных галлюцинаций у него никогда не было. Некстати вспомнилась лекция, где пожилой профессор с восторгом описывал жалобы пациента, который страдал от ярких фантасмагорических видений, к которым после присоединились обмороки, приступы эпилепсии, а потом полная слепота и мучительная смерть. Так! Еще не хватало накрутить себя до ипохондрического расстройства.

– Вот возьмите рыбки соленой! Только недавно плавала. Васька, блюдо поднеси господину доктору!

Константин вынырнул из своих мыслей, когда рядом оказалась знакомая девочка с повязкой. С такого расстояния он почувствовал легкий неприятный запах. Точно! Он же хотел ее осмотреть. Лучше заняться делом, чтобы навести порядок в голове. Девочка мельком глянула на него и положила кусок карпа на тарелку.

– Вот несчастная душа! – Куликов внутренним чутьем почувствовал интерес Константина. – Мать умерла давно. Отец – плотник, руки золотые! Разбился с полгода как, когда крышу усадьбы правил. Она от горя и онемела. Михаил Алексеевич, добрый человек, Ваську в дворовые взял. А какая прелестная девочка была! Как ангелок. И тут не повезло.

Константину стало неуютно. Девочка стояла, держа перед собой поднос, прямая и отрешенная. За пояс передника у нее была просунута тряпичная кукла, которую она прижимала согнутым локтем.

– Изба их сгорела недавно, хорошо хоть сразу тушить начали, даже на сарай огонь не перекинулся. Василису вытащили, а мачеха и детки угорели.

– Петр Акимович, я хотел бы девочку осмотреть. Бесплатно.

– Осмотреть? Это, прошу простить-с, в каком смысле? – Куликов склонил круглую голову к плечу. А Константин снова почувствовал раздражение. Что за недалекий человек!

– Провести осмотр пациента. Пусть девочка ко мне после ужина зайдет.

– А! Благодетель наш! – Куликов улыбнулся. – Осматривайте на здоровье! Никто не помешает. Васька, слышала, что барин сказал?

После чая приказчик быстро засобирался домой, поглядывая на большие настенные часы.

– Завтра часиков в восемь приду. Вы уж позавтракайте, пожалуйста, к этому времечку. Доброй ночи, Константин Егорович.

На этот раз рукопожатие вышло коротким и твердым.

* * *

Константин разместился в детской. Ее обстановка вызывала смутные воспоминания о днях, когда семья Бесковых снимала дачу на лето. Комната маленького Кости выглядела очень похоже. Две кровати, накрытые кружевными белыми покрывалами, книжный шкаф, невысокий столик, чтобы детям было удобно за ним заниматься, пара стульев и большой сундук в углу. На беленых стенах – несколько пасторальных акварелей. Неровные мазки и пятна выдавали начинающего художника.

В дверь легонько стукнули. Константин подавил желание отослать девчонку. Надо было лечь спать, возможно, даже приняв снотворное. Настойка опия при верной дозировке дарила здоровый долгий сон.

– Входи. Сядь сюда, на стул. Рядом с лампой.

Головная боль усилилась, он замер над открытой врачебной сумкой, качаясь на волнах боли. Сглотнул подкатившуюся к горлу желчь, тяжело задышал носом. Девочка за спиной тихо вздохнула. Константин обернулся и тут же крепко зажмурился, пережидая острую боль за глазницами. Девочка стояла обнаженная, прижимая к худой груди куклу. Даже в неярком свете был виден контраст загорелой кожи и белой, почти молочной. Василиса не делала попыток прикрыться – вторая рука безвольно висела вдоль тела, на внутренней стороне через сгиб локтя шел толстый рубец. Перед глазами поплыло. Тонкая узкая тень девочки на оштукатуренной стене вдруг взметнулась вверх и раздвоилась.

– Нет-нет… Оденься, для осмотра не нужно… раздеваться… – Константин еле выговорил это, морщась от мигрени. По левой руке от кисти до плеча пробежали колючие мурашки, будто он ее отлежал. Солнечный удар не проходит за пару часов. Врач снова повернулся к сумке, достал бинты, склянку с карболовой кислотой. Задумался: нужно ли что-то еще? Опий или инъекция морфия? Надо осмотреть рану, чтобы понять, насколько она глубокая, образовался ли струп. Лицо после ожога никогда не будет прежним, а для девушки внешность имеет огромное значение. Недавно он читал статью в «Вестнике естественных наук и медицины», что швейцарец Реверден пересадил кусочек кожи на гранулирующую рану… Константин неожиданно понял, что голова у него ясная, мысли текут плавно, легко перескакивая с одного предмета на другой.

– Я врач. Не бойся, пожалуйста. Я посмотрю твой ожог. Ткань надо снять, это может быть больно. Поэтому я дам тебе лекарство, оно поможет от боли. После него будешь очень хорошо спать. – Константин старался говорить ласково и надеялся, что девочка, которая с напряженной прямой спиной замерла на стуле, его понимает.

* * *

Кровать оказалась слишком коротка, и Константин пытался заснуть полусидя, сложив горкой несколько подушек. Возбужденный разум не давал покоя. Мысли возвращались к Василисе, которая перенесла весь долгий и болезненный процесс, ни разу не заплакав. Опиумная настойка помогла, но все равно девочке было больно. Ожог странной треугольной формы, слава богу, не задел глаза и уже начал покрываться корочкой. Надо оставить ей чистые бинты и как-то объяснить, что для быстрого заживления необходим покой. Если бы он был уверен, что крестьяне не перепутают дозировку, то оставил бы и обезболивающее… Как только голова Константина начинала клониться на грудь, перед глазами вновь и вновь вставал мертвец, вытаскивающий изо рта черную статуэтку. Он тянул руку и пытался что-то выговорить непослушным ртом. Молодой врач вздрагивал, судорожно втягивал воздух и против воли смотрел в угол, на темный лик Богородицы. Наконец Константин сдался и в полумраке добрался до стола, где оставил склянки с лекарствами. Лунный свет пробивался через листья вишневых деревьев под окном. Пяти-десяти капель будет достаточно.

Что-то с силой ударило его под локоть, так что бутылочка вылетела из пальцев – заграничный «Лауданум» дугой выплеснулся из узкого горлышка. Константин обернулся. Сзади стоял Константин Егорович Бесков. Подполковник от кавалерии, полный тезка и дед по отцу. Умерший, когда Костеньке исполнилось шесть лет. Сейчас они были одного роста, разве что старший Бесков шире в плечах, тесно обтянутых парадным мундиром. По позвоночнику пробежала дрожь, мочевой пузырь сжал спазм, и Константин едва сдержался от резкого позыва.

– Спрятала, дрянь! – выплюнул дед. – Не дала силу передать. Гнию теперь, внук. И на тебя смотрю. Когда на могилку придешь?

Сильные пальцы вцепились в предплечья, старик склонился ближе, к самому лицу Константина, не опуская чуть выпуклых, блестящих черных глаз.

– Уходи отсюда. Нечего тебе тут делать. Не лезь. Уходи. – Слова впивались в затылок, будто гвозди. – Лучше ко мне приходи. Приноси трубочку, табачок, посидим, покурим. Помнишь мою трубочку из моржового клыка, внучок?

Между тонких губ мелькнул опарыш. Константин Егорович оскалил желтые зубы, перекусывая червя. Кожа обвисла, начала отслаиваться вместе с мышцами, белки глаз помутнели, только неподвижные расширенные зрачки не отпускали взгляда. Позолота на камзоле темнела, дорогое сукно разъезжалось, махрилось некрасивыми дырами, обнажая сначала ткань рубахи, а после грудину с проступающими через плоть костями. Стадии разложения тела. Рисунок А. Рисунок Б. Рисунок В. Горло Константина свело, он одеревенел, не в силах дернуться и задыхаясь от запаха гниющего мяса. Череп с остатками волос щелкнул челюстью, нижняя с глухим стуком упала на пол, а после осыпался весь скелет в истлевшей форме. Ордена тускло блеснули между дугами ребер.

– Уходи!

Константин резко сел на кровати, тяжело хватая ртом воздух. Где он? Что это за место?! Темная детская, черная Богородица, тени листьев на беленой стене. Рукавом сорочки вытер мокрый лоб, все еще пытаясь отдышаться. Испуганно провел рукой по простыне. Фух! Не опозорился. Сколько лет он не вспоминал деда… Сначала высокого громогласного военного, который командовал домашними. Он буквально заставил назвать первого внука в свою честь. Потом – тяжело умирающего старика, чей крик долетал до комнаты маленького Кости. Потертая трубка с чубуком, вырезанным из кости. Ее мальчик украл, когда взрослые хлопотали над телом, и спрятал среди игрушек. На похороны он не попал из-за ужасного ливня… Бабушка не пустила. Вечно закутанная в старую шаль молчаливая сухая старуха вдруг обрела голос. А после… Дед начал приходить к нему во снах и звать к себе на могилу. Сначала почти такой же, как был при жизни, а потом все более и более страшный. Распухший мертвец с лопнувшей кожей требовал прийти к нему. Костя просыпался с криком, на мокрой кровати. А потом все прошло. Закончилось. Куда делась трубка? Дом быстро продали, семья переехала поближе к столице, где отцу предложили должность. На могиле деда Константин так никогда и не был.

Константин встал, морщась от неприятного ощущения, с которым влажная от пота ткань липла к телу. Распахнул окно. Сверчки трещали как безумные – вот уж кому было хорошо в жару. Вдруг он заметил, что на крыльцо вышла девочка. Она двигалась странно медленно, когда спускалась с высоких ступеней. Разве Василиса не должна была вернуться в деревню? Опиумный сон сморил ее в доме? Девочка дошла до дороги и замерла, запрокинув голову и раскинув руки. Сомнамбулизм? Константин читал, что препарат вызывает разнообразные реакции нервной системы. Он быстро стянул ночную рубашку, всунул длинные ноги в брюки, поглядывая в окно. Звать сомнамбул бесполезно, можно только попытаться вернуть домой или аккуратно разбудить. Накинул рубашку и надел ботинки на босые ноги. Черт! Фигурка девочки исчезла.

Константин выбежал на улицу, запоздало сожалея, что не взял лампу. Глаза привыкли к полумраку, на открытых местах от луны было почти светло, но, если девочка пошла в глубь парка, он может не заметить ее за деревьями. Впереди у кустов сирени ему почудилось движение. От подъездной аллеи с высаженными по краям высокими ровными липами тропинка вела вбок. Сразу стало темнее. Константин остановился и прищурился. Деревья почти без подлеска хорошо просматривались, но Василисы он не увидел. Прошел немного по тропке, огибавшей парк. Из-под ног взлетела птица, заполошно хлопая крыльями. Молодой врач вздрогнул, выругался сквозь зубы. Он решил дойти до конца парка и вернуться. Уж не примерещилась ли ему девочка? Отмахнулся рассеянно от пищавшего над ухом комара. Между стволов мелькнуло что-то светлое. Константин прибавил шагу, опасаясь в темноте переходить на бег. Впереди кто-то был. Неясная тревога стиснула грудь, колени обмякли, и пришлось опереться плечом о шершавый ствол. Фигура была слишком громоздкой для худой Василисы.

– Ыдем. Ыдем! – На шею легла рука, к спине прижался жесткий округлый живот. Константин чувствовал холод и твердость тела, в воздухе пахло рыбой. Мертвый барин подталкивал его вперед, подволакивая ногу, ледяные пальцы крепко сжимали горло. Можно ли сбежать от мертвеца? В голове ни одной молитвы, только страницы анатомического атласа. Трупное окоченение, rigor mortis. Конечности согнуты в суставах, поза напоминает позу борца.

– Ыше. Шморы… – Труп навалился сзади, ладонь закрыла рот, потянула, поворачивая голову Константина налево. Между деревьями он увидел каменный крест, глубоко ушедший в землю. Перед ним на коленях стояла Василиса. К подножию креста она прислонила тряпичную куклу. Одернула высоко рукав рубахи, провела коротким ножом вдоль толстого шрама у локтя – кровь потекла темными струйками, закапала с пальцев.

– На, куколка, покушай да моего горя послушай. – Голос девочки дрожал и хрипел. Испачканными пальцами она мазнула там, где должно быть лицо у куклы. – Куколка, покушай да горя моего послушай. На, покушай да горя послушай. – С каждым разом она выговаривала слова быстрее и четче. – Послушай, на, покушай горя моего.

Женщина в свободных одеяниях появилась перед девочкой. В полумраке лицо ее и руки казались черными, как и одежда. Василиса обняла ее ноги, ткнулась лицом в колени. Та наклонилась, ласково погладила светлые волосы. Мертвец дернул Константина за плечи, и тот потерял равновесие, земля ушла из-под ног, и он стал падать. Долго, слишком долго, словно муха, что увязла в варенье. А потом все исчезло.

* * *

Константин глядел в дощатый потолок, слушая далеких петухов, негромкий разговор служанок, звяканье посуды, скрип пола. Вся эта обыденная жизнь сейчас казалась ему чудно́й и от этого еще более прекрасной. Господи, что за сны! Обычно кошмары таяли с первыми лучами солнца, но эти вцепились в память черными коготками. Яркие, четкие, поднимающие дыбом волоски на руках. Пальцы нервически подрагивали. Так дело не пойдет! Надо собраться.

Константин поплескал в лицо водой над тазом, крепко зажмурился, пытаясь стряхнуть сонную одурь. Резко обернулся – показалось, что сзади кто-то есть. Ветер качнул занавески у открытого окна.

В дверь деликатно постучали:

– Доброго утра! Вставайте, пожалуйста, барин. Еда на столе.

– Сейчас выйду! – Константин раздраженно дернул подбородком, пытаясь застегнуть пуговицы рубашки. Он долго смотрел на докторскую сумку, прежде чем достал пузырек и шприц.

* * *

– Батюшка вы наш, Константин Егорович, рад, душевно рад, что вам в Струпино хорошо спалось и пилось. Хе-хе! Михал Андреича мужички вынесли и в кабинете устроили. Жара-то какая стоит! Вы уж поспешите, душа моя.

– Поспешу-поспешу! – Константин рассмеялся, но одернул себя. Серьезней! Хотя это так трудно, когда тебя распирает изнутри. Зато руки не дрожат, а недавние сны вызывают только улыбку. Какая фантасмагория! Впору в писатели податься.

– Отрадно слышать! Я пока работой займусь. Дел-то невпроворот. Как закончите, Ваське скажите, она быстро меня найдет.

Точно! Надо будет перед отъездом еще раз осмотреть девчонку. На мгновение Константину стало тревожно, но неприятные чувства смело волной морфийной эйфории.

* * *

Бюро из темной вишни было придвинуто вплотную к книжному шкафу, чтобы уместить в небольшой комнате громоздкий стол с телом. Константин распахнул окно, чуть не свернув локтем ловушку для насекомых. В слое варенья на дне копошились и приглушенно жужжали мухи. Рыбный дух стал слабее. До полудня еще далеко, но уже жарко. Нужно поторопиться.

– Ну что, Михаил Андреевич, сегодня у нас все получится. Тем более, думаю… – Театральным жестом Константин сорвал с тела полотно, бросил на пол. – С вами все ясно. Жара, нервы, возраст. Сердце?

Муха вылетела из открытого рта покойника. Константин прикусил губу, вспоминая. Вот мертвец тянет к нему руки, потом одна резко опадает, другой он хватается за голову, словно в приступе сильной боли, уголок рта опускает книзу, речь становится невнятной… Речь трупа, ха-ха!

– Апоплексический удар? А что, милейший, это похоже на здравую теорию. Господин Менделеев, говорят, во сне целую таблицу увидел, а чем господин Бесков хуже? Крестьяне вас не убивали, это главное. Но я, конечно, проведу процедуру по всем правилам.

В светлой комнате, среди привычных вещей, с привычными звуками, которые доносились с улицы, – лаем собак, отдаленными голосами, шелестом листьев, – сны выцветали все больше. Константин заглянул в раскрытый рот покойника и широко улыбнулся. Все в порядке. Придавил язык, проверяя горло. Черт! Он едва дотянулся кончиками пальцев до чего-то твердого и гладкого глубоко в гортани. Резко отдернул руку. Так! К чему это нервическое возбуждение? Похоже, во время первого осмотра он обнаружил инородный предмет, но состояние после солнечного удара не позволило верно оценить находку. Константин взглянул на поблескивающие металлические инструменты на расписном подносе. Фыркнул смешливо: вот ведь контраст контрастов! Выбрал остроконечный скальпель и уверенно рассек горло. Из тонкого разреза полилась кровь. Стекая по шее, она собиралась в лужу на лакированной столешнице. Константин замер – такого кровотечения не может быть у мертвеца!

Труп вскинул правую руку и запустил ее в рану. Раздался хруст, крови стало еще больше, но скрюченные опухшие пальцы с посиневшими ногтями продолжали рыться в плоти. Пока не вытянули черную деревянную фигурку.

* * *

Константин стоял, прислонившись к резному столбику крыльца, и курил. Сейчас папироса закончится, и он вернется в комнату. Завершит осмотр. Озвучит заключение приказчику. Вернется в Грайск. Проведет несколько дней за бумажной работой, а после навсегда забудет Струпино. Пальцы обожгло. Константин затоптал окурок и достал еще одну сигарету из портсигара. Если галлюцинации повторятся, придется съездить в Санкт-Петербург, побеседовать со специалистами. Логичные и правильные решения, без лишних эмоций. Морфий будет действовать еще несколько часов. Страх и беспокойство уже будто подернулись пеплом, уходя на второй план. Дверь за спиной хлопнула, но молодой врач не повернул головы. По ступеням неловко спускалась Василиса, удерживая в каждой руке по тяжелому ведру. Она не заметила Константина, сосредоточенно глядя себя под ноги, обутые в лапти.

– Василиса, погоди! – позвал Константин, и девочка тут же обернулась. – Пошли, я тебя еще раз осмотрю. Мне скоро уезжать. Бросай ведра.

На несколько мгновений девочка замерла, не зная на что решиться. Облизнула обветренные губы, нижними зубами зацепила кожицу, потянула. Потом кивнула, затащила ведра обратно на крыльцо, поставив так, чтобы никто их не задел.

– Пойдем в мою комнату, – Константин надеялся, что она не заметит охватившее его возбуждение. – Больно не будет, ха-ха! Я дам лекарство. И больно не будет, клянусь!

* * *

На детском столике остались шприц и пузырек с морфием. Надо убрать. Сердце забилось чаще, хотя обычно за инъекцией следовала брадикардия.

– Сейчас! Ты садись и никуда не уходи! – махнул он на низкий детский стульчик и метнулся в кабинет, смяв гармошкой цветастый половик в коридоре. Константин понимал, что состояние его далеко от нормального, навязчивая мысль сейчас управляет им. Но, если он исполнит задуманное, она незамедлительно уйдет. Так всегда бывает. Не удержался и посмотрел на тело помещика – обнаженное, с целым горлом. Над ним вились несколько блестящих жирных мух, остальные черными точками ползали по бледной коже. Черт! Ничего-ничего, Михаил Андреевич его дождется. Ему-то спешить некуда. Сдержав рвущийся наружу смех, Константин подхватил за ручки докторскую сумку.

Больше всего он боялся, что Василиса сбежит, исчезнет, растворится, но девочка сидела на месте, поджав ноги и прижимая к себе локтем куклу, заправленную за поясок передника.

– Быстро я вернулся, да?! – преувеличенно громко и радостно воскликнул Константин, поставив сумку на стол. Но в самый последний момент он передумал и взял склянку со стола. – Дай руку. Больно не будет.

Он аккуратно закатал рукав ее светлой льняной рубашки.

– Где же ты так порезалась? Ничего-ничего, все хорошо будет, – говорил молодой врач, не меняя тона, и ловко набирал в шприц мутноватую жидкость. Но сердце стучало в висках. Ему не показалось! Кровь проступила через повязку и пропитала ткань чуть повыше локтя девочки. Это пятно он и заметил, когда она проходила мимо.

Василиса дернулась, засучила ногами, но Константин навалился на нее всем телом, слишком быстро нажимая на поршень шприца. Тело девочки обмякло. Ох, только бы не напутать с дозировкой! Дыхание размеренное, сердце бьется медленно. Глубокий сон. Всего лишь сон. Константин сглотнул и потянулся к кукле.

Замер с протянутой рукой. Что он делает? Откуда в голове появился этот безумный план? Из-за пустых фантазий он готов подвергнуть опасности жизнь ребенка! Неуместный восторг поднимался внутри, словно пузырьки в шампанском. С другой стороны, чего тянуть? Хуже уже не будет, а Константин успокоится, станет вспоминать со смехом, как гонялся за фантомами со шприцем и морфием вместо кадила и ладана.

Наконец он решился вытащить тряпичную куклу из-за пояса Василисы, поднес поближе к лицу – затасканная, скрученная из каких-то полинялых лоскутов, без лица и рук. Обычная игрушка бедной крестьянской девочки. Сжал пальцы, нащупав что-то твердое внутри. Озноб приподнял волосы на затылке. Константин дернул, раздирая слои ткани. Из нутра растерзанной куклы выпала черная деревянная статуэтка не больше пяди длиной. Форма была передана простыми угловатыми линиями – женская фигура в широкой накидке, руки соединены около груди, будто она удерживает ребенка, но на этом месте только глубокая выемка.

Константин сглотнул, облизнул сухие губы. В голове звенела пустота, ни одной мысли. Кажется, он видел себя со стороны. Высокий нескладный мужчина склонился над фигуркой, держа ее на вытянутой ладони, вторая рука его заползла в сумку, зазвенела там склянками, вынырнула, сжимая узкий тонкий нож. Острие скальпеля наискось рассекло линию жизни, заливая ее кровью.

– На, куколка, покушай да горя моего послушай. На, куколка, покушай… – выдохнул Константин чуть слышно.

Высокая, под потолок, черная фигура нависла над ним. Шелковистая ткань свободного одеяния коснулась лица.

– Дитятко, разве есть у тебя какое горе? Загадал дед тебе колдуном быть, да бабка сберегла. Свободен ты, сокол мой. Что захочешь, то и делаешь. – Широкие ладони, шершавые на ощупь, обхватили лицо Константина. – Хочешь зелье в жилы вливать, никто не помешает. Хочешь семью – и это получишь. Нечем тебе меня накормить.

Константин слышал только свое тяжелое дыхание и негромкий женский голос, напоминающий материнский. Не моргая, глядел он на черный деревянный лик с живыми блестящими глазами.

– Василиса кормит досыта. Ем я горе ее, ем, а оно все не убывает. – Женщина склонилась еще ниже, Константин видел ее лицо, близко-близко.

* * *

– Слушай, Василисушка! Помни и исполни мои слова, – шепчут бескровные губы, обметанные коркой. – Я оставляю тебе эту куклу. Береги ее и держи всегда при себе. А когда приключится тебе какое горе, дай ей поесть и спроси у нее совета.

Маленькая девочка у кровати умирающей женщины слышала и видела это так.

А куколка видит, как Василиса сама обвязывает тряпки вокруг черной фигурки, а после подсовывает ее под тяжелую неподвижную руку матери.

– Вот, Василиса, сестры твои новые и матушка. Она тебе и советом поможет, и словом утешит. – Отец действительно в это верит или делает вид, что не замечает, как его новая жена обращается с падчерицей.

А куколка видит, как украденным ножом девочка раз за разом режет руку, ведь от боли становится легче, а потом говорит о своих бедах. От этого тоже легче.

– Бедная сиротка! Не плачь, у меня тебе привольно будет. Какая ты красивая! А волосики какие шелковые! – Толстые пальцы сжимают шею сзади, Василиса мелко дрожит, когда лицо барина нависает над ней, а влажные губы тыкаются в крепко сжатый рот. Горло сводит, она хочет закричать, но голоса нет.

А куколка видит, как Василиса стирает сарафан в холодной воде, а после хватает мокрый подол и начинает тереть им кожу бедер, снова и снова. До крови.

– Ах ты, гульня! Кто тебя в избу звал? В сенцах подождешь! – Мачеха гладит барские сорочки – ей стали подкидывать такую работу за копеечку, когда Василису забрали в усадьбу. Старшая сводная сестра складывает рубашки, двое младших детей возятся около печки. Девочка поворачивается, чтобы выйти, но тут куколку выдергивают из-за пояска.

– Гульня! Гульня! – Фроська приплясывает на месте, перекидывая куклу из руки в руку. Василиса, испуганно ахнув, кидается к ней.

– Дрянь! – Мачеха хватает ее за косу, дергает на себя, заставляя запрокинуть голову. Слезы набухают на ресницах, но девочка не плачет, тонкими пальцами пытается высвободить волосы.

Куколка видит, как женщина переводит взгляд на вторую руку, в которой удерживает тяжелый утюг.

– Дрянь… – выдыхает и прижимает его к щеке девочки. Василиса кричит.

Тень заполняет комнату, свет тускнеет. Женщина отталкивает девочку, хватается за голову, вторая рука висит вдоль тела, непослушные пальцы разжимаются, и утюг падает на пол, рассыпая уголья. Огонь вспыхивает необычайно сильно и высоко, но светлее от него не становится. Мачеха пытается ползти, скребет ступней по полу. Одежда ее вспыхивает. Дети кричат. Старшая дочь пытается добраться до матери, но пламя не дает. Василиса лежит ничком, закрывая собой куколку.

– Невезучая ты девка, Васька! Мордочка смазливая была – единственное богатство. Но я тебя не брошу, не бойся. – Барин присаживается перед девочкой на корточки, улыбается широко. – Волосики вот так зачесать, и ладно будет. – Большой ладонью он прикрывает ей половину лица, скрытую повязкой.

Куколка видит помещика Костаевского. Каурый мерин бредет не спеша, иногда останавливаясь, чтобы мягкими губами сорвать пыльный придорожный клевер. Тогда мужчина пинает его каблуками в бока. Куколка выходит к нему. Высокая, черная, с блестящим полированным лицом. Она сжимает ворот рубашки хрипящего мужчины и целует его в губы. Помещик начинает сползать набок, черты лица оплывают. Куколка поддерживает его и бережно опускает на землю, а после наклоняется и плюет в открытый рот.

Василиса крепко держит тяжелое фарфоровое блюдо. Только бы не уронить! Щека сильно болит, от этого перед глазами иногда плывет. К разговору приказчика и городского доктора она не прислушивается, все ее внимание сосредоточено на блюде.

– Пусть девочка ко мне после ужина зайдет.

– Никто не помешает. Васька, слышала, что барин сказал?

Зачем? О чем они? Девочка чуть приподнимает подбородок, внутри все сжимается от ужаса. Со смертью старого барина ничего не закончилось, пришел новый барин.

Куколка видит…

* * *

– Нет! – Константин отшатнулся, толкнув спиной низкий столик, – Нет! Я никогда не…

– Тише, дитятко. Я знаю. – Фигура отступила, деревянная ладонь погладила по голове спящую девочку.

– Она… – Константин не знал, как выразить словами охватившее его чувство. Эта девочка столько испытала. За что? Почему? Глупые, никому не нужные вопросы.

– Да, сокол мой. Ты можешь сделать все, что задумал. И горе ее сделать малым. Но захочешь ли? – Голос матери, ее интонации. Она никогда не кричала, только вздыхала негромко.

Константин задумался. В детстве он очень боялся разочаровать маму так сильно, что любовь ее к нему уменьшится. Хоть на немного. Казалось, что он сразу это почувствует и мир рухнет. А потом он вырос.

– Да, хочу. И сделаю. У меня Василиса будет счастлива.

– Хорошо, дитятко. Сожги меня, чтобы не осталось следов. Сожги и забудь обо мне. Но об обещании своем помни. Я всегда буду рядом. – Деревянная женщина сложила руки, будто удерживала младенца у груди. – Как мать.

* * *

– Ох и камень вы с души моей сняли, батюшка! Апоплексический удар! Слово какое ученое. Бедный Михаил Андреевич! Не старый ведь еще, но все под Богом ходим. Не забудьте весточку нам прислать и официальную бумагу, с подписями и печатями. Прощелыгу Житова только такое убедит. Берите яблочки моченые в дорогу, берите! Сами не захотите, так Ваську побалуете. Отпускаю с легким сердцем, вы же и тут все по закону сделаете, да? Медлить не станете. Кому польза, если душа малая умрет без докторской заботы? Вы уж подлечите хорошенько ее. Адресок вдовы Костаевского я вам черканул. Сговоритесь с ней. Ну, с Богом, Константин Егорович! Может, свидимся еще!

Приказчик широким размашистым жестом перекрестил воздух перед бричкой. Василиса сидела, вжавшись в борт, низко опустив голову. Косматый Василий свистнул, и лошадь дернула повозку.

* * *

Николя привык, что в первую очередь приезжие просят показать собор Нотр-Дам-де-ла-Мер, который недавно восстановили после разрушений времен Великой французской революции, когда новая власть особо невзлюбила культ Девы Марии. Но русская дама на прекрасном французском настойчиво спрашивала о подземном храме Сары ла Кали, цыганской святой, не признанной церковью. На цыганку женщина похожа не была совершенно, хотя лицо закрывала широкая шляпа с вуалью, а слишком плотное для летнего Сент-Мари-де-ла-Мер платье оставляло открытым только узкие кисти. Безымянный палец охватывало широкое обручальное кольцо, но сюда, на побережье, она приехала с пожилым отцом. Кажется, на лечение. Морской воздух, говорят, благотворно влияет на тех, кто борется с пагубными зависимостями. И пока старик посещал процедуры в дорогой лечебнице, мадам изучала город в одиночестве. Любопытство не порок, только когда оно не мешает зарабатывать, поэтому Николя без лишних вопросов пообещал отвести иностранку к крипте.

– По легенде, служанка-египтянка Сара спасла Марию Магдалину и Деву Марию. Разыгрался шторм, и их утлая лодочка не могла пристать к берегу, тогда служанка сорвала свои пышные юбки и сделала из них плот. Так обе Марии спаслись и в благодарность окрестили девушку. Цыгане считают ее первой христианкой своего народа. И святой, – болтал Николя, петляя в узких улочках. – Сара ла Кали значит «темная Сара». Ее еще иногда называют Черной Мадонной. В подвале церкви святилище – алтарь и статуя. Вам повезло: только недавно туда стали пускать нецыган. Я был там всего раз, но смогу показать…

– Не нужно. Я хочу сходить одна. Вы дождетесь меня, месье Николя?

Любопытство против денег всегда проигрывает, поэтому гид кивнул и устроился в теньке.

* * *

В подземном храме горели свечи, ярче всего вокруг статуи Сары ла Кали. Старая Луладджа разогнула спину и беззастенчиво уставилась на женщину, спустившуюся по узкой темной лестнице. Это святилище рома, и они вправе глядеть на пришлого человека, ведь сюда его мог привести только праздный интерес. Цыганка едва сдержалась, чтобы не сплюнуть, но тут же осенила себя крестом. Она не одобряла новых порядков. Иноземцы приносят деньги, но не всё на свете измеряется ими. Она достаточно пожила, чтобы понимать это.

Женщина сняла шляпу. Светлые волосы были собраны в тугой пучок, полностью открывая лицо с правильными чертами, красивое, если бы не уродливый бугристый шрам на щеке. Он привлекал все внимание, как любой явный недостаток. Чужестранка прошла к статуе святой, черное деревянное тело которой было скрыто под цветастыми юбками – любимым подношением верующих. Скоро нужно будет их убрать, иначе они полностью скроют фигуру вместе с венчающей ее голову драгоценной короной. Женщина выпрямилась, запрокинув голову, а после рухнула на колени, прижалась лбом к холодным плитам. Луладджа прислушалась – слова молитвы на чужом языке звучали непонятно, но горячо, исступленно.

– На, куколка, покушай да моего горя послушай. Покушай горя моего…

Дмитрий Карманов

Зимний крест

Никого.

И ничего.

Впрочем, нет. Что-то есть. Появилось. Внизу, под ногами, – твердь. Кстати, ноги тоже есть. Уже неплохо.

Теперь оглядеться. Голая безлюдная местность. То ли поле, то ли пустошь. Грязь. Такая грязь обычно в конце осени, когда вот-вот ударят морозы, вот-вот она замерзнет, но пока – вязкая и холодная. Пар изо рта. Если подует ветер, станет невыносимо зябко. Но штиль. Полное безветрие.

– Ванька! Ванька, ау? Ты меня слышишь?

Иван завертел головой. Откуда голос? Совсем рядом, под ухом.

Шею царапнули. Крохотный коготок. Иван скосил глаза. Птичка! Маленькая птичка у него на плече. Воробей? Черная голова, серая спинка, красная грудка… Нет, снегирь.

– Славка, ты?

– Ну наконец-то! Я уже минут десять тебя вызываю. Есть контакт!

– Слав, где я?

– Сейчас посмотрим…

Снегирь прыгнул на плече, расправил крылышки и взлетел. Описал полный круг над головой, вернулся и чирикнул:

– Уныленько. Плоско и грязно, причем во все стороны. Но…

– Что-то нашел?

– Возможно. Повернись на три часа. Видишь, там, на горизонте?

– Холм?

– Похоже. В любом случае больше тут нет ни фига. Идем?

Чем ближе Иван подходил к холму, тем более странным тот казался. Сначала он подумал, что это просто земляная насыпь. Потом разглядел светлые пятна по всей поверхности. И лишь оказавшись совсем рядом, понял, что это за пятна.

– Чистый Верещагин, блин! – чирикнул снегирь.

Большой, метров десять в высоту, холм был сложен из человеческих черепов. Старые, пожелтевшие, залепленные грязью, они скалились разбитыми челюстями и чернели провалами глазниц. Внизу черепа были совсем занесены глиной и переломаны, однако ближе к вершине попадались и целые экземпляры.

– Так, и что с этим делать? – спросил Иван.

Снегирь наклонил голову, разглядывая необычное сооружение. Скакнул по плечу и предложил:

– Лезть.

– Слав, ты чего? Что я там забыл, наверху?

– Ты не понимаешь. Во-первых, это явный знак. Часть культурного кода этих ребят.

– А во-вторых?

– А во-вторых, все равно вокруг пусто. Сверху, может, увидим что-то.

Иван потрогал ногой расколотый череп. Скептически хмыкнул.

– Святотатство? Лезть по ним – разве не будет осквернением? Мы не огребем за это?

– Да брось ты! – прощебетал снегирь. – Это ж не трупы, а кости. Им все равно.

Иван снова хмыкнул. Поставил ногу на ближайший череп, надавил. Тот противно скрипнул, расползаясь по шву.

– Лезь! – подбодрил снегирь.

Второй череп, забитый землей, оказался крепче. Иван старался выбирать такие, залепленные глиной и грязью. Либо участки, усыпанные бесформенными костями, в которых лишь угадывались переломанные скулы и челюсти с остатками коричневых зубов.

Так он понемногу продвигался вверх, все время озираясь. Местность вокруг, как ни странно, не прояснялась, а наоборот, словно уходила в какой-то туман, марево. И чем выше, тем это марево как будто становилось гуще.

Иван вновь глянул под ноги и вздрогнул от неожиданности. На том месте, куда он хотел шагнуть, оказался не очередной череп, а настоящее лицо. Абсолютно белое женское лицо.

– Слав…

– Тоже вижу, – откликнулся снегирь.

Иван наклонился, вглядываясь. Молодая девушка. Правильные черты. Разве что нос слегка заострен и линия бровей резковата, но назвать красивой ее можно без натяжки. Глаза закрыты, а веки и ресницы точно приморожены инеем. Волосы – видно, что когда-то были смоляно-черные, но сейчас почти совсем седые. Или тоже заиндевели?

– Кто это, Слав?

– Без понятия. Ты осмотрись пока, а я пробью по базе, может, чего отыщется…

– Стоп! – Иван поднял руку. – А тебе не кажется, что…

Он всмотрелся в лицо. С ним произошли мелкие, почти неуловимые, но все-таки перемены. Щеки стали чуть больше напоминать живые, хотя румянца не добавилось. На веках все тот же иней, но теперь они похожи на веки спящего человека, а не мерзлого трупа. Или все это – игра воображения?

Ресницы дрогнули. Шевельнулись белые губы.

– Живая! – заверещал снегирь. – Ванька, смотри, она, блин, живая!

Девушка открыла глаза. Они оказались цвета лежалого льда – светло-серыми, едва ли не прозрачными, так что радужки почти сливались с белками.

– Ты кто? – выдавил из себя Иван. – Как тебя зовут?

Она моргнула. Взгляд обрел осмысленность, а лицо – выражение. Девушка удивленно посмотрела на Ивана. И ответила:

– Марья.

И лишь в этот момент Иван увидел, что глаза ее – как он мог ошибиться! – ярко-голубого цвета.

Конечно, все началось гораздо раньше. В «Культурный код» Ивана привел как раз Славка – его сосед, айтишник, крутившийся в непонятных и секретных сферах. Поначалу все казалось забавной игрой, и лишь позже, получив доступ, Иван узнал историю проекта.

«Культурный код» существовал еще со времен СССР. После войны в Москву попали вывезенные из Германии архивы оккультного общества Туле и более научного «Наследия предков», или «Аненербе». Руки до этих бумаг дошли не сразу, разбирать их стали только в пятидесятые годы, а серьезные ученые подключились к началу восьмидесятых, когда стало понятно, что немцы при Гитлере действительно кое-что откопали. Конечно, бо́льшая часть материалов оказалась либо идеологическим мусором, либо ничем не подтвержденными фантазиями, однако кое-что наших академиков очень заинтересовало. Настолько, что проект немедленно засекретили и передали под кураторство госбезопасности.

Потом в стране произошли пертурбации, в девяностые до старых немецких архивов вообще никому не было дела, а чуть позже, когда государство стало поощрять идеологические изыскания, про «Культурный код» снова вспомнили. Из тех, кто занимался проектом при Брежневе и Андропове, уже никого не осталось, так что пришлось начинать почти с нуля.

Новые исследователи взялись за работу со скептическим прищуром и быстро пришли к выводу, что бо́льшая часть материалов – полная туфта. Атланты и нибелунги, свастика и руны, Шамбала, Копье Судьбы, культ Хель и попытки ее воплощения – все это было любопытно, но совершенно ненаучно. А вот исследования арийско-скандинавского мифологического пространства и попытки проникновения в него заинтересовали ученых куда больше.

«Наследие предков» сумело создать технологию объединения коллективного сознания, а точнее, коллективной веры. И чем больше прибывало носителей этой веры, чем мощнее становился инструментарий, тем ближе подходили исследователи к прямому взаимодействию со всеми персонажами мифологии – богами, героями и прочими сказочными существами. Генрих Гиммлер, курировавший проект, ставил невыполнимую задачу извлечения легендарных артефактов из мифологического пространства в реальность. Для этого и работала пропаганда всей страны, рекрутируя все новых и новых последователей и «германизируя» захваченные территории. Однако Третий рейх пал раньше, чем «Аненербе» удалось воплотить хоть какое-либо древнее сверхоружие.

Зато осталась технология. И светлые умы из «Культурного кода» сосредоточились на том, чтобы, как и немцы, создать мифологическое пространство и проникнуть в него. Главной проблемой стало, как ни смешно, отсутствие в стране по-настоящему верующих людей. Лезть в пространство христианства руководители проекта по понятным причинам опасались, а исконно русской, славянской мифологии у нас просто не сохранилось.

Проект уже собирались сворачивать, однако вспомнили, что в глухомани за Северной Двиной до сих пор существуют старые деревни родноверов, хранящие славянские языческие традиции. Организовали несколько экспедиций, собрали фольклор и сказания. Хотели договориться об участии в экспериментах, но деревенские старейшины отказались наотрез.

Пришлось привлекать передовую микроэлектронику и внедряться в мозги родноверам с помощью наноботов через пищу. Эксперимент оказался удачным, и спустя всего несколько месяцев первое русское мифологическое пространство было готово принять исследователей. Тогда-то Славка и привел Ивана, чей мозг показал лучшие результаты во всех тестах. Он и был назначен первым «мифонавтом»-испытателем.

Иван зачарованно глядел на голубоглазую девушку.

– Ну чего ты замерз? – чирикнул снегирь. – Надо ее откопать, что ли.

Края обломков черепов оказались неожиданно острыми. Иван успел сломать пару ногтей, но продвинулся не очень далеко – очистил лишь часть шеи девушки с амулетом, висящим на грубой льняной нити. Амулет был в виде косого креста с перпендикулярной перекладиной на конце каждого луча. Чтобы извлечь девушку из завала полностью, потребовались бы часы тяжелой и грязной работы.

Лицо Марьи еще более порозовело, однако сохраняло и мертвенную бледность. Увидев, что ее спаситель утомился, она слегка улыбнулась:

– Спасибо тебе, добрый молодец. Но дело твое пустое. Я все равно не смогу встать.

– Почему? – удивился Иван.

– Нужна мне мертвая вода. И живая вода. Сможешь добыть, принести – я и встану. А нет – останусь здесь навсегда.

– А где ж их добыть-то?

Марья прикрыла глаза и заговорила размеренно, будто в полусне:

– Мертвая вода – в тридевятом царстве, за рекой Смородиной, за Калиновым мостом…

Снегирь на плече восхищенно пискнул. Иван недовольно дернул плечом, успокаивая напарника.

– И как туда добраться?

Девушка приоткрыла веки, посмотрела куда-то мимо.

– Видишь марь? Она и приведет.

Иван огляделся. Туман как будто стал плотнее.

– Ну хорошо… А живая?

– А живая понадобится после. Принеси для начала мертвую.

Марья закрыла глаза, щеки побледнели, снова делая ее похожей на покойника. Иван понял, что разговор окончен, и поднялся.

– Странно все это, – шепнул он снегирю.

– А ты думал? – щебетнул тот. – Это же пространство фольклора, сказки.

– И что делать? Ты хочешь, чтобы я в самом деле поперся в это тридевятое, прости господи, царство?

– Конечно. Разве в сказке герой может отказать в помощи? Даже странному на первый взгляд персонажу? Я уж не говорю о симпатичной деве.

Иван опять хмыкнул:

– Ну ладно. Допустим. Вытаскивай меня, посидим, обсудим план.

Снегирь чирикнул и замер.

– Слав? Ты тут?

Птичка не реагировала.

– Славка? Алло? Что там? Разрыв связи?

– Да нет, я слышу тебя. Подожди. Тут, блин, что-то странное.

– Да что там?

– Я не могу тебя вытащить. Сигнал на пробуждение не идет… Похоже, твой мозг все еще там.

Иван огляделся. Он по-прежнему стоял на кургане из черепов над лицом бледной девушки.

– Я вижу, что я еще тут. Как такое может быть?

И тут Марья снова открыла глаза. И улыбнулась:

– Что, Вань, хотел сбежать, да не можешь? Это потому, что я держу тебя. Принесешь мне мертвой и живой воды – отпущу.

Грязь. Все та же холодная грязь под ногами, и некуда присесть. Иван стоял у подножия кургана, а на плече голосом Славки пищал снегирь:

– Никак! Понимаешь, никак! Перепробовал, блин, все – аварийный выход, перезагрузку, полную проверку системы – и никак! Не могу вытащить твое сознание. Застряли. Застряли, понимаешь?!

– Спокойно, спокойно. Давай думать, что делать.

– Я не знаю, Вань! Пора сообщать наверх. Это ЧП, да. Нас по головке не погладят, как ты понимаешь. Но сообщить, блин, надо по-любому.

– Подожди, Слав. Может, пока не дергаться? Сбегаю я за этой водой – и спокойно выйдем.

– Рискуем, блин.

– Рискуем. И сообщить все равно придется. Но, как говорил товарищ полковник, лучше принести не проблему, а решение, верно?

Снегирь раздраженно чирикнул. А Иван вдруг увидел, что плотный туман, окружающий их, в одном месте как будто разошелся, образовав проход.

– Похоже, я знаю, куда идти. А ты пока поищи, что за мост и что за река, ладно?

Реку он почувствовал раньше, чем увидел. И только тогда понял, что прежде почти не ощущал запахов. Грязь, холм из черепов – все это не пахло ничем. А от невидимой пока реки несло тухлятиной на всю округу.

– Слав, чего она так воняет-то?

– А ты думаешь, почему ее Смородиной назвали? По ягодам?

– Ну да, – пожал плечами Иван.

Снегирь зачирикал, изображая смех.

– Я думал, ты в курсе. «Смород» на древнерусском – это вонь, смрад. Вот она и смердит, оправдывая название.

Иван медленно выдохнул, пытаясь унять волну тошноты. Сама река все еще скрывалась в тумане, однако из дымного марева стали проступать вертикальные колья.

– А вот и мост, – чирикнул снегирь.

Вновь показался просвет в мареве, и Иван увидел его целиком, кроме дальнего конца. У входа на мост возвышались толстые остроконечные жерди, похожие на сторожевые башни. За ними по обе стороны вместо перил были натыканы жерди поменьше, неровные и точно обугленные дочерна.

Еще несколько шагов. Вонь усилилась, а вместе с ней стал ощущаться жар, словно они подошли к гигантской печи. Полотно моста было покрыто пепельно-черной окалиной, и сквозь нее едва проступало оранжевое свечение.

– Что это? – прошептал Иван.

– Калинов мост, – откликнулся Славка. – Я тут посмотрел, откуда такое название. И тоже, блин, не от ягоды-калины.

– Калить, каленый, раскаленный докрасна?

– В точку.

Иван поежился и посмотрел на ноги. Сапоги. Вроде из кожи. И на толстой подошве. Но перспектива прогуляться по пышущей жаром плите не слишком-то радовала.

Он осторожно ступил на мост. Казалось, он уже привык к вони, однако здесь смрад снова стал нестерпимым. От реки поднимались клубы пара, нагревались, смешивались с марью в воздухе – и невозможно было отделаться от мысли, что стоишь на раскаленной крышке котла, в котором кипит варево из гнилых кишок, экскрементов и падали.

Он не смог удержать новый спазм желудка, нагнулся и выпростал его содержимое. Блевотина густым комом плюхнулась на полотно моста и зашипела, поджариваясь.

– Иди, иди, не стой! – шептал Славка в ухо.

Иван сделал шаг. И еще один.

– Быстрее, быстрее! – подгонял снегирь.

Становилось все горячее. Истерзанное обоняние почувствовало еще один оттенок – запах паленой кожи. Он снова глянул на сапоги. Подошвы обуглились, а подковы, прибитые к ним, постепенно раскалялись, и это уже ощущали стопы.

– Не тормози, блин!

Не такая большая река. Не такой длинный мост. Но каждый шаг отдавался болью. И та сторона по-прежнему плавала в беспросветном мареве.

Еще один спазм. Иван не стал задерживаться, просто выплюнул едкую слизь, наполнившую гортань. Шаг. Еще шаг.

– Там что-то есть, – шепнул снегирь.

Теперь Иван и сам увидел. Из тумана выплыли уродливые ноздри, острые сомкнутые зубы и глаза, закрытые кожистыми перепонками. Прямо на пути лежала огромная голова дохлого ящера. За ней тянулась длинная чешуйчатая шея, а еще дальше угадывались очертания гигантской туши.

Иван с опаской приблизился, однако голова не подавала признаков жизни.

– Дракон!.. – выдохнул он.

– Или Змей Горыныч, – чирикнул Славка в ухо.

– Но у Горыныча вроде три головы?

– Сверху!!! – заверещал снегирь.

В этот миг из тумана вылетели еще две головы, и четыре желтых глаза уставились на Ивана. Он отпрянул, головы синхронно поменялись местами, грациозно изогнув шеи, и одновременно пыхнули огнем.

– Беги! – вопил Славка, порхая где-то рядом.

Иван повернулся и медленно, как во сне, когда ноги не слушаются, побежал. Обернувшись, он увидел, что и третья голова, притворявшаяся мертвой, раскрыла пасть.

Жар был везде. Снизу он шел от моста, но и сбоку, сверху, со всех сторон бегущего Ивана облеплял горящий воздух.

Он обернулся еще раз. Нет, Змей не стал преследовать их. Он растворился в тумане, оставшись там, на той стороне Калинова моста.

Сторожевые жерди – вот и конец. Иван коснулся твердой земли, но не остановился. Он бежал и бежал. Бежал, пока дыхание не кончилось совсем, потом упал в нестерпимо холодную грязь, вжался в нее всем своим обожженным телом и лежал так долго-долго.

– Вань, ты жив? – пискнуло под ухом.

– Жив… – прохрипел он и медленно поднялся.

Прожженная одежда. Обугленные сапоги. Волдыри по всему телу. Но кого это волновало? В голове стучался единственный вопрос.

– Что же делать, Слав?

Холм из черепов стоял на том же месте. И где-то там наверху все так же ждала, обратив лицо к небу, странная девушка Марья.

Они не придумали ничего. Только вернуться обратно. Сказать ей, что не сумели, не добыли мертвую воду. Повиниться и спросить совета.

Ну что ж. Иван наступил на первый череп, второй, начиная подъем. И тут вдруг один из целых еще черепов раскрыл челюсть и сказал низким грудным голосом:

– Не спеши, добрый молодец. Позволь слово молвить.

– Э-э… – только и смог ответить Иван, замерев с поднятой ногой.

– Благодарствую, – продолжил череп. – Я с просьбой к тебе. Сделай доброе дело, а я тебя награжу.

– Какое дело?

– Доброе, я же сказал. Был я богатырем, могучим и смелым. Имя мое гремело по всей земле. Славно жил. Славно помер. И похоронен был в богатом кургане. Но злая сила достала мой череп из могилы и отнесла сюда. – Он совсем по-человечески вздохнул. – С тех пор валяюсь я здесь без дела, вместе с остальными горемыками.

– И что же ты хочешь? – спросил Иван, уже подозревая, какова будет просьба.

– Отнеси меня обратно в мой курган. Я и путь тебе покажу, и вход открою, и награжу.

– Наградишь? И чем же?

– Есть у меня верный меч. Никогда не подводил, да и в могилу со мной уложен. Меч-кладенец. Им кого угодно побить можно, хоть самого Змея Горыныча.

Снегирь восторженно пискнул.

– Хорошо, – кивнул Иван. – Договорились.

Теперь Иван шел не по туманным проходам, а прямо сквозь густую марь, окутавшую землю. Найти путь, когда нет ничего, кроме глины под ногами да мглы вокруг, было бы невозможно. Но череп, посаженный на палку, исправно поворачивался в нужную сторону.

– Вот и дошли, – пробасил мертвый богатырь.

Курган оказался внушительных размеров. Иван обошел его вокруг, пытаясь найти вход, но не отыскал ничего – везде одинаковая жухлая трава на косых склонах.

Череп крутанулся на палке, что-то прошептал – и землю тряхнуло так, что Иван не устоял на ногах, шлепнулся в грязь. А поднявшись, увидел, что в кургане открылся проход.

Он подошел, заглянул внутрь. Тянуло затхлостью.

Внутри было вовсе не темно, хотя, как сюда проникал свет, Иван так и не понял. Каменные стены, каменный пол – и каменный гроб посреди камеры. Крышка расколота надвое. Он попробовал сдвинуть – тяжелая.

– Давай, Ванька! – пищал снегирь.

С верхней половиной крышки Иван кое-как справился – стащил с гроба и прислонил к стене. С нижней вышла промашка – она долго не поддавалась, а когда он дернул со всей силы, сверзилась с гроба и разбилась.

От грохота заложило уши. И в звенящей тишине он рассмотрел наконец лежащего в гробу.

Скелет и впрямь был мощным. Толстые пожелтевшие кости, широкий разлет ребер – даже без головы он оказался бы выше Ивана. Одежды почти не сохранилось – обрывки истлевшей ткани, мутно поблескивающие заклепки и пряжки, вот и все. Ну и меч, конечно.

Меч-кладенец покоился гардой на груди, от носков мертвого богатыря до шеи – прямой, длинный и блестящий, ни единого пятнышка ржавчины. И не верилось, что это чудо достанется ему, Ивану, скромному сотруднику проекта «Культурный код».

– Положи меня, – бормотал череп, – положи на место. Положи…

Иван взял его двумя руками и водрузил туда, где у скелета заканчивалась шея. Едва он сделал это, как по шейным позвонкам пробежала волна напряжения, они подпрыгнули и склеились между собой. Клацнула челюсть, задрожали остальные кости, дернулись фаланги пальцев, скрипнули суставы. И сразу же расправились ребра, примагничиваясь к грудине. Весь скелет приходил в движение и как будто оживал.

Иван замер, глядя на странное зрелище. А оно и не думало заканчиваться – по костям пробежали жилы, скрепляя их, как канаты. Под ребрами набухли комки слизи, превращаясь в искаженные органы. С влажным хлюпом надулись пузыри гноя, заполняя глазницы.

Иван отшатнулся. Потом качнулся обратно – к мечу. Однако мертвая ладонь начинающего вставать богатыря успела раньше, перехватила рукоять. Клинок взвился в воздух.

– Обман! Обман! – закричал снегирь.

Иван ошарашенно ударил по костлявой руке – и меч со звоном отлетел в сторону. Но скелет не успокоился, он проворно вскочил, схватил Ивана за шею и начал душить.

Перед глазами пошли круги, навалилась слабость. Иван пытался отбиться, но тщетно – богатырский скелет был выше и сильней. Славка метался под потолком погребальной камеры, как в клетке, и Иван подумал, что последним его ощущением в жизни будет противный писк перепуганной пичуги.

Однако именно снегирь дал ему шанс – он камнем рухнул сверху и с разлету ввинтился в глазницу богатыря. В ней сразу лопнуло гнойное яблоко, забрызгав все вокруг. Скелет замешкался, затряс головой. Хватка ослабла. Иван судорожно хватанул ртом воздуха и дернулся изо всех сил.

Костлявые руки, держащие его горло, с хрустом оторвались от остального скелета, а сам Иван по инерции отлетел к стенке могильника. Пальцы продолжали давить его горло, но уже не с той мощью – и он, косточку за косточкой, оторвал их от себя.

Сел. Нащупал меч, оказавшийся рядом. Схватил его и поднялся на ноги.

Скелет, наполовину ослепший и лишенный рук, все еще пытался встать из гроба. Иван подскочил и рубанул мечом.

Кладенец прошел сквозь кости и жилы, как через пластилин. Удар, другой, третий – и мертвый богатырь рассыпался грудой перерубленных обломков.

Тишина длилась мгновение. Сразу за которым раздался низкий утробный гул.

– Мотаем отсюда! – пискнул снегирь.

Стены кургана стали смыкаться. Иван побежал к выходу, холодея от того, как быстро проход сужается, схлопываясь в змеиную нору.

Снегирь вылетел наружу, как ядро из пушки. А Иван в последнем безнадежном прыжке к кругляшу внешнего света уже понимал, что не успевает.

Он почти успел. Почти вынырнул. Проход сомкнулся, оставив снаружи голову Ивана, плечи и одну руку. Ту, что держала меч.

Он дернулся. Нет, бесполезно. Застрял.

– Ну давай, блин! Давай, Ванька! – кричал снегирь. – Поднажми! Вывернись! Это всего лишь земля! Не камни, блин!

Но земля держала плотно. Иван почувствовал, что ноги остались в могильной пустоте. И там, сзади, как будто кто-то обнюхивает его, кто-то лезет в сапоги, щекочет пятки и даже слегка покусывает.

И не хочется даже представлять, кто это. Крысы? Змеи? Черви? Или, быть может, скелет опять собрался в одно целое?

Ничто так не придает сил, как животный страх. Иван хватанул адреналина, бешеным усилием выпростал вторую руку, оперся на локти и, извиваясь, выполз из кургана.

Тут же скинул сапоги, глянул внутрь, посмотрел на ноги – никого. И лишь потом упал на землю.

В этот раз Калинов мост жег не так яростно. А может, Иван привык и обгорелые ступни уже не столь болезненно реагировали на жар.

Из тумана одна за другой выплывали обугленные жерди, смрад становился все сильнее, но сам Змей пока не показывался. Иван шел медленно, держа меч обеими руками и выставив его вперед. Он был готов. Он ждал. Он чувствовал дыхание Горыныча – совсем рядом. Где-то здесь, прямо на мосту. Или сбоку. Или сверху.

И вдруг – голос. Тихий вкрадчивый голос Змея:

– Ну что, Ваня? Добыл меч-кладенец?

Тишина. Иван не ответил, лишь крепче схватил рукоять и завертел головой, пытаясь понять, откуда идет звук.

– Но ведь меч этот – богатырский. – Голос раздавался как будто со всех сторон. – Он для богатырей, Вань. А разве ты богатырь?

И снова тишина. Шаг. Еще один шаг вперед по раскаленным плитам.

– Я ведь справлюсь с тобой, как с мышонком. Как с мышонком, Вань, – с мечом ты или без.

Тишина. Мгновение, другое – и резкий удар хвоста. Гигантский чешуйчатый хлыст попал точно, прямо в перекрестье меча – и тот, звякнув, улетел за мост, в туман. Короткий всплеск – и все.

И тут же, слева, справа, спереди – все три головы. В глазах торжество.

Иван рефлекторно закрылся руками, ожидая струй огня. Но их не было. Правая голова подцепила его клыком, подбросила в воздух, как мячик, – и перекинула левой. Та ловко подхватила несчастного, повертела – и швырнула вверх, третьей голове. Но та оказалась не столь расторопной, и Иван, скользнув по склизкой чешуе, шлепнулся обратно на мост.

Хорошо, что он сгруппировался. Хорошо, что сразу, не раздумывая, оттолкнулся от раскаленных щитов моста – и побежал. Побежал обратно, на ту сторону Смородины. Ожидая броска одной из голов. Но слыша лишь хохот. Утробный, насмешливый, издевательский хохот Змея.

Обратный путь к Марье Иван проделал молча. Славка на плече тоже притих – то ли искал что-то в базе, то ли совсем отключился, чтобы отдохнуть. Где-то там, дома, в Ярославле, уже стояла ночь, а здесь, в туманном пространстве коллективного сознания родноверов, было непонятно какое время суток. Но не темнело – и на том спасибо.

Бледное лицо девушки, казалось, стало менее фарфоровым. На щеках появился слабый пока румянец, губки порозовели. Только глаза не поменялись – пронзительные, ярко-голубые, они смотрели как будто насквозь.

– Не добыл, Ванюша, мертвой воды?

Иван лишь вздохнул.

– Змей? – усмехнулась она.

– Он…

– А меч-кладенец?

Иван второй раз вздохнул.

Марья скептически его оглядела:

– Да, на богатыря ты не очень похож. Но не тревожься. Это еще не беда. Найдется и для тебя путь. Не прямой через Калинов мост, а тайная тропка в обход, по топям. Пройдешь?

– Пройду!

– Да не спеши ты, дурень. Не пройдешь. Один, без помощи – не выдюжишь. Давай так. Покажу тебе дороженьку к моей подружке, бабушке. Кланяйся от меня, мой крест покажи. Она тебе и поможет.

Иван глянул с подозрением:

– Что за бабушка?

– Не бери в голову. Родня моя. Дальняя.

На сей раз туман повел куда-то совсем далеко. Иван долго шагал по просветам-коридорам в плотной мари, окутавшей землю, и изредка поглядывал на сонного снегиря на плече. Славка не откликался.

И лишь когда мутная взвесь в воздухе стала понемногу исчезать, он очнулся.

– Поспал? – спросил Иван.

– Немного, – признался Славка. – Пока бригада с тобой работала.

– Какая бригада?

– Медики. Я все-таки сообщил наверх о твоем состоянии. Дальше нельзя было тянуть.

Иван промолчал. Он подумал, что коллега мог бы еще раз обсудить это с ним.

– У тебя обезвоживание началось, – начал оправдываться Славка. – Попробовали тебя разбудить, но бесполезно. Поставили катетеры, капельницы, кормят внутривенно.

– Ясно. Сколько я еще продержусь так?

– Сказали, что при правильном уходе долго. Там медсестра теперь дежурит.

– О боже. Ладно, давай поскорее найдем эту чертову воду. Надеюсь, Марья не обманет.

Славка чирикнул и размял крылья. Огляделся.

– А где мы, кстати?

Они стояли на опушке леса. Хотя лесом его можно было назвать лишь условно: перед ними возвышалось месиво искореженных голых стволов, переплетенных друг с другом под немыслимыми углами. Казалось, что когда-то здесь извивался гигантский клубок узловатых червей, которые засохли и одеревенели. Сухие острые ветки, растопыренные во все стороны, делали чащобу непроходимой.

Но это еще не все. И в самом лесу, и перед ним земля оказалась усеянной костями. Здесь были и мелкие косточки, видимо, каких-то мышей или зайцев; много костей средних форм и размеров, в которых совсем не хотелось узнавать человеческие; были огромные звериные черепа с зубами или рогами; и даже целые скелеты с проломленными хребтами или перебитыми шеями.

И тишина. Мертвая тишина. Ни шелеста ветерка, ни крика птицы, ни хруста ветки. Все замерло в каком-то болезненном, неестественном оцепенении.

Иван передернулся.

– И где теперь искать? – спросил он почему-то шепотом. – Туман рассеялся.

Марь и вправду отступила. Не до конца – в лесу дальние деревья терялись в грязно-серой пелене, да и в поле видимость пропадала уже в сотне-другой шагов. Но плотных туманных коридоров, которые вели их от Марьи, не было. Явный знак, что они уже пришли.

– Смотри! – чирикнул снегирь, срываясь с плеча.

Он подлетел к краю леса. И тут Иван тоже увидел. То, что выглядело раньше грудой поваленных стволов на опушке, оказалось крохотной кривоватой избушкой.

Вблизи картина стала еще печальней. Длинная избушка, собранная из гнилых деревяшек, держалась непонятно как и доходила Ивану едва ли до пояса.

Он встал на четвереньки и попробовал открыть дверцу. Трухлявая ручка сразу оторвалась, но он подцепил доску пальцами, и та с треском поддалась.

Пахнуло застарелой мертвечиной. Внутри, растянувшись во всю длину, лежал наполовину истлевший труп – сквозь лохмотья сгнившего мяса белели кости.

Иван отпрянул и вскочил на ноги. Нет, никакая это не избушка. Гроб. Старый неумело сколоченный гроб.

Снегирь сделал широкий круг и снова сел на плечо.

– Не пойму, – чирикнул он. – Ведь по всему выходит, что Марья нас к Бабе-яге отправляла. Должна быть нормальная избушка на курьих ножках…

– Ага, – откликнулся Иван, – чтобы подойти к ней и крикнуть… – Он приосанился, насупился, изображая сказочного героя, и продекламировал: – Избушка-избушка, повернись к лесу задом, а ко мне передом!

Раздался громкий скрип. Гроб затрещал, зашевелился и стал словно разбухать изнутри. Бревна раскололись вдоль, затем еще раз, и прямо на глазах из них стала собираться новая конструкция. Минута-другая – и на месте груды поваленных стволов появилась приличных размеров хижина с покрытой мхом покатой крышей, коньком, увенчанным рогатым черепом, и хлипкой лесенкой, ведущей ко входу. Стояла избушка на двух огромных пнях с обрубленными корнями, действительно напоминающих курьи ножки.

Когда все затихло, Иван подошел ближе, попробовал, выдержит ли его лестница. Та, на удивление, оказалась крепкой. Он поднялся и прислонил ухо к двери. Внутри что-то тихо шуршало.

Стук остался без ответа. Иван собрался с духом и открыл дверь. За ней оказалась комната, в которую едва проникал свет из единственного окошка. Он сморщил нос – запах тут был куда сильнее и ядреней, чем в недавнем гробу.

Глаза понемногу привыкали к темноте. Известковое пятно печи с закопченной заслонкой. Полки, уставленные горшками. Свисающие с балок стебли, шкурки и еще что-то, во что Иван предпочел не вглядываться. Большие сучковатые лавки вдоль стен. И, конечно, старуха, длинная и несуразная, на одной из этих лавок.

Старуха была мертва. По ней ползали, извиваясь, тысячи коротких и толстеньких червей, глянцево поблескивающих грязно-белыми тельцами. Они-то и издавали то самое тихое шуршание, что Иван услышал еще из-за двери.

– Ё-мое… – пробормотал он.

Снегирь спорхнул с его плеча и присел на лавку рядом с трупом. Склонил голову.

– Подожди-ка! – чирикнул он. – Присмотрись. Видишь?

– Что мне там надо увидеть? – сморщился Иван.

– Они, блин, движутся задом наперед.

Иван, зажав нос, подошел ближе, пригляделся. Черви вовсе не поедали труп, как ему показалось сначала. Совсем наоборот – они как будто отрыгивали мертвую плоть, и та мгновенно прирастала к старухе. Все это походило на съемку, пущенную в ускоренном режиме в обратную сторону.

Обработав свою часть трупа, черви сильно уменьшались в размерах, а потом и вовсе расправляли крылья и взлетали. Под потолком уже кружилась небольшая стая серых мясных мух.

Старуха пошевелилась. Раскрыла рот и шумно вздохнула, проглотив целый комок червей.

– Оживает! – чирикнул Славка.

Теперь ее можно было лучше рассмотреть. Голое тело Бабы-яги, покрытое складками, коростой и заскорузлыми мозолями, синюшно поблескивало в полумраке избы. Груди, похожие на пустые бурдюки, свешивались чуть ли не до пола. Одна нога была нормальной, похожей на человеческую, вторая же, ссохшаяся, больше напоминала конечность скелета, обтянутую кожей. Выпуклый череп едва прикрывали редкие седые пряди, а огромный крючковатый нос украшала пунцовая бородавка с пучком волос, растущих прямо из нее.

Пока Иван рассматривал старуху, та вдруг открыла глаза и уставилась на него. Вместо правого зрачка бледнело огромное бельмо, однако левый оказался цепким и ясным. Баба-яга дернула носом и прошамкала беззубым ртом:

– Чую, русским духом пахнет… Зачем пожаловал ко мне, добрый молодец?

Иван отступил на шаг, чтобы унять тошноту, подступившую от смрада из старухиного рта. Откашлялся.

– Здравствуй… те… Бабушка… Послала меня Марья. А нужно мне пробраться на ту сторону. Туда, где мертвая вода…

Старуха закивала:

– Ну да. Ну да. На ту сторону, а как же.

Она поднялась, скрипнув костяной ногой. Зашарила по полкам, не переставая приговаривать:

– Марьюшка, значит, послала. Ну да. Ну да. На ту сторону, значит. Ну да. Ну да.

Нащупав две кружки, она поставила их на колченогий стол. Высморкалась в одну из них – там сразу что-то зашевелилось. Достала тряпку, протерла. Потом спохватилась:

– Ой, что это я?! В таком-то виде! Да и ты отвернись, охальник!

Пока Иван, неловко топчась, глядел в стенку, старуха успела не только напялить на себя мешковатый балахон, но и разлить по кружкам какой-то отвар.

– Как тебя звать-то, добрый молодец?

– Иван я.

– Все вы Иваны… – пробормотала она. – Ну что, Вань, выпьем на дорожку? Отказа не приму.

Иван вздохнул, выбрал ту кружку, в которую старуха не сморкалась, и попробовал мутную жидкость на вкус.

Чем дальше он заходил в лес, тем холоднее становилось. И тем глубже были сугробы. Там, на опушке, никакого снега он не видел. Потом снежные переметы стали попадаться все чаще и вскоре превратились в сплошную белую целину. Иван увязал по щиколотку, потом по колено, а сейчас он проваливался все больше и больше, и каждый шаг давался с трудом.

Как жаль, что нет сапог и приходится ступать голыми ногами. Как жаль, что на плечах такой увесистый груз. Старуха казалась высохшей и легкой, однако, когда она взгромоздилась на Ивана, он едва смог шагнуть.

Но ведь смог. Приноровился. И бредет теперь все дальше в лес, на ту сторону, вместе с костлявой всадницей на шее. Вот только ногам холодно. Обжигающе холодно. Невыносимо холодно.

Хотя нет… Он даже остановился, вдруг осознав это. Ногам не холодно. Нет, совсем не холодно. Наоборот – жарко. Нестерпимо, невозможно горячо!

Иван открыл уже открытые глаза. Вышел из сна во сне. И увидел, что лежит на огромной пекарской лопате, наполовину засунутой в разгорающуюся печь.

Он дернулся. Туда, сюда – тесно, не выбраться. Голова снаружи, руки свободны, но ноги – те как будто прикованы к противню.

– Стой! – закричал он. – Бабушка, стой! Я же от Марьи! Меня Марья послала!

– Марья, ну да… – прошамкал старушечий голос. – У вас, людей, этих Машек больше, чем у меня в лесу елок!

Где же Славка? Иван лихорадочно обшаривал глазами потолок. И вдруг увидел его. В темном углу трепыхался снегирь, запутавшийся в плотной паутине. И к нему подбирался гигантский паук.

Снегирь пищал. То ли от страха, то ли… Иван попытался разобрать, что чирикала птица. Точно! Он пытался что-то кричать ему. Что-то передать.

– Крест!!! – истошно чирикал снегирь. – Ну крест же, блин!!!

– Крест? – прошептал Иван.

– Она говорила! «Покажи мой крест»!

Сознание стало уплывать. На сей раз не от зелья, а от боли. На ступнях лопалась кожа, стекал, вытапливаясь, человеческий жир.

Крест?

И тут он вспомнил. Подвеска на шее Марьи. Да, она так и сказала: «Покажи ей мой крест». Каким же он был?

Дурея от волн боли, но не позволяя сознанию уплыть, Иван стал царапать на закопченной стене печи. Палка… Еще палка… И перекладины… По одной черточке на конце каждого луча…

– Так пошто ж ты не сказал сразу, от какой ты Марьи?!

Старуха ворчала и ворчала. А Иван лежал на лавке, не в печи. Лежал и шипел от боли.

– Терпи уж! Хочешь ног лишиться, что ль? Терпи давай!

Она ловко натирала его ступни жирной вонючей мазью, поднимаясь все выше, до коленей и бедер. Снегирь, освобожденный из плена, сидел в изголовье, недоверчиво косясь на углы. А Иван терпел, действительно терпел, хотя слезы одна за другой текли из глаз. То ли от боли, то ли от благодарности другу, спасшему ему жизнь. Благодарности, которую словами не выразить. От которой можно только плакать.

Красный клубочек скакал между корней, хорошо заметный на фоне черной земли. И лес, казавшийся с опушки непроходимым, раскрывал тропки и отодвигал ветки.

Клубок дала Баба-яга. Она же всучила Ивану пустой пузырек.

– Зачем?

– А воду ты как понесешь, в пригоршне?

А между тем лес понемногу менялся. Деревья становились все ниже и тоньше. Под ногами то там, то здесь появлялись бурые кляксы мха, а иногда начинало хлюпать.

Вновь поднялся туман. Он словно шел от проплешин, заполненных мутной водой. И в этом зыбком мареве кое-где зажигались зеленоватые огоньки. Их бесшумное колыхание почему-то наводило тоску.

Один из огоньков загорелся совсем рядом, там, куда катился клубок. Иван с опаской подошел ближе. Пламя походило на язычок свечи, разве что было куда больше и отдавало зеленым. Из лужицы под ним шли пузырьки. И вдруг там, под водой, как будто что-то шевельнулось. Медленно, как во сне, из глубины стало всплывать тело младенца, голого и синеватого.

Иван остановился. Снегирь предупреждающе чирикнул. Младенец всплыл почти полностью, развернулся лицом вверх и внезапно открыл глаза. Обычные человеческие глаза.

Живой? Снегирь чирикнул громче. Ребенок хлопнул ресницами – раз, два, – а потом вдруг ощерил огромный, от уха до уха, рот, наполненный острыми треугольными зубами.

Иван отпрянул, нашел глазами клубок и зашагал дальше, не разглядывая огоньки, которых становилось все больше и больше. И не обращая внимания на всплески, раздающиеся со всех сторон.

Болото закончилось внезапно. Местность резко пошла вверх, кривые березки сменились мощными соснами, под ногами скрипнул песок. Появилась надежда, что худшее осталось позади.

Клубок тоже, казалось, приободрился. Он скакал между стволами, задорно подпрыгивая. Пока не подкатился к небольшому идеально круглому пруду, наполовину затянутому тиной. Обернулся вокруг него и лег, притихший, на берегу.

Неужели? Иван подошел ближе, нащупывая пузырек в котомке. Присел, заглянул в темную гладь пруда. Так вот ты какая, мертвая вода…

Здесь тоже было лицо, молодое девичье лицо, обрамленное длинными светлыми волосами. Иван вздрогнул – он узнал эту девушку.

– Анна?.. – спросил он севшим голосом.

– Здравствуй, Ваня! – ответила она. – Давно не виделись. А ведь я любила тебя.

– И я любил тебя.

– Зачем ты носил мне шоколадки, каждый день, каждую нашу встречу?

– Я любил тебя.

– Зачем рассказывал о чайках? Об игре в бисер? Зачем цитировал карманный справочник Мессии?

– Я любил тебя.

– Зачем читал стихи? Зачем посвятил мне колыбельную? Помнишь, «В легких объятиях призрачных грез…»?

– Я любил тебя.

– А зачем тогда спел эту мерзкую песню про электричку? Зачем говорил, что я неспособна на любовь? Зачем уехал в Питер с той блондинкой?

– Молодой был. Глупый…

– Зачем прогнал меня? Зачем не остановил, когда я пошла на мост? На мост самоубийц над Волгой?

– Аня… Анечка…

– Ты хочешь все вернуть? Скажи мне, ты хочешь?

Что-то билось. Что-то зудело и гудело под ухом. Надсадно и назойливо. Как будильник утром. Иван отмахнулся.

– Хочу!

– Тогда иди ко мне, Ваня! Иди, мы все вернем!

В затылок будто долбанули клювом. И еще раз.

– Ваня! Не отвлекайся. Иди ко мне. Ближе…

– Подожди, Анют! – взмолился он. – Сейчас, только разберусь…

Он повернулся. Точнее, хотел повернуться, но вместо этого вытащил голову из воды.

В затылок бился снегирь и истошно чирикал.

– Ванька! – орал Славка. – Ты что, блин, совсем сдурел?! Я думал, ты все, захлебнулся!

И тут до Ивана дошло. К горлу подступило, он отполз от пруда и долго блевал мутной водой и тиной. Один позыв за другим. Он не смог сосчитать, сколько вылилось из него – ведро? Два?

Когда тошнота закончилась, он обессиленно лег на землю.

– Живой? – чирикнул снегирь.

Иван кивнул в ответ.

– Хорошо. Значит, на живых эта вода не действует. Набирай – и валим отсюда.

Впрочем, далеко они уйти не успели.

– Гром?

Иван обернулся и увидел зарево над кромкой леса.

– Небо горит, – чирикнул снегирь.

Клубок подпрыгнул и покатился с удвоенной скоростью. Иван едва поспевал за ним.

Снова загрохотало позади. Или это вовсе не гром?

– Что там? – пробормотал Иван.

– Правильнее спросить, кто там, – отозвался снегирь.

Поднялся ветер. Странный, прерывистый ветер. Словно где-то рядом, за кронами сосен, ходило туда-сюда огромное опахало.

Громыхало все ближе. Все разборчивей. Все понятнее, что это не гром, а рев. Рассерженный рев.

А когда занялись верхушки сосен, когда пламя заструилось, побежало в подлесок, в кусты, в хвою, стало ясно, что им не уйти.

Гигантская летучая тень закрыла свет. Три головы – на этот раз не сонные, не ленивые, не игривые. На этот раз Змей Горыныч был не намерен шутить.

– Беги! – чирикнул Славка. – Ну, блин, беги! Я его задержу.

Он сорвался с плеча и полетел вверх, к Змею. Крохотная алая искра – мелькнул и пропал. Иван пытался отыскать его взглядом, но видел лишь черный силуэт чудовища, пикирующего к земле, к Ивану.

И надо бежать. Конечно, бежать. Граница рядом. Болото – вот оно, всего в нескольких шагах. Но Иван стоял как завороженный и смотрел, как летят друг к другу невидимая крохотная пичуга и гигантский трехголовый монстр.

Казалось, все бесполезно. Но Змей вдруг остановился в воздухе, замахал крыльями и начал кружиться, поднимая ветер. Запустил в пустоту одну струю огня, другую, третью.

И только в этот момент Иван бросился бежать. Чтобы не сделать подвиг друга бессмысленным. Чтобы иметь шанс вырваться из всего этого.

Первые шаги по болоту. Клубок скакал с кочки на кочку, указывая путь. А Иван видел, что из заполненных жижей прогалин поднимаются руки. Серые распухшие руки мертвецов. И каждая из них пытается схватить его за лодыжки.

Он соскальзывал. Проваливался по пояс – и сразу же чувствовал, что мертвецы присасываются к нему, как пиявки. Он отдирал от себя склизкую холодную плоть, выбирался, пробегал еще несколько шагов – и снова соскальзывал.

Боковым зрением он видел, что танец Змея в небе заканчивается. Слышал, как в реве прорезаются победные нотки. Ощущал огненное дыхание на загривке. Понимал, что не успеет.

И успел.

Болото закончилось. Тридевятое царство Змея осталось позади. Иван сидел и смотрел на гаснущее вдали зарево. Потом еще долго пялился в муть тумана.

Славка не вернулся. Храбрый снегирь сгинул в неравной схватке с трехголовым чудищем. Странно было бы ожидать иного. Даже в сказке.

Иван поднялся, отыскал глазами клубок. Тот медленно покатился между деревьями. Спешить уже некуда.

До избушки Бабы-яги они добрались без приключений. Клубок подпрыгнул, будто прощаясь, и поскакал по лесенке внутрь. Иван же, постояв в раздумье, так и не стукнулся снова в дверь. Почесал голову, повернулся и пошел туманным путем обратно к Марье.

Здесь стало холоднее. Липкая грязь затвердела, превратилась в мерзлые колдобины, отороченные инеем. Пар изо рта смешивался с марью. И казалось, что вот-вот должен пойти снег. Еще не зима. Пока не зима. Но уже предчувствие зимы.

И тишина. Могильная тишина. Которую не разорвет чириканье снегиря под ухом. Иван остался один в этом странном мире.

Холм не изменился. Разве что черепа смерзлись, заледенели, и взбираться по ним оказалось куда труднее, чем в прошлые разы.

Лицо Марьи стало ярче. Словно художник добрался до черно-белой картинки и решил раскрасить ее не акварелью, не пастелью, а фломастерами. Губы девушки сделались сочно-малиновыми, брови раскинулись роскошными соболями, а щеки расцвели зрелыми персиками.

Марья открыла глаза. Из них ушла небесная голубизна. На Ивана смотрели холодные граненые сапфиры.

– Добыл? – спросила девушка. И улыбнулась, показав жемчужные зубы. – Вижу, что добыл.

Иван достал пузырек, открыл пробку.

– Лей! – приказала Марья, жадно раскрыв губы.

Ее было не так много, мертвой воды, но как же дорого она ему далась! Иван вздохнул и опрокинул горлышко в рот девушки. Осторожно, чтобы ни одна драгоценная капля не пролилась мимо.

Марья проглотила все. Замерла. Закрыла глаза.

И тут что-то стало происходить. Толчок – как при землетрясении. Потом еще один. И еще. Курган с черепами затрясся, заходил ходуном и как будто взорвался. Ивана отбросило в сторону, он покатился, пытаясь удержаться, но пальцы лишь скользили по холодным черепам, летящим вниз вместе с ним.

Он упал на спину, больно ударился затылком, но уцелел. И увидел, как Марья встала во весь рост, разметав курган, словно кучу пустых яичных скорлупок. Как она выросла, презрев человеческие размеры, стала огромной, больше того холма, в котором была заточена. Как заструились по ее плечам смоляные волосы, а на голове появилась корона из можжевельника. Как всколыхнулись тяжелые полы ее плаща, отороченного мехом, а в руке сверкнул алмазной гранью острый серп. И как ярко зажегся у нее на груди амулет в виде косого креста с перекладиной на каждом луче.

Она сделала шаг от осевшего кургана, наклонилась к Ивану.

– Кто ты?.. – прошептал он.

– А ты не признал? – В ее глазах полыхнули сапфиры. – Я Марья. Я Мара. Я Морена. Я владычица Нави, царица ночи, повелительница зимы и смерти.

Иван попытался сглотнуть, но в горле пересохло.

– Ты… ты отпустишь меня?

– Разве ты забыл? Ты принес мертвую воду, но нужна еще живая.

– А где ее взять?

Морена подняла голову и рассмеялась. И от этого смеха повеяло стужей.

– Я сама возьму. Живая вода здесь только в одном месте.

Она приподняла Ивана одной рукой, легко, как котенка. Взмахнула серпом. И наискосок рассекла ему грудь – от сердца до правой подмышки.

Фонтаном брызнула кровь. Сознание меркло. Сквозь болевой шок Иван успел увидеть, как Морена умывается его кровью и пьет ее из пригоршни, а позади нее на мерзлом небе восходит черная луна.

* * *

Он словно вынырнул из ледяного омута – стал жадно глотать воздух, избавляясь от ощущения жгучего ила, залепляющего легкие. Распахнул глаза. И увидел потолок.

Старая побелка, трещины, паутина в углу. Иван скосил глаза. Бледно-зеленые стены. Кровать с железными бортиками. В мифологическое пространство родноверов он уходил из лаборатории проекта «Культурный код». А это, судя по всему, больница.

Он попытался сесть и застонал от боли. Откинул одеяло и уставился на огромный багровый шрам на груди. Болезненный, но зашитый и уже подживший. Сколько он здесь лежит?

Провода, аппаратура. Палата для коматозников? Монитор на стене в изголовье пуст. Второй экран на массивном агрегате рядом с кроватью тоже не подает признаков жизни. И пыль. Повсюду совсем не больничная пыль. На тумбочке, на мертвых медицинских приборах, даже на постели. Сколько же, черт возьми, он здесь лежит? Его что, все бросили?

Он поискал глазами кнопку вызова медсестры. Не нашел, попробовал позвать на помощь. Голос оказался слабым, а тишина пугала. Так и не дождавшись ответа, все-таки сел, морщась от боли, и принялся отдирать от себя датчики и присоски. Сложнее всего оказалось с катетером в вене левой руки – он не хотел выниматься, а когда Иван дернул сильнее, вышел вместе со сгустком запекшейся крови.

Ноги едва держали. Он стиснул зубы, накинул халат и вышел за дверь.

Коридор был пуст. В других палатах тоже ни души. Иван ковылял по покинутой больнице, отмечая следы заброшенности и беспорядка. Пустая ординаторская. Пустая дежурка на этаже. Пустая проходная на выходе. Мертвый телефон на посту охраны.

Он подошел к окну. Зима. В халате не выйти. В гардеробе одежды не оказалось, зато в подсобке нашлись теплые рабочие штаны, свитера, шапки и телогрейки. И сапоги. Немного не по размеру, но лучше, чем ничего.

Снаружи мела злая метель. Он не сразу узнал родной Ярославль: занесенные улицы, сугробы по колено – и ни души. Иван брел в сторону дома, надеясь, что встретит – ну ладно, не автобус или машину на ходу, но хотя бы живых людей. Тщетно. Никого.

Потрясенный пустынностью города, он не сразу заметил знаки. Но стоило увидеть один – и он понял, что они повсюду. На зданиях, грубо намалеванные краской. На занесенных машинах – в виде наклеек. На афишах и плакатах, наполовину сорванных ветром. Везде были косые кресты Морены с перекладинами на концах.

Закружилась голова. То ли от холода, то ли от истощения. Ивану нестерпимо захотелось просто сесть в сугроб и больше никуда не идти, остаться здесь навсегда. Метель швыряла колючие снежинки, закручивалась в вихри, и казалось, что там, в серой снежной мгле, движется гигантская фигура. Выше фонарей, выше деревьев, выше домов – шагает она: черные волосы, белое лицо и ярко-синие, цвета ледникового льда, глаза.

Морок то исчезал, то приходил снова. Но Иван все-таки шел, сквозь слабость и холод, навстречу ветру. И когда увидел свой дом, чуть не расплакался. Но мороз сразу превратил влагу на глазах в лед.

Дверь в подъезд почти не была занесена – ветер сюда не добивал. Он справился со скрипучими пружинами, зашел внутрь – и вдруг увидел свет. Тоненькую полоску света из-под подвальной двери. Иван дернул ручку – заперто. Ни на что не надеясь, постучал.

Долго-долго никто не отзывался. Потом осторожно, будто нехотя, скрежетнул ключ в замочной скважине. Дверь приоткрылась.

Иван не сразу узнал лицо. Впалые щеки, седая щетина на лице и черепе, темные провалы вместо глаз. Почти безумный взгляд. И все-таки это был он, его друг, коллега и сосед.

– Славка… – шепнул он.

И тут уже захотелось расплакаться по-настоящему. Но слез не осталось.

Славка смотрел, как Иван ест тушенку, выковыривая ее из банки гнутой вилкой. Иногда подкидывал деревяшки в маленькую печку. И рассказывал.

Когда Ивана не смогли вытащить обычным способом, Славка все-таки побежал к начальству и покаялся. Пробовали разные методы, вызвали врачей – все оказалось тщетным. Подключили к внутривенному питанию, поддерживали организм и ждали, наблюдая за его перемещениями по тому миру. Гибель снегиря в борьбе со Змеем Горынычем лишила их возможности общаться с Иваном, однако видели они по-прежнему все.

Когда Морена рассекла ему грудь, ситуация стала критической. Остановка сердца, клиническая смерть – ему срочно сделали операцию, но так и не смогли вывести из комы.

На этом бы история и закончилась, но вмешался человеческий фактор. Один из техников, обеспечивающих трансляцию из глаз Ивана, сохранил материал, сделал ролик о его похождениях в том мире и выложил его в Интернет. Да к тому же в комментариях, в спорах со зрителями рассказал о сути проекта.

Ролик завирусился. Десятки миллионов просмотров. Его увидела вся страна. Половина из тех, кто видел, – поверили. Четверть – зафанатели. Мифологическое пространство горстки родноверов сразу же получило ресурс миллионов людей, давно соскучившихся по чему-то такому. Морена вдруг стала народным героем, самым ожидаемым, узнаваемым и воспроизводимым персонажем. А ее зимний крест – косой с перекладинами – символом всего общества.

А дальше что-то пошло не так. Все вдруг сразу стали готовиться к войне. С самых высоких трибун зазвучало, что мы попадем в наш родной славянский рай – ирий, а наши враги – в их дьявольский ад. Истинные боги – за нас. Морена – наша!

Славка рассказывал и рассказывал, торопливо, глотая слова и давясь ими, будто пытаясь успеть поделиться пережитым ужасом:

– По телевизору… Когда он еще работал… Передали, что мы жахнули в ответ… Но мне кажется… – Он обхватил голову руками и закрыл глаза. – Это ведь мы впустили ее сюда… Понимаешь, Ванька? Это, блин, мы…

Иван хотел как-то подбодрить друга, потрепать его по голове, как раньше, но так и не решился притронуться к ежику седеющих волос.

– А кто она вообще такая, эта Морена? – спросил он. – Ты собирал информацию?

– Собирал… Богиня зимы и смерти. По славянским поверьям, живет в мире мертвых, Нави… Скитается там в снегах и иногда приходит в Явь, чтобы сделать свое черное дело.

– Надо ее как-то остановить. Заставить убраться из нашего мира!

Славка только хмыкнул.

– Ну подожди, – не сдавался Иван, – ты же сможешь меня опять подключить? Ну? Это же сказка, понимаешь? А в сказке всегда есть способ победить зло! Верни меня туда. Просто верни – и я найду этот способ.

Славка помолчал. Потом качнул головой:

– Электричества нет… Оборудование давно вывезли… Нет, без шансов…

– Всегда есть шансы, всегда! Как с ней справиться? Ну! Ты же голова, думай! Как?!

– Никак, блин! Это богиня смерти, понимаешь?! Ну как ты справишься с богиней? Никак! И еще… Это давно не сказка, Вань… Это наша жизнь… Зимний крест… Теперь мы все тащим ее зимний крест…

Караван растянулся на километр, не меньше. Впереди шли мощные «Уралы», укрепленные самопальной броней, – если что случится, первый удар примут они. Дальше ехали траки с артельными грузами, каждый с хорошо вооруженной охраной, суровыми мужиками с «калашами» и в камуфляже. За ними тащились машины частных купцов, разномастные, старые и дохлые – именно они чаще всего оставались на трассе из-за поломок или нападений разбойников. И в самом хвосте, перед замыкающей колонну охранной самоходкой, тряслись «буханки» с пассажирами.

Иван ехал в одной из таких «буханок». Внутри было холодно, душно и пахло немытыми людьми. Разговоры вспыхивали и затухали сами собой.

– Нет больше Вологды, ёпт, – сокрушался бородатый мужик в ушанке. – Что-то мощное туда хренакнуло, ёпт. В центре, говорят, ни одного дома не осталось, ёпт. Все в стекло сплавилось. Ну я понимаю, ёпт, там, Череповец жахнули – там, ёпт, металлургия, заводы. Или Плесецк, ёпт, там космодром. Был. Но Вологду-то за что?

Иван слушал и мотал на ус. Про Вологду он уже знал – сам по ошибке сначала сунулся по северной трассе, думал, так быстрее будет. Но уже за Даниловом все оказалось перекрыто – шлагбаумы, плакаты со знаками радиоактивной опасности. Пришлось делать крюк и ехать на Кострому, переходить Волгу по льду и прятаться от патрулей в сугробах.

В Костроме, такой же пустой, как и Ярославль, его все-таки сцапали. Трое суток он просидел на гауптвахте при военной части, два раза его хотели расстрелять как дезертира, но вовремя раскровившийся шрам через всю грудь его спас. Легенда о том, что он комиссован по тяжелому ранению, сработала, и ему даже вернули рюкзак с тушенкой, который он тащил с самого Ярославля.

Потом он на перекладных долго добирался до Великого Устюга, по пути растратив почти все запасы. В Мантурово попал под перекрестный огонь двух банд разбойников и едва выполз по льду реки. В Шарье прибился к артели гробокопателей и битый месяц долбил мерзлую землю, зарабатывая на дорогу. Дальше был путь на север, машины не выдерживали сорокаградусных морозов, а заметенную трассу по краям вместо шестов отмечали замороженными трупами.

И лишь теперь ему повезло – от Великого Устюга вниз по Северной Двине как раз собрался караван, к которому можно было прибиться. Шли до Холмогор и Новодвинска, хотя и пугали друг друга, что туда добивает радиация и от бывшего космодрома в Плесецке, и тем паче от уничтоженных баз Северного флота на Белом море. Но так далеко Ивану было не нужно.

– Усть-Ерга? – удивился водитель. – Какого черта ты там забыл?

Но и Усть-Ерга не была конечным пунктом. Выбравшись из душной «буханки», Иван подтянул лямки тощего рюкзака и стал искать живых. Дома стояли пустые, на стук в дверь и окна никто не откликался. Он почти уже отчаялся, но сунулся в здание школы на краю поселка – и оказался под прицелом двустволки местного сторожа.

– Тебе чё тут надо? – процедил тот сквозь зубы.

Через полчаса они пили горячий горький чай и ели последнюю банку тушенки из запасов Ивана.

– Деревня? Родноверы? – удивлялся сторож. – Да, жили тут такие. Но с ними и так связи почти не было, а как началась вся эта херня… Кому до них какое дело, на хер?

– Далеко? Добраться можно? – пытал Иван.

– Да хер его знает. Когда дороги еще не замело, километров… ну может, полста или шестьдесят, а потом еще херачить по лесу… А если сразу напрямик через леса… Тридцать-сорок…

– У вас тут лыжи есть? Школа все-таки.

– Лыжи? Ты чё, на школьных лыжах собрался по лесу херачить? Совсем, на хер, башкой поехал?

Иван стиснул губы. Кивнул:

– Надо.

Сторож шумно всосал в себя чай. Помолчал.

– Ладно, хер с тобой. Дед Михей все равно уже помер. У него хоть лыжи нормальные были, охотничьи, камусные.

Последний раз Иван стоял на лыжах еще в детстве. Здесь же пришлось учиться почти заново – лыжи оказались короткими и широкими, к тому же без палок.

Сторож подобрал ему хорошую теплую одежду, дал компас и еды, но напутствовал коротко:

– Замерзнешь на хер.

Сначала было даже легко. Свежие силы, удобный снег и ощущение финишной прямой гнали вперед. Иван сверялся с компасом и повторял про себя приметы пути, о которых рассказал сторож.

Потом лыжи стали тяжелей, щеки подгорели от мороза, а нос и гортань словно съежились и стали пропускать все меньше и меньше воздуха. Деревья прикрывали от ветра, но на открытых участках он настигал, сбивал дыхание, пытался забраться под одежду и зло сек кожу острыми снежинками.

Иван понимал, что шансов мало. Понимал изначально. Но были ли они вообще, эти шансы, он стал задумываться, когда день перевалил за середину, а путь слился в бесконечное одинаковое полотно. Казалось, что он едет по кругу, хотя компас неизменно показывал верное направление.

Когда начало вечереть, Иван почти смирился с тем, что не дойдет. По его расчетам, он прошел чуть больше половины. И бесполезно пытаться устроиться на ночлег без огня, топора, укрытия и навыков выживания в зимнем лесу. Если он не доберется до жилья, то ночь ему не пережить.

Ему казалось, что он уже несколько раз терял сознание – прямо на ходу, не переставая механически двигать ногами в лыжах. Зимний лес пропадал, даже начинало что-то сниться. Он тряс головой, он будил сам себя и каждый раз с удивлением видел, что ноги не останавливались. Как будто они шли сами по себе, без его приказа, а все остальное тело было к ним просто привязано.

Потом на снежную целину перед ним стали выходить звери. Огромный прозрачный волк подошел к нему, понюхал и рассыпался снежинками. Черная коза высовывалась то из-за одного ствола, то из-за другого, подальше, – с одним и тем же выражением высокомерного удивления на морде. На ветвях то появлялись, то исчезали черные вороны, провожающие его гипнотизирующими взглядами. Где-то вверху, в мутном небе, виднелась большая темная птица – то ли гриф, то ли орел. Она пластала крылья косым крестом и висела там подолгу, совершенно не двигаясь.

Он перестал чувствовать ноги. Перестал чувствовать пальцы рук. Лицо его словно покрылось броней и больше не ощущало холода. А в какой-то момент ему даже стало жарко. Он обрадовался было, что согрелся, но и ноги и руки по-прежнему существовали где-то далеко и отдельно.

Стало совсем темно. Так, как бывает только в лесу беззвездной ночью – когда не видно вообще ничего. Иван продолжал двигаться. Или думал, что продолжает. В какой-то момент он совсем потерял ощущение и тела, и пространства. Осталась только мысль. Только воля. Двигаться дальше.

Чернота и беззвучие длились долго.

Потом появились звуки. Шаги. Скрипы половиц. Стук дверей. Голоса, неразборчивые, тихие.

Потом с его глаз сняли повязку, и чернота исчезла. Свет, яркие пятна понемногу сложились в картинки. Скромная чистая изба. Нехитрый крестьянский скарб. Бородатые мужские лица и печальные женские, в платочках.

Позднее, гораздо позднее Иван подумает: хорошо, что он пробыл в беспамятстве все эти дни. Он не чувствовал, как слезала кожа с его лица. Не ощущал, как ему отнимают пальцы рук и ступни на ногах. Не понимал, как сгорает его организм изнутри. Если бы он был в сознании, кто знает, не проклял бы он тех охотников, что отыскали его, замерзшего, на той стороне реки.

Он просто родился заново – безруким и безногим инвалидом, оказавшимся в забытой всеми деревне где-то на краю сошедшего с ума мира.

Вечером того дня, когда он прозрел, пришли старики. Они сели на лавку, посмотрели на него. Старший, совсем седой и дряхлый, кивнул.

Иван заговорил. Сначала неуверенно, только пробуя новый голос. Потом громче, так, чтобы каждый из них услышал.

Он рассказал все – о проекте «Культурный код» и экспериментах. О том, как нашел холм и девичье лицо. О мертвой воде. О живой воде. О Морене, пробудившейся в том мире и проникшей сюда, в настоящую жизнь. И о том, к какой катастрофе это привело.

Старики молчали. Они сидели недвижимые, как изваяния, покрытые шрамами морщин. Когда Иван закончил, они посидели еще немного, встали и ушли.

Ивана разбудили затемно. Помогли слезть с лавки. У его искалеченных ног лежали самодельные костыли – кривоватые, сучковатые, но сделанные как будто специально под него.

Он долго примеривался к ним, долго учился ходить заново. И потому вышел на улицу позже всех, когда ночь стала жиже, давая дорогу предутренним сумеркам.

Никто не спал. Люди со всей деревни стекались на огороженную площадку перед рекой. Иван поковылял туда же. За людскими спинами что-то высилось. Что-то огромное, смутно знакомое и навевающее страх. Он подошел ближе, и люди расступились, давая ему пройти.

Выше человеческих голов, выше изб, выше деревьев, гордо подняв голову, стояла она. Он сразу узнал Морену, ту Морену, какой она стала после его крови. Можжевеловая корона, тяжелый плащ, зимний крест на груди – слишком хорошо он все это помнил.

Разве что лицо у этой Морены было соломенное. И из рукавов, из-под плаща тоже торчала солома.

Вчерашний старик, тот, что сидел посредине, сделал знак – и ему передали горящий факел. Он оглядел собравшихся, повернулся к соломенной Морене и ткнул факелом в нее. Послышался общий вздох – и Иван тоже выдохнул вместе со всеми.

Чучело занялось быстро. Солома прогорала споро и весело, и спустя мгновения Морена превратилась в огненную бабу, одетую в плащ и корону. Потом загорелся можжевельник и запылала ткань. И последним вспыхнул амулет на груди – косой зимний крест.

Ивана обдало теплом. Он вдруг почувствовал, что сверху на него упала капля, сорвавшись с ветки высокой сосны над ними. И стало легче на душе, словно кончился мороз, словно бесконечная зима вот-вот должна была смениться весной.

Из-за реки медленно, неторопливо и величественно начало вставать солнце. И все на площади смотрели уже не на догорающее чучело, а только на его красный диск. И солнечный свет умыл их лица, преобразил, окрасил надеждой и нарисовал на них первые, еще робкие улыбки.

Станислав Миллер

Багряноголовый

Июнь 2023

Я больше не могу спать по ночам. Пью кофе или энергетики, которые, правда, совсем перестали бодрить. Брожу по квартире или читаю электронную книгу с мягкой подсветкой, однако удерживаю себя от того, чтобы полностью погрузиться в сюжет. Отвлекаться нельзя. Отвлекаться попросту опасно. Поэтому чаще всего я сижу в кресле, поглядывая в смартфон, на экран которого выведены изображения с видеокамер. Сумрак квартиры давит на глаза. Порой хочется махнуть на все рукой, растянуться на кровати и погрузиться в сладкий сон, забыв обо всем. Но я не могу. Цена ошибки слишком высока. И вновь приходится глотать кофе, слушая ночь и тихое дыхание близких.

Кресло в спальне поставлено так, что с него открывается вид на дверной проем и бо́льшую часть комнаты. Слева стоит просторная кровать. Алиса спит на ней в чудно́й позе: одна рука покоится на животе, вторая – заведена за спину, а ноги теряются в ворохе одеяла. Похоже, ей так вполне удобно. В отличие от меня, ночью Алиса использует любую свободную минуту для сна, хотя таких минут у нее остается немного – каждые два часа нужно кормить сына. Он неистово орет до тех пор, пока не получит грудь. Крики режут по ушам, зато дают понять, что с малышом не произошло ничего страшного, если не считать голода. Я поражаюсь тому, как сильно переживаю за ребенка, хотя до конца так и не привык к его появлению. Даже имя – Федя – кажется неподходящим, непривычным для произношения. Принадлежащим какому-то другому человеку, но точно не этому малышу. А ведь после родов прошло уже две недели.

Две недели бессонных ночей. Я бы не выдержал, если бы не Алиса. Она дает мне отсыпаться по утрам или в обед, хотя сном это назвать трудно. Так, короткая и нервозная дрема. Мы договорились, что Алиса закричит изо всех сил, если заметит нечто странное или опасное.

Сколько таких ночей впереди? Трудно сказать. Я оценил «период повышенного риска» примерно в десять месяцев. Тогда Федя окрепнет, начнет ходить, а коляску можно будет сменить на легкую, прогулочную.

– Чертова коляска… – тихо бормочу я в темноте.

Дело, конечно, не в ней. И все же одна из моих камер смотрит прямо на коляску. Я впиваюсь взглядом в экран, но вижу только пустой подъезд сквозь редкие полоски помех. Ничего необычного, как и в предыдущие ночи. Только сердце все равно стучит слишком быстро. Возможно, оттого, что сегодняшняя ночь особенная. В конце концов, прошло ровно десять лет. Глупо придавать какое-то особое значение круглым датам, но мне не удается отделаться от царапающей душу мысли: «Это случится сегодня».

Я встаю с кресла и, стараясь не шуметь, открываю дверцу шкафа. Беру охотничье ружье. Оно заряжено – я уверен в этом, но все равно проверяю. Картечь на волка, два патрона. В ночной тишине отчетливо раздаются щелчки взводимых курков. Алиса, не просыпаясь, поворачивается к колыбельке и протягивает к ней руку.

Я крепко сжимаю ружье и возвращаюсь в кресло.

Июнь 2013

Полуденную знойную тишину парка прервал громкий хлопок. Испуганная стая голубей взметнулась в воздух. Редкие прохожие завертели головами. Сашка повернулся к нам, горделиво скрестив руки на груди. На загорелом, вечно казавшемся мне грязным лице застыла довольная ухмылка. Как будто Сашка не петарду взорвал, а спас утопающего.

– Ну? Четко жахнуло ведь?

Я неопределенно пожал плечами: жахнуло и жахнуло. Зимой мы набивали бутылку петардами до упора, поджигали и кидали куда подальше. Грохот стоял такой, словно начиналась третья мировая война. А тут – всего лишь хлопок, пусть даже летом. Впрочем, моя реакция Сашке была не так уж интересна. Он не отводил глаз от Майи.

– Дурилка, ты где петарды достал? – поинтересовалась она. – Я думала, их только к зиме привозят.

Ее голос звучал с нотками упрека, однако в глазах сверкнул интерес. Я с удивлением отметил, как во мне зреет ревность. Неужели Майе нравится такая вот дичь?

– Да он на Центральном рынке их купил, ясен пень, – с напускным равнодушием произнес я. – Там вообще можно достать все, что хочешь.

– На рынке или нет, но места надо знать. – Сашка не обратил на меня внимания. – Майка, я тебя могу туда отвезти, если захочешь.

– Майка твоя в корзине для грязного белья валяется! Просила ведь так меня не называть!

– Да что ты агришься на пустом месте? Бери пример с Кастелло. Он ваще не возмущается.

– Возмущаюсь, – откликнулся я, – но толку никакого.

Прозвище прилипло ко мне прошлым летом. Я пытался продемонстрировать максимальный разгон на новеньком велосипеде, но врезался в дверь «мерседеса». Сломал машине стекло, а себе – руку. Сашка не переставал угорать над тем, что я пошел на таран немецкой тачки. Вот так банальное «Костян» превратилось в «Кастелло».

– А давай ему тоже кличку придумаем, – хитро сощурилась Майя. – Корнишон там какой-нибудь. Или Саня-Висяк.

– Висяк-то почему? – обиделся Сашка.

– А помнишь, как ты на физре на турнике болтался? Палыч тебе еще двойку влепил.

– Да блин, я просто не выспался в тот день. Ну ладно. Забыли про Майку и про Висяка. Лучше позырь, какие у меня еще есть снаряды.

На ладони Сашки лежала горсть черных трубочек. Майя нерешительно дотронулась до них, но потом принялась перебирать одну за другой, словно ничего интереснее в жизни не видела. Прикосновения ее изящных пальчиков вызвали широкую и совершенно обалделую улыбку Сашки.

Я вновь ощутил уколы ревности и зависти – неистово хотелось оказаться на его месте. Майка даже в скучной школьной форме смотрелась круче одноклассниц, а сейчас, в тонком платьице, через которое просвечивал темный лифчик, ей просто не было равных. Хотя больше всего мне (наверняка и Сашке) нравились ее длинные рыжие волосы. Они блестели на свету, будто лакированные. Обычно Майка забирала их в причудливые прически с резинками, заколками или крабиками, но сегодня обошлась простым конским хвостом.

Я заставил себя оторваться от ее волос, осознав, что смотрюсь как зомби при виде мозгов. Стоило и в самом деле взглянуть на Сашкины богатства. Больше всего у него было мелких петард, которые мы называли перделками за характерный звук, издаваемый при взрыве. Среди них затесалась «бабочка» с крыльями и длинным фитилем. Она невысоко взлетала, прежде чем взорваться. Так, ничего особенного. Мое внимание привлекли несколько крупных петард и одна огромная – толщиной с два пальца. На черном боку был нарисован только номер, но пацаны во дворе называли ее «черной шрапнелью». Ходили слухи, что в прошлом году взрыв «шрапнели» оторвал какому-то мужику руку, поэтому такие петарды запретили. Правда или нет, но они действительно исчезли из продажи. А вот теперь, похоже, объявились вновь.

Сашка подмигнул Майе:

– Хочешь сама запустить? Давай вон коробку от сока разнесем на фиг!

– А вдруг в руке рванет? – с сомнением покачала головой она. – Нет, ты лучше сам. И потом, эти только хлопают. А мне больше салюты нравятся. Огромные такие, как на День города.

– Вам не угодишь… – протянул Сашка. – А коробку я все-таки расфигачу. Вот и будет мини-салют из ошметков.

Он принялся деловито перебирать петарды. Майя с тревожным выражением лица отошла от него ближе ко мне. Видно, не так уж увлекла ее затея Сашки. Даже немного напугала. Я судорожно размышлял, не обнять ли ее за плечи. Как бы показать, что со мной бояться не нужно. Однако все же не стал – вдруг не поймет? Да еще такой ехидный комментарий отвесит, что все потом будут вспоминать и ухохатываться. Поэтому я обнадежил себя тем, что успею показать свою лучшую сторону в другой раз. Впереди было целое лето. Большинство одноклассников разъехались кто куда: на юг, в лагеря или на дачи. Но только не наша троица. Мы целыми днями зависали на улице. В городском парке в основном, так как жили неподалеку. Причина наших долгих прогулок была проста – предки.

Мои, например, сутками пропадали на работе, даже в выходные. Раньше мы частенько выбирались в кино или кафе, но теперь этому мешала квартира в новенькой девятиэтажке. С крутым ремонтом и модной мебелью. Купленная в ипотеку, само собой. Батя с мамой делали все, что могли, чтобы внести очередной платеж за месяц. Я, кстати, был не против проводить время дома, но на игровой ноут или приставку предки денег не выделяли, а смотреть телик или читать книги было попросту скучно.

Сашка жил с матерью в старом деревянном доме с другой стороны парка. Вечно жаловался на тараканов, которые, по его словам, были величиной с руку. Сам я тараканов не видел, зато видел Сашкин дом, представляющий печальное зрелище: перекошенные стены, облупившаяся краска, протекающая крыша и разбитые окна первого этажа. Страшно было проходить рядом – вдруг развалится? Сашка рассказывал, что дом скоро расселят и они с матерью переедут в кирпичный особняк в центре города, хотя верилось в это с трудом. По мне, было больше шансов на то, что отец Сашки вернется в семью спустя десять лет после развода.

О своих родителях Майка болтать не любила. Как-то вскользь упомянула, что они уходят в запои и это ее раздражает, так как неделями приходится готовить и убирать самой. Только вряд ли все ограничивалось алкоголизмом предков. Однажды я заглянул к Майке домой, чтобы позвать на прогулку. Дверь открыл ее отец, шатающийся, оплывший и провонявший какой-то тухлой дрянью. Злой. Он пригрозил, что если еще раз увидит меня рядом с Майкой, то выбьет всю дурь ножкой от табуретки. Потом захлопнул дверь и принялся орать. Аж стены задрожали. Если он так обращался с Майкой, то ей можно было только посочувствовать. Неудивительно, что она проводила больше времени на улице, чем дома.

Я вздрогнул от громкого хлопка и тут же ощутил, как в щеку прилетело нечто липкое и влажное.

– Саня, ты мне все платье испачкал! – возмутилась Майя, отдирая с одежды кусочки коробки от сока. Оборванный логотип «Вимм-Билль-Данн» болтался у нее на плече.

– Мне прямо в лицо фигануло, – поморщился я, пытаясь очистить щеку от липкой массы. В носу защипало от приторно-сладкого аромата вишни.

– Да кто знал, что там внутри еще осталось! – с грустью заметил Сашка. Он стоял к нам спиной, нелепо разведя руки в стороны и не шевелясь.

– Ты в порядке? – спросила Майя.

Сашка повернулся к нам лицом. Его желтая футболка была покрыта огромными бурыми пятнами и кусками картонной упаковки. Руки он по-прежнему держал приподнятыми, словно боялся прикоснуться к себе.

– Мама меня убьет! Единственная «Пума» все-таки!

Безудержный хохот обуял нас с Майей одновременно, хотя, казалось бы, особых причин для этого не было. Мы долго не могли остановиться, а когда Сашка принялся показывать, как пытался уклониться от взрыва коробки, засмеялись еще громче.

Затем позади нас раздался визгливый истеричный вопль:

– Совсем охренели, малолетки паршивые! Вы уже всех задолбали своими петардами!

Сашка испуганно уставился за наши спины. Его глаза стали круглыми, как блюдца. Наше с Майкой веселье исчезло без следа. Мы растерянно обернулись и увидели худющую морщинистую тетку с остервенелым взглядом. Ее вид мгновенно вызвал желание убраться как можно дальше. Грязные волосы сбились в кривые сосульки. Стоптанные босоножки не скрывали пальцев, увенчанных длинными гнилостного цвета ногтями. Потрепанный плащ, который носила тетка, несмотря на теплую погоду, был криво застегнут на пару уцелевших пуговиц (вместо остальных торчали кончики белых нитей). Сквозь просветы в одежде я разглядел обвисшую грудь. Вместо возбуждения ее вид вызвал во мне глубокое отвращение.

Пожалуй, единственной нормальной деталью в образе тетки была новая, чистая детская коляска. Из сумки, пристегнутой к ручке, торчал краешек пеленки. В корзинке болталась бутылочка с водой. Однако мне показалось странноватым, что капюшон коляски закрыт, несмотря на жару и духоту.

– Я вам эти петарды в рот засуну, твареныши! – продолжала верещать тетка. – Чтоб вам языки поганые оторвало!

Майя попятилась, взглядом умоляя нас прекратить ненормальный разговор и уйти из парка прочь.

– Да я вообще не в вашу сторону кидал! – огрызнулся Сашка, поспешно засовывая петарды в карман.

– Точно, – добавил я, – хлопнуло только один раз, и то еле-еле. Мы дольше и громче ругаемся. Вашего ребенка разбудить можем.

– Заткнитесь, заткнитесь! Вы все заодно! – взвизгнула тетка, судорожно качнув коляску. – Хватит стоять посреди дороги. Пошли прочь, твареныши!

Я растерянно огляделся. Мы стояли посреди широченного пересечения двух тротуаров, по которым в праздники, бывало, запускали парады из музыкантов, спортсменов или волонтеров.

– Места хватит всем, – тихо произнес я, но все же отошел в сторону.

– До фига и больше места, – поддакнул Сашка.

Тетка с силой толкнула его жестким краем коляски. Сашка охнул от боли и, прихрамывая, отошел. На его ноге набирала красный цвет кривая полоска.

– Умник сраный, – проронила тетка и проворно направилась в глубь парка. Злое бормотание еще долго доносилось до наших ушей.

Недовольство взрослых нам было наблюдать не впервой. Пару дней назад Сашку отругал какой-то пенсионер за то, что он матерился. А до этого я на велосипеде проехал по луже, случайно обрызгав семейную парочку. Тоже много нового о себе узнал. Однако никогда прежде на нас не выливали потоки ругани только за то, что мы посмели взорвать мелкую петарду и встали на пути детской коляски.

– Это ваша подружка была? – попытался разрядить обстановку я. – Похоже, хорошее настроение потеряла давно и безвозвратно.

– Да у нее кукушка поехала, сразу понятно, – буркнул Сашка, потирая ногу. – Вызывайте психушку, на фиг.

– Нет, нет, – замотала головой Майя. – После родов бывает такое. Депрессия, типа, какая-то. Моя мама говорила, что ей целыми неделями из дома выходить не хотелось.

Глянув на веснушчатое лицо Майки и ее задорные зеленые глаза, я задумался. Неужели после родов она может превратиться в такую же безумную тетку? Верилось с трудом. Моя мама ведь не превратилась.

– Никакая это не депрессия! Просто с башкой неладно. Вон как орала! – Сашка умолк на секунду. Его лицо помрачнело. – А вы… Вы заметили, что личинус тетки был совсем уж тихий? У меня от криков звон в ушах стоял, а этот даже не проснулся. Неправильно как-то.

– Почему неправильно? Есть малыши, которые крепко спят, – возразила Майя.

– Но не настолько же! – Сашка глянул по сторонам и добавил шепотом: – Видели цыганок в метро? Они своим детям дают герыч или какую-то другую наркоту. Ну, чтобы не плакали и не мешали побираться. И эти дети становятся как живые куклы. Глазками так хлоп-хлоп в одну сторону, но ни слова не говорят. Может, эта тетка тоже что-то такое вытворяет? С нее станется.

Живые куклы. От этой мысли меня передернуло. Да и Майке стало не по себе.

– Тетка с коляской вовсе не похожа на цыганку. – Я пытался произнести это уверенно, только нотки страха из голоса никуда не делись. – Кожа слишком белая, даже бледная. Никакого цветастого платья или кучи украшений.

– Пусть не цыганка, – не сдавался Сашка. – Только с ребенком все равно что-то не так. Может, он вообще мертвый. А тетка возит его трупик по городу.

– Зачем? – сдавленно спросила Майя.

– Как зачем? Проводит дьявольский ритуал. Надеется, что оживет. Разве поймешь этих двинутых?

– Да ты сам двинутый! – махнула рукой Майя. – Хватит уже нагнетать, а?

– Давайте реально сменим тему. Перестанем стоять посреди дороги и займемся хоть чем-нибудь, – предложил я. – Может, сгоняем за мороженым?

Через пару минут мы уже бодро направлялись к выходу из парка, а мысли о цыганках и мертвых младенцах в колясках окончательно покинули наши головы. Майка восторженно отзывалась о последней песне Рианны. Сашка спорил: все, что она поет, – сопливая хрень для сопливых девчонок. Я же предпочитал рок-музыку, но благоразумно не встревал в разговор, так как знал, что меня не поймут.

Последний счастливый момент лета подходил к концу.

Июнь 2023

Я обхожу квартиру, осматривая двери, окна и вентиляционные решетки. Никакого шума, никакого подозрительного движения – ничего подобного. Я делаю это раз в пару часов просто для того, чтобы успокоить нервы. Затем возвращаюсь в кресло, кладу рядом ружье и беру электронную книгу.

Десять лет назад я пообещал себе, что никогда не заведу детей. «Чайлдфри» тут вовсе ни при чем. Ребенок бывает неудобен тем, что отнимает все свободное время, устраивает истерики по любому поводу или портит вещи в пределах досягаемости, однако с этим можно мириться. Больше того, несмотря на массу проблем, дети также приносят в дом радость и веру в то, что ты создал нечто значимое. Жизнь прошла не зря, пусть даже ты не посадил дерево и не построил дом.

Обещание я не сдержал. Волей случая, конечно. На третий год совместной жизни Алиса продемонстрировала мне тест на беременность с двумя полосками. Ее лицо настолько лучилось радостью, что я не смог бы и заикнуться об аборте. К тому же в глубине души мне действительно хотелось завести с ней детей. Когда она сообщила о беременности, я поверил, что мы сможем стать большой и нормальной семьей.

Шли месяцы. Мы готовились к появлению малыша. Купили кроватку, бутылочки, подгузники – обычные хлопоты. Однако в магазине с колясками меня прорвало. Я вдруг вспомнил все настолько ярко и болезненно, что едва не закричал во весь голос. Алиса, заметив мое перекошенное лицо, поспешно вывела меня на улицу. К тому моменту я уже рассказал ей о моих страхах и переживаниях, о намерении дежурить по ночам и вынужденном отпуске длиной в год или около того. Если ее это и тревожило, то виду она не подавала. В конце концов мы заказали коляску через Интернет. Я настоял на том, чтобы она хранилась в подъезде с открытым капюшоном. И не только на этом.

Моих сбережений хватило на то, чтобы купить подходящую квартиру – подальше от реки и других водоемов. Высокий длинный дом, «человейник». Чем больше людей, тем меньше вероятность, что пострадает именно твой ребенок. В вентиляционных выходах и на окнах установлены стальные решетки. В коридоре и каждой комнате – по камере. Встроена система «Умный дом», реагирующая на движение. Было бы неплохо нанять охранника, чтобы давал мне выспаться, патрулируя квартиру вместо меня, но семейный бюджет этого не выдержит.

Из кроватки раздается детский плач. От неожиданности я едва не срываюсь с кресла, однако в последний момент успеваю сообразить, что Федя проголодался. Не открывая глаз, Алиса привычным жестом прижимает его к себе. Слышится довольное причмокивание.

Я выдыхаю и откидываюсь на спинку кресла. Ложная тревога. В полумраке спальни волосы Алисы кажутся черными, хотя на свету они – темно-рыжие с золотистым отливом. Прямо как у Майки. Алиса похожа на нее не только волосами. Есть что-то общее в манере активно жестикулировать при разговоре и вставлять колкие замечания.

«Может, поэтому ты и влюбился в нее? – скользит вялая, полусонная мысль. – Попытался вернуть упущенное?»

Какая чушь. Я поспешно направляюсь на кухню и включаю чайник. До конца ночи еще три часа.

Июнь 2013

Мороженое продавалось и в парке – в самые жаркие дни привозили целых три тележки, одна красочнее другой. Между ними шла своего рода борьба. Одна продавщица зазывала покупателей рифмованными лозунгами, другая включала громкую и зажигательную музыку, третья позировала в вычурных нарядах с цветастыми кокошниками. Только мы у них мороженое не покупали – оно было дорогим и невкусным. Наше излюбленное место находилось в паре кварталов от парка: подвальный магазинчик под названием «Еда-85». Значение этих цифр оставалось для нас загадкой, но мороженое здесь продавали отменное.

Укрываясь от солнца под кронами деревьев и козырьками зданий, мы почти добрались до магазина – оставалось только пересечь пустующую дорогу и пройти метров тридцать. Однако возле светофора Майка вдруг охнула и крепко схватила меня за руку.

– Что случилось? – не понял я. – Машин нет, зеленый сигнал только загорелся…

– Посмотри вон туда, под вывеску магазина… – прошептала она. – Видишь нашу старую знакомую с коляской?

Присмотревшись, я понял, что Майка права. По тротуару вдоль дороги прогуливалась безумная тетка. Ее голова была задрана к небу. Время от времени руки покачивали коляску, хотя со стороны это напоминало приступы судорог.

– Да черт с ней… – неуверенно сказал я. – Наорет снова, и ладно. В магазин же за нами не потащится?

– Нет, давай не пойдем, – попросила Майя. – Помнишь, как она Сашку долбанула?

– Без проблем, можно просто подождать. Все равно она не будет гулять здесь до конца жизни. А Сашка как раз успеет послушать пару песен своей любимой Рианны.

Я повернул голову, намереваясь увидеть его реакцию и, возможно, услышать ехидный ответ, но Сашки рядом не было.

– Куда он делся?

– Похоже, лезет вон в те кусты. – Майя махнула рукой, указывая на зеленую оградку вдоль дороги. – Не может постоять спокойно и пяти минут.

Мне показалось, что Сашка использовал кусты как укрытие от безумной тетки. Пригнувшись, он медленно двигался вперед, касаясь веток и листьев рукой. Маскировка выходила так себе: ярко-желтая «Пума» светилась, как июньское солнце, а издаваемый шум напоминал топот стада оленей. Как бы то ни было, безумная тетка Сашку не замечала. Только ходила туда-сюда с коляской да напевала монотонную, заунывную мелодию. В конце концов Сашка занял позицию ровно напротив тетки. Их разделяли дорога и ряд кустов.

– Подожди меня здесь, – велел я Майе. – Пойду узнаю, что он вытворяет.

– Нет, одна я не останусь!

– Ладно, тогда давай за мной.

Мы направились к Сашке, инстинктивно пригнувшись, как и он. Со стороны наверняка смотрелось смешно, но мы были всего лишь детьми, а дети ведут себя вовсе не так, как взрослые. Я гадал, что именно задумал Сашка. Перепугался и решил спрятаться? Или захотел снять тетку на видео, чтобы залить потом на Ютуб? Может, ему вообще приспичило по нужде?

Холодная догадка пронзила меня в тот момент, когда Сашка принялся чиркать зажигалкой.

– Ты охренел совсем, что ли?! – яростно прошептал я.

– Надо ее проучить. Пусть знает, как орать и коляской своей долбить! – процедил Сашка, не глядя на меня. – Нога до сих пор ноет. А тетка будет гулять как ни в чем не бывало? Так не пойдет!

Огонек зажигалки лизнул красный фитиль петарды. «Черная шрапнель» зашипела, как ядовитая змея. Сашка высунул голову поверх кустов, пытаясь прицелиться.

– Не вздумай! – закричала Майя. – Костя, останови его, пожалуйста! Там же малыш в коляске!

Я бросился к Сашке, но сделал только хуже. Сам бы он ни за что не попал в тетку, как не попадал мячом в баскетбольное кольцо на физре. Я схватил Сашку за руку. Он бросил на меня недоуменный взгляд и нелепо задергался, пытаясь вырваться. Ладонь разжалась, шипящая «черная шрапнель» полетела в сторону коляски. Я успел заметить, как она отскочила от плотного капюшона прямо в лицо тетке.

Грянул взрыв. После него на улице неожиданно стало совсем тихо. Смолкли гул машин и пение птиц. Майка издала сдавленный писк. В холодном оцепенении я уставился на тетку, которая замерла на месте, прижав ладони к лицу. Сквозь пальцы виднелись алые подтеки, устремившиеся к шее. Мое воображение рисовало до тошноты реалистичную кровавую маску, в которую должно было превратиться лицо тетки. Я был уверен, что она лишилась кожи, языка, а вместо носа и глаз зияют уродливые дыры.

– Я не хотел, чтобы так… – дрожащим голосом произнес Сашка. – Вы же знаете, я не хотел…

Он продолжал оправдываться, но я не слушал. Все мысли в голове вертелись вокруг того, что мы натворили, а взгляд невозможно было оторвать от неподвижной тетки. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она дрогнула, словно ожившая статуя. Руки опустились, перестав скрывать лицо. Я облегченно выдохнул. На щеке тетки расцвела небольшая ранка, из которой сочилась кровь, кожа покрылась чернотой от петарды. Не удалось избежать легкого ожога возле губ, но все это ни в какое сравнение не шло с тем, что я нафантазировал.

А потом тетка закричала.

Меня поразил не сам крик, а то, что он не был вызван болью. Казалось, тетка и не заметила ран от взрыва петарды. Она кричала, глядя на коляску так, будто впервые в жизни встретила нечто столь отвратительное и пугающее.

Крик оборвался так же неожиданно, как начался. Тетка взмахнула руками, словно пыталась отогнать надоедливую муху, и бросилась бежать вниз по дороге. Брошенная возле магазина коляска заставила нас переглянуться.

– Она оставила ребенка?! – ахнула Майя. – Как такое можно сделать?

– И он до сих пор молчит. Я ведь говорил, что это ненормально. Если личинус мертв, то понятно, почему тетка так быстро убежала, – нахмурился Сашка.

– Да хватит уже нагонять! Мало того что петарду запустил, так еще только хуже делаешь! – сказал я. – Давайте догоним тетку. Извинимся и попросим вернуться к ребенку. Или придется в полицию идти?

– Тогда мать меня точно убьет! И за футболку, и за петарды.

Я не сразу заметил, что Майя покинула наше укрытие и направилась к коляске. Ее походка изменилась: подошвы туфель вяло шоркали по асфальту, тело чуть клонилось то влево, то вправо.

– Майка, ты что? – спросил я.

Она не обернулась. Сделала еще несколько шагов и лишь потом ответила сонным, заторможенным голосом:

– Там же малыш. Я должна за ним присмотреть.

Я глянул на Сашку. Он выпучился на меня в ответ. Тем временем Майя добралась до входа в магазин. Деловито поправила капюшон, обхватила ручку и, мерно покачивая, покатила коляску по дороге. До моих ушей донеслась заунывная мелодия, похожая на изувеченную версию колыбельной.

– Стой, стой! Майка! – Я перемахнул через кусты и рванул за ней. Сашка бросился следом за мной. – Да куда ты идешь? Подожди нас хотя бы!

Майя не замедляла шаг, как будто забыла о нашем существовании. Сашка заорал:

– Открой коляску! Загляни внутрь! С этим личинусом что-то не так, говорю тебе!

Мне почему-то подумалось, что со стороны Майка смотрится как обычная мамочка на прогулке с коляской. Если не слушать гнетущую колыбельную и не принимать в расчет, что ребенок чужой.

Мы добежали до Майи, но она по-прежнему не реагировала на уговоры и крики. Я схватил ее за плечо, сначала нерешительно, затем сильнее. Майка вырывалась, мыча что-то неразборчивое, поэтому мне пришлось обхватить ее обеими руками для того, чтобы остановить. От этого она заплакала, но не отпустила рукоять коляски.

– Щас я покажу. Узнаете, кто был прав… – пробормотал Сашка и сорвал капюшон.

Увиденное заставило меня разжать руки и отшатнуться. Я с трудом подавил желание дать деру, хотя все равно вряд ли бы получилось: ноги стали как ватные. Сашка тихо выматерился.

В люльке извивалось нечто, похожее на смесь кальмара и лямблии из школьного учебника биологии. Только размером чуть меньше новорожденного младенца. Багряное тельце сокращалось, словно пыталось укрыться от жарких лучей солнца и испуганных глаз людей. Четыре жгута, коренящихся в верхней части – «голове» – существа, били по краям коляски, со свистом рассекая воздух. Блестящие черные наросты выпучились, завращались на тонких основаниях, поворачиваясь то ко мне, то к Сашке.

Дно люльки покрывала темная жижа, извергнувшаяся, по-видимому, из отверстий на тельце Багряноголового. На существо был криво натянут грязный, пропитанный влагой подгузник, а одно из щупалец пронизывало колечко детской погремушки. Я мог бы усмехнуться этой детали в каком-нибудь фильме, но в тот момент не мог отделаться от нарастающих волн страха.

«Безумная тетка за ним ухаживала, – мелькнула отталкивающая мысль. – Как за малышом. Неужели такого и родила?»

Багряноголовый в очередной раз выпучился на остолбеневшего Сашку. Жгуты напряглись, на тельце с хлюпаньем разошлось чернеющее отверстие. Высунувшаяся из него тонкая трубочка выпустила тугую струю Сашке в лицо. Он согнулся пополам, затем и вовсе рухнул, растирая глаза ладонями.

– А-а-а-а-а, жжет! Жжет! Смойте с меня эту дрянь! – кричал он, катаясь по тротуару.

Я бросился на помощь. Инстинктивно потянулся к лицу Сашки голыми руками, но вовремя сообразил, что жижа обожжет и меня. Растерянно осмотрелся в поисках тряпки, затем стянул с себя футболку.

Жижа стиралась тяжело, неохотно. Как старые обои со стены. Я попытался приложить больше усилий, но Сашка сразу заорал и оттолкнул меня ногами. А я, не в силах произнести ни слова, глядел на его лицо с отваливающимися кусками кожи и бурой сеточкой от впитывающейся жижи. Глаза Сашки покраснели, зрачки теряли форму, напоминая растекающиеся капли акварели.

– Ничего не вижу, – жалобно сказал он. – Больше не стирай, не трогай мое лицо. Уже не жжется так сильно. Просто ноет, и все.

– Это какая-то кислота, – сказал я, не найдя других слов.

– Выглядит плохо, да? Ладно, не отвечай. Где этот красный уродец?

Только сейчас я заметил, что коляски рядом не было. Как и Майи. Мне вспомнился ее отрешенный взгляд и заунывная мелодия. Тяга к псевдоребенку, столь сильная, что Майя упорно пыталась вырваться от меня. Похоже, когда я помогал Сашке, она воспользовалась моментом и укатила коляску. Куда? Хотел бы я знать. Утешало лишь то, что Багряноголовый в Майку кислотой не плевал, а признал в ней нечто вроде родителя.

– Нет коляски. Майка ушла и забрала ее с собой, – ответил я.

Сашка застонал. Не от боли – от досады. Думаю, он корил себя за то, что вообще затеял все это дело с петардами.

– Погоди, я вызову скорую, – спохватился я.

– Сначала маме моей позвони. Я сам не смогу. А потом уже в скорую.

Я сделал, как он попросил. Потом позвонил своему отцу, так как наивно полагал, что в столь странной ситуации он разберется лучше меня.

Сашка валялся на асфальте, постанывая от боли. Прохожие обходили нас стороной, бросая косые взгляды и недовольные фразы. Мне было на них наплевать. Я ждал, думал о Багряноголовом, ранах Сашки и исчезновении Майки. И это мысленное погружение было подобно водовороту, уносящему туда, где я никогда не хотел оказаться. Что это за существо? Где Майка? Что будет с Сашкой? У меня не было ни одного ответа.

Медики прибыли первыми. Они уже грузили носилки с Сашкой в сияющую красно-голубыми огнями «газель», когда примчался отец. Он изумленно ахнул, увидев изуродованное лицо Сашки, затем крепко обнял меня – впервые за последние пару лет. Наверное, не слишком правильно так говорить, но он наверняка испытал облегчение от того, что пострадал не его сын.

Я попробовал рассказать ему, что произошло, но рассказ вышел такой сбивчивый и фантастичный, что я не поверил бы себе сам. Отец растерянно кивал, чесал затылок или задавал бестолковые вопросы. В конце концов он предложил мне рассказать все по новой дома. Я отказывался ехать, пока не найдем Майю.

– Ты многое пережил, – терпеливо убеждал меня отец. – Я не знаю, что произошло на самом деле, но видел раны Саши и понимаю, как ты беспокоишься за подругу. Мы не бросим ее, не волнуйся. Садись в машину. По дороге я позвоню в полицию. Расскажу, что девочка могла пропасть. Они найдут ее, вот увидишь.

Они действительно нашли ее. Через три дня. Возле Бурашки – маленькой речушки на окраине города. Майя сидела на берегу, не отрываясь от созерцания водной глади. Рядом с ней лежала перевернутая коляска. Пустая. Нашедшим ее полицейским Майя рассказала, что малыш подрос и захотел искупаться. Она отнесла его к воде, отпустила. Малыш уплыл по течению, а она осталась ждать. Вдруг вернется? Кто же тогда позаботится о нем?

Если Майя и ела в течение этих трех дней, то совсем мало. Позже я увидел фотографию в газетах: довольные находкой полицейские и грязная истощенная девочка, выглядящая гораздо моложе своих лет.

Вживую встретиться с Майей мне больше не удалось. Она так и не пришла в себя, все бормотала про младенцев или мычала заунывные мелодии. Ее родители продали квартиру и все свои нехитрые пожитки, забрали Майю и уехали из города. Соседи поговаривали, что девочку отправили на лечение в столичную психиатрическую лечебницу, но кто знает? Как я ни пытался в течение нескольких лет, мне не удалось с ней связаться.

Сашка умер через неделю после того, как его увезли в больницу. Причиной смерти, по словам его мамы, стала сильная интоксикация неизвестным веществом. Я не знал значения слова «интоксикация», поэтому пришлось посмотреть в Интернете. Оказалось, жижа Багряноголового была не только кислотной, но и ядовитой. Родители не отпускали меня на похороны – мол, это ничего не даст. Я все равно пошел. Посмотрел на закрытый гроб, на печальные лица людей и черно-белую фотографию Сашки. Бросил горсть земли в вырытую могилу. Думаю, именно тогда я осознал, что моего друга действительно больше нет.

Тем летом я многое искал в Сети. В основном интересовался ядовитыми существами, предпочитающими прятаться в колясках и обладающими способностями к гипнозу. Я натыкался на всякие байки: скучные или страшные, рациональные или совершенно безумные. Их сюжет чаще всего строился вокруг подменышей – тварей, которые заменяли собой детей. Это могло произойти где угодно: в утробе матери, в колыбельке, в коляске, на улице. Настоящий ребенок непременно погибал или бесследно исчезал.

Отец, взглянув на историю браузера, провел со мной долгий и обстоятельный разговор о вымыслах и суровой действительности. По его мнению, никаких подменышей не существовало. Правда, он так и не смог найти «нормального» объяснения тому, что произошло с Сашкой и Майкой. Зато смог установить на компьютер детский фильтр, что обрубило мне доступ почти ко всему сто́ящему.

Черт с ним. В этих байках не было ни капли правды. Я и так знал, что Багряноголовые существуют. Только сталкиваться с ними второй раз мне не хотелось до дрожи в коленках.

Июнь 2023

Тишина коридора неожиданно прерывается бурлением и шипением. Я дергаюсь в кресле, нащупываю ружье, однако немногим позже до меня доходит, что звук явно похож на смыв воды в туалете. Вполне обычное явление, только… Я перевожу взгляд в сторону кровати – Алиса крепко спит, уткнувшись лицом в подушку. Федя сопит рядом, в колыбельке.

Кто же тогда нажал на кнопку смыва? Я не успеваю найти ответ, поскольку смартфон сигнализирует: движение в коридоре. Пару дней назад приходила ложная тревога – датчики отреагировали на дверь, двигающуюся от потоков воздуха. Но рисковать не стоит. Я хватаю ружье на изготовку и вглядываюсь в черноту дверного проема. Видны лишь очертания стен, мебели и гладь паркета. Выключатель на стене, чуть дальше, но приближаться опасаюсь.

Трясущимися пальцами переключаюсь на камеру. Ночной режим показывает коридор в бледно-голубом, покойничьем цвете. От того, что он пуст, мне становится только тревожнее. Кто-то был в туалете, кто-то нажал на кнопку смыва, и мне не показалось.

– Кто здесь?! – кричу я. – Если подойдешь, буду стрелять!

Глупое замечание. Я догадываюсь, что именно явилось в квартиру, и говорить оно не умеет. Из всех младенцев в этом доме Багряноголовый выбрал именно Федю, как будто решил наказать меня за ошибки. Да, я перекрыл окна, вентиляционные ходы, но и подумать не мог о канализации. Разумеется, эта мелкая склизкая тварь протиснулась бы сквозь трубы, а уж воду она любит. Любит так же сильно, как младенцев.

От моего крика просыпается Алиса. Она приподнимается на кровати, сонным взглядом уставившись на меня. Я жестом прошу ее молчать – до моих ушей доносится новый звук из коридора. Влажное шлепанье, напоминающее удары мокрого полотенца по твердой поверхности. И этот звук стремительно приближается.

В темноте по-прежнему ни одного очертания живой души. Ругая себя за промедление, я включаю фонарь на смартфоне и направляю луч света в коридор. Никого не вижу, но шлепанье раздается совсем рядом. Я поднимаю смартфон как раз для того, чтобы увидеть, как Багряноголовый заползает в комнату по потолку, перелезая через верхнюю часть дверного проема. Тонкие щупальца оставляют темные склизкие следы. Щуплое тельце трясется в предвкушении добычи.

– Только не сегодня, тварь! – ору я и вскидываю ружье.

Острая боль пронзает висок. Я падаю на пол, успевая заметить фигуру Алисы с зажатой в руках табуреткой. Лицо жены в луче фонаря выглядит безмятежным. В глазах плывет. Темнота сгущается. Сквозь звон в ушах прорывается заунывная колыбельная, которую напевает Алиса. Затем мелодия резко обрывается.

Сознание возвращается болезненным рывком. Левая сторона головы ноет, по коже стекает теплая струйка крови. Судя по тому, что слышится крик Феди, вырубило меня ненадолго.

– Ну вот, мой хороший, самое время покушать, – воркует Алиса.

Я поворачиваюсь в ее сторону и едва не кричу во весь голос. Алиса держит на руках Багряноголового. Держит аккуратно, чуть укачивает. Два из четырех щупалец Багряноголового болтаются в воздухе, будто трепещут в предвкушении. Остальные обвивают шею Алисы, обильно смачивая ее слизью.

Федя барахтается в колыбельке и истошно орет. Он не понимает, почему мама идет к нему с уродливым существом на руках, почему ее голос звучит так отрешенно и почему тонкие жгутики тянутся к нему. Он просто хочет есть. А я понимаю все. И никогда не прощу себя за ошибку и промедление.

Комната вокруг по-прежнему плывет, однако у меня получается встать и подобрать ружье. Я направляю ствол в сторону Алисы. Полностью отданная во власть существа, она не обращает на меня никого внимания. Медлю – боюсь задеть ее, боюсь убить, несмотря на возможность спасти сына.

«„Черная шрапнель“, – всплывает в голове давно забытое название. – Безумная тетка пришла в себя после грохота и вспышки».

«Черной шрапнели» у меня нет, но есть кое-что получше. Опасаясь рикошета, я целюсь в мягкую поверхность дивана и жму на спусковой крючок. Яркая вспышка и грохот выстрела пронзают спальню.

Сквозь давящий шум в ушах до меня доносится истошный визг Алисы. Она срывает щупальца со своей шеи и с отвращением отбрасывает Багряноголового в сторону. Трепещущее тельце растекается по стене, как уродливый слайм.

– Что это за тварь?! – вопит Алиса, размахивая руками. – Убери его, Костя! Пожалуйста, убери!

Именно это я и собираюсь сделать, но с каждым движением боль в голове усиливается – рана от табуретки дает о себе знать. Ничего, снайперского выстрела длиной в тысячу километров от меня не требуется. Я поднимаю ружье, и в тот же миг по телу проходит волна. Ее отголосок застревает в затылке, и он неистово зудит. В глазах белеет.

Однако двигаться я могу. Боль заглушается сосредоточенностью. Я знал, что Багряноголовый придет за моим сыном. И теперь ни за что не дам ему уйти.

Я приближаюсь к колыбельке, где сморщилось существо, жалобно трясущее щупальцами. Обманчиво беззащитное с виду, крайне опасное в действительности. Готовое в любую секунду выплеснуть струю кислоты. Я вскидываю ружье и стреляю в Багряноголового. Выстрел в упор превращает эту тварь в мясной фарш.

Волна с затылка вновь накатывает на все тело, потом плавно сходит на нет. На мгновение я выпадаю из реальности, а когда возвращаюсь, понимаю, что держу Федю на руках. Он больше не кричит, только слегка похныкивает. Гулять хочет, ясное дело. Как я раньше не понимал?

– Пойдем, – ласково говорю я. – Давай положим тебя в коляску и отправимся на прогулку.

Я уношу Федю вдаль по коридору, отрешенно понимая, что Алиса остается в спальне. Кажется, лежит на полу и бьется в истерике. Только мне сейчас не до нее.

Я нужен ребенку.

Яна Демидович

Голодный хлеб

Последний навозный хлебец кончился утром. Да и то почти весь достался младшему брату.

Встряхнув свою суму, Лукерья поскребла ногтями по донышку и, добыв остатние дурно пахнущие крошки, жадно слизала их с грязной ладони. А после, сглотнув уже привычную горечь, посмотрела на чумазого, запаршивевшего Матвейку.

– Я молока хочу, – жалобно сообщил брат и заплакал.

– Ну-ну… – Утешая, Лукерья торопливо притиснула его к себе – к тощей цыплячьей грудке, из которой, как ни молись, а не выжмешь и каплюшки этой белой, такой нужной сейчас влаги. – Тише, Мотенька. Вот дойдем с тобой до Самары – там и молочко, и медовые прянички, и яблоки наливные, в сиропе сахарном, будут…

– А когда дойдем? – гнусаво спросил братец, подняв на нее воспаленные глаза.

Лукерья ответила не сразу: прикипела взглядом к серо-голубым пятнышкам на блеклой братниной коже, к россыпи гнид в когда-то чистых, пшенично-золотых волосах. Даже не глядя в зеркальце, она знала, что и сама сейчас выглядит не лучше. Зуд подсказывал.

Будь они дома, мама давно бы приготовила отвар из мяты с полынью, чтобы избавить дитяток от мерзких пришлецов. Намесила бы тесто, испекла бы любимые пироги с дивной плетенкой поверху – с малиной и щавелем, свежим судаком, мясом и яйцом…

Но мама давно не пекла пирогов. Мамы самой давно не было.

Да и дома – тоже.

– Скоро дойдем, – заставив себя улыбнуться, заверила брата Лукерья. – Пошли, Мотенька. Недолго осталось.

Кажется, он снова ей поверил: с трудом поднялся на уже распухающие ноги, утер сопливый нос рукавом. Мол, готов я, сестрица. Веди.

Какой уже раз?

Лукерья прикусила кровоточащую губу. Много ли надо, чтоб обдурить дитя шести годков от роду? Старше брата на восемь лет, сама она не особо верила, что в городе их ждет тетка Акулина – та самая, когда-то спасенная при родах тетка, про которую в горячке рассказала умирающая повитуха-мать. Наказав бежать к ней в Самару, несчастная испустила дух, чтобы присоединиться к другим околевшим от дикого голода сельчанам, чьи одеревенелые тела сложили в прежде пустом амбаре.

«Мясные дрова». Кажется, так их назвал первый безумец, кого поймали за поеданием мертвеца.

Лукерью затошнило при воспоминании. Слава Христу, что мать успели похоронить до этого случая. И теперь, покинув родное село, они с братом который день бредут лесами и полями, надеясь на лучшую жизнь в славном граде на Волге, столице их губернии. Ведь даже если никакой тетки нет, там все равно наверняка найдется место для двух сироток. Ведь если иначе – так просто ложись и помирай…

«Дойдем», – упрямо подумала Лукерья, переставляя усталые ноги. Шаг, за ним второй, за вторым – третий. А потом и сотня будет, и сто сотен. И пускай у них нет ни телеги, ни коня, они все равно дойдут. Обязательно!

При мысли о последнем сельском коне, его мясе, что пришлось отведать дома, живот вдруг подвело, скрутило в тугой узел так, что Лукерья сдавленно охнула. В день, когда им перепал кусок жилистой конской плоти, они почти закончили объедать солому с крыши. Матвейка единственный плакал, вспоминая любимого черного жеребца, давился, но все-таки ел. Некуда было деваться.

– Я снова кушать хочу! – захныкал брат, и Лукерья, давя в себе отчаянный вой, огляделась по сторонам.

Осенний лес, листья цвета гречишного меда и подсохшей крови. Холодный ветер, что подгоняет в спину, чахлая трава под ногой. Ни боровиков, ни орешника, ни дубов с желудями. Ни белки, которую можно подбить камнем. Чем кормиться?

А тем, что есть. Чем мама в этот год кормила.

Лукерья тряхнула звенящей от голода головой и приступила к делу. Вскоре она кое-как набрала березовой коры, листьев липы и травы, что выглядела посочнее. Дала их брату и сама подкрепилась, стараясь не думать, насколько им этого хватит.

Она как раз поднималась на ноги после вынужденного привала, когда позади, в кустах, раздался шорох.

Сердце Лукерьи подскочило испуганным русаком, пискнул по-мышиному Матвей. И тут…

– Луша-клуша, встреть Петрушу! Я покой твой не нарушу!

На полянку прямо из кустов вывалилась знакомая долговязая фигура в смердящих обносках. Парень чуть постарше Лукерьи споткнулся, перекатился колобком и, наконец, сел, растянув губы в широченной глупой лыбе. Глаза, что косили к носу, часто заморгали.

– Петрушка… – прошептал Матвей.

– Живой!.. – выдохнула Лукерья.

Да, это был именно он – местный юродивый, а когда-то здоровый мальчик Петр, умница, друг по детским играм и почти что жених. Он сошел с ума пару лет назад, когда умер его отец, и с тех пор так и не пришел в себя. Время от времени он попадал в переделки: то на собаку бешеную нарвется, то в жестокую схватку красных с белыми нечаянно угодит, не погибнет едва, то в трех соснах заблудится…

В последнее время Лукерья совсем не видела его, почти не вспоминала, а если и вспоминала, то мельком. Многие уходили из села в поисках лучшей доли, многие умирали или уже умерли. В день, когда Лукерья с братом навсегда покинули опустевший дом, в селе почти никого не осталось.

– Луша-клуша, Луша-клуша… – раскачиваясь, как тряпичная кукла, завел Петрушка, а Лукерья, вдруг замерев, вгляделась в его лицо.

То, что раньше показалось ей разводами крови на губах и щеках парня, имело не такой уж и кровяной оттенок. Что, если…

Лукерья нахмурилась и, приблизившись, присела около бормочущего юродивого. Помедлив, коснулась пальцем липкого пятнышка на его левой щеке. И, понюхав, сунула палец в рот.

Далекая, едва уловимая сладость. Воспоминание о тяжести одеяла, под которым прихворнувшая Лукерья лежала, чтобы как следует пропотеть после красного отвара с…

– Малиновым вареньем… – прошептала Лукерья и, обретя новые силы, легонько потрясла Петрушку за плечи. – Ты где варенье взял? Говори!

Петрушка захохотал. И этот его хохот, заменивший ответ, впервые вызвал в ней приступ столь отчаянной злости, что Лукерья встряхнула парня так, что у него мотнулась голова.

– Ну?!

– Луша-клуша, хвать Петрушу! Вкусно кушать я не трушу! – пропел юродивый и, ловко вывернувшись из тонких девичьих рук, жестом опытного лицедея выхватил из кармана жестяную баночку.

Лукерья всхлипнула, завидев на ней малиновые следы. Стоило Петрушке кинуть баночку на землю, как она уже стояла на коленях подле нее и чуть не плакала, разглядывая остатки содержимого.

– Мотенька, сюда!

Брат упал на колени рядом и голодным кутенком сунулся в варенье.

Кажется, Лукерья только моргнула, а баночка уже была пуста. Петрушка, скрестив ноги, сидел рядом и улыбался так, что казалось, будто у него вот-вот лопнут губы.

«А ему-то мы не оставили…»

Совесть кольнула – и тут же отступила, стоило увидеть счастье на лице младшего брата.

– Где ты нашел его? – тщательно облизав каждый палец, спросила Лукерья. – Петруша! У кого взял варенье?

Белые, точно покрытые инеем, ресницы вспорхнули, с губ слетел смешок.

– Там, – ответил юродивый и захихикал.

– Где – там?

– Там, – повторил Петрушка.

А потом вскочил, покачался тощей жердью, восстанавливая равновесие, и живо побрел куда-то в глубь леса.

– Луша очень хочет кушать. И Петрушу будет слушать! – обернувшись, крикнул он.

Лукерья глянула на братца. Глянула на высокую фигуру вдалеке.

И решилась.

– Пойдем, Мотенька, – разлепив губы, произнесла она и потянула брата вслед за Петрушкой.

* * *

К ветхой избенке они вышли ближе к вечеру, чуть не падая от усталости.

Увидев впереди тын с распахнутой калиткой, Лукерья настороженно остановилась. Но вид Петрушки, который беззаботно, едва ли не по-хозяйски зашел во двор, тряхнув льняными волосами до лопаток, придал ей смелости. Вот и взяла брата за ручку, опять потянула за собой.

Двор был пуст: ни собачьей будки, ни котячьей шерстинки, ни козьего катышка… ни людского следа. Зато сбоку колодец и ведерко с резным черпаком, заметив который Лукерья тяжко сглотнула. Пересохшее, испоганенное дурной едой горло давно желало чистой воды.

– Водичка… – просипел Матвей при виде колодца. – Пить хочу!

– Сейчас-сейчас, маленький… Потерпи чуток… – прохрипела Лукерья, продолжая оглядываться.

Скрипнула дверь – это Петрушка, забравшись на крыльцо, обернулся к ней с порога:

– Луша-клуша, хочешь кушать? Так иди ты за Петрушей!

Лукерья помедлила. Неужто их юродивый отыскал еду здесь? Ведь, судя по всему, все обитатели, жившие в этом лесу на отшибе, давненько бросили дом. А если они ушли, то были обязаны выскрести все пыльные уголки, все сусеки и погреб, чтобы забрать с собой последние крохи пищи…

«Ну, ушли и ушли. Может, второпях ушли. Что-то и забыли», – подумалось Лукерье.

Но она ошиблась.

Ибо стоило зайти в избу и пройти до комнаты, освещаемой вечерним солнцем через окно, как ноги приросли к полу. Закостенели, стоило ей увидеть бабу, лежавшую на лавке у печки, вперившись в потолок, где висели веники густо пахнущих трав.

Тонкая верхняя губа, что поднималась при трудном дыхании, показывала удивительно ровные белые зубы и розовые десны, не тронутые чернотой. Почти мертвая, едва живая.

И, что хуже всего, знакомая.

Потому что Лукерья помнила эту черную, блестящую, как у молодки, косу с широкой седой прядью, что теперь дохлой змеей покоилась на груди бабы. Знахарки, чуть ли не ведьмы, которая когда-то приходила в их село, чтобы спасти от лютой хвори одно семейство.

Грохот печной заслонки, сброшенной на пол, заставил оцепеневших Лукерью с братом подпрыгнуть. Это Петрушка залез в печку, чтобы без ухвата вытащить небольшой чугунок, полный чего-то бледного, рыхлого, до боли похожего на…

То, что случилось дальше, пролетело за миг. Не обращая внимания на бабу, позабыв обо всем на свете, они в шесть рук выскребли кашу до дна. И пускай она отдавала плесенью, не жирилась маслом и была полна копоти, сейчас эта каша показалась им райской пищей.

Лишь покончив с едой, Лукерья вновь уперлась взглядом в безмолвную хозяйку и вздрогнула от стыда.

«Надо подойти. Хоть спросить, хоть… воды подать», – неловко подумала она, разглядывая лежавшую.

А ведь не скажешь, что хозяйка избы умирает от голода. Вон какие груди и руки – полные, красивые. Не как у мамы были. Может, знахарка погибает от сердечной болезни, как одна их соседка в том году. А может, от какой другой болячки. И знания ей не помогли…

– Тетенька… – подойдя, прошептала Лукерья. Попыталась поймать взгляд, что блуждал по потолку. – Тетенька, хочешь водички? Я принесу…

Тишина.

И вдруг шевельнулись губы.

– Прочь!.. – старой дверью проскрипела знахарка.

Лукерья сглотнула. Попыталась еще раз:

– Тетенька, ты прости, мы кашку твою подъели, но я могу…

Лукерья протянула пальцы. Однако стоило ей тронуть знахарку, как нутро прошила боль. Будто решила показать себя силачкой, подняла неподъемное да сразу пуп надорвала.

Охнув, Лукерья отступила. В голове царил бешеный перезвон – сотня сотен колоколов, предвещающих беды. Петрушка же, ворчливо напевая, сидел на том же месте, царапая стенное бревно, и так покрытое какими-то странными тонкими узорами:

– Нету сил в твоем Петруше, очень мало каши кушал…

Какое-то время Лукерья стояла, пуча на хозяйку глаза, в себя же привел ее брат.

– Мне страшно, пойдем отсюда! – чуть не плача, сказал он, дергая сестру за рваный рукав рубахи.

Еще раз глянув на знахарку, потом на Петрушку («Кушать, кушать, хочу кушать…»), Лукерья, еще бледная, пошла вслед за братом. Во дворе, на свежем воздухе, дышать стало полегче. А уж когда они напились водицы и немного умылись – и страх почти прошел.

– Когда мы до Самары дойдем? – спросил брат, размазывая капли по щекам. – Ты говорила, скоро…

– Вот переночуем здесь, утречком пораньше встанем – и дойдем, – пообещала Лукерья, глядя на темнеющий лес.

Ветер крепчал, становясь все более холодным, а усталость все сильнее заявляла о себе. Еще немного, и с неба станут смотреть первые звезды.

– Не хочу я тут ночевать! Не хочу с ней! – возопил Матвейка и, обняв Лукерьину ногу, спрятал лицо в ее юбке, как, бывало, прятал в маминой.

– А мы и не будем с ней, – старательно улыбнулась Лукерья, отгоняя воспоминание о внезапной боли. – Вон пристроечка, там и переночуем…

На их счастье, пристрой оказался не заперт и пуст, никаких тебе новых умирающих. Петрушка же, судя по доносившейся до ушей песенке, прекрасно чувствовал себя там, где был. Вряд ли он сунется к ним раньше утра.

Вялость, которая накопилась в теле, достигла предела. Кажется, что каша, согревшая пустые животы, теперь оказалась и в голове: Лукерья и не подумала запереть дверь и перекреститься, чтоб никакое ночное лихо не побеспокоило их ночью. Не вспомнила, что не увидела в избе ни одной иконки. Сморило мигом – и ее, и брата.

А очнулась Лукерья как от толчка. От голода дикого, что опять, невидимый, стиснул в жестокой ладони нутро.

Какое-то время она тихо лежала подле сопящего брата, пытаясь перетерпеть. Но потом, не выдержав пытки, бесшумно поднялась и выскользнула во двор.

Желая попить воды, чтобы обмануть живот, Лукерья осторожно двинулась к колодцу. Полная, желтая, как жирная сметана, луна освещала пустынный двор. Лила свет в окно, не прикрытое занавеской. И там, в мертвой глубине избы, вдруг почудилось движение.

Лукерья замерла, не дойдя до колодца. А затем как завороженная пошла к избушке.

Минута, удар сердца – и Лукерья, чуть заглянувшая в окно, изо всех сил прижала ладони ко рту, давя визг. Потому что там, в пятне зеленоватого лунного света, на животе уже несомненно мертвой знахарки сидел Петрушка, деловито грызущий ее лицо. Покряхтывая и урча.

Вот откусил носовой хрящ, вот содрал лоскуток кожи с шеи, вонзил пальцы в остекленевший глаз…

Визг все же прорвался. Лукерья отшатнулась, но, прежде чем она ринулась в темноту, юродивый успел поднять горящие, как у кота, глаза.

– Луша-клуша! – весело воскликнул он, и губы, черные от крови, растянулись в знакомой, но такой жуткой теперь улыбке.

Кажется, он прокричал что-то ей вслед, но Лукерья уже не услышала: едва живая от потрясения, она ворвалась в пристрой и растолкала спящего брата:

– Вставай, Мотенька! Вставай!..

– Что, что такое…

Не дождавшись, пока младший полностью проснется, Лукерья потащила его наружу. Закружилась ночь, лес встретил уханьем сов, но в мыслях барабаном стучало лишь одно: бежать.

Бежать.

Бежать.

* * *

Рассвет встретил их серостью и холодом. Какое-то время Лукерья, очнувшись, тупо глядела на переплетение толстых корней над собой и стучала зубами. Потом вздрогнула, вспомнив минувшее, и привстала.

Вчера, выдохшись от бега, она разглядела в лунном свете упавшее дерево, у поднятых корней которого виднелась ямка. Там они с братом и примостились, тесно прижавшись друг к другу, укутавшись в опавшие листья вместо одеяла.

– Мотенька… – прохрипела Лукерья.

Матвей, съежившись, пробормотал что-то во сне. Слава богу, живой.

Если бы осень в этот год была холодней, они могли бы попросту не проснуться.

– Мотенька, поднимайся, идти надо! – отметя плохие мысли, захлопотала Лукерья.

Брат проснулся, зевнул. Сонно огляделся по сторонам:

– А почему мы здесь? А Петрушка где?

Лукерья опять содрогнулась.

– Убежал он.

– Убежал?..

– Ускакал. Зайчиком-попрыгайчиком. Больше не увидим. Все, вставай.

Лукерья горячо надеялась, что они и вправду больше не увидят юродивого, в которого точно вселился какой бес. Ведь нутряное чутье подсказывало: Лукерья видела вовсе не обычный голод. Не безумие, что поглотило разум тех, кто воровал сельских умерших, а нечто куда худшее и опасное.

Словно Петрушка, отведав мяса умершей знахарки – или все-таки ведьмы? – обратился не просто в людоеда, а в самую настоящую нечисть…

Подкрепившись подножным кормом, они вновь пустились в путь. А около полудня, когда хворое осеннее солнце стояло в зените, вышли к дороге – и наткнулись на мертвецов.

Матвей всхлипнул, что было сил сжав Лукерьины пальцы.

– Стой здесь. Не смотри туда, – сглотнув, наказала ему старшая сестра и, кое-как отцепив от себя ладошку брата, медленно пошла к обочине, где лежали тела.

Их было трое: мужик, баба и годовалое дитя, похожее на них лицом. Незнакомые Лукерье, они, очевидно, сбежали из какого-то соседнего села в поисках лучшей жизни. Да только дойти, куда хотели, не успели.

Чувствуя, как сердце пробивает грудную клетку, Лукерья долго смотрела на синие, искаженные в смерти лица, руки-палочки и пухлые, как у брюхатых баб, животы. Сколько пройдет времени, прежде чем они с Матвейкой станут такими же?..

«Нет! Не станем! Выживем!» – горячо подумала она и, наконец преодолев страх, наклонилась, чтобы обыскать умерших.

Гиблое это было дело, гиблое и гадкое. Но пальцы продолжали упрямо шарить по скрюченным телам, поясным кармашкам и уроненным в пыль мешкам, пытаясь отыскать хоть крошку съедобного, хоть обгрызенный кусочек того, что можно безбоязненно взять в рот…

Тщетно. Ничего полезного.

Разве что нож в чехле, привязанном к поясу погибшего. Вдруг пригодится? Какое-никакое, а все ж таки оружие.

Поразмыслив, Лукерья взяла себе этот нож. Затем выпрямилась, борясь с тошнотой. Вдохнула и выдохнула сквозь сжатые зубы. И пошла обратно к Матвею.

Брат, глянув ей в лицо, промолчал. Только подхватил протянутую ладонь и тихо пошел рядом.

Судьба улыбнулась им к вечеру, когда голод, терзающий внутреннюю пустоту, опять стал нестерпимым. Глазастый Матвейка первым углядел на пути дикую яблоньку, усыпанную мелкими плодами, и завопил от радости.

Вскоре Лукерья изловчилась достать до нижней ветки и сбить пару яблок. Твердые, чуть ли не каменные, больше кислые, чем сладкие, они плохо поддавались ослабшим в деснах, местами шатающимся зубам. Но мало-помалу, минута за минутой, им все же удалось перемолоть мякоть во рту в сносную кашицу.

«Вот тебе и наливные яблочки…» – печально подумала Лукерья, трогая языком один особо саднящий зуб.

Впрочем, им было грех жаловаться. Поэтому, отдохнув, Лукерья решила собрать яблок в дорогу: напряглась, достала до ветки, приготовилась тряхнуть…

Да только не успела. Застыла, словно те мертвецы, когда ветер донес знакомое, близкое и шипящее:

– Лу-у-ш-ша-клуш-ш-ша…

Тоненько вскрикнул Матвей. Лукерья вихрем обернулась, чтобы увидеть, как невдалеке, точно из-под земли, вырастает длинная, будто каланча, фигура улыбающегося Петрушки с лицом, изгвазданным уже не в варенье.

– Бежим! – закричала Лукерья, хватая брата за руку.

Позади визгливо захохотали.

Казалось, мир заполнил невидимый кисель, и они мухами застряли в этом киселе, вяло передвигая бессильными ногами. Лукерья тянула младшего за собой, тянула изо всех сил, но деревья, что должны были проноситься мимо, едва двигались, и сияние багрового к ночи солнца кровью заливало лес. Давило на воспаленные глаза, заставляя спотыкаться все чаще, чаще, чаще…

Они выскочили на поляну, полную чахлой травы, когда Петрушка их настиг.

Лукерья вскрикнула от удара в спину, упала и перекатилась. Чуть поодаль, истошно завопив, свалился перепуганный Матвейка.

– Луш-ш-ша-клуш-ша… – прошипел юродивый и медленно опустился на четвереньки. Оскалился волком, показав длинные, острые, нечеловечьи клыки. – Бросила Петруш-шу…

Глаза, прежде косые, неправильные, выправились, показав черноту расширенных зрачков, что вперились в зрачки Лукерьи. Нос удлинился, став бледным и острым.

Слыша, как неистово стучат зубы, Лукерья стремительно перекрестила себя и брата, на что юродивый улыбнулся. Затем, непрерывно дрожа, перекрестила и Петрушку, чем вызвала у него лишь смех.

Смех и быстрое дразнящее движение языка – серого, с рдяно-синими прожилками, – что высунулся изо рта намного дальше положенного.

А потом Петрушка прыгнул, широко-широко раззявив мерзкую пасть.

Лукерья взвизгнула, успев разминуться с ним на волосок. Вспомнила про позабытый в панике нож, выхватила его из чехла и бросилась на защиту брата, но не успела: тварь, в которую обратился юродивый, уже вновь стояла между ними, терзая землю кривыми, с желтизной когтями.

– Лушу-клуш-шу съест Петруш-ша… – прошипела тварь и, хихикая, стала подбираться ближе.

– Пошел прочь!.. – Лукерья взмахнула ножом, и лезвие со свистом вспороло воздух около врага.

Тварь зашипела… и вдруг отпрянула, перестав смеяться.

Глаза Лукерьи расширились. Собрав остатки смелости, она шагнула вперед, угрожающе выставив нож.

– Прочь, сгинь, убирайся!

Новый замах. Рыкнув, тварь отпрыгнула. Снова гадко усмехнулась и отступила в гущу леса.

Еще один удар сердца – и бывший Петрушка скрылся из виду. Стало очень тихо.

Трясясь всем телом, Лукерья осела на траву. Приобняла одной рукой Матвейку, что, прижавшись к ней, теперь ревел в три ручья.

– Тише, милый… тише… – выдохнула Лукерья, погладив брата по голове.

Враг отступил. Но надолго ли?

* * *

С каждым шагом идти становилось труднее. Исподтишка наступал голод, крепчал ветер. Сжимала когти пока еще не сильная лихорадка.

Но Лукерья, сжав губы так, что они побелели, продолжала продвигаться вперед и тащить за собой вялого брата. Спасительный нож, этот оберег от нечисти, опять висел у пояса.

Останавливаясь через каждые десять шагов, Лукерья оглядывалась по сторонам. Она была готова вновь услышать шелестящий зов, увидеть, как позади снова лыбится жуткая тварь, однако Петрушка не показывался. То ли и правда отстал, то ли, что страшнее, выжидает… Зачем-то ведь под конец усмехался?

Но внезапно ко всем их бедам прибавилась еще одна.

Лукерью прошиб холодный пот, стоило ей понять, что они заблудились. Остановившись, она попыталась по новой воссоздать в памяти карту губернии, когда-то показанную ей почившим дядькой Трофимом, вспомнить овраг и памятную вешку, от которых надо было повернуть и пройти еще несколько верст до Самары.

«Вспоминай, дурында. Ну!» – Лукерья ожесточенно потерла пылающий лоб грязным кулаком. Даже чуть пристукнула.

Бесполезно.

Лукерья вздохнула, с тоской посмотрела на солнце, что уже висело на кромке горизонта. Ночь уж близехонько. Пора им искать ночлег.

«Добро. Утро вечера мудренее. Вот встанем – и сразу вспомню, куда идти», – попыталась успокоить себя Лукерья и внезапно согнулась в приступе кашля.

– Жарко, – хрипло пожаловался Матвейка, посмотрев на нее покрасневшими глазами.

– Это пройдет, Мотенька. Пройдет… – прошептала сестра, опять потянув его за собой.

Но чем дальше, тем становилось сложнее. Перед глазами пустились в пляс багровые светлячки, а боль в голове стала уж вовсе нестерпимой. Жар лихорадки, терзающий их, не отступал.

Вскоре Лукерье стало казаться, что светлячки кругом: и на кончиках ногтей, и в волосах брата, и впереди, за редкими деревьями. Но…

«Что это? Никак костер?» – замерла Лукерья.

А на костре… Что это там такое, темное? Котелок? А ведь в нем наверняка…

Ноги замерли, а потом сами понесли Лукерью вперед. Кажется, Матвейка прохрипел что-то, но она не слушала: вывалившись с братом к костру, Лукерья увидела морщинистую бабку, сидевшую у огня. Она вздрогнула, едва не уронив толстую краюшку зеленого хлеба, и тут же расплылась в широкой щербатой улыбке.

– Ах, поросятки! Идите сюда, милые! Я вас угощу!

«Поросятки?..» – еще успела подумать Лукерья, но тут узловатые пальцы отщипнули от хлеба из лебеды пару кусочков. Протянули им.

Лукерья сглотнула, увидев щедрые зеленые кусочки, – не чета их съеденным навозным хлебцам! Безотчетно шагнула ближе, чувствуя густую вонь от бабки и одуряющий мясной запах от котла… И краем глаза уловила движение.

А дальше все случилось быстро.

Слева и справа из теней острым частоколом выросли страшные люди: несколько тощих баб и лохматых мужиков, что молча бросились на них с голодным блеском в глазах.

Лукерья успела закричать, метнуться назад, когда ее, как и вопящего брата, схватили и подняли над землей.

– Пустите нас! Отпустите!..

Чехол с ножом содрали с ее пояса и отшвырнули куда-то в темноту, стиснули до боли хрустнувшие запястья. Но страх придал сил: отчаянно брыкаясь, Лукерья сумела пнуть своего пленителя, извернулась, пытаясь ударить еще раз, но вместо этого врезала ногой в близкий котел.

Посудина опрокинулась, выплеснув на вмиг зашипевшие угли густое варево, полное требухи, и… обваренную детскую головку с белыми, как крутые яйца, глазами.

Лукерья завизжала. Твердая пахнущая костром ладонь тут же запечатала ей рот. В глазах вскипели горючие слезы – неужто это конец? Их убьют, сварят и съедят, как этого несчастного?

Но у пленителей, похоже, были другие планы. Связав Лукерью с Матвеем, их закинули на плечи, точно баранов, и потащили в лес. Вскоре впереди показалась бедная, полумертвая деревня без тына. Первый же двор встретил их россыпью костров и новым зрелищем, от которого Лукерье захотелось рыдать.

Вот груда взрослых мертвецов у забора и тетка, что, оттащив одного, и так и сяк примеривается к нему с топором. Вот кучка свежих, еще красноватых костей, на которой лежит полуободранная, явно детская кисть. Вот чугунки, полные чьей-то рубленой плоти, кусок плоской мужицкой груди…

А вон и пока живые: молоденький парень и баба, что жмется к нему и воет от ужаса. Связанные по рукам и ногам, они лежат у самого большого котла, пока три тетки и мужик точат ножи, глухие к их слезным мольбам.

Вж-жик. Вж-жик-вж-жик.

– Пожалуйста… Ради Христа!..

Вж-ж-жик.

Мужик подходит первым. Склоняется, поднимает пленную за волосы, его лезвие ловит отблеск огня…

Лукерья успела зажмуриться, да только уши не зажмешь.

Неужто это и правда конец? Сейчас их кинут на землю, возьмут ножи и сделают то же, что всегда делают с поросятами?

– Мама, матушка… Я так тебя подвела… Не довела я нас до Самары… Не спасла Матвейку… – заплакала Лукерья. И, приоткрыв глаза, с внезапным удивлением поняла, что их несут вовсе не к костру.

Дотащив пленников до одного из сараев, людоеды бросили их внутрь и ушли, закрыв дверь. Видимо, оставили про запас. Напоследок, как самое лакомое.

Стоило это понять, как внезапно напал дикий смех. Перекатившись на живот, Лукерья вдавила лицо в земляной пол сарая и стала сипло хохотать, биться лбом, пока хохот не сменился сухой рвотой.

Она не знала, сколько продолжался этот приступ. В себя привел брат – плачущий Матвейка, который подполз к ней под бок в поисках утешения. Лишь тогда Лукерья замерла и поняла, что еще жива. Они оба живы.

Пока.

– Мотенька… Ты не плачь, братец любимый, не плачь… Я что-нибудь придумаю… – пролепетала Лукерья и попыталась сесть. Это удалось с третьей попытки.

Оглядевшись, она с содроганием приметила невдалеке подсохшее кровяное пятно и обрывки чьей-то одежды. Потом попыталась содрать с рук веревки, но краткая возня ничего не дала.

«Думай. Думай!»

Лукерья вновь огляделась. Время поджимало, заставляя сердце биться быстрее. Дверь вот-вот может заскрипеть, впуская в сарай убийц с ножами и топорами.

«Думай!..»

А нечего думать. Надо действовать.

Сжав зубы, Лукерья вновь взялась за веревку: стала растягивать, пытаясь ослабить напряжение, вращать запястьями. Она не давала себе отдыха и упрямо продолжала бороться с путами, перемещала руки так и сяк, всеми силами стараясь победить узел.

И вечность спустя ей это удалось.

Матвей всхлипнул от радости, когда сестра сбросила веревку с рук и взялась освобождать ноги. А вскоре она освободила и его. Цепляясь друг за друга, они с трудом встали и прислушались, не идет ли кто?

Затем, облизав губу, Лукерья проковыляла к двери сарая и чуть толкнула ее. Конечно же, заперто.

Нужен другой выход.

Резкая боль кольнула висок, и Лукерья пошатнулась. Голод и лихорадка, отступившие было от переживаний, снова заявили о себе.

«Ничего. Перетерплю», – собрала волю в кулак Лукерья. Ее блуждающий взгляд уперся в одну из досок внизу дальней стены сарая. Чуть кривоватая, она слегка отходила в сторону. Что, если немного помочь ей?

– Мотенька, сюда! – шепнула Лукерья и объяснила брату, что делать.

Прошло немало времени, прежде чем им удалось сдвинуть доску. Но пролезть под ней все равно было тяжело. Вскоре пришлось рыть рыхлую землю в четыре руки, ломая ногти и шипя от боли.

Мало-помалу им удалось прорыть небольшой лаз на другую сторону двора, в который сперва пролезла Лукерья, а затем, убедившись, что путь свободен, и Матвейка.

На их удачу, изгородь у двора была рассохшейся, низкой. Преодолеть ее получилось почти сразу.

Но потом удача кончилась.

Людоедская деревня еще не успела скрыться за деревьями, когда Лукерья с братом, только-только добредшие до леса, услышали вдалеке крики.

«Узнали. Увидели, душегубы…» – с отчаянием поняла Лукерья и сильней стиснула руку Матвея.

– Бежим, Мотенька!

– Не могу… – заплакал брат. Закашлял так, словно хотел выкашлять все нутро.

– Бежим, за нами погибель! – встряхнула его сестра и с силой потянула за собой.

Крики стали ближе, что-то свистнуло над головой и, врезавшись в березу, отскочило, оставив на ней вмятину. Камень, поняла Лукерья.

Они хотят забить поросят.

– Бежим, братец, бежим… – прохрипела Лукерья.

Но у брата заплетались ноги, силы заканчивались. Погоня настигала, ужас нарастал. И в какой-то миг этот ужас заполонил весь мир, Матвей закричал, выпустив руку сестры. За спиной будто выросли крылья, Лукерья взмыла ввысь, в слепящую пустоту, что поддержала ее плотным облаком…

А потом это облако разлетелось в клочья. Лукерья полетела вниз, в выплывший из тумана овражек, и, ломая конечности, еще успела услышать, как завизжал не упавший следом, схваченный безумцами-людоедами Матвей.

* * *

На столе покоился хлеб. Не тот рыхлый, зеленый, полный размокшей лебеды, не ужасный навозный с жесткой, царапающей нёбо соломой, а настоящий. Такой, одним запахом которого ты уже мог наесться. Вкусный, дышащий, ноздреватый… живой и животворный хлебушек, лежавший под чуть влажным полотенцем рядом с запотевшей крынкой молока.

Матвей все зарился на него, кружил голодным котом, трогал самыми кончиками пальцев и нюхал, смешно морща конопатый нос. Лукерья же чинно сидела на лавке, терпела, как старшая, хотя и ей хотелось броситься вперед, отломить хрустнувшую корочку, обмакнуть в молоко и долго, с наслаждением посасывать хлебный мякиш.

И вот она не устояла: откинула полотенце, пока мать не видит, жадно отломила кусок и сунула в рот. Но вместо сытного сливочного вкуса ощутила на языке соль и железо свежей крови. Вскрикнула, очнулась…

И мигом вспомнила все.

Она лежала на склоне небольшого оврага под защитой покрытого утренней росой раскидистого куста, в который вчера влетела при падении. Вся исцарапанная, голодная, с поврежденной правой ступней, которая от первого же движения отозвалась такой лютой болью, что Лукерья взвыла и заплакала.

– Матвей… Мотенька…

Она не могла его бросить. Она была обязана вернуться и спасти его от нелюдей, иначе какая она сестра?

Лукерья попыталась встать – не вышло. Попробовала ползти – удалось не сразу. Мыча от боли, она стала упрямо карабкаться по склону, отмахиваясь от погибельных мыслей: что уже поздно, брата съели и покатались на его косточках; что с такой ногой она сможет лишь ползти; что она ничего не сделает в одиночку супротив орды людоедов и скоро ее тоже сожрут…

Лукерья ползла. Плакала, роняя сопли, обдирала и так израненную кожу, но ползла. Ведь если есть хоть малейший шанс на чудо, хоть крохотная надежда, то надо продолжать свой путь.

И в миг, когда Лукерью оставили почти все силы, а камень, о который оперлась рука, вывернулся из земли, увлекая ее вниз, что-то белесое метнулось гадюкой сверху и цепко сжало запястье, не давая снова упасть.

– Луш-ш-ша… – помертвев, услышала Лукерья и увидела над собой веселого Петрушку.

Рывок, удар – ее пронесло по воздуху вверх и ударило о сосну. Посыпались кора и ветки.

Лукерья тяжело рухнула на хрустнувший валежник, ударилась о поваленный ствол какого-то дерева и увидела, как мир на миг вспыхнул ослепительно-белым.

– Луш-ш-ша-клуш-ша без Петруш-ш-ши… Я скучал и хочу куш-шать… – прошипел юродивый, подбираясь к ней, как зверь, на четвереньках.

– Пожалуйста, не трогай меня! – взмолилась плачущая Лукерья, пытаясь отползти подальше по бурелому. – Мне брата надо спасти! Ну пойми ты!..

Петрушка хихикнул, вывернув голову под невероятным углом. Лизнул отвратительным языком воздух и приблизился еще.

– Вкус-с-сно… Вкусная Луш-ша…

Лукерья не успела ничего сделать: лишь закричала, когда тварь бросилась вперед, как голодная собака, вцепилась в ее больную ногу и отскочила, вырвав шмат кровоточащей плоти.

– Да-а-а… Вкус-с-сная… – повторил Петрушка, прожевав. С губ его махрами стекала кровь. Он улыбнулся. – Хочу еще!

– Не п-подходи… – прохрипела Лукерья.

Силы стремительно утекали из нее вместе с кровью, мир чернел, но ужасный Петрушка оставался четким. Он приближался, приплясывая, собираясь жрать ее по кусочку, и плевать ему было на маленького брата, на милосердие, на все, кроме своего бездонного желудка.

Всхлипывая, Лукерья бессильно шарила руками по сторонам, но пальцы не находили ничего. Нож, оставшись далеко-далеко, больше не мог ей помочь, а крестное знамение – защитить. Петрушка приготовился, собираясь прыгнуть, чтобы вцепиться в горло мертвой хваткой, и тут…

Пальцы нащупали толстый обломок крепкой ветки. Еще успели, скользнув по шершавой коре, подтянуть ее к себе. Поранить кожу об опасный расщепленный конец. Вцепиться намертво.

А после юродивый прыгнул.

Лохмотья, в которые обратилась его рубаха, разошлись на бледном, в синих пятнах теле; глаза расширились, став похожими на белые плошки с кровавыми каплями на донце. И Лукерья, собрав последние силы, отчаянно подалась ему навстречу, с криком воздевая свою находку будто копье.

Она встретила нечисть с честью. Петрушка не успел увернуться.

И ветка, эта острая, расщепленная на конце, толстенная ветка накрепко вонзилась в него.

Визг. Розовая пена, сменившая кровь на устах. Вновь окосевшие глаза.

«Осина», – вдруг поняла Лукерья, разглядев ветку-копье.

А потом нечистая тварь упала прямо на нее. Скатилась, успев с силой царапнуть ее предплечья и живот. Завыла, корчась, словно бабочка, наколотая на иглу, и, побившись в агонии, наконец сдохла.

Стало очень тихо.

– Луша-клуша… – всхлипнула Лукерья. – Убила Петрушу…

Да и сама, похоже, умирает.

Было голодно и больно. Но куда больней – от понимания, что сейчас где-то рядом умирает ее брат. Страшно умирает. Кричит от ужаса, и ему не к кому прижаться, не спрятаться в юбке, как в тот день, в доме ведьмы.

Лукерья вдруг замерла. Взгляд мутнеющих глаз остановился на мертвом Петрушке. Том, кто съел ведьминого мяса и стал…

Сильным. Быстрым.

Лукерья сжала пальцы. Кровь все струилась по рукам и ноге, татем крала тепло из уставшего тела.

Юродивый давно утратил разум. Но она-то нет. Она может стать совсем другой, если…

Если отведает его мяса.

И спасет Матвейку.

Все спуталось багрово-черным клубком: мысли, боль, голод… Надежда.

Но, когда Лукерья, подползя к мертвецу, коснулась дрожащим языком его окровавленных губ, голод чуть отступил. Когда, решившись, укусила за щеку и смогла выдрать кусок податливого, на удивление рыхлого мяса – стал еще поменьше. А потом еще меньше. Еще. И еще.

Она давилась, плакала. Блевала, но ела. А затем…

Обломанные ногти начали отрастать. Зубы укрепились и заострились, но Лукерья не обратила на них внимания. Растрепанная коса будто покрылась изморозью, но она не увидела этого. Раны затянулись, оставив подсохший кровяной след на бледной, синеющей коже, но Лукерья продолжала пожирать мертвеца.

Она выдирала шматки плоти и разбивала кости, чтобы добыть мозг, давила мертвые глаза и перебирала пальцами ребра, как дивный музыкальный инструмент. Она пировала, сжирая все без остатка, а потом встала на крепкие когтистые ноги, чтобы сорваться с места единым прыжком.

Она понеслась вперед, как несется голодная гибкая телом волчица, и запахи, что сплетались в воздухе в бесконечную разноцветную косу, указывали ей путь.

Вот и деревня. Стук топора, что рубит человечье мясо. Знакомый тоненький скулеж раненого щенка.

Зарычав, Лукерья ворвалась во двор, в это средоточие запаха крови. И первым же прыжком опрокинула бабу, что с ножом шла к ее связанному брату.

Распороть горло врагини когтем, отшвырнуть. Обернуться на крики и растянуть окровавленные губы в улыбке Петрушки.

Трое мужиков кинулись на нее с вилами, но Лукерья отскочила. Быстрая, сильная, она выпустила когти, оскалила зубы – и бросилась в бой. Она металась по двору, перелетая кучки костей, расшвыривая котлы, полные горячей похлебки и жаркого из человечины. Она пила кровь и раздирала еще живое мясо в клочья, хохотала и убивала.

И лишь убив последнего, наконец повернулась к брату.

Улыбка дрогнула. Подвяла. Исчезла.

Ибо Матвей глядел на нее белыми от ужаса глазами и дрожал так, что клацали остатки зубов.

– Мотенька… – хрип чужим грубым голосом.

Брат всхлипнул и попытался отползти подальше.

– Мотенька, это же я, сестрица твоя…

– Неправда! Пойди прочь! – взвизгнул Матвей. И скрючился в приступе жестокого кашля.

Но даже такой – грязный, больной, безмерно страдающий – он пах удивительно сладко. Нежным, свежим… испуганным мясом.

– Нет! – выдохнула Лукерья и попятилась, вцепившись когтями в свои седые волосы.

Она спасла его от них, чтобы не спасти от самой себя?..

Где-то далеко-далеко засмеялся юродивый Петрушка.

«Нет. Спасу! Если…»

Если он станет таким же.

Сильным. Быстрым.

Как она.

Лукерья поднесла свою руку к лицу. Открыла рот, полный кровяной черноты. И, уже не думая, с хрустом откусила один палец.

Матвей закричал. Он кричал, когда она встала на четвереньки и приблизилась. Кричал, когда она сплюнула когтистый палец на ладонь и протянула ему. Кричал, не слушая ее уговоров:

– Съешь, Мотенька, съешь!

Плача, она протягивала ему свою плоть. Твердила про медовые прянички и Самару.

– Съешь, и мы всегда будем вместе!..

Но брат отползал, не желая это есть. Не узнавал или не хотел узнавать ее. Кричал, глядя с ужасом и отвращением…

– Съешь, умоляю!

И на шее его все заметнее билась голубоватая жилка.

Елена Щетинина

Аппетит приходит во время еды

Мне рассказали о нем по секрету, таинственно шелестя словами в телефонную трубку. Я слышал легкое причмокивание и едва уловимое странное движение – словно говоривший шевелил челюстью, жуя пустой воздух.

– Обязательно сходи, – шелестел собеседник. – Не пожалеешь.

Я пытался вспомнить его имя, но оно никак не приходило на ум. Высветившийся номер мне ничего не сказал – но собеседник назвал меня по имени и точно знал, чем я занимаюсь.

– Сходи… – Говоривший сделал паузу, словно что-то сглатывал. – Это феерично!

По интонации этого «феерично» – точь-в-точь как у Эллочки Людоедки из старого фильма – я и понял, кто мне звонит. Кинокритик из дружественной редакции, тощий, долговязый, с дурным запахом изо рта – он любил подходить и браться за пуговицу на рубашке собеседника, будто удерживая того от побега от вязких, душных разглагольствований о состоянии современного кинематографа. Даже если собеседник был в футболке или свитере, критик то и дело поднимал руку и делал скребущие движения пальцами, словно все равно пытался схватиться за невидимую пуговицу.

Вот и сейчас мне представилось, как он царапает выпуклыми ногтями воздух, – своей привычки он не оставлял, даже разговаривая по телефону.

– Не пожалеешь, – снова зашелестел критик. – Ты оценишь.

Я вздохнул. Должна же быть в мире какая-то профессиональная субординация – и как я не советую кинокритику, какой фильм посмотреть, так и он не должен советовать мне, гастрокритику, в какой ресторан идти.

Но он все шелестел, шелестел, жевал, и сглатывал, и снова шелестел, и мне казалось, что меня заворачивают в провощенную пекарскую бумагу, старательно уминают – и вот уже трубка телефона в руке нагрелась, и воздух стал жарким, и дышать становилось тяжело.

– Хорошо! – отрывисто выплюнул я густое слово в телефон. И отключился.

* * *

Это был старый двор в центре города, ютившийся за аркой проулка, выходящего на оживленную центральную магистраль. Здесь было на удивление тихо и пусто: лишь кривоватые глухие, без окон стены, возвышающиеся до пятого этажа, скаты шиферных крыш да несколько тополей, облепленных птичьими гнездами. Казалось, что весь двор дремлет в каком-то послеобеденном оцепенении, совершенно равнодушный к тому, что происходит вокруг.

Я стоял перед старой, потрепанной дверью, ведущей в цокольное помещение ветхого дома – желтоватая краска на его стенах облупилась, как высохшая глазурь, и торчала лепестками. Я подцепил один из них пальцем, потянул – и целый пласт краски легко отошел с тихим хрустом. Что-то прозрачное засочилось из обнажившихся меловых трещин.

Я коснулся прозрачного пальцем – оно было холодным и чуть липким.

– Вы пришли, – раздался из-за двери негромкий голос, и она отворилась.

Я вспомнил, что еще не успел ни позвонить в нее, ни постучать.

* * *

Высокий, чуть сутулый, с тонкими щегольскими усиками и подвижными бровями, впустивший напоминал мне какого-то актера из старого кино.

– Добрый вечер. – Его бархатный голос окутал меня, как теплый бисквит. – Я ждал, что вы придете.

– Я?

– Ну разумеется, ведь лучший ресторанный критик города не пропускает ни одно из новых заведений. – Он процитировал редакторскую шапку к моим колонкам, но это почему-то не выглядело ни издевательски, ни напыщенно. Просто он сервировал факт.

Я аккуратно отмахнулся от приправы лести в этой фразе и спросил:

– А почему бы не пригласить меня напрямую? Зачем ждать?

– Потому что вы должны были поспеть. – Уголки его рта искривились в усмешке.

Я вернул ему эту усмешку:

– Вы ведь еще не открылись, верно?

Я окинул взглядом полупустое помещение: оно не напоминало не то что зал нового ресторана, оно в принципе не тянуло на место, куда можно кого-то приглашать. Наспех покрашенные стены, несколько столиков с разнокалиберными стульями, небольшая ободранная стойка с парой невзрачных бутылок, затянутых лохмами старой паутины… В воздухе висел шершавый запах пыли с легкой ноткой застаревшей плесени.

– Нет, – покачал головой хозяин – директор?.. – будущего ресторана. – Вы же сами видите, что нет.

– Вы собираетесь открыться… здесь? – Я делано театрально обвел рукой маленькое полутемное помещение.

Хозяин – я решил пока так называть его про себя – проследил за моим жестом, но ничего не ответил.

Я сделал несколько шагов и еще раз оглянулся, всем своим видом показывая, что не совсем понимаю, что от меня требуется, и вообще подумываю уйти отсюда.

– Сюда, пожалуйста. – Хозяин сделал приглашающий жест, указывая на один из столиков у стены. На него падал желтоватый свет лампы с небольшим низким плафоном, и он выглядел приличнее всех остальных – пусть даже и какой-то кривобокий и неказистый, с обшарпанными и потертыми ножками.

Я сел за него и с демонстративной осторожностью покачался на стуле, проверяя крепость.

– Это ваш осознанно выбранный стиль? – уточнил я, пытаясь предугадать, что за меню может быть в таком заведении. Трэш-эстетика, разумеется, имеет право на жизнь, и у нее есть свои поклонники, но в таком случае мне не стоит ожидать здесь ни судака в красном вине, ни клафути со сливами. Скорее уж будет курица-гриль в лаваше и на лопате – а я давно перерос подобное меню.

Он покачал головой:

– Мы пока лишь на начальном этапе. Так что нас ждут большие изменения.

– А не рановато ли уже приступать к кухне?

Меня действительно это смущало. Не то чтобы в мои обязанности входило следить за гигиеной в кухонных залах – я всего лишь пробую пищу и пишу о ней, – но мысль, что над кастрюлями, сковородами и сотейниками будет витать строительная пыль, вызвала отвращение.

– В самый раз. – Он рассеянно окинул взглядом помещение, словно видел его в первый раз. – Аппетит приходит во время еды, знаете ли.

Мне всегда не нравилась эта избитая фраза, тем более что, с моей точки зрения, Рабле был категорически неправ – и факты, и даже биология доказывают обратное.

– На какой кухне вы специализируетесь? – спросил я.

Он вопросительно вздернул брови.

– Европейская, азиатская, – начал перечислять я. – Русская, фьюжн… Какое у вас направление?

– Ах! – манерно махнул он рукой. – Это все неважно. Когда речь заходит об истинном искусстве еды, все границы стираются.

Слово «еда» почему-то царапнуло мне слух. Он как будто рассматривал блюда с точки зрения не повара, а клиента.

– Хорошо, – согласился я.

Хотя все на самом деле было не хорошо. Я подбирал слова, чтобы вежливо отказать этому сумасшедшему – а человек, сидящий передо мной и прячущий в уголках губ то ли улыбку, то ли усмешку, то ли ухмылку, был, конечно же, не в себе. Простите, у меня дела? Извините, но мой график очень плотный? Вы не обидитесь, если мы свяжемся с вами позже? Я мысленно катал слова во рту, как конфеты «морские камушки», подбирая самые подходящие – чтобы разгрызть с хрустом емкой и безапелляционной фразой.

Но хозяин, будто прочитав мои мысли, успел первым:

– Дегустация займет совсем немного времени.

– Дегустация? – Он разбил все мои тщательные приготовления к отступлению, как хрупкую пластинку карамели. – Сейчас? Здесь? – Я кивнул на столешницу, в трещинах которой желтый свет плафона чертил какие-то причудливые символы.

– Здесь, – коротко ответил хозяин.

Официанта я не заметил. Он скользнул за моей спиной безмолвной тенью и опустил на стол – единым отточенным жестом, словно та соткалась из воздуха помимо его воли, – чистую белую, кажется, даже накрахмаленную скатерть. И через мгновение эта белизна испещрилась узором из тарелок, соусников, вилок и ложек. Я обернулся, чтобы понять, как же он умудрился удержать все это в руках, но увидел лишь закрывающуюся дверь в дальней стороне.

– У вас там кухня, – кивнул я в сторону этой двери.

– У меня кухня везде. – Хозяин ресторана смотрел на меня долгим немигающим взглядом.

– Вы работаете с готовой доставкой? – Я откинулся на спинку стула, тот скрипнул и чуть просел, будто вдавился ножками в прогнившие доски пола. – Тогда вы не по адресу. Я занимаюсь настоящей кухней, а не тяп-ляп из замороженных полуфабрикатов.

– О нет, – певуче откликнулся хозяин. Он тоже откинулся на стуле, но не было ни скрипа, ни проседания, наоборот, показалось даже, что стул стал чуть выше, словно приняв седока в свои объятия. – Я выражался… м-м-м… метафорически. Разве вы не согласны с тем, что путь к нашему столу начинается еще там, на высокогорных альпийских лугах, где пасется будущий бифштекс? Или во влажном мраке земли, где зреют клубни будущего хэшбрауна?

– В этом есть своя логика, – кивнул я. Несколько кривя душой, конечно: я не видел в этом логики, лишь попытку превратить тесто слов в какое-то подобие кружев. – Вы хотите сказать, что собираетесь подавать бургеры и хэшбрауны, я верно догадался?

Я снова обвел помещение взглядом. Да, если речь идет о небольшой фастфудной забегаловке «навынос», то почему бы и нет. Но тогда зачем тут я?

– Возможно. – Улыбка снова скользнула по его губам, перетекая в усмешку, ухмылку и еще что-то, чего я никак не мог разгадать. – Возможно, чуть позже и они сгодятся.

– «Сгодятся»? Вы собираетесь подавать что-то еще более простое? – Мне начинало казаться, что надо мной издеваются. Ну что же, можно и принять эти правила игры – небольшой аперитив перед основным блюдом нашего разговора: его предложением и моим, конечно же, отказом. – Неужели растворимую лапшу?

И снова эта странная трансформация его губ – скользнувшая, как червяк, неуловимая эмоция.

– Посмотрите сами, – кивнул он на стол.

Я опустил взгляд и замер.

Тарелки минуту назад – я же точно видел, точно помнил, точно знал! – были пустыми, блестя чисто вымытыми боками и виньетками темного золота по краям. А сейчас…

– Запеченный картофель, наполненный винегретом с рижскими шпротами и песто из пряных трав, щи из утки с пряным шукрутом и мочеными яблоками, велюте из цветной капусты с горгонзолой и трюфельным маслом, фермерский петушок в собственном бульоне с паровым рисом басмати, – мерно и спокойно, будто зачитывая невидимый текст меню, произнес хозяин ресторана.

И тут ароматы, которых до этого я не чувствовал, ударили мне в нос, словно лопнул какой-то сдерживавший их пузырь.

И пар от картофеля, и пряные травы, и тонкий аромат трюфельного масла, и терпкая нотка моченых яблок – все это обволокло меня внутри и снаружи, и закачало на волнах предвкушения наслаждения, и понесло вперед, и я сам не заметил, как взял вилку и нож, и отрезал, и поднес ко рту, и откусил, и упал в бездну, имени которой я не знал…

* * *

– Когда вы открываетесь? – вспомнил я уже на пороге. – Что мне писать в заметке?

– Можете не торопиться, – сказал он. – Я еще работаю с кухней. Жду вас завтра.

– Завтра? Зачем? Статья не будет готова, я…

– Завтра у меня будут новые блюда. Я бы хотел, чтобы вы их попробовали.

И дверь закрылась за моей спиной.

* * *

И я пробовал. Я пробовал все, что мне подавали, – каждый вечер.

Я приходил в этот двор, спускался по лестнице, подходил к двери – и она открывалась. Кажется, даже не дожидаясь моего стука или звонка.

…Салат с креветками темпура, грибами шиитаке, заправленный лимонным соусом понзу, спринг-ролл «Хоа Пха» с курицей, креветкой и крабом, свиная грудинка с корицей и бадьяном, гратен из камчатского краба с икрой летучей рыбы и соусом «Тобан Джан»…

Помещение с каждым разом становилось все чище – рассеивался запах плесени, исчезали лохмы паутины, столешница начинала блестеть, словно свежеотполированная.

…Корзетти по-лигурийски с пореем и цуккини, домашние гарганелли с мясом камчатского краба, фуа-гра с мармеладом из груши, семифреддо из белого шоколада и лайма с соусом из маракуйи…

Казалось, что даже сами стены чуть раздвигались, делая зал просторнее, – но то, конечно, была лишь игра света и тени на свежей краске.

– Апельсиновый соус подходит к карпаччо из рыбы, лососю и моллюскам, яблочный – к овощам на гриле, жареному мясу и сырам. Сделан по технологии моденского бальзамико, выдержки сброженного уксуса в маленьких бочках, – спокойно и небрежно рассказывал хозяин будущего ресторана, подталкивая ко мне маленький соусник.

Дверь, ведущая в кухню, была приоткрыта, и там, за ней, мелькали какие-то силуэты, но как ни силился я рассмотреть хотя бы одного повара, это не получалось. Не видел я и официантов: иногда блюда ждали моего прихода, уже отстаиваясь и томясь на столе, но чаще возникали во время беседы, из-за спины, легким движением – и я едва успевал развернуться, лишь для того, чтобы увидеть быструю тень.

– Коньяк на вишне и миндале, ром на кусочках ананаса и ванили, водка на имбире, меду и лимоннике или на черной смородине и мандарине, – возвращал меня к столу в таких случаях ироничный голос хозяина.

Иногда я пытался блеснуть знаниями:

– Кролик, конечно, уже давно перестал был дичью, но с пино нуар сочетается по-прежнему хорошо. Особенно если взять задние лапы, а для соуса использовать не слишком острую горчицу, например дижонскую.

Он кивал, но обязательно добавлял что-то вроде:

– Грибы – не самое сложное для подбора вина блюдо, а в самой нежной подаче в виде суфле смягчают свой лесисто-землистый нрав и отлично сочетаются с не слишком тяжелыми версиями пино нуар.

Это были превосходные вечера, наполненные невероятным наслаждением едой и разговорами, и иногда мне казалось, что мы могли бы подружиться, – но, как только я вставал из-за стола, наваждение дружбы исчезало. Меня снова ждал мир журнальных колонок, горящих дедлайнов, рерайтинга кулинарной книги – а он оставался в своем мире, где были обжаренные кусочки тунца «Блюфин» с огуречной лапшой, редисом и кунжутным соусом, моллюски в желе из зеленого соуса с чесноком и петрушкой и суп эскарго со спаржей, шиитаке и травами.

* * *

– Как у вас это получается? – спросил я на десятый день.

Источая аромат и влажно поблескивая под приглушенным светом плафона, меня ожидали и томились горошек с карамелизированным луком и фенхелем, жареный сибас с базиликом и помидорами – и бараньи ребрышки с пюре из маринованных баклажанов. Я держал вилку на весу, и вонзить ее в это торжество текстур и вкуса казалось ужасающим кощунством. Я осторожно коснулся ею пюре – и замер, не в силах продвинуться дальше.

– Как у вас это получается? – спросил я. – Это же такие разные рецепты… время выдержки, температура… разная посуда, разная технология работы с продуктами… разные условия их хранения… Только не говорите, что ваш повар такой универсал!

– А почему бы мне этого и не сказать?

– Потому что это невозможно! Потому что это все слишком разное! Приготовить на уровне… я не знаю, домохозяйки, которая следует упрощенным журнальным рецептам – да, но не так, не на таком профессиональном, высшем профессиональном уровне! – Я снова увидел его полуулыбку-полуусмешку-полуухмылку и швырнул вилку на скатерть. – Да что я говорю, вы же и сами все это прекрасно понимаете! Вы дурачите меня, да? Это какая-то шутка? Розыгрыш?

– А каковы ваши предположения? Что это все заказано в других, – он подчеркнул слово «другие», – ресторанах и привезено сюда, специально для вас?

– Нет. – Я уже задавался этим вопросом и нашел на него ответ. – Нет, в других ресторанах нет таких блюд. Их никогда не было раньше, и их нет в планах ни сейчас, ни на ближайшие сезоны. Я узнавал.

– Ах, вы узнава-а-а-али… – протянул он с совершенно серьезным лицом. – Да, это ответственный подход к делу.

– Но все-таки скажите мне: в чем секрет? Где ловушка?

– Замороженные полуфабрикаты? – предположил он.

– Нет, – покачал я головой. Как бы я ни хотел, чтобы столь простое решение оказалось верным, я точно знал, что это не так. – Нет, мясо абсолютно свежее, оно никогда не подвергалось заморозке. И в охлаждении полежало совсем недолго.

– Вы хотите сказать, что я самолично зарезал этого барашка утром, чтобы подать его вам сейчас?

Я мрачно взглянул на него.

– Ну что ж, может быть, вы и правы, – продолжил он.

Повисло молчание.

– Кушайте, – сказал он. Это старомодное слово будто ссыпалось с его губ и, шурша, проползло по столу, чтобы подтолкнуть меня под локоть. Я протянул руку и поднял вилку со скатерти. На кипенно-белой ткани осталось пятнышко маринованных баклажанов.

– Извините, – сказал я.

Он сделал небрежный взмах рукой. Рукав серого пиджака был похож на змею, которая пытается загипнотизировать кролика.

Я взглянул на натюрморт перед собой – и совершил ужасающее кощунство. Но как упоительно оно было!

– Жду вас завтра, – традиционно сказал хозяин ресторана, когда я был уже на пороге. И неожиданно добавил: – Завтра в меню кролик.

Никогда до этого он не раскрывал секрет будущих блюд. Я замер, ожидая, не скажет ли он что-нибудь еще. Но он молчал, будто последние четыре слова вырвались помимо его воли. А может быть, и вообще не принадлежали ему.

Уже за дверью я резко обернулся и глянул в быстро закрывающуюся щелочку. Там, за плечом серого пиджака, что-то расплывчатое, словно дрожащее марево воздуха, сидело на белоснежной скатерти и жадно слизывало пятнышко маринованных баклажанов.

– Змеи не гипнотизируют кроликов, – мягко произнес бархатный бисквитный голос. – Это миф.

Я поднял взгляд на хозяина ресторана. На краю поля зрения дрожащее марево метнулось со стола и втянулось в дверь кухни.

* * *

Кинокритика я увидел через пару недель. Я не узнал его поначалу – а потом еще долго не хотел признавать, борясь со стыдом, что нас увидят вместе.

Он сидел на лавочке – тощая, согбенная фигура, в обвисшей, не по размеру одежде – и жадно жрал. Еще на расстоянии доброй сотни метров я почувствовал этот узнаваемый, такой одновременно и притягательный, и отвратительный запах жареного беляша. Человек на лавочке жрал, глотал крупными кусками беляш, приканчивая его в три-четыре приема, а потом обсасывал жирные пальцы – и хватал новый, из пакета рядом. Он даже не жевал, просто отрывал зубами шмат теста с фаршем, а потом делал глотательное движение, запрокидывая голову, как пьющий голубь, – дергал кадыком и снова отрывал, запрокидывал, дергал кадыком… Амбре беляшей расходилось от его лавочки, как тяжелое, душное грозовое облако. Я задержал дыхание и хотел обойти его – но он заметил меня.

Заметил, узнал и позвал по имени.

А я все равно не узнал его.

– Же не манж па сис жур, – вдруг сказал он и дробно захихикал, словно в попкорн-автомате лопались зернышки кукурузы.

И тогда я понял, кто он.

Я не сдвинулся с места – лишь смотрел на него, тощего, дерганого, с затравленным взглядом, с лицом, руками, волосами, измазанными жиром и маслом. Я помнил его элегантным, с небольшим брюшком и пухлыми щеками – сейчас же кожа обтягивала череп, подчеркивая не только выступившие скулы и надбровные дуги, но кажется, за тонкими губами можно было проследить и линию десен.

Критик потянулся было ко мне, но тут же отшатнулся обратно, нащупал рукой пакет с беляшами – осталось лишь два упругих пирожка, – выхватил один и впился в него, злобно зыркая на меня, будто я мог отобрать еду.

Я тоже сделал шаг назад – от вспыхнувшего чувства стыда, что меня заметят рядом с ним, с этим тощим… я не мог подобрать слова. Его нельзя было назвать оборванцем, несмотря на явно несвежую и заляпанную пятнами одежду, нельзя было назвать и бомжом, потому что от него не шел специфический, профессионально узнаваемый запах мочи и перегара, его нельзя было назвать… никак иначе, чем просто очень голодным существом. Потерявшим человеческий облик, превратившимся в какое-то подобие животного.

Я вспомнил, как презрительно-небрежно, двумя пальцами он брал тарталетки на общих корпоративах, как рассматривал на свет сок в пластиковых стаканчиках – всем своим видом показывая пренебрежение и пресыщенность. И вот сейчас он глотает, не жуя, дешевые беляши на прогорклом масле из ближайшего киоска.

Беляши закончились. Кинокритик взглянул на пустой пакетик жалобным взглядом – а потом быстрым, практически неуловимым движением всосал его в рот. Погонял между щеками, слизывая последние капли жира, – и выплюнул на пыльный асфальт полиэтиленовый комок.

А потом поднял взгляд на меня.

На одно мгновение в этих бесцветных пустых глазах мелькнуло что-то, от чего у меня мороз продрал по позвоночнику, закололо в висках и на кончиках пальцев. На это самое мгновение мне показалось, что меня окунуло в безумный, невозможный, немыслимый голод. Мне почудилось, что где-то там, глубоко в своей голове, в самых немыслимых фантазиях, критик расчленяет меня, перекручивает, перерабатывает в фарш – и печет, печет, печет со мной беляши, которыми никак не может насытиться.

– Они переехали… – Его рыдающий голос булькал, словно пузырьки в перестоявших соленьях. – Они переехали, и я не знаю куда.

– Кто – они?

Я не понимал его и, честно говоря, еще больше не понимал, зачем разговариваю с ним. Какая-то странная жалость мешалась во мне с омерзением и трусостью – мне казалось, что бежать от бывшего коллеги, пусть даже и настолько опустившегося, позорно, не соответствует какому-то кодексу чести: то ли журналиста, то ли человека вообще.

– Они! – выдохнул он густым амбре беляша, метнулся с лавочки вперед и вцепился мне в свитер. – У них ведь даже еще не было названия, они не придумали его, ха-ха, да и зачем оно им, они ведь одни такие, одни во всем городе, да что там городе – во всей стране, всем мире, говоришь «еда» – подразумеваешь их…

Его взгляд затуманился, и он стал мелко трясти головой, словно силясь выплюнуть какую-то косточку.

– Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста, – заперхал он фразами. – Была докторская, стала любительская. В сущности, зачем вам «Особая краковская»? Для чего вам гнилая лошадь?

Из его рта потекла ниточка слюны, смешанная с пережеванными тестом и фаршем.

– Зачем же непременно лапшу? Не надо лапшу. А хоть бы и лапшу, тоже очень неплохо! – прохлюпал он.

Я понял, о чем идет речь.

– Они не переехали. Я там был вчера, они на месте.

Кинокритик вздрогнул. На мгновение мне показалось, что его глаза вот-вот выскочат из орбит, – настолько сильно он выпучил их. Будто что-то вздулось в его голове от моих слов и пыталось пробиться наружу.

– К-как на месте?! – прохрипел он.

Костлявые пальцы сгребли мой свитер в горсть, ногти царапнули по футболке под ним.

– К-как на м-месте?.. – Его голос словно сел, звучал так, будто по сковородке скребли деревянной лопаткой. – Я н-неделю ищу их, но их н-нет.

– Они на месте, – твердо и терпеливо повторил я, взяв его тощее запястье и пытаясь освободить свой свитер. Но критик цеплялся за него так, точно тонул в глубоком болоте, а этот кусок вязаной ткани стал его единственным спасением. А может, так оно и было. – Ничего не изменилось.

– Веди! – Пальцы сжались в кулак и потянули свитер на себя с такой силой, что ворот впился мне в шею. – Туда! К ним! Быстро!

Критик выплевывал слова, словно шкворчащее на сковородке масло, в которое плеснули воды. На мгновение я пожалел о сказанном, но тут же сожаление сменилось живейшим интересом: что будет дальше?

И я повел его.

* * *

– Ты шутишь? – зло спросил критик, когда я подвел его к лестнице вниз, к цоколю.

– Нет, – указал я на дверь. – Вот же они. Разве ты не сюда приходил? Ты назвал мне этот адрес.

– Здесь ничего нет. – Он внимательно посмотрел на меня, а потом приблизил свое лицо к моему так близко, что казалось, моргни он своими белесыми ресницами – и заденет мои веки. – Ничего нет, ничего, ничего, ничего…

Он снова забормотал, глядя на меня выпуклыми бесцветными глазами.

– Ничего нет, ничего, ничего…

А потом вдруг клацнул зубами.

Я успел отшатнуться, сделать шаг назад – и лишь поэтому не лишился кончика носа: на мгновение мне померещилось, что верхние резцы у критика остро заточены.

Злость нахлынула на меня, сметя и уничтожив жалость и трусость, оставив лишь омерзение.

– Да вот же, вот! – Я схватил его за загривок и развернул, словно тыкая носом в картину перед ним. – Вот лестница, вон дверь, они там.

Критик попытался вывернуться, но я держал его крепко, впиваясь пальцами в дряблую кожу.

– Там ничего нет! – заскулил он. – Ты же видишь, там ничего нет, один асфальт! Зачем ты так шутишь?

Мне это надоело. Наверное, стоило плюнуть, бросить его там и уйти – но во мне взбурлило какое-то ребяческое желание доказать свою правоту.

И я потащил его к двери.

До лестницы он почти не упирался, лишь сопел, будто пытаясь понять, что я собираюсь сделать.

Но, когда я ступил на первую ступеньку и начал спуск, он завопил. Я обернулся и увидел, как еще больше выпучились его глаза, как пот покрыл его лоб, словно масло. Он вопил, не двигаясь с места, с ужасом глядя на свои ноги, стоящие на первой ступеньке.

– А-а-а-а-а-А-А-А-ааааА-аАааа! – Вопль то взлетал вверх, отражаясь от стен, усиленный эхом, то падал до сдавленного хрипа, но потом, с глотком воздуха, вновь обретал силу. – А-а-аааАААаа-аааааААА!

Я быстро обвел взглядом дома: не слышит ли его кто? Но здесь ведь не было окон, и глухие стены были вдобавок и слепы. За маленькой аркой, ведущей из подворотни на улицу, гулко шумел город – и все звуки тонули в этой вязкой, липкой чужой жизни: рокоте машин, шуршании шин по асфальту и неразберихе человеческих разговоров. Здесь же было тихо – и лишь где-то там, наверху, к небу, отскакивая от стен, как шарик пинг-понга, устремлялся теперь уже тихий вой.

Я крепче сжал пальцами его шею и сильно встряхнул. Вой прервался, кинокритик захрипел.

– Не ори… – процедил я сквозь зубы.

– Что с моими ногами?! – сипло застонал он. – Что с ними? Что?!

Он начал причитать, глядя вниз. Я тоже бросил туда взгляд. С его ногами было все в порядке – грязные, истоптанные, в каких-то опилках, кеды стояли на потрескавшемся камне ступенек. Дальше шли потертые джинсы – когда-то модно потертые, а теперь истреханные так, словно их владелец долго ползал по камням.

– Все в порядке с ногами, – зло огрызнулся я. Во мне опять начала закипать ярость: как тесто, поднимающееся на батарее, она пухла и пухла, вытесняя все рациональные мысли, логику, здравый смысл. Мне нужно было оставить кинокритика в покое, бросить его наедине с истерикой, уйти и не оглядываться никогда. Но эта ярость вцепилась в то самое ребяческое желание доказать свою правоту – и ужесточила его.

Я потащил критика вниз, ступенька за ступенькой, впиваясь пальцами в его загривок. Вой взметнулся еще выше, достиг ультразвука, с крыш сорвались встревоженные голуби, что-то лопнуло и треснуло там, наверху, в небе, будто прорвался огромный пузырь… а потом я понял, что это всего лишь игра отраженного эха – лопнуло и треснуло внизу, у меня под ногами.

И тут же кинокритик осел – как опадает вздувшееся тесто. Он издал последний истошный вопль и захлебнулся им, свернувшись клубочком на пыльных ступенях.

– Что? – Я наклонился над ним. Критик трясся мелкой дрожью, его глаза остекленели, а губы едва шевелились. Я склонился еще ниже, чтобы расслышать, что он говорит.

– Асфальт… – бормотал он. – Асфальт… давит… ноги давит… везде давит… дышать…

Он начал задыхаться, хватая воздух ртом, – но грудная клетка не поднималась, словно сдавленная чем-то, и воздух выплескивался обратно, вытекая из губ.

– Эй?.. – Я присел на корточки, пытаясь понять, что происходит. Сердечный приступ? Приступ паники? Наркоманский приход? – Эй… – Я схватил его за плечо и потряс.

И плечо провалилось. Смялось, сдавилось, как мнется и сдавливается старый картон, с тихим шорохом и хрустом. И так же сплющилась грудная клетка. И ноги – теперь-то я понял, что же именно лопнуло и треснуло тогда, минуту назад, – ноги критика тоже были сплюснуты и сломаны, будто что-то сдавило их, будто их переехала машина, или раздавила каменная плита, или…

– Затащил… меня… давит… – вытек из губ критика сип. – В асфальт втащил… давит…

Дверь за моей спиной скрипнула, открываясь.

– Я не ждал его, – прозвучал за моей спиной бархатный бисквитный голос. – Он не зван на ужин.

И, сам не понимая, что происходит и зачем я это делаю, я шагнул в дверной проем. Оставив критика хрипеть и корчиться на ступенях, раздавливаемого и размазываемого воображаемым асфальтом.

– Мне нужно вызвать скорую, – безразлично сказал я, кивнув в сторону закрывшейся двери.

– Зачем? – так же безразлично полуспросил-полуответил хозяин ресторана, пододвигая мне стул.

– Он что-то принял, – объяснял я, изо всех сил надеясь, что мне скажут: «Не надо, все в порядке, он уже ушел». – Что-то психотропное. Я так понял, что он думает, будто его раздавил асфальт.

– Вполне вероятно, – кивнул хозяин, присаживаясь. – Он видел, что тут ничего нет, что тут вместо спуска и лестницы – сплошной заасфальтированный двор. Он же говорил вам это, не так ли? А вы потащили его вниз. С его точки зрения, вы втащили его в глыбу асфальта, которая на мгновение расступилась и поглотила его. Неудивительно, что ему… несколько некомфортно.

– Откуда вы это знаете?

Он приподнял бровь без тени улыбки:

– Предположим, что тут недалеко пролегают разнообразные коммуникации, достаточно ветхие, чтобы появилась утечка. Разные летучие соединения смешиваются, и полученная смесь влияет на психику некоторых бедолаг.

– Одинаково? – уточнил я. Это предположение мне нравилось достаточно, чтобы я не стал подвергать его анализу на достоверность и логику.

Он приподнял вторую бровь:

– Химические процессы в человеческих организмах протекают в общем и целом одинаково, не исключая таковые в мозге. Почему бы и психотропной газовой смеси не воздействовать на тех, кто подвержен ей, одинаково?

Его слова были слишком гладкими, а фразы – по-ученому неестественными, как бывают неестественны на прилавках булочных караваи из папье-маше: гладкие, аккуратные, симметричные и блестящие. Но почему-то именно этим они и успокаивали.

– А почему я ничего подобного не ощутил?

Я подозревал, что и сам знаю ответ, но мне хотелось услышать его от хозяина ресторана.

Тот пожал плечами и сказал именно то, что я хотел, – именно теми словами, которые были мне нужны:

– Значит, вы не подвержены ей. Не надо, все в порядке, он уже ушел.

И эта короткая фраза успокоила меня, и омыла, как омывает горячая вода тарелки в посудомоечной машине, и смыла остатки злости, ярости и омерзения. И я стал готов к принятию пищи.

На этот раз меня качала на крыльях наслаждения паровая форель с зелеными овощами. Кенийская фасоль, салат бок-чой, брокколи и брюссельская капуста слегка похрустывали, создавая во рту ощущение весны, – и при этом не забивали мягкость паровой форели.

«…Не забивают мягкость паровой форели, – сделал я пометку в памяти, чтобы в нужный момент выудить оттуда и поместить в хвалебную – а какой же ей еще быть! – статью об открытии этого ресторана. – Белое вино гави своим базовым фруктовым вкусом и тонкими нотками миндаля весьма органично вписывается в этот весенний концепт».

Когда я вышел из двери, на ступеньках уже никого не было.

– Ушел? – спросил я, ни к кому не обращаясь.

Разумеется, никто и не ответил.

* * *

– Так когда же вы открываетесь? – спросил я через месяц. Спросил скорее для поддержания разговора, для того чтобы прервать тягучее молчание, – хозяин ресторана безмолвно открыл дверь, так же безмолвно пригласил за стол и все еще не проронил ни звука – и, мне казалось, даже не дышал. Лишь смотрел на меня, слегка наклонив голову набок и моргая через раз.

Меня потчевали тонко нарезанными сырыми лангустинами с гранитой из зеленых яблок в обрамлении песто из зелени и яблочного сока, судя по всему, замороженных и пробитых в пюре, а также салатным миксом.

«Крепкий фриуланский совиньон с двойственным характером майских заморозков – идеальная пара для блюда», – снова помечал я в голове в предвкушении статьи – да потребуется не одна колонка, а две, три! – в честь открытия ресторана.

– Так когда же вы открываетесь? – повторил я.

Он прикрыл глаза и растянул губы в привычной полуулыбке-полуухмылке-полуусмешке:

– Обычно спрашивают: «Когда закрываетесь?»

– Что? – не понял я.

– Чаще в ресторанах уточняют время закрытия, – пояснил он. – Чтобы успеть попробовать все блюда перед тем, как выключат свет и все закончится.

– Но вы же еще не открылись. Вот когда откроетесь, тогда и можно будет уточнять время работы.

– Как знать, как знать… – Он открыл глаза и взглянул на меня. – В конце концов, рестораны не только работают до последнего клиента. Они и открываются тогда, когда появляется первый.

– Вы имеете в виду, что вы уже работаете? – хохотнул я. – Я вроде вашего первого клиента?

– Почему бы и нет?

– Ну хорошо. – Я положил вилку на край тарелки и откинулся на спинку стула. – Допустим. Но в таком случае наши отношения «предоставляющий услуги – клиент» не регламентированы.

– Вот как? – Кажется, мне удалось его заинтересовать.

– Ну конечно. – Я наслаждался этим интересом, как странным новым и таким заманчивым блюдом. – Смотрите: каждый вечер я не знаю, что ждет меня у вас, какое меню вы подготовили. То есть непрозрачность услуги. Затем – я не плачу вам за эти блюда, поэтому…

– Почему вы считаете, что не платите? – мягко перебил он.

– Ну да, да, я помню про уговор, я потом расплачусь за них хвалебной рецензией, а может быть, даже и целой серией очерков, но…

– Какой уговор? – Все так же мягко, будто тыкая в меня хлебным мякишем, спросил он.

– По поводу…

И тут я понял, что мы еще ни о чем не договаривались. Это я почему-то решил, что должен написать статью, – и уверил себя в этом. Никогда, ни разу за все время наших ужинов эта тема не поднималась. Я замер. Казалось, воздух вокруг сгустился, как желе. Меня словно приподняло и встряхнуло, словно выбило из головы и мыслей какой-то вязкий, тягучий морок, который все это время, с самого начала, с того самого звонка кинокритика – и что с ним, я ведь так и не поинтересовался, что с ним сталось?! – преследовал меня, обволакивал и погружал все в какой-то туман.

Что нужно было этому странному человеку, так похожему на актера из старых фильмов? Зачем вообще я пришел сюда? Что это за бред? Неужели мою логику было так просто усыпить какими-то бессвязными байками про… что он там вообще говорил про поваров? Как объяснял такое разнообразие блюд? И кухня… неужели кухня у него там, за той дверью? Что вообще тут происходит?

Я перевел взгляд на хозяина ресторана – или кем был этот человек? Он смотрел на меня чуть иронично, шлифуя краем белой скатерти свои безупречно розовые блестящие ногти – чуть длиннее, чем подобает мужчине, но на грани приличия.

– Верно, – слегка охрипшим голосом, но продолжая держать себя в руках, сказал я. – Сглупил, извините. Мне показалось, что мы… м-м-м… сотрудничаем по стандартной схеме. Я дегустирую, потом пишу о вас в своей колонке… вот.

– Надеюсь, вы не сочли эти… – Он обвел рукой стол. – М-м-м… яства за подкуп?

Он явно передразнивал меня – и мне это не нравилось. В воздухе застыло напряжение.

Однако я весьма искренне ответил:

– Нет. Я счел это некоей пробой меню. Дегустацией блюд, которые будут представлены в вашем ресторане. Или «возможно, будут представлены», ведь вы пока лишь определяетесь с кухней.

– Хорошо, пусть так, – кивнул он. – Это неплохой вариант, можно на нем остановиться.

– Погодите-погодите! – Я протестующе поднял руки. – Что значит «можно остановиться»? Что вообще тут происходит?

Он пожал плечами:

– Ну, вы же сами только что сказали: проба меню. Дегустация блюд, которые будут представлены в вашем ресторане. Или «возможно, будут представлены», ведь вы пока определяетесь с кухней.

– Подождите, почему в моем ресторане? Вы издеваетесь?! Какое я имею к этому отношение?

Странный человек – я уже не мог называть его хозяином ресторана – покачал головой:

– Вы не доели. Блюдо надо доедать. Вас в детстве не учили этому?

Я стиснул зубы. В голове вдруг ярко всплыли картинки: я сижу в столовой детского садика один, все дети уже ушли на прогулку, остался только я. Воспитательница стоит за моей спиной и ждет, когда я доем этот суп – капустный суп со склизкими листьями, напоминающими старые тряпки. Я смотрю на сизые ошметки, и ком тошноты подкатывает к моему горлу. Я тяну руку к куску хлеба, чтобы заесть этот ком, чтобы протолкнуть его, дать путь хотя бы для ложки супа – но воспитательница шлепает меня по руке. «Ешь суп, – говорит она. – Ешь немедленно. Пока не съешь, отсюда не встанешь». И я сижу, и она стоит, и дети уже возвращаются с прогулки, и получают компот, а я все сижу и сижу над этим стылым месивом…

– Ресторанный критик имеет привилегию не доедать, – хрипло сказал я, отгоняя воспоминание.

– Если не понравилось. Неужели вам это не понравилось? Бросьте, это же не капустный суп.

Я вскочил, оттолкнув стул, и он упал с грохотом. Странный человек спокойно смотрел на меня снизу вверх – но мне казалось, что свысока.

– Да бросьте. Неужели вы прямо вот так возьмете и уйдете?

– Да, – ответил я. – Как откроетесь, напишите редактору, я сделаю о вас заметку. Все честно.

Я выскочил на улицу, громко хлопнув дверью – в первый раз закрыв ее самостоятельно, – и быстро пошел прочь, намереваясь никогда больше сюда не возвращаться.

* * *

Я проснулся посреди ночи от непривычного ощущения. Что-то было не так. Не так, как раньше, не так, как обычно. Я прислушался: нет, нигде не капал прохудившийся кран и не шумела вода из прорванного стояка. Я втянул носом воздух: нет, не пахло газом или гарью. Никто не царапал замочную скважину отмычкой и не ходил в подъезде, поджидая кого-то.

В доме все было в порядке.

Не в порядке было что-то со мной.

Лишь через несколько минут я понял, что это.

Я хотел есть.

От этой простой и какой-то примитивной мысли я рассмеялся, лежа в темноте. Господи, какое давно забытое чувство! Я не мог припомнить, когда в последний раз испытывал обычный банальный голод. Не аппетит, раздразненный аперитивом, не легкость в желудке – а именно голод, слегка подсасывающий под ложечкой.

Я встал и прошел на кухню.

Съел яблоко. Потом еще одно.

Потом достал тунец с огуречной лапшой.

Затем воздушный мусс из белого шоколада со вкусами лаванды и персика.

Через час был бутерброд с колбасой. Два, три.

Приехала ночная доставка с килограммом винегрета, тремя килограммами говядины, десятью пачками замороженных котлет…

Утро я встретил, поедая растворимую лапшу, заправленную майонезом.

Я не помнил, как прошла эта ночь, – лишь то, что я ел, ел, ел и снова ел. Это было какое-то безумие, горячечное и лихорадочное, от которого я никак не мог оправиться. Словно все происходило не со мной, а с кем-то чужим, натянувшим мое тело и позаимствовавшим мои мысли.

Голод преследовал меня весь день. Будучи не в силах работать, я отпросился в отгул – тем более что статьи были сданы на неделю вперед, а рерайт мог потерпеть.

Я решил выйти на улицу и пройтись – проветрить голову, освежиться и…

Стоило мне сделать лишь шаг за порог, как голод атаковал меня, вывернул все внутренности. Мне стало казаться, что стоит лишь приоткрыть рот, даже для того, чтобы вдохнуть воздух, – и он будет раскрываться, раскрываться и проглотит каждый продуктовый магазин, каждый камень и кусок пластика, каждую сумку и каждый зонтик, каждых кошку, мальчишку, девчонку, мужчину и женщину на этой и всех остальных улицах, со всеми знаками, светофорами, машинами и самокатами.

* * *

Мне нужно было извиниться перед тем человеком. Я поступил непрофессионально и по-человечески некрасиво. Не стоило устраивать сцен и так демонстративно уходить. Конечно, тот человек несколько не в себе и ведет какую-то свою, странную игру – но ведь в остальном все было нормально?

Он раздразнил мой аппетит, психологически привязал к своему недостроенному ресторану – и теперь без этого триггера я не могу насытиться. Все очень просто: я приду туда, утолю этот жуткий голод, который туманит мою голову, стирает мою личность, прекращает мое бытие быть мной, – и я буду думать, как поступить, как выйти из этой проклятой зависимости, пищевой наркомании, я…

Я повернул во двор и замер.

Здесь все так же было на удивление тихо и пусто: все так же в послеобеденном оцепенении дремали кривоватые глухие, без окон, стены, возвышающиеся до пятого этажа, скаты шиферных крыш да несколько тополей, облепленных птичьими гнездами.

Лишь только…

Я присел на корточки и коснулся пальцами асфальта. Он был шершавым, нагретым солнцем, в его трещинах затесались песчинки – настоящий асфальт, положенный тут лет десять-двадцать назад.

Сейчас я стоял именно там, где начиналась лестница, спускающаяся к цоколю. Именно там, десять ступенек – и дверь. Но ничего этого не было – лишь серый пыльный асфальт. Я вспомнил кинокритика. Наверное, он видел то же самое. И никак не мог понять, почему я говорю о лестнице и двери, указывая на асфальт. И, конечно же, он ничего не понял, когда я потащил его вниз, в этот асфальт, втискивая в битум и камень, которые сдавливали его и ломали.

Я топнул ногой – в тщетной надежде, что подо мной, как в сказке, расступится земля. Но, разумеется, этого не произошло.

Я опустился на колени и приложил ухо к асфальту. Буквально на мгновение мне показалось, что я слышу грудной бархатный голос, звон вилки по фарфору и тихое жевание, – но тут же это наваждение пропало. И я понял, что полулежу на земле в самом обычном дворе.

* * *

Ночью я проснулся от того, что кто-то заглядывает в мое окно. В темноте улицы, прижавшись к стеклу на восьмом этаже, на меня смотрело костистое, изможденное, бесполое лицо призрака, не выражавшее ничего, кроме голода.

Только спустя несколько секунд я понял, что это лицо – мое.

* * *

Это было что-то психологическое, и никак иначе – но я не мог заставить себя пойти к психологу. В этом было что-то куда более извращенное и неправильное: слишком часто в детстве и юности в меня и моих сверстников вбивали, что быть «сумасшедшим» – плохо, омерзительно, позор, слабость, мозгоправы выпишут справку, и это крест на всей жизни, а еще тебя привяжут веревками к кровати и заколют успокоительными, да-да, и ты будешь овощем. Последнее пришло где-то в университете, с уроками литературы прошлых веков – и осталось на излете. А вот позор и слабость не дали мне набрать номер психолога. Я начал было писать запрос на анонимную демоконсультацию на профессиональном сайте – да так и не закончил его: меня скрутило голодом, я впился зубами в сырой кабачок и очнулся только час спустя, глодая замороженную курицу. Запрос так и остался висеть в черновиках.

Во вторник я съел собаку.

Это был вертлявый шпиц, мелкий и глупый, бегавший без поводка. Он отбежал от хозяйки метров на десять, чтобы задрать лапу, – и завернул за угол дома. Это его и погубило. Именно это желание задрать лапу в конкретном месте, под балконами первого этажа, именно оно его и погубило – а не я, одним быстрым движением сгребший его в плотный пакет, а вторым – с размаху приложивший этим пакетом об угол дома. Лай оборвался на первом же писке, хозяйка так ничего и не поняла.

Она еще долго искала пса, я видел объявления на столбах, несколько дней слышал ее испуганный зов. Она ходила и по ночам, выглядывая собаку в подвале, призывая ее под окнами. Но пес был давно мертв, и сожран, и переварен. Я не сказал «приготовлен». Не уточнил, потушен или поджарен. Потому что я просто не успел. Потому что голод был сильнее.

Этот пес стал точкой невозврата. С той минуты я уже не мог ничего рассказать психологу – даже если бы и заставил себя пойти на этот прием. Голуби, вороны и даже шустрые воробьи – знаете, они хорошо ловятся гуртом, в фальшивую кормушку из пятилитровой бутыли – это все мелочи. Они всегда были человеческой кормовой базой, ею и остались. Скажи кому, что ты съел голубя, – человек скорее поморщится от того, что это негигиенично, странно и глупо, но не будет шокирован до глубины души жестокостью произошедшего. Собака же – животное-компаньон, и то, что ее едят в Корее, никак не оправдывает ее пожирание в нашей культуре.

Психолог бы не понял. А может быть, и понял бы – но по-своему. В любом случае он бы мне не помог. А уж если бы он узнал о людях…

Нет, конечно, я не ел людей. Я думал об этом, но не ел. Не ел. Мое воображение описывало мне сладость филейной части, сочность грудинки, упругость хрящей… Я мысленно раздевал каждого встречного – мужчин и женщин, детей и стариков – и так же мысленно готовил из них блюда. Я понимал, что меня привлекает не сама человечина – а лишь то, что это было огромное, практически неограниченное количество мяса в прямом доступе. Свежего мяса. Всегда – свежего.

Мясо было везде – на улицах, во дворах, за тонкой стенкой квартиры, оно жило, дышало, питалось, чтобы сохранить себя свежим как можно дольше. Но, само собой, оно и портило себя. Случайно встреченные курильщики вызывали у меня всплеск отвращения – может быть, они думали, что от сигарет их мясо приобретет какой-то легкий привкус закопченности, аромат костра? О нет, от табака мышечные волокна – которые и являются сутью мяса – становятся горькими, отдают хинином, от них во рту привкус прогорклого масла и старого дешевого черного перца, можно съесть лишь кусочек, запивая чем-то, перебивающим вкус, – и я перебивал его горячим крепким чаем, горечь за горечь, отрезал маленький кусочек, глотал, не жуя, чтобы не успеть распробовать этот отвратительный вкус, чтобы просто набить желудок, и запивал, и снова отрезал, глотал – и запивал, я выпил четыре чашки на это жалкое предплечье, да, я ел человека, ел, ел, ел!

Теперь я точно не мог пойти к психологу. И к психиатру. И даже в полицию. И уж точно спросить совета на анонимном форуме. На форуме бы меня подняли на смех, сочли бы троллем – я не мог даже прикинуться писателем, который корпит над хоррор-романом. Представляю, что ответили бы мне на запрос «Мой герой испытывает жуткий голод, ест собак и людей, как ему быть, как излечиться?». Твой герой – ты и думай? Да, я был своим героем – я и думал.

Иногда я пытался сдерживаться. Это получалось плохо, потому что голод обитал не только в желудке – тогда бы я мог пересилить его, что-то решить, как-то справиться, во всяком случае, я тайно надеялся, что у меня на это хватило бы сил и мужества. Но голод атаковал мозг.

Я не мог думать ни о чем, кроме еды. Каждый предмет воскрешал в моей памяти полузабытые блюда. Изгиб спинок венских стульев в витрине мебельного магазина напоминал о шоколадных фигурках и узорах на тортах, цветастое платье на манекене – о филе утки с базиликом под корочкой из пармезана, с конфитом из сладких перцев на яблочной эмульсии, темневшая на асфальте лужа – о карпаччо из морских гребешков, черном ризотто и черной треске…

Я ежедневно худел – и так же ежедневно набирал вес. Кинокритик совершил ошибку, питаясь беляшами – а до этого, разумеется, котлетами, макаронами, салатами, кашей и что там мог найти в магазинах и забегаловках. Мертвая еда не насыщала. Она просто набивала желудок на пару минут – и рассеивалась там без следа, словно падала в какую-то черную дыру, будто я был какой-то червоточиной для ее телепортации из точки А в точку Б.

Живая еда – свежая, которая только что дышала и мыслила, – была совершенно другой. Она придавала силы и заглушала голод – пусть ненадолго, на час, на два, но заглушала, очищала разум и заставляла меня ужаснуться тому, что я делал. Но потом приходил голод, и все проваливалось в бездонную сосущую бездну.

Однажды в лифт со мной зашел мальчик. Лет семь – худенькие плечи оттягивал огромный рюкзак, мешок со сменкой бил по коленям. Незнакомый мне мальчик, не живший в нашем подъезде, – наверное, после школы решил заскочить к другу.

Уже заходя в лифт на первом этаже, я услышал домофонную трель открываемой двери подъезда и начал ожесточенно жать кнопку своего восьмого этажа. На мгновение у меня мелькнула мысль выскочить и идти пешком – я понимал, к чему может привести то, что я окажусь на пару минут запертым в лифте со свежим мясом, да еще и направляясь домой, где есть стол, ножи, духовка… Но я не успел.

В кабину шагнул мальчик. Килограммов тридцать вместе с одеждой и рюкзаком, тощенький, но свеженький. Кровь бросилась мне в лицо, желудок скрутило, голод вцепился в мозг.

– Здравствуйте, – сказал мальчик.

Я медленно кивнул. Что-либо ответить я не рискнул: боялся, что стоит мне лишь расцепить зубы, как голод метнет меня вперед, и я буду рвать и терзать это молодое, свежее мясо.

Мальчик помолчал. Дверь лифта закрылась.

– Мне на шестнадцатый, пожалуйста, – тихо произнес он, наверное, уже жалея, что зашел в кабину к этому странному дяденьке.

Кнопка шестнадцатого этажа была высоковата для того, чтобы он дотянулся без подпрыгивания, поэтому я по-доброму улыбнулся и нажал на нее. Я надеялся, что улыбнуться удалось именно по-доброму, – но по тому, как вздрогнул и сжался мальчик, я понял, что это был оскал. Голодный оскал.

На табло цифра «1» сменилась на «2». Я молчал. Мальчик тоже – кажется, он даже затаил дыхание. И это хорошо, потому что с каждым выдохом я ощущал запахи молока и шоколада, вчерашней пиццы, яблока и сухарика с сырной посыпкой. Запахи туманили мне голову, смешиваясь в аромат странного, причудливого, изысканного соуса к свежему, парному мясу.

Мальчик снова вздрогнул и сделал шаг назад. И я понял, что мой язык мелькает между зубами, мелко-мелко облизывая губы.

Цифра «4» сменилась на «5».

Я решил не испытывать судьбу и отвернулся. Наверное, это выглядело еще более странно и подозрительно – словно я решил расстегнуть брюки и сделать мокрое дело на пол лифта, но мне это было уже неважно. Лишь бы не смотреть на ребенка, лишь бы не представлять шашлык, кебаб, сувлаки, барбекю, якитори… тартар, карпаччо… Мясо есть мясо, хоть говядиной назови его, хоть нет… Чиг-кефте, метт, кигфо… Сырое мясо нежно ласкало нёбо, отдавая все свои соки, скатывалось в шарик на языке, томилось и таяло… Голод заворочался в желудке и полез вверх, стуча в висках, сжимая когтистой лапой мозг.

Цифра «7» сменилась на «8».

Мой этаж. Еще несколько секунд, я вытерплю их – и двери раскроются, и я шагну прочь от этого искушения, этого губительного искушения, ведь одно дело прокуренный работяга в парке, задремавший на лавочке, а совсем другое – ребенок в лифте твоего собственного дома, ребенок, которого непременно будут искать всем городом, которого отследят по камерам и поймут, что ты зашел в подъезд буквально на минуту раньше него, – и всё поймут, всё… И пусть твои челюсти и зубы стали настолько крепки, что ты способен перемалывать кости в труху, а желудок настолько растянулся, что тридцать килограммов мяса войдут него буквально за ночь, – но ты не сможешь слизать каждую каплю крови, всосать каждую крошку ДНК – и тебя найдут, вычислят, обнаружат… Еще секунда – и жуткое, губительное для меня искушение исчезнет за закрывающимися дверями, уедет наверх, увлекаемое лифтом, так и не знающее, от чего его уберегла моя сила воли.

И тут погас свет.

Лифт дернулся и замер.

Замигало аварийное освещение – и мне почудилось, что оно делает это в такт моему стремительно заколотившемуся сердцу. По лифту разлился сладковатый запах – с ноткой ванили и кайенского перца, в него вплетались легкие тени цитруса, и горчил на языке привкус чеснока. Что это такое – я понял через несколько секунд.

Запах страха.

Мясо боялось.

Мясо сжалось в ужасе в дальнем углу лифта – и я чуял это. Запахи в моем носу и вкусы на языке менялись, стоило мясу переступить с ноги на ногу или сжать маленькую ладошку в кулак. Ваниль превращалась в банан, кайенский перец – в корицу, цитрус – в ананас, а чеснок приобретал сливочный привкус: страх перетекал в ужас.

Я глухо взвыл и заскреб пальцами по панели с кнопками. Я не мог позволить себе – позволить голоду – обернуться, потому что понимал: увидев мясо в красноватых всполохах аварийки, я приступлю – голод приступит – к трапезе.

За моей спиной шумно вздохнули. Во рту взорвалась чесночная бомба, расцветшая затем нежным крем-брюле.

Я захрипел и сделал единственное, что мог, удерживаясь от того, чтобы обернуться и начать есть, жрать, поглощать, – вцепился зубами в край панели с кнопками. Рот наполнился соленой кровью – я разодрал десну об острый угол. Голод отвлекся на кровь, всосал ее, моментально впитал в слизистую – а я продолжал, обманывая его, грызть металл и пластик кнопок. Я представлял перед собой мясо – живое, свежее мясо, сочащееся кровью, сокращающееся мышцами – и моя собственная кровь кормила ненасытный голод, и металл и пластик приобретали железистый привкус мяса, и гнулись под моими зубами, и хрустели, и скрипели, и изминались.

А потом свет мигнул – и появился снова, и загудели реле, и открылись на моем этаже двери. И я вывалился из лифта на свою площадку, и упал на пол, и стал лизать шершавый, исчерканный подошвами линолеум, продолжая представлять перед собой мясо, мясо, мясо… У линолеума был вкус карпаччо из морских гребешков с соусом из маракуйи – и вполне сносный.

Кто-то ахнул над моей головой – кажется, соседка, вышедшая выкинуть мусор.

– Простите, упал… – пробормотал я, сглатывая пыль и ворс, и поспешил к своей двери.

Мои руки тряслись. А из помойного ведра неслись ароматы картофельных очистков, яичной скорлупы, рыбьих костей – а мне чудилось оливье с рыбой горячего копчения в соаве. Соседка что-то спросила. Кажется, поинтересовалась, все ли в порядке. Но мне померещилось, что это заговорила черная треска, приготовленная на пару́ с капустой пак-чой и легким соевым соусом. Я резко обернулся – и, видимо, мысли промелькнули на моем лице, потому что соседка, охнув, замолчала и поспешила наверх, к мусоропроводу.

Я ввалился в квартиру и осел, прислонившись спиной к стене. Соседка тоже была табу. У нее были любопытные и шумные родственники, которые сразу бы хватились ее. И погубили бы меня.

Голубей хватало где-то на час. Собак и кошек – на три-четыре, всяких шпицев и той-терьеров – на меньший срок, хаски и лабрадоров – на больший. Первый человек заглушил мой голод на целые сутки, и я успел прийти в себя, и раскаяться, и подумать о том, чтобы наложить на себя руки. Ведь я сумасшедший, опасный безумец, меня найдут, впереди суд и тюрьма – что гораздо, гораздо хуже, чем смерть… Но пришел голод и снял все беды и беспокойства, кроме одного: где найти еду. Второй человек насытил меня часов на двадцать – старый бомж, живший на теплотрассе, был жёсток и вонюч, но через пару минут раскрылся ризотто с чернилами каракатицы и осьминогом.

Я обнаруживал себя в постели по утрам – с грязными руками и ногами, но полным желудком. Отрыжка, напоминающая сало с гевюрцтраминером, намекала, чем я занимался – конечно же, ел. Но что я ел – этого я не хотел знать. Хотя, конечно же, знал.

Я перестал отзываться на письма и звонки из редакции – что я мог им сказать? Что меня уже нет, что мою личность поглотил голод, что он влез в мою кожу, и шевелит моими конечностями, и разевает мой рот, и говорит моим голосом – и что меньше всего этот голод намерен писать статьи?

Или что я боюсь оглядываться, потому что по моим пятам следует гигантская рогатая тень – моя тень?

* * *

А потом, проснувшись в очередной раз, я открыл глаза и увидел.

Я снова, как десятки, сотни, миллионы, миллиарды раз до этого, стоял перед старой потрепанной дверью, ведущей в цокольное помещение ветхого дома. Желтоватая краска на его стенах облупилась, как высохшая глазурь, и торчала лепестками. Я подцепил один из них когтем, потянул – и целый пласт краски легко отошел с тихим хрустом. Что-то алое засочилось из обнажившихся меловых трещин.

Я коснулся алого пальцем – оно было горячим и чуть липким.

– Вы пришли, – раздался из-за двери негромкий голос, и она отворилась.

Я вспомнил, что еще не успел ни позвонить в нее, ни постучать.

– Добрый вечер, – его бархатный голос окутал меня, как теплый бисквит. – Я ждал, что вы придете.

Я наклонился, чтобы моя тень не зацепила рогами дверной косяк, и шагнул через порог.

Зал встретил меня сверканием начищенных бокалов в баре, абажурами с серебряным шитьем вокруг плафонов, паркетом, блистающим свежей краской, – и ароматом весеннего луга.

– Сегодня у нас в меню имитации, – спокойно и чуть торжественно сказал хозяин ресторана, словно и не было этих дней, недель, месяцев, лет, веков – сколько я уже страдал от этого всеобъемлющего, ненасытного голода?

Он повел рукой в сторону стола – и я послушно пошел и сел.

Мелькнула из-за моей спины белоснежная скатерть – я не оглядывался, потому что уже знал, что ничего не увижу, а может быть, уже и не желал ничего там видеть, – выплыли и опустились тарелки и столовые приборы.

– Рыба-голубь: рыба, в течение шести дней маринованная в голубином бульоне и вырезанная по форме грудки голубя…

Я молча смотрел на еду. Голод притаился во мне, как сжатая пружина, как застаревшая мина, – я знал, что еще чуть-чуть, и он рванет, разметав меня, мое сознание в мелкие, ничего не значащие ошметки.

– Цесарка с шоколадным мороженым: птичка пожарена без кожи и костей, кости пожарены отдельно и перегнаны в ароматизатор, а карамелизированная кожа добавлена в мороженое…

И тут голод взорвался.

Мир растаял, расплавилось время.

– Что вы сделали со мной?! – булькал я, захлебываясь не слезами, а слюной: везде, абсолютно везде была еда. В деревянных перекрытиях копошились хрустливые жучки-древоточцы, под полом шмыгали теплые мягкие мыши, в вентиляции утробно курлыкали нежные сочные голуби. По столу пробежал муравей – и я ощутил во рту кисловатый вкус его тельца. Да и само дерево стола, если его размочить и должным образом промариновать, тоже годилось в еду, годилось в голодный год – то есть в год, в который превратилась моя жизнь. И скатерть, ломкая, накрахмаленная, из чистейшего льна – она тоже могла быть сервирована, полита соусом и съедена. И камни стен, и штукатурка на них – все было потребно моему ныне луженому желудку. Весь мир превратился в огромный пряничный домик, в котором было съедобно все до малейшей крошки, съедобно без остатка. И даже я.

Кроме него.

Кроме того, кто сидел напротив меня.

Полуулыбка-полуусмешка-полуухмылка гибким червем изгибалась на его губах. Я следил за ней, пока меня вдруг не окатило жутким осознанием: это и есть черви. Жирные, сочные, бледно-розовые, два дождевых червяка шевелились, аккуратно вытянутые по его лицу, словно губы.

Да и само лицо…

С моих глаз будто сползала пелена, сходил какой-то морок – я видел его, видел это… существо, видел… Хозяина?

Это не был человек. И не животное. И не что-либо другое, могущее существовать, жить, дышать, двигаться – и вести любезные светские беседы. Не могущее делать ничего из того, что он делал все это время на встречах со мной.

Словно сошедший с аллегорических картин Джузеппе Арчимбольдо, он был соткан из множества… деталей? элементов? существ? продуктов?

Артишоки, брюссельская капуста, лобстеры, морские гребешки… Рыба, персики, кроличьи лапки… Яблоки и грибы, хлеб и оливки…

Он был грудой еды, величественным колоссом из пищи – которую нельзя было трогать, пока он сам не предложит. Пока не преподнесет свой дар – величайший дар, который может существовать под солнцем и луной: дар жизни. Которая идет рука об руку со смертью.

С его головы опадали гроздья рябины, а из-под ногтей выскальзывали ловкие угри. Утки и олени примостились в его волосах, и спелые колосья пшеницы кренились на его плечах.

– Кто вы?.. – прохрипел я, пытаясь вскочить со стула, но моя тень зацепилась рогами за потолочный плафон, и я так и застыл в скрюченном положении.

– Старые духи умерли, – сказал он. – Старых духов выселили с их земель – и они не смогли приспособиться к так быстро меняющемуся миру. Старые духи задохнулись в машинных выхлопах, запутались в электрических проводах, утонули в лужах мазута. Это не плохо, нет. Это всего лишь естественный ход колеса жизни.

Он торжественно встал. Плоды и рыбы падали с него к ногам.

– И теперь настал момент запустить его снова.

И голод снова омыл меня – но теперь это был очищающий голод, смывающий все наслоения, освобождающий мои разум и память. Или дарующий мне память новую?

Перед моими глазами встали леса далекого континента: скованные жестокой зимой, они застыли в смертоносном сне. Я шел по снежному насту, разводя руками хрупкие кроны, и мои рога переплетались с ветками.

И люди, завидев меня, разбегались, и вожди потрясали оружием, и падали на колени шаманы в попытках остановить меня.

Но не было им пощады и спасения – ибо то шел Я.

Великий, беспощадный, вечный, как сама зима, – и всеобъемлющий, как человеческое отчаяние.

И сквозь шум метели и скрип снега до меня донеслись их крики:

– Вендиго! Вендиго!

* * *

Хозяин смотрит на меня с неподдельной гордостью – как отец смотрит на свое дитя.

– Аппетит приходит во время еды, – говорит он. – Как долго я пытался тебя создать.

Я преклоняю колено.

– Иди, Вендиго.

И я иду.

И стейк «баттерфляй» вырезан из нежной мышцы верхней части тазобедренного отруба, стейк «флэт айрон» – из плеча, стейк «мачете» – с внутренней стороны ребер…

И ламбруско – прекрасное дополнение для плотных традиционных блюд, таких как тарелка мясных закусок, тальятелле с рагу, стинко, дзампоне, контекино…

И белое вино не подходит к грузинским блюдам с курицей или рыбой, потому что горячие грузинские блюда подают огненно-горячими, а холодное белое вино исчезает от контраста температур…

И кролик с грибным фрикасе и соусом из изюма и кедровых орехов…

И улитки с чесночным маслом…

И…

Максим Кабир

Межгалактические наемники. Сага

Они появились из ниоткуда, как обычно. Пульсирующие шары, обросшие щупальцами. Щупальца извивались, словно жаждали потрогать звезды, среди которых плыли в невесомости эти отвратительные прислужники гросс-адмирала Гершака.

– У нас проблемы, – передал по внутренней связи первый пилот Вик. Двери за его спиной разъехались, впуская в рубку разношерстную команду наемников.

– Неужели закончились острые крылышки? – спросил штурман Кит «Красавчик» Кросс. Сандра Фрагеза хохотнула и хлопнула Кросса по плечу.

– Очень смешно! – Вик ткнул пальцем в занимающий всю стену экран.

– Снова они… – процедил капитан Самаритянин. Рикптос гневно фыркнул.

– Фоморы! – сказал профессор Исигуро. – Пожиратели планет собственной персоной!

На экране гигантские шары разевали пасти, и, хотя у них не было глаз, плыли точно к «Мельмоту Скитальцу».

– А не желают ли они сожрать вот это? – Кит «Красавчик» Кросс вынул из кобуры бластер, стилизованный под антикварный земной револьвер.

– Дельное предложение! – Сандра Фрагеза вскинула импульсный нейтрализатор. Рикптос стиснул кулаки и взревел так, что профессор Исигуро зажал ладонями уши.

– Пообедать не дали… – вздохнул Вик и дернул рычаг, активизируя пушки на крыльях корабля.

– Говори, босс! – сказала Сандра Фрагеза нетерпеливо.

– Что бы ни случилось… – изрек капитан Самаритянин, и Коля Поликарпов подхватил его коронную реплику:

– Космос на нашей стороне!

Коля закрыл пятый том саги о межгалактических наемниках и окинул обложку восхищенным взором. Художник превзошел самого себя. Команда «Мельмота Скитальца» во всеоружии встречала врага, фоморы лопались от прямых попаданий, а внизу, вписанный в окружность «Голодной луны», скалил железные зубы ненавистный гросс-адмирал Гершак.

– Крутизна, – сказал Коля.

За окнами щебетали птицы, кто-то шумно выбивал ковер. На кухне мама жарила котлеты. До школы было полтора месяца, а до звезд – рукой подать. Коля ногтем очертил силуэты любимых героев. Упитанный добряк Вик. Мудрый, но растяпанный профессор Исигуро. Мужественный Кит Кросс. Благородный капитан Самаритянин. Молчаливый Криптос – гибрид с телом атланта и головой быка. И, конечно, Сандра Фрагеза. Прекрасная Сандра. Художник не преминул снабдить серебристый костюм наемницы декольте. Палец Коли коснулся пышных грудей в вырезе. Русик говорил, японцы делают для «Супер Нинтендо» игру по мотивам похождений межгалактических наемников, и там, если победить Гершака и взорвать «Голодную луну», появится картинка с полностью обнаженной Сандрой. Наверняка галиматья, да и приобретение «Супер Нинтендо» Коле не светило – у него и «Сеги»-то не было, только «Денди». Но мысли о голой Сандре приятно волновали.

– Николай! – окликнула мама. – Мусор вынеси и купи буханку хлеба. И печенье какое к чаю. Слышишь?

– Слышу!

Коля спрыгнул с кровати и потопал к книжному шкафу, где классика, у которой даже корешки были нудными, соседствовала с приключенческими романами. Отдельная полка была отведена под книги, купленные уже лично Колей. Проглотив Майн Рида, Джеймса Фенимора Купера и Р. Л. Стивенсона, Коля переключился на боевую фантастику. И в прошлом году открыл для себя сагу о команде «Мельмота Скитальца»: томик, на обложке которого Минотавр сражался с мутировавшими скорпионами, подогнал знакомый букинист. Божился, это круче «Стальной крысы», и не соврал. Коля проглотил «Клешни Марса» за вечер и возрадовался, увидев на последней странице внушающий список книг той же серии. Авторы постоянно менялись, но от этого не страдали ни динамика, ни головокружительность сюжетов, и Коля простил некоего Джонатана Смоула за то, что он назвал Рикптоса испсилонянином – всем известно, сильнейший из членов команды родом с экзопланеты Димилтар.

Постепенно наемники Самаритянина потеснили детский цикл о трансформерах, новеллизации Star Wars и хорошие, но скучноватые работы Эндрю Нортона. Коля собрал одиннадцать томов и молился, чтобы букинист поскорее раздобыл «Огнедышащую армию Гершака» и совсем новые вещи.

Коля вернул трижды читанные «Щупальца мертвых пространств» на полку, убедился, что книги стоят «по линейке», и отправился выполнять поручения.

– И почту проверь! – крикнула мама с кухни.

Ей было неведомо, какие опасности таит улица, иначе она не выпустила бы единственного сына без импульсного нейтрализатора.

Прожорливые фоморы бороздили голубое небо над пятиэтажками, заметали щупальцами рубероид крыш. Тарантотроны маршировали по улице Калинина: бронекапсулы на восьми механизированных конечностях. В капсулах плескалось мозговое вещество этих пауков-убийц. Космические пиявцы притворялись мужчинками, режущимися в домино; их алчные хоботки потянулись вслед за Колей. И сам гросс-адмирал подстерегал странника у мусорных баков: «Клянусь Черной Дырой, этот пацан – один из людей Самаритянина, да испепелит его моя ненависть!»

Фантазия двенадцатилетнего мальчишки населяла унылую реальность чудовищами и героями. Он не просто выбросил мусор, но доставил в автономию ценный груз. Не просто купил хлеб и печенье, но сторговался с космическими кочевниками. И не хрустящую корку стоптал на обратном пути, а прану могущества из «Гибельной планеты».

«Миссия выполнена, капитан!» – Коля подул на пальцы, как Кит Кросс на ствол бластера. В наушниках голос пилота Вика напомнил о дополнительном задании. Коля взбежал на площадку между этажами. В номерной ячейке почтового ящика лежал номер «Аргументов и фактов» и два письма. Первое – из Вологды, от тети Лены. Второе…

У Коли пересохло во рту.

«Санкт-Петербург, – прочел он на конверте. – Издательство „Лабрис“». Коля притиснул конверт к груди. Пожалуй, сильнее он обрадовался бы, лишь получив весточку непосредственно с борта «Мельмота Скитальца».

– Кушать садись! – позвала мама.

– Минутку!

– Никаких минуток!

Он влетел в комнату и, затаив дыхание, вскрыл конверт. На столешницу выпал прямоугольник тонкой желтоватой бумаги, но клочок этот был ценнее всех сокровищ Эрифии.

Картинка изображала Рикптоса: массивная голова, рога, набедренная повязка, двусторонняя секира в руке. После Самаритянина и Сандры Фрагезы Рикптос был любимым Колиным персонажем. Текст окаймлял пришельца с Димилтара, как врата, сложенные из букв.

«Дорогой друг!»

Коля захлебнулся эмоциями.

«Позволь поздравить тебя со вступлением в Межгалактический клуб! Отныне ты – член экипажа „Мельмота Скитальца“, наемник, не знающий усталости и страха! Космический ветер дует тебе в лицо!»

– Да! – воскликнул Коля, ощущая дуновение этого самого ветра.

«Как полноправный наемник, ты имеешь право: а) получать по почте без наценки книги издательства „Лабрис“; б) получать бесплатный каталог книг издательства; в) переписываться с другими наемниками».

– Коля! Стынет!

– Сейчас…

«Ты обязан – и поклянись Вселенной…»

– Клянусь Вселенной!

«…а) выкупать на почте заказанные книги; б) заказывать не менее одной книги издательства „Лабрис“ в квартал (крайние сроки – 25 мая, 25 августа, 25 ноября, 25 февраля); в) всегда и заблаговременно извещать о перемене почтового адреса; г) сражаться с гросс-адмиралом Гершаком и его свитой».

– Клянусь…

«Нарушившего эти четыре пункта ждет кара».

– Класс!

– Коля! Ну что за ребенок?

– Иду…

«Выбери оружие, наемник, оно тебе понадобится. И помни, что бы ни случилось…»

– Космос на нашей стороне! – воскликнул Коля и кинулся к телефону: рассказать Русику, что он теперь официально в команде Самаритянина.

Белокурая европейка стояла на платформе станции Синдзюку-Нисигути, выделяясь в толпе азиатов цветом волос, ростом и статью. А также экзотическим одеянием и футуристического вида пушкой, висящей у нее за спиной. Коля Поликарпов повернулся к окну – полюбоваться «косупурэ», как по-японски называется перевоплощение в известных персонажей. Он семь лет жил в Токио и кого только не встречал на улицах, от Сакуры Харуно из «Наруто» до двойников Тома Круза. К причудливым нарядам привык, но не мог не поглазеть на блондинку. Уж больно хороша была она в образе космической воительницы. Ему понравилось, что европейка не копирует Сандру Фрагезу из давнишнего аниме-сериала, который Коля не смотрел. Нет, свой «лук» косплейщица строго согласовала с иллюстрациями, украшавшими обложки старой книжной серии. В юности Коля был их страстным поклонником и, чего греха таить, вожделел вымышленную наемницу и завидовал… как бишь его? Кит «Красавчик» Кросс, вот как. Завидовал Кроссу, который в одной из книг покинул френдзону.

Коля подавил улыбку: мозг хранил по сусекам кучу белиберды вроде имен из примитивной космооперы. Поезд тронулся, Коля напоследок мазнул взглядом по серебристому костюму, облегающему стройное тело воительницы, по декольте, по парочке шикарных сисек. Он боготворил супругу, но был мужчиной в расцвете сил и порой нуждался в чисто визуальных радостях.

Поезд нырнул в туннель и помчался по линии Оэдо.

– Увидели что-то интересное? – спросил Колин коллега из аутсорсной компании, специализирующейся на мобильных приложениях.

– Девушка, одетая, как Сандра Фрагеза.

– О, Фрагеза! – понимающе кивнул коллега, жестом отмерив размер бюста. Они засмеялись. Коля вышел на станции Усигомэ-Янагите, попрощавшись с коллегой до понедельника. В превосходном настроении зашагал вдоль магазинов и караоке-баров района Синдзюку. Небоскребы терялись в дымке, солнечные лучи пробивались сквозь облака, гремела музыка, исполинские экраны на фасадах зданий транслировали рекламу и клипы.

Косплейщица со станции Синдзюку-Нисигути пробудила в Коле ностальгию. Он подумал о мальчике из провинции, глотавшем дрянную фантастику, грезившем о космосе и девчонках. Вот бы прыгнуть ненадолго в середину девяностых и рассказать ошарашенному пацану о будущем! Что в девяносто девятом пацан уедет в Москву, отучится в университете, найдет неплохую работу и лучшую в мире девушку. Что девушка станет его женой и подарит ему сына. Что в тридцать Коля отправит в международную компанию резюме и собеседование увенчается неожиданным успехом, а оффер – ты потом узнаешь это слово – будет включать приличную зарплату в четыре миллиона йен, годовую премию, безлимитный отпуск и релокационный пакет. И, поверь, пацан, это клево.

Он рассказал бы, что новость огорошит Лару: Япония? Ты свихнулся? А Никита? А моя работа? А визы?.. Но в конце концов они решат рискнуть и начнут все с нуля в крохотной корпоративной квартире на окраине Токио, где после первого знакомства с иероглифами кандзи Лара пригрозит самоубийством.

«Семь лет!» – удивленно усмехнулся Коля. Время пролетело, как «Мельмот Скиталец», – опять детство звенит звоночком. Никита вырос – почти! – и овладел тремя языками, Лара посвятила себя дому, так и не выучив японский, вела популярный эмигрантский блог. Коля продвигался по карьерной лестнице. С окраины Поликарповы перебрались в просторную квартиру в центре столицы, неподалеку от отеля «Парк Хаятт», прославившемуся благодаря фильму «Трудности перевода». Иногда Коля скучал по Москве, но не по малой родине, где не бывал много лет. Мама с папой наскакивали в гости, а больше его ничего не связывало с захудалым промышленным городом.

– Вы не представляете, как я вас люблю! – объявил Коля, входя в квартиру.

– Потрудись описать, – велел Никита, отрываясь от электрогитары – презента на тринадцатый день рождения. Переболев джей-попом, он погрузился в мир западной рок-музыки и недавно заработал первые деньги, опробовав себя в качестве сэйю – артиста, озвучивающего героев аниме. Никита подарил свой голос говорящему еноту, но злился, если папа называл его «мой енотик».

– Итак, – сказал Коля, улыбаясь вышедшей из кухни Ларе. Лара прислонилась к стене и скрестила руки на груди. – Любовь сия есть безгранична, как космос, и в ней я самый счастливый на свете астронавт.

– Годится, – оценил Никита и послал отцу воздушный поцелуй. Коля поймал поцелуй на лету и спрятал за шиворот. Коснулся губами нежных губ Лары и захмелел от избытка щемящей нежности.

– Как работа?

– Ни слова о работе.

Никита заиграл «Дым над водой», а Коля закружил жену в танце. Лара хихикнула. И вскинула брови, когда Коля сунул пятерню под ремень ее джинсов:

– Что это вы надумали, Николай-сан?

– Надумал пригласить вас в ресторан.

– Да ну, я не готова!

– А ночью, лишь только уснет наш отпрыск…

– Я все слышу, – предупредил Никита, не прерывая музицирования. – Это кринж, па.

– Разве это кринж?

В кармане завибрировал мобильник.

– Мама звонит. Собирайтесь! – Коля шлепнул Лару по ягодице и бодро сказал в телефон: – Да, мамуль!

– Бабушке привет! – крикнул Никита. – И деду.

В динамике шуршало. Коле послышалось, что мама сказала «папамер». Забавно, устройство для измерения пап.

– Ты прерываешься, алло.

– Папа умер, – повторила мама.

Коля замолчал, опустошенный. Лара посмотрела вопросительно. Он сглотнул и спросил:

– Как? Инфаркт?

Лара охнула, все поняв.

– Несчастный случай. Упал с эскалатора в супермаркете. – Мама всхлипнула. – Скончался сразу.

В голове Коли возник отец: семидесятилетний мужчина с излишним весом и неискоренимыми вредными привычками. Мама ругала его за курево, но убила отца движущаяся лестница.

– Я прилечу, – сказал Коля. – Отпрошусь на работе, забронирую билеты и перезвоню. Мне очень жаль.

Рука с мобильником повисла вдоль тела. Лара прижалась к Коле, шепча сочувственные слова. Подбежал Никита и крепко обнял обоих.

Возвращение домой показалось муторным сном, какие снятся больному с высокой температурой. Утомительный перелет, Шереметьево, Ярославский вокзал, грохочущий поезд, тьма за окнами купе, попутчики, ядрено пахнущие носками. Скачок в прошлое, буквально: разница во времени между Токио и Москвой составляет шесть часов. Разница между Токио и городом областного значения, на вокзале которого Коля высадился, была неизмерима.

У подъезда хрущевки собирались соседи, друзья и коллеги отца, августовский ветерок трепал ленты траурных венков. Квартира встретила забытыми ароматами и занавешенными зеркалами. Мама держалась, Коля поцеловал ее в сухую прохладную щеку и пошел к гробу, стоящему на табуретках посреди гостиной. Папа в гробу был непоправимо желт. Дурная копия отца, кустарная восковая фигура из странствующего кабинета диковинок.

Коля взялся за бортик гроба.

В последний раз он видел отца прошлым летом: родители прилетали в Японию на неделю, вместе Поликарповы посещали остров Хонсю, фотографировали вулканы и купались в океане. Папа, не привыкший к азиатским блюдам, варил борщ, жарил шашлыки и вполголоса ругался с мамой, а перед сном пил с сыном виски и утверждал: «Скоро ваш император приползет к Путину милостыню просить!» А теперь у папы бумажный венчик на лбу и вата в ноздрях.

Коля любил родителей, но никогда не был с ними особенно близок. Редко созванивался, редко виделся, сам домой не приезжал. Он ощутил вину за свою эмоциональную холодность и погладил отца по плечу.

Дальше было отпевание, кладбище, мама расплакалась, когда стали забивать гвозди в крышку гроба, автобусы доставили скорбящих к ПТУ, в котором папа до своей пенсии преподавал радиомеханику. Какие-то люди похлопывали Колю по спине, соболезновали, спрашивали, помнит ли он их, и Коля лгал в ответ. У православия был вкус кутьи, голубцов и ужасной водки, чья ацетоновая горечь не смывалась с языка компотом из сухофруктов.

Наконец все завершилось. Гости разбрелись, Коля с мамой поехали домой на трамвае. Город за окнами был сер и пустынен, он походил на перловку, в которую добавили фрукты в виде немногих новеньких магазинов. Утром Коля пересек двор не озираясь, сейчас, ведя маму под локоть, он уделил внимание окружающему пейзажу. Знакомые сызмальства лавочки, облупленная ракушка летней сцены, сапожная мастерская, голубятня на курьих ножках, песочница. За теми ржавыми гаражами он выкурил свою первую сигарету. За тем доминошным столиком решался – и не решился – поцеловать Жанночку Фомину. Растрогавшись, Коля достал мобильник и повел окуляром камеры по двору.

– Когда обратно, сынок? – спросила старушка, которую он смутно помнил и которая была старушкой двадцать лет назад, а может и всегда.

– В четверг, – ответила за Колю мама.

– Так скоро? Зря. Погостил бы, никуда не денется твоя Япония. Разве что Америка опять ядерные бомбы бросит. – И старушка поковыляла кормить голубей.

До вечера Коля и мама перебирали отцовские вещи, складировали отдельно то, что хотели отнести в погреб, болтали о разном и были близки, как никогда прежде. В семь позвонила Лара, Коля рассказал про похороны, удивился расстоянию, отделяющему его от жены и сына. Сказал: «Я тоже, очень сильно».

Мама ушла на кухню. Юра поговорил с Ларой, скинул Никите видео, подписав: «Гляди, где я рос», и забрел в свою бывшую спальню. Сюда мама переселилась после его отъезда в Москву: не могла больше спать с отчаянно храпящим супругом. Из прошлой жизни остался лишь шкаф, доверху напичканный книжками. Запылившиеся корешки, приключения межгалактических наемников, занимающие полторы полки. Коля вспомнил, как бегал на почту забирать посылки от издательства. Сначала эту подростковую макулатуру, с возрастом – Саймака, Филипа Дика, Роджера Желязны, Стругацких.

Никита прислал комментарий: «Игровая площадка – бомба! Как из Ракун-Сити». «Сам ты raccoon», – написал Коля и послал эмодзи с енотом. Увидев картонку, лежащую на книгах, присвистнул: неужто не выбросили?! Взял находку в руки. К картону хозяин домашней библиотеки приклеил прямоугольник желтой бумаги с нарисованным минотавром. Минотавр свирепо раздувал ноздри. Криптон? Ролтон?

«Рикптос», – словно бы подсказал кто-то. Письмо, в котором Колю поздравляли со вступлением в Межгалактический клуб, пару лет висело на стене, пока его не вытеснили плакаты эмтивишных групп.

«Обязан… сражаться с гросс-адмиралом Гершаком и его свитой». Сколько радости приносило мальчику бесхитростное чтиво о космических сражениях!

– Сынок! – позвала мама. – Кушать иди.

Коля улыбнулся.

Мама выпила снотворное и вырубилась в тишине, которую больше не нарушит храп мужа. Коля поворочался на узкой кровати в бывшей своей спальне, понял, что не уснет, и включил свет. Фонари заливали двор мертвенной белизной, инкрустированной тенями деревьев. На торце ближайшего здания угадывался громадный силуэт кого-то рогатого: мурал, не замеченный днем.

Коля прогулялся к шкафу. Думал захватить в постель томик раннего Кунца, но, повинуясь секундному порыву, отдал предпочтение первой попавшейся книжке из вселенной наемников: ею оказались «Пески Ада». Коля поднял повыше подушку, лег поудобнее.

Книгу сочинил некий Арнольд Свифт. Возможно, под этим псевдонимом корпел за две тысячи бакинских безвестный отечественный прозаик. В девяностые издательства промышляли подобным, разве нет? Коля не поленился и погуглил фамилию автора, но Всемирная паутина предложила Шварценеггера и Тейлор Свифт. На эффектной обложке была изображена пещера, в ней обеденный стол, засыпанный песком, за столом пригорюнившиеся персонажи. Художник явно апеллировал к «Тайной вечере». В центре сидел капитан Самаритянин, по бокам – здоровяк Рикптос, пилот Вик, Кит «Красавчик» Кросс, профессор… сейчас, сейчас… Исигуро и Сандра Фрагеза, почему-то в хиджабе.

Обложка была Коле знакома, содержание – нет. В пятнадцать он остыл к наемникам, но заказал несколько новых частей по инерции и для коллекции, не читая их.

«„Мельмот Скиталец“ увяз в бархане, и к нему со всех сторон устремились изголодавшиеся рептилии».

Тридцатисемилетний Коля Поликарпов скользил взглядом по строчкам. Арнольд Свифт запрягал быстро. Роман – или повесть на сто семьдесят страниц, набранных шрифтом для близоруких, – стартовал с экшена. На планете Эль-Баджаф команда Самаритянина столкнулась с варанами. Вараны – да, здоровенные, но все же тупые ящерки, не чета фоморам и тарантотронам – внезапно отделали наемников как бог черепаху. Самаритянина тяжело ранили, и его пришлось транспортировать в автономию. Подавленные друзья возвратились на Эль-Баджаф без командира и с новым членом экипажа, мальчиком по имени Патрик.

Книга, написанная предсказуемо, простецким языком и рассчитанная на невзыскательную аудиторию, неожиданно захватила Колю, как пески захватывали старинный город, в котором разворачивалось действие. Она была куда мрачнее всего, что Коля помнил о межгалактических наемниках. Вместо непрерывных драк, погонь и шуточек читателю предлагалось бродить по извилистым лабиринтам Эль-Баджафа и наблюдать, как герои медленно сходят с ума. Автор ввел антагониста, демона Диббука, чьи красные глаза то и дело вспыхивали в клубах пыльной бури, но самыми опасными демонами были те, что обитали в головах положительных персонажей. Профессор Исигуро, приревновав товарищей к молодому Патрику, жестоко изводил новичка, больше напоминая армейского садиста, чем растяпу из предыдущих томов. Вик конфликтовал с Кроссом за лидерство в группе. Сандра Фрагеза, тоскуя о Самаритянине, нашла отдушину в инопланетном аналоге гашиша. И только Рикптос тщетно пытался объединить команду и побороть Диббука. Враг прятался в каждой хижине. Автор неполиткорректно живописал грязные бороды местных жителей и коварные черные глазки.

В финале Патрик, уязвленный и униженный, совершал предательство. Он перерезал профессору Исигуро глотку – то-то подпрыгнули юные читатели книги! – и связался по космокому с «Голодной луной». Видимо, у заклятого врага наемников Гершака не было секретарши, потому что гросс-адмирал лично снял трубку и попросил Патрика оставаться на связи, чтобы фоморы определили местонахождение героев. Минута! Столько времени надо, чтобы «Голодная луна» оказалась в любой точке Вселенной! Трепещи, читатель!

Но луч прошил экран космокома. Кит Кросс подул на ствол бластера. Наемники окружили дрожащего изменника. Рикптос, исхудавший капитан Самаритянин, Вик, растрепанная Сандра Фрагеза. Поставили Патрика на колени, и каждый по очереди всадил нож ему в спину. Милосердие? Не слышали.

– Космос на нашей стороне, – сказал Самаритянин над трупом профессора. Двери слетели с петель, впуская Диббука, но на этом моменте Коля уснул, обронив книгу. Ему приснились улицы Эль-Баджафа, в песчаном вихре Колю преследовала смерть. Не Диббук, не вараны или фоморы, а почему-то межгалактические наемники с перекошенными лицами и остекленевшими глазами.

Утром пустая квартира и целый город за окном показались Коле одежкой, из которой он давно вырос: швы вонзались в кожу, причиняя дискомфорт. Он оперся о подоконник, изучая двор, изучая самого себя, не находя в сердце ни горя, ни тоски по отцу, лишь спокойное принятие отцовской смерти, пришедшее еще до похорон.

«Черствый человек…» – вздохнул Коля. Окинул взором соседнюю панельку, но никаких рогатых муралов на ее торце не обнаружил. Вероятно, ночью он спутал настенную живопись с тенью дерева.

Завтра Коля сядет в поезд, затем в самолет, его дом давно не здесь, он больше никогда не увидит эти улицы – и плевать.

Но Коля рано маркировал себя сухарем. На залитой солнцем кухне его поджидали тронувшие до глубины души сырники, щемящий привет из детства, и записка: «Я на рынке, скоро вернусь, целую. ПС. Глянь в коробку, может, что пригодится».

– Спасибо, мам.

Он поставил на плиту чайник, жуя, пододвинул к себе обозначенную в записке коробку из-под утюга. На Земле не существует людей, которым бы пригодились их школьные тетрадки или коллекция вкладышей из турецкой жвачки. Коля бегло пролистал альбом, пестрящий наклейками и неумелыми рисунками: начинающий художник малевал Брюса Ли, Терминатора, Рикптоса и мортал-комбатовского Саб-Зиро. Под альбомом лежала корреспонденция, адресованная ему и полученная после его отъезда. Коля усмехнулся с набитым ртом, прочитав на нераспечатанном конверте название петербургского издательства «Лабрис». Налил себе чаю и разорвал пожелтевшую бумагу, вытряхнув короткое письмо.

«Дорогой друг!

В этом квартале ты не сделал ни одного заказа. Мы опечалены и встревожены, но искренне надеемся, что у тебя все хорошо и что гросс-адмирал Гершак не покушается на твою планету. Но, если и покушается, уверены, ты дашь ему достойный отпор, как и полагается межгалактическому наемнику! Согласно правилам, мы сами выбрали для тебя книгу, и это

«Гнев Самаритянина»

Принимать сигналы SOS команде наемников не впервой, но что, если на этот раз сигнал поступил с планеты, когда-то бывшей колыбелью человечества, а ныне разрушенной фоморами? Земля взывает о помощи, но лететь до нее двадцать лет! Рискнет ли Самаритянин отправиться в самое длинное и самое тяжелое путешествие в истории наемников и не пошатнется ли его разум в пути?

Друг! „Мельмот Скиталец“ мчит к тебе, как и великолепная новинка серии! Не забудь забрать ее с почтового отделения до 20 сентября 1999 года! И помни, что ты обязан извещать нас о смене адреса.

Космос на нашей стороне!»

– Космос на нашей стороне… – повторил задумчиво Коля через двадцать лет после того, как сотрудник издательства выстучал на печатной машинке креативный текст. Колю обуяла светлая печаль. Мальчик не заберет книгу с почты. «Мельмот Скиталец» потеряется среди звезд. Детство кончится.

Чувствуя глупую, легче перышка, вину за нарушенные обещания, Коля ополовинил сырник и вскрыл следующий конверт, тоже из Питера. Уголки его губ поползли вниз, а брови – вверх. Автор письма не расщедрился на приветствия.

«„Гнев Самаритянина“ вернулся в издательство. Даем последний шанс. Срок – до 25 ноября 1999 года. Любая! Книга! „Лабрис“! Ты знаешь, что случается с предателями!»

Коля хохотнул удивленно. Он представил бездельника с берегов Невы, тролля из доинтернетовской эпохи, хихикающего над печатной машинкой, остроумно издевающегося над провинциальным книгочеем. Но следом, отхлебнув чай, Коля представил взбешенного человечка в полутемном грязном помещении, заваленном заплесневелыми томами. Человечек втыкает окровавленные пальцы в клавиши и скрежещет зубами.

Кем бы ни был автор посланий, хохмачом или идиотом, он заинтриговал Колю. Бумажку, извлеченную из третьего лабрисовского конверта, усеивали пятна, точно на ней чистили рыбу. В центре помещалось всего две строки.

«Вонючий предатель. Ты с позором изгнан из рядов Межгалактических наемников».

Бесславный финал! Коля прыснул от смеха, заржал и недоверчиво покачал головой. Он уважал абсурдные ситуации, а титул «вонючий предатель», которым своего подписчика наградил книжный клуб, был верхом абсурда. Нужно сфотографировать для Лары с Никитой. Вон полюбуйтесь на эсэмэмщиков девяностых.

Усмехаясь, Коля вынул из коробки последний конверт, расцарапанный школярским почерком: Н. Поликарпову с «Мельмота Скитальца». Растягивая удовольствие, он открыл в телефоне браузер и вбил в поисковую строку название издательства. Выяснил, что «Лабрис» потчевал читателей детективами, фантастикой и женскими романами с девяносто первого по две тысячи первый год. Повременил бы Коля с переездом, и обязательства снялись бы с него автоматически.

Он сузил запрос, но слова «Лабрис» и «угрозы» совпадали лишь в контексте аннотаций к книгам.

Допив чай, Коля взялся за четвертое письмо. Его глаза расширились.

«неуважаемый предатл крыса гроссадмрла гершака говно пиявцев ты бушь на казан. сначала мы убьем твого лучего друга потом твого оца потом мать потом всех кого ты люшь. это буит как нешчастные случаи. толкчи. тебя мы убьем когда ты бушь молит о смрти. жди нас и дрожи.

межглактические наемники».

Коля перечитал этот безграмотный бред снова и кивнул: ну конечно! Издательство не имело к корреспонденции отношения, по крайней мере не имело отношения к трем последним письмам. Их сочинили малолетки, прознавшие, что Коля состоит в книжном клубе. Элементарно, они сами были фанатами наемников и решили приколоться над соседом. Покатывались со смеху, подсовывая конверты в почтовый ящик, воображая реакцию адресата. Только вот адресат прочел письма спустя двадцать лет.

– Умно, – оценил Коля.

Вонючий предатель… Убьем твоего отца…

Коля надеялся, что выросшим малолеткам достались такие же дети, какими были они сами.

Убьем отца…

Жутковатое совпадение – вчера похоронили – лизнуло кожу холодком. Чушь какая-то! Коля энергично убрал со стола, вымыл посуду, оделся и звякнул маме. Та не отвечала: как всегда, наклацала, включила беззвучный режим.

Перезвонит.

Коля обулся, сбежал по лестнице, бросил «драсьте» бабке-лавочнице и зашагал по крошащимся плитам. Квадраты изолированных дворов кутались в зелень, чирикали воробьи, из шашлычной Верка Сердючка пела, что все будет хорошо. Но Колю, вопреки заверениям птиц и трансвеститов, охватила иррациональная тревога.

Это будут несчастные случаи. Как несчастные случаи.

И дальше странное слово…

Коля на ходу достал письмо, непонятно зачем сунутое в карман.

«Толкчи». Верно, имелось в виду «молчи».

Или «толчки». У Коли заныло в животе. Несчастные случаи. Толчки.

Могли ли отца толкнуть?

«Очнись! – осадил внутренний голос, и был абсолютно прав. – Речь идет о дурацкой шалости двадцатилетней давности. О шпане, которой теперь за тридцать, как и тебе, фантазер».

И все же…

Он шагал вдоль стадиона. За деревьями слева вырисовывались руины недостроенной спортивной школы, там маленький Коля часто играл с приятелем Русиком. Оба хотели быть капитаном Самаритянином и, чтобы не ссориться, выбирали в аватары Кита Кросса и Рикптоса. Русик был Кроссом, Рикптосом – Коля.

«Что – „все же“, дурень? – отрезвлял голос разума. – Написано же – сначала убьет твоего лучшего друга. Много ты друзей похоронил? Аж ни одного, слава богу».

«Ладно, признаю́, загнался».

Коля взъерошил волосы. Переключил мысли с выведшей из равновесия записки на друга детства. Накануне он спросил о Русике, но мама развела руками: не в курсе. Как это часто бывает, дружба, длившаяся с дошкольного возраста, не пережила пубертатного периода. Белобрысый Русик растворился в потоке дней, стал призраком, заключенным в прямоугольник пленочной фотографии.

Так, может, провести спиритический сеанс? То-то он обалдеет – если, конечно, не переехал. Посмеемся над угрозами в стиле межгалактических наемников, потрещим десять минут. Вряд ли общих тем хватит на дольше.

Коля безошибочно идентифицировал девятиэтажку Русика. В приподнятом настроении пересек двор. Бабка – зеркальное отражение той, что томилась на лавке у подъезда Колиной мамы, – сплюнула в ладонь шелуху от семечек.

– Как ты говоришь, любезный?

– Руслан Павлюк, – повторил Коля громко. – На восьмом этаже квартира.

– А! Руслан! Жил здесь, да.

– Уже не живет, – покивал Коля.

– Не живет, любезный. Помер он.

– Помер… – У Коли екнуло сердце.

– С балкона выпал, – поделилась бабка.

– Убил себя? – Коля побледнел.

– А кто ж ведает? Нюрка, вдова его, не верит в самоубийство, мне говорила, мол, только наладилось все, погасили кредиты, сын из армии пришел. Нюрка на кухне была, а он – бух!

Шишковатый палец прочертил линию от верхних балконов к земле. Коля сглотнул слюну, чуть горьковатую, как известия о смерти людей, о которых не вспоминал годами.

– Ты следующий, – сказала бабка, глядя на Колю из-под платка.

– А? – моргнул он.

– Ты следователь, говорю?

– Нет… я… а в каком году это случилось?

– На прошлой неделе, любезный. В тот четверг схоронили.

«Ты же отдаешь себе отчет, что это совпадение?» Внутренний голос звучал деликатно. Коля шел под шелестящими кронами каштанов, ветер поднимал пыль на пустыре. «Папе было семьдесят. В семьдесят люди падают с лестниц. И ситуации Русика ты не знаешь».

Но расшалившаяся фантазия ошпаривала сюрреалистичными образами убийц, крадущихся в тени. Русик и папа погибли в течение нескольких дней. В порядке, предсказанном в письме.

«Ты сейчас серьезно? Если бы кто-то посторонний был в квартире Русика, его жена сказала бы полиции».

«потом мать потом всех кого ты люшь».

Ветер норовил вырвать бумажку из пальцев. Коля поддался увещевающему голосу, заставил себя мыслить здраво. Совпадение. Именно оно. Никто не вынашивает планов абсурдной мести два десятилетия. Не убивает из-за нарушенных правил книжного клуба. Это беллетристика. Смерть – она по-настоящему.

Коля выдохнул, не веря, что секунду назад готов был принять наиглупейшую версию о нанятых издательством киллерах, эстонских киллерах, как в анекдоте. Он перешел с нервной рысцы на вальяжный шаг, попытался вспомнить что-то хорошее, связанное с другом, но в голову лезли то свисающие сзади подштанники обдриставшегося Русика, то его попытки доказать, что помощник главного злодея главнее, чем главный злодей.

«Отлично…»

Коля проводил рассеянным взглядом перекати-поле, прыгающее, как мяч, по зеленой траве стадиона. Ветер усиливался. В пылевых вихрях у футбольных ворот скучилась небольшая группа людей. Примерно в ста пятидесяти метрах от Коли, и, пусть он не видел их лиц, казалось, замершие люди смотрят на него в упор. Трое мужчин, светловолосая женщина и…

Язык Коли прилип к нёбу. Он напряг зрение. Пятый член компании был неимоверно высок: качок в маске, какие носят на «Комик Коне». Бычья морда и устрашающие рога.

«Маска, чувак. Просто маска и обувь на платформе».

Ледяные иголки кололи Колин загривок. Серебристый костюм светловолосой сверкал на солнце. Мужчина с длинными седыми косами…

Капитан Самаритянин, это капитан Самаритянин!

…поднял руку и указал прямо на Колю.

Вместо голоса разума гневное шипение раздалось в голове: «Крыса Гершака!»

Экипаж «Мельмота Скитальца» высадился на школьном стадионе, а Коля бросился наутек, оборачиваясь и по-рыбьи хлопая ртом. Он твердо решил сегодня же ехать в Москву.

Никуда он не уехал. Ни в тот день, ни на следующий. Сдал билеты, позвонил Ларе в полубреду. Нет, нет, сюда не прилетай. Даже не думай. Какие-то женщины сновали вокруг, входили в мамину квартиру без стука, старушка деловито занавесила зеркала, научала непонятным церемониям, отдающим кромешным язычеством. Что-то втолковывал хлыщ из ритуального агентства, похожий на сильно пьющего Дэниела Крейга. В морге выдали свидетельство о смерти, еще какую-то бумажку в загсе. Утром появилась мамина двоюродная сестра, взяла в руки бразды правления, Коля сидел на кухне, в уголке, контуженно кивал. Тетя бомбардировала чудны́ми вопросами: в каком мама хотела бы платье лежать, гранит выбрать или мрамор, решил ли он, что делать с квартирой.

– Что ж я?! – охнула тетя Лена. – Загрузила тебя совсем. Отдыхай, Николай. Я разберусь. К мужу Зою подселим, лучшее надгробие купим. Главное, она успела завещание составить. – И, приценившись к Коле, вздыхала: – Бедный, бедный мальчик!

В промежутке – то ли в четверг, то ли в пятницу – Коля пошел к участковому. О письме, Русике и межгалактических наемниках не обмолвился, но спросил, не могли ли маму толкнуть под этот грузовик.

– А с чего такие мысли? – озадачился участковый. – У Зои Дмитриевны врагов вроде не водилось.

– Верно… – замялся Коля. – Просто они оба упали. И мама, и папа. Странно это.

Участковый сочувственно похлопал Колю по плечу:

– Понимаю ваше состояние, Николай. Но есть записи с камеры регистратора и другой камеры, которая у рынка. Дурно вашей маме стало, сердце, жара, то-сё, повело на проезжую часть – и прямо под колеса. Водитель пытался затормозить, но…

Той ночью Коле приснилась голая Лара, лежащая на металлическом столе в морге. Живот жены был вспорот и нафарширован письмами от издательства «Лабрис», из влагалища торчал свернутый в трубочку членский билет Межгалактического клуба. Во сне Коля знал, что жену распотрошил своими рогами Рикптос с экзопланеты Димилтар, потому что в бесконечных странствиях команда «Мельмота Скитальца» сошла с ума.

– Прости меня… – простонал Коля.

Лара открыла глаза и спросила, шевеля синюшными губами:

– Это правда? Ты действительно предатель?

Коля проснулся в слезах. Он стучал зубами и трясся, тщетно пробуя дозвониться Ларе или Никите, отбивая звонки маминой кузины. Лара перезвонила сама, по видеосвязи. От души отлегло.

– Я вас так люблю, – сказал он. – Как бы я хотел вас сейчас обнять.

– Скоро обнимешь, – пообещала Лара и сместила камеру, чтобы в кадр попали Никита, оранжевая бочка с надписью «Квас» и название города на здании вокзала.

– Я же просил!

– А мы не послушались. Полюбуйся на себя, Коль. Мы тебе нужны.

Он провел пятерней по щетине. Футболка промокла от пота.

– Диктуй адрес, – велела Лара, – тут слабый вай-фай.

Он продиктовал и через полчаса действительно обнимал жену и сына.

– Господи, родной! Дрожишь весь. Бедный мой…

– Все будет хорошо, – цитировал Коля Верку Сердючку. – Завтра обратно поедем. Все вместе.

– Пап, а я вокзальный беляш ел. Скажи, мам! Он что, реально с собачкой?

– Реально, енот, реально…

И сын не возразил насчет «енота».

Воссоединившись с семьей, Коля взял себя в кулак. Накупил продуктов, мчал из магазина домой, каменея от мысли, что у подъезда его будет ждать полиция, и дал себе слово ни на миг не покидать близких до тех пор, пока лайнер не взлетит. Он заново забронировал билеты: повезло с послезавтрашним рейсом. Не сводил с жены и сына глаз, не сводил глаз со двора, незаметно проверял, заперта ли дверь.

– Что ты там выискиваешь? – спросила Лара, хлопоча у плиты.

– Тетю жду, – ответил он, отлипая от окна.

– Ты от меня ничего не скрываешь? – нахмурилась жена.

– Ну что ты.

Лара окутала заботой. Втроем они ели спагетти, листали семейные фотоальбомы, играли в шахматы и допотопные настолки. Никита просил рассказать о бабушкиной молодости, Коля рассказывал, заполняя пробелы вымыслом, а в его голове персонажи идиотской космооперы стояли на футбольном поле и пыльные вихри закручивались вокруг их грозных фигур. Наступила ночь, но призраки не выползли из гнездилищ.

Спал Коля беспокойно. Рано утром приснилось, будто он открывает глаза, а под боком, вместо жены – Сандра Фрагеза, бездонные глаза, манящие губы, и Коля, осознавая во сне, что сегодня мамины похороны, занимается сексом с межгалактической наемницей. Зубы внутри ее вагины нежно царапали и игриво покусывали пенис.

«Я сейчас кончу», – подумал Коля.

«Черта с два, ублюдок!» – сказала Фрагеза с ненавистью, и вагинальные зубы сомкнулись.

«Господи!» – Коля сел в постели. За окнами серело небо. Рядом свернулась калачиком Лара. Ощущая себя грязным, слыша на задворках разума хохот фантомов, он прошмыгнул в свою бывшую спальню. Сын мирно спал. Под его локтем лежал томик «Клешней Марса». Колю замутило, и в ванной с занавешенным зеркалом он выблевал в умывальник желчь.

Похороны отца казались чудовищной репетицией маминых похорон, омерзительное чувство дежавю сковало грудную клетку. Тот же поп, те же автобусы, практически те же гости. Никита держался, но под конец отпевания слезы потекли по его щекам. Лара утирала глаза и сжимала Колину руку. Коля не плакал, отупело таращился в гроб и думал о космических кораблях. Позже, у разрытой ямы, он вспомнил, как во вторник, кидая на другой гроб ком земли, грустил, что никогда больше не посетит папину могилу. В горле запершило, он попробовал заплакать, но тут увидел межгалактических наемников.

Был чудесный день на исходе лета, голубое небо над кладбищем, легкий ветерок. Экипаж «Мельмота Скитальца» устроился за оградкой семейного участка в тридцати метрах от маминых гостей. Словно притомившиеся путники на привале. Отдохнут и вновь будут толкать тех, кого предатель любит. С крыш, с платформ метро, в шахты лифтов.

Коля устал бояться. Он ткнул недрогнувшим пальцем в Рикптоса и спросил старушку-специалистку по мертвячьему православию, видит ли она там мужика с рогами.

– Тебя черти блазнят, сынок, – сказала старушка рассудительно. – Перекрестись, они сгинут.

– Я сейчас приду, – шепнул Коля жене. Та кивнула, придерживая косынку.

Он двинулся по тропе. Чем дальше шел, тем тяжелее становились ноги.

Наемники следили за ним не шевелясь. Существа, сошедшие с вульгарных книжных обложек, «Комик Кон» на кладбище, карнавал в Колином личном аду.

Капитан Самаритянин привалился к гранитному надгробию раба божьего Завена Налбандяна, запрокинул голову, принимая солнечную ванну, глядя на Колю из-под полуопущенных век. Сандра Фрагеза оседлала соседнюю плиту, раздвинула ноги, облепленные серебристыми брючинами, и уперла локти в бедра. Первый пилот Вик и Кит «Красавчик» Кросс сидели на ограде. Рикптос набычился за надгробиями, но Коля старался не смотреть в ту сторону. Он опасался, что облик минотавра погасит и так ненадежные лампочки рассудка.

Коля встал напротив Самаритянина. С близкого расстояния стало заметно, что наемники не просто устали в дороге длиной в двадцать лет. Они больны. Возможно, они умирают – эта мысль показалась Коле живительным глотком студеной воды. Струпья на коже. Запавшие слезящиеся глаза. Колтуны в волосах. «Красавчик» Кросс, выковыривающий лезвием ножа грязь из-под ногтей, походил на киношного зомби или жертву острой лучевой болезни. Серое лицо, тронутое некрозом, кровоточащие десны, истекающие гноем шишки на лбу. Лишь Сандра Фрагеза выглядела относительно нормально, не считая россыпи прыщей вокруг губ и мраморной бледности.

Наемники ждали, когда он заговорит, и Коля с большим трудом активизировал речевой аппарат.

– Что вам надо? – Интонации пацаненка-ботаника, столкнувшегося с хулиганами в подворотне.

– Нам надо, чтобы ты страдал, – спокойно ответил Самаритянин. У него во рту отсутствовала половина зубов. Авторы «Межгалактических наемников» не поясняли, каким образом общаются уроженцы разных планет и галактик. Они понимали друг друга, и баста. Самаритянин говорил по-русски.

– За что? – спросил Коля. – За то, что я вырос, съехал и прекратил покупать книги паршивого издательства, которое давно закрылось? За это вы убили моих родителей?

– Ты нарушил клятву, – сказал Самаритянин.

– Я что, один состоял в книжном клубе?

– Ты единственный, кто поклялся.

Коля обвел взглядом наемников. Сандра Фрагеза презрительно сморщилась и харкнула на землю. Кит Кросс обнажил в угрожающей ухмылке пеньки моляров. Вик почесал почерневший кончик носа и вопросительно вскинул брови: проблемы? Рикптос оставался размытой громадой на периферии зрения.

– Почему так? – спросил Коля, сжимая кулаки. – Так подло, сзади – не в честном бою?

– Ты не заслужил честного боя, – сказала Сандра Фрагеза. – Не заслужил, чтобы мы испепелили твоих близких лазером. Ты – отродье фоморов.

– Я! – воскликнул Коля. – Я, а не они! – Он сложил руки в молитвенном жесте. – Не убивайте мою семью. Убейте меня, пожалуйста, но не их! Меня!

– Нет! – отрезал Самаритянин. – Сперва жена и сын. Ты – последний.

Коля попятился. Мерещилось, что рой ос жалит его горящее лицо. Взор зацепился за Рикптоса. Налитые кровью звериные глаза прожигали Колю насквозь, рогатая башка ворочалась, из раздувающихся ноздрей сочились розовые сопли. Не маска. Не механический спецэффект. Не графика. Настоящий минотавр из мифа стоял на могиле супругов Налбандян и жаждал убить Лару с Никитой.

Сандра Фрагеза ощерилась и громко клацнула зубами. Коля посеменил прочь.

– Куда ты ходил? – спросила Лара, озабоченно разглядывая мужа. – Там лежит твой знакомый?

– Да. Одноклассник.

Коля сгреб Лару в медвежьи объятия и окольцевал запястье сына. В автобусе сворачивал шею, но наемники исчезли с кладбища. Никита положил голову ему на плечо.

– Пап, а бабушка с дедушкой в раю?

– Конечно, – сказал Коля, зажмурился и дотронулся губами до мягких сыновьих волос.

Дорога уроборосом похорон привела в столовую училища, где сервированные столы пахли корицей и котлетами и тетя рассаживала гостей. Колю затошнило, он опустился на стул, глотнул сладкого компота, уставился на старуху, с аппетитом уплетающую поминальный обед, подумал, что эта мерзкая карга будет так же жрать на похоронах Никиты и Лары, и резко вскочил из-за стола.

– Ты чего? – потянулась к нему жена.

– Все нормально. Подышу воздухом.

Он прошагал между рядами жующих и пьющих людей. Вывалился в пустой коридор. Прижался к стене, стиснул челюсти, чтобы не завыть, отпихнулся и побрел на заплетающихся ногах. Силы покинули у выхода из училища. Пришлось опереться о стол дежурной. В вестибюле, как и в коридоре, не было ни души. Двоились в глазах колонны, картинки с электриками и сварщиками, стационарный телефон на столе. Коля заскулил и в бессильной злобе стукнул кулаком по кнопкам дурацкого телефона. Трубка свалилась с рычажков. Пелена слез заволокла полутемный вестибюль. Коля сел на край столешницы и уронил голову. В голове тасовались картинки: Лара в гробу… Никита в гробу…

Он шмыгнул носом, сморгнул тяжелые капли, посмотрел рассеянно на телефонную трубку. Подобрал ее, поднес к уху и спросил, пьянея от настигающего безумия:

– Гросс-адмирал Гершак?

В динамиках потрескивало. Потом глубокий раскатистый голос отозвался:

– Я слушаю.

Коля оцепенел. Сердце металось, как крыса под раскаленной кастрюлей.

Хозяин голоса, вызывающего мурашки, молчал, и Коля выпалил, испугавшись, что связь прервется:

– Межгалактические наемники здесь! Они…

– Оставайтесь на линии, – промолвил гросс-адмирал Гершак, – чтобы мы установили ваше местоположение.

Коля кивнул и подумал, надо ли сказать, что он звонит по проводному телефону из ПТУ № 3? Он не решился. В ухе пошипело и затихло. Коля опустил руку с трубкой.

– Милый… – Лара вышла в вестибюль. За ней шагал Никита.

– Папуль, ты как?

Коля бросился к ним, обнял порывисто. «Голодной луне» и фоморам требовалась минута, чтобы материализоваться в любой точке Вселенной.

– Что это, пап? – спросил Никита, глядя в окно за отцовской спиной. Ослепительный свет залил Поликарповых и отбросил на бетонный пол длинные монструозные тени. – Папа, что это?!

– Это космос, сын… – прошептал Коля и подбадривающе улыбнулся ошеломленной Ларе. – Он на нашей стороне.

Дмитрий Лопухов

Лучшая жвачка в мире

В последний день лета настроение у меня получилось не очень. И все вроде было как обычно: ветер шелестел листвой, грохотал трамвай, соседка выбивала пыльный ковер, из окна первого этажа бодро бомкало пианино. Но на душе скреблись кошки: лето пролетело незаметно, ничего не успел, а до новых каникул теперь вечность. Да и что там за каникулы! Осенние, позор в тараканий нос длиной. Я горестно вздохнул: был бы помладше, точно бы разнюнился. Но в двенадцать оно, конечно, несолидно.

На скамейку рухнул не пойми откуда взявшийся Миша Торг. Торг – это была и фамилия, и образ жизни. Чем бы Торг ни увлекался, он из всего организовывал безумный каскад обменов: картриджи на вкладыши, видеокассеты на жвачку, настольные игры на книги, все на все! Он разрабатывал схемы, сулившие невообразимые выгоды, но всякий раз почему-то оказывался в дураках.

А еще у Торга был серьезный папа – он где-то что-то продавал и ездил на черной «тойоте» с правым рулем и удивительными открывающимися фарами. Родители Торга развелись, он жил с мамой, но папа частенько приезжал в наш двор и привозил сыну первоклассные подарки. Которые после череды обменов обращались в хлам.

– Что, Митяй, как, значить, жизнь молодая? – Миша Торг всегда смягчал на конце слово «значит» и вставлял его чуть не в каждую фразу, находя в этом лишь одному ему понятный шик.

– Отвали, Торг, без тебя тошно! – отмахнулся я. – Ты вон все лето у моря жарился. А я тут… Даже в деревню не смог, у них ветрянка какая-то. На речке ни разу не был. А уже и лету конец! – К горлу опять подкатило, защипало в носу, я отвернулся и притворился, что увлекся клевавшим зеленую корку голубем.

– Да, Митяй, косяк. А я, значить, в Сочи. Ух, как там! Прямо как в песне, темные там ночи! А вода! Мы с батей там… А я еще и выменял, значить, один…

Я перестал слушать. Захотелось уйти домой, посмотреть телик или полистать книжку. Я добрался уже до середины романа про индейца Оцеолу, и, хотя он нравился мне меньше, чем книга про мальчика Филиппа, застрявшего на корабле среди тюков с грузом, читать было интересно.

– Эй, слышишь? – Торг нетерпеливо подергал меня за плечо. – Я говорю, значить, в Сочах мне рассказали такую штуку, что у тебя сейчас глаза выпадут. Есть такая жвачка – «Кись-бом».

– Как «Патбом», что ли? – поморщился я. «Патбом» мне не нравился: на вкус ничего, надувался сносно, но бесили вкладыши с толстым мужиком и репликами на непонятном языке. Какой интерес в истории, если ни черта не ясно?

– Да нет же! «Кись-бом»! Это, значить, такая жвачка, которая поначалу жуется как «Турбо»…

– «Турбо» – вещь, да.

– Да ты слушай! Сперва, значить, она как «Турбо». Но через пять минут она уже такая кислая, что прямо блевануть охота.

– Кислая? И на фига такое жевать-то?

– У-у-у! Да ты слушай! Она кислая-кислая, значить, но ты должен ее и дальше жевать! Прямо через муки! И тогда еще через пять минут она сделается, значить, такая сладкая, какой ты в жизни не пробовал! А потом перечная! Острая, ну прямо жопа! И тут тоже надо выдержать. И когда вытерпишь, она вдруг станет как шоколадка, арбуз, чипсы и яблоко! И вот тогда ее уже можно жевать только пять минут, иначе заклинит в голове, значить, мозги не поймут, как может быть столько вкусов сразу.

Торг замолчал. Я попытался представить, как это – на вкус будто шоколад, арбуз, чипсы и яблоко, – но ничего не получилось, а голова и вправду немножко заболела.

– А самое главное, – добавил Торг таинственным голосом, – это вкладыш. Он огромный, как, значить, четыре обычных. Но на нем… ничего!

– Как это ничего?

– Ну, пустота! И вот когда ты дожуешь до перечного вкуса, надо на вкладыш этот плюнуть. И тогда на нем, значить, появится…

– М-м?

– Появится, значить…

– М-м?!

– Появится…

– Ну же!

– Чудовище! И такое страшное, что просто обоссаться. И это не картинка, а прямо фотография! И чудище будет бабу убивать. А потом, значить, когда дойдешь до шоколада, арбуза, чипсов и яблока, надо опять плюнуть, растереть – останется только баба! Не просто, а голая, с сиськами, значить, во-о-о какими и с раздвинутыми ногами, чтобы аж все видно!

Я призадумался. Миша Торг, конечно, был тем еще прохвостом и менялой, но на брехне я его не ловил. Другие ребята из нашего класса трепались как про́клятые: и первую серию «Звездных войн» они смотрели, и с Чикатило дрались, и высадку НЛО в парке видали…

– Челюсть ставлю, Митяй! – Торг щелкнул по переднему зубу. – Слово пацана! Мне ребята из Сочей рассказывали. Серьезные парни, у папки с ними дела были. Ну не будут такие брехать.

– А сам-то жевать пробовал?

– В том и беда, что нет. Был у них, ну, в Сочи, случай. Один мальчик, отличник и чемпион по плаванию, на спор жевал, значить, десять минут. То есть когда она уже с разными вкусами. И сошел с ума, вот прям спятил! У них на улице Ленина стоял грузовик с растопленным асфальтом, и пацан прямо в него сиганул, поплыл и так там и застыл. Этот кусок потом и положили на землю с пацаном, прикинь. Мне ребята обещали показать, но не успели, значить.

Я представил себе картину: лежит на улице Ленина в Сочи асфальт, а в нем мальчишка впечатавшийся. Подумалось, как грустно, наверное, его родителям. Ходят, может, на работу и каждый день видят. Как в Помпеях после вулкана или как отпечатки на стенах в Хиросиме. На душе стало тоскливо.

– И сразу жвачку эту у них запретили, – продолжал Торг. – Прямо милиция ходила по киоскам и сжигала блоки! Ни у кого не осталось. И привезти уже никак – это тебе не из Польши, даже, значить, не из Америки. Это Африка, так-то.

– Дела-а-а…

– Ага. Так я, значить, к чему все это. – Торг победно зыркнул на меня. – Я вчера только приехал, а сегодня уже разузнал, что на Есенина есть «Кись-бом»!

– Как это?

– Ага! Батька мне сказал, киоск есть, там столько жвачек, и «Кись-бом» он там видел. Говорит, я, значить, Мишаня, куплю тебе хоть целый блок. Но он… по делам в Москву уехал на две недели. И я вот, Митяй, что думаю…

Я зашел домой. Мама хлопотала на кухне, приятно пахло чем-то жареным. Отец сидел на диване, закинув ноги на табурет, и читал газету. На передней странице были фотографии танков.

– Ну-с, Митро Митрович, чего удумали? – Папа выглянул из-за газеты и улыбнулся. – Последний день вашему брату жуировать.

– Чего, па? Ну, мы с Мишкой пойдем погулять по городу.

– Давайте-давайте, стрекулисты. Но чтобы до темноты дома, усек? Завтра, граф, вас ждут великие дела.

Я кисло улыбнулся и кивнул.

– Осторожнее там! – донесся с кухни мамин крик. – По стройкам не лазьте, костры не жгите, с чужими не говорите и в машины не садитесь!

– Слыхал? Топай, впитывай последнее летнее солнышко. – Папа вновь закрылся газетой.

Я бросил взгляд на недочитанную книгу про индейца Оцеолу, вышел в коридор, зашнуровал шнурки на полуразвалившихся грязно-белых кроссовках и тихонечко затворил дверь.

Кроссовки Торга были не чета моим: ярко-красные «адидасы», новенькие, как будто из космической пластмассы, со снежно-белыми шнурками.

– Я тут, значить, карту набросал. – Торг протянул мне разрисованную фломастером бумажку. И от одного взгляда на нее у меня задрожали поджилки. Среди случайно разбросанных по «карте» елочек, человечков и домиков угрожающе кривились надписи – названия районов, которые нам предстояло пересечь. Пентагон, Дербеневка, Тигуля, Буханка, Лапшак…

– Не ссы, Митяй! Последний день лета, приключение! А жвачек-то сколько добудем, и сами обжуемся, и меняться с пацанами будем. Ты, значить, представляешь, чего можно за такой вкладыш с голой бабой выменять?

– Доехать бы…

– Так это из центра надо и с пересадками. Зато обратно на междугороднем вернемся. И опять же, Митяй, приключение! Ты, значить, определись, то тебе от скуки тошно, то мя-мя-мя, доехать… Не очкуй. Я весь Сочи пешком исходил!

Мы шли, и все было прекрасно. Настроение улучшилось, пение птиц не раздражало, деревья весело шелестели вслед, улыбались мамочки с колясками. Две симпатичные девчонки – одна в джинсовом комбинезоне, другая с большим синим бантом – дружелюбно нам помахали.

Торг травил байки про Сочи, я слушал вполуха, размышлял об индейцах и кораблекрушениях и, следуя совету папы, всем телом впитывал последние лучи летнего солнышка.

Мы миновали двор с качелями – двухместным ржавым корабликом на цепях. На нем мы обычно обсуждали фильмы из видеосалона. Торг вечно пытался сделать «солнышко», но ничего не получалось. Прошли двор с еще одними любимыми качелями – перекладиной на шарнире, с сиденьями на противоположных концах. Сюда мы ходили после школы, болтали про одноклассниц и подправляли Торгу лезвием двойки в дневнике. Однажды мы качались так долго, что Торга стошнило.

Здесь-то и был фронтир, за которым начиналась неизученная земля: враждебные дворы, чужие законы. Но Торг меня приободрил. Тридцать первого августа, заявил он, даже самых отъявленных бандюков мамаши собирают в школу, наглаживают форму, с годовым запасом всыпают ремня, словом, им не до разбоя.

На стенах, на будках таксофонов, на киосках и гаражах нам все чаще стала попадаться надпись «КРОЛИКА КОРМИ». Ровными большими буквами, в две строчки – иногда мелом, а иногда и краской. Мне представлялось, что это огромный голодный кролик скачет ночами по городу и оставляет напоминания нерадивому хозяину.

Торг вдруг остановился, принюхался и вцепился мне в рукав:

– Стой, Митяй!

– А? Что? – Я все еще размышлял об огромном кролике, представлял, как он стоит в магазине, желая купить морковку, но, когда очередь доходит, продавщица злобно ставит табличку «С животными не обслуживаем», и голодный кролик с печальными глазами уходит на улицу, чтобы снова и снова писать на стенах напоминания хозяину.

– Почуял? – прошептал Торг и ткнул пальцем в высокого мужика в костюме.

– Да чего?

– Мертвецами, значить, пахнуло, вот чего!

– Торг, ты сдурел?! Какими мертвецами-то? Похоронами, что ли?

– Ничего-то ты, Митяй, не знаешь! Есть люди такие, которые прыскают на себя духи из мертвецов. Очень страшные люди. Если видишь такого, сразу беги. Они, значить, обычно вроде нормальных, но прямо воняют трупами.

– И где это они такие духи берут?

– А я почем знаю? Чикатило, небось, таким пах. Детей, может, варил и потом в пузырьки от одеколона наливал. И вот от этого мужика так пахло.

– А может, он просто пернул?

Торг вытаращил на меня глаза, пару раз моргнул, а потом как захохотал! Через мгновение и я уже корчился в судорогах от смеха.

– Пернул! Мужик, з-з-значить, пернул! – рыдал Торг.

– И Чикатило пердел!

– Они вместе пердели, а-а-а! – Я упал на землю, не в силах перестать ржать.

– Чё, пацаны, смешно? – донесся откуда-то сверху спокойный голос.

Я с трудом разлепил мокрые от слез глаза, продышался и увидел, что над нами возвышается чернявый парень со спичкой в зубах. Рядом околачивались четверо ребят поменьше.

Веселье сняло как рукой.

– Привет, пацаны. – Я встал.

– Да ты сиди, сиди. – Меня толкнули обратно на землю. – Вы откуда будете? Чё, в гости зашли?

Со всех сторон загалдели:

– А чё такие дерзкие? А кого знаете? Не с Буханки ли, часом? Не с Пентагона? Вы кто по жизни?

Я много раз слышал похожие истории, хотя и сам в них не попадал. И хорошо знал, чем они кончаются.

«Дурацкий Торг! – подумал злобно. – Тридцать первого августа мамаши гладят бандюкам костюмы, мертвецами ему пахнет, жвачки эти его! Нет бы сидел дома, читал про индейца. А сейчас мне накостыляют, руку сломают или вообще башку пробьют!» Драться я не любил и не умел, хотя частенько воображал себя героем боевика, который эффектными приемчиками раскидывает подонков.

– Вот это, значить, у тебя кроссы! Огонь, а не кроссы, – услышал вдруг я Торга. Посмотрел на обувь чернявого – какая-то стоптанная дрянь – и ничего не понял.

– Ну, типа. Фирма, – ответил, почему-то смутившись, чернявый.

– Махнемся, значить?

– На твои-то? Ну… Черт, можно, да. Чего не махнуться.

Через несколько минут мы сидели на дворовой лавочке, чернявый с удовольствием рассматривал на своих ногах ярко-красные «адидасы».

– Нормальные вы пацаны, не то что черти с Буханки. Мы, Лапшак, с вашим районом не особо воюем, – дружелюбно объяснял мне рыжий паренек с цветущим фингалом под глазом.

– Вы вообще куда идете-то?

Торг достал карту. Чернявый с интересом ее осмотрел и покачал головой:

– Через Тигуля нельзя, не суйтесь туда, пацаны.

– А чего такое?

– О, у, эх! – зашумели со всех сторон. – Вы не знаете, что ли? Там…

– А ну, мелкота, брысь отседа! – закричала выросшая как из-под земли толстая женщина в цветастой косынке. – Не для вас лавка построена, черти-то пузатые, а! Ща я вас шваброю отремонтирую!

– Простите, теть Шур! – дружелюбно крикнул чернявый, и мы вспорхнули со скамейки, словно стайка воробьев.

– Так вот, – продолжил на бегу чернявый, – в Тигулях как-то зашел хлопчик с нашего района…

– Таджик, Таджик это был! – подсказал рыжий.

– Ну да, Таджик вроде. Я сам его не знал, он постарше так-то. Забрел, значит, а ему местные голову отрезали.

– Ч-чего?! – Я замер с открытым ртом.

– Слово пацана! Отрезали на хрен, а потом в футбол ею играли. А самое, знаешь, чего страшное? Что Таджикова голова еще живая тогда была, орала постоянно. Они по ней бьют, голы забивают, а Таджик визжит. У них там, в Тигулях, есть пацан один, его батя в Афгане был. Ну и душманы научили, как правильно голову резать, чтобы она еще час живая оставалась! А он потом сыну показал. Вот какая херня в Тигулях. Не надо, ребзя, туда.

Все замолчали. Стало слышно, как где-то вдалеке надсадно кашляет ворона.

– Ладно, паца, удачи вам! Пора! – И уже через мгновение мы с Торгом остались одни.

Я представил себе, как толпа людей бегает и пинает отрезанную голову, а та смотрит, чувствует, плачет и визжит от ужаса. Подумал о родителях этого Таджика – вот каково им было, когда узнали, что их сыном играли в футбол? И как вообще им потом отдали голову, милиционер принес в пакете? По спине понеслись мурашки.

– Слушай, Торг, может, ну их на фиг, эти жвачки?

– Митяй, да ты чего?! Мы, значить, уже вон сколько прошли, я кроссы отдал, куда теперь поворачивать-то?

Кроссовки были достойным аргументом. Я посмотрел на новые боты Торга – они оказались даже хуже, чем мои, – и кивнул.

– И не боись, не пойдем мы через Тигуля, я переделал. – Торг показал мне обновленную карту. Я как не понимал в ней ничего и раньше, так не понял и сейчас. Просто пожал плечами и напомнил себе, что это все-таки приключение в последний день лета.

Надпись «КРОЛИКА КОРМИ» попадалась все чаще. Мы заметили ее даже на песочнице, в которой валялся на животе и стонал мелкий паренек в полосатой панаме.

– Чего это он?

– Так это, значить, глисты.

– А?

– Не знал, что ли? Туда, значить, бабки коробки с кошачьими какашками выкидывают, и глисты вот такенные заводятся. Хрупанева помнишь? Хрупу, из шестого «Б»?

– Пучеглазого?

– Ну! Он, значить, на спор ведерко такого песка из песочницы слопал.

– Гонишь!

– Слово пацана! Мне рассказывали. И вот он, значить, на физре полез по канату, и вдруг в жопе у него как засвербит. А потом прямо на маты глист вылетел. Здоровенный, во! Удав. На физрука напал.

– На Колобка, что ли?

– Ага. Видал, у него возле пальца куска мяса не хватает? Это глист выкусил, когда Колобок его схватить попытался. А потом в мужскую раздевалку сбежал.

– Колобок?

– Да нет, глист! Живет там теперь. И если, значить, один зайдешь, то задушит. Он здоровый уже вымахал, как канализационный стояк в ширину.

– Как-то не верится.

– Ну, Митяй, за что купил, за то и продаю… Сам я не видал, но рану у Колобка на руке все знают.

– Это да.

– Ну и вот, может, пацан, – указал Торг на стонущего в песочнице, – тоже песка нажрался и в нем, значить, глисты бушуют. Пошли, пока не лопнул.

Паренька в панамке вырвало, а мы на всякий случай ускорили шаг.

Мы остановились у аптеки, рядом с зарослями буйного кустарника, покрытого крупными черными ягодами. Торг сверился с картой, покрутил ее, повертел, потом довольно хмыкнул.

– Хорошо продвигаемся, – пояснил он. – Что, значить, в аптеку заглянем? По кислородной газировке?

– Спрашиваешь!

На двери красовалась табличка «УЧЕТ».

– Ну во-о-от…

И в повисшей тишине мы вдруг услышали громкое чавканье. Заозирались и увидели спину в косматом пальто. В зарослях кустарника грузно копошился бомж, в одной руке он держал наполненный чем-то рыхлым полосатый черно-белый пакет с профилем женщины в золотистом овале. Другой – грязной, с обломанными ногтями – обрывал ягоды.

– Торг, чего он творит-то?! – в ужасе зашептал я. – Это волчья ягода! Он же умрет!

– Точно помрет. Я слыхал, что от одной волчьей ягодки из глаз начинает литься кровь, месяц потом человек ходить не может. А этот, значить, гля, горстями!

– Дядь! Эй, дядь! – неуверенно позвал я. – Вы бы лучше не это…

Бомж не откликнулся. Он продолжал жевать, лохматая шапка ходила ходуном. Чавкало так, будто внутри дядьки работал водяной насос.

– Мужик, не жри! – присоединился Торг. – Ты ж, значить, помрешь!

Никакой реакции.

Я беспомощно пожал плечами. А Торг вдруг поднял с земли приличных размеров камень и швырнул в бомжа. Попал тому ровнехонько в грязную шею.

Дядька прекратил жевать, как-то весь настороженно сгорбился и задрожал. А потом резко повернулся. Среди веток кустарника я разглядел вытянутую морду и крупные желтые глаза со смородинками зрачков. Пакет выпал из руки бомжа, и я увидел, что на пальцах у него не обломанные ногти, а черные кривые когти.

– Т-о-о-орг…

– Линяй, Митяй!

И мы побежали. Торгу явно было неудобно в рваных кроссовках чернявого, и он упал, сильно стесав коленку об асфальт. Распахнулась дверь в аптеку, девушка в белом халате что-то добродушно закричала нам вслед, но мы ее не услышали.

– Больной какой-то… – растерянно протянул я.

– Слушай, Митяй, а может, он столько волчьей ягоды умял, что, значить, и сам… Ну это… Волком, что ли, сделался? – рассуждал Торг, пытаясь прилепить к стесанной коленке лист подорожника.

Мы шагали по незнакомой улице. Серые девятиэтажки тесно жались друг к другу, в куцых палисадниках одиноко пылились увядшие растения, на веревках, точно флаги потерпевших поражение в бою, развевались дырявые простыни. Даже дворовые коты здесь ходили какие-то особенно тощие и злые. Почти во всех встречных телефонных будках были оторваны трубки, и осиротевшие провода висели, словно усатые черви.

– О! Колонка! – Торг указал рукой куда-то в сторону. – Дай я, значить, рану помою.

Рядом с водозаборной колонкой на закопченной стене огромные белые буквы приказывали кормить кролика. Торг нажал на рычаг и принялся споласкивать разбитое колено. Я стоял рядом и озирался – мне все казалось, будто кто-то за нами наблюдает. И действительно, через мгновение я увидел, как с убогой детской площадки – ржавая горка и перекошенный шар из лесенок – к нам устремилась покатая фигура в лохмотьях. Чуть присмотревшись, я понял, что это закутанная в тряпье старушка в платочке. Она перебирала ножками в серых валенках, катясь к нам, словно истрепанный мяч.

– Торг!

– Ща, Митяй, секунду…

Старушка остановилась, вытянула голову на неожиданно длинной шее, и меня пробил холодный пот. Лицо у потрепанного мяча оказалось вовсе не старушечьим – наоборот, молодым, почти детским, с драной щеткой усиков над губой, без бровей и с гигантскими, похожими на спутниковые тарелки ушами – у одного начисто отсутствовала мочка.

– Зд-д-дравствуйте… – начал я, но Торг дернул меня за шиворот:

– Бежим!

И мы побежали.

Снова мимо нас проносились серые дома и умирающие палисадники. Небо помрачнело и раздулось комьями облаков, как будто демонстрируя то, что ожидало нас наступающей осенью. На душе стало совсем скверно.

Мы остановились возле синего магазинчика.

– Чего такое-то? – спросил я, когда сердце перестало бешено колотиться.

– А ты не врубился? – изумился Торг. – Это же Паля! Ну ты чего, не слышал? Весь город знает! Видал, у него мочки нету. Он, значить, родился, а у него прямо на ухе этот висел, ну, брат-близнец маленький. И так вот они росли и сдружились. Но Палю повстречали гопники, избили, брата оторвали и забрали. Потом малютку-близнеца нашли, но уже мертвого. Слыхал, значить, про кыштымского карлика? Вот-вот.

Я тяжело дышал, а Торг продолжал:

– И Паля от такого спятил. Вырядился в старуху, значить, для доверительности, ходит по городу. Если поймает ребенка, то к уху пришивает и заставляет дружить.

– Как это?

– Я почем знаю. В карты, значить, играть. В морской бой, может.

– Как пришивает-то?

– Да я что-то и не знаю… Ухом к уху, может?

– Это же неудобно.

– Неудобно.

Мы помолчали.

– Торг, хочу домой, – признался я. – Чего-то многовато стремных приключений. Я как-то, знаешь, привык поспокойнее, с книжкой, во дворе покуролесить, на качелях опять же с тобой…

Улыбчивое лицо Торга словно накрыло тучей. Он сел на врытый в землю камень, яростно заболтал ногами. Потом, решившись, заговорил:

– Митяй, слушай, такое дело, папка-то мой не просто в Москву укатил. Мама замуж выходит.

– Ох… – Я не знал, что и сказать. Мои родители жили дружно, никогда и голоса друг на друга не повышали. Не знаю, что бы я почувствовал, если бы они развелись и мама решила завести нового мужа. – Хреново, Торг…

– Да погодь ты! – досадливо качнул головой он. – Мама выходит замуж, а папка меня в Москву забирает. Поехал нам жилье подыскивать. Я, значить, через две недели укачу. Даже в школу завтра не пойду, батя меня там сразу в лицей, значить, оформляет… Вот.

Я молчал.

– И ты мне, Митяй, ну, лучший друг, получается. И я думал, что у нас, ну, значить, последнее приключение. Вот…

Я никогда не считал непутевого Мишу Торга лучшим другом. Мы жили рядом, ходили в гости, но… В книжках лучший друг – это благородный человек, у которого нет тайн, он за тебя в огонь и в воду, отдает последнюю рубаху, с ним хоть в драку, хоть на край света…

И меня осенило: да это же как раз про Торга! Он готов был биться с пацанами в Лапшаке, лишился кроссовок, делился своими тайнами, и идем мы с ним сейчас на самый край света – на Есенина, черт побери! Торг, выходит, всегда был мне отличным другом, и это я, наоборот, оказался ему просто приятелем. Пусть у него глуповатое круглое лицо, нос картошкой, нелепое «значить» и дурацкие схемы обмена – это все никак не мешает ему быть классным пацаном.

– Торг, да я шучу! – Я слегка врезал ему кулаком в плечо. – Я эти жвачки и на поцелуй от Ирки Сафоновой не обменяю. Идем дальше, конечно. Приключение, старичок!

– Приключение! – крикнул, расплываясь в улыбке, Торг. Он вскочил с камня и отвесил мне пинка. Мгновение – и мы уже катались по траве в шуточной драке. А потом долго очищались от грязи, снимали с волос налипшую листву и лопали купленное в магазинчике мороженое.

На синей стене торгового павильона было выведено гигантскими буквами «КРОЛИКА КОРМИ». Я смотрел на надпись, болтал ногами, толкал локтем Торга, а зубы мои сводило от сладкого пломбирного холода.

В Дербеневке я предложил Торгу использовать тактику индейцев. Они, рассказал я, умные и благородные, но при этом осторожные, не лезут на рожон. Так что идти нам следует не дворами, а по прогулочному проспектику, пристроившись за безопасными мамочками с колясками.

Увы, тактика провалились – мамочки уселись на лавку, а уже метров через сто из скверика набежали местные и уволокли нас в дворовые глубины.

Выглядели эти ребята совсем не так, как пацаны с Лапшака. Особенно пугал один – лет шестнадцати на вид, с бритой налысо головой, прыщавой мордой и гигантскими кулаками с разбитыми в кровь костяшками.

– Чё будем с ними делать? – спросил толстый белобрысый парень в расстегнутой до пупа рубашке.

– Бить будем, – равнодушно проронил бритоголовый.

Я беспомощно посмотрел на Торга – отбиться не было шансов. С такими кабанами мы бы и один на один никогда не выстояли, а уж с целой бандой…

– Ребят, вы, значить, не хотите…

Договорить Торгу не дали – белобрысый врезал ленивым коротким ударом. Торг рухнул на спину и остался лежать, потеряв сознание.

Бритоголовый скомкал футболку у моего горла, потянул вверх, и я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Я вспомнил паренька из Сочи, который застрял в растопленном асфальте, и пацана, чьей головой сыграли в футбол. И мне сделалось ужасно жаль так глупо пропадать. Как, подумал я, расстроится отец, когда ему скажет милиция, что сын трагически погиб в драке в Дербеневке, как упадет на колени и зарыдает – я видел похожую сцену в кино – мама…

– Э, погодь, гля! – услышал я голос. Осторожно обернулся, стараясь не задеть подбородком костяшки пальцев бритоголового, и увидел, что один из пацанов указывает на кроссовки лежащего в отключке Торга. Я, насколько мне позволяло мое подвешенное состояние, вытянул шею и разглядел на серой подошве выжженную пирографом букву «Л» в неровном круге.

– Ё-мое, чё вы сразу-то не сказали, что с Лапшака? С вашими мы в ладах. – Бритоголовый аккуратно опустил меня на землю.

– Ну, мы… – Я растерялся. Торг все еще лежал в отключке, а мне в голову не шло никакого объяснения. Белобрысый прищурился, и я испугался, что он сейчас догадается, что кроссовки на Торге чужие, – и тогда нам уж точно хана.

И меня осенило!

Я рассказал, раскрасив жуткими подробностями, историю про игру отрезанной головой Таджика. Добавил, что теперь осторожничаем и не светим, откуда мы.

– Слышь, Кролик, он не брешет. Я чёт такое тоже слыхал, в Тигулях пацаны вообще озверелые, – сказал кто-то из свиты. И я с удивлением уставился на бритоголового: как же я мог забыть, ведь читал когда-то, что самого сильного и авторитетного пацана района в городах нашего региона частенько прозывают кроликом. Так вот кого приказывали кормить надписи!

Бритоголовый Кролик покивал, мол, тоже наслышан.

– Малой, это, я все хотел узнать, ваш Таджик, которому башку отрубили, он чё, в натуре таджик?

Я вдруг почувствовал себя приятно и легко, как будто плыл, лежа на спине, по речке – так ловко мне удавалось сочинять.

– Да не, – махнул я рукой. – Какой там таджик. Фамилия Таджиков. У него батя еще на цементном работал. А после, как все случилось, его от нервов в бетонную машину затянуло. И потом на стройке где-то блок с ним, замурованным, вставили. Вот будет жить семья, пацан, дочка с бантом, а в стене у них – залитый бетоном мужик!

– Верно говорит, – сказал кто-то из толпы. – Я чего-то такое, кажись, слыхал.

Бритоголовый покивал, и я облегченно выдохнул.

– Ну, раз с Лапшака, законы знаешь, – устало проронил белобрысый. – Мы ваших не трогаем, но правила надо соблюдать. Три трубки.

– Верно, верно!

– Этот пусть в себя приходит, а ты, малой, того.

И опять меня бросило в холодный пот: какие еще трубки и правила? «Трубки мира, что ли?» – пронеслось в голове. Но тут заговорил бритоголовый Кролик:

– Кролика надо кормить. Три таксофонных трубки – плата за ход по району. Вертайся сюда через два часа.

– Ты их, что ли, лопаешь? – Я было улыбнулся, но наткнулся на тяжеленный взгляд Кролика, осекся, кивнул и побежал из двора прочь.

Позорную мысль сбежать, оставив Торга выпутываться самому, я с негодованием отверг. Но и выполнить задание казалось делом непростым: почти на всех встречных таксофонах трубка отсутствовала.

Я заходил в будки, заглядывал в настенные блоки – бесполезно, кто-то успел покалечить все аппараты. Я сел на лавочку и призадумался.

«Если бы на моем месте был Торг, то уж точно бы что-то придумал…»

На лавку кто-то грузно опустился. Я повернулся и застыл от ужаса: в огромных серых валенках, замотанный в тряпье, рядом со мной сидел Паля. Пахло от него скверно – еще бы, так кутаться в жару!

«Мне конец, сейчас пришьет к уху – и я новый кыштымский карлик!» – засвербела в голове дурацкая мысль.

– Чего, дань Кролику собираешь? Трубки ищешь, да? Я тоже, когда моложе был, трубки воровал. Делал из них, знаешь, звукосниматели для электрогитар. А чего, там все есть – катушка с сердечником, магнит, смотри, постоянный. Однажды вон дособирался – замкнуло, вжух металлической реечкой, ухо, гляди-ка, начисто сбрило. А я «Битлз» знаешь как лабал! Хей, джуд, донт мэйк ит бэд… И кассетку мне одну подарили, вроде тайный их альбом. А там только бульк и бульк. А я и догадался, дурак, – вставил ее в компьютер «Спектрум», загрузил, а там, представляешь, лицо. И смотрит на меня, говорит: покорми…

Я потихонечку отодвинулся на край и совсем уже было собрался вскочить и побежать, как вдруг Паля катнул мне по скамейке странно заточенную и изогнутую отвертку.

– Оплетку металлическую резать, – пояснил он. – Как ты трубку снимать думал? Отрывать, что ль? Не.

Я взял диковинный инструмент – в руку он лег очень удобно. Чуть подумал, потом сказал:

– Спасибо.

– Иди на почту вон. Там внутри, это в кабиночках, таксофонов восемь штук. Отключенные уже, никто не следит, а трубки целы. Осторожнее с голодным. – Паля встал, поерзал в своих тяжелых одеждах и бодро зашагал. Через мгновение его уже простыл и след, лишь в воздухе остался запах немытого тела.

Я зашел в здание почтамта – внутри и вправду никого не оказалось. Отверткой оторвал одну трубку, другую. А когда отковыривал последнюю, на меня вдруг гневно зарычали из окошка. Но я управился и пулей бросился на улицу. Потом долго еще бежал, чуть не заблудился, но сориентировался. Сел на скамеечку, ту, что была метрах в ста пятидесяти от двора дербеневских, перевел дыхание.

Трубки я выложил рядом с собой – черные, без проводов, они походили сейчас на неведомые космические приборы. Я взял одну и, дурачась, сказал: «Алло!»

– ВНУЧОК! – ответили мне громко. – ТЫ СЛЫШИШЬ, РОДНУЛЕЧКА?

Я швырнул трубку на землю так, словно это был огромный черный скорпион.

Мои руки тряслись. Мир тонул в серо-зеленой пелене: деревья, прохожие, дома – все перемешалось.

Этого просто не могло быть!

Бабушку похоронили два года назад. Мы ехали в ее деревню по лютому морозу, я все время засыпал, мне снились вязкие бесформенные кошмары, и на похоронах я был как пришибленный. Запомнил только, как плакал дядя, обнимал маму и повторял срывающимся шепотом: «Мы сироты, мы же теперь совсем сироты…»

А теперь я услышал бабушку. В оторванной таксофонной трубке. Сомнений не было – только она звала меня роднулечкой. Да и ее мягкий тягучий голос – будто тесто для пирога вдруг обрело дар речи – я помнил очень хорошо.

Я поднял, задержав дыхание, трубку. Поднес к уху.

Тишина.

– Алло, бабушка? – спросил я, удивляясь жуткой нелепости происходящего.

Тишина.

Я пожал плечами и…

– ЕСТЬ ХОЧУ Я, ВНУЧОК. ХОЧУ ЕСТЬ. ЕСТЬ ХОЧУ, РОДНУЛЕЧКА.

– Б-ба?.. – дрожащим голосом переспросил я. Трубка замолчала.

Мимо прошел высокий мужик с газетой, обернулся и строго на меня посмотрел:

– Молодой человек! Не кажется ли вам, что отрывать у таксофонов…

Я вскочил, сгреб в кучу трубки и бросился бежать.

Торг о чем-то болтал, размахивая руками, с белобрысым. Я облегченно вздохнул: догадался, молодец! Очень опасался, что, придя в себя, он не поймет, что случилось, и все испортит.

– Принес трубки! Принес! – крикнул я.

– Молоток, слышь. – Бритоголовый уважительно мне покивал. – Теперь кормить Кролика.

Я представил, что он сейчас разломает трубку пополам, вытащит из нее детали и примется жевать.

– Нам, значить, туда. – Торг указал пальцем на возвышающуюся неподалеку стройку.

– На фига? – спросил я полушепотом.

– Да я сам хрен понял. Кролика кормить. Бред какой-то. Но ладно, сделаем, а там уже и рукой подать до Есенина! Самая, значить, вкусная в мире жвачка, Митяй!

– Не хочется на чужую стройку… – поежился я. – Там, небось, наркоманы. А еще я передачу видел, что в самых глубинах заброшек бандиты на бомжах отрабатывают приемчики. Вдруг эти нас туда заманят и изобьют?

– Тут бы и избили, значить, если бы хотели. Не дрейфь, Митяй! Жвачка!

Сопровождать нас вызвался белобрысый. У огромной дыры промеж двух бетонных плит он остановился и сказал:

– Вы ж, пацаны, ни хрена не с Лапшака, а?

– Да ты чего! Не гони! – хором заговорили мы с Торгом.

– Да не ссыте. Мне эти битвы районов вот тут уже. – Белобрысый полоснул ребром ладони по горлу. – Кролику нашему, ну, который лысый, это все по кайфу. А я говорю: дурак, дела надо делать. Еще год-два, загребут тебя, говорю, в армейку. А ему и того, сойдет, типа.

Мы постояли молча.

– Слушай, а что там, на стройке-то? Я так и не понял, Кролик этот ваш лысый, надписи, и тут кролик тоже… Чего это все значит-то?

Белобрысый скривился:

– Да ерунда какая-то… Я… Черт его знает, как объяснить. Оно как религия, что ли. Дела надо разные делать, а не это. Вот стройка, ее забросили уже лет пять. А можно развернуться, кирпич увезти, арматуру срезать. Или клуб тут открыть, танцы будут, плодово-выгодные чернила для наших и пацанов с других районов подгонять, всех принимать. С вашего вот, с Лапшака, с Пентагона, да отовсюду.

Мы снова помолчали.

– В общем, вы там расскажите на районе, что у нас тут дела скоро будут большие, без битв и вот этого всего. Только с кроликами, блин, порешаем как-то… Ну, бывайте, что ли, ихтиандры. Аккуратнее там, не суйтесь к голодному. – С этими таинственными словами белобрысый удалился.

Мы прошли два засыпанных битым кирпичом и бутылками пролета. Пахло здесь скверно: нечистотами, затхлостью и чем-то еще. Потом мы залезли в щель между плитами и остановились у отвесной стены. Внизу что-то шевелилось.

– Кошка, – предположил Торг.

Я свесился, прищурился и обомлел. Среди обломков кирпичей и черного пластикового хлама копошился человек. В руках он держал голубя и пожевывал его, выгрызая куски прямо с перьями.

«Опять сумасшедший!» – испуганно подумал я. И чуть погодя уже привыкшими к темноте глазами разглядел его голову. Она оказалась кроличьей – не игрушечной, не маской ростовой куклы. Бугристая, неправильной формы, с оборванными ушами и раскосыми черными глазами голова тряслась мелкой дрожью, из маленького рта тряпицей свисала голубиная требуха. К покатым человеческим плечам морда крепилась как будто без шеи.

– Т-т-торг…

– Кидай, Митяй, кидай ему, блин, трубки эти сраные!

И я кинул.

Кролик выронил голубя, встал на четвереньки – я разглядел, что на ногах у него изорванные в лохмотья штаны, – добежал до трубок, схватил одну и принялся тереться об нее мордой. Из трубки сквозь треск помех вдруг четко выделился дребезжащий голос, тягуче напевавший песню.

Я выхватил из кармана заточенную отвертку, которую мне дал Паля, и со всей силы швырнул ее в жуткого урода. Потом попятился, дернул Торга за рукав, и мы помчались так быстро, как не бегали еще никогда в жизни.

Под ногами противно хрустели обломки кирпичей, в пробивавшихся сквозь стыки плит солнечных лучах кружилась пыль, а откуда-то издалека еле слышно доносилось заунывное потрескивающее песнопение.

– Дайте нам, пожалуйста, десять «Кись-бом». – Торг протянул продавщице несколько мятых бумажек, взамен ему насыпали горсть разноцветных прямоугольничков.

Торг отсчитал мне пять штук. Я разглядывал жвачки и не мог поверить, что все закончилось. За этот странный день я словно прожил десяток жизней. А ведь еще даже не стемнело – мы уложились всего-то в четыре часа. Вполне успевали подсесть в проходящий автобус дальнего следования, добраться до вокзала, а оттуда пешком дойти по знакомым дворам до дома.

На киоске красовалась надпись большими буквами: «КРОЛИКА КОРМИ».

В душе было пусто и темно, как будто кто-то вычерпал огромным ведром все то, что у меня там плескалось, и погасил, уходя, свет. Хотелось лечь спать и просто стереть из памяти этот день.

– Митяй, что ты думаешь про… ну, про все? – осторожно спросил Торг. – Ты же, вон, умный, про индейцев, значить, читаешь.

Я не знал, что ответить. Все странные события, встречи и кошмары казались мне как-то между собой связанными, но при этом парадоксально друг от друга не зависящими. В книгах было проще – автор или герой всегда все разъясняли. А у меня не получалось.

Я растерянно пожал плечами.

– Ладно, а чего со жвачками?

– Давай дома пожуем, – устало ответил я. – Завтра созвонимся и обсудим.

Торг кивнул.

Домой я вернулся засветло. Газету теперь читала мама, а папа колдовал на кухне над цыпленком табака. Они весело о чем-то спорили, перекрикивая друг друга через всю квартиру. Их голоса были такими домашними и уютными, что я впервые за день расслабился.

Жвачку я распечатал, когда по телевизору шла программа «Время». Пожевал – никаких таинственных вкусов, обычный персик. С дрожью в пальцах развернул вкладыш. Он оказался нормального размера, без чудовищ и голых девушек, дурацкий комикс с надписями на странном языке – почти тот же «Патбом».

Я лег в кровать и долго не мог заснуть – вокруг плавали человек с кроличьей мордой, отрубленная кричащая голова, жрущий волчью ягоду оборотень, гигантские глисты, кусающие руку физрука, висящий на мочке уха урод с огромными глазами и таксофонная трубка с торчащими из динамика черными иголками…

Утром, покуда мама наглаживала мою школьную форму, я позвонил Торгу.

– Шикарная жвачка, а?

– Да, бомба.

– Кислая, дальше такая сладкая, а потом, значить, перечная! – воодушевляясь, перечислял Торг.

– А в конце на вкус как шоколадка, арбуз, чипсы и яблоко! – говорил я, расплываясь в дурацкой улыбке.

– Я ровно пять минут жевал и чую, голова, значить, дребезжит. Скорее выплюнул.

– И я.

– А девка у тебя как? У меня прямо во! Все видно, вообще все. Такой огромный вкладыш, значить, ух, и поменяюсь же я! Небось, и кроссовки себе, как старые, выторгую.

– Да, у меня тоже красотка. Рыжая и совсем голенькая.

– Ну!

– В общем, пора мне в школу. Давай, Торг. Свидимся.

– А то!

Я нажал на рычажки сброса звонка, повертел в руках трубку – она совсем не была похожа на таксофонную – и положил ее на крепления.

* * *

Миша Торг уехал в Москву через десять дней. Отец его высоко поднялся, но вскоре досадил людям, брызгавшимся духами из мертвецов, – так, по крайней мере, мне писал Торг.

Его папу застрелили прямо в подъезде их нового дома.

Сын пошел по стопам отца и, окончив школу, стал видным коммерсантом. Потом нырнул в политику. Не знаю, пересекался ли и он с людьми, пахнущими мертвецами, но однажды Торг исчез. Одни поговаривали, что он украл серьезные деньги и скрылся в жаркой стране с невыговариваемым названием. Другие утверждали, что Торг плотно сел на наркотики и закончил жизнь на какой-то подмосковной теплотрассе.

В моей жизни все было не очень, скопились проблемы и заботы, здоровье подводило. Тридцать первого августа выдался свободный день, и я пошел к родителям – поболтал о том и сем, поделился горестями, разобрал свой старый хлам. В маленькой коробочке нашел две завернутые в выцветшую карту разноцветные жвачки – что стало с остальными, я, конечно, уже и не помнил.

По дороге домой я споткнулся о ржавую отвертку, изогнутую и странно заточенную. В детстве я постоянно что-то находил на улице, будто мир специально подбрасывал интересные штуковины, а когда вырос – как отрезало. Эта находка была первой за много лет – я, разумеется, сразу ее признал, но подбирать не стал.

Дома меня ждал сын. Двенадцатилетний, но гораздо более сообразительный и здравомыслящий, чем были мы в его годы. Я показал ему жвачки и неожиданно для самого себя рассказал о невероятном приключении с Мишей Торгом в последний день давно сгоревшего лета.

Мне думалось, что сын заскучает, – в Интернете полно куда более понятных ему историй, без таксофонов, вкладышей и сражений между районами. Но он пришел в восторг, гуглил в телефоне фотки незнакомых вещей, выпытывал с горящими глазами детали, а в конце спросил:

– Пап, неужели вы правда все это видели? Вам не показалось? Ты это вообще не сочинил?

Я пожал плечами, достал карту и протянул сыну. Потом развернул одну «Кись-бом» и бросил в рот. Сын изучил пожелтевший лист бумаги, глянул на меня, хитро улыбнулся, схватил вторую и принялся жевать.

– Какая же кислая! – через несколько минут сказал он.

– Ух, а какая теперь перечная! – Я закашлялся.

– Пап, а теперь-то! Разом и шоколадная, и арбузная, как чипсы и как яблоко!

– Но такой ее можно жевать только пять минут, – напомнил я.

Мы сосредоточенно жевали, заговорщицки переглядываясь. Потом я выплюнул жвачку в фантик, сын тоже, и я пошел на кухню – выкинуть бумажки в ведро.

По дороге я все думал про это волшебное чувство, когда просыпаешься в последний день лета и что-то как будто натягивается в душе, тронешь – зазвенит, и слезы на глазах, и до каникул еще сотни тысяч лет. Это ощущение изредка приходило и годы спустя, но уже не приносило тоску по уходящему лету, а напоминало, что детство растаяло как сон.

– Пап, – сказал сын, когда я вернулся в комнату, – это ведь и правда крутейшая жвачка.

Я посмотрел на лежащую на столе развернутую карту, на криво нарисованные елочки, человечков и домики. Сердце сладостно заныло, и я, улыбнувшись, ответил:

– Лучшая жвачка в мире.

Добро пожаловать в КЛУМ!

(статья)

В рассказе Максима Кабира «Межгалактические наемники. Сага», который вы могли прочесть (и, надеюсь, прочитали) в «Самой страшной книге 2024», фигурирует выдуманное издательство. Когда-то оно выпускало приключенческую фантастику и создало для юных фанатов специальный литературный клуб.

Издательство-то выдуманное, но у него был реальный прототип – я сам состоял в подобном клубе в 1990-х. И тоже получал на почту письма от издательства.

Кабир «умеет в ностальгию» для таких, как я.

И не он один. Этот выпуск ССК вообще довольно ностальгический, если судить по таким рассказам, как «Луноход», «Сай-фай» или «Лучшая жвачка в мире».

Однако речь сейчас о другом.

В 1990-е годы прошлого столетия действительно существовали такие клубы по переписке. Да и не только – в разных городах проводились встречи и семинары, заседания так называемых КЛФ, то есть Клубов любителей фантастики. Даже в самые тяжелые для страны времена проводились конференции, выпускались журналы, вручались премии. Так или иначе свой уголок, свою компанию единомышленников могли отыскать поклонники практически любого жанра популярной литературы – фэнтези, фантастики, детективов. За одним исключением.

Ничего подобного никогда не было у нас, ценителей хоррора.

Как, собственно, не существовало и самого хоррора в отечественной, российской, русскоязычной его интерпретации. Иностранных образцов жанра хватало. Читателей, судя по тиражам тех переводных изданий, также было предостаточно. А вот авторы, которые сочиняли и писали страшные истории, оставались в дефиците.

Минули десятилетия. Мир вступил в новое тысячелетие. Русский хоррор начал заявлять о себе. Сначала наши голоса звучали робко, неуверенно. Затем – все громче и громче. Постепенно, исподволь преодолевая остаточное сопротивление редакций и критиков. Одна не очень удачная попытка, другая… Первые успехи. Первая «Самая страшная книга», которая вышла в 2014 году. Десять лет назад, получается – уже история… Когда-нибудь Максим Кабир или кто-то еще напишет рассказ об этом.

За эти годы ССК завоевала сердца десятков тысяч читателей. Проложила дорогу для сотен авторов – у нас уже есть свои «мэтры» и свои «звезды», но мы все еще публикуем талантливых дебютантов. У нас есть свой мини-конвент «Самый страшный фестиваль» и своя премия «Мастера ужасов».

В 2023 году у нас появились и свои литературные клубы.

Мы называем их Клубами любителей ужасов и мистики, или просто КЛУМами. Это сообщества по интересам, объединяющие авторов и читателей. Самые крупные КЛУМы работают в Москве и Санкт-Петербурге – столичные поклонники хоррора регулярно проводят неформальные встречи и участвуют в официальных мероприятиях вроде книжных презентаций и автограф-сессий под эгидой ССК.

В зачаточном пока состоянии, но свои маленькие мини-КЛУМы зародились на Урале, в Сибири, Поволжье, Татарстане, на юге России и в других регионах страны. Свой КЛУМ есть даже за границей, в Казахстане. И мы верим, что это только начало.

Многое, конечно, зависит от вас – любой клуб по интересам живет, работает и развивается только при наличии тех, кто эти интересы разделяет.

Полагаю, раз вы читаете «Самую страшную книгу 2024» и даже заглянули ко мне на огонек сюда, в послесловие, то с интересом к русскому хоррору у вас все в порядке. Если же вам хочется это специфическое пристрастие разделить с такими же, как вы, фанатами жанра, то посетите наш официальный сайт (horrorbook.ru) или нашу страницу ВКонтакте (vk.com/horrorbook_ru) – там вы сможете подать заявку на включение в тот или иной КЛУМ. На худой конец – просто напишите нам где-нибудь в комментариях, и мы постараемся объяснить, что да как.

Не волнуйтесь, вам ничего не угрожает. Банда уродливых монстров и маньяков с окровавленными топорами не станет повсюду вас преследовать. Как правило, авторы и читатели ужасов – белые и пушистые… Ну, либо я коварно заманиваю вас в смертельную ловушку, хе-хе.

Да только ведь все равно уже поздно. Если вы не идете в КЛУМы – КЛУМы идут за вами.

Так что да – добро пожаловать в КЛУМ!

Парфенов М. С.

Примечания

1

Футаж – необработанный фрагмент видео.

2

Портельщик – здесь: колдун, чернокнижник.

3

По́ршни (ед. ч. поршень), или посто́лы, – простейшая старинная кожаная обувь у славян.

Content

Самая страшная книга 2024
Составитель М. С. Парфенов

Важное уведомление

Алексей Искров Фрагменты

Дмитрий Тихонов Волчья сыть

Елена Щетинина Вы поедете на бал?

Сергей Возный Аb ovo

Яна Демидович Сказки старой шишиги

Дмитрий Карманов Луноход

Всеволод Болдырев Пустая невеста

Дмитрий Лопухов Сай-фай

Дмитрий Лазарев, Павел Давыденко Визаран

Александр Матюхин Несколько счастливых детей

Герман Шендеров Папа

Оксана Заугольная Охота на мавок

Владимир Сулимов Сырое мясо

Лин Яровой Последний раз

Ирина Хромова Черная Мадонна

Дмитрий Карманов Зимний крест

Станислав Миллер Багряноголовый

Яна Демидович Голодный хлеб

Елена Щетинина Аппетит приходит во время еды

Максим Кабир Межгалактические наемники. Сага

Дмитрий Лопухов Лучшая жвачка в мире

Добро пожаловать в КЛУМ! (статья)

Примечания