Сергей Бережной

Тихая работа вежливых людей

Памяти Марата Мусина. Посвящается

моим боевым друзьям из группы «ANNA NEWS»

Военно-историческая библиотека

От автора

Кто лишь однажды познал вкус войны, тот ненавидит её яро, неистово, до зубовного скрежета. И каждый раз, беря в руки оружие, надеется уничтожить её в зародыше, но силы слишком неравны.

Добровольцы… Они стали собратьями, соратниками, единомышленниками, одержимыми одной идеей — защитой русской веры, русского языка, русской культуры. Конечно, они не могли остановить включенный таймер уничтожения низвергаемой в бездну России, но у них не было обречённости непонимания.

Ещё не обо всём можно рассказывать, да и надо ли? И долго их будут знать лишь по позывным — Док, Седой, Дед, Дракон, Водолей, Кот, Пума, Гранат, Пух, Булат… Кто-то так и уйдёт в мир иной, не раскрыв своего подлинного имени, а дома будут считать пропавшим без вести на Юго-Востоке Украины.

Это мозаика мыслей и событий, отражение пережитого и прожитого всей группой, хотя там, за «лентой», каждый жил и переживал по-своему, и у каждого была своя судьба.

Порой хотелось бы прожить жизнь иначе, но обстоятельства зачастую оказываются сильнее. Но есть высота, и её не обойти — высота совести, высота нравственности, которую кто-то берёт, кто-то отступает. Мы взяли её, потому и едем сейчас, сегодня, завтра туда, где убивают, где калечат, но где рождается русский протест. Рождается, цементируется, выкристаллизовывается русский дух, который не сломить никогда и никому!

Время описываемых событий — несколько дней лета и осени две тысячи четырнадцатого. Удивительно, но ровно сто лет назад началась Первая мировая. Теперь мы разматывает третью, в которой решается судьба русской православной цивилизации. Три мировых войны за сто лет, в которых пытаются уничтожить нас. Не много ли? Кому ещё по силам выдержать это?

И до, и после были другие события и другие поездки, более насыщенные, порой на грани выживания, порой рутинные и обыденные, ничем не примечательные внешне, но всегда психологически и физически выматывающие. Почему выбрал именно несколько дней две тысячи четырнадцатого? Наверное, потому, что были они спрессованы в одно мгновение и лишь потом раскадрированы по времени и людям. Может быть, потому, что тогда ещё всё воспринималось остро и обнаженно и души наши сочились болью от увиденного, сжимались кулаки, каменели скулы и ожесточались сердца жаждой мести. Может быть, потому, что был какой-то пассионарный взрыв сознания и осознания, что мы можем ещё сопротивляться. Можем отстаивать свою самоидентичность. Что убили в себе рабов. Что баранами нас на заклание не потащить.

Мы верили, что агонизирует эпоха предательства и через рождение Новороссии возрождается Россия, как воплощение идеи социальной справедливости. Верили, что началось возрождение державы. Верили, что наконец-то жить будем по вере нашей и совести. Но даже смена декораций не произошла — сменились лишь статисты в драме с предрешённым финалом.

Тогда, в июле, августе, сентябре мы не хотели верить, что власть вернётся к криминальному олигархату, а комбриги и комбаты, ротные и взводные, ополченцы и наши добровольцы, искренние и светлые в своих помыслах, будут убиты или брошены в подвалы новой властью (новой ли?) лишь за то, что посмели осознать себя русскими!

Перекатываются желваки на скулах и сжимаются кулаки в бессилии, но нас уже не сломить, мы уже познали свою силу, а враг познал силу русского духа.

И мы всё равно едем туда, веря, что нужны России. Нашей России…

Это книга не просто о события на Донбассе глазами русского человека, по доброй воле отправившегося туда с надеждой помочь остановить лопнувший нарыв украинского национализма, зловонный гной которого наплывал на Юго-Восток Украины. Уже задохнулись Одесса и Николаев, Харьков и Днепропетровск, и осталось только отправить «москаляку на гиляку» в Донецкой и Луганской областях.

По большому счёту это книга о Марате Мусине, о работе фронтового информационного аналитического агентства «ANNA NEWS», о добровольцах, об ополченцах и их командирах, о разбуженном донбасской весной русском самосознании, испугавшем транснациональный олигархат, поспешивший расправиться с ним.

Отчаянное было время. Неожиданно много оказалось пассионариев — вытравливали способность к сопротивлению все годы безвременья, да не смогли. Так что это книга и о русском сопротивлении.

Часть первая

Тихая работа вежливых людей (Записки добровольца)

Пролог

Тот самый март. 90-й псалом

Мой Донбасс начинался с Крыма. Точнее, со звонка Марата, как всегда неожиданного и ожидаемого. И, как всегда, не вовремя. Я уже вовсю занимался «беркутовцами», решившими перебраться в Россию, хотя бы для начала найти им жильё, а тут заполошное:

— Серёга, надо! Срочно в Крым! Выезжай немедленно, я жду!

Во-первых, ещё не бархатный сезон, чтобы ехать на полуостров. Во-вторых, я никому ничего не должен, за исключением Сбербанка, в кредитные сети которого попал давно и прочно. В-третьих, вплотную занимался «беркутовцами» — надо было разместить их и некому было передать их. В-четвертых, мне на службе аукалась Сирия, и прекрасно понимал, что её мне не простят никогда. Просто затаились и ждут удобного предлога, чтобы вычистить белую ворону, посмевшую летать куда душеньке пожелается. В-пятых, точно так же заполошно вопил он год назад, требуя лететь в Сирию. Тогда сдуру поддался, получил три пули и кучу проблем, но теперь-то ума хватит послать неугомонного куда подальше?

Послать не удалось — в трубке уже звучал сигнал отбоя. Всё, баста, поговорили. Ни здравствуй, ни прощай, ни приличествующих вопросов о здоровье, ни вообще могу ли куда-либо ехать или нет. Ни тебе объяснений, зачем и почему я должен незамедлительно быть в Крыму, лишь вопли мартовского кота на заборе. В этом весь Марат с его безапелляционностью и беспардонностью. Ему надо, и ты обязан. Всё. Точка. Хотя нет, не прав: Марат мог быть изысканно вежливым, но это уже признак выпадения из круга его близких.

То, что я чиновник и должен быть «в футляре», его не интересует. То, что мой шеф впадает в состояние фрустрации всякий раз, как только я исчезаю, ему до лампочки. То, что коллеги смотрят как на умалишенного и только и ждут момента, чтобы подставить подножку, ему наплевать. Всё-таки подставят, но чуть позже, на радость Марату. В сентябре пятнадцатого он будет радостно хлопать по плечу и орать, что теперь я с ними окончательно, а не разового использования. На «разового» я обиженно возразил, что штучного использования, на что тот легко согласился и тут же назвал моих коллег «упырками». Здесь он не прав — нельзя так обо всех одним чохом. Всё-таки палитра, даже в природе, почти из дюжины цветов, а человек так вообще весь в оттенках. Но это будет позже, когда квалифка[1] в полном составе сначала с любопытством, потом недоумением, а напоследок с неприязнью будет взирать на этого умалишенного, заносимого то в Сирию, то на Донбасс, и дружно откажет в переназначении на должность с окончательным диагнозом: не наш. И правильно сделает, отпустив в свободный полёт: конечно не ваш, чужой, случайный, ворона белая и даже без оттенков. А пока звоню своим «отморозкам». Вообще-то они нормальные мужики, и даже больше. Бывшие чучковцы[2]. Надежные, безрассудно отважные, нерациональные. Надеюсь, что включат мозги и плеснут на меня ушат холодной воды вперемежку с какой-нибудь лабудой-отмазкой, которая окажется веской для профессора-непоседы. Увы, они согласились сразу и с какой-то внутренней радостью. Застоялись кони, замаялись, простора захотелось. Жеребцы каурые. Небось адреналин фонтанирует, не навоевались на Кавказе и в Сирии, новенькой остроты подавай. Им простительно, они еще юные по сравнению со мною, но быть придурком в неполные шесть десятков — это всё-таки клиника. Но уже отступать поздно.

Итак, мы мчимся в Крым. Виталий за рулем, Димка дрыхнет сзади, я в зверском настроении то и дело ворчу, пытаясь умерить шумахерский пыл водителя. А этот злыдень всё давит на газ, забыв про другие педали.

Как только пересекли границу, связались с Валерой Болотовым. Сопровождения не обещал, а вот номерами на машину поделился. Точнее, дал адресок, где нас обеспечат всем необходимым. Под Старобельском на «тойоту», по случаю «арендованную» в одной фирме (знал бы её шеф, куда движется его «ласточка»), на лобовое стекло прилепили «летучую мышь» и десантный флажок, навесили чёрные советские (!) номера Ворошиловградской области (!) — позаботились братья-славяне из местного отделения союза «афганцев» — и под Высоцкого, Ножкина и песни десантуры пошли «на прорыв». Нацики у сваленных в кучу лысых покрышек, изображающих блокпосты, поначалу бросались под колеса, но тут же отворачивались, видя «мышь» и флажок. Хотя репертуар наших дисков явно не ласкал их изысканный слух, но они усиленно делали вид, что их либо поголовно поразила глухота, либо они фанаты этих песен.

Усиленные милицейские посты на въездах-выездах городков и городов хренели и замирали в ступоре от такой наглости. На выезде из Мелитополя дюжина местных блюстителей сбилась цыплячьей кучкой. Мысленно молю Господа оградить от них, но лучше бы вслух: тогда наверняка Всевышний услышал бы. От жмущихся и переминающихся с ноги на ногу милиционеров робко отделяется капитан и машет своей волшебной полосатой палочкой. Машина с визгом оседает на задние колёса прямо перед ним так, что едва не царапаем днищем багажника асфальт. Виталий напяливает на свою физиономию маску шпаны из подворотни. Оглядываюсь на Димку — рожа наглая и дерзкая до оторопи.

У гаишника зрачки в полтинник, слова жуёт и мычит, что они душой с нами, что эта майданная плесень им не в кайф, но вот номера на машине у нас не того… Виталий изрыгает нечто вроде «Чего не того?!» — и его исполосованное шрамами лицо искажает свирепая гримаса. Капитан в полуобморочном состоянии виновато сообщает, что у них давно уже номера другие, но Виталий рявкает: «Ну так меняй!» Хам трамвайный, разве так с властью можно? Провезло, что временный паралич и разброд в мозгах, а то бы они заменили ему. На всякий случай прошу извинить нас и войти в положение: торопимся, потому и досадный прокол. Мысленно кляну «афганцев»: дебилизм, подстава или оплошность? Гаишник говорит, что он все понимает, желает нам удачи и отпускает с Богом. Не хватало только, чтобы осенил крестным знамением своей волшебной палочкой.

Потом был Крым. Иногда без света и с водой в бутылках. Нетопленная гостиница, но с персональным обогревателем. Растерянные, радушные, настороженные лица, но ни одного равнодушного. Воздух наэлектризован напряженным ожиданием чего-то — то ли линии разрыва, то ли узла сборки. День и ночь замешаны густо в единую субстанцию без границ, сон урывками, кусок хлеба на ходу и горячий чай как вожделенное чудо. Джанкой — Белогорск — Армянск — Черноморское — Евпатория — Симферополь — Севастополь — Ялта — Феодосия — Джанкой. Адреналин, разогревающий кровь.

Работали с местными мужиками из самообороны. Задержана «тойота» с шантрапой, заряженной «баксами», — думали, что фальшивые, оказалось нового образца. Говорили, что таких даже в наших обменниках не было. Терлись в толпе, слушали, смотрели, запоминали, кого-то тихонько пеленали и передавали парням. Делали психологический и социальный срез закипающего протеста. Вот тогда мы впервые столкнулись с Кебкало. Но о нём еще впереди.

Обратно шли уже на нормальных украинских номерах, но с теми же песнями, «мышью» и флагом. За Луганском дорогу перед каким-то селом перегородили «гайдамаки». Наверное, самостийники мзду с проезжающих собирали, пугая своими небритыми рожами, или просто местная шпана. Один из них ткнул пальцем в лобовое стекло, показывая на «летучую мышь»: «Эта шо?» Димка процедил сквозь зубы: «Зенки повылазили?! Мышь — служба экологии, б… Как стоишь?! Фамилия?!! Адрес?!! Отвечать, быстро, когда с тобой разговаривает сержант российского спецназа!!!» Последние слова неслись уже вслед удиравшим через поле «махновцам». «Малиновка, — пробурчал Виталя, засовывая монтировку обратно под сиденье. — Банда батьки пана атамана Грицая Таврического. Свадьбы не хватает…» Димка пророчески заметил, что свадьба еще впереди и, видно, кровавая. Никто из нас тогда не верил, что он окажется провидцем. Или не хотел верить. А ведь тогда всё могло бы быть иначе и встречали бы с цветами. Даже во Львове и на Волыни. Поманили сытостью и предали они веру предков, их память и славу, Отечество, собранное по крохам и сцементированное кровью отцов и дедов за печеньки.

Мы предали веру в Россию, в её сакральную миссию сбережения и сохранения всего русского за то же самое. Вступили в эпоху великого предательства и только начинаем выбираться из неё. Господь не оставит нас.

Глава 1

В луганске солнечно, местами «Град»[3]…

Пролог. Москва, 30 мая 2014 года, вечер

Позвонил Марат, как всегда неожиданно и ожидаемо. Коротко бросил: «Приезжай. Срочно». Не объяснений, зачем и почему, просто «приезжай», и точка. Ехать не хотелось — за день набегался так, что ноги гудели от московского асфальта, к тому же раненную в Сирии руку скручивало ноющей болью. Но отказать ему — всё равно, что обидеть ребенка.

Через час был у него.

В летней беседке сидел Чиж[4] и упрямо, тусклым, без оттенков голосом твердил, что все предшествующие и последующие события, связанные со штурмом аэропорта, — случайные совпадения. Был он высок и поджар, со свежим воспалённым шрамом на левой скуле. Он произносил слова, заглатывая окончания, отчего они казались круглыми, а потому неубедительными. Впрочем, было видно, что он сам не очень-то верит тому, что говорит, и всё же очень хотел в это верить.

Марат то ли рассуждал, то ли вопрошал сам у себя, пытаясь понять, зачем же всё-таки полезли в этот чёртов аэропорт. Он был уже в плену своих мыслей, еще не выстроившихся в систему, но близко бродивших вокруг. Нужен был импульс, толчок, что-то весомое, железобетонное, хотя, по большому счёту, самым веским аргументом для себя был он сам. Сам и никто иной! Ле та сэ муа — государство — это я! Вроде бы сказал Людовик ХVI, а будто бы Марат, причём сегодня, вечером, минуту назад.

Чиж по инерции упрямился, ссылаясь на договор Ходаковского[5] с кировоградцами[6], обещавшими не стрелять, когда ополченцы будут занимать новый терминал. Но, судя по тону, и сам слабо верил в это. Вообще-то он обычно изъяснялся иначе, всегда отделял слова, словно рубил фразу топором — резко, из-за плеча, хлёстко, и именно эта манера излагать мысль делала её аргументом, нет, не аргументом, а фактом. Но на этот раз он слабо верил в то, что произносил. Или не верил совсем.

Марат повернулся ко мне, взглядом спрашивая, что я думаю. А что тут думать? У меня давно сложились все пазлы. Пока Чиж говорил, я рисовал кружки, квадраты и прямоугольники, соединяя их линиями, вычерчивая в схему, понятную только мне.

— В старые очень понятные времена с гарантированным счастьем мой приятель, замечательный опер из Горловки Вася Синица говаривал, что Донбасс — это криминальная помойка Союза. Союза давно нет, а помойка осталась.

Марат ломанул брови домиком, чувствуя какой-то подвох.

— Если у хохлов сознание хуторское, то у донецких — помоечное, — глубокомысленно изрёк я с видом знатока психологии.

Чиж ухмыльнулся, внутренне соглашаясь. Всё-таки опер Синица мог формулировать мысли ёмко и чётко.

Меня воодушевило его согласие, и я подытожил, что и так было очевидным. Стратегически и даже тактически занимать «стекляшку»[7] — глупость несусветная. Это увидел бы даже сержант Советской армии, но целый полковник Ходаковский повёл воинство на штурм. Политически результат — полный провал. С коммерческой стороны — высший пилотаж.

Марат терпеть не мог, когда кто-то пытался мудрствовать, напуская тумана, и начинал злиться.

Я улыбнулся только уголками губ: достал-таки учёного конспиролога. Вот оно, плебейство, рвануло-таки наружу, в кайф поизгаляться над профессором.

— Слушай сюда, болезный. Во-первых, наших добровольцев сначала засвечивают на параде у Донецкой обладминистрации. Помнишь кадры по «ящику»: КамАЗы и «Уралы» с синими бортами, мужики в разгрузках и камуфляже с автоматами? Случайно? Не думаю. Кому выгодно? Ни сегодня, ни завтра, а может быть, никогда мы не узнаем всей правды случившегося, и будут историки придумывать и обосновывать самые фантастические версии в угоду заказчикам еще лет сто, пока не угаснет интерес. Хотя для начала я бы спросил у Бородая.

Во-вторых, в аэропорт направили опять-таки только наших добровольцев. Местных-ноль целых чуть десятых. Так, разбавили трохи, размазали маслице по сухарику. Тоже случайность? Не думаю. Не хрен было вообще соваться. Ну брось на взлётку с десяток блоков или высыпь КамАЗ щебня, и ни один самолёт не сядет. Даже просто загнать технику и расставить её по полосе достаточно — всё, полный атас. Так нет же, заводят группы в новый терминал, прозрачный насквозь, а в старом и диспетчерской уже спецназ и ЧВК. Получается классическая западня. Это очередная случайность? В-третьих — на всю группу всего один АГС и миномёт без мин. ПЗРК Скиф[8] брать запретил: войны не будет, он договорился со спецназом. Это идиотизм или предательство? Недоумок в СБУ дослужился до полковника? Дас ист фантастиш!

Марат хитрил, допуская двойную игру Ходаковского, но хотел, чтобы я либо опроверг его подозрения, либо подтвердил их. Был предпоследний день мая, вечерело, земля дышала теплом, бились в лампочку майские жуки, и мне было плевать на всё происходящее за тысячу километров отсюда. Своим звонком Марат сокрушил все мои вечерние планы, и я не собирался ему этого прощать. Мне было всё равно, на кого работает бывший полковник СБУ (почему бывший?), да это и неважно. Для меня он чужой, для укров, может быть, иуда, но ведь кому-то и просто слуга. И жить ему дальше в страхе — уберут ведь хозяева, как пить дать помножат на ноль не сегодня, так завтра, но сколь верёвочке не виться, а совьётся-то в петлю. Я излагал только факты, Чиж молча слушал, изредка кивая головой, Марат порывался перебить, но пришлось бесцеремонно осадить. Во-первых, не на профессорской кафедре перед неучами-студентами, во-вторых, это его предки триста лет Русь гнобили, так что теперь пусть терпит мои логические изыски.

Щелчком выбив сигарету из пачки, я прикурил, затянулся и заколотил очередной гвоздь в свою стройную, как полагал, систему доказательств, выстроенную строго по законам криминалистики и формальной логики.

— В-четвертых, Ходаковский загоняет дезу и отдаёт команду прорываться из окружения, подставляя их под засаду «Востока». Но окружения ведь не было, а «Востоку» сказали, что это едут нацики. Результат — почти две трети отряда погибло. Опять случайность? Кстати, Старый[9] ослушался приказа, в КамАЗ грузиться не стал, а вывел своих людей через «зелёнку» и без потерь. Теперь он переходит в категорию неудобных свидетелей, подлежащих «зачистке». Я забирал Юрку Абросимова из Ростова — их там трое было, раненые, никому не нужные, чудом выбравшиеся. Так вот, похоронка пришла его матери, когда он ещё не перешёл «ленту». Туда не перешёл, понимаешь, туда! Тоже случайность?

— И, наконец, в-пятых. Помнишь, как Бородай приволок западных и украинских журналистов в донецкий морг, где были свалены в кучу погибшие? Даже на бойне свиней не валят в одну кучу, а тут откровенное пренебрежение к нашим ребятам. Глупость или видеоотчёт перед кем-то, пока нам неведомому. А ведь он взахлёб твердил, даже с каким-то упоением, что все убитые — добровольцы из России. Гнусность. И сразу же вой в западных и украинских СМИ — Россия напала на ридну нэньку! И последнее, коммерческое, как говорится, ничего личного, только бизнес. Аэропорт застрахован, но не используется, убытки зашкаливают, и Ахметову крайне выгодно его разрушение. Ходаковский — человек Ахметова, кровью повязаны по прежним делишкам. Получается, страховочку он принёс хозяину на блюдечке.

Я докурил, раздавил окурок в пепельнице, выцедил сквозь зубы виски — какое отвратительное пойло, и вновь потянулся к сигаретам. Марат пожимает плечами: он сомневается, он хочет верить, он надеется, но то, что Донбасс начинался с предательства, а потому отхаркиваться кровью придётся нам, и долго-долго, было понятно. И то, что наших добровольцев засветили за пару недель на параде, и то, что подставили их в аэропорту, и то, что еще раз демонстративно показали их трупы — мол, это ждёт каждого, сунувшегося на Донбасс с идеями Русской весны, было неспроста. Ясно показывали место России в начавшейся криминальной сваре по переделу награбленного Януковичем. Какая, к чёрту, русская идея, какие-то добровольцы, какое-то славянское братство, какое православие, когда такой шанс урвать кусок побольше и полакомее. Мотивированных надо было задавить в зародыше, и началось исполнение. Это было только начало предательства, только первое звено, но никто не думал, что ситуация выйдет из-под контроля.

Может, я не прав. Может, Ходаковский нормальный мужик и его использовали, как пацана, в тёмную. Может, специально подставили. И ещё тысячу «может», да только что это меняет? Я советую ему не лезть сюда, ведь мы многого не знаем, и, чтобы построить силлогизм, необходимы верные посылки. А так все наши умствования напоминают кухонные посиделки пикейных жилетов.

Но Марат хватался за соломинку, твердя, что Бородай — наш человек. Что он со Стрелковым ещё в Приднестровье был, а теперь тот держит Славянск. Что в Горловке Бес наводит страх на нациков. Что в Луганске мужики тоже взялись всерьёз и вряд ли отступят. Но в его голосе уже не было былой уверенности.

Он рассуждает, что Ходаковский — это козырная карта, её скидывать не будут. Даже если не ферзь, то и не пешка проходная. Это связь, это каналы наверх, его беречь надо, во всяком случае, пока. Ваш — не ваш, был — не был, какая разница, с кем он был, где и под кем. Он не сам по себе, он работает на систему. Какую? А вот это задачка неразрешимая со многими неизвестными. Пока он просто инструмент. Впрочем, может, и не на систему работает, а на структуру, но это уже другое. Иной пласт, иной уровень.

Я ему говорю, что мне не хочется знать, кто есть кто, тем более это всё пустышка. Ходаковский при любом раскладе — жертва, и сам понимает, что все стрелки перевели на него. Бородай и такие, как он, приехали и уехали — транзитники, какой с них спрос, а Ходаковскому там жить. Он местный. Вляпался мужик, ничего не поделаешь, вляпался. И мне его было искренне жаль. Но и три месяца, и год спустя выжившие в той передряге Старый, Орёл и Ара будут упрямо твердить, что тогда Ходаковский подставил их. Они имели право на это — они были там. Но именно поэтому я взял под сомнение сказанное ими: лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии.

Все замолчали, спорить никому не хотелось.

Телефонный зуммер бесцеремонно ворвался в вечер. Марат взял трубку, долго слушал, темнея лицом. Отложив мобильник, несколько минут смотрел в небо с разбросанными небрежно звёздами, потом произнёс, что вчера эсбэушники взяли Ольгу[10]. Прямо на границе, она даже отъехать не успела. Ольгу жалко, но её арест — это ещё один кирпичик в выстроенный мною дом.

Чиж задумался. На его лице попеременно отражались то надежда, то сомнения. Может, поспешили наши? Может, надо было подождать, пока сами попросят матушку Русь помочь? Ну что ему возразить? Да и что теперь сетовать, коли драка началась. Нет, дорогие мои, отступать нельзя. Я хоть и против категорически такого заплыва, но нырять надо сейчас. Криминал — это структура, это организация, это своя субкультура, это свои отношения, своё мироощущение. Сейчас власть на Донбассе вроде есть, а вроде и нет. Так, шалтай-болтай. Но уж если братки подхватят её, то забрать обратно никто не сможет. Будут договариваться, будут упрашивать их поделиться, а они станут кочевряжиться, диктовать свои условия.

Марат пытается робко возразить, что, мол, найдутся лидеры сопротивления, но я упрямо гнул своё. Ну, попробуй назвать ещё кого-нибудь, кто так организован и структурирован, кроме криминала. А все эти орущие эмэмэмщики и затейники — балаган и детский сад, причём страдающие слабоумием. Они пешки, их будут двигать на доске, как захотят игроки, разменивать, убирать, жертвовать. Харьков показал, что игроки никудышные и партия уйдёт в глубокий миттельшпиль. Для Чижа слово «миттельшпиль» незнакомое и почти ругательное, и он шалашиком изогнул левую бровь, переспрашивая, куда отправится партия.

— По-твоему, на Донбасс не придут «вежливые люди»? — снисходительная усмешка растягивала в нитку профессорские губы. — Ты ошибаешься, старик, нам нельзя отдавать Донбасс, иначе народ не простит. Это его последний козырь, и он эффектно бросает его на стол. Он просто хочет верить, что русские своих не бросают.

Наивный. Бросают и еще как бросают, а потом ещё и в пыль растирают каблуком. Напоминаю ему слова лидера одной из партий, который сказал, что если прольётся хоть капля русской крови на Донбассе, то он наденет свой десантный берет и свой десантный тельник, возьмёт в руки автомат и пойдёт воевать за русский народ. Не пошёл. Наверное, беретик свой десантный и тельник так и не нашёл.

И вообще я не знаю, что будет дальше, но знаю одно: линия фронта пройдёт по Донбассу и наше место там. Ни я, ни Марат, ни Чиж не хотят, чтобы наши дети расплачивались за предательство, хотя нет, пусть будет за ошибки их отцов, за то, что не сделаем сегодня мы. Всё-таки мы лучше сыграем на любой «волыне»[11], не правда ли? Мы были «вежливыми» в Крыму, так кто мешает нам быть ими на Донбассе?

Кстати, вот и тост неожиданно созрел: за наш маленький оркестрик! Жаль, что кроме меня ни Марат, ни Чиж бокал не поднимут — не в цвет нынче. Одному еще дел невпроворот, ребус разгадывать, другому в Рузу ехать за рулём своей раздолбанной «шестёрки».

Глава 2

Июль, 2014. Очень вежливые люди

Сумерки по-кошачьи сторожко скрадывали остатки дня, сиреневой печалью накрывая территорию, очерченную бетонным забором. В глубине двора за густыми зарослями скрывался от постороннего глаза приземистый двухэтажный корпус. Цикады рвали на части благостную тишину, накрывшую эту часть города. Настоянный за день июльской жарой густой аромат цветов делал воздух вязким.

В стоявшие впритирку несколько легковушек и «бусик» мужики, одетые кто во что горазд с преобладанием камуфляжа, сноровисто загружали ящики и сумки с продуктами, медикаментами и всяким барахлом, которое может пригодиться там, за «лентой»[12]. Для кого-то из них это была первая война, для кого-то станет последней.

Нам предстояло уходить за «ленту», а я их почти не знал. Не знал, кто на что способен, кого можно пускать за спину, а кого не стоит. Не знал, что их привело сюда. Или кто. Эх, опять Марат торопится, нельзя так, без проверки. Свалился как снег на голову: через двое суток уходим, нужна группа сопровождения. Едва успел отпуск оформить, а вот ребят своих взять не смог: не получилось. Придётся с этими идти, а это мне совсем не в кайф. Да и выглядят шаромыжникам, и хоть сейчас посылай к церкви милостыню просить. Интересно, а у них хоть у всех есть рюкзаки, вещмешки, «разгрузки» и берцы? Хотя откуда — и так понятно, что не у всех, да и вопрос, в общем-то, риторический: от силы минут через десять их здесь всё равно не будет, и уже никто не сможет наделить их рюкзаками или вещмешками, берцами или кроссовками, «разгрузками» или камуфляжем, тем более магазины давно уже закрылись, да и ни на чьём довольствии они не состояли. Про противоосколочные очки, тактические перчатки, наколенники-налокотники вообще спрашивать бессмысленно — едва ли их в глаза видели. В кино разве что или в компьютерных стрелялках. Конечно, я был несправедлив к ним, и всё из-за того, что вся моя внутренняя сущность противилась этой поездке.

Вообще-то мой вопрос о рюкзаках и берцах был психологическим тестом: начнут ныть, что того нет или другого, значит, отметать надо сразу, иначе потом мороки не оберёшься. А промолчат — значит, главное идея, главное — задачу выполнить, а в берцах или босиком — это уже десятое.

Мужики переглянулись, но промолчали, лишь Ара[13] распахнул было рот, но тут же закрыл его и обиженно засопел, получив тычок в бочину и нелестную оценку из уст Пуха[14], что он недоношенный и что его место на рынке персиками торговать, и литым плечом плавно переместил его к «бусику», с которого он вытер пыль своей спиной.

Мишка[15] не преминул съёрничать, что, мол, ни хрена себе недоношенный! Пудов на пять кабанчик, а то и поболе.

Он не оставлял Ару в покое ни днём ни ночью своими шуточками и подколками, но не все понимали, что Мишка просто души не чаял в этом большом ребёнке. Ара же демонстрировал просто неприличное эстонское хладнокровие, так не характерное для горячей армянской крови: ну что с этого контуженного взять?

Ара и Мишка пересеклись еще в донецком аэропорту: Ара заходил с группой Гранита[16], Мишка — со Старым, но выбирались уже вместе на КамАЗах, и, когда их в упор расстреляли «востоковцы», Ара, собрав в горсть своей лапищи разгрузку на спине Мишки, тащил его, ошалевшего от взрыва гранаты, хотя у самого плетью висела сломанная левая рука и боль сводила зубы. Потом они уже вместе выбирались сначала из города, а потом пробирались к Бесу в Горловку. С тех пор они держались вместе, такие разные и такие одинаковые в своей искренней одержимости бить бандеровцев, стрелять, резать, рвать их зубами.

— Диффузия душ на молекулярном уровне, — заключил я, насмотревшись на них за двое суток.

Я представил Ару в «аэродроме»[17] на голове, с недельной щетиной на круглых щеках, обильной порослью, курчавившейся из распахнутого ворота тенниски, азартно размахивающего руками за базарным прилавком с персиками горкой, и улыбнулся нелепости сказанного Пухом: ну какой из Ары торгаш? Вот пулемётчик — это да, это от Бога, виртуозно работает хоть с ПКМ, хоть с РПК[18]. Вот звездануть, что плохо лежит — это, пожалуй, да, сможет, а торговать — нет, не его. Башибузук какой-то, хоть и армянских кровей.

В общем-то, Ара имел право напомнить о себе: пока был в донецком аэропорту, кто-то успел распотрошить его эрдэ[19], остававшийся в казарме, да и не только его. Теперь на нём лишь наспех зашитая на плече камуфляжная куртка, футболка да потрёпанные джинсы. Пух извиняюще и миролюбиво утешил, что либо военторг поможет, либо укры поделятся, но зипуном он себе непременно на зиму разживётся.

Пух с моей молчаливой подачи слегка натягивал вожжи: не детский сад, сопли вытирать некому, раз впряглись, то тянуть придётся воз молча.

Я заприметил его ещё у казаков за двое суток до отъезда. Несуетливый, но ловкий в движениях качок с короткой, почти под ноль, стрижкой быстро отсёк любопытные расспросы и вообще выделялся какой-то внутренней надёжностью. Он тогда представился коротко: «Пух», крепко тиская руку и улыбаясь по-детски доброй и стеснительной улыбкой, и пояснил, что отца по подворью Пушком звали, вот он и решил, что раз батя Пушок, то тогда он непременно Пух. На его физиономии расплывалась широченная улыбка от уха до уха, и в порыве чувств он так крепко зажал в своей клешне мою руку, что ещё мгновение, и пальцы ни в коем случае никогда не разжать, и превратятся они в безжизненную ласту.

Отправляясь на войну, всегда служили молебен о даровании победы в сражении, о сохранении жизни на поле брани, об избавлении от плена. Так уж заведено было предками нашими, да только в советские годы тайком всё было: зашивала мать в нагрудный потайной карманчик «Живый в помощи», прятали нательный крестик от глаз сторонних, а в особенности от замполитовских. Но у того тоже была мама, и он тоже тайком носил чёрную ленту с золотой вязью — девяностый псалом, оберегавший его пуще партбилета от смерти лютой.

С Чечни, пожалуй, повелось преклонить колени пред образами в канун отъезда. И потянулись в храм уезжавшие на Кавказ, и замелькали кропила батюшек на перронах вокзалов да на воинских плацах, и отпевали тоже по православному обряду прежде прощального залпа.

Хотя нет, для кого-то уже с Карабаха начиналось: робко вспомнили о корнях своих, о вере вытравляемой, да так и не вытравленной. Потом всё чаще и чаще к Богу обращались: и в Приднестровье отправляясь, и в Абхазию, и в октябре девяносто третьего, когда алчность и предательство распинали совесть России, и когда корчилась, раздираемая, Югославия, а когда опалил Кавказ, то мощно пошли в храмы не по велению сверху, а по потребности духовной.

Молебен перед отъездом — это традиция, а традиция — это уже свято. Крупный телом, с измотанным усталостью лицом мужчина, слегка наклонив по-птичьи на плечо голову и кося на меня карим глазом, негромко произнёс, что надо бы молебен отслужить.

Это Володя Российский, из казаков, традиции блюдёт и взыскивает строго, если кто-то пытается отступиться. Фамилия редкая, если не сказать штучная и странная, и я поначалу решил, что это прозвище, но оказалось, что самая что ни на есть настоящая, в паспорте прописанная и духу её носителя соответствующая.

Но тут не он старший, хотя казаки его слушаются. Здесь старший я, и пока вроде бы беспрекословно выполняется всё, что скажу. И всё же они несколько в недоумении. Гадают, кто же всё-таки главный: может, вон тот, невысокий и лысый с острым взглядом, который изредка что-то нашептывает мне на ухо, куда-то звонит и опять тихо говорит так, что слышу только я. Но есть ещё Марат, суетится и тоже отдаёт распоряжения. Да, сам чёрт ногу сломит, кто есть кто и почему, но молебен всё же должен быть.

Нет, ребята, не здесь и не сейчас. Надо по-тихому сняться и уйти, и так столько глаз сейчас лица наши щупают, а уши чуть ли не из каждого куста торчат. А от традиции не отступим — по пути в какой-нибудь старой церквушке с сельским батюшкой пусть служба пройдёт. И душевней будет, и суеты меньше. Во всяком случае мне так кажется.

Мой тон, наверное, со стороны выглядел слишком назидательным, от которого коробит, но это последнее «мне так кажется» — словно гвоздь, заколоченный в дубовую тесину.

Российский неопределенно пожал плечами, то ли соглашаясь, то ли возражая, и отвернулся. Материт мысленно: это же надо так бесцеремонно ломать традиции только лишь потому, что кому-то что-то кажется. И по какому праву кто-то решает за всех. Конечно, я ему явно не глянулся, но с лица, как говорится, воду не пить, в разведку не идти, а потому пусть молятся, где хотят. Может, и вправду в сельской церквушке до Бога ближе?

Кто-то видел меня всего второй раз, кто-то впервые, но то, что именно я ставил задачу, что меня знает сам Марат и не просто знает, а слушает и соглашается, да и этот неприметный лысый не отходит от меня ни на шаг, снимало все вопросы. Хотя они долго еще приглядывались, прислушивались, оценивали — всё-таки непонятен был я для них, кто такой и откуда. Но смирились.

Молебен отслужили в сельской церкви — россошанские казаки поспособствовали. А всё благодаря Пуху — он и там был свой в доску. Приехали они в форме с неизменными орденами и медалями — никак за пятую мировую, шумные и весёлые, что-то суетливо говорили, совсем не слушая и перебивая друг друга, совали в машину шмат сала и пару бутылок самогона, убеждая, что именно без этого на войне ну никак нельзя. Это точно: казаку без обоза и маркитанток война не в дышло, баловство одно.

Прихожан не было, да и хорошо: к чему им любопытствующие взгляды? Молились каждый о своем, молча, в себе, за близких, оставляемых здесь, чтобы гримаса боли от потери не исказила их лица, и, конечно же, о возвращении всех и каждого, прося Господа уберечь. А ещё молили о спасении России.

Батюшка, осеняя крестом, произнёс напоследок, что мы ангелы. Ангелы — хранители России, воинство православное и что Пресвятая Богородица нас не оставит.

Мне подумалось: а ведь действительно воинство православное, коль не за деньги, а по зову души кров родной покинули. Разные по языку и крови, лицами разные, по цвету глаз разные, годами и жизнью прожитой разные, а вот сподобилось быть вместе, потому как всё-таки едины в обнаженной способности боль чужую чувствовать, сострадать, противиться злу.

— Матерь Божья, Пресвятая Дева, спаси и сохрани сынов своих, поднявшихся за честь и славу России… — возносилась к образам молитва сельского батюшки, и верилось, что вернёмся все, живыми вернёмся, не замарав чести русского воина. — Дай им унять бесовщину киевскую, образумить заблудших…

Сколько лет прошло? А ведь поболе двух десятков, когда вот так же провожала меня мама за околицу, где томился старенький «луноход» — так ребята прозвали давно списанный и чудом двигавшийся автобус, — крестила и что-то шептала. Молилась чуть слышно, едва губами шевеля: так скорее Господь услышит, потому как с ним в крик разговаривать нельзя, таинство всё-таки. Зато потом даже сквозь незлобное урчание мотора услышал напутствие:

— Ты, сынок, помни, в роду нашем трусов и подлецов не было. Коли суждено, так умри с честью, а с позором домой не пущу. Не след нам перед людьми глаза долу опускать.

Да, время пролетело, а как будто вчера. Не погас огонь разрушения державы нашей, тлел всё, курился дымок, а потом полыхнул и подступил прямо к нашему порогу. Но уж лучше нам гасить его, чем оставлять пожарище детям нашим.

Хоть невеселые мысли, да горевать рано. Печаль и уныние — грех души, а мы русские, смерть принимаем смиренно, хотя жизнь любим истово, с размахом… О чём это? Ах, да, о мыслях. Ну что ж, думки думками, а ехать надо.

Уже когда сели в машину, суетливо поспешил из храма батюшка, держа в руках иконку с ликом святого архистратига Михаила и едва слышно шепча:

— …Святый архистратиже Божий Михаиле, огради нас от всякаго зла и от бед избави нас… К тебе прибегаем с верою и тебе молимся с любовию, буди щит несокрушим и забрало твердо Святой Церкви и православному отечеству нашему, ограждая их молниеносным мечом твоим от всех враг видимых и невидимых… Буди вождь и соратай непобедим христолюбивому воинству нашему, венчая его славою и победами над супостаты, да познают вси противляющиися нам, яко с нами Бог и святии ангели Его. Не остави же, о Архангеле Божий, помощию и заступлением твоим и нас…

Батюшка стоял перед распахнутой дверцей в закатных сумерках, простоволосый, в стоптанных ботинках с оббитыми носами, и в глазах его было столько истовой веры, столько силы, что поверили: обережёт их его молитва, обережёт…

— Возьмите с собою заступника, оборонит вас в трудную минуту. Он крепость духа и мужество даст, а врагов сил лишит. Ну, езжайте, с Богом, — и мелко-мелко перекрестил несколько раз.

Выкурить по сигарете перед отъездом — тоже если и не традиция, то уж точно давняя привычка. На этот раз курить подле храма не стали — как-то, не сговариваясь, решили, что осквернять дымом даже ограду нельзя. А курить хотелось, ой, как хотелось! Накуриться бы, да так, чтобы горло продрало, чтобы горечи этой хватило до самого возвращения, а уж там от души, неспешно, с наслаждением…

Гоша[20] не выдерживает первым и просит остановиться.

«Бусик» тупым носом ткнулся в пыльную траву обочины, из распахнутой двери в загустевающую темень ночи высыпали крепкие и не очень, высокие и не очень, молодые и не очень мужики и, гоняя по кругу зажигалку, с наслаждением затянулись сигаретным дымом.

Глава 3

Июль, 2014. «Лента»

Российский Донецк встретил непривычно зябким утренником. Росная трава сразу же вымочила берцы, холодок нырнул за ворот, скользнул между лопаток, заставив поёжится и пожалеть о спрятанном на дне рюкзака тельнике. Конечно, доставать лень, поэтому к поклаже даже не потянулся, обошёлся маханием руками и приседанием, заодно разминаясь от долгого сидения.

На востоке небо прорезалось сначала узким лезвием золотисто-красного цвета, какой бывает только в рассветную пору, затем разрослось в широкую полосу, стремительно теряющую яркость, быстро уступившую торопко выползающему из-за горизонта ярко-желтому диску.

— Яешенка, — протянул Пух и смачно сглотнул. — Ну, точно глазунья. Сейчас бы сковородочку со шкварчащим сальцем, а сверху залить парочкой-троечкой яиц да лучком зелёным присыпать…

Гоша просит не травить душу, слушая свой басовито урчащий живот, понимая, что не то что обед, но даже жиденький чаёк ему в ближайшее время абсолютно не светит. Пух ёрничает и тычет пальцем в Гошин живот, говоря, что теперь знает, где находится его душа. Гоша не успевает ответить: я показываю в сторону дороги и говорю, что в магазинчике можно чайку попить, и они рысцой устремляются в указанном направлении.

Сбившись у «буса», выкурили ещё по сигарете, зябко подергивая плечами от забирающегося за ворот утреннего холодка, перебросились ничего не значащими фразами — так, лишь бы не молчать.

Батюшка со служкой появились из сумерек как-то неожиданно. Были они почти одного роста, но шли по-разному, каждый по-своему: батюшка степенно, неторопко, твёрдо ставя ногу и глядя прямо перед собою, словно не замечая ничего вокруг. Служка семенил следом, приотстав на пару шагов и воткнувшись взглядом в светлеющую в траве тропу.

Поравнявшись с приехавшими, батюшка лишь на мгновение зацепил нас взглядом и кивнул, здороваясь. Он уже привык, что время от времени у храма появляются в рассветных сумерках машины с российскими номерами, доставляя немногословных мужиков, почтительно обнажающих головы при его виде, иногда заходящих в храм, молча ставящих свечи и исчезающих. Навсегда ли, нет ли, он сказать не мог — не запоминал их лиц, а тем более не знакомился. Да и как их всех запомнишь, коли все одеты одинаково в камуфляж и, как минимум, с суточной небритостью на одинаково размытых сумерками лицах. И не спрашивал он никогда, почему они здесь и куда направляются — и так понятно, что туда, за «ленту».

Он и служка прошли к храму, не обращая внимания на собравшихся у ограды, открыли запертые на большой навесной замок тяжелые кованые двери и скрылись за ними.

Курить больше не хотелось — с утра да натощак удовольствие не шибко радостное, до тошноты драло горло и сглатывалась с трудом слюна, потому сначала я, а следом и остальные потянулись в храм — проводника всё не было, и грех было не побыть наедине со своими мыслям. Вот так бывает у нас, православных в крещении: вроде бы и к Богу тянемся, да всё как-то путано, всё тропу ищем, ногой шарим, а нет бы открыть глаза и увидеть, что давно на ней стоим, только шаг сделай.

Тусклый свет едва освещал тёмные лики образов, в углах таился сгусток мрака, под сводом бродили тени и едва слышно потрескивали зажжённые служкой свечи. Кто-то любопытствовал, вглядываясь в лики икон, кто-то крестился, а Седой[21], достав из-за пазухи привезенную с собою свечу, зажёг её и поставил в ряду других, перекрестившись и что-то прошептав.

Наверное, не случайно Господь сподобил нас в этот предрассветный час ещё раз задуматься о бренности, о смысле и необходимости бросить уже устоявшуюся, размеренную жизнь, пусть и не очень сытную, не очень обеспеченную, но гарантированную и в какой-то мере прогнозируемую, и вообще обменять жизнь — жизнь! — на смерть вдали от дома и близких.

Из уже размытых рассветных сумерек вынырнул Марат, как всегда шумный, что-то быстро и непонятно говорящий, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно.

Останавливаю этот фонтан красноречия, говорю, что очень не хотелось бы объясняться с местной милицией, и спрашиваю, долго ли торчать здесь занозой.

— «Я хату покинул, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать», — отчаянно фальшивя, пропел Марат и рассмеялся, приобнимая меня за плечи. — И вообще, откуда у парня испанская грусть, то есть донбасская? Ну чего тебе дома-то не сиделось?

Сиделось, и ещё как сиделось без тяги к перемене мест. А что ему ответить? Вскинув голову, продекламировать, что мы сурового времени дети? Так оно не такое уж суровое. Просто это эпоха великого предательства, в которую нам не повезло жить. Но даже если скажу это, то получится выспренно и фальшиво. Просто послать куда подальше этого профессора с его весёлостью, но нельзя ронять его авторитет. Отмолчаться? Вроде неловко как-то, и я тупо говорю, что хочу жрать, аж кишки заворачиваются. Мне совсем не до веселья — банально хочется есть. И все хотят. Вот так, просто, прозаически, без всяких там хиханьки и хаханьки. Лучше бы объяснил людям, почему мы здесь торчим уже полночи, а никого нет? Почему за нами никто не пришел? Когда пойдем через «ленту»?

Марат обещает, что с минуты на минуту всё разрешится, что вот-вот появится проводник, но верится с трудом. Так и оказалось: минуты затянулись часа на полтора. Проводник появился ближе к шести, когда солнце уже слизало хрустальные слезинки росы и мазнуло алым по маковке купола. Конечно, не пришел, а приехал на неизменном стареньком «жигулёнке», раздолбанном донельзя, но ещё чудом перемещающимся. Это был всё-тот же Игорь, ангел хранитель «ленты», давний знакомый, с пофигистским выражением лица, всё в той же знакомой до каждой штопки, застиранной, линялой футболке.

Мы обнялись не по уже сложившейся привычке обниматься и целоваться — я вообще не одобрял все эти обнимашки и показные нежности, не мужские они какие-то, а потому, что были искренне рады вновь встретиться. Этот крепкий обхват плеч был как бы подтверждением того, что время не развело нас, что мы по-прежнему вместе, и это порой даже большая ценность, нежели сама жизнь.

Вообще-то Игорь при Советах работал на шахте, портрет его даже висел на Доске Почёта, но потом шахту закрыли, жена, оставив дочь на лоха-мужа, растворилась на просторах незалэжной в поисках счастья, а он подался в малый бизнес.

— Понимаешь, малый, очень малый. Так, трохи сэбэ, трохи дармоедам на переходе. Всё по-доброму, всем же жить треба. Сначала мануфактуру таскал, сигареты и ликёрку, а когда укры танки под Изварино двинули — пришлось трохи повоевать. У нас в роду героев сроду не было — всё больше уголёк в забое рубили, а как на свет божий вылезут, так сразу в кабак водку хлестать. А вот припёрло и сам себе не нарадуюсь. Я же самолично танк стреножил. Он только на курган заполз и ну давай садить из пушки и пулемёта, а я сбоку с «граника»[22] и достал его. Сам не пойму, как сподобилось: в полусотне шагов чудище ревёт и огонь изрыгает, грохот, ничего не соображаю, сбоку меня ополченец лежит — голову осколком начисто срезало, кровища хлещет, а рядом «граник». Не помню уж, как схватил его, со страху на что-то нажал, глаза зажмурил и мордой в землю. А она, земелька-то наша, солнцем да ветрами высушенная, полынью пахнет, горько так и пыльно, аж горло забило. Лежу, а мысль сверлит: сейчас накроет взрывом или размочалит гусеницами, а как же моя дочечка? С кем останется? Господи, спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани… Глаза открываю, а танк горит, понимаешь! Люк откинулся, из него танкист лезет, факелом пылает и орёт заполошно. Ну, я его с «калаша»[23] и срезал. В горячке всё и со страха. Он мне до сих пор снится. А кто его звал? Может, он по моему дому стрелял, а там дочечка моя. Дня три и повоевал всего, но хватило на всю оставшуюся.

Игорь не курит и не пьёт — надо дочку на ноги ставить, не до баловства. На «ленте» он свой — по-крупному не разворачивается, не чета бывшим подельникам, таскает мелкий «контрабас», деля маржу с погранцами и таможенниками, а те берут с него по совести, самую малость, потому как уважают за неалчность. А ещё за то, что бескорыстно переводит туда и обратно добровольцев.

Игорь окинул оценивающе наш замерший в ожидании табор, качнул головой и резюмировал, что многовато нас нынче. Не иначе, как серьёзные дела намечаются.

Конечно, приходилось ему водить и поболе, но всё чаще небольшими группами, а то и вовсе одиночек. Он никогда не спрашивал, кто они и куда направляются, никогда не старался запомнить их лиц — не хотел ими перегружать память. Время стрёмное, незнамо ещё, как всё обернётся, а то вдруг начнут допытываться, кого и куда переводил. А так «отмазка» — не помню, не знаю, я не я и хата не моя. Хотя всё равно не поверят.

Через полчаса он вывел нас на «точку». На пятачке, теснимом густыми, давно не знавшими пилы и топора, лесополосами стоял песочного цвета «Урал» ополченцев, на подножке которого сидел, прикрыв глаза, парень, давно не бритый, в застиранных и вылинявших добела камуфляжных штанах и такой же вылинявшей футболке. Из прорехи изношенных кроссовок торчали грязные пальцы. На бедре, в перехваченной липучкой открытой кобуре, покоился «макаров»[24] с прикрепленным к рукоятке ремешком. Он не разомкнул век и даже не пошевелился, когда высыпавшие из подъехавших машин мужики, сбившись в стайку поодаль, с любопытством рассматривали его.

— Ну чё, пятиалтынный побачили, чи шо? — красные от недосыпания глаза, глухой с хрипотцой голос, мелькнувшая на лице досада говорил о запредельной усталости этого парня. — Давай, хлопцы, тащите свои коробки, да пошустрее.

Сначала перегрузили в «Урал» привезенные медикаменты и продукты, запрессовали от души, но как ни старались, места для группы всё равно не осталось. Ждать, пока разгрузятся и вернутся за нами — себе дороже, потому через «ленту» до посёлка отправились пешком, благо рукой подать. А Игорь долго ещё стоял на краю иссушенной посадки с пожухлой и какой-то серой листвой, провожая нас взглядом.

«Ярославна, да и только, лишь плача не хватает. — Я обернулся и махнул рукой, прощаясь. — О чём ты думаешь, дружище? О том, что не может оставаться безучастной русская душа, что настало время очищения и снятия с неё окалины? Что встать бы всем миром, да только опасно это людское единство, раз не вытравлен дух русский годами безвременья».

Впрочем, я был неправ: ни о чём таком Игорь вовсе не думал и вообще далёк был от всякой патетики. Он просто жалел, что не может вот так бросить всё и уйти с нами. Что надо успеть подправить покосившиеся ворота, что не полоты грядки и давно пора заменить сальники — маслом весь капот забросало. Думал о том, что вот ушли эти незнакомые мужики, не ведая, вернутся ли. Ушли как на работу, как он когда-то уходил со сменой в забой — каждодневный риск давно притупил все страхи. Он вздохнул и побрёл к своей «девятке».

Я нагнулся, зачерпнул в горсть комочки высушенной рыжевато-серой земли, размял их в пальцах.

Марат в любопытстве скосил карий глаз и поинтересовался тоном доктора-психиатра, чего это я земельку лапаю. Глинистая земля рассыпалась в пальцах, но даже в таком виде ощущалась её пластичность.

— Сухая совсем, а если намочить, то лепи, что хочешь: хоть кувшин, хоть кирпич. А потом из них дом сложить можно и жить. Это если водой размочить, а если кровью? Кирпич формовать можно, и посуду сделать, а вот как жить в таком доме? Как из такой миски есть, если на крови человеческой глина была замешана?

Марат пожимает плечами: к чему эта философия?

— Да так, нашло что-то. Это земля российская, а вот эта, — я делаю шаг, — украинская. А всё одна земля, наша, русская, только люди границы понаделали вроде бы для того, чтобы жизнь упорядочить, а оказалось, по живому рвали и больше вреда наделали, чем пользы. Вот и получается, что теперь мы крадёмся на свою землю по своей земле и …

— Всё так, да только давай-ка без философии, — прерывает Марат. Он демонстративно засунул руки в карманы брюк и зашагал, догоняя группу.

Глава 4

«Рексы»

Группа Камы[25] ушла на сутки раньше и должна была обеспечить переброс через «ленту» остальных, но что-то пошло не так. В общем, как всегда: обычный сбой, кто-то не вышел на связь, не пришёл или вообще не дошёл, и тогда Кама со своими «коммандос» вынужденно завис в шикарном по местным меркам отеле, не ведая, что это самое что ни на есть настоящее осиное, змеиное и всякое прочее жалящее гнездо. Заселялись они за полночь, поэтому для постояльцев остались незамеченными, разве что администратор, прожжённая и повидавшая на свете всякого, отвыкшая удивляться, вступившая в пору осеннего увядания, попыталась завладеть паспортами всех, но после чарующей улыбки Камы и лезвием полоснувшего взгляда Малого[26] ей срочно понадобилось по малой нужде. Вспышкой осветила память девяностые, когда на дежурство шла, как на эшафот, когда поувольнялись даже охранники, бывшие менты, любившие порассказывать о своих былых подвигах, когда владелец гостиницы, бывший третий секретарь по идеологии местного райкома партии, крадучись проходил в свой кабинет, приходя в трепет и ужас от постояльцев. Занесла их в журнала как группу туристов, довольствовалась одним паспортом Камы, возведя его в должность инструктора, в чём, собственно, была недалека от истины.

С виду вполне приличные и даже симпатичные дяди и тёти в футболках с надписями «ОБСЕ», «ПРЕССА», «Врачи без границ», мыслимых и немыслимых гуманитарных организаций слегка ошалели, увидев поутру выползающих во двор из дверей отеля «рэксов» с отсутствием явно выраженной печати благодушия на мятых, невыспавшихся и небритых лицах. Видавший виды камуфляж, специальные берцы с амортизирующей поддерживающей подошвой, какой-то особый пронизывающий, ничего не выражающий, холодный и даже леденящий взгляд, охватывающий разом не только то, что спереди, но и то, что справа, слева и чуть ли не сзади, выдавали специфическую профессию.

В раскрывшего было рот представителя свободной и демократической прессы толерантной Европы Малой прицелился прищуренным глазом и пробурчал сквозь зубы: «Туристы», — отчего у того сразу отпала охота расспрашивать дальше.

Джексон[27] улыбнулся той одному ему ведомой улыбкой, от которой сразу наступает временный паралич и возникает желание справить нужду, и уточнил, что рыбаки.

Петрович[28] — само обаяние — опустил на плечо журналиста свою клешню со скрюченными пальцами и проникновенно поинтересовался, не желает ли тот отправиться с ними порыбачить. Хотя пули и поработали с рукой, оставив о себе память, но силу она не убавила, и журналист отрицательно замотал головой, словно лошадь, которую достали слепни. Странно приседая, он быстро-быстро засеменил к отелю и скрылся за дверью.

Но это было уже поздним утром, когда солнце вовсю карабкалось в зенит, а запахи цветущей степи начинали бродить даже здесь, в этом пыльном, тусклом и замершем в безысходности городке.

А наша группа к тому времени уже перемахнула через «ленту» и пылила по рыжеватой грунтовке к посёлку, где нас ждали. И лишь ближе к полудню Кама со своей весёлой компашкой появится на базе в Луганске, чтобы почти месяц быть вместе. Условно вместе, потому что у каждой группы были свои задачи и свои способы их решения.

Глава 5

Встреча

Солнце уже припекало, пыльная полынь, настоянная июльской жарой, сушила горечью гортань, и хоть давно не курили, но сигареты так никто и не достал. До посёлка добрались часа за полтора, досыта насытив округу пылью, взбитой дюжиной берц.

На окраине жадно испили колодезной воды — холодной до ломоты в зубах, зато вернувшей вкус жизни, успевший подугаснуть за время перехода, устало погрузились в поджидавший относительно новый городской автобус — странно было видеть его в роли междугородного, но с весны много чего странного на Донбассе стало обыденным и до скуки привычным.

До самого Луганска в сопровождение пошло лишь донельзя раздолбанное «рено» с двумя молчаливыми и небритыми парнями с кроличьими от бессонницы глазами и печатью смертельной усталости на лицах. Вот и дожил до персональной «лички». Правда, одна на всех, но всё-таки почти королевский эскорт.

Гоша погрустнел и вслух высказал опасение, что и у нас через неделю будет такой же вид и кроличьи глаза. Я не хотел разубеждать его, лишь философски изрёк, что уж лучше не спавши, чем навсегда уснувши.

Меня меньше всего заботило, что эти парни из сопровождения спали с гулькин нос. А вот то, что у них всего один автомат да пара пистолетов, мне нравилось меньше всего. Хотя, когда тебя крошат из засады, то разницы особой нет в том, сколько у тебя «железа» и есть ли оно вообще. Впрочем, в группе всё-таки были ножи — у Марата, у меня и у Седого, а в контактном бою нож, пожалуй, может и не уступить автомату. В общем, невесёлые мысли что-то не ко времени посетили мою седую головушку, хотя, судя по настороженным взглядам, щупающим склоны холмов да посадки вдоль дороги, не только мою. Всё-таки на всём пути до Луганска изредка пошаливали ДРГ[29] укров, поэтому даже не страх, а чувство опасности не оставляло до самого города. Вообще-то, оно поселилось внутри каждого и даже после возвращения будет выходить долго, выскребаясь, выцарапываясь, выбираясь. Но на войне без него никак — первейший и надежный спутник.

На базе нас поджидал Фёдорович[30], бывший взводный «Беркута», здоровенный шкаф без антресолей, крепко скроенный, неторопливый в движениях, немногословный, всем видом вселяющий уверенность. Кое-кто из прибывших уже не первый раз в его подразделении, но понять по лицу — рад он им или не очень — невозможно. Сфинкс, самурай, японский император, безэмоциональная кукла — мне только однажды довелось видеть Федоровича разъярённым. И всё-таки вряд ли он был очень уж рад даже мне с Маратом, не говоря об остальных: ему-то лишние заботы к чему?

Он отходит с Маратом и Камой в сторону, о чём-то накоротке вполголоса говорят, потом подзывает коротко стриженного крепыша в разгрузке на голое тело и приказывает выдать нам «стволы».

С крепышом мы давние знакомые — Лёха тоже из «беркутовцев», нациков[31] ненавидит люто, приехавшим рад — значит, будет работа, но всё равно для порядка ворчит и страдальчески корчит рожу. Легко сказать: выдай стволы, а где их напастись на такую ораву? И далее понёс вдоль по Питерской да по Тверской-Ямской: и про Кемскую волость, что чуть шведам не отдали, и про Крым — слава Богу, забрали…

Конечно, Лёха для порядка кобенится, но всё же берём его в оборот.

— Ты, Лёш, и девственность сохранить хочешь, и оргазм получить, — ворчу я.

Марат отрезает ему пути к отступлению, советуя не строить из себя непорочную девицу и интересуется, не занычил ли тот его «весло»[32], потому как ему, проходимцу, веры особой нет.

Лёха играет праведное возмущение со всем присущим ему актёрством, но быстро отпирает огромный амбарный замок, распахивает ворота бокса и картинно хватается за голову, словно его только что прострелила невыносимая боль:

— Давайте, грабьте, дармоеды. Сюда хрен кто чего положит, а как брать, так впереди планеты всей…

Конечно, дармоеды, и в этом он прав на все сто: Фёдорович отдал нам целый этаж в отдельном здании, оружие, машины, сопровождение — всё по высшему классу, а от нас что, кроме головной боли? Хорошо хоть со своей провизией. Хотя Лёха лукавит: прошлый раз мы щедро затарили его лабаз.

Лёха извлекает откуда-то из потаённых мест пару «макаровых» в оперативных кобурах, протягивает Марату и Каме, одновременно цепко фиксируя взглядом каждое движение остальных. Тут глаз да глаз нужен, не успеешь моргнуть, как сметелят что-нибудь непотребное. Но он строг и просто так шурудить в своём хозяйстве никому не позволит. Только и слышно: это положите, это вообще не трогайте, вот в этих ящиках не берите — не пристреляны, лучше вон те, и эсвэдэшку[33] возьмите — пригодится. А «мухи»[34] лучше не трогайте — такое дерьмо, стреляют через раз, да и то куда попало.

Мужики щедро насыпают в рюкзаки патроны, суют туда же магазины, а Пух ещё вдобавок рассовывает по карманам и эргэдэшки[35] — запасливый казачок, ничего не скажешь.

Ехидно интересуюсь: уж не Киев ли брать собрался? Но он назидательно, с видом бывалого, ответствует обстоятельно и серьёзно, что в нашем деле лишнего ничего не бывает, окромя начальства, внезапно забеременевшего какой-нибудь бредовой идеей. И вообще свой запас карман не жмёт.

Для Пуха эта война не первая, потому, не раздумывая, он выбрал «калаш» с подствольником[36] — и в обороне, и в наступлении вещь незаменимая в умелых руках.

Лёха ныряет куда-то за стоящие вдоль стены длинные зелёные ящики, извлекает запеленутый в кусок брезента автомат и, улыбаясь, протягивает его мне со словами, что это тот самый, мой старый приятель, что дождался-таки своего хозяина. Я тронут, обнимаю Лёху, благодарю, но тот ворчит, что спасибо его детей не кормит. Но это уже характер, это его хохлацкие гены, а их пяточкой не прижмёшь.

Глава 6

Луганск, грамматика войны

Утро выдалось на редкость душным, и, хотя солнце ещё нехотя карабкалось ввысь, но по всему было видно, что день зноем опалит не на шутку.

Завтрак по меркам разведчиков был просто роскошным: чаем хоть залейся, правда, с сахарком как дома, а не как в гостях, зато хлеб с изрядной долей кукурузной муки, делавшей его янтарным и аппетитным, ломтями горбатился на столе, застеленном газетами. Не скатерть, конечно, но зато чистенько и заодно можно просветиться новостями за прошлый месяц.

Марат, с шумом потягивая чай из чашки с отбитой ручкой и приспособленной под пиалу, милостиво отпускает Гошу на «скорую» — пусть трудится по специальности. Медиков там почти не осталось, так, одни слёзы: зарплату не видели с апреля, медикаментов тоже, ночуют на станции «скорой» где придётся. А Гоша по натуре романтик, точнее, восторженный бродяга, носит его по жизни то за туманом, то за запахом тайги, так что быть ему у своих эскулапов за своего.

Пух ёрничает, напутствуя Гошу в надежде, что тот хоть клизму научится ставить. Гоша парирует и обещает при случае самолично поставить ему ведёрную.

Марат исчезает, остальных, чтобы не бездельничать, занимаем чисткой оружия и подгонкой снаряжения — всё лучше, чем маяться неизвестностью. Автоматы неплохо бы пристрелять: кто знает, как они поведут себя в бою, но негде. Каждый занят: кто колет дырки в ремнях по размеру, кто подгоняет «разгрузки», кто снаряжает магазины — четыре-пять обычных, три-четыре трассера, потом опять обычные и на выходе опять три-четыре трассера. Рекомендую всем перецепить ремень автомата на антабку, что на прикладе: так удобнее. К тому же на секунду-полторы меньше тратишь на передёргивание затвора и нажатие на спуск, да и носить автомат с ремнём через грудь под правой рукой, закидывая при необходимости за спину, удобнее.

Марат материализуется ближе к полудню и сразу с порога приказывает Пуху готовить группу на выезд и обязательно брать «обвес»[37] по полной. И уже веско поднимает палец вверх, подчёркивая всю важность сказанного: едем снимать «грады». Машет Мишке рукой и на вопрос любопытствующего Пуха поясняет, что решил промотнуться по городу, пока группа готовится, и что вернётся через полчаса.

Пуху маетно сидеть в кубрике, гонять балду и с тоской ждать возвращения Марата. К тому же он не может скрыть обиду, что выбран шалопай Мишка, а не он, в сопровождающие.

Мишка важничает и уже свысока подначивает Пуха, что обойдутся без сопливых. Этого тот уже перенести не мог, и тычком кулака перемещает обидчика к двери. Разминка закончена, Марат, Алексей[38] и Мишка, гремя каблуками, скатываются вниз по лестнице.

День выдался солнечным, дышалось легко и так же легко катилась машина, объезжая оспины на асфальте, оставленные разрывами. Водила гонял «баранку» слева направо и наоборот, виртуозно объезжая выбоины и воронки, Марат водил камерой, мысленно набрасывая сценарий будущего репортажа, Мишка глазел вовсю, вращая стриженой головой, а Алексей степенно поглаживал окладистую русую бороду и вслух размышлял о будущем мироустройстве. Его рассудительность и разумность помогала найти выход из самых критических ситуаций, и он служил противовесом в сумасбродстве Марата.

— Господи, тишина-то какая, даже не верится, что мир в одночасье перевернулся и смерть бредёт где-то рядом, таится, быть может, на соседней улице или высматривает вон из той подворотни. Люди, да что же вы делаете, или понимать друг друга разучились? — говорит Алексей, ни к кому конкретно не обращаясь, но каждый думает о том же.

Машина выкатилась на перекрёсток, замерла на мгновение, оседая на задние колёса, словно в предчувствии беды, и тут же мины вздыбили асфальт — две легли не рядышком, а как-то подозрительно порознь. Было ясно как божий день, что их взяли в вилку, и теперь всё решали мгновения.

Марат и Алексей мгновенно вывалились из машины и подались к подъезду — какое-никакое, но всё же укрытие. Водила едва успел приоткрыть дверцу, а Мишка и вовсе замешкался — зацепился ремнём автомата за рычаг переключения скорости, поэтому осколки враз накрыли их через обшивку.

Когда вздыбленная пыль и асфальтовая крошка осели, водитель со стоном сполз с сиденья к бордюру и сел, привалившись спиной к прошитому осколками боку «девятки». Распластанный на дороге Мишка поднялся сначала на колени, не меняя положения и волоча за ремень автомат, на карачках перебрался под стену магазина, откинулся на неё и только тут застонал.

В полусотне метров на остановке жались в кучку несколько человек, в магазине с пола поднимались люди, а в подъезде дома напротив во весь рост стоял Марат и лыбился. Нет, не улыбался, а именно лыбился, скалился во весь рот, словно Дед Мороз осчастливил его сказочным подарком. Он снимал! Потом, по возвращении просматривая кадры, жадно ловили каждое мгновение: мелькающие берцы Марата, серый в камушках асфальт, стена дома, распахнутая дверь подъезда, резкий разворот и машина под оседающими пылью, дымом и каменной крошкой, ползущий на карачках Мишка, вываливающийся из машины водила… Поймать в кадр, как тебя убивают, — высший пилотаж, операторское счастье схватить мгновение войны!

Изрядная доза адреналина опьяняет Марата. Он весел и смешлив. Рассыпая направо-налево шуточки, он сетует на неловкость Мишки и водителя, твердит, что им не хватает резвости, а потому будет их тренировать, но уже с секундомером. Потом передаёт камеру Алексею и требует продолжения съёмки. Он говорит, что кадры цимус, что надо сегодня же поставить в эфир отснятое и сопроводить бегущей строкой: журналисты «ANNA NEWS» попали под миномётный обстрел, ранен оператор и водитель. Тут же по ходу подправляет бегущую строку трагическим голосом диктора, что укры расправляются с несущими правду журналистами. Слова должны звучать с надрывом, с дрожью, с едва сдерживаемыми рыданиями. Это будет лишний раз напоминанием, что у нас всё по-взрослому, без постановки.

Марат извлекает из кармана бинты и перевязывает сначала Мишку, затем водителя. Лёшка крутит камерой, фокусируя то на Марате, то на машине, то даст перспективу, а потом крупно, почти детально, превращенное в решето авто.

Марат, закончив перевязку, важно расхаживает вокруг легковушки, тыча пальцем в пробоины, потом в спину водителя и Мишкину руку: ему всё нипочём, это же журналистское счастье — такие кадры! Мина легла в аккурат позади «девятки», развалив её багажник и осколками вспоров спинки сидений.

Мишка возбуждён: так бывает и после боя, и после схватки, из которой ты вышел победителем. Это сброс накопленного страха и всего негативного, что успело скопиться, и тщательно скрываемого от чужих глаз, пока не начался «отходняк». Он совсем некстати вспомнил о жене и вдруг нестерпимо захотел к ней в Крым — немедленно, срочно, сейчас, о чём незамедлительно известил Марата. Он теперь герой, всем тычет свою раненую руку и горделиво обводит взглядом. Состояние эйфории, что живой остался, что смерть лишь обдала дыханием своим.

Алексей пристально смотрит на него, потом с видом знатока констатирует психотравматический шок (откуда только такие слова знает?!) и советует Марату немедленно отправить Мишку в госпиталь, но тот не торопится: ещё не вся перспектива и не все детали отсняты. А Мишка с каким-то восхищением и затаённой радостью поглаживает лежащий на вспоротом сиденье тяжёлый кусок металла с рваными краями и говорит, что если бы не повернулся боком, то точно бы спину разворотило. Хоть и по касательной по руке прошло, а вдруг кость задело?

Марат снисходительно улыбается и бесцеремонно теребит Мишкину руку, констатируя, что подвижность сохранена, а значит кость цела. По тону ощущение такое, что он больше огорчен, чем рад. В его группе есть раненый, а, значит, никто не упрекнёт, что «ANNA» отсиживается. Впрочем, никто всерьёз нас за журналистов не держит: не потому, что работаем на энтузиазме, лезем в самое пекло, да и репортажи явная пропаганда. К тому же задаром отдаём свои съёмки центральным каналам с одним только условием: сохранить логотип. Тут другое, скрытое от посторонних глаз: слишком уж нос суют мужики куда не попадя, шатаются где-то ночами, к тому же для журналистов многовато их, «железом» обвешанных.

Мишка вбил себе в голову, что он виртуоз по уворачиванию от осколков, требует подтверждения тому, что ловко увернулся, и теперь клещами эту дурь из головы не вытащить. Решил, что спец по «качанию маятника». Несмышленыш, не ведает, что это Богородица Пресвятая прикрыла покрывалом своим, отведя в сторону всё смертное железо.

Алексей смотрит на него как на убогого и пытается втолковать, что это же грамматика войны: есть правила, есть исключения. По правилам его уже архангел Гавриил встречать должен, но, поскольку он проходит по графе «исключение», то всё ещё здесь.

Погромыхивая разболтанным кузовом и хлопая незакрывающимися дверцами, приехала «скорая», выгрузив Гошу с бригадой. Философствуя на тему, что от бешеных укров и мины должны быть бешеными, на всякий случай вонзил страдальцам по полному шприцу какой-то болючей гадости, отчего Мишка взвыл, а водила заскрежетал зубами. Из саквояжа Гоша достал шприц-тюбик с промедолом — всё по инструкции, но передумал: болевого шока на горизонте уже не предвидится, а тратить попусту дефицит на этих недоумков, устраивающих ралли под минами, не стоит.

Водителя Гоша распорядился погрузить в машину, рассудив, что без хирурга тут не обойтись, а на Мишку смотрел долго и пристально неподвижным взглядом удава, после чего с какой-то обречённостью и тяжёлым вздохом резюмировал, что этим отроком займётся лично.

Мишка напрягся, предчувствуя, что даром ему это проявление особой заботы дорого обойдётся, и робко попросил отправить его всё-таки в больничку, но Гоша был неумолим. Взглядом оголодавшего людоеда он окинул жертву миномётного обстрела, отчего тот пожалел, что героически не отдал душу двадцать минут назад, и отрезал, что здесь и только здесь и именно им будет оказана самая квалифицированная помощь.

Гоша осмотрел наложенную Маратом повязку — придраться не к чему, бинт девственно чист, не считая проступающего алого пятна. Марат, конечно, спец, ему что часового спеленать, что раненого бинтами замотать — всё едино, кому угодно фору даст, но Гоша всё-таки скептически кривит рот:

— Шли бы вы, Марат Мазитович, лучше лекции студентам читать, а раны бинтовать — это же, блин, искусство! Это же песня! Тут такой вокал нужен!

Гоша уже весь в образе Парацельса, ловко снимает наложенную Маратом повязку и от души опрокидывает пузырёк йода прямо в рассечённые ткани руки. Мишка штопором крутится на асфальте, словно пытается проткнуть его своей «пятой точкой», и орёт, что Гоша живодёр и ему хоть курицу зарезать, хоть человека живьём йодом сжечь — всё едино.

Гоша в показном недоумении вскидывает брови шалашиком, словно удивляясь, чем это вызваны такие бурные эмоции пациента, и уточняет, что курицу не режут, а отрубают голову топором.

— Тебе, я смотрю, что резать, что рубить — всё едино, патологоанатом. Да что ж ты делаешь, гад! — опять орёт Мишка, скрежеща зубами и зажмуриваясь от боли.

Гоша ржёт жеребцом и железными пальцами с силой ощупывает руку, после чего констатирует, что рана не смертельна и заживёт, как на бешеной собаке. Почему на бешеной, он не уточняет, но Мишка неожиданно успокаивается, то ли от обезболивающего, то ли от задушевности нашего Гоши. У того просто дар утешения, особенно слова проникновенные подобрать. Вообще-то он спец многопрофильный, а медицина — это так, воскресное хобби.

Я недаром взял его в группу: питерская военно-медицинская академия, кафедра военно-полевой хирургии, служба в СОБРе, практика в двух полугодовых командировках на Кавказ — это ещё та школа. Теперь хоть и на полном пенсионе, но приходится шоферить: четвёртый брак и всё по любви, куча ребятишек как итог пылкой страсти, тут поневоле волчком закрутишься. Хозяин жадноват, но Гошу понимает и радеть его за Россию, скрепя сердце, отпустил на две недели, строго-настрого приказав не опаздывать с возвращением. Любовь к родине по расписанию, в духе рыночной экономики или продажной жизни, это кому как нравится.

Гоша запихивает Мишку в фургон, из кабины уже на ходу советует Марату не лезть на рожон — с медикаментами туго, машет рукой и исчезает за поворотом.

Обстрел так же неожиданно, как и начался, прекратился. Впрочем, прекратился ожидаемо — больше десятка мин зараз укры не кладут, поэтому Марат спокойно вышагивает по улице китайским мандарином, а следом по пятам неторопливо меряет широкими шагами городской асфальт Алексей.

Они сворачивают за угол, и по глазам наотмашь бьёт тёмно-красная, расплывающаяся на асфальте полоса: кровь, опять кровь, ещё не свернувшаяся, ещё не взявшаяся плёнкой, ещё теплая, живая, дышащая, но диссонирующая с зеленью лета и даже с этой серой от пыли дорогой, выпадающая из этого простого до банальности городского пейзажа.

Взгляд охватывает всю улицу разом — так бывает только на войне, а ещё у тех, кто, сняв камуфляж, так и не вернулся с неё, по-прежнему живя в ней, отцеживая звуки, фиксируя предметы, мысленно отмечая, что вот здесь прекрасное место для засады, а тут, левее, как раз неплохо бы фугас заложить.

И долго ещё будешь оставаться стрекозой с её фасеточным зрением, видя будто вкруговую, потому что всё имеет свои глаза: и затылок, и спина, и уши, и вообще каждая клеточка тела. И уже не глаза, а они сами мгновенно выбирают свободное от камней, осколков стекла, торчащей арматуры чистый кусок земли, чтобы вжаться в него под противный посвист стригущих воздух осколков. Марат и Алексей из категории не вернувшихся, поэтому сразу выхватывают из привычной картины городской улицы сжавшегося в комок человека в чёрном.

Марата пронзило предчувствие беды: неужели отец Владимир? Он вчера почти час проговорил с ним. Обещал и сегодня заскочить, если выдастся минутка. Вот и выдалась. Вот и заскочил.

Марат едва сдерживает рвущийся наружу сквозь стиснутые зубы стон: да, это отец Владимир, настоятель местной церкви, и это его кровь. Так и не дошёл до службы — мина вздыбила землю. Упади, укройся даже за бордюром — и осколки прошли бы мимо, но там, в песочнице, совсем рядышком возятся дети.

Я не раз замечал, что в те мгновения, когда жизнь повисает на волоске, не мозг принимает решение, что делать дальше и как не разминуться с совестью. И даже не прожитое до этого, не вложенное матерью, а какое-то повеление свыше бросает тебя на землю или поднимает в рост под пулемётную очередь, заставляет принять в себя предназначенную другим боль, а то и смерть. И если Господь оставит жить дальше, то долго мучаешься в раздумье: что же всё-таки заставило сделать именно так, а не иначе. Впрочем, мытарства души не всегда приходят на смену сделанному: ну, случилось, значит, так тому и быть, значит, так Богу угодно.

Отец Владимир не лёг, не присел — он просто остановился, подняв к небу руки, словно моля, чтобы раскалённое железо не кромсало эти детские тела. Осколок вспорол ему живот и опрокинул на землю, но он всё-таки превозмог раздирающую огнём боль, привстал на колени, оглянулся, убедился, что несущее смерть железо не коснулось детей, и пополз к храму, мертвеющими губами шепча молитвы.

Когда Марат с Алексеем подбежали к нему, он уже был мёртв. Впереди сиял золотом купол храма, позади всё также сидели в песочнице малыши, не успев испугаться, а между ними в последнем поклоне склонился батюшка, словно отмаливая грехи сошедших с ума людей.

Марат чужим, севшим голосом, давя в горле комок, процедил:

— Снимай, Лёша, всё снимай, будут они по всем счетам платить.

Вечером сюжет с гибелью отца Владимира ушёл в эфир.

Глава 7

Июль, 2014. Очень вежливый человек Дэн

Утром всех будит Дэн — его, как всегда, много, словно ввалился не он один, а целый взвод. Дэн — это легенда разведки отряда. Сам из Подмосковья, парень крученый, с душой, дважды опалённой Чечнёй, но не обуглившейся, истомился без дела и уже в апреле рванул в Луганск.

Ещё в первое знакомство Дэн на мои расспросы коротко ответил, что его послал батя. Так и сказал, что езжай, мол, сын, настало время за Россию постоять. Он у него правильный, власть нынешнюю не жалует, а киевских иначе как бандеровскими ошмётками не зовёт. Сам бы поехал, да только калечный — ногу на Одере оставил.

Дэн бросает в чашку пакетик с чаем, заливает кипятком, отрезает ядрёный ломоть хлеба и интересуется, привезли ли мы пожрать что-нибудь. Надоели ему, видите ли, макароны, которые без жертв агропрома, то есть тушёнки, в рот не лезут. Он же не Софи Лорен, чтобы одни спагетти рубать. Ему и так из-за этих чёртовых макарон давно уже бабы не снятся.

Дэн лукавит. Он неисправимый повеса и бретёр, не одно разбитое им сердце Фёдорович велел гнать матом от КПП, так что насчёт баб явный перебор. Чума[39] замечает, что не снятся потому, что спит с ними, на что Дэн театрально вопит и закатывает глаза под лоб, обвиняя Чуму в чёрной зависти.

Дэн ныряет в угол, извлекает из короба банку тушёнки, довольная улыбка расплывается по его скуластому лицу. Он любит нас за понимание чаяний и нужд страждущих воинов, то бишь его в первую очередь. А они просты, как струганная сосновая доска: поесть бы посытнее, прибарахлиться да поспасть всласть. Впрочем, вполне человеческие желания.

Он густо намазывает тушёнку на ломоть хлеба, откусывает и, блаженно щурясь, запивает чаем. Дэн сутки не ел, выползав со своими ребятами прифронтовой тыл укров. Уже на выходе в селе взяли пятерых.

— Все нацики. Спали как младенцы, будто у себя дома. Мимо бы прошли, но храп отменный — как не заглянуть? Конечно, они у себя дома, на который напали клятые москали. Колорады. Ватники. Им капеллан на вечерней проповеди втолковывал. Потом принял «на грудь», расслабился с подругой и… проснулся с кляпом во рту — трусы мадам пришлись в самую пору. Это Ара расстарался, стервец. Он вообще клоун ещё тот, просто фокусник Акопян, — Дэн набил полный рот и говорит отрывисто.

Ара из Еревана, торговать бы ему на рынке виноградом, да не смог и после Одессы рванул сюда. Его мечта поймать Авакова, потому и носит с собой его фото:

— Понимаешь, этот педик всех армян опозорил, поймаю — на вертеле изжарю. У меня дед воевал, за Днепр орден имеет, отец в Карабахе руку оставил, а я отсиживаться буду?

Ара сумасбродный и безбашенный, ещё до «ленты» категорически заявил, что сразу же после перехода уйдёт в разведку. В первый же день он атаковал Фёдоровича и тот сплавил его в разведвзвод. Бешеный натиск, оголтелый штурм, отчаянное сотрясание сжатыми кулаками иссушенного зноем воздуха — и Дэн обречённо повернулся к угрюмому командиру группы:

— Забери этого янычара к себе. Сегодня же в деле и проверим. Но имей в виду, басурман, если что не так, то разговор у нас короткий.

Ара не согласен с басурманином и янычаром, потому с яростным биением себя в грудь доказывает, что он самый что ни на есть самый древний христианин православной веры. Даром что футболку на груди не рвёт, потому как там и рвать уже почти нечего — дырка на дырке. Дэн упорствует и называет его древним нехристем. Было ясно как день, что он специально заводил Ару, проверяя его на психоустойчивость — обычная примитивная проверка любого, кто вознамерился стать разведчиком. В ту ночь Ара проверку выдержал, и «ночные призраки» приняли его на всё лето, пока в сентябре после Минских соглашений, наречённых в обиходе Мюнхенскими, он не сбежал к Бесу: там было горячее.

Дэн налил ещё чаю, выскреб остатки банки на второй ломоть хлеба, сытно рыгнул:

— Лепота, братцы, аж жить хочется. Война войной, а обед должен быть завсегда по расписанию, — философски заметил он и продолжил: — Униат попался дебелый такой, сытый и сразу же обозначил всех даже без интенсивного допроса: да, штатный капеллан двадцать пятой десантной бригады, но на него распространяются международные конвенции о военнопленных. Какие? Не знаю, но распространяются. Канючил — был уверен, что убьют, а наших наверняка убивал бы, попади они в плен, — слишком уж за жизнь цеплялся. Такие ущербные во всём: в совести, в милосердии, просто в жалости и сочувствии. И мстят за свою ущербность жестокостью.

Дэн по жизни философ и словоблуд отменный, и всякий раз при случае любит порассуждать о психологии: три курса философского факультета сказываются. Жаль, конечно, что турнули — нечем было платить за учёбу, а то бы явилось науке новое светило философской мысли.

— Его и не спрашивали особо, а он давай сдавать своих сидельцев по несчастью. Что за мадам? Да из СБУ, «шарилась» по Луганску, выявляла квартиры ополченцев, сочувствующих и просто «гарные». Ну и что, что с нею спал? Так ей же всё равно, с кем и где, эсбэушная подстилка. Кончать таких надо. И этих двоих мочите сразу, они тоже из СБУ. Вот того, тощего, не знает, пришел ночью, когда он спал, но тоже мочить надо. Так, на всякий случай. Его? Нет, вот его нельзя, он же всё-таки священник. Ну да, с майдана. Да, благословлял. Сначала на «беркутовцев», потом уже на клятых москалей. Ну да, вдохновлял. Так ведь заблуждался. Лукавый попутал, а Господь нынче на путь истинный наставил. Вразумил. Будет служить иначе. Теперь за упокой ополчен… Тьфу, за здравие молитвы будет возносить. Мы же славяне, мы же одной крови. Кается. Очень даже кается. Что с ним делать? Как что делать?! Отпустить, конечно же. Все же священник. Греко-католик, униат, но в сане!

Дэн описывал допрос капеллана артистично, меняя интонацию, выкатывая глаза, мимикой лица усиливая экспрессию рассказа. Я слушал его и думал, что погиб в нём не только философ, но и артист, хотя как сказать, как сказать, может быть, ещё всё впереди.

— Короче, притащили их в расположение, а тут Лёха подвернулся: с утра на турнике висит. Нет, ну ты скажи, дался ему этот турник? Здоров же как бык, а всё железо тягает, бицепсы ни в одно хэбэ не всунешь…

Он переключился на нашего оружейника, но ребята, внимавшие его рассказу, потребовали оставить Лёху на потом и продолжить про униата.

— Ну, я и говорю. Подходит, значит, Лёха, смотрит пристально, потом лицо мрачнеет, скулы каменеют и перекатываются под натянутой до звона кожей желваки: б…ь, да это же тот, с Майдана. Осатанелый. В расход его пустить, да вся недолга, и за автомат шасть. Ну, вы Лёху знаете, этому бычаре что в башку втемяшится, то вовек не исправить. Решил униата замочить, так что еле отбили служителя культа. Короче, передали всех в комендатуру, пусть разбираются. Будь моя воля — я бы их всех одной очередью черканул, чтобы от них поросль не пошла. Иначе выпалывать этот чертополох ещё и нашим внукам придётся. Ну да ладно, я побежал, нехило бы вздремнуть минуток шестьсот, а?

Дэн ушёл так же стремительно и шумно, как и появился, опрокинув стул и смахнув по пути пачки с чаем. Мужики потянулись к сигаретам, закурили: может быть, Дэн и прав? Иначе косить на их веку, не выкосить…

Глава 8

Июль, 2014. Очень вежливые люди

За неделю вжились, присмотрелись друг к другу, притёрлись, приценились и отпустило внутреннее напряжение: свои, одна кровь, родная. Седой и Малой возятся на кухне — выделенный Багирой[40] закуток в холле с газовой плитой и двумя столами, заваленными мисками, кружками, пачками чая, кастрюлями и упаковками «Роллтона». Вообще-то мужики способны превратить в хаос любое мало-мальски приличное место, хотя их мёдом не корми, но дай порассуждать об армейском порядке, органически, но тайно ненавидимом ими на клеточном уровне.

У Седого хохлацкие корни берут верх — не может он мириться с этим бардаком и начинает молча колдовать, сотворяя если не уют — уют это всё-таки удел женщины, то хотя бы его некое подобие. Ему инициативно помогает Малой, и вот уже миски аккуратно сложены в стопочку, пачки чая заняли место на полке, кастрюли спущены на пол, плита яростно скоблится от нагара.

У окна расположился Кама, потягивает чай, курит сигарету и внимает отрешённо пощипывающему струны гитары Петровичу. Вообще-то он думу думает, а сигарета с чашкой чая и Петрович с гитарой — лишь внешний антураж, декорации, фон. Кама зашёл сюда со своей группой автономно, зачем и почему, никто не знает, а спрашивать не решаются — кроме обжигающего, прищуренного в лезвие финки, взгляда никто ничего в ответ всё равно не получит. Они держатся особняком, хотя внешне доброжелательны, но его авторитет непререкаем и сразу признан всеми.

Его сила и власть ощущаются в независимом, каком-то царском посаде головы, в неторопливой манере изъясняться немногословно, но веско, в умении подчинить одним только прищуром глаз. К тому же на его голове третий день красуется то ли корона какого-то буддийского ламы, то ли замысловатый шлем, который откуда-то приволок Дэн. Кама за сутки побывал и Чингисханом, и Чингизом, и просто Ханом, пока не стал Батыем: то ли из-за кровей далёких татарских мурз, вместе с Батыем воевавших Русь, то ли из-за кажущейся беспощадности. На самом деле он добрейшей души человек, особенно когда в очках с изящной оправой и с блуждающей добродушной улыбкой — ну точь-в-точь душка-профессор, гуманитарий или даже ботаник.

Впрочем, у него тысячи лиц, с лёгкостью меняемых, да и сама жизнь — как венецианский карнавал, кружащий, фееричный, захватывающий. И даже из его сухого резюме, спрятанного среди бумаг в моём сейфе, можно сделать захватывающий авантюрно-приключенческий роман. Редкая фактура, штучная, да только в нынешнее время в чести не такие, как он, а всё больше всякие «Дозоры» да Гарри Потеры.

Кама допивает чай, ставит чашку на стол, раздавливает докуренную до фильтра сигарету в банке из-под тушёнки и поднимает голову: всё, утренний ритуал закончен, мысль обрела свою лаконичную форму и готова к изложению.

Петрович отставляет гитару к стене и подвигается ближе к столу. Удивительно, что он своими перебитыми и искривлёнными пальцами играет, да ещё как играет! У него чемпионское прошлое и тренерское настоящее — вырвал с улицы с сотню ребятишек, и теперь даже из школы олимпийского резерва на его мальчишек и девчонок смотрят с интересом. Ну а он на свои кровные собирает гуманитарку и гонит её на Донбасс. Он не в группе — просто рядом с Камой, но оружия в руки не берёт: навоевался вдосталь, дал себе зарок, хотя стреляет мастерски.

Придвигает стул Влад[41] — высокий, мосластый и жилистый, немногим за тридцать, откуда-то с Днепра. Он стеснителен, предупредителен и молчун редкостный — слова не вытянешь, только нет-нет, да коснётся его плотно сжатых губ улыбка и озарятся внутренним светом зелёные, в крапинку, глаза. О чём он мечтает? Наверное, что вернётся в свой город, возьмёт тёплую и мягкую, такую родную ладошку сынишки в свою пятерню и отправится гулять по набережной. Что опять будет строить дома, вечерами разворачивать с отцом на расчерченном в черно-белую клетку шахматном поле баталии и старик будет горячиться и по-детски капризно требовать вернуть ему ход. И тогда он невзначай подставит отцу фигуру, сделает пару-тройку неверных ходов и батя по-ребячьи будет радоваться победе. А ночью, прижав к груди жену, будет засыпать под её едва слышное дыхание.

Между Петровичем и Камой втискивается Кореец. В общем-то, он и не кореец вовсе, просто либо природа пошутила, либо матушка пошалила, наградив жестким чёрным волосом, широким лицом, раскосыми глазами и коротким плоским носом. Кореец незаметен, передвигается мягко и неслышно, словно пантера, скрадывающая добычу. Он снайпер, служил в сорокопятке[42], вместе с Камой на брюхе исползал всю Чечню вдоль и поперёк, потому и пришит к нему напрочь, не оторвать.

Кама что-то им говорит вполголоса, они согласно кивают головами, потом встают и уходят в свою комнату.

Пух по второму разу заканчивает чистить автомат, передёргивает затворную раму и делает контрольный спуск. Затем берёт магазин, выщелкивает из него патроны, выстраивает их рядком, подравнивает, прищуривается, словно оценивает, и начинает набивать его вновь: трассер, ещё один, ещё, три обычных, опять два трассера, пять обычных…

Демон[43], невысокий и худенький, совсем мальчик, сидит у самого входа, широко расставив ноги и обняв «драгунку»[44]. Он незаметен, его вообще нет — чувствуется школа, и лишь поводит по сторонам круглыми совиными глазёнками. Почему Демон — не знает никто, но есть в нём что-то от врубелевского «Демона»: узловатые мышцы рук, непокорные вьющиеся тёмно-русые пряди давно не стриженных волос, выдающих непокорный и страстный характер, какой-то демонический глубинный взгляд тёмно-карих глаз с печатью вселенской грусти.

За «компом»[45] колдует Алексей, фильтруя отснятое за сутки. Его задача — отобрать самое выразительное, подготовить текст и сбросить всё в Москву. На лбу испарина — задача не из лёгких. За каждым кадром — чья-то судьба, за каждым кадром пережитое, дорогое и до боли понятное, но надо, чтобы было понятно не только тем, кто снимает, но и тем, для кого снимают. И не просто понятно, а чтобы зацепило, вывернуло наизнанку, заставило оторваться от сытости и от зашоренности, понять, что вот оно, горе-то людское, рядом совсем, еще чуть, и опалит самих, а то и сожжёт.

Седой заканчивает уборку на кухне, берёт швабру и начинает елозить ею по полу. Шварк, шварк — трёт тряпка местами стёртые добела половицы, и в такт маятником покачивается его спина вперёд-назад, вперёд-назад, вперёд-назад…

На первом этаже хлопает дверь, кто-то бежит по лестнице, прыгая через две ступеньки, и вот уже в холл врывается Марат. Куда делась его степенность! Сейчас он порывист и резок, на ходу хватает со стола кусок хлеба, суёт его в рот и, не прожевав, командует, чтобы все мчались вниз, где уже ждут машины. Глаза светятся — обещано дельце, да такое, что пальчики оближешь!

Ясно, как день, что насчёт пальчиков — это, конечно, перебор — не дастархан же ждёт, а вот к земельке приложиться придётся, видимо, и не раз, обнимая её, родимую, пуще женщины любимой, лапая, целуя и истово шепча: «Господи, спаси и сохрани! Господи…»

Глава 9

Июль, 2014. Мужские забавы

Марат с порога заявил, что снимать работу «градов» сегодня не будем — есть другое дело. То, что съёмки откладываются на неопределённый срок, это даже к лучшему. Да и что снимать? Рёв уходящих за горизонт хвостатых ракет, бьющиеся в припадке при каждом их сходе с направляющих машины и укутывающая их пыль? Так этих кадров и без нас снято-переснято. Да и потом, без них ни дня не проходит: то укры пришлют пару «пакетов»[46], а наши сработают «ответочку», то наши расщедрятся и долбанут по разведанным целям, а опомнившиеся вэсэушники в ответ засевают плотно по всей площади.

Конечно, никто в штабе никакого дельца Марату не подкидывал — сам приступом взял Бугрова[47] и тот, морщась как от зубной боли, махнул рукой, взваливая заботу о нас на Фёдоровича. Наверное, ему так и хотелось сказать: «Господи, ну провались вместе со своими отмороженными «журналистами» хоть в преисподнюю, только избавь от своего присутствия», — но сдержался.

Сегодня Марату втемяшилось ловить «бродяг», аж трясётся в предвкушении предстоящей работы: кочуют по Луганску призраками неведомые машины, выпуская по две-три мины и растворяясь на улицах города. Кто они? Чьей рукой направляются? Я не очень одобряю его решение: мы здесь чужаки, тем более вовсе не наше дело работать «чистильщиками», но возражать бессмысленно.

Фёдорович решительно против: знает, чем заканчиваются такие встречи, но всё же со скрипом соглашается — что с ним поделаешь, с этим оглашенным и неистовым профессором, который вместо вузовской кафедры шарится с автоматом по Донбассу.

Марат — это стихийное бедствие, лавина, землетрясение, цунами, смерч, засасывающий в воронку всё и вся. И сразу же закружилось, завертелось, замелькали рассовываемые по карманам разгрузок магазины, гранаты, бинты, звякнули антабками «калаши», взметнулись надеваемые уже на ходу «броники»[48].

Марат казался многоруким Буддой (братец Батый, он Будда — вот компашка подобралась!), и ставший мгновенно тесным холл наполнился двумя десятками Маратов. Плеснув в тарелку постное масло, отхватил кусок хлеба и обмакнул его, сыпанул на него горсть сахара и сунул в рот, на ходу подхватил чайник и налил, расплёскивая, кипяток в чашку, бросил в неё пакетик чая, но промахнулся, даже не заметив этого, в спешке сунул туда палец, обжёгся, заорал, вместо ложки схватил пистолетную протирку и стал размешивать кипяток, одновременно ныряя в «броник», что-то нечленораздельное с набитым хлебом ртом промычал Пуху, но тот — удивительно! — всё понял и ринулся исполнять.

Фёдорович выделил оружейника Лёху с «таблеткой»[49], которую тот не променял бы на буржуйский «бусик» ни за какие коврижки. Лёха холил и лелеял свою «барбухайку», как я успел её на афганский манер окрестить, пичкал всякими побрякушками, нужными и ненужными штучками. В фургоне всегда лежал автомат с подствольником, «граник», цинк с патронами, аптечка — целый полевой госпиталь, два новеньких баллона, реквизированных у бывшего местного авторитета, запас воды и продуктов. В общем, Лёха, бывший главстаршина атомной подводной лодки последнего советского призыва, привык к полной автономке. Он коренной луганчанин, после дембеля подался в милицию, служил в ГАИ, но служба там не пришлась ему по душе и он до самого майдана посвятил себя «Беркуту».

Уже рассаживаясь по машинам, я придержал Пуха и Седого и предупредил, что никаких подвигов. Их задача — беречь Марата при любых обстоятельствах, иначе будет разговор с Камой. Объясняться с ним ни у кого никакого желания не возникало даже в мыслях, поэтому они согласно кивнули и полезли в машину Марата.

В два часа пополудни две наши группы заблокировали тентованную «газель» во дворе многоэтажки, перекрыв выезды. Пух свалил на асфальт ударом приклада выскочившего из кабины крепкого парня в камуфляже, прошёлся для пущей убедительности давно нечищенным берцем по его лицу, рассекая его от подбородка до брови. Если у кого и мелькнула мысль о сопротивлении, то она тут же улетучилась от громового рыка разъярённого льва. За дюжину лет в СОБРе Пух проделывал такие трюки при задержаниях на раз-два.

Он был настолько убедителен, что двое остальных распластались, закрывая голову. Влад, не вставая на подножку — благо рост позволял, заглянул в кузов: на брошенном на дно брезенте лежали тренога, ствол и опорная плита. Типичный армейский восьмидесятидвухмиллиметровый миномёт без мин.

Марат светился: такая удача привалила!

Тогда гордость распирала всех: ещё бы, на «горячем» взяли ДРГ без единого выстрела, и никому даже в кошмарном сне не могло привидеться, что к вечеру их отпустят, а начальник контрразведки, шаря взглядом в углу давно не убираемого кабинета, невнятно пережёвывал слова, обкусывая окончания. Он понимал, что никто не верит в его лабуду, что они вовсе не диверсанты, а ребята из батальона, что миномёт везли в комендатуру, чтобы оформить всё чин по чину. Ну а разобрали его из любознательности и чтобы легче было погрузить. Первое желание — пристрелить этих «юных пионеров из кружка модельер-конструктор». Второе — набить хотя бы морду этому начальничку, но Марат, сатанея и сдерживая себя из последних сил, жестом остановил готовых сорваться ребят. И всё же я не мог отказать себе в удовольствии обозвать его сволочью. Нацики хоть за свою поганую идею, а эти за что? За бабки, что ли? В голове не укладывалось.

— А ты у своих спроси, а потом сволочи́, — контрразведчик перевел взгляд на потолок и выругался.

Я до сих пор уже по прошествии стольких лет так и не знаю, что это было и кого мы взяли. Может, оно и к лучшему: любознательность наказуема, а при длинном языке, как известно, страдает шея. Так, кажется, говорил полковник Лансдорф из фильма «Щит и меч». Может, и сейчас зря вспомнил, да только слов из песни не выбросить.

И всё-таки в этот день фарт любил Марата истово, с какой-то обречённостью, словно в последний раз, как любят перед неизбежным расставанием.

Ближе к вечеру взяли корректировщика. Сначала Марат считал ложившиеся то на автобусной остановке, то на площадке детского сада, то прямо у входа в магазин взрывы, высунувшись из-за угла дома и пытаясь вырваться из цепкой хватки Пуха, держащего его за рукав куртки и увещевавшего, как расшалившегося малыша, что осколки посекут.

— Как думаешь, где он сидит? — напрочь игнорировал просьбу-предупреждение Марат, стараясь лягнуть ногой Пуха.

— Вон в той пятиэтажке.

— Почему?

— Смотри, все разрывы можно засечь только оттуда. Если вон с той высотки, то не виден магазин, а если с углового дома, то детский сад.

Марат соглашается с разумностью доводов и командует:

— За мной!

Мы дворами перебежали к старенькой хрущёвке, поставили у входа Демона с эсвэдэшкой, а сами бросились на чердак, оставляя на каждой второй лестничной площадке кого-то из группы.

Под крышей царил полумрак, клочьями висела паутина — значит, кто-то уже прошёл сквозь неё, валялся хлам и обрезки досок, пахло сухим помётом, кошками и ещё чёрт знает чем. У окна притаилась согнутая фигура с мобильником в руке.

— Вот он, — прошептал Пух, сдвинул корпус на метр вправо, чтобы на линии броска не было ничего, что могло зацепить ногу, и в три прыжка оказался у окна.

С чердака корректировщика катили до самого входа в подъезд, придавая берцами ускорение на каждом лестничном пролёте. Это был тот самый момент истины, так любимый операми, разведчиками и контрразведчиками, когда пленный или задержанный ещё не очухался, ещё подавлен внезапностью обрушившихся на него людей, скручивающих руки и волочащих за собою, и уже понимает, что это всё, конец, но ведь так хочется жить, и где? где?! где?!! та спасительная ниточка, за которую ухватиться бы?

Алексей снимал на «соньку», Лёха рвал затвор и рычал, Марат смахивал со лба струившийся пот и скалил в улыбке зубы — такая удача! Я напирал, засыпая вопросами: откуда? кому передавал? сколько иудиных сребреников получил? как с ним расплачивались и кто? — а Пух изображал крайнюю свирепость и катал под натянутой на скулах кожей желваки и всё скрёб пятерней по тельнику на груди, словно собираясь рвануть его.

Конечно, выражение лица Пуха располагало если не к задушевной беседе, то, несомненно, к откровенности, и через пять минут перед группой в пыли сидел раздавленный и выжатый досуха мужик, жалкий в своей обречённости. Местный, русский, из соседнего квартала, там квартира, жена и двое ребятишек. Жить не на что, вот и согласился, когда на улице незнакомая тётка подошла. Думал подзаработать и махнуть в Россию, счастья искать. А если в его квартиру наведенная им мина жахнет? Если жену и детей в куски? Пожимает плечами и молчит. А что отвечать-то?

— Бабушка приехала, — удовлетворённо констатирует Пух: знает, чертяка, культовый в своё время роман «Момент истины», либо фильм смотрел, но, во всяком случае, его эрудиция оценена по достоинству.

— Моменто море, — некстати вставляет Мишка и шмыгает носом: он тоже кое-что читал, правда забыл, кто автор и как переводится.

— Помни о смерти. Мишель Монтень, — осклабился Марат, поспешив на выручку новоявленному полиглоту.

Мужика заталкиваем в фургон, везем в военную полицию, протоколируем и отправляем в комендатуру. Лёха тщательно моет пол в фургоне:

— Возишь тут всякую нечисть, хоть батюшку каждый раз зови, — ворчит он.

Усталость наваливает, пеленает, тянет в койку: снять бы берцы, вытянуть бы ноги, потянуться бы с хрустом и спать, спать, спать…

Молва о Марате и его группе растекается по Луганску, словно круги по воде от брошенного камня: самим президентом присланы, валят направо-налево укров и бандитов, чистильщики, неспроста это, с ними лучше не связываться…

Ну такой мы народ: горазды сами придумать и потом верить в то, что придумали. Никак без идолов не можем.

Глава 10

Июль, 2014. Над всей Луганщиной. Безоблачное небо… Однако, «Град»

Поднимались тяжело, сказывалось напряжение минувшего дня. Седой уже на ногах — вообще никто не знал, когда он спит. На этот раз он успел приготовить чай, разложить по куску хлеба и по три кусочка сахара — хохляцкая прижимистость берёт верх: нет бы сахарку побольше, а он зажимает, про запас держит.

Группа Камы вернулась под утро по самую макушку в грязи и болотной тине и сразу же завалилась спать, поэтому все стараются не шуметь, хотя из-за плотно закрытых дверей их комнат доносится мощный храп: намаялись за ночь ребята, отдохнуть бы им. Впрочем, они умеют отключаться, так что хоть гранату над ухом рви — всё равно не проснутся.

— Наследили тут, лешаки, — ворчит Седой, елозя тряпкой по полу и вытирая грязные следы от берц.

Марата уже нет: и когда только спит эта эклектическая смесь профессорской вальяжности и высшей степени авантюризма? Уже допивали чай, когда он появился — с хитринкой во взгляде: наверняка что-то затеял, неугомонный.

Он выливает в себя чай, на ходу дожёвывает хлеб, обводит взглядом своё воинство и остаётся доволен. Мхатовская пауза закончена, и он торжественно объявляет, что сейчас едем снимать работу «градов». Ночью разведка засекла колону укров, и надо их предать матушке-земле — пусть получат то, за чем пришли.

Я задумчиво изучаю дальний угол комнаты: засекли ночью, а зачем ехать сейчас? Это ж пустые хлопоты по поздней дорожке. Почему мы всегда ищем что-то за окном или в углу, пытаясь сосредоточиться или напуская глубокомыслие, да такое, что весь скудный запас серого вещества начинает выпирать на лбу?

Марат упрямо сопротивляется, убеждая, что колонна ждёт там же, где был ночлег, и бесенята пляшут в его прищуренных глазах.

Фёдорович опять выделил Лёху с «барбухайкой». Лёха демонстрирует праведное негодование: ему что, делать больше нечего, как таскаться с этими отморозками? Он что, вертухай[50] последний, или всё же начальник вооружения? А кто будет доделывать «мессера»?

«Мессер» — это его детище: на «таблетку» водружена сваренная из листов стали будка, к бокам которой приделаны по РПК с каждой стороны; пропущенные под будкой провода выведены в кабину, где установлен электропуск; сцепленные по двое ленты аккуратно уложены в будке, и осталось только испытать это чудо его технической мысли. Но Фёдорович неумолим, просит не нервировать его, а испытывать свою шайтан-арбу он будет в свободное от службы время.

Лёха орёт своим помощникам, вместе с ним изобретавшим чудо-оружие, чтобы без него ничего не трогали, а «мессера» вымыли до блеска кошачьих яиц. Ехидно интересуюсь у него: как же они будут мыть его, если трогать нельзя. Лёха на секунду погружается в сложный мыслительный процесс по поводу того, как совместить несовместимое, и изрекает, что разрешает бесконтактную мойку.

Поминая Марата в бога, душу, мать и чертыхаясь почём зря, он лезет в кабину уазика, где уже восседает на переднем сиденье виновник переполоха, а на заднем комфортно устроились Пух и я. Во второй уазик загружаются Алексей, Седой и Демон.

Грохот длинной пулемётной очереди сбрасывает Лёху с подножки на асфальт. То ли что-то не так подсоединили, то ли просто недодумали с синхронизатором, но его «мессер» трясётся в эпилептическом припадке, превращая гаражные ворота в дуршлаг. Вообще-то хорошо, что сработали оба сразу, а если бы один? Наверняка машину стало бы раскручивать влево, как раз туда, где забиралась в уазик вторая группа.

«Мессер» откашлялся последними патронами и затих, становясь белёсым от оседающей пыли. Лёха с матом бросается к ошалевшему от выстрелов долговязому худому парню, пытаясь достать до его вислого носа своим кулачищем, но рост не позволяет: Лёха широк в плечах, да росточком не вышел. Второй испытатель, втянув голову в плечи, стартует к казарме: уж лучше этот шквал гнева переждать под каменными сводами.

Лицо Фёдоровича идёт пятнами, но он сдерживает себя и лишь машет рукой: с такими кулибиными до победы не оживёшь. Он угрожающе цедит сквозь зубы, что поговорит с ним после возвращения, и идёт к командирскому джипу.

За городом туман растекается парным молоком по балкам — припозднился что-то, пора бы и растаять.

Лёха ворчит, что какие, к чёрту, могут быть «грады», когда и стрелять-то не умеют. Понабрали детский сад, каждый мнит себя Наполеоном. Укров надо разведгруппами щучить ночью, когда спят, как сурки. И как эти хреновы разведчики засекли позиции? Небось, в посёлке самогон всю ночь глушили, а наутро придумали сказки братьев Гримм.

Ему надо выплеснуть злость: пережить прилюдно такой конфуз со своим «мессером» выше его сил.

Я с ним согласен на все сто, что надо работать разведчикам, а так, наскоками, это забава для взрослых дядей: сначала одни выложили «пакет», потом приехали другие и тоже отметились. Пинг-понг какой-то получается.

Марат лениво возражает, что артиллеристы по координатам сработают, но Лёха уже закусил удила:

— Какие координаты?! Да они в третьем классе таблицу умножения в уборной скурили, лобачевские! Они же по навигатору по городу ездят, дорогу никак не запомнят!

Надо срочно менять пластинку, и я спрашиваю, зачем ему «мессер».

Лёха просто шалеет от моей дремучести. Что значит — зачем?! Это понятно младенцу: выскочишь на передок, как пройдёшь вдоль всей линии, и огоньком их, огоньком! Цимус!

— Да? И как же ты собираешься ехать вдоль фронта, боком, что ли? — ехидничаю я.

— Почему боком? Обыкновенно, передом.

— Так у тебя же пулемёты по бокам будки, а не на будке сверху. Значит, и стрелять тоже будут вдоль фронта, то есть вдоль окопов по своим.

Лёха задумывается на секунду, потом чешет потылицу и смеётся. Ну, заплутала инженерная мысль в лабиринтах его серого вещества. Видно, избыток его, вот она и запуталась, но дорогу всё равно найдёт. Вот вернётся — спарку[51] на турель поставит. А может, турель на каждый ствол поставить? Или в будке боковины вырезать, чтобы вращению не мешали. Хотя нет, не пойдёт, ленты наперекос в приёмнике станут и заклинит. Придётся башню ставить.

Он вслух ищет варианты решения нерешаемой и дурацкой по сути затеи, но это лучше, чем собачиться.

Машины сворачивают в степь, катят по грунтовке, поднимая едкую пыль, сразу ободравшую гортань, спускаются в заросшую высокой овсяницей балочку и останавливаются ждать «грады». Туман незаметно слизало солнце, оставив лишь зыбкое марево, поднимающееся от разогреваемой земли. Где-то заливаются птахи, трещат цикады, и ничто не напоминает о гуляющей рядом смерти, ежедневно, словно оброк, забирающей жизни. А может, это как раз и плата за наше безрассудство, за нетерпение — нам бы скорей и сразу, за нежелание понять, за молчание.

Сначала появляется тентованный уазик, затем батарея «градов» — стареньких, обшарпанных, но бодрящихся сто тридцать первых ЗИЛов. Пух вслух гадает: трофеи или военторг? Лёха тут же скептически бросает, что разница, в общем-то, невелика, всё равно старьё — оно и в Африке старьё.

Машина тормозит, высовывается недружелюбный дядька лет эдак за сорок в выгоревшем камуфляже без знаков различия:

— Мусин? Следуйте за мной. Как только отработаем — сразу срывайтесь и руки в ноги, иначе накроют. Ни пуха.

— Что значит, ни пуха? — Пух картинно возмущается, вызывая оживление. — Не, без Пуха вас, братцы, ощиплют, как моя бабка своих кур, когда они вишняка брожёного наклевались.

Пух намеревался уже поведать историю про бабкин конфуз, но «грады» торопливо вскарабкались на пригорок и рассыпались в нитку — вышли на исходную.

Наши машины сразу развернули на обратный ход, выскочившие ребята взяли на прицел ближайшую посадку, а Марат с Алексеем ринулись было к установкам, но вылезший из уазика старший запрещающе замахал рукой:

— Куда, идиоты? Снимай, где стоишь, Бондарчук, а то вместо «Оскара» будет тебе похоронный марш.

Он достал планшетку, что-то быстро наговорил в рацию, развёрнутые в цепь установки, подпрыгнув, рявкнули, вырвавшиеся с направляющих снаряды с воем прочертили огненные стрелы. Вздыбленные залпом клубы пыли заволокли установки и, цепляясь за кустарник, почти добрались до места, где залегла группа. Пронзительный вой снарядов сводил с ума, но Марат, привстав на колено, с упоением снимал.

Всё заняло не больше минуты, старший нырнул в уазик, и он сорвался, не дожидаясь остальных, — укры тоже не на пьяной козе деланы, потому непременную «ответку»[52] не стоит ждать.

«Грады», вынырнув из оседавшей пыли, по-заячьи вприпрыжку неслись к дороге напрямик через степь. Мы вдруг осиротели, и всем стало как-то неуютно и чертовски захотелось обратно в город.

Ребята быстро отступали к уазикам, держа в прицелах выныривающую к позициям лощину и подступавшие подковой посадки. Сплошной линии фронта не было и в помине, так что дожидаться появления «гостей» совсем не стоило. Лишь Марат продолжал водить камерой, снимая и улепётывающие «грады», и отступающих бойцов, и таранящих синь июльского неба стрижей, и не спеша бредущие облака, и…

Доснимать он не успел, подхваченный под руки Пухом и Седым. Они волокли его к машине, говоря, что сейчас укры минами накроют и уходить надо быстрее. Марат трепыхался в клещах приставленной к нему «лички», издавал львиный рык и рычал, что из-за них, убогих, такие кадры пропадают. Что они просто упыри и что их ждёт непременная кара. Что он всех уволит к чёртовой матери и вообще помножит на ноль. Не помогло, и вырваться из цепких рук «лички» ему «не светило».

Пух тащил его к машине, увещевая, что потом, всё потом — и кадры, и наказание, а сейчас, Марат Мазитович, извольте в машину. Он чуть ли не умолял, что поспешать надо. Я едва сдерживал смех, наблюдая, как они заталкивают нашего вождя в кабину, как в славное советское время грузили дюжие джентльмены из медвытрезвителя какого-нибудь забулдыгу в милицейский «автозак» — молча, с хэканьем, подсаживая и запихивая в будку.

Марат — профи. Ему до фени все эти «ответки» — главное съемка. Ну почему его не хотят понять?! Да всё все понимают, но иметь дело с Камой никто не хочет.

Лёха высунулся из открытой дверцы и заорал, что носом чует летящую «ответку». Нет, не тем тоном сказано, каким произносят: «Кушать подано, господа», а воплем кастрированного кота передал всю гамму чувств. Нос его не подвёл: не успели отмахать и с полкилометра, как бывшую позицию «градов» накрыла волна разрывов.

Репортаж «АННЫ НЬЮС» о работе луганских «градов» показали все центральные каналы, обесцветив логотип.

Глава 11

Июль, 2014

Группа фронтового информационного агентства «АННА НЬЮС» — вне государства. Ему на нас наплевать с высокой колокольни. Во всяком случае пока. Мы сами по себе. Зарплату и пенсион, ордена и медали, звания и лампасы получат другие. Даже госпиталь нам не положен в случае ранения — дома оформят как бытовую травму. Как говорит Марат — это не наше, а раз не наше, то чужое не замай!

Ну и хрен с ними! Мы — Россия! Мы русские, даже если в жилах течёт армянская, татарская, украинская, чувашская, мордовская и далее по списку кровь. И к тому же одного цвета — красная! Мы все одной крови, одного рода-племени, просто некоторые подзабыли. Нас привела сюда вера православная, которую начали растаптывать ещё там, на майдане. Нас привела сюда боль за попранную память, за разрушенную страну. Нас привело сюда наше неравнодушие — мы не могли молча смотреть, когда убивали и предавали, гадая, кто кого. Это не патетика — мы так ощущали себя. Мы гордились собой, что не остались лежать на диване, посасывая пиво из банки и рассусоливая о нужности-ненужности этой войны и её перспективах. Мы не сдадимся. Мы будем сражаться всегда и везде, до последнего вздоха. Мы не власть, мы своих не бросаем.

Андрей[53] матерится и выключает «ящик». Бедные несчастные сыны Украины. «У наших детей нет бронежилетов!» — вопят их матери и жёны. А если есть? Тогда что, можно убивать? «У них нет воды! У них нет еды! У них нет патронов!!» А если бы были? Сейчас чуть что — драпают к границе с воплями: «Спасите!» Их принимает Россия, та самая, которая агрессор, кормит, перевязывает раны и отправляет обратно домой. Политика, а для чего и во имя чего? Чтобы они вернулись опять на Донбасс и вновь убивали?

«Стрелять их на хрен, стрелять», — цедит сквозь зубы Андрей. Он доктор, ехал сюда блаженным, а теперь скрипит зубами и в ночи вскрикивает. Что ему снится? Может, разорванные тела матери с малышкой на углу у «Гастронома»? Или посечённые осколками и убитые старики из разбитого снарядами дома престарелых, которых он помогал грузить в машины накануне? А может, кровавый след ползущего отца Владимира со вспоротым осколком животом? Их-то за что убили? Не воевали они вовсе, может быть, и на референдуме-то не были — так, обыватели, которым всё равно, с кем и за кого. А может быть, потому и убили, что не сделали свой выбор? Потому что сорняком на обочине по жизни шли? Да разве в этом их вина?

Рождённую майданом без повивальной бабки ЛНР, с так и не перерезанной пуповиной, весь апрель и май кроили и перекраивали комбаты и комбриги, атаманы, батьки и всякие вожди и вождики на глазах впавшей в кому местной власти, пока не превратили её в лоскутное одеяло с зияющими прорехами.

«Заря»[54] матерела, всё больше набирая силу, а вместе с ней Плотницкий, засел в «избушке»[55] Леший, особняком держался Бэтмэн со своим ГБР[56], зачищая от криминала город, устанавливал социальную справедливость «Призрак»[57], в Стаханове, Брянке, Перевальске и до самой границы правила бал казачья вольница[58], а в Краснодоне взял под контроль дороги к границе непокорный Фома[59]. Но не было той силы, железной волей способной собрать в единый кулак этих чапаевых и щорсов, пархоменков и сиверсов. Хотя нет, она всё же была, там, за «лентой», но тоже боялась этих людей, способных умереть непокорёнными. Думали ли они, что будут отданы на заклание, как и вся идея социальной справедливости и русской идентичности?

А власть на местах оставалась прежней, исправно служа себе и Киеву, с опаской косясь на вооруженный люд. Обыватель и подавно терпеливо ждал, надеясь пересидеть лихое время. Но случилась Одесса, потом стали привычными расстрелы городов, и дорога на Краснодон превратилась в пульсирующую артерию, проталкивающую колонны машин, автобусов и просто пеших к границе, словно загустевающую кровь.

Сразу после референдума 13 мая из засады снайпер ранил Валерия Болотова — бывшего водителя и охранника сына Ефремова, бывшего сержанта ВДВ, познавшего трагедию распада великой державы в Карабахе, Тбилиси, Баку, знающего кровавую цену игры в войну взрослых дядей, особенно заигравшихся. Его заставят уйти, и он уйдёт, непокорным и несломленным, молчаливый и упрямый десантник, принявший на себя ненависть Киева, неприязнь и непринятие Москвы, но посеявший семена нарождающегося сопротивления русского духа. Ростки потом затопчет «северный ветер», заодно умножая на ноль всех способных к сопротивлению носителей русского духа.

В июне начал крестовый поход Киев, закатывая гусеницами непокорные города и посёлки, руша храмы. Тринадцатого августа танки заутюжили Новосветловку, вышли к Изварино, с высоток в упор расстреливая беженцев, и единственная ниточка в Россию звенела натянутой струной, готовая порваться. Корчился от боли непокорный Донбасс, забытое слово «беженцы» вновь стало осязаемым опустошёнными детскими глазами и потемневшими от горя лицами матерей. Страшное слово оттуда, из сорок первого, олицетворяющее руины счастья, привычной жизни, боль потери близких, вошло в обиход и стало привычным. И вновь маршировали на Восток карательные батальоны, как тогда, почти семьдесят лет назад — «дранг нах остен», неся новый орднунг — порядок галичан, выпестованных Западом в ненависти ко всему русскому. Ненависти холуев ко всему свободному и гордому.

Территория свободы, неразберихи, анархии и мечты скукожилась до размеров заплатки на неказисто скроенном и трещащем по швам кафтане. Да, было отчаяние и ожесточение, но было ещё и клочковское понимание, что отступать некуда, что если не здесь, на Донбассе, и не сейчас, в середине лета, то больше нигде и никогда. История дала последний шанс осознания себя русскими, носителями великой истории и великой культуры, носителями православной веры и непокорного духа великой нации.

Будет ли когда написана страница этой отчаянной битвы? Будут ли помнить имена тех, кто отстоял Новороссию летом две тысячи четырнадцатого, или они будут преданы забвению, оставшись ватниками, колорадами и террористами? Во всяком случае, они уже сотворили себе памятники грудой искорёженного и сожженного железа украинских карателей. Они, пассионарии, уже остались в памяти людской, но их было мало, ой, как мало, песчинки в море обывательского равнодушия и выжидания. И всё-таки они были. Они остались. Они будут.

Глава 12

Июль, 2014. «Скорая помощь» Гоши

…Водила тормозит резко, как будто налетает на препятствие. Гоша летит вперед, разбивает в кровь лоб о стойку, ушибает колено и свирепеет:

— Ты что, дрова везешь?! Съешь свои права, ямщик!

Почему ямщик, Гоша объяснить вряд ли смог бы. Просто сидел себе, никого не трогая, смотрел в окно и мурлыкал: «Ямщик, не гони лошадей».

Но водитель здесь ни при чём. Он сидит, вцепившись пальцами в баранку, и бледность заливает его вдруг осунувшееся лицо. Из выскочившей из боковой улочки легковушки выскальзывает рэмбо местного разлива, и «ксюха»[60] упирается в капот «скорой». Все цепенеют: ствол плавно описывает дугу, щупая каждого в салоне: одно касание пальца оставит от всех только нашпигованный свинцом бифштекс.

Гоша в прошлом боксёр, поэтому реакция мышечной памяти на выброшенный навстречу удар быстрее импульса мозга.

— Не стреляй! У меня пятеро детей! Я жить хочу!! — причитая и размазывая несуществующие слёзы, вываливается он из боковой двери салона и наплывает на качающийся ствол, отсекая своим телом готовую сорваться очередь от машины.

Это был ритуальный танец мангуста перед изготовившейся к прыжку коброй: корпус слегка раскачивается, ноги пружинят, полусогнутые в локтях руки выставлены перед собою, словно толкая невидимый тяжеленный комод.

Дальше был техничный хук, оторвавший берцы ополченца от асфальта, недолгий парящий полёт и глухой звук падающего тела. Отлетевшая в сторону «ксюха» звякнула затворной рамой о камень, и камертоном отражённый звук заплутал в кустах.

Вылезший из «скорой» водитель, угрюмый дядька лет пятидесяти, на отяжелевших и плохо слушающихся ногах, подошел к уже севшему на пятую точку ополченцу, сгреб куртку в горсть заскорузлыми пальцами с черной каймой под ногтями, легко оторвал его от земли и по-крестьянски, с плеча, с надсадным хэканьем саданул его куда-то в область уха.

Не отстал и фельдшер, уже сбросивший оцепенение, и, понося последними словами ополченца, его близкую и дальнюю родню, власть прежнюю и власть нынешнюю и почему-то Обаму, как-то неумело (одно слово — ботаник!) пнул пару раз некстати ретивого бойца.

— А ну прекратить! Что здесь происходит? — из резко затормозившего джипа выскочили трое. Высокий и поджарый, в армейской футболке и с пристёгнутой липучками к бедру открытой кобурой, из которой торчала рукоять «Форта»[61], прищуренным взглядом окинул поле короткой схватки, замершую посреди проезжей части «скорую», стоящую поперёк легковушку, размазывающего по лицу кровь бойца, Гошу в несуразном белом халате, не сходящемся на груди и с рукавами по локоть, фельдшера и водителя.

Он узнал водителя и, обратившись к нему по имени, поинтересовался, что случилось.

— Да выскочил тут, понимаешь, этот фрукт, автоматом тычет, дорогу перекрыл, вот и поучили уму-разуму, — Михеич полез в карман за сигаретами. — А не хрен права качать. Даёте оружие всяким…

Гошу блеснул эрудицией и знанием теории нового поколения войн, сказав, что это был ассиметричный ответ, и на его круглом, пышкой, лице праведное негодование уступило место ожиданию: родительский гнев обрушится не на его голову. Не узнай этот приехавший Михеича, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось.

— Правда? — высокий повернулся к бойцу. — И чего тебе, родимый, в жизни не хватает? Может, пару котлет на ужин?

Звонкая оплеуха качнула ополченца, и он, как нашкодивший ребёнок, зашмыгал носом. Командир приказал ему лезть к нему в машину, а сопровождавшему его бойцу отогнать колымагу «террориста» в подразделение.

Командиру явно не хочется никаких разбирательств: ну, пошалили мужики, помахались, чего не бывает. Он хмуро смотрит сначала на провинившегося ополченца, затем переводит взгляд на Гошу и предлагает разойтись по-доброму. Тот с пониманием принимает предложение: ему-то зачем ерепениться, тем более что глаз у ополченца начинает заплывать.

— Ладно, мужики, бывает…

Гоша охотно соглашается, что бывает. Сам не без греха и не такое откалывал.

Командир жмёт руку Михеичу, затем Гоше, оценивающе ощупывает его взглядом, хлопает по плечу фельдшера, возвращается к машине, поворачивается, ещё раз окидывает взглядом экипаж «скорой» и уезжает.

Михеич ворчит до самой больницы, искоса с уважением поглядывая на Гошу. Ему, конечно, всё одно, при какой власти баранку крутить, но вот этим-то что дома не сидится? Свои-то порскнули, как мыши по щелям: кто в Киев, кто в Россию, лишь бы подальше от всего этого сумасшествия, а эти всё едут и едут. Ведь за бесплатно едут, да ещё всякого добра с собою везут и задарма раздают. Нет, непонятки эти добром не кончатся.

Глава 13

Август, 2014. На Алчевском направлении

Алексей и Андрей с утра увязались за группой Дэна — тот обещал «погулять» по передку с заходом на «нейтралку». Сегодня «отгул» — Марат подался в администрацию «полировать острые политические углы», как он сам выразился. Мне не очень нравилась его затея, и я выразил Каме опасения, что эта «полировка» может закончиться мордобоем, но тот успокоил, что ситуация под контролем и братец может быть политкорректным.

На базе не сиделось, писать настроения не было — Муза, эта девка гулящая, опять вильнула хвостом и куда-то завеялась, поэтому решил податься вместе с ребятами. Заодно и присмотреться к ним не мешало на будущее. «Андрюхе и Алексею в новинку, ну а тебе-то зачем? Не нагулялся?» — мысленно корю я себя, но включать заднюю постеснялся: ещё подумают, что очко заиграло. Конечно, не струсил, но вот судьбу лишний раз пытать не надо бы. Но раз назвался груздем — полезай в лукошко.

Машину спрятали в балке за речкой, сами перебрались вброд и незамеченными проскользнули тенями к степного хуторку. Так себе хуторок — два десятка притулившихся у речушки домиков, будто нуждой пришибленных, сложенные из песчаника заборы, покосившиеся палисадники, деревья с блёклой листвой, ощущение запустелости и безысходности.

Дэн поднимает руку — внимание! — указательным пальцем поводит вправо и влево от себя, раскрывает пятерню и машет — вперёд! Всё понятно и без слов: направо и налево от него рассыпаться веером, дистанция пять метров. Выполнили с точностью до наоборот: вытянулись в цепочку справа и слева от Дэна, оставив его в одиночестве на пустынной улице, сгрудились плотнее, двинулись полусогнувшись, сократив дистанцию от головы до земли, жмутся к заборам, флажок сдвинут на одиночный огонь, палец рядом со спуском на скобе. Дэн матерится змеиным шёпотом, обречённо машет рукой и сам втискивается в цепочку справа.

Андрей астматически пыхтит, пот под броником льётся струями. Обвес килограмм на двадцать, а то и больше. Хотя нет, это у остальных, а у Андрея, пожалуй, все сорок: насовал дюжину магазинов вместо четырёх, сотни три патронов россыпью в рюкзак, санитарная сумка, подсумки с гранатами, фляжка, нож, бинокль…

Дэн скалится и подначивает его: уж не Новый ли год встречать здесь собрался? Тот молча сопит и не отвечает.

Что ещё должен был захватить доктор для полного счастья, он досказать не успевает: раздавшийся за спиной шорох волчком разворачивает его. Мужик в женской кацавейке маячит в проёме калитки, вытягивая шею. Ещё мгновение — и лежать бы ему бездыханному на пороге собственного дома, но Дэн в доли секунды схватывает взглядом и пустой двор, и редкий садик, и подгнившее крыльцо, и этого одинокого селянина.

— Ты кого тут скрадываешь, убогий? — с плохо скрываемой злостью спрашивает его Дэн, но мужик отвечать не торопится. Прищуренным карим глазом обводит нас, прощупывает с головы до пят, вычисляет, кто мы и откуда. Тут любая ошибочка жизни стоит.

Дэн нетерпеливо теребит его: оглох, что ли?! Давай, дед, крути шарики, крути, соображай скорее. Наконец голос его прорезался — скрипучий, как несмазанный ворот на колодце. Он ворчит, что хорошо бы в это время онеметь и оглохнуть — полезнее для здоровья. А ещё лучше ослепнуть, чтобы не видеть всего этого. И интересуется, чьих мы будем?

Дэн далеко не дипломатичен и напористо вопрошает, не бандеровцев ли, случаем, ждёт он? Может, хлеб-соль приготовил? Старик за словом в карман не лезет, бубнит под нос, что, может, и приготовил бы, да только не из чего. Разглядев георгиевские ленточки в петлицах, светлеет: ну, так бы сразу и сказали, а то заладили «бандер, бандер». У него у самого сын в Алчевске у Мозгового.

Дэн теплеет и спрашивает, кто есть на хуторе. Старик говорит, что с вечера какие-то военные околицей проходили, но не разглядывал — боязно, а так никого. Правда, в крайней хате беженка поселилась с мальцом, но сегодня не видать её. Ушла, наверное.

Может быть, и ушла бы, если бы успела. Она лежала на спине, раскинув руки, и из распоротого живота вывались на пол внутренности, облепленные жужжащими зелёными мухами, а наплывшая из-под неё огромная лужа крови забурела и покрылась матовой плёнкой. На белёной стене синим было выведено: «Слава Айдару!» и «Смерть сепаратистам».

Алексей рассматривает надписи и констатирует, что краской написано. С собой, что ли, носят? Дэн глухо роняет, играя желваками, что это нацики, что это их почерк. Поймать бы эту мерзость да кишки выпустить, а ещё лучше прилюдно вешать. Он их принципиально в плен не берёт, и они это знают. Похоронить бы её надо. Он поворачивается к молодому парню и велит поискать во дворе лопаты, может, там, в сарае, есть.

Я направляюсь к столу — хорошо бы документы найти. На полу куча тряпья — как раз между столом и шкафом. Надо бы обойти — неровен час «растяжку» поставили от щедрот своих. У них этого добра валом, не то что у нас, каждая по счёту. Что-то торкнулось сердце и ноги сами остановились. Ополченец советует не трогать, но я стволом автомата осторожно приподнимаю рваньё, внутренне сжимаясь в ожидании взрыва. Сначала показалось личико, бледное и чумазое, с зажмуренными глазами, потом ручонки, поджатые колени…

— Мужики, пацан!

Мать закопали в саду. За лопатой идти к старику поленились, могилу вырыли ножами, желтовато-серую землю вычерпывали худым ведром, кое-как прикрутив дно найденной проволокой. Документов так и не нашли.

Вёрст пять до машин шли молча. Малыш тоже молчал, накрепко обхватив ручонками, и вжимался всем своим исхудавшим тельцем. Мой автомат нёс Дэн — он так решил, надеясь, что укры, если напоремся, стрелять в меня не будут, пока на моих руках эта кроха. Всякого навидался, а уразуметь не хочет: мать не пощадили, а то какого-то ополченца, хоть и с ребёнком на руках… Эх, Дэн, хороший ты малый, да видно, мало тебя ещё жизнь тёрла, раз не вытравила ещё веру в людей.

Убеждаю его, что они нелюди, им всё одно кого, лишь бы было в кого, но Дэн неуверенно сопротивляется, что и среди них тоже люди есть. Говорит, а сам себе не верит…

Алексей так и не снял распластанное на полу тело, укутанного тряпьём малыша и этот покинутый людьми хуторок. Впрочем, он и не жалел, хотя понимал, что Марат этого ему не простит: профессионал обязан снимать даже собственную смерть, не то что чужую.

Глава 14

Август, 2014. Сепаратисты, ватники, колорадо…

Марат с группой ушли утром — как всегда, обещал настоящую работу, будто всё, чем занимались до этого, — забава для детей дошкольного возраста.

Я остался на хозяйстве — повреждённое накануне плечо болело так, что кетанол был бессилен. Пытался писать, но строка не ложилась. Снимать расположение и бойцов Фёдорович запретил.

Батый со своим войском опять где-то шастал всю ночь и теперь дрых, что называется, без задних ног.

Первым выполз Влад, высунулся в окно, втянул в себя утренний, не разбавленный запахами, воздух и ушёл на зарядку.

Я перемыл посуду, вымыл полы, выкурил сигарету и, вздохнув, принялся делиться с блокнотом виденным — вдруг когда-нибудь что-то да получится.

Зашла Багира, заспанная, с размазанной вокруг глаз краской, села рядом, закурила, спросила между прочим, о чём пишу. Отвечаю, лишь бы отстала, что роман пишу о жизни нашей. Наивный: с женщиной односложные ответы не проходят, они только распаляют её. Понятно, что хочется ей поговорить с чужим человеком, да только мне это занятие не в кайф.

Багира разочарованно вздыхает: а что о ней, о жизни нашей, писать? Жизнь — она и есть жизнь, у каждого своя, а чужая кому интересна. Вот если бы о любви, тогда да, это интересно. Это же как горизонт, любовь-то, тянешься к ней, идешь-идешь, а не добраться. Лучше бы о ней написал и для неё, будет хоть кому прочесть.

И тут же без перехода и паузы начинает рассказывать, что был у неё свой бизнес на этом вот заводе, где мы сейчас расположились, был достаток, муж, квартира, машина, дочка с зятем, вторая в Москве учится. Теперь что в остатке? Машины нет — миной разворотило, бизнеса тоже нет — кому сейчас краска нужна? Да и работать некому, разбежались все. Мужа тоже нет — он теперь в Киеве в депутаты лезет, вышиванку нацепил, какие-то корни запорожские придумал, сказочник, а по-украински дуб дерево. Да какой он казак? Прадед — курский москаль, в голодный год на шахты пришёл, прабабка вообще из вологодских, окала до самой смерти. Сто годков прожила при ясной памяти и светлом уме. Рукодельница была знатная, да только детям не передалось. Дед всю войну прошёл, всё перед пионерами выступать любил. Бабка тоже заслуженная, учительницей всю жизнь проработала. Отец на автобазе баранку крутил, мать медсестра в больнице. Теперь они его на порог не пустят, щирого украинца, не простят, что с «Айдаром» связался. Вот такая вот судьба-судьбинушка.

Багира прикуривает новую сигарету и продолжает как-то устало, словно выговорилась уже, рассказывать, что дочка из Москвы ни шагу: сдалась ей эта незалэжная, там все с ума посходили, а она не психиатр, чтобы лечить. Пусть их Путин лечит, он это может. Про отца слышать не хочет, да и он тоже. Старшая с мужем в Харькове, у них там своё кино. В квартиру наведывается изредка — не растащили бы. Сама вот здесь, а дальше что? Майдан всё перевернул, развёл, искорёжил.

Она смотрит изучающе, по-птичьи искоса, потом спрашивает-утверждает, что я, видно, из начальства, так рассказал бы, как жить дальше будем?

Да нет, Багира, не майдан вас перевернул — корёжили все два десятка лет, потому как сами особо не возражали, смирились, думали каждый на своей кухне отсидеться. Майдан — это лишь гнойник, нарыв, вскрытый искусным хирургом, только не для лечения — убрали кусок распухшей ткани, и выперла такая же, гнилая, вонючая, алчная, ставшая дожирать ещё здоровые клетки. Да, жрёт Украину саркома этносоциального нацизма, жрёт с аппетитом, а что дальше? Самому бы знать. Эх, Багира, закрутил тебя водоворот, а вот на какой берег выбросит, ещё вопрос. Я задумчиво кручу в пальцах сигарету, мну, но не закуриваю.

Неожиданно Багира предлагает сварить борщ. Вот оно, женское и материнское прорывается, не прикроешь их никаким камуфляжем.

При слове «борщ» появляется Батый: рефлекс собаки Павлова. В профессорских очках, с остатками сна на лице, детскими ямочками на щеках. Впрочем, одна ямочка — след осколка, и, как результат, онемевшая щека. Он сыплет в таз привезенную картошку, достаёт из ножен нож и начинает чистить. Я ставлю на плиту огромную кастрюлю и присоединяюсь. С шуточками и прибауточками оседлал стул Петрович и тонкой стружкой заворачивает лезвием картофельную кожуру. Растёт гора очисток, белой горкой выпирают из воды начищенные клубни.

Возвращается Влад, ему придвигают миску с луком — приобщайся, болезный. Из глаз текут слёзы, но он стоически переносит выпавшую участь. Появляется Багира, уже умытая и накрашенная — баба она и есть баба, хочется выглядеть привлекательной даже в этой опостылевшей форме. Да, знатный борщичек будет. Мясо бы, да где же его взять, так что опять тушёнкой обойдёмся, хотя навар не хуже.

Пока Багира колдует у плиты вместе с поспешившим на помощь Седым, Батый травит анекдоты с серьёзнейшим выражением лица, будто читает скучнейшую лекцию. Время от времени хохот прокатывается по холлу, и даже вечно хмурый Малой постанывает в углу — от смеха свело скулы и болят мышцы живота. Седой давно растерял серьёзность и, отвернувшись к окну, изображает озабоченного хлебореза, но его выдаёт трясущаяся от смеха спина.

— Кама, хватит, — умоляет Джексон, кивая на уронившего голову на сложенные на столе руки и обессилено скулящего Пуха. — Ты их совсем запытал, басурманин.

Кама объявляет антракт, встаёт и, подволакивая ногу, подходит к плите.

Запах щекочет ноздри, кадык ходит вверх-вниз, сглатывая накатывающуюся слюну, сосёт под ложечкой. Он колдует над кастрюлей, снимает пробу и радостно кричит, что борщ готов. Седой подхватывает кастрюлю и тащит её к столу. Я разливаю по мискам, и вот уже ложки дружно молотят. Багира улыбается: какое же это счастье кормить мужиков, даже чужих.

После позднего завтрака или раннего обеда расползаемся по своим комнатам спать — впрок бы выспаться, когда ещё голова встретится с подушкой. Я вышел во двор, бесцельно пошатался и уж собрался возвращаться, как появилась Багира с высоким симпатичным парнем:

— Вот, это тоже для романа. Экземплярчик что надо: это он, гад, кашу майдановскую заварил, а теперь к нам сбежал. Знакомьтесь, это журналист из Москвы, а это Шаман. Самый что ни на есть сепаратист и ватник.

Не стал поправлять, что не журналист вовсе и не из Москвы, но не стал: какая, в общем-то, разница кто и откуда.

Багира шутит, но Шаман оправдывается, что не заваривал он никакой каши. Их много там было, на майдане, надоело на этих братков смотреть, устроили жизнь по понятиям. Сначала цэковский Кравчук[62] со своей маленькой хатынкой в Канаде, потом комсомолец Кучма, любитель игры на гитаре, кирпатый[63] Ющенок, одержимая Юля, шестёрка Янек… Не надо возражать — стопроцентная шестёрка, назначенная в паханы. Назначенцы, смотрящие, хотя каждый раз думали: а вдруг этот не такой, как прежние? За их спинами одни и те же стояли, за ниточки дёргали, между собою грызлись, всё по понятиям. Янек, дебил конченый, стал руку дающую грызть, вот и получил салом по сусалам.

Шаман кивает на скамью у входа, предлагает присесть и спрашивает, о чём пишу. А что ему ответить? С романом пролетел, да и опасно — вдруг тоже заведёт канитель о своей поломанной судьбе. Неопределённо пожимаю плечами и говорю, что вообще-то я с Маратом, и предлагаю перейти на «ты».

Он оживляется, переспрашивает, не с Мусиным ли из «АННА НЬЮС», и, получив утвердительный ответ, напористо делится, как тот брал у него интервью на майдане. Он тогда ещё в образе революционера был, гордый от собственной значимости: как же, творец истории. А ведь кандидатскую по истории Французской революции писал, знал судьбы Марата, Робеспьера, Де Мулена, знал, что однажды проливший кровь ею же и захлебнётся… Ничему история не учит, а она дама мудрая. Вот теперь бы сказал, что нынешним гоп-стопникам Янек и в подмётки не годится. Люмпены сознания, а холуй во власти — самое страшное, что может быть. Эти власть не для того брали, чтобы отдавать. Людей немерено положат, да что людей — они для них навоз, удобрение, они Украину сожгут и на пепелище сидеть будут. Шизофрения полная. Ахметка с Фирташем[64] локти кусают — их тоже метёлкой погнали. Хотя не до конца ободрали, выкарабкаются, это семя живучее.

Парень рассуждает, сомневается, ищет и уже этим интересен. Вообще-то Донбасс магнитом притянул много людей думающих, с душой обнажённой, лакмусом проявил подлость внутреннюю, до того скрытую внешним лоском. Любопытствую, а чего же он с майдана-то майнул? Революцию же гидности сварганил — пользуйся.

Шаман морщится и говорит, что словно тумблер щёлкнул в голове, когда «беркутят» жечь стали под фашистские да бандеровские марши. Ладно, это психоз толпы, это объяснимо, но вот оболваниться сами захотели. Не сразу, конечно, но дошло.

Он опять выстреливает из пачки сигарету, прикуривает, затягивается, выпускает колечками дым и рассказывает, как пытался своих друзей образумить, но они даже слушать не хотели, а потом и вовсе рассорились, даже в СБУ настучали. Сейчас очи долу, а тогда его иначе как ватником не называли. Маргиналы с Галичины решили, что они первозданные украинцы, а остальные на ступень ниже. Ну, а после Одессы бросил всё и сюда подался.

«Опять Одесса как точка невозврата, — подумал я. — Почему кровь как лакмусом высвечивает, пробуждает? Нас тоже октябрь девяносто третьего просветил, а до этого овцами за баранами шли и радовались: блеять дозволено».

Шаман говорит, что в Киев ему дороги нет, только на танке. Тоскует, конечно, старики остались, жена, дочка, работа, но не мог высидеть. Поначалу звонили, теперь нет — боятся.

Шаман замолкает, носком берца катает камешек, подбирает слова. Потом говорит, что не думал, не гадал, что украинцы такие разные. Считал, что славяне же, одной крови… Да не в крови дело, по вере разрыв прошёл, по совести, по терпимости, по культуре, по гордости. Много ещё по чём, но только не по крови. Сербы тоже одной крови с хорватами и боснийцами, а вера давно развела их. А вообще во всём Россия виновата: двадцать лет отгораживалась, под американцев да немцев ложилась, их с белорусами пинками гнала, а теперь виноватит. Границ понаделали, всё тын городили, всё врозь да врозь. Вот и ломают пальцы по одному. Сегодня нас, завтра вас, ну а батька потом сам завалится.

Он снова замолкает и снова носок берца катает камешек: влево — вправо, влево — вправо… В чём-то он прав, но мне не нравится, что во всём Россия виновата. И с чего он взял, что галичане — украинцы? Они давно всё себе барина выбирали, дружно ложились и шапку ломали то перед геррами, то перед панами. Но спор затевать не хочется, всё-таки интересно послушать. Спрашиваю, чем здесь занимается. Отвечает резко, что в пресс-центре пока, но не задержится, надоело осанну петь новой прежней власти. Хочет к Мозговому перебраться или к Дрёмову, у них хоть идея, не то что у этих: всё отнять и Плоте в карман переложить.

Мы ещё долго говорим, потом Шаман спохватывается, бросает взгляд на часы, сожалеет, что пора ему, а так хотелось бы с Маратом повидаться, сильный он мужик, заряжающий. Ну, как Бог даст, авось свидится. Просит передать ему привет, может, помнит.

Свидеться не удалось: через неделю Шамана застрелили в Луганске из проезжавшей белой «Нивы».

Глава 15

Август, 2014. Продразвёрстка

Полдня провели на передовой. Солнце обдавало жаром, как в преисподней, выбеливало и пятнило футболки и «разгрузки» выходившей по́том солью. Водой, как всегда, не запаслись: торопил Марат, поэтому пришлось обходиться тем, что давали бойцы.

К ополченцам второй роты добрались как раз под аккомпанемент разрывов. Те попадали вповалку на дно расширенной под будущий блиндаж воронки, наивно полагая, что снаряд в одно и то же место дважды не ложится. Ложится, да ещё как ложится!

Когда неурочные гости свалились к ним, сразу стало тесно. А скученность под обстрелом — вещь довольно неприятная. Марат стоял, широко расставив ноги, и ехидно вопрошал, долго ли они будут планету тискать и чем же земелька пахнет. Заодно обзывал их дегустаторами.

Пух, присев на корточки, яростно тянул его за полу куртки, уговаривая лечь, но Марат был искренне уверен, что эти взрывы его ну уж никак не касаются. Наконец им с Седым удалось свалить его и уложить на самое дно, стиснув боками.

Взрыв вздыбил бруствер и ссунул землю внутрь, сразу сделав тесной воронку, срезал осколками сухие былья полыни, обдал кислым запахом сгоревшего тротила и щедро сыпанул мелким крошевом. Хотя взрывная волна прошла поверху, но оглушающий звук взрыва будто приподнял над землей и резко бросил вниз. Кто-то ошалело пытался отползти в сторону, кто-то тряс головой и круглил по-совиному глаза, стоя на карачках, кто-то, наоборот, вжимался в землю.

Марат несколько ошарашен таким непочтением укровских миномётчиков, шлёпает себя по ушам сложенными в лодочку ладонями, чтобы убрать в них звон, вслух сетуя на свою неосмотрительность, что ведь могло бы быть иначе… Пух просто пообещал в следующий раз убить самолично, не дожидаясь укров.

Ближе к полудню Марата известили о предстоящем обмене пленных, и он умчался с частью группы — не упускать же такой шанс, пообещав забрать остальных к вечеру.

Пух ненавязчиво делился опытом с ополченцами — тоже вроде при деле, к чему куда-то ехать. Ну, проторчишь на переходе, а будет ли обмен или опять отложат — тот еще вопрос. Чего время зря терять, уж лучше здесь, тем более до вечера укры стрелять не будут.

Влад, всю ночь шарившийся с Камой, тоже не поехал — жара разморила и клонило в сон.

Я не поехал принципиально: плечо который уже день изводила сверлящая боль. Даже уколы Джексона не очень помогали — хватало максимум часа на три-четыре. Ну как свяжешься с Маратом, так обязательно жди беды: прошлый раз левая рука, теперь правая — видно, для симметрии. Ладно, чего же Бога гневить, хорошо, что так. Видно, Ангел покрывало убрал, не уберег. А может, наоборот весточку шлёт: угомонись, старик, пора и остепениться.

Я достал из рюкзака фотоаппарат и стал выбирать ракурс съемки. Конечно, поснимать бы лица этих мужиков, сменивших отбойные молотки на автоматы, но в кадр они попадать не хотели, о чём предупредили сразу. Ничего не оставалось, как снимать окрестности, скучные и практически одинаковые что под Калиновом, что на Весёлой Горе, что у Первомайска — всхолмлённые поля, засеянные подсолнечником, перелески, широкие и давно не чищенные лесопосадки, балки и балочки, порой сплошняком тянущиеся застройки, и чужаку сразу не разобрать, где кончается один город и начинается другой.

Звенел в выси жаворонок, вовсю старался скрипичный оркестр цикад, я щелкал фотоаппаратом, спал, свернувшись калачиком, на дне окопчика Влад, наставлял уму-разуму ополченцев Пух.

Июль, полдень, пастораль.

Шёл второй месяц этой страшной войны.

Комвзвода покуривал, искоса поглядывая на меня и Пуха, и нудил, что у Шайтана фактура лучше, как раз для нашего кино. Ему хотелось спровадить гостей от греха подальше: ну как прилетит какая-нибудь дура приличного калибра, рванёт, и отвечай потом за этих гастролёров. Я лениво возражал, что у меня не кино, а фотография, выразительная вещь, особенно чёрно-белая. Но комвзвода упирался: для него не было разницы — кино или фото, всё одно баловство. Он уважительно поглаживал свой «калашников» и твердил, что вот это — вещь серьёзная, а фотоаппарат — это так, баловство, забава на войне никчемная.

Спорить не хотелось, и на всякий случай поинтересовался, где этот самый Шайтан находится. Ополченец даже обрадовался, сказав, что это совсем рядом, километра полтора-два отсюда, и он даст сопровождающих. Они хоть ближе всех к украм, но зато там тихо всегда. Притёрлись, суслики, можно сказать, почти родные.

Носком берца потормошил Влада. Тот сел, замотал головой, отряхивая остатки сна, и вопросительно взглянул на меня.

— Прогуляться предлагают на передок.

— А мы где? — хмыкнул Влад.

— В заднице, где же ещё, — заржал Пух своей остроте. — Подзаборное у тебя, Пух, воспитание. Тёмный ты человек, можно сказать, дремучий.

К Шайтану добрались за час.

Из дальнего окопчика ополченцы приволокли печку — что-то вроде самодельного мангала, налили в закопчённое ведро воду и развели огонь: под ложечкой сосёт, время обеда, пора варить макароны. Со стороны укров донеслось блеянье и потянуло дымком — тоже решили отобедать.

— Мясо жрать будут, — зло сплюнул небритый, в годах, ополченец с позывным «Шайтан». — И где это они барана надыбали, проходимцы? Никак у кого-то из местных реквизировали, бродяги?

Ополченцам насильно ничего брать у местных не велено, а покупать не на что, вот и перебиваются тем, что подбросят из города. Шалят, конечно, не без этого, но так, по мелочи: война давно вычистила все запасы, подгребла по сусекам дочиста. Мне становится неловко: свалились как снег на голову, да ещё с пустыми руками. Ополченец спохватился: видно, понял мои думки, и успокоил, что макарон у них валом, на прошлой неделе гуманитарщики притарабанили.

Хочется есть — с утра маковой росинки во рту не было, так что переглядываемся с Пухом. Мы понимаем друг друга с полувзгляда, не то что с полуслова. Вот и сейчас прокручиваем шальную мысль позычить пайку у укров. Интересуюсь, сколько здесь до укровских окопов. Шайтан достаёт из ящика пачку макарон и не глядя бросает через плечо, что с полкилометра, а может, и того меньше, кто же мерил.

Предлагаю мясцом разговеться. Шесть пар глаз с недоумением и затеплившейся надеждой уставились на меня. Пух с ходу ловит шальную мысль и тут же облёк её в короткую и ёмкую фразу, что укры поделятся. Надежда, не успев обосноваться, тут же гаснет в глазах ополченцев, и они отворачиваются.

Встревает Влад, аргументируя, что они здесь уже давно, притёрлись друг к другу, разведка через них не ходит. Считай, родные совсем. Не ждут гостей оттуда? Нет, вот и они не ждут. Это темнота настораживает, дополнительно слух включает, а сейчас день, жара, расслабуха полная, к тому же обедом заняты.

Головы поворачиваются, во взглядах уже пляшут бесенята. А что, чем чёрт не шутит?

Высовываю голову над бруствером, оцениваю перспективу незамеченными подобраться к блокпосту и тут же пожалел о сказанном. Ясно, что наша затея — полное безумие: белым днём, открытой степью, пусть и рассечённой пологими балками с редколесьем, с наверняка поставленными минами и растяжками, лезть под неминуемые пули. И всё ради какой-то баранины, гори она синим пламенем. Сумасбродство, полное сумасшествие. А что, неужто до этого разумом отличался? Не замечено что-то, вечно тянет куда-то, Че Гевара недоделанный. Но обратного хода не дашь, не попятишься, никто ведь за язык не тянул.

На позицию укров вышли часа через полтора кружным путём, сначала по подсолнечнику, потом по дну почти пересохшего ручья, обогнули неглубокой балкой, рывком преодолели оставшиеся два десятка метров чистого поля и свалились на головы обедавших. Вэсэушники-срочники, шеи цыплячьи, глаза голодные, в замызганной и давно не стиранной форме так и застыли с ложками у рта. Влад отвесил по затрещине подвернувшимся под руку солдатам, и они, теряя миски и ложки, покатились, сбитые с ног.

Ополченцы, хоть и тоже тощие, но против них пожилистей, покрепче будут, поматерее, да к тому же злые и голодные, шансы к сопротивлению даже своим внешним видом свели к нулю.

Они шумно втягивали в себя дурманящий запах наваристой шурпы, едва не захлёбываясь обильной слюной, словно голодные псы. Шайтан подобрал оброненную ложку, вытер её о штаны, зачерпнул варево, шумно потянул в себя:

— Братцы, цимус! Пальчики оближешь!

Тощий, с тонкой мальчишеской шеей солдат в грязном хэбэ вдруг заплакал и стал просить, чтобы его не убивали, что один он у мамки, а отец давно помер. Он и в армию идти не хотел, да мобилизовали. Всхлипывая и размазывая слёзы по чумазым щекам, он просил, вцепившись грязными пальцами с обгрызенными ногтями в руку Шайтана.

Тот с силой выдернул её, оттолкнул солдата и вдруг неожиданно для себя шагнул к нему и прижал его голову к своей ноге:

— Ты, хлопче, того, сопли подбери, мы вас не тронем. Эх, недоразумение, сидел бы ты дома у мамкиной титьки, так нет же, принесла вас нелёгкая… Держи мешок, трофей грузить будем.

Он поднял пустой мешок и протянул его солдату. Тот торопливо схватил его за края и с готовностью старался поймать взгляд Шамана.

Баран был тощеват — не успел нагулять жир, не сезон, но выбирать не из чего. Разделили щедро — солдатам оставили шею, лопатку и заднюю ногу, остальное сунули в мешок.

Шайтан обернулся к сержанту и сердито отчитал, что не к тёще на блины приехали, и чтобы зарубил на своём носу: если во главе баранов стоит лев, то бараны тоже будут львами, ну а если баран, то и львы заблеют. И посоветовал возвращаться домой, тут и без них проживут. А если будут и впредь их баранов жрать, то пусть ждут продотряд. Короче, продразвёрстка.

Сержант согласно закивал, помогая ополченцу с мешком выбраться на бруствер.

Шайтан вытащил из автоматов затворы и сказал, что оставит их у дальних кустов и чтобы они забрали их через полчаса. А о реквизиции барана рекомендовал не распространяться, а то с них самих три шкуры их же командиры сдерут.

Вэсэушники согласно закивали, еще не совсем веря в то, что их не просто оставили в живых, но и котёл с шурпой не тронули.

Обратно добрались минут за двадцать, напрямую, всё больше бегом. Затворы выбросили у кустов, как и обещали. Солдаты забрали их через полчаса, а сержант остановился и помахал рукой.

Когда вернулись, Шайтан улыбнулся в усы и сказал, что нам повезло, а если бы были нацики, то всё могло кончиться иначе. Пух посмотрел на него, покивал головой, соглашаясь — это так, сопляки, с ними и воевать-то западло. А вот насчёт везения, то это нацикам повезло, что не них нарвались. Они было заспорили, да только Влад веско подытожил:

— Эх, дядя, мало вам врезали, жалостливость ещё не соскоблили. Как бы поздно не было, а то ведь с кровью сдирать будут.

Марат вернулся к вечеру, как и обещал. Вернулся с почерневшим лицом, потухшим взглядом, со вселенской усталостью в опущенных плечах и непривычно шаркающими по-стариковски шагами. Киев передал калек: у кого-то руки и ребра переломаны, все избиты и исколоты, а наши отдали их солдат целёхонькими, даже нациков отдали. Зачем? Действительно, зачем? Перед кем хвост пушим?

Эти кадры модератор к показу запретил, как содержащие сцены жестокости.

Страусы, голова в песок: убивать можно, говорить об этом нельзя.

Глава 16

Август, 2014. Выход

Проснулись по привычке рано, шумно и весело завтракали, подначивая друг друга.

Пух Седому подсунул намазанный горчицей хлеб, тот хватанул и замер, багровея, с распахнутым ртом. Возмездие ждать себя не заставило, и вот уже Пух орёт дурным голосом: Седой подменил чашку уже остывшего чая на кипяток.

Марат сыпанул в кружку Каме соли вместо сахара, но не на того нарвался: братец стоически переносит пытку вкусом, в растяжечку выпивает, закуривает и победно обводит всех взглядом: учитесь, мелочь пузатая, как надо переносить тяготы и лишения. Батый есть Батый, покоритель империй, и наказание должно быть неизбежным: как только неугомонный Марат, привстав, тянется за хлебом, стул незаметно отодвигается и профессор шлёпается на пол, вызывая взрыв хохота.

Забавляются, как дети малые, а всё оттого, что война для нас закончилась. Пока. Я предусмотрительно отодвигаюсь к окну: тыл прикрыт, фронт и фланги под пристальным взором. Я в образе мудрого аксакала, никаких шуточек себе не позволяю, хотя…

Незаметно меняю флешку на новую на ноутбуке Алексея, пока тот пошёл за второй чашкой чая. Возвращается, стряхивает пальцами крошки хлеба из своей русой бороды, с шумом отхлёбывает большой глоток и в недоумении пальцы прыгают по клавиатуре, и он орёт Марату, что всё пропало, всё слетело…

Тот подхватывается, как ужаленный, и едва не ныряет в экран. Мгновение он ошалело пялится на компьютер, потом его осеняет, что без меня не обошлось, и теперь он кричит, тыча в меня пальцем, что это всё я.

— Он заменил флешку! — кричит Алексей.

— Бей его, супостата! — подхватывается Марат и гонится за мною, но я успеваю нырнуть в комнату и захлопнуть дверь.

Наконец всё успокаивается, моется посуда, подметается пол. Потянулись часы в ожидании команды на выход.

Ожидание пуще неволи, а слоняться без дела и того хуже, это с армии известно каждому. Я уж хотел хоть чем-то нагрузить каждого, но Кама великодушно машет рукой:

— Пусть расслабляются, когда ещё придётся…

Заходит Валера, бизнесмен из Москвы. Для него группа Марата — оказия, поэтому просит взять с собою. Вообще-то чужие глаза ни к чему, но Марат готов облагодетельствовать каждого. Только предупреждает, чтобы не опаздывал. Опоздать сложно, потому что когда будем выезжать — не ведомо никому. Ждём, когда откроется окно на «ленте», да не решено ещё, на чём ехать, что с дорогой…

Валера торопится к двери, и уже слышен топот его берц на лестнице. Я давно заметил, что москвичей здесь по плотности на один километр удивительно многовато. Разные: кто не наигрался в страйкбол, кто от забот сбежал, кто себе экзамен устроил. Кто просто авантюрист и искатель приключений, но таких всё-таки меньше. Большинство такие, как Ведун и Алексей — идейные, стержневые, с хребтом не переломанным.

— Никому ты там не нужен, — тоскливо делится по возвращении Валера на мои расспросы. — Там же не друзья — одни интересы: даже пива выпить да потолковать по душам не с кем. А здесь не мои «бабки» и связи нужны, а я сам нужен, понимаешь? Я здесь личность! Нет, не Валерий Павлович, это я там, у себя в офисе Валерий Павлович, а здесь боец второго взвода с позывным «Барс». Здесь другая жизнь, настоящая, мужская…

Месяц назад приехал вальяжным, с солидным животиком, оттопыренной губой а-ля Муссолини и взглядом свысока: я в теме, а вы ва-а-ще кто? В первую же ночь он понял, кто есть кто и кто здесь ва-а-ще. Теперь он поджар, резок в движениях, бескомпромиссен в суждениях. Каково ему будет возвращаться к той, прежней, жизни, если повезёт? Уезжать ему не хочется, но отпуск пролетел в одно касание, словно моргнул. Давай, Валера, езжай, расскажешь там своим, может, с кого окалину и сдерешь.

— Да, братцы, последний денёк, — задумчиво тянет Мишка и сладко жмурится.

— Не последний, а крайний, — веско поправляет Пух и поднимает вверх палец. — Никогда так не говори.

Теперь они все спецназовцы, словечки спецназовские, лихость спецназовская, снаряжение спецназовское. Господи, ну как пацаны, право, в войнушку заигравшиеся. Бородатые дети, шалят, бесятся, а война-то настоящая…

— В спецназе всё иначе, — наставляет Пух. — Тут и девиз, знаешь, какой? «Не спрашивай, сколько врага, спрашивай, где он». У нас, у казаков, тоже так.

Пух втягивает живот, расправляет плечи, выпячивая грудь, но ловит мою улыбку и сдувается. Он всё-таки не утерпел и сунул Седому пару кирпичей в сумку. Вот попыхтит, хоть и невелика тяжесть, а всё же!

Он не знает, что Седой давно обнаружил их и тихонечко переложил их Пуху. Но этому бугаю всё нипочём, даже не почувствует и привезёт их домой, а жена, разгружая сумку, найдёт их и в недоумении распахнёт взгляд:

— Это что?

Пух рассмеётся: вот гад, Седой, обскакал-таки:

— Это для фундамента. Новую жизнь строить будем.

Выехали за час до сумерек и за два до комендантского часа: в ночь Фёдорович не отпустил. Сказал, чтобы переждали у Макса на базе. Стволы берём с собою — так ехать спокойнее, да и сопровождать нас некому: у Фёдоровича каждый боец на учёте, да и так измотаны до предела…

До войны проскакивали от Луганска до перехода в одно касание, теперь же дорога заняла добрые полтора часа — разбита вдрызг. Кто-то замечает, что у нас уборочная закончилась, а тут поля даже нетронуты и зерно осыпалось.

— Ага, словно баба перезрелая, завянет — никто и не заглянет, — с горечью шутит Гоша.

Объясняется всё просто: мины. Понатыкали их щедро, так что после того, как две недели назад два комбайна подорвались — до сих пор ошмётки валяются, уборку остановили.

На «ленте» какой-то сбой и надо ждать утра. Ну, ждать так ждать, не впервой. Солнце уже успело слизать росу, когда появился Макс «сто пятый» и дал отмашку двигаться.

— Это же надо: триста лет прошло, а всё по-прежнему — Пётр окно в Европу рубил, мы в «окно» домой возвращаемся, а когда через двери-то научимся? Или так и будем шмыгать то в окно, то в щёлку? — ворчу я.

Впрочем, какая разница, ведь домой же возвращаемся. Домой!

За «ленту» Макс не идёт — дальше проводят Багира, Олег и Дэн, загрузят гуманитарку и вернутся. Он сосредоточен, говорит отрывисто, крепко жмёт руку и уходит. Через полтора месяца он вновь будет встречать и провожать группы Марата и Камы. В конце января глубокой ночью на пробирающим до костей морозном ветру я передам ему медаль, и он сунет её небрежно в карман, обнимет:

— Лишнее всё это, вот пожить бы ещё не мешало. Ты лучше мне отсрочку привези…

Я тогда заругался на него: дурацкие шутки и сам дурак, а Макс рассмеётся. Неужто предчувствовал? Так он и останется в памяти моей уходящим в ночь с улыбкой на красивом мужественном лице.

Две недели спустя он погибнет при штурме Чернухино. Останутся жена и сын, а отец уйдёт в ополчение. В мае его вместе с подразделением разоружат и отправят домой за ненадобностью.

На прощание фотографировались, обнимались, жали руки, улыбались. Улыбался Дэн, но как-то невесело. Улыбалась Багира, тая в уголках опущенных губ грусть. Улыбался Олег, но тоже протокольно. Они оставались. Для них война продолжалась.

Марат доволен, балагурит, что нет тех вершин, что мы не взяли, и нет тех дел, что мы не завалили. А сколько ещё впереди! Я спрашиваю у него, чего больше: вершин или заваленных дел?

— Заваленных вершин, — находится Марат и смеётся.

Часть вторая

Западня для «Анна Ньюс»

…двадцать девятого сентября в районе населенного пункта Красный Партизан Донецкой области в результате проведенной СБУ и нацгвардией спецоперации была ликвидирована группа российского спецназа, залегендированная под журналистов агентства «АННА НЬЮС…»

Сообщение официального сайта СБУ, размещенное в 1 час 27 минут 30.09.2014

Глава 1

Бабье лето осени 2014

Последние дни сентября выдались, по обычаю, сухими. Лето ещё боролось с подступающей осенью свежими утренниками, но уже всё чаще изморозь серебристой проседью выбеливала землю, хрустальной коркой затягивая лужицу у пластикового бака с водою. Выцветшая поблёклая трава, так и не отряхнувшая придорожную пыль, уныло скукожилась.

Мы возвращались обратно на базу, обходя Донецк с юго-востока. Впереди до самого Луганска две сотни вёрст разбитой вдрызг дороги, местами теснимой былками сухого подсолнечника на неубранных полях. Высушенные до черноты шляпки поникли, словно обречённые на заклание, — прошло лето, а их так и не убрали. И не уберут ни этой осенью, ни зимой, ни даже весной, и поля, густо засеянные минами, так и останутся паровать.

Ближе к Торезу асфальт с щебёночными проплешинами запетлял среди вплотную подступающих лесопосадок — бурелом почище таёжного, а потом и вовсе занырял по пересечёнке, то скатываясь вниз, то карабкаясь вверх.

Пух величает такую езду дельфином, и тут же поясняет для непонятливых, что он имеет в виду — стиль плавания, разновидность баттерфляя. Он с завидным постоянством сначала таранит макушкой крышу бронированного «форд-транзита», а потом резко приземляется на «пятую точку».

Ворчит Ведун, настоятельно советуя снять палец со спускового крючка. Он прав — тряхнёт, даванёт палец и будет нам полный крантец в этом катафалке. Никто не мандражирует, но усталость и напряжение сказываются, поэтому я соглашаюсь с Ведуном и прошу быть с «веслом»[65] аккуратнее, а то, не ровен час, нажмёт случайно и всех покрошит в капусту.

Пух обиженно сопит, но палец со спуска всё-таки убирает. Конечно, зря мы со своими советами лезем: Пух волчара, Чечню прошёл, так что со своими пальцами уж как-нибудь сам разберётся.

Мне эта железяка не по нутру, даром что новая: если шандарахнут укры из «граника» и положат нашего Боливара на бок, то придётся героически превращаться в уголёк. А то, что сначала будут бить именно в их машину, а уж потом в сопровождение — факт непреложный: и по габаритам мишень что надо, и по значимости — раз в «бронике», значит начальство. Тьфу-тьфу, не сглазить бы, беду не накликать. А ведь говорил Марату, что на хрен нужен нам этот выпендрёж, тихонечко плелись бы в колонне из трёх машин на заштатном уазике, ни кляты, ни мяты, зато с шансами на возвращение. Так нет же, сразу ухватил этот бронированный гроб, даром что комфортный: сиденья мягкие, даже столик откидной есть, только ставить на него нечего.

Отступление первое. Вежливый человек Ведун

Игорь Орженцов, он же Ведун, москвич новгородского разлива с десятилетним столичным стажем. В начале девяностых он ещё держался в лесхозе, в три шеи гоня подбирающихся к лакомым делянкам барыг, обустраивал кабаньи кормёжки, вырезал из цельных стволов славянских идолов, истово веря, что уж они-то не пустят людскую алчность в лес, копал криницы, накрывая их шатровым тёсом.

Кряжистый, угрюмый, обросший бородой, он больше смахивал на медведя, пугая пришлых заготовителей, появляясь из чащобы. Но лес сытости не давал, одними ягодами да грибами детей не поднять, и, уступив жене, перебрался в столицу. Городская жизнь пришлась ему не по вкусу: так, суета одна, мельчает в ней человек. Метаться не стал, обстоятельно взвесил все «за» и «против», подобрал бригаду мужиков степенных и стал рубить сначала баньки, а потом и дома новым хозяевам жизни. Завелась копеечка, купил квартиру в Медведково, машину, встал на ноги, но в лес тянуло по-прежнему — там душа осталась, в новгородских чащобах.

После Одессы смотреть, как искореняют славянский дух, больше не мог и в конце мая добрался до Луганска, сказав жене, что едет рыбачить на Волгу. В Стаханове прямо с автобуса его и ещё троих таких же мужиков, наивно поверивших в то, что именно здесь вершится история возрождения духа славянского, подхватил какой-то ушлый ополченец, привёл к командиру отряда, но тот, узнав, что у них за душой ни гроша, поскучнел лицом и засунул на окраину степного посёлка держать оборону, выдав по эргэдэшке и благополучно стерев из памяти, как ненужный файл.

На третьи сутки на них случайно наткнулась батальонная разведка Лешего — целёхонькие, в новенькой укровской униформе, с полудюжиной автоматов, РПК и «шайтан-трубой»[66] с десятком выстрелов, они ни с какого боку не походили на ополченцев, одетых кто во что горазд и зачастую с одним автоматом на троих. Разведчики сначала их едва не положили, но хватило ума не торопиться нажимать на спуск, присмотреться, подумать: эти трое, хоть и одетые в укроповскую форму, на укров не тянули ни зрелыми годами, ни чистым русским говорком, ни готовностью драться до последнего.

В штабе Ведун, насупившись, молча взирал на любопытствующих относительно формы и оружия, потом поскрёб грязным пальцем бороду и пробасил:

— Укры поделились. Ваши только три «лимонки» дали.

Комбат Лёша Павлов, он же Леший-1, смотрел недоверчиво — он давно жил по лагерной заповеди: не верь, не бойся, не проси. Начштаба покрутил пальцем у виска — психи ненормальные, но умные ведь сюда не поедут. Зато замкомбата Леший-2[67] просчитал Ведуна с ходу и забрал к себе.

Как-то вечером в «избушке»[68] Леший-2, невысокий крепкий мужик, на вид лет сорока, хотя временами и весь полтинник, себе на уме, с рентгеновским взглядом и с нестираемой печатью усталости, неулыбчивый, с бесцветным голосом, делился со мною, шумно прихлёбывая обжигающий кофе:

— Попали мы, значит, с Ведуном в переплёт. В июне это было, аккурат на Духов день. Обложили нас в доме, благо стены толстенные, ещё сталинская двухэтажка, долбят остервенело, головы не высунуть, а у Ведуна хоть бы мускул дрогнул. День к закату, патроны кончаются, и жить нам осталось ну совсем крохотульку. На душе паскудно: ведь и повоевать-то толком не успели. Слава Богу, мурманчане, морпехи-отпускники, выручили: поняли, что укры кого-то из ополченцев прищучили, вот и решили выручить. С тех пор брат он мне.

Леший-2 — мужик не сентиментальный, говорят даже, что крутого норова, но смотрит на Ведуна с нескрываемой теплотой. Тот не обращает на нас внимания и молча ставит диск с песнями Высоцкого. Ну а как иначе воевать без Владимира Семёновича? Он здесь, он с нами.

Леший-2, поглядывая на Ведуна, усмехается и говорит, что у того мешанина в голове, в язычество ударился. Пару месяцев назад втемяшилось ему, что памятник в городском сквере хазарский или сатанинский, и давай его кувалдой крушить. Часа три кряду старался, на кусочки развалил, потом собрал их и вывез на свалку, а место веничком подмёл. За это действо новой властью был прилюдно причислен к вандалам со всеми вытекающими последствиями.

Ведун не соглашается. Этот поборник славянских богов басит, что не памятник вовсе сокрушил он, а идол сатанинский, бесами поставленный для поклонения.

Я представляю, как обнаженный по пояс Ведун, играющий мускулами на мощном торсе, с хэканьем опускает кувалду, и куски бетона веером разлетаются вокруг. Эдакий луганский Евпатий Коловрат.

Глава 2

Седьмая база

Ещё сутки назад Олег Бугров[69] не скрывал своего скепсиса: да отстаньте вы со своими дурацкими фантазиями, нет там никакого аэродрома и самолётов тоже нет, так, цветмет один. В подтверждение он, как заправский карточный шулер, рассыпает по столу рапорты разведчиков. Марат и я бегло просматриваем, переглядываемся и единодушно заявляем:

— Не были они там, максимум вокруг походили. Лажа всё это.

Олегу до фени, были его люди там или нет, у него голова от другого кругом идёт: боеприпасов нет, горючего нет, снабжения нет, гуманитарка мимо идёт — вся у людей Плотницкого оседает, воевать завтра нечем будет, а они про какие-то самолёты. Торчат тут занозой, приедут, волну нагонят и восвояси, а ему хлебать — не нахлебаться… Послать бы их по известному адресу, но надо соблюдать законы гостеприимства даже сквозь зубы, тем более это всё-таки Марат. Чёрт знает, кто сюда послал этого ненормального и зачем?

Олег вздыхает и на всякий случай соглашается:

— Ладно, берите Македона[70] и езжайте. Только людей для охраны у меня нет.

— Да нам и не надо, мы в гости со своим караваем ходим, — радуется, как ребёнок, Марат и хлопает себя по висящему на боку «макарову»[71] в оперативной кобуре.

В тот день мы сделали всё, что разумный человек на войне не делает — сработал бы инстинкт самосохранения. Во-первых, поехали оравой на бронированном «форде» и с эскортом в виде уазика и иномарки, а это сразу внимание. Во-вторых, в сопровождение взяли людей Орла[72]: надёжные парни, но «обвешаны» сверх меры — очки противоосколочные, наколенники и налокотники, перчатки тактические, фонарик, нож, рация, магазины, гранаты, автоматы с подствольниками и ещё бог знает что, чем одарил Лёха от щедрот души своей. К тому же слишком уж картинно опекали Марата, что сразу же бросалось в глаза. В-третьих, сунулись на базу Беса[73] и засветились по полной.

«Седьмая база Беса» — наспех огороженная бетонными плитами территория с вросшей в землю одноэтажкой с толстенными кирпичными стенами и осыпающейся от времени штукатуркой. Витые решётки на окнах придавали ей вид какого-то мрачного дореволюционного острога.

— Идиоты, — ворчу я. — На их месте я бы эти решётки выдрал и забрал бы окна изнутри панцирными сетками с коек. От гранат надёжнее, да и выскочить шанс появляется…

— Это же думать надо, — скептически цедит Серёга.

Ему определенно не в кайф этот махновский притон. По двору бесцельно шатаются вооруженные и одетые кто во что горазд мужики разных возрастов: кто в спортивных трико и сандалетах на босу ногу, но с автоматом наперевес, кто в камуфляжной куртке и гражданских штанах, кто, наоборот, в рубашке и армейских брюках, а кто вообще в шортах и футболке, но с автоматом наперевес. Банда пана атамана Грициана Таврического, да и только.

Под навесом трое возятся в моторном отсеке бээмпэшки[74] с облупившейся краской и местами добела вытертым металлом: один в тельнике, чёрном берете, камуфляжных армейских брюках и сандалиях на босу ногу, второй в затертой местами добела кожаной куртке, пляжных шортах и берцах, третий в танкистском шлеме, разгрузке на голое тело, спортивном трико и кроссовках.

За столом сидит угрюмый пожилой ополченец в камуфляже и отрешённо курит. Судя по наполненной консервной банке окурками с горкой, он давно сидит и давно курит. Лицо ничего не выражает, один глаз прищурен, второй распахнут и взгляд снисходительно-изучающе воткнут в троицу на БМП.

— Слышь, Саныч, что-то не нравится мне это колоритное воинство. Надо бы Марата предупредить, — делится впечатлением Серёга.

Мне тоже они не по нутру, а ещё больше как ножом по сердцу словоохотливость Марата: профессор уже в образе лектора, тон слегка менторский и даже поучающий, над головой сияющий нимб, весь в ореоле бескомпромиссного борца с мировым империализмом, олигархами и врагами президента. Обступили, толкаются, протискиваясь поближе, слушают с любопытством: эдакое чудо, редкое, можно сказать, ископаемое, тот самый Марат Мусин, из Интернета, дай пощупать. Доносятся знакомые фамилии: Ходаковский, Плотницкий, Бородай, компрадоров, олигархов с точечной и конкретной оценкой каждого.

Я подхожу, за рукав оттаскиваю Марата: знает он, конечно, много-много и даже с шапочкой, но знания умножают печаль, особенно язык. Говорю, что надо уезжать, но Марат отмахивается: вот пообедаем, тогда и поедем. Я не разделяю его легкомысленность: как бы этот обед поперек горла костью не встал, не поперхнуться бы, но ему возражать, что небо красить, — результат тот же.

Подходит Серёга — они с Сахой, Димой и Пухом уже сканировали базу и её обитателей. Он безапелляционно констатирует, что это банда, беспредельщики, местные стонут. К Бесу база отошла на днях, и тот ещё не отфильтровал их. Левые они какие-то. От добровольцев стараются избавиться: либо тупо исчезают мужики, пришедшие к ним, либо выдавливают их в другие подразделения. Наших почти нет, вон только тот, небритый, подполковник из Новочеркасска, бывший замкомдива по строевой, позывной Броня, да пацаны у стола. Командир у них какой-то Сочи, вроде из блатняка. Сармат в комендантах ходит, но не при делах, чужой он здесь. Валим отсюда, Саныч, валим, пока «замес» не начался.

Взревевшая бээмпэшка окуталась синим выхлопом, заглушая слова Серёги. В люке показалась голова в шлеме, двое других картинно откинулись на рёбрах передней брони, и машина с места рывком двинулась на выезд. Спустя несколько минут за забором загукала автоматическая пушка, но никто не обратил внимания.

Серёга, Пух и Саха расположились за длинным дощатым столом рядом с Бронёй спиной к глухой стене дома, положив перед собою автоматы — позиция хорошая, весь двор и шлагбаум как на ладони. Умницы, их ничему учить не надо, сами научат кого угодно.

Марат опять собрал вокруг себя дюжину бездельников и что-то вдохновенно впаривает. Ребятам Орла обстановочка не в кайф, и они, как бы невзначай, взяли в кольцо всех вокруг профессора. Умницы, натасканные, реакция отменная: четверо — сибиряки, добровольцы, все молодые, ладные и молчуны[75]. Кот — харьковчанин, невысок, сухощав, вязок, взгляд острый. Старший — круглолицый симпатяга из Славянска, Максим, позывной «Док», с первого дня у Стрелкова, там остались мать и невеста. Успел сдать сессию за третий курс медицинского, надеется, что к семестру война закончится.

Они вроде бы слушают, заодно стволами щупая толпу, и одновременно «секут» внешний периметр. Ничего не скажешь, своё дело знают. От стоящих поодаль компашкой явно криминальных типов отделяется один, подходит вразвалочку, лицо напряжено, говорит, чтобы мы сдали оружие в оружейку, что у них чужим со стволами на территории нельзя и что получим их потом.

Тон вроде бы повелительный, только что это у тебя голос мандражирует? И глазки шаловливые места что-то не находят. К чему бы это? Не уверен ты, парень, в себе, не уверен, и нас боишься. В таком состоянии вам, ребятки, на тропу войны становиться не надо. Обидим.

Я даже с жалостью оглядываю его с ног до головы и кладу ладонь на затворную раму своей «ксюхи». К чему слова, если жест красноречив? Господи, болезный, ты хоть сам-то веришь в то, что говоришь? Щас, сдали, только пятки салом смажем. Иди, родной, не гневи старика. В этой ситуации любые слова были бы восприняты как слабость, а вот такой скользящий презрительный взгляд пронзает до пяток.

Кот и Док вопросительно переводят на меня взгляд, ловят отрицательное покачивание головой. Щелчок и флажок предохранителя пошёл вниз.

Тип переминается с ноги на ногу, косится на ребят, фиксирует снятые предохранители и быстро ретируется. А ведь кто-то же послал его, только на что надеялся?

Затюканный Сармат — комендант базы, волоча раненую ногу, кого-то тоскливо материл, одновременно кого-то куда-то посылал, наставлял, внушал. По пятам за ним следует приличных размеров тигровый боксёр с умным, но не менее уставшим взглядом. Даже по псу было видно, как его хозяину всё здесь обрыдло.

Из влетевшего и с визгом затормозившего джипа степенно вылез Сочи — командир базы, по виду то ли моджахед, то ли просто наёмник из голливудского триллера. Хотя нет, всё-таки он здорово походил на арабского шейха на сафари: поджар, словно высушенный пустыней джейран, песочное кепи с длинным козырьком прятало в тени глаза, и без того укрывшиеся за стильными темными очками, лицо в обрамлении тщательно подправленной бородки, шея небрежно перехвачена арафаткой[76], пустынного камуфляжа куртка и брюки с множеством карманов, заправленные в американские желтые длинные шнурованные берцы, на боку справа в открытой кобуре «глок»[77], слева в подсумке (на заказ сшитом, что ли?) на кожаном ремне пара гранат.

Имидж продуман до мелочей и должен создавать образ мужественного и безжалостного борца с врагом, но впечатление портят появившиеся из подъехавшего шикарного белого «лэндкрузера» два не страдающих истощением кавказца и ярко размалёванная блондинка с капризными манерами. По виду бордельная профура, по повадкам маруха[78]. Сочи сразу сдулся, превращаясь в трактирного холуя, и засеменил к ним, всем своим видом спрашивая: «Чего изволите?»

На территорию влетает бэха[79], крутится юлой, вздымая пыль, сдаёт задом под навес и замирает. С брони спрыгивают давешние, из люка выбирается механик-водитель, закуривают и скрываются в здании.

Сармат зовёт перекусить. Говорит, что довольствие ни в известный орган, ни в Красную армию, что он здесь всего неделю и временно — после ранения назначили. Что ему здесь всё осточертело и уж лучше на передовую. Он достаёт мобильник, показывает фото, говорит, что это его подруга. Сейчас в Москве, в ночном клубе танцует. Любит его и ждёт. Обещала вернуться, как только они победят.

В его голосе слышатся сомнения и тоска: видно, и сам не верит тому, что говорит. На фото изогнулась в типичной позе фотомодели девица с накачанными губами и ярким макияжем. Да, Сармат, влип ты, парень, по самое никуда влип, раз тоскуешь по такой… Стоп, вот это уже не моё дело.

Сармат прячет телефон и повторяет, чтобы топали мы в столовку: там ещё баланда должна остаться, так что есть шанс похлебать. Он подволакивает обутую в тапок перевязанную ногу и торопится в дальний конец двора, на ходу опять кого-то матеря. Следом вьётся боксёр, не чета своему хозяину молчаливый и мудрый. Или просто уставший.

Девчонки на раздаче искоса бросают на нас любопытные взгляды и стараются зачерпнуть с самого дна — там погуще будет. Димка окунает ложку в коричневое варево, надеясь найти там ещё хоть что-либо, кроме воды, но тщетно. Он саркастически хмыкает и говорит, что по запаху и по виду наварчик от носков Сармата. Могли бы что и посущественнее предложить, проходимцы.

Саха хмыкает и заявляет, что это всё же лучше, чем его трусы. Потолок дрожит от дружного гыгыканья.

Скоростное употребление жидкой похлёбки с ломтем хлеба — зрелище неэстетичное, зато время экономит.

В плечо сверлом вкручивает боль, терпеть которую становится невмоготу. Спрашиваю у проходящего мимо бойца, где у них санчасть. Парню с одутловатым и небритым лицом она бы тоже не помешала — видно, принял накануне приличную дозу. Интеллектом «тело» явно обделено, соображает туго, осмысливая вопрос, но всё же кивает на железную дверь в конце коридора.

Санчасть — клетушка без окон с тусклой пыльной лампочкой под потолком. На стеллажах упаковки с медикаментами, бинты, какие-то флаконы, за низким столиком у входа две девушки в форме с виду немногим за двадцать — одна толстушка с игривыми, чуть раскосыми глазами, другая тонка в талии, неулыбчива, с печатью озабоченности на смуглом лице. Прошу у красавиц что-нибудь обезболивающего.

Они смотрят на меня с любопытством, и смуглая спрашивает-утверждает, что я вроде бы не из их подразделения, но я перебил, сказав, что Сармат разрешил.

Они переглянулись. Толстушка резво вскочила и затараторила, что чур именно она будет делать укол и что у неё лучше получится. Игривая улыбка заиграла на её пухлых губах. Прямо ватрушки с пылу с жару, сочные, небось сладкие… Стоп, гусарство побоку.

Порывшись в коробке, она достала ампулу, набрала шприц и с придыханием и даже воркованием спросила, куда колоть будем: в интимное место или в руку. Выбор невелик, но всё же альтернатива. Выбираю первое и приспускаю штаны, обнажая ягодицу. Укол даже не почувствовал — то ли боль в плече была настолько сильна, что заглушала всё остальное, то ли эта толстушка оказалась на редкость умелицей.

Благодарю за профессионализм, на что она засмеялась и многозначительно подмигнула, игриво заявив, что не то еще может, в чём легко убедиться, если останусь. Смуглянка неодобрительно обрывает её, придвигает толстенную амбарную книгу и спрашивает, как записать. Видя моё недоумение, поясняет, что позывной там или имя-отчество, можно подробнее: откуда, какое подразделение…

Так, понятно, запись — это след, а нам это ни к чему. Но и не записаться нельзя, ещё шум поднимет…

— Пиши Саныч, из главного ремонтного управления.

— Строитель, что ли? — с ноткой огорчения уточняет толстушка.

— Ага, ремонтники, специалисты по крышам.

Аккуратная строчка легла на исчерченный в клеточку лист. Я улыбнулся, пожелал успехов в работе и личного счастья, и вышел.

В дверях задержался, быстро бросил взгляд справа налево, потом медленно перевёл его слева направо — кадр, фиксация, кадр, фиксация, кадр, фиксация. Саха, Серёга и Пух всё так же за столом — молодцы, весь двор под контролем.

У Пуха подствольник[80] и два десятка ВОГов для него — считай, что целая батарея. Эх, зря я его подначивал перед отъездом. Предусмотрительный казачок, Чечней натасканный, а этот опыт в подкорку впитался.

Димка с невозмутимым видом спиной полирует борт «бусика», сигарета в зубах, улыбка блуждает в уголках губ, глаз прищурен. Через приоткрытую дверцу «буса» виден «граник» в салоне. В случае заварушки мгновение — и Димка «запечатает» вход в здание, а вторым выстрелом превратит «бэху» в металлический хлам. Ребята Дока держат правый фланг и входные ворота, не входя в сектор стрельбы остальных. Красавцы, всё понимают лучше некуда.

Марат уже в окружении ополченцев, с почтением внимающих профессору. Ну просто Ленин на броневике, голос натянут струной, режущий, рассекающий воздух взмах руки.

Ни Сочи, ни его машины во дворе нет. Сармата тоже не видно, и лишь Македон о чём-то переговаривается с каким-то типом.

Странный он, этот Македон. Неулыбчивый, какой-то потерянный и то ли сам в себе, то ли себе на уме, что не совсем одно и то же и даже совсем не одно и то же. Зачем он притащил их сюда? Чтобы засветить? Но перед кем? Говорил, что нужен проводник, но когда Сармат заныл, что свободных людей нет, вдруг заявил, что и сам знает дорогу. Мутные они все какие-то, ой, мутные.

Я тихо сатанею от фонтанирующей словоохотливости Марата и обрываю его, говоря, что пора ехать. Конечно, он не против еще часик-другой потрепаться с этими не очень понятным сбродом, но тут уже не выдерживает Ведун и тянет его к «бусику».

Глава 3

Полевой аэродром

Наша задача — добраться до аэродрома, провести разведку окрестностей и дождаться прибытия ополченцев, которые возьмут на себя его охрану. Пустяк задачка, для первоклашек, если не считать того, что будущую аэродромную команду ещё только собирают и когда они доберутся сюда, неизвестно.

Три машины выбираются из Макеевки и несутся сначала на юго-запад, а потом сворачивают на второстепенную дорогу. Навстречу ни души, мариупольская трасса безжизненна, на Новоазовск изредка проскакивают легковушки, на развязках прямо на асфальт змейкой свалены кучи щебня — полоса гашения скорости, осталась от прежних блокпостов.

Машины переваливаются через колдобины, ныряют с объездной на очередное «направление» и трясутся по видавшей виды условно асфальтированной дороге. Степь, солнце в зените, хочется пить, духота в салоне зашкаливает и не спасают открытые лючки для стрельбы. Подобие асфальта выравнивается, ныряет в длинный тенистый коридор из пирамидальных тополей, тянется вдоль заросшего кустарником забора из сетки-рабицы.

Уазик рывком вырывает вперёд, резво обходит «бусик» и резко тормозит, выбрасывая из одновременно распахнувшихся дверей Ваздара[81] и белгородцев: Димку, Саху и Серёгу. Из «бусика» валят Ведун, Марат, Кот, Док и я, хоть и скопом, но всё же порознь, не толкаясь и рассыпаясь веером. Из третьей машины показываются ребята Дока и мгновенно берут под прицел тыл и фланги. Последним выбирается Македон, ковыляя на своих коротких ногах, волоча в руках канистры с бензином, исподлобья бросает взгляд на аэродром, ангары, стоящие вразброс самолёты, и кивает в сторону снятого пролета сетки: заходить через него.

Следующий этап — «захват» аэродрома. «Ломимся» через проем и опять рассыпаемся веером. Топот берц, щелчки передёргиваемых затворов, и вот уже перед «взлёткой» бойцы Дока занимают позиции, определяя сектора стрельбы, берут под прицел маячащую на противоположном краю аэродрома лесопосадку.

Второй рубеж ближе к центру занимаем мы. Саха распластался на бетонке, укрывшись за чугунной тумбой. Серёга на две короткие перебежки слева присел на ногу, выставив колено — упор для руки. Это уже классическая иллюстрация из «Наставления разведчика».

У Саши Ваздара нет опыта войны в Чечне, не служил он в разведке, не ходил в поиск, зато как губка впитывает всё, что, по его мнению, отличает бывалого солдата от сосунка. Вот и сейчас он находит укрытие и размещается за ним так, чтобы вся левая часть тела была прикрыта. Затем садится, как Серёга, на ногу, выставив колено для упора согнутой в локте руки, но долго так сидеть непривычно, спина от напряжения затекает, нужна тренировка, которой нет, и он, оглядевшись, встаёт во весь рост. Это с подачи Димки, демонстрирующего анархизм и пофигизм. Прислонив «граник» к колесу «аннушки» на брошенную тут же куртку, он в одной футболке с «макаровым» на боку, приняв наполеоновскую позу и приставив ладонь козырьком ко лбу, осматривает окрестности, словно победитель поле сражения.

Следом подъезжаем «таблетка» с технарями Македона. Мужики в годах, неразговорчивые, молча выгружают инструменты и идут к самолётам. Тихо, без шума и пыли, они осмотрели рухлядь и выбрали то, что еще условно может летать. И опять вопрос: если Македон бывал здесь, то зачем он приволок нас на базу к Сочи?

Осмотр окончен, и звучит веское, что всё, ради чего приехали, — хлам. Целая дюжина хлама. Дядя Марат погорячился. Это летать не должно, потому что летать не может.

Марат считает самолёты — Яки, «аннушка», Л-29, «вертушка» — и торопит Македона, чтобы он скорее задействовал своих «кудесников». Не дожидаясь команды, они уже колдуют над кучей железа, которая по определению должна быть мотором, промывая соляркой каждую деталь, протирая её и смазывая. Движения быстры, но расчётливо точны, без суеты и такой-то матери. Обещают к вечеру один «як» собрать.

Интересуюсь у Македона, далеко ли укры. Он неопределенно пожимает плечами и равнодушно кивает на дальнюю посадку вдоль аэродрома: может, там, а может, и нет. Потом поворачивается на сто восемьдесят градусов и так же равнодушно замечает, что может быть, и в той, что вдоль дороги со стоящими на ней нашими «бусиком», уазиком и «тойотой».

Мне не нравится его пофигизм, и уже откровенно наседаю, чтобы он сказал, сколько до них километров. Он смотрит на меня, как на недоумка, — какая, мол, разница, где они, но всё же отвечает, что может, в паре километров, а может, и в десятке, хотя, возможно, наблюдают за нами из посадки, что в полутора сотнях метров.

Конечно, зря к нему привязался: сплошной линии фронта нет — гуляет, как та кошка, что сама по себе. По сути, она обозначена только блокпостами у городов и посёлков, а ДРГ шарятся по всей округе.

Македон шепелявит: передние зубы покинули его заросший щетиной рот после приватной беседы в СБУ в марте этого года, а новые вставить недосуг, поэтому манера изъясняться вызывает невольную улыбку.

Я подзываю Дока и прошу его взять под контроль все посадки и фланги. Док кивает: он всё слышал, ему втолковывать не надо. Его ребята быстро рокируются, перемещаясь вдоль «взлётки», чтобы автоматной очередью в случае опасности прикрыть каждый метр.

Ещё вчера они были студентами или работали в фирмах и фирмочках, знали о войне из книг, фильмов или компьютерных игр, никогда не держали в руках автоматы и даже не помышляли об этом. У них были любимые, друзья, приятели, был дом и уют, была какая-то определённость и размеренность. Теперь ничего нет, и в одночасье они стали изгоями, а дома, в Славянске или Краматорске, Харькове или Днепропетровске, их ждали застенки или бессудная смерть.

И Док, и Кот, и остальные ребята истово верят, что вернутся, потому что зло не должно править миром, и никогда не сдадутся. Им без веры нельзя, она мотивирует на жизнь.

Взятые в перекрестие прицелов поле и окаймляющие его лесопосадки, подконтрольная каждой пуле «взлётка»[82] — это всё по законам жанра. Вне его импровизация — летчики и техники, ключи, гайки, болты, солярка и привезенный бензин, сумасшедшая скорость сборки прямо на траве, опрокинутое в бездну неверие в удачу, взлёт «яка», круг с виражами над полем, посадка и сорвавшее с тополей ворон и галок громовое «Ура!».

Пух наждаком тщательно сдирает нарисованный на фюзеляже тризуб и ворчит:

— Вилы тут понарисовали, конюхи. Флаг у шведов спёрли, герб у князей киевских. Ничего своего, всё стырили, проходимцы. Ничего, сейчас всё оформим как надо.

Пух прикладывает найденный в ангаре трафарет звезды к хвостовому оперению и макает кисть в ведро с краской. Кто-то из сибиряков Дока накладывает другой трафарет и краской рисует гвардейский знак.

Марата прёт: нервное напряжение отпускало, и на смену ему приходило безудержное веселье. Он сыпал шуточками, радостно похлопывал по плечу, и сияющее счастьем лицо в бисеринках пота расплывалось в широченной улыбке. Вся группа обожала этого взрослого ребёнка, хотя в детстве его, наверное, изрядно баловали, а надо было пороть.

Его распирала гордость — теперь у ополчения будет своя авиация, во всяком случае, к вечеру один «як» уже поднялся в воздух, а завтра к утру очередь за вторым. Поставить бы ещё на крыло реактивный чешский и старую добрую «аннушку», но времени в обрез: надо сматываться, а то накроет ночь и тогда шансы на благополучное возвращение станут призрачными: укры наверняка уже пронюхали о шатающейся по Донбассу группе Марата, а ушей и глаз у них в избытке, особенно в это продажное время.

Марат понимает, что надо уйти с аэродрома, пока не пронюхали о появлении здесь нашей группы. Надо отвести чужие взгляды от остающихся Македона и его «кудесников». Он обещает приехать завтра и берёт слово, что ему дадут возможность сделать хоть пару кругов на самолёте.

Мы сделали своё дело и уходили, но оставалась команда Македона: трое ополченцев в охране, два летчика, трое техников: их имён на случай помолиться за них не спрашивали — не принято. Оставались на заклание, на верную гибель, собою прикрыв этот крохотный аэродром. Они должны были сначала реанимировать самолёты, а потом дать им взлететь, даже ценою своей жизни. Таковы законы войны, и хочешь ли, нет ли, но ты должен быть им верен, коль взял в руки оружие.

Глава 4

Чудный вечер в Снежном

Как ни торопились, но сумерки стали настигать уже за Харцизском и полчаса спустя накрыли густой вязкой темнотой, так что к блокпосту у Снежного добрались в кромешной тьме. Натянутая тетивой дорога резко обрывалась у сложенных в два ряда бетонных блоков, из-за которых прямо под колёса бросился ополченец, размахивая руками:

— Стой! Стой! Бронетехника, колонна, укры прорвались, — на одном выдохе заполошно, но вполголоса кричит он и смотрит с затаённой надеждой: больше дюжины стволов лишними не бывают.

Димка советует так не махать руками, иначе оторвутся, а потом ищи, пришивай, будто делать больше нечего. Он спокоен, и только прищуренный взгляд уже щупает дорогу и посадки вдоль неё.

— Ветрище-то какой поднял, пылишь, ты спокойно докладывай: кто, что, откуда, сколько.

Я внешне спокоен, даже излишне, но внутри обдало холодом и заломило зубы: только этого не хватало для полного счастья. Голый щербатый асфальт шириной метров в семь, пологие откосы обочин, наверняка в растяжках, густо переплетённые порослью посадки вдоль дороги и тоже наверняка с сюрпризами. Радость одна, что впереди видимость метров на триста, днём, конечно, но и сзади столько же открытого асфальта: стендовая стрельба по неподвижной мишени, пали — не хочу. Вот попали, так попали! Можно, конечно, развернуться и уйти в Донецк, благо ещё только полпути прошли, но оставлять ополченцев одних просто свинство.

Высыпавшие из машин ребята инстинктивно столпились, вглядываясь в темноту. «Не хватало, чтобы одной очередью всех пересчитали», — мелькнула мысль, но не кричу, а отрывисто говорю, что нечего в кучу сбиваться, как цыплята в грозу. Пуха направляю к блокам — пусть держит сектор слева. Ведуна на правый фланг. Димку с Серёгой по фронту — их задача подпустить ближе, чтобы бить наверняка. Женьке, водителю «бусика», приказываю сдать метров тридцать назад и развернуть свой бронированный катафалк поперёк дороги — авось прикроет, когда метелить назад будем.

Сахе говорить ничего не надо — он уже удобно устроился за блоком. Красавец! Подзываю Дока и говорю, чтобы отходил со своими ребятами к «бусику» и организовал второй рубеж. Его задача в случае отхода прикрыть нас. Но самое главное — при любом раскладе вытащить Марата. В крайнем случае приказываю уходить без нас, но с Маратом. Будет сопротивляться — глуши и тащи.

В Доке и его ребятах я уверен: эти вытащат.

Звезды россыпью сыпанули до самого горизонта, луна с завидной скоростью вскарабкалась как раз над блокпостом, предательски высветив распластавшихся на асфальте ребят. Каждая клеточка тела впитывала навалившуюся ночь, выцеживая звуки, вычленяя несущие опасность. Откуда здесь могут быть укры? Это же глубокий тыл, да и ночью кататься по степному бездорожью танковой колонной — маловероятно. Что-то здесь не так, и я толкаю в бок Ведуна, делясь сомнениями.

Тот неуверенно говорит, что вроде про прорыв речь шла…

Старший блокпоста жмётся рядом, но особого волнения не показывает. Спрашиваю у него, кто сказал о прорыве. Отвечает, что из Пелагеевки позвонили.

Пелагеевка — это рядом, это рукой подать. Значит, со степи зайдут, во фланг… Диспозиция не в дугу. Негромко, почти на ухо спрашиваю, сколько у него на блокпосту бойцов.

— Вообще-то четверо, но сейчас двое. Один заболел, домой отпустил, а второй в село за жратвой подался. Девка там у него, затосковал совсем.

— Ты бы ему резиновую бабу лучше достал, раз невтерпёж, — ворчит Серёга.

— И то правда, да где ж её здесь возьмёшь? Тут с натуральными беда… — соглашается ополченец, принимая совет всерьёз.

На душе хреново: жалко ребят, заложники бестолковости или пофигизма, но разбираться некогда, да и не к чему. Обочины, конечно, в «растяжках» — это они мастаки. Интересно, а вдоль дороги в обе стороны на сколько метров они умудрились себе «мешок» сделать?

Ополченец переминается с ноги на ногу и робко сообщает, что метров на сто. Господи, святая простота! Это же надо умудриться упаковать себя в мешок. Ну, дебилы, стратеги хреновы! Схемы минирования, конечно, нет. Спрашиваю, что будет делать в случае эвакуации или отступления, манёвра или подмоги, но в ответ он начинает крутить головой — может, подскажет кто? Теперь до него доходит, что он не обезопасил себя, а загнал в капкан. Остается отвесить затрещину в это стерильное от мыслей чело, но что это даст? Если там бээмпэшки, то минут на десять активной фазы нас хватит, а потом перемешают с ошмётками травы и щебёнкой. Ну, а если танки, то… Вот про танки лучше не надо, заутюжат за милую душу, думать не хочется. Ну, за что такая немилость? Так хорошо всё начиналось, денёк выдался, что надо… день… день рождения… Стоп! День рождения? Так сегодня же день рождения! Мой! Господи, ну зачем же в этот-то день?! Господи, спаси и сохрани! Господи…

Минуты ожидания тягостны. Я успеваю передумать, переосмыслить и раскаяться — жил не всегда праведно, но больше не буду. Конечно не буду, потому как пошли отсчитываться последние минутки… Тьфу, это же надо, такие паскудные мысли в голову лезут. Какие на хрен последние! Побарахтаемся ещё! Нам ещё вечерком за столом посидеть надо бы, так что всё обойдётся.

Ожидание хуже пытки. Хотя нет, долгие проводы тоже не мёд. Я тихо матерюсь и лезу за сигаретами, но курить не стал: зачем судьбу испытывать, её и так уже за все бока мял, а вылепил себе вот такой финал в холодной ночи на холодном асфальте… Господи, да что ж за мысли такие? Не-е-т, жить будем, братцы, ещё как жить!

Димка укрылся за бетонными блоками и курит в кулак, гася огонёк. Я всё ещё в сомнении, потому и спрашиваю у него, полез бы он ночью на «броне». Димка хмыкает: разве он похож на идиота? Максимум, это разведку двинул бы, а на «броне» ночью воевать стрёмно. Ни черта ж не видно, где свои, где чужие. Утра ждать будут, а потом полезут.

Что-то напутали стратеги. Нет тут никакой бронегруппы прорвавшихся укров. В прозрачной тишине лязг и грохот стояли бы ещё какие, за версту слыхать, а ничего же нет! Эдак до утра можем ждать у моря погоды, а зачем?

— Марат, нет тут никакого прорыва. Туфта всё это.

Марат соглашается: конечно, нет, иначе давно бы уже услышали их. В голосе чувствуется разочарование — подвига сегодня, видимо, не предвидется.

Зуммер мобильника взрывает тишину. Даже в темноте видно, как физиономия старшего блокпоста расплывается в улыбке: отбой, колонна ушла в степь. Может, её и не было вовсе? А то сразу: «Больше не буду! Больше не буду!» Не успели напугаться, а сразу каяться. Детский сад, да и только.

— Чудный вечерок. Жаль, что без салюта, — Марату действительно жаль, что всё обошлось.

* * *

На базе никто не ужинал: ждали возвращения группы. Слух о том, что мы попали в замес, долетел по неведомым каналам к Фёдоровичу, и тот уже готовился послать спецназ на выручку, но Кама придержал:

— Придержи коней, там ребят Саныч подбирал, рэксы, их за просто так не схаваешь, можно и подавиться. Подождём.

У Камы не нервы — витые канаты, хладнокровие зашкаливает, но никогда не простит себе, случись что с Маратом. Нюх у него волчий, опасность чует за версту, а тут подсказывал: обойдётся.

Заходили шумно, топоча берцами и позвякивая железом. Я поймал взгляд Камы: в глазах тревога — любовь старшего брата невыразительна внешне, но за Марата он горло порвёт.

Говорю, что всё нормально, вводная, проверка слуха, и успокаивающе машу рукой. Напряжение в лице Камы тает. Потом мы уединяемся, и я на вырванном из блокнота листе рисую схему блокпоста, рассуждая, как надо, по моему мнению, переставить блоки, растяжки, обозначить пути отхода. Кама согласно кивает головой, складывает лист вчетверо и прячет в карман, обещая завтра же передать в штаб.

Джексон и Малой накрыли роскошный стол: макароны с тушёнкой, ломти белого хлеба, сало, солёные огурцы. Замелькали ложки, захрустели огурцы: мужики здоровые, одной похлёбкой сыт не будешь, да и когда это было.

Появившемуся Дэну освобождают место, но он направляется ко мне и губы его расползаются в улыбке:

— С днём рождения! — и протягивает нож в ножнах.

Дэн москвич, пришёл ещё в апреле, да так и остался в военной полиции. Он разведчик, поэтому неудивительно, что он каким-то неведомым образом узнал о дне рождения.

Шарю по карманам, нахожу рубль, отдаю Дэну. Заодно бурчу тихонечко, что мог бы втихаря вручить подарок, раз невтерпёж.

Ложки дружно звякнули, ладони изобразили нечто вроде долгих и продолжительных, Фёдорович что-то шепнул Багире, и через минуту на столе уже коньяк, водка и вино. Невиданное дело: командир отменил сухой закон, правда, только на эту ночь.

Жаль, что в тайне сохранить свою «днюху» не удалось — сиди теперь истуканом и внимай тому, как тебя все любят и просто жизни без тебя не представляют.

Уже далеко за полночь, давно всё съедено и выпито и гуляет от Джексона к Петровичу и обратно гитара. Марат ставит камеру — исторические съёмки! У меня такого праздника ещё не было — душевно и трогательно до слёз.

Сентиментальность — это уже возрастное, пора баиньки. Я осторожно выбираюсь из-за стола, проскальзываю в свою комнату, быстро раздеваюсь и ныряю под одеяло. Боже мой, какое же это блаженство! Пусть холодина — не топят же, пусть стылая постель, но снять берцы, коснуться прохлады простыни, вытянуться до хруста… Мысль угасает, путается, и сон медленно обволакивает сознание.

Глава 5

Утро. Сборы

Я просыпался тяжело и нехотя, но вставать надо. Чёрт подери Марата и всех его татарских предков — этот потомок древних мурз решил выезжать с рассветом. Сон держал, не выпускал, но мысль уже ввинчивалась в мозг, борясь с желанием ещё хоть минуточку понежиться. Понежиться — это слишком громко сказано: в комнате холодина редкостная и сыро, тонкое солдатское одеяло совсем не греет и, лишь вжимаясь спиной в тонкий матрас, сохраняешь молекулы тепла.

Выползаю из-под одеяла, шарю по холодному полу босыми ступнями в поисках берц, нащупываю, сую в них ноги и лишь тогда размыкаю веки. Из-за зашторенного одеялом окна темень в комнате плотная, насыщенная и вязкая, особенно по углам. Стараясь не разбудить Саню Ваздара, на цыпочках крадусь к двери, но тот уже заворочался и сонно бормочет:

— Может, всё-таки возьмёшь?

Саня из местных, с весны мотается в Москву и обратно, налаживает контакты с коммунистами, и не только по обеспечению снаряжением, парень надёжный, засвечен полностью и в плен не сдастся, но он здесь нужнее. И потом, что за блажь устраивать утренние дискуссии, когда с вечера ясно было сказано, кто идёт. «Не обижайся, Саня, что не беру с собою, но кто знает, будет ли обратная дорога домой?» — мысленно говорю ему, но вслух резко бросаю:

— Спи, давай. Дискутировать в Раде будешь, а здесь приказ. Мой приказ.

Да, политесу я явно не обучен, но ведь прав по сути. Бужу ребят, ставлю на плиту чайник, выхожу во двор… Уже сереет, изморозь растеклась по траве, лужицы подёрнуты хрустящим под ногой ледком. В бочке вода обжигающе ледяная, но я всё равно раздеваюсь догола, обливаюсь, едва сдерживая рвущийся наружу крик, с ожесточением растираюсь, пока всё тело не охватывает жаром, и вот уже дрожь уходит, тело полыхает и мышцы наливаются силой. Тщательно бреюсь — впервые за трое суток, чищу зубы, не спеша одеваюсь в чистое. «Исстари повелось на Руси перед боем надевать чистое бельё, смертное… — мелькает в подсознании. — Неужели не разминёмся сегодня с дамой в саване? Не хотелось бы… Разве что Господь устал попускать, махнул рукой: будь что будет». Что-то мысли одолели совсем нерадостные, какое-то предчувствие беды гнетёт уж который день. Даже, пожалуй, с той минуты, когда Марат позвал с собою: ну сколько можно судьбу пытать, на излом брать? А мысль-то материальна, старик, гнать такие мысли надо от себя, иначе действительно берцы с тебя уже снимут другие.

Чайник уже согрет, но на всех даже по полчашки не хватит. На соседней конфорке закипает вода в приличной кастрюле — подсуетился Седой. Я его опять с собою взял — затосковал мужик совсем в Белгороде. Он из-под Луганска, там сейчас «Айдар», так что дома будет нескоро, если вообще когда-нибудь будет. Мог бы спать и спать, так нет же, поднялся, надеется, что возьмём с собою.

Наскоро, обжигаясь, пьём чай: молча, без обычных шуточек и подколок. Наверное, понимают, что неспроста я отобрал в группу только своих, белгородцев, не только проверенных-перепроверенных, но уже натасканных на войну, вжившихся в неё и способных выживать в ней.

Дима из грушников[83], бригада спецназа, семь командировок в Чечню, мгновенная реакция, полдюжины медалей, сломанная нога и бравады выше крыши. Серёга — «глубинщик»[84], осторожен, взгляд цепкий, аналитик, стреляет в яблочко из любого положения. Каждое утро — метание ножа. Найдёт какую-нибудь деревянную хреновину, черканёт на ней мелом круг и ну забавляться. Если из двадцати двадцать не воткнулись в круг — начинает сначала. Но это исключение — обычно всегда с первого раза. Саха из десантуры, за первую Чечню тяжёлое ранение и орден Мужества — ордена срочникам[85] за просто так не давали. Надёжен, стрессоустойчив — хоть гранату рви под ногами, а ни один мускул без приказа не дрогнет.

— Если кто заболел, то может остаться, — как бы невзначай роняю я, а у самого ворохнулось в душе: неужели кто-то даст слабину?

— Ты чё, чаем обжёгся, или сна лишку хватил? — Дима прищуривает кошачий глаз, Саха не обращает внимания, молча шнуруя берцы, зато Серёга полоснул взглядом, как лезвием.

Да, обидел ребят, хотел, как лучше, а вышло вон как… Оправдываюсь, что это я так, просто на всякий случай, и туплю взгляд на берцы. Пыльные, с потёртыми носами, всего двое суток без крема, а будто месяц. Да-а, не годится так, непорядок, тем более старший вроде.

Ловлю себя на мысли, что, наверное, зря вырвал ребят из привычной жизни, что из-за меня они уже не раз ходили в обнимку со смертью и не приведи Господи случиться неотвратимому. И в этом будет виноват я и только я, и нет ничего мучительнее смотреть в глаза детей или жён, подбирая слова о том, что их отец или муж погибли.

Пока ребята рассовывают магазины по карманам «разгрузок», я достаю шприц — обезболивающее не помешает разваливающемуся от боли плечу, не хватало ещё, чтобы рука подвела в самый неподходящий момент. Марат порывается сделать укол, но я вежливо посылаю его подальше и бужу Джексона — шприцем тот владеет виртуозно, впрочем, как и ножом: сорокапятка[86] всё-таки, а это школа.

Отступление второе. Десанты[87]

Предки Серёги, Сахи и Димки — порубежники, пришли на земли белгородские, тогда ещё Дикую степь, с первыми казацкими сторожами, рубились с ногайцами да крымчаками, закладывали крепости, пахали землю, опять воевали, опять строили, опять крестьянствовали, но крепостными не стали. Даже когда рубежи двинулись на юг в степи, государи оказались мудрее, не стали служивых крепостить, оставили жить свободными и в слободах. Всё-таки воинами были они отменными, умелыми и отважными, потому и дух этот воинский вытравлять не стали.

Фамилии у Серёги и Сахи одинаковые — видно, общая родова была когда-то, из одного корня. Да и по виду схожие — рослые и крепкие, только Серёга темнее лицом, точёней, с острым коршунячим взглядом, поджарый и цепкий, а Саха, на первый взгляд, подобродушней будет, покладистей, хотя это только внешне — мужик стержневой, на слово крепкий.

То, что они генетически воины — сомнений нет, но всё-таки заматерели уже в десанте, рождены им, выпестованы, отшлифованы, короче, настоящие десантники или, как говорит Мансур[88], десанты с ударением на первом слоге. «Чистый» десант, пожалуй, только Серёга — школа советского десанта, «глубинщика».

Саха служил уже на развалинах великой армии великой страны, почти сразу угодив в Чечню, поэтому ни напрыгаться, ни набегаться не успел, зато войны нахлебался вдосталь, едва не остался без ноги, зато с орденом, о чём вспоминать не любит, а орден не носит.

Мужики они крученые, в лихие девяностые вязались с братвой, но сумели пройти по лезвию ножа и не порезаться. Потихоньку-помаленьку стали на ноги, сбили десантное братство в отделение областного Союза, попутно взялись за пацанов: Саха, фанат хоккея, сколотил команду и повёл их в большой спорт, а Серёга влюбил мальчишек в десантную романтику и в самбо. И стал десант для них не понтовой бравадой с бьющимися на голове кирпичами, заломленным на затылок беретом и рвущимся на груди тельником, а настоящей школой, любовью с первого взгляда и на всю оставшуюся. Потому и возвращались вчерашние мальчишки, обтёсанные армией, к Серёге и уже вместе с ним лепили себе смену настоящих мужчин.

Присматривался я к ним, а они ко мне всю зиму, пока после февраля не вцепились друг в друга и уже не выпускали. И весной, и летом я «заныривал» за «ленту», но десантов не пускал: берёг для особого случая. Не пустил их и летом, когда заходил Марат, который просил у меня именно Серёгу и Саху. Не пустил — дал других. Не пустил потому, что жило какое-то необъяснимое предчувствие скорого «сафари». Для себя берёг, потому как надежнее их не видел.

Я вообще с каким-то упорным эгоизмом не отпускал их ни с кем, для себя держал, знал, что придётся заходить туда, за «ленту». Я хотел, чтобы рядом были сверхнадёжные, для которых война на Донбассе стала сакральной, стала очищением, стала возможностью доказать и себе в первую очередь, что не зря пожили на свете, что всё ещё сильно в них мужское начало защитника.

А они теребили всё настойчивее: когда? ну, когда же? Но я всё тянул, всё ждал, когда потребуются именно они и именно в нужное время и в нужном месте, хотя внутренне уже начинал опасаться накала ожидания. Перегорит спортсмен на старте — не придёт к финишу первым. Перебродит вино — и закиснет, превратившись в уксус. Передержу ребят — и надломятся, уйдёт тот кураж, который оттачивает все чувства в момент лютой опасности. Кураж не в смысле дурости и показной храбрости, а в смысле той удали, потаённо живущей в каждом по-настоящему русском, когда он не от отчаяния бросается в одиночку на дюжину врагов, а осознанно, с застывшей в уголках губ улыбкой, презирая их, потому что за ними только сила, а за ним правда и сила правды.

Всё решилось буквально за сутки. Мой звонок застал Саху дома. На вопрос, поедет ли со мной, ответ прозвучал односложно: еду. Только вот Серёги нет — в Крыму он.

Саха едва успел наказать родным, что делать и как дальше жить, едва успел побросать в рюкзак берцы да камуфляж, как позвонил Серёга. Так, по привычке, но, видно, что-то подсказало: звони. У Серёги времени на сборы не оставалось вообще. Саха оказался неточен — Серёга был уже не в Крыму. Он был на пути из Крыма, на «скорой» в Россоши, где потерявшая сознание жена цеплялась за жизнь, а он молился, молча, стиснув зубы и никого не видя. То ли Господь услышал, то ли ещё что-то, но болезнь отступила, и на рассвете он переступил порог своего дома, внося на руках любимого человека.

Я позвонил ему уже утром и как бы между прочим сообщил о предстоящей поездке, но с собою не позвал, зато он коротко и сухо прервал:

— Я с вами.

— Мы уезжаем через три часа.

— Я с вами.

— Но ты же с дороги…

— Я с вами.

Уже по возвращении я узнал, почему всю поездку Серёга был какой-то смурной, терзающийся, весь в себе, почему так осторожничал — он не имел право сгинуть, он был обязан вернуться.

Димка — прямая противоположность: «гэрэушник» или «грушник», кому как нравится, прущая наружу бравада с потаённой гордостью, ярый противник дисциплины для себя и не менее ярый её поборник для других, привыкший к автономке[89] и внеказарменной вольнице. После дембеля жизнь показалась пресной, хотя женился, родил двух чудесных дочурок, но всё время тянуло на «остренькое», где ценность жизни стремится к нулю.

Февраль прошлого года он кое-как пересидел в городе, но в первых числах марта его встречал Крым. Уже тогда нормальные люди добирались вкруговую, а Димка с Виталиком, таким же оторвой, навесив на машину извлечённые из бог весть какого загашника ещё советские номера, прилепив на лобовое стекло десантный флажок и «грушную» «летучую мышь», рванули через закипающий Донбасс к Чонгару. Правосеки на блокпостах шалели от их наглости и каменели лицами, но тронуть не смели. Лишь гаишник уже за Мариуполем посоветовал, отводя взгляд в сторону, поменять номера, потому как таковых вообще нет в природе уже лет десять. Димка оскалил белоснежные зубы, прищурил рысий глаз и снисходительно посоветовал не мельтешить и лишний раз не отсвечивать, когда едут российские десантники, потому что скоро вообще новые будут и номера, и сама жизнь. Гаишник совсем потерялся, зашмыгал носом и потупил взгляд.

А вот насчет десантной эмблемы и спецназа ГРУ молчал: то ли силу чувствовал, то ли зауважал, то ли подспудно, в душе таил надежду, что с помощью вот таких, как эти парни, одолеют они сатанинское помутнение сознания земляков.

Глава 5

(Продолжение)

Уже рассвело, но солнца ещё нет. Зябко. Привычной машины тоже нет, как и вчерашнего водилы — где-то затихарился, байбак, и дрыхнет. На крыльце позёвывает часовой — ночь прошла, пора пост сдавать.

Лёха, голый торс, буграми перекатываются мускулы, уже минут двадцать таскает штангу — упорство или упрямство? А может, просто привычка, да и форму поддерживает.

Димка с чашкой кофе в руках и сигаретой в зубах останавливается, затягивается и выпускает дым колечками. Для него это увлекательное зрелище — Лёха и штанга. Для начала он советует ему не сломать снаряд. Лёха бычится, весь багровый от натуги, и на жиме посылает созерцателя по известному адресу. Тот не согласен, хотел было затеять интеллектуально-философский спор, но передумал. Отправленный щелчком окурок вошёл точно в ведро, заменявшее урну.

Лёха оценил снайперскую точность, но не одобрил само курение и проворчал, что Димка засоряет природу и чистый воздух, хотя с виду вроде бы культурный человек.

Димка вздыхает: вредный всё же Лёха человек, такой кайф сорвал — утренний кофе с сигареточкой. Одно слово — мент. Вот почему он их не любит? А потому что душевности в них нет, понять человека не могут. Только и знают: «нельзя», «не положено»… Своё крамольное мнение о служителях закона Димка высказывает лениво, а это означало одно: философствовать он будет до ночи, если не остановить.

Я бесцеремонно вмешиваюсь, обрываю его — мол, заканчивай собачиться, зови ребят, пора ехать.

Появляется Фёдорович, слегка примят после ночных посиделок, но старается соблюсти суровость. Окидывает взглядом площадку около казармы, не находит нашей машины, супит брови, подзывает дежурного, спрашивая, где водитель. Тот говорит, что с вечера крутился, а больше не видел.

— Найди Карузо. Скажешь, чтобы готовил машину, — приказывает Федорович.

Карузо — это позывной, а вообще-то он Николай Иванович Пахомов, обладатель роскошного баса, бывший прапорщик, бывший певчий кафедрального собора, а сейчас то ли механик, то ли водитель на подхвате. Подумывал пойти по стезе служителя культа, но события февраля заставили отложить мечты до лучших времён. Николай Иванович снисходительно просвещал, говоря, что ополченцы люди тёмные, можно сказать, совсем малокультурные, что Карузо — это же тенор, а он — бас и не желает носить имя великого итальянца. Вот Шаляпин — это да, это его.

Но Фёдорович, не желавший вникать в тонкости вокала, словно печать поставил:

— Я сказал — Карузо и точка. Будешь выёживаться — назову Мадонной.

Несостоявшийся служитель культа Мадонной быть не захотел и проявил христианское смирение.

Искать его не пришлось: вопль церковного баса был слышен далеко за пределами города. Сначала вылетел кот, хвост трубой, шерсть вздыблена, и шмыгнул в кусты. Следом выскочил на крыльцо сам Карузо в трусах, с воплями и с берцем в руке.

Давняя междоусобица кота и Карузо время от времени принимала острую форму: кот получал очередной пинок и преодолевал расстояние по воздуху, зато в отместку берцы его врага служили ему отхожим местом. На этот раз Карузо накануне вечером допустил промашку, не спрятал их и стал жертвой проделок строптивого кота.

Димка показал на забор, на котором сидел виновник, облизывая лапу и вытирая ею мордочку. С одной стороны, его лукавая морда говорила, что он совсем не причастен к этому переполоху, а с другой — светилась торжеством.

Кот искоса посматривал на беснующегося Карузо, ополченцы покатывались со смеху и состязались в самых дурацких советах пострадавшему.

Марат сразу же заявил Фёдоровичу, что с Карузо мы не поедем. Он теперь пострашнее химического оружия, от него за версту кошатиной разить будет, всех укров потравит.

Фёдорович и сам понимал, что Карузо больше не вариант. Он пообещал отправить его в тыл, если не прекратит войну с котом.

Тыл — это Изварино, это проверка на дорогах, это скучно и серо, а Карузо прозябать там никак не хотел, поэтому свирепо взглянул на умильно скорчившего мордочку кота и отправился мыть берц.

Из казармы выполз, потягиваясь и позёвывая, молодой флегматичный парень в футболке. Фёдорович обрадовался:

— Кот[90], бери мой уазик, поедешь с ними.

Тот молча кивает: надо, так надо.

У машины мается Саня[91] — всё-таки надеется, что возьмут. Через плечо ремень автомата, из карманов куртки торчат магазины. Он легок на ногу, сообразителен — хватает всё на лету и абсолютно не знает страха, но взыграло что-то отцовское — молодой, ещё навоюется.

Из дверей высовывается грустная физиономия Седого. Он тоже с автоматом и в разгрузке, набитой магазинами. Из-за угла показывается Пух в полной экипировке: противоосколочные очки¸ наколенники и налокотники, разгрузка с торчащими отовсюду магазинами, нож, гранаты, косынка на голове — вылитый Рэмбо луганского разлива. Сговорились, черти, понимают, что на этот раз всё может быть по-взрослому.

Промолчать бы, но характер пяточкой не прижмёшь, и я не удержался, съехидничал:

— Никак, на войну, родимый? Ты бы ещё «катюшу» прихватил или бэтээр, а то вроде чего-то не хватает.

Пух обиженно сопит и с надеждой спрашивает, не возьму ли с собою.

Жаль ребят оставлять, но даже при всём желании вынужден отказать: мест нет, не на голову же садиться. Надежда в глазах Пуха медленно угасает и смягчаю удар, добавляя с нотками извинения, что завтра вместе пойдём. И вообще советую быть на связи: вдруг подмога потребуется.

Димка ёрничает, что остаются в резерве Верховного главнокомандования до особого распоряжения, и назидательно протыкает указательным пальцем свежий утренний воздух. И тут же с важным видом уточняет, что до его распоряжения, а старшим он назначает Пуха. Тут же велит построить личный состав и доложить, как положено.

Пух смотрит на него с сожалением и резюмирует, что легковесный он человек и нет в нём никакой серьёзности. Но Димка уже вошёл в раж и зычно командует:

— Молчать! Смирно! Кру-у-гом, марш!

Саха и Серёга не скрывают улыбки: Димка куражится, утренние забавы, почти ритуал.

Пух сплёвывает и отворачивается. И ему, и Сане, и Седому оставаться не хочется, и даже обидно, что их не берут. Он протягивает по эргэдэшке мне и Марату, говорит, что пригодится, и тут же тушуется от сказанного. Я сплевываю три раза: ну и подарочки! По молчаливой договорённости гранаты у нас только для самоподрыва, так что, получается, пожелал нам Пух благополучного полёта на небеса. Успокаиваю его, что вернём гранаты в целости, и свою засовываю в нагрудный карман.

В уазик набились под самую завязку, ни вздохнуть, ни повернуться в амуниции да с «железом». Сначала едем к Лешему — взять вторую машину и заодно заправиться, но в батальоне проблема — нет горючки. На воротах склада ГСМ картонка с красноречивой надписью. «Бензина ни х… нет». Ниже кто-то старательно вывел: «А ты, сука, найди!» Диалог затеяли, ребятки, резвятся, значит не всё потеряно. Я достаю фотоаппарат, фотографирую переписку на память.

Леший-2 даёт «тойоту» с водителем и Ведуном. Вторая машина кстати, а то пришлось бы ехать, как кильки в томате. Он кривит рот и кисло констатирует, что в баке сухо и вообще с бензином полный швах. На всю «горючку» Плота[92] лапу наложил, по старой памяти без коммерции никак не может. И тут же оправдывает, предполагая, что без его московских покровителей он вряд ли отважился бы на такое, слишком трусоват.

Хитрит, конечно, рыжая бестия, но зато теперь вся группа на двух «тачках».

У Олега Бугрова спозаранку совещание. Проходит Мозговой, невысокий, худощавый, с пронзительным взглядом серых глаз, как всегда в образе недоступности и суровости. Походка стремительная, взгляд стригущий из-под низко надвинутого на лоб кепи, но эти нелюдимость и недоступность — напускное. Алексей, по сути, большой ребёнок, по-юношески максималист в одержимости идеей социальной справедливости. Двое суток назад почти до рассвета просидели у него в Алчевске, и он, стесняясь и краснея, читал свои стихи. Потом мы мечтали о том, что когда-нибудь издадим книгу, где авторами будут ополченцы, и назовём её «Словом русского сопротивления».

Он задерживается на мгновение, крепко жмёт руку, спрашивает, не заскочим ли опять к нему вечерком, поговорить бы надо. Хотелось бы, но не знаю, поэтому ничего не обещаю. Он должен сам понимать: раз связались с Маратом, то никто толком не знает, когда вернёмся, и кто знает, что втемяшится в голову нашему непредсказуемому профессору. Борисович говорит, что всё равно будет ждать, и проходит в зал.

Торопливо пробегает Бэтмэн[93], суёт руку:

— Ну, вы вчера и дали! Молотки! Мои ребята самолет зацеловали, как девку[94].

Это он про наш самолёт, точнее, собранный умельцами Македона. Его перегнали вчера вечером и теперь решали, кому «поставить на довольствие».

Совещание ещё не началось, да начаться не может: мы «изолировали» Бугрова в кабинете, и он, присев на краешек стула, перебирает на столе какие-то бумаги и бубнит, что бензина у него нет. Вообще. Всё же он делает попытку выскользнуть из кабинета, но мы успеваем заблокировать его в углу коридора, и Марат вкрадчивым голосом продолжает канючить хотя бы десяток литров бензина. Олег по-прежнему неумолим: бензина нет ни капли, ничего дать не может. И опять ссылка на Плоту: всё зажал, даже на танки отпускает по десять литров, и то лично. На заправках бензина тоже нет, хотя кому надо подторговывают. Ну что же мы такие: никак без блата и дефицита не можем.

Марат сникает и тоскливо смотрит в дальний конец коридора, словно там за массивной дверью ещё живёт надежда. Слабовата наша интеллигенция, но меня не разжалобить. Я напираю на Олега: если хочет, чтобы мы ушли, — пусть даёт двадцать литров. В конце концов он сдаётся, подзывает начальника тыла и приказывает выдать нам десять литров. Целых десять литров! Лиха беда начало, дальше прорвёмся.

Бугров выскальзывает из наших объятий и, не прощаясь, мчится в зал для совещаний. Средних лет ополченец достаёт из кармана блокнот, пишет записку, вопросительно поднимает взгляд и переспрашивает, сколько Олег велел отпустить бензина.

— Десять, — еще не веря в своё счастье, робко произносит Марат.

Я наглею на глазах и выпаливаю, что тридцать.

Зам по тылу переводит взгляд с одного на другого, вздыхает, кладёт ручку в нагрудный карман и говорит, что надо уточнить у Олега Евгеньевича.

Вот этого как раз не надо. Я ему популярно объясняю, что Бугров не оценит его рвение, что у него совещание и беспокоить такими пустяками, как какие-то несчастные два десятка литров, не стоит министра обороны. Каюсь, он действительно разрешил двадцать. Это Марат пожалел, сбросил планку, а я как на духу. Впрочем, иди, Фома неверующий, спрашивай. Олег будет очень рад, что его во время совещания какими-то литрами достают. Я делаю несколько шагов в сторону двери, ведущей в зал. Зам по тылу мнётся, потом машет рукой и пишет записку, расписывается, ставит дату и протягивает её мне. Ура! Двадцать!

Въезд на территорию промзоны перекрывал шлагбаум, облокотившись на который скучал боец. Ветерок гонял сухие листья между боксами. Завскладом ГСМ бегло кинул взгляд на листок бумаги, поскучнел и махнул рукой часовому, чтобы пропустил. Попутно интересуется, не мы ли, случаем, вчера шухер навели на аэродроме? От славы не отказываемся: конечно мы, кто же ещё способен на сумасбродство.

— По двадцать литров на машину, — крикнул он заправщику и добавил: — Половину из своей заначки даю.

Когда отъезжали от АЗС, Ведун проворчал, что вот как получается: у всех заначки, а по факту бензина нет. Ну что с этих хуторян возьмёшь? Всё по норам растащили, хомяки, у них же это в крови.

Глава 6

Полёт шмеля

Туман незаметно слизало солнце, оставив лишь зыбкое марево, поднимающееся от разогреваемой земли. Где-то заливаются птахи, трещат цикады и ничто не напоминает о гуляющей рядом смерти, ежедневно, словно оброк, забирающей жизни. А может, это как раз и есть плата за наше безрассудство, за нетерпение — нам бы скорей и сразу, за нежелание понять, прислушаться, выслушать, за трусливое молчание.

Две машины мчатся на притаившийся в степи аэродром — каприз Марата, хотя второй раз испытывать судьбу на одном и том же маршруте совсем ни к чему. Георгиевское, Роскошное, Лутугино, Снежное, Торез, юго-восточная окраина Донецка, поворот на юго-запад — и везде нас могли ждать охотники, потому что для них мы были лакомой добычей.

За ночь техники собрали ещё один Як, остальные обещают к вечеру. Марат канючит: хоть бы разок взлететь, мечта детства. Ну прямо как дитё малое. Я яростно возражаю, и вообще его мечта полетать запросто может воплотиться на обратном пути на заложенном фугасе, если вовремя не уберёмся.

Меня горячо поддерживает Серёга, и совсем робко Ведун: для него Марат — величина недосягаемая, гуру, взирает он на него благоговейно, чуть ли не молится, хотя профессор на икону ну никак не тянет.

Саха в раздумье: как с выполнением задачи по охране Марата? Скажут — он в кабину полезет, за хвост уцепится, но никто не говорит, и тогда на всякий случай Саха поставил на лесенку свой огромный берц и то развяжет, то вновь завяжет шнуровку.

Я вполголоса ругаюсь, нелестно отзываясь о косоглазых предках Марата, тиранивших Русь триста лет, о нём самом, но всё как в пропасть — тот старается оттеснить Саху, чтобы проникнуть в кабину, не обращая никакого внимания на меня и мои слова.

— Пусти этого отморозка, — я психую и матерюсь, как пьяный боцман в портовом борделе. — Пусть хоть в лепёшку расшибётся, может, мозги на место станут.

Димка ехидно замечает, что их там отродясь не было, но Ведун смотрит осуждающе от откровенного непочтения: это же доктор наук, профессор!

Летчика предупреждаю: только один круг. Марат самоубийца: без парашюта, движок собран на траве, сам Як древнее египетских пирамид, но разве этого неистового татарина остановишь? Я смирился и ругаюсь скорее для проформы: все знают, что я души не чаю в этом сумасшедшем, отчаянном до глупости, бесшабашном Марате. Но сам ни за какие коврижки не полетел бы.

Двигатель сначала чихает сизым выхлопом, потом тоненько подвывает, набирает обороты, ревёт, по фюзеляжу самолета пробегает дрожь, и кажется, что ещё мгновение — и он превратится в груду обломков, но он всё-таки, переваливаясь пингвином на кочках, катит к «взлётке», замирает, разгон, и вот уже таранит пронзительную синь сентябрьского неба. Круг, еще один, вираж, пике, горка, разворот на бреющем.

Со стороны может показаться, что какой-то индеец танцует боевой танец войны, но это я, матерясь и размахивая автоматом, кричу, чтобы сажали самолёт. Возымело. Садятся. Рожа Марата лоснится от счастья.

— Ну что, Икар, налетался? Отвёл душеньку? Не забыл, что нам к Бесу[95]?

Марат — это наше несчастье в состоянии эйфории от полёта, которому совсем изменил разум. Я отвожу душу, бранюсь, говорю, что в Горловку к Бесу только одна дорога, да и та под обстрелом, что по ней можно проскочить только засветло, но тот сияет от счастья. Мечта детства, ничего не поделаешь.

Он обзывает меня занудой и человеком без фантазии. Полёт — это же песня, это же Римский-Корсаков, «Полёт шмеля»! Земля — вот она, обнимай и щупай, а через мгновение взмывает вверх и переворачивается, аж дух захватывает! Может, ещё кружочек, а?

Что ему сказать? Осталось только покрутить пальцем у виска и огреть новоиспечённого испытателя прикладом между лопаток. Зато Ведуна прорывает, и он в несвойственной ему манере резко выговаривает Марату, что ему до фени его Римские и Корсаковы, полёт на шмеле или на метле и вообще его переживания. Что мы давно должны были быть у Беса, а теперь по его милости торчим здесь, как заноза в филейном месте, ни сесть, ни охнуть. И настоятельно советует загрузится в машину, не то он самочинно поместит его в эту колымагу.

Ага, Ведун, да ты, оказывается, мужик с эмоциями, вон как рвануло.

Марат вздыхает и лезет в салон машины, бормоча, что мы примитивные люди, неандертальцы, никакой возвышенности и полёта мысли.

Донецк остался слева, и дорога вновь запетляла между теснимых ею лесопосадок. Защёлкали затворы, загоняя патрон в патронник, — идеальные места для засады!

К полудню группа добралась до Макеевки. За этот год город изменился, хотя следы войны отсутствуют напрочь, но всё же потускнел, осунулся как-то и не покидает ощущение пыльного захолустья — неулыбчивые и настороженные лица редких прохожих, неухоженные улицы, непричёсанные скверы, неумытые окна домов.

Разместившаяся в старой части города седьмая база, укрывшаяся за словно нетрезво бредущим бетонным забором — одна плита гуляла вправо, другая — влево, встретила равнодушно-неприветливо.

Страдающий, словно от зубной боли, Сармат в привычном спортивном костюме и сандалиях на босу ногу, в сопровождении тигрового боксёра, людоедски взирающего на всех, картинно, хотя и искренне, хватается за голову, как только заикаемся о проводнике до Горловки. Страдальчески морщась, он уверяет, что никого свободного нет, хоть на кусочки режьте, да и дороги никто не знает. Он театрально рыдает и прижимает руки к груди. Артист!

— Я провожу, чего там, всё равно свободен, — вынырнул из-за спины коменданта невысокий, в чёрном комбинезоне и чёрной спецназовской шапочке, в очках в тонкой оправе, оседлавших вислый нос, мужичонка без особых примет. Человек в чёрном. А ещё с чёрной душой, но об этом мы узнали потом.

Мне он не нравится ещё с аэродрома, где всё время тёрся около нас, слишком старательно изображая отсутствие интереса. Его никто и не спрашивал, кто он и откуда, однако рассказы о себе сыпались, как песок из прохудившегося ведра: был мотогонщиком, крутился в бизнесе, в ополчении совершал немыслимые подвиги, позывной Гонщик[96], сейчас решает какие-то коммерческие дела у Сочи[97].

Эта рыба-прилипала болтает без умолку, попутно пытаясь выудить хоть что-то из нас. Всё, что говорит о себе, — шелуха словесная, прикрытие интереса к нашим персонам. Теперь его ухо торчит между нами и Сарматом. Серёга шепчет мне, что не в цвет ему этот шнырь, что он со вчерашнего дня как рвотная микстура и что гнать его в три шеи надо.

Гонщик вроде бы приятель Македона, поэтому Марат беспечно машет рукой, снимая головную боль с Сармата:

— Дорогу к Бесу знаешь? Ну, так поехали.

Я не спорю: нельзя публично посягать на его авторитет, лишь один на один могу ругать это дитя шалопутное, а в присутствии кого-то — табу. Да и потом мы не ругаемся вовсе — это так, образ старого ворчуна, воспитывающий непутевого внука. Марат для меня — вершина, недосягаемая во всём, и хочу, чтобы остальные понимали его значимость. Понимают, внимают, черту не переходят.

Я устраиваюсь на заднем сиденье «тойоты» и погружаюсь в полудрёму: третьи сутки сна урывками сносят напрочь, голова свинцовая, мозг работает вяло, словно проржавевший механизм, к тому же опять невыносимо ломит плечо. По обрывкам фраз понимаю, что за рулем Гонщик, но почему? Впрочем, наверное, так надо.

Глава 7

Западня

«Тойота» ходко бежит по вполне приличному шоссе, сзади на «хвосте» плотно висит уазик. Слева громыхает в аэропорту — рукой подать, справа окраина Ясиноватой — разбитый Дом культуры, расстрелянные дома, оборванные провода, поваленные столбы. Дальше только воронки и «зелёнка» — вещь неприятная до тошноты, но ехать надо. Обезлюдела земля, ни одной живой души, даже привычных ворон, и тех не видно.

Спать хочется невыносимо. Закрываю глаза и сразу же проваливаюсь. Минута, две, пять… Резкое торможение, лбом втыкаюсь в подголовник переднего пассажирского сиденья — в общем-то, не больно, но сон выпорхнул в приоткрытое окно. Блокпост, дэнээровский флаг на длинном деревянном шесте, бетонные блоки, кран, сгружающий брёвна с длинновоза, суетящиеся мужики в полувоенной одежде, «вира!», «майна!», «мать-перемать». Понятно — блиндаж строить будут. Гонщик за рулём, бросает пару слов лениво повернувшему голову ополченцу, наблюдающему за разгрузкой, плавно объезжает блоки и резко давит на газ.

Дорога плавно входит в поворот и ныряет вниз. Сон опять вяжет мысли и опять начинаю в полудрёме ловить взглядом предметы, но мозг не цепляет их и отпускает восвояси — так ведь ничего нового и всё давно привычное. Ведун с лицом сфинкса щупает взглядом посадки, дорогу, тискает автомат. Марат привычно водит камерой — так, на всякий случай, авось видеоряд когда-нибудь, да пригодится.

Асфальт расползается на два рукава, огибая прямо по центру сложенный в три ряда блоками блокпост с развевающимся желто-голубым флагом. Такой же точно полощет ветерок справа на радиорелейной вышке.

— Это что, укры? — сквозь дремоту доносится голос Марата с нотками идиотского веселья, и сон слетает мгновенно.

Гонщик молчит, словно оглох напрочь, давит на газ и втягивает голову в плечи. Сзади отчаянно сигналит уазик, но разворачиваться поздно — даже новобранец с такого расстояния с успехом вгонит полрожка в салон машины, а если ещё один ствол? Разметелят очередями в пух.

Сон слетает вместе с открывающимся окошком: я даже не заметил, как и когда нажал на клавишу открывания окна. Взгляд выхватывает сложенные друг на друга квадратом бетонные блоки, выходящего наперерез автоматчика в чёрной футболке, требующего остановиться повелительным взмахом руки. Мысль лихорадочно ищет выход, а рука уже тянет на колени автомат и передёргивает затвор. Ещё теплится надежда уйти вправо в разрыв посадки и полями, полями, полями к своим… Конечно, там мины, небось щедро засеяли, но на них ещё нужно напороться. Только машина в чистом поле — не заяц, петли не нарежешь, хотя шанс остаётся, пусть крошечный, но всё-таки шанс… Да нет, это сумасбродство, причешут автоматами в одну секунду… Почему Гонщик притормаживает? Он что, не понимает, что спасение в скорости?

А Марат не отрывает от глаз камеру: конечно, разве он может упустить возможность съёмки собственного расстрела!

Я подсознательно бросаю взгляд на часы — тринадцать двадцать шесть. Сколько нам ещё отпустил Господь? Мгновения, минуты, часы, сутки? Конечно, хотелось бы подольше…

У поста Гонщик давит на тормоз, и к визгу тормозов добавился запах сгоревших колодок. Ведун щелкает затвором:

— Гони, сука, — сквозь зубы цедит он.

Голос бесцветен, негромкий и не тихий, но от этого становится не по себе. Слава Богу, он единственный, кто не дремал, не спал и который с ходу трезво оценил всю ситуацию.

Мозг фиксирует происходящее замедленной съёмкой немого кино: второй боец в «бронике» поверх футболки отделяется от блоков, делает шаг наперерез и тоже машет рукой, требуя остановится, затем передёргивает затвор и вскидывает автомат.

Из лабиринта блоков выныривает ещё один, высокий, в чёрной униформе, с перекошенным в крике лицом с РПК наперевес. «Форма как у Гонщика», — машинально фиксирует мозг. Слева видна какая-то база, забитая бэтээрами и бээмпэшками, из ворот которой галопом несётся дюжина бойцов в чёрном. Справа у вышки замер бэтээр с откинутыми люками. За постом чистое шоссе в две полосы, километрах в трёх-четырёх круто ныряющее вправо.

Ведун компенсатором сверлит затылок Гонщика, и тому становится ясно, что жить ему осталось ровно столько, сколько требуется времени для нажатия спуска, и резко давит на газ. Голова Гонщика уходит в плечи, и машина, взревев, рывком прыгает вперёд и несётся сломя голову.

Мелькает мысль: хоть бы ребята развернулись и ушли, хоть бы они ушли…

— Гони, — Ведун повторяет бесцветно и негромко, но именно эта бесцветность и негромкость произнесенного одного-единственного слова, без надрыва, без заполошности, предельно убедительны.

Я вижу всё происходящее как бы со стороны, покадрово, посекундно — звуковое кино и почему-то чёрно-белое. Кадр: лязг затвора рвёт повисшую в салоне тишину — это уже Марат отложил камеру и упирает ствол в бок Гонщику. Ещё один — звякнула антабка, и ствол автомата Ведуна переместился с затылка и сверлит спину Гонщика. Опять кадр — втянувший голову в плечи Гонщик пластается над рулём. Ускоренная съёмка — двигатель ревёт и машина на бешеной скорости уходит от блокпоста.

Теперь уже за кадром: пытаюсь выбрать позицию, но Ведун закрывает собою обзор. «Хоть бы ребята развернулись и ушли, хоть бы они ушли…» — настойчиво стучит в висках.

«Та-та-та, та-та, та-та-та-та», — звук автоматных очередей налипает друг на друга, глуша рёв двигателя. «Работают два ствола, — отрешённо фиксирует сознание. — Сначала порознь, потом одновременно. Неужто наших?»

Я волчком проворачиваюсь на сиденье, цепляя стволом плечо Ведуна — ещё мгновение назад казавшийся просторным салон становится тесным и давящим. Взгляд выхватывает висящий на «хвосте» уазик со снятым слева боковым окошком, навалившего на руль Кота, откинувшегося на спинку в полуобороте Димку с распахнутым ртом, торчащим из окошка стволом с пульсирующими язычками пламени на компенсаторе.

Тот, что останавливал, бросив автомат, на карачках ужом вьётся за блоки, пулемётчика и вовсе не видно, лишь пулемёт с задранными вверх сошками сиротливо лежит на асфальте, выбегавшие из ворот солдаты в россыпь стелятся вдоль земли и, петляя, рысью уходят обратно к базе.

У меня заломило затылок: «Неужели ребята «сносят» блокпост? Зачем? Если кровью повяжемся, то живыми из западни не выпустят… Хотя всё равно кто-то первым должен нажать на курок, и если не мы, то они, а тогда шансы уйти равны нулю. Да и всё равно сети нее для того расставлены, чтобы рыбка уплыла…» Потом Серёга скажет, что били поверх голов, лишь бы распластать их и не дать прицелиться.

— Ты куда, сука, завел? — я втыкаю «сучку»[98] в шею Гонщику.

Он скороговоркой выпаливает, что этой дороги не знает, и до подбородка втягивает голову в плечи. Марат командует свернуть в посадку, как только появится возможность, штопором вкручивая ему в бок ствол автомата.

Нас наверняка уже ждут на следующем блокпосту. А может, доедем, а? Хлеб-соль, барышни в кокошниках, сарафаны… Это шутит Марат, он спокоен, он чертовски спокоен, этот безбашенный профессор, словно входит в привычную аудиторию и начинает лекцию. Впрочем, я давно уже свыкся с его какой-то по-детски наивной уверенностью, что из самой патовой ситуации у него всегда есть выход, что и пуля, и осколок могут войти в кого угодно, но только не в него.

На одном дыхании мы проскакивают десяток километров, Гонщик закладывает резкий вираж влево, тормозит, задом загоняет машину в прогалину между кустами, и все махом вылетают из машины. Ничего не скажешь, виртуоз, будто всю жизнь только тем и занимался, что оттачивал искусство на бешеной скорости остановить машину и задним ходом загнать её в укрытие.

Следом прыгает с трассы на обочину уазик, ломая кусты и ещё в полёте распахивая дверцы, — да, блин, Голливуд отдыхает.

— Саныч, влипли, — черты лица Серёги приобретают резкость и какую-то скульптурную выразительность. — Надо сматываться, пока не очухались. Ты куда, б… завёз?

Серёга готов ударом вогнать сакраментальный вопрос Гонщику в темечко, но я останавливаю его, говоря, что сейчас не время разбираться и горячку пороть.

Киваю на посадку за спиной и говорю Серёге, что надо проверить возможность ухода, а сам падаю на колени и одновременно выворачиваю карманы, рву на мелкие части листочки бумаги, складываю их горкой и щёлкаю зажигалкой. Пламя в мгновение превращает их в горку пепла. Ещё раз проверяю карманы, не осталось ли чего печатного или написанного: нет, чисто, теперь я просто неизвестный ватник. Уж лучше так, хоть у родных останется надежда, что не погиб, а просто ушёл и не вернулся. Как за хлебом в магазин пошёл и пропал: то ли загулял мужик, то ли куда подался от обрыдлевшей жизни. Хотя какой там магазин, небось всех по именам уже знают, на каждого досье заведено, иначе бы не охотились, не устраивали бы засады, не заманивали бы…

— Чё делать будем?

Это Жека. Он не растерян, не испуган — он просто интересуется.

— Аннушка маслице пролила, а мы поскользнулись, — совсем некстати ляпаю я, и зрачки у Жеки расширяются. Наверное, решил, что я умом тронулся. Ну не время просвещать его и объяснять, что это классика, которую знать не мешало бы. Хотя Господь примет души и знающего классику, и несведущего.

Надо, конечно, надо сматываться, Серёга прав, но как? Где та нить Ариадны, которая выведет нас отсюда? Думай, думай, думай…

Взгляд сквозь заросли посадки щупает дорогу, автомат справа под рукой, слух напряжен. Теперь очередь флешкарты фотоаппарата — извлекаю, ломаю и бросаю остатки в кусты. Жаль, конечно, не успел сбросить отснятое в ноутбук, но ни адреса, ни номера телефонов, ни имена, ни изображения лиц не должны попасть в руки врага.

Саха молча залёг справа, прикрыв фланг. Красавец, с таким можно быть спокойным. Кот маячит слева за спиной, присев на колено и щупая автоматом трассу. Ведун сдирает пропуска с ветрового стекла и мостится за стволом старой акации, пожирая взглядом дорогу. Жека[99] выхватывает из уазика санитарную сумку, забрасывает на плечо и, в три прыжка обойдя Ведуна, падает в густой подрост, выставив автомат. Сумка на фиг не нужна, в ней только бинты и в случае «замеса» вряд ли сгодятся — кому и кого перевязывать-то? Но Жека — истинный хохол, своего не бросит.

Марат тоже рвёт какие-то бумажки в клочья. В глазах какой-то блеск и пляшут бесенята. Ему всё нипочём, даже по душе ситуация. Дима неторопливо заряжает свой «граник», став на колено. Лицо равнодушно-спокойное, только в глазах решимость. За его спиной из полотняной сумки торчат хвостовики выстрелов, на боку «макаров» в открытой кобуре, справа у ноги на траве автомат.

Гонщик присел у «тойоты», кося на ребят и лапая пистолет в открытой кобуре, глаз из-за блестящих стёкол очков не рассмотреть, но что-то всё равно в нём настораживает. Случайно завёз? Или предатель? Почему смотрит не на дорогу, а на нас? Опасается? Ладно, дай осмотреться, потом тебя возьмём за жабры.

Спрашиваю у Димки, какие выстрелы. Он отвечает, что три фугаса, три кумулятивных. «Граник» — это почти артиллерия, а шесть выстрелов — это уже целая батарея. Живём, братцы! Я загоняю волнение внутрь, пальцами загребаю в ладонь тёплой земли вместе с сухой травой, ссыпаю её на пепел, заравниваю, прихлопываю. Ну, вот и всё, даже следа не осталось. Фотоаппарат забрасываю за спину, штатив отправляю туда же. Марат видит, что я обвешан, как новогодняя ёлка, и шипит, чтобы я бросил аппарат и треногу.

Я успеваю возмутиться и кручу пальцем у виска: как можно бросить студийный «кэнон», а тем более треногу? Ты вообще о чём, болезный? Она вообще-то трофейная, сирийская, такую и в Москве достать за радость, не оставлять же её украм. Говорю Марату, что он всё-таки кочевник. Ему что аппарат выбросить, что Кемскую волость шведам отдать. Хватит, поразбрасывались державой, теперь с кровью собираем. Я же наполовину хохол, по деду кровь запорожских казаков, так что ничего не брошу.

— Оно и видно, был бы с путёвой родовой, то сидел бы дома, а не шаландался по степи, — парирует Марат.

Это не бравада, это мы шуточками загоняем вглубь страх. Он ещё не спеленал, не парализовал волю, не обессилил руки и ноги, не отключил мозг, не заставил метаться в паническом ужасе мысль — он только стал скрадывать, как тут же его заставили отступить. Надолго ли?

Серёга возвращается с нерадостной вестью — через поле не пройти: артсистемы, капониры, пехота по всему полю. Да, вот это действительно влипли по самое никуда. Оборачиваюсь к Гонщику и спрашиваю, далеко ли Горловка. Он крутит головой, бормочет, что километров пятнадцать, но он дороги не знает. Вот те на! Дороги не знает, а куда же вёз, гад?

Подключается Марат, спрашивает, что через поле. Тот жмёт плечами: может, Торецк, а может, Красный Партизан, и вообще он здесь впервые. Чьи? Не знает, но, кажется, что под украми. Тут всё под ними. Врёт, гад, глаза прячет и морду воротит. Ничего, ещё побеседуем, всё расскажешь и как Бастилию брал, и как Казань воевал.

— Кажется! — передразнивает Серёга и ненавидяще жжёт взглядом Гонщика, опять вжимающего голову в плечи. — Свинье тоже казалось, да по весне опросталась. Учти, кобра очковая, первая пуля твоя.

Серёга не шутит. Он вообще не расположен шутить, взгляд резкий и злой, голос тоже резкий и тоже злой. Все понимают, что он уже вынес Гонщику приговор и лишь отсрочил его до удобного случая.

«Что делать? Что же делать? Думай, старик, думай, у тебя опыт, ты старший, ты привёл сюда ребят и тебе принимать решение…» Так, перво-наперво аккумуляторы долой из мобильников, иначе засечка. Ребята послушно вынимают их из телефонов. Второе — надо вытащить всё из машины, что может пригодиться. Особенно воду. Жаль, что «тачки» придётся бросать и выходить ножками.

Гонщика на секунду выпустили из виду, и он неожиданно подхватывается, прыгает за руль «тойоты», машина рвёт с места и скрывается за поворотом.

Ну вот, теперь ясно, кому обязаны своим незапланированным сафари. Серёга аж застонал от бессилия: в руках же был, гад, и выскользнул. Попадись он ему — живьём шкуру снимет.

Я тихо матерюсь: ну почему бы сразу ключи не забрать? Бестолочь!

Нужно нестандартное решение, и как можно быстрее. Но какое? Думай! Думай!! Думай!!!

— Надо на ту сторону, искать будут здесь, у машины…

Я не отрываю взгляда от дороги. «Кто это произнёс? Я? Марат? Дима? А может, Серёга? Да, точно, это он. Ну, молоток, соображалка работает на пять ходов вперёд. Это сейчас единственное решение, нестандартное, и в этом спасение…»

Передаю по цепочке, чтобы автоматы поставили на предохранитель: не приведи Господи кто споткнётся — шансы получить очередь в спину возрастают в геометрической прогрессии. Теперь рывком через трассу. Метров пятнадцать каждая полоса плюс разделительный газон метров пять. Итого менее полсотни метров и менее десяти секунд. Успеем.

Автоматы наперевес, патрон в патроннике, щелчок предохранителя, тело — сжатая пружина, трасса пуста, отмашка, рывок, и вот уже все вламываемся в кустарник на той стороне и сразу же рассыпаемся, занимая оборону: слева нарастает гул двигателя. Хорошо, что посадки не чищены, так что два десятка метров чащобы весьма кстати.

Меньше полусотни метров бега, а дыхание перехватило, лицо пылает, сердце бьётся пойманной в силки птицей и мечется мушка в прицеле. Ставлю целик на постоянный, устраиваюсь поудобнее — ну, вот, теперь можно и побрыкаться. Жажда сушит нёбо, слюна не сглатывается, да её и нет, и язык шершаво ворочается, комкая слова. Спазм. Это плохо. Это стресс, нервы, страх, мозг дал сбой, сжёг кислород в лёгких, надо успокоиться, выровнять дыхание.

Я пытаюсь глубоко забрать в лёгкие воздух: старый способ овладеть сознанием и подавить страх, но перехватывает гортань — не продохнуть. Задыхаясь, ещё и ещё раз судорожно захватываю воздух, проталкиваю его по глоточку: вдох-выдох, вдох-выдох, но глубоко не получается. «Только без паники, успокойся, отпустит, дыши, главное, дыши, не волнуйся…» — мысленно уговариваю себя. Ещё попытка вдохнуть глубже, ещё и ещё раз и, наконец, начинает отпускать, предметы становятся резкими и отчётливыми. Облегчённо вздыхаю: вроде бы ребята не заметили этой слабости. Вообще-то это не страх, это скорее злость на себя, на то, что так глупо вляпались.

Скашиваю на них взгляд: они уже другие, чем минуту назад. Словно запеченные до красноты лица, залитые потом, дыхание через распахнутый рот, как у выброшенной на берег рыбы — судорожное и взахлёб, но ни страха, ни обречённости, даже мелькают улыбки.

Передаю по цепочке: стрелять только по команде. Первым «мочит» технику Димка, остальные подчищают короткими очередями и только наверняка.

Марат быстро кому-то говорит в мобильник, что нас предали, что мы на занятой украми территории, но будем пытаться выбраться. Уже потом, просматривая отснятые им кадры, я поражался, что даже в той ситуации он не выпускал из рук камеру, снимая с первых секунд. Причём именно в эти первые мгновения, когда страх пеленает и парализует, Марат делает дубли: ему наплевать, сколько осталось жить, для него важнее выразительность кадра, не заботясь о том, как он в нём выглядит! И эти кадры особенно ценны, потому что там нет игры, там нет киношной картинности, эпатажности и патетики, там есть усталость, есть напряжение, есть готовность драться до конца, но нет страха и обречённости.

И до, и после приходилось наблюдать, как готовятся к съемкам постановочных кадров наши раскрученные тележурналисты — обязательно мужественно-кирпичное выражение лица а-ля Шварцнеггер, металл в голосе, подрагивающем от напряжения и важности момента, стальной взгляд. А потом мотание вокруг БТР, на котором сидят бойцы, покуривают и откровенно насмехаются над очередным героем показушной войны. Впрочем, может быть, так и надо, ведь их задача — пропаганда. «Адвокат за средства клиента отстаивает истину, а журналист за средства наймодателя показывает выгодную ему «правду», плевав на то, какая она на самом деле», — говаривал мой знакомый телевизионщик, цинично разрушая по наивности и незнанию выстроенную в моём сознании идеологию журналистики.

Из-за поворота показывается «бусик» с обрубленным носом, тормозит метрах в двухстах, к нему из кустов выскакивает Гонщик, что-то быстро-быстро говорит и тычет рукой туда, где теперь сиротливо стоит брошенный нами уазик. «Бусик» трогается, медленно проползает мимо: почти две дюжины нацгвардейцев щупают взглядами заросли посадки. «Поздно, хлопцы, поздно, нет нас уже там, нет!» — я ухватил в прицел сидящего справа от водителя и не выпускаю, пока «бус» не скрывается за поворотом. Минут через пять «бусик» возвращается, но уже в сопровождении армейского КамАЗа с камуфляжной будкой, битком набитой нацгвардией. Ну, парни, да вы совсем охренели — почти сотня против восьмерых! Вот это приём! Уважуха!! Только к чему это нам? Чтобы геройски умереть? Не хочется что-то, а, видимо, придётся при таком раскладе: всё-таки десяток-полтора «гайдамаков» на брата.

Хриплю, что стрелять только по команде. Повтор не лишний — так более чётко врубается в сознание, чтобы потом не было никаких оправданий вроде «А я думал…». Не хрен думать и дебаты разводить — не парламент. Расклад следующий: Димка «мочит» фугасом КамАЗ, мы — камертон, только подправляем. Главное — сразу же подавить желание общаться с нами. Все кивают: ясно, как божий день. А Марат лыбится. Блин, ну что ты будешь делать? Поганая такая улыбочка, даже какая-то плотоядная. Да он же рад, чёрт возьми, что замес предстоит!

Димка ведёт стволом за фургоном — умничка, бей фугасом, а мы автоматами стрижечку под ноль сбацаем. Видны затылки, торчащие в окна стволы, даже водила вытянул шею, всматриваясь в посадку. «Не останавливайтесь, — мысленно внушаю им, — не останавливайтесь, Христом прошу, иначе конец вам, а надо ли?»

Укры не торопятся проявить массовый героизм. Ни Гастелло, ни Матросова, ни панфиловцев среди них не наблюдается. Это хорошо, это о многом говорит. Вы, ребятки, уже сдали первую партию, раз мандражируете. Нет, не готовы вы с нами воевать. КамАЗ проползает мимо нашей машины, но не останавливается и, газанув, скрывается за поворотом. За подмогой пошли? Пуганые, ребятки, понимают, что такую польку-бабочку забацаем — мало не покажется. Миль пардон, но ждать не будем, пора и честь знать.

По всем правилам должны были спешиться, обеспечить периметр, даже не входя в контакт, и ждать подмоги. А потом, поднакопив силёнок, идти на прочёс, охватывая подковкой со смещением к центру.

Этот бой, ещё не начавшись, уже выигран — они боятся! Но радости мало: значит, пошли за подмогой. Надо уходить, но теперь мы знаем, где Гонщик, и сначала надо его выцепить. А потом «колоть» до самых пяток, пока горячий, пока не остыл, не успокоился, не придумал «отмазку» — развяжем ему язык и тогда появится шанс на спасение.

Я киваю Серёге и Жеке — давайте, вперёд, к «тойоте», заодно и воды захватите. Они уходят вперёд, мы осторожно двигаемся следом, но сухостой хрустит и ломается, словно стадо слонов идёт по жести. Минут через пять выстрел бьёт хлыстом по нервам. «Влипли? Хотя нет, выстрел одиночный, если бы напоролись, тогда гасили бы очередями. Скорее, случайно…» — я даже не снял предохранитель — всегда успеется. Оборачиваюсь к ребятам — на лицах сосредоточенность и только. Значит, выстрел не вдохновил, значит, согласны, что это чья-то случайность.

Ребята возвращаются, и Серёга виновато оправдывается: случайно сучок зацепился за спуск, хорошо, что флажок поставлен на одиночный. Бывает, особенно когда продираешься через дебри и ветка запросто может войти в скобу. Гонщика в машине не оказалось, зато нашли початую полторашку лимонада, которую тут же пускаем по кругу. Лимонад тёплый, липкий и вязкий, хватает по глотку, но какое же это счастье ощущать, как отпускает, слюна сглатывается и горло уже не дерёт наждаком.

Машинально отмечаю — каждый делает по крохотному глотку, чтобы хватило остальным: вот так вот бывает, тут смерть дышит в затылок, а они друг о друге заботятся, глотком воды делятся. Эх, жаль, что Гонщика не достали, без «языка» ситуация летит в пропасть. А её теперь надо подхватить и лёгонько так спланировать, чтобы не ушибиться.

Ведун держит «соньку», Марат опять что-то наговаривает в камеру, делает дубль — вот артист, ему всё нипочём. Тут поминальную впору заказывать, а он озабочен выразительностью кадра. Но я же сказал убрать аккумуляторы!

Яростно шепотом требую выбросить батарейки, потому что это зло, это пеленг, и тогда конец. Марат это знает не хуже остальных, даже лучше, поэтому скороговоркой успокаивает и извлекает питание.

Оставляя остальных следить за дорогой, я с Ведуном продираемся сквозь колючки акации на противоположный край посадки. Картина не радует: и слева, и спереди, и справа прямоугольное поле с озимью, окаймлённое то ли лесом, то ли лесополосой. В сторону Донецка оно заканчивается у горизонта, в сторону Горловки с километр, пожалуй, или полтора, зато напротив по ширине всего метров четыреста. Пробираться налево в сторону блокпоста — самоубийство, как раз упрёмся в базу, полную бээмпэшек, бэтээров и другого ползающего, ездящего, стреляющего железа. Направо в сторону Горловки — не лучший вариант, там нас будут ждать наверняка.

«Думай, старик, думай, погибать права нам никто не давал… А помирать нам, рановато, есть у нас ещё дома дела… Идиот! Полный! Ты ещё спой, Шаляпин!!» — я мысленно ловлю себя на раздвоении сознания. Это, брат, уже шизофрения, пора сваливать отсюда. Это же надо придумать видеть себя со стороны и, самое главное, одновременно сразу как двоих разных людей. И это здесь, в посадке, в двух шагах от смерти: один сжался в комок нервов и мышц с отточенным слухом и зрением, жёсткими мыслями, стремящимися к чёткому анализу, с подавленным страхом, который всё равно рядом, он мобилизует, он ищет выход, а второй — сочетание бесшабашности и удали, не хватает только вприсядку пуститься.

Надо уходить отсюда, и чем скорее, тем лучше. Искать нас будут на той стороне, непременно усилят блокпост, перекроют пути на восток — всё шаблонно, но сработает именно стереотип мышления. Подтянут силы, сконцентрируют, создадут многократный перевес. Потом уже обшарят вокруг брошенного уазика, прочешут посадку с двух сторон, сходясь к машине крадучись, обливаясь потом от страха, каждый раз принимая звук треснувшей под ногой ветки за автоматный выстрел.

Начнут они минут через двадцать, не раньше, ещё минут сорок на прочёсывание, набросим полчаса на совещание — где же нас искать дальше? И каждый будет предлагать свой гениальный план, подсознательно отодвигая принятие решения, потому что это отсрочка у смерти, которая для многих станет неизбежной в случае встречи с нами. Но этой встречи будем избегать и мы, и они. Итого, у нас в запасе минимум полтора часа, а это уже много, чтобы раствориться даже в этой голой степи. Главное — нестандартный ход, он всегда сбивает с толку. Значит, уходить надо в тылы к украм, там наверняка искать не будут, во всяком случае, пока.

Я ещё раз оценивающе окидываю взглядом поле, уходящую вдаль лесополосу, перевожу взгляд на Ведуна, и тот, словно прочитав мои мысли, молча кивает. И всё-таки мне важно его мнение, выраженное вслух, а не гримасами дрессированной обезьяны:

— Идём вдоль посадки с километр до того мыска, что вдаётся в поле, оттуда рвём через озимые вон к тому лесочку. Ты и Серёга первые, я за вами, следом Марат, остальные прикрывают. Дистанция — пятнадцать — двадцать шагов. Темп — средний, чтобы не сбить дыхание. Есть другие предложения?

Ведун взвешивает доводы и опять молча машет головой, словно конь, отмахивающийся от назойливых оводов. Разговорчив, дальше некуда, балагур просто. С одной стороны, хорошо, что он согласен, не надо тратить время, слова, энергию на убеждение, но с другой стороны — всё-таки плохо, что вся ответственность ложится на мои плечи. Нет, а вдруг есть лучший вариант? Переспрашиваю, согласен ли? Ведун опять кивает, молча сверлит взглядом посадку вдалеке, и наконец-то размыкает губы:

— Разумно.

Ну, блин, разродился наконец-то.

Я возвращаюсь и вполголоса повторяю всем только что сказанное Ведуну.

Выбор не ахти, четыре сотни метров голого поля, справа в полукилометре заросли. Если там поставить пулемёт — перещёлкают, как куропаток, а вот из автомата нас не достать. Хорошо, если там никого нет, а если? Да, неприятно, мысли всякие лезут не ко времени и некстати… И, тем не менее, все соглашаются.

— А у меня подвиг запланирован в шестнадцать ноль-ноль, — дурашливо-сожалеюще тянет Марат.

Улыбки растягивают губы. Молодец, друг мой, ай какой молодец. От серьёзности момента рехнуться можно, так что его шуточки-прибауточки как лыко в строку.

Глава 8

Спаси и сохрани. Шаг в неизвестность

Идём молча, уклоняясь от царапающих веток акации, не обращая внимание на снующие по трассе справа машины: их всё равно не видать, лишь бы засаду не догадались впереди выставить, лишь бы мин или растяжек поперёк посадки не понасовали. Дыхание уже выровнялось, взгляды цепко держат всё вокруг и каждые пять-шесть шагов шарят по траве — так, на всякий случай, хотя растяжек в принципе не должно здесь быть.

Недаром говорят, что жизнь прожить — не поле перейти. Но иногда и поле перейти сложнее, чем жизнь прожить. Всё вспомнишь, покаешься, зарок Богу успеешь дать.

— Господи, спаси и сохрани, Господи… — шепчут губы, а взгляд рыскает справа налево от лесочка до посадки и обратно. — Спаси и сохрани, спаси и сохрани…

Пора сворачивать на поле, но посадка создаёт иллюзию защиты, держит, не отпускает. Я пристально вглядываюсь в стену деревьев и кустарника на противоположном краю поля, но взгляд не может проникнуть внутрь. Ну как же тяжело делать первый шаг. Нет, это шаг не в поле, это шаг в неизвестность, а когда не знаешь, что ждёт тебя, то вот тогда и подступает страх.

Через полкилометра поле упирается в посадку. Значит, надо переходить где-то здесь. Выбираю место поуже — всего метров триста озимых и дальше то ли посадка, то ли лесочек. При любом раскладе назад ходу нет: прижмут к дороге и тогда конец. Если что, прорвёмся к лесочку. Серёга и Ведун первыми выходят из-за деревьев. Идут неторопливо, как и велено, чтобы со стороны казались уверенными и спокойными, а в уверенности и спокойствии всегда чувствуется сила. Хотя, может быть, и просто дурость…

Третьим из посадки выхожу я. Шаг, ещё один, ещё… Ну, как же тяжело они даются, шаги эти, словно тяжеленный мешок тащишь, а он вдавливает, тянет к земле, не пускает. А солнце-то как слепит! Не скажешь, что уже последние дни бабьего лета — теплынь-то какая! Это кто стрижёт так воздух, рассекая со свистом? Жаворонки? Хотя нет, скорее как раз стрижи; жаворонки — те больше по пению мастера… Вон как звенит кто-то в вышине, надрывается птаха голосистая. А синь-то какая! Яркость такая пронзительная, как в майский полдень. И облака какие интересные, завитушки нежные.… Господи, ну что за дурацкие мысли, смотри лучше по сторонам, чтобы не прозевать, чтобы успеть опередить на мгновение того, кто первым, выцелив тебя, нажмёт на спуск.

Озимые насыщены яркой густой зеленью. Почти полная палитра — изумруд, лазурь голубая, ярко-жёлтая посадка с малиново-красными пятнами то ли калины, то ли крушины. Это хорошо, что красный цвет уже есть, не надо кропить зеленя своей кровушкой, природа-матушка за нас постаралась, значит, обойдётся всё…

Сзади Марат. Я не оборачиваюсь, не вижу его, но слышу его дыхание. «Пыхтишь, старик, ещё не загнанная лошадь, но уже дыхание даёт сбой. Это тебе не кальян курить, — с долей злорадства думаю я. — Так тебе и надо, нечего было голову в пекло совать. Сидел бы себе в своём универе, впаривал бы студентам всякую чушь с умным видом, так нет же, остренького захотелось. А нам-то радость такая и за какие коврижки?»

Я мысленно ворчу, благо никто не услышит. Это так, для порядка, чтобы только разгрузить психику, отвлечь себя от осаждающих мыслей.

Неуютно всё-таки идти, зная, что тебя могут выцеливать из-за каждого куста, каждого деревца что из посадки справа, что из лесочка спереди. Загнанный страх рвётся наружу, толкает в спину, хочется ускорить шаг, бежать, но идём неторопливо, держим дистанцию, палец на спуске. Прошли метров сто, а будто целую вечность. И спина мокрая — парилочка что надо от ощущения, что идёшь под прицелом. Ещё метров двести, но как же это много! Зеленя. Озимые. Плотные, изумрудные, шелковистые… Упасть бы, обнять, прижаться, закрыть глаза и вслушиваться в шёпот растущей пшеницы… Быть урожаю, если дадут убрать… Господи, о чём мысли? Живыми бы выбраться…

А погодка-то! Солнце шпарит по-летнему, ни дуновения, будто затаился ветер, чего-то ждёт… Полтораста метров, сто… Серёга почти дошёл и ничего, тишина… Еще десяток шагов, и он будет на опушке. Стоп, так там никого нет! Нет, нет, и нет, иначе бы вплотную не подпустили, побоялись бы гранат.

Ведуну тоже шагов двадцать — тридцать, если что, успеет одолеть в два прыжка. А вот я могу и не успеть, полсотни под огнём в упор не проскочить, а хотелось бы. Ой, как хотелось бы… Но ведь там же никого нет!

Сзади мурлычет Марат:

— … Ордена-медали мы не получали, а в воронках складывали нас. Для родных и близких нас нет на обелисках — им неизвестно, где наш пробил час…

Марат хорохорится, конечно, хотя на лбу испарина, но он прав по сути: надо успокоить, показать, что всё случившееся — пустяк, рабочая ситуация, и не такое бывало, выкрутимся… Конечно, пройдём хоть по лезвию ножа, мозг уже включился, все чувства обострены, каждой клеточкой выцеживается опасность — просто обязаны вернуться. Но всё же слова-то у песни не радуют…

— Слышь, Бернес новоявленный, не кличь беду. Мысль-то материальна, воплотится, не приведи Господи, в мину или очередь, — прошу его, не оглядываясь.

— Дремучий ты, Саныч, одно слово — провинция. Это не Бернес, темнота, это Николай Емелин, «Штрафная рота». Ты лучше слушай, не перебивай: «… мы себе оружье в схватке добывали. С вилами на танк — бывали дни… Они по нашим трупам трофей насобирали, а нам в воронках безымянных гнить…»

Марат стебается, хотя это просто нервы: умирать никому неохота, но показывать страх не в его натуре. Впрочем, Марат и страх — понятия несовместимые, ему это чувство вовсе непонятно, как ребенок не чувствует края.

Мне совсем не до песен: цепочка в восемь человек вытянулась почти на сотню метров, рукой подать до спасительных деревьев, но пока мы мишени в этом поле озимой зелени.

Серёга в три прыжка врезается в невысокий подрост и на десяток шагов уходит влево, занимая позицию. Ведун делает то же самое, но по правому флангу. Я ускоряю шаг и последние метры преодолеваю почти бегом. Боже, как же это здорово, когда ты не на ладошке, когда тебя укрывают даже не столетние дубы, а тонкий и колючий терновник.

Марат в несколько прыжков оставляет зеленя за спиной, спотыкается и кубарем летит в придорожную канаву. Торопятся остальные, шаги всё шире, и вот уже бегут, крутя головами влево-вправо, ныряют в кусты, и только примятая зелень выдаёт: совсем недавно кто-то оставил эти следы.

Глава 9

Обыватели

Лесок оказался вовсе не лесом, а заброшенным садом на берегу широкого озера с заросшими тростником берегами, за которым теснились дачи, карабкаясь на взгорок. Вдоль него, то забираясь под яблони и груши, то вновь выскальзывая на край поля, тянется грунтовка. Может быть, и не самый лучший выбор, но даже не совещались: как-то само собой решили идти обратно параллельно дороге, которая завела их сюда, а теперь может и выведет. Во всяком случае, хоть ориентиром послужит.

В сторону Горловки идти нельзя — там будут ждать. С западной стороны от блокпоста вряд ли, но лучше забирать западнее в сторону Дзержинска — тут наверняка не ожидают.

Просёлок петлёю ныряет к причалу: пару катеров на привязи, одна лодка распласталась на берегу дном вверх. Рядом двое, дачники, хотя, скорее, дачник один, тот, что уже в годах, в чистой рубашке и приличных брюках, а вот второй, пьяненький, в плохоньком пиджачке и стоптанных сандалиях на босу ногу, видно, в работниках или от скуки забрёл.

Тот, что постарше, хмуро смотрит исподлобья, гадая, что за чужаки нагрянули, а второй мелет всякую чепуху и толком на вопросы не отвечает. Вот гад, время едва за обед перевалило, а он уже нализался, работничек. Испаскудился народец, совесть на стакан променял.

Серёга быстро оплеухами возвращает его из нирваны в объективную действительность и развязывает ему язык. Нацгвардии на дачах нет, но в округе набито под завязку. В Верхнеторецком пехота, дальше в Торецке бронетехника. В Константиновке тоже навалом и техники, и артсистем. В Васильевке мехбригада, в Авдеевке «грады». Поля в минах. Короче, сдавайтесь хлопцы, хана вам.

Серёга отвешивает советчику затрещину: говори, дядя, да не заговаривайся.

Второй хмурится и молчит. Спрашиваю, где можно водички испить. В ответ неприветливо сквозь зубы говорит, что у гаража кран есть, там и пейте. Во что воды набрать? Не во что, не магазин и не ресторан, свою посуду иметь надо.

— Сука ты, — констатирует Саха, заходя в помещение и снимая с полки пластиковую полторашку. — А это что, не посуда? Такие, как ты, в гражданскую продотрядовцам животы вспарывали и зерно засыпали.

— Не шастали бы по чужим закромам, так никто бы не трогал их животы, — бурчит хозяин дачи.

Внутри всё закипает, я не выдерживаю, называю его сволочью и советую подумать, пока мы здесь, стоит ли ему жить дальше.

За рукав куртки тяну Серёгу и вполголоса, чтобы никто не слышал, говорю, что нужен проводник, а то тычемся слепыми котятами. Кого возьмём? Может второго, а то этот хуторянин, недорезанный бандера, заведёт, где Макар телят не пас.

Он согласен, но вопрос в том, что делать с ним. Оставлять нельзя, сдаст, да и по всем законам разведки свидетелей не оставляют. Но это сказать легко, а сделать потруднее будет, ох, как потруднее. Да и кто грех на душу возьмёт? Дурацкая война, еще не до конца осознанная. Не фашисты же они, одной крови, одной страны дети, только развели нас по чужим квартирам, и теперь собачимся. Ни нам не нужна, ни ему эта война, а вот поди ж ты, теперь не за межу соседскую схлестнулись, а за право жить.

«Может, Серёга прав: всё-таки восемь жизней против одной на весы судьба положила. А что мы знаем про его жизнь? Ну, не рад он нам, так что из того? Может, есть причина. Может, у него жена больная, у дочки счастья нет, с внуками проблема? Ну даже просто другой он, и что, кончать за это? Угораздило же нам выйти на них. Разминулись бы наши пути-дороги, не встретились бы сегодня и знать бы не знали друг друга, а теперь? Нет, нельзя, пусть живёт». Сомнения уходят, и я с облегчением вздыхаю: не мы жизнь ему дали, не нам её и забирать.

Решение принято. Говорю Серёге, что такая кровь не смывается. Не в бою же — там понятно, там враг и либо ты его, либо он тебя. Там есть моральное оправдание, а здесь? Да и враг ли он нам или нет, кто ж разберёт? Пусть живёт.

Я уже пожалел, что сорвался, что вслух высказал сомнения, хотя раз принялся изображать из себя полководца всех времён и народов, так будь добр принимай решение, не перекладывай на других. Непростительно так распускаться.

Мужик стоял молча, лишь бледность расползалась от висков к подбородку, и смотрел на нас с обреченностью приговоренного. Серёга подошел к нему, взял из его рук мобильник, бесцеремонно вытащил из него сим-карту и аккумулятор:

— Не нравишься ты мне, дядя, по всем статьям не жилец ты, но благодари Бога… — Серёга сверлит взглядом мужика, и тот поёживается. — За эти цацки не волнуйся, вернём приятелю твоему. Смотри, если что — из-под земли достану.

Серёга крут, жесткий характер ярко виден в полосующем взгляде и играющих желваках на загорелых скулах, а мужик как-то скукожился, бледность отступила, взглядом шарит то по моему лицу, то по Серёгиному, силясь что-то прочесть и до конца ещё не веря, что ему даровали жизнь.

«Конечно, мы ему не по нутру, это факт, но надо расстаться по-доброму. А ведь не упал на колени, не взмолился, гордый или ненавидит до зубовного скрежета. А это позиция, которую надо уважать».

Я долго изучающе смотрит в его глаза и трогаю его за плечо:

— Не берите греха на душу, не отмолитесь, детям и внукам отвечать придётся.

— Ступайте с Богом, — мужик переступает с ноги на ногу, вздыхает. — Не видал я вас, ну а вы, того, вы Петьку-то отпустите, тихий он человек, незлобливый. Попивает только, да от такой жизни запьёшь. Вы поймите, товарищи, нам что та власть, что эта всё одно не по душе. Они договорятся, а нас кровью вяжут, такую пропасть делают, что вовек не заровнять, не загладить.

Я понимаю его. Я согласен с ним на все сто. Да только не за власть мы пришли сюда, за русских людей, за Россию. И за тебя тоже, дядя. Патетика? Наверное, есть, не без этого, но как втолковать ему, что нельзя сейчас быть между. Хотя по великой мудрости он прав: время негодяев пришло, и разница между ними только в словах. Укры за «ридну нэньку», мы за свою Россию, а земля-то одна, что делить её. А кто-то наверху сидит, за ниточки дергает и половинит нас. Олигархат, он интернационален, это мы, дураки, схлестнулись, а хрен редьки не слаще.

Нет, это уже не я говорю, а дачник. Словно мои мысли читает и вслух озвучивает. А ведь Мозговой давеча то же самое твердил, а я ему возражал. Может, всё-таки они правы?

— Как зовут вас? Хочу знать, за кого молиться, если живы останемся.

— Александр Николаевич. Ваших имён не спрашиваю — всё равно не скажите, да и ни к чему мне знать.

Он помолчал, обвёл нас взглядом и неожиданно добавил:

— Выберетесь вы. Вы другие, сила в вас чувствуется и уверенность в правоте своей. Значит, за вами правда и сам Бог.

Это был нокаут. Не просчитал я тебя, Александр Николаевич, повёлся сдуру на поводу у своих эмоций, а ведь ты совсем другой. Меняется человек от обстоятельств, порой озлобляется, а всё равно живет в нём что-то подспудное, с молоком матери заложенное, которое однажды прорывается.

Весной мы тоже были другими, верили в Россию, летом уже просто сцепили зубы и дрались, потому как отступать было некуда, да и незачем. А теперь такие же думки, что и у тебя, мужик, да только пути назад мы уже отрезали. Нет, конечно, можно всё бросить и вернуться на диван, да только тогда себя потеряешь навсегда. Будешь искать оправдания и даже найдёшь его, только всё от маловерия и слабости духа.

Поворачиваюсь к пьяненькому и потому слегка весёлому мужичку, спрашиваю, как зовут.

— Петро. Петро Иваныч, — с долей гордости сообщает он и громко икает.

— Я тебя щас излечу, — свирепеет Серёга и отвешивает ему затрещину.

Я укоризненным взглядом останавливаю Серёгу — лишнее это, и предупреждаю, что если заведёт к украм — первая пуля будет его.

Димка шутит: один завёз, второй заведёт. Ну и денёк выдался — то Иуда, то Сусанин. Марат поддерживает: и выбрал же Саныч фрукта, нам такого только и не хватает.

Я возражаю, что, может быть, это Моисей. И ждут нас десять казней египетских, хождение по пустыне и по воде. И вообще роптать и гневаться грех.

Глава 10

Эх, дороги, пыль да бурьян…

Идём, как и положено, цепочкой с дистанцией в пять метров, стараясь шаг в шаг, зорко осматриваясь и особо не отвлекаясь ни на щебечущих птах, ни на изредка появляющиеся красные головки каких-то цветков, название которых тщетно силюсь вспомнить.

Часа через полтора просёлок упирается в редкую, всего в одну нитку, посадку старых вётел вдоль неширокой дороги с разбитым вдрызг асфальтом. Справа в сотне метров в зарослях высоченной крапивы и репейника какие-то фермы, напротив поле с невысокой, по пояс, кукурузой, за которым высится элеватор. Огромные патлатые ветлы отступили метра на два от дороги, вскарабкались на невысокую, с метр, земляную гриву и шеренгой выстроились вдоль обочины. Мощные, за ними не то что человека — танк спрятать можно.

Сколько уже в пути? Часа три? Отмахали всего ничего, за минусом всяких задержек с дюжину километров, ну от силы пятнадцать, а кажется, вёрст немеряно накрутили. А всё потому, что в тишине да в опаске, а это на порядок больше накидывает.

Шедший впереди Серёга оборачивается и делает рукой знак: привал. Щупаю взглядом справа и слева дорогу, высокую обочину, роскошный бурьян, плотными зарослями заступивший в редкую посадку, и валюсь за узловатым, в два обхвата, стволом: надо вглядеться, вслушаться, поразмыслить. Обваловка вдоль дороги — прямо Багратионова флешь.

Марат ехидно интересуется, вытирая пот, Наполеон я или Кутузов. Отвечаю, что на Кутузова он больше смахивает: и пузцо сытое, и морда подходящая, да и происхождением из инородцев, а я из капитанов Тушиных. Хотя, говорю, на фельдмаршала ты явно не тянешь, а вот если один глаз удалить, то, пожалуй, сойдёшь.

Марат лениво огрызается и, перевернувшись на спину, с наслаждением потягивается.

Осматриваюсь. Позиция неплохая, впереди кукурузное поле, метрах в трехстах дальше то ли элеватор, то ли какое-то промышленное сооружение. Справа и слева дорога хорошо просматривается. Сзади нас заброшенный сад.

Минут пяток всего и полежали, растягивая минуты отдыха, но судьба решила поторопить. Первым откликнулся Серёга:

— Саныч, смотри, никак по нашу душу ангелы прилетели.

Я и сам давно заметил их, но до конца не хотел верить, что это за нами.

На край поля из-за элеватора выруливает «Урал», делает петлю, сминая кукурузу и останавливается. Из кузова неуклюже прыгают солдаты, растягиваются цепью и замирают истуканами. Перед ними мельтешат двое, тычут руками в сторону дороги и что-то говорят, цепь шевелится и медленно начинает двигаться.

Что-то не похоже, что по наши души. Да и не знает никто, что мы здесь. Просчитали вероятный путь отхода? Вряд ли. Тогда бы пригнали не три десятка пацанов, а усиленный батальон с бронетехникой. На трассе почти сотня нациков поопасалась брать нас, крепкий мы орешек для них, зубы обломать — раз плюнуть, так что этот взвод для нас — семечки. Это я сам себе внушаю, что Рэмбо нам в подмётки не годится. Хотя любая войнушка с кем бы то ни было в нашем положении очень даже нежелательна.

Димка щурит глаз, словно прицеливается, подтягивает «граник», привстаёт на колено. До «ангелов» три сотни метров, стрелять с такого расстояния — только ворон пугать. Да он и сам прекрасно знает, просто прицеливается-пристраивается. Передаю по цепочке, что подпускаем вплотную на бросок гранаты и лишь тогда «мочим». Есть шанс взять их арбу и на ней рвануть к своим.

Саха согласно кивает головой, Женька сверкает фиксой, скаля зубы, Марат сопит, расставляя локти пошире для упора, и не выпускает камеру из рук. Ну что ты будешь с ним делать — опять за своё. Тут его убивать собираются, а он кино снимает. Серёга что-то просчитывает, оценивает и цедит сквозь зубы, что как только выйдут из кукурузы — бьём в упор. И обещает убить того, кто выстрелит раньше времени. Глядя на его потемневшее лицо с очерченными скулами, на режущие глаза из-под низко надвинутой шапочки, вряд ли у кого остались сомнения в возможности претворения обещанного.

Он погорячился: никто без команды на курок не нажмёт, это факт. Лишь бы подошли поближе и не стали прощупывать посадку очередями. Хотя на хрена им посадка? У них, наверное, задачка попроще — поле прочесать для галочки и скорее восвояси убраться.

Солдаты прошли совсем немного, так, с полсотни метров, затоптались на месте и постепенно сбились к центру, так и не начав по-настоящему прочёсывание. Один, ростом повыше, видимо офицер, суетливо машет руками, заставляя снова столпившихся в кучу вновь растянуться цепью.

Пройдя ещё полсотни метров, они опять останавливаются, топчутся на месте, сминая кукурузу, и опять постепенно сбиваются в кучу. Обозначились — и то хорошо, жить тоже хочется, лишь бы не рискнули дальше идти. Нет, всё же рискуют. Зачем приехали, убогие? Никак «зачистку» делать тремя десятками гайдамаков на гектарах поля? И какой дебил послал вас? Ну, ну, попробуйте.

Стоящий перед ними с пистолетом в руке офицер в чём-то их убеждает, они опять растягиваются в цепь, и опять всё повторяется: ещё с полсотни метров, остановка, топтание на месте, стягивание к центру. Всё, спеклись, прочёсывание закончено, а ведь прошли-то только полпути до дороги. Везёт же пока на ценителей жизни! Осталось всего-то с полтораста метров, уже и лица различить можно — молоденькие совсем, солдатики-срочники небось, вэсэушники, не до войны им.

Ясно как божий день, что войнушка закончилась, так и не начавшись. Пощекотали нервы, и ладно, обратно пора. Они топчутся на месте, поглядывая в нашу сторону, потом поворачиваются и споро двигаются обратно.

«Может, обойти их, подобраться к элеватору и захватить врасплох?» Я знаками показываю Серёге, что ухожу, отползаю от дороги и, пригибаясь, двигаюсь к ферме, откуда едва доносятся чьи-то голоса. Фермы тонут в зарослях высоченной крапивы, репейника и чертополоха, так что незамеченным подкрадываюсь почти вплотную к распахнутым воротам.

Средних лет мужчина выносит какие-то коробки, ставит их в багажник «жигулей» и вновь скрывается в помещении. «Блин, у них своя жизнь, и нет им никакого дела до нас, оказавшихся в глупейшей ситуации флажкуемых. И всё у них хорошо, и всякая война побоку, гори она синем пламенем. Красные или белые, нацики или сепары, фашисты или те, кто против, — да им всё равно. Ну нетушки, хрен вам, а не покой. Такие хуже врагов: те хоть наяву, тех знаешь в лицо, а вот от таких того и жди ножа в спину… Да, захватить бы машину, разметелить блокпост и на скорости уйти к своим…»

Мысль, конечно, шальная, машина плохонькая и маленькая, всем не уместиться, к тому же надо что-то делать с её хозяином и теми, кто внутри фермы, — такой ор могут поднять, что за версту слышно будет. Но всё же…

Шорох сзади заставляет резко развернуться и вжаться спиной в стену фермы: раздвигая лопухи, появляется Серёга. Я прикладываю палец к губам и жестом показываю на «жигули». Серёга обшаривает взглядом вокруг, мгновение смотрит на меня, словно сканирует мои мысли, и отрицательно качает головой.

— Не получится, маловата машинка, был бы автобус или грузовик — тогда можно, хотя к блокпосту теперь близко не подпустят, расстреляют на подходе.

Я смотрю в сторону элеватора, где замер «Урал». К нему не подобраться, всё открыто, а справа село. Ещё раз ощупываю взглядом околицу и соглашаюсь, что ни хрена не получится. Надо уходить. Оборачиваюсь к Серёге и спрашиваю: как там нацики? Матросовых всё ещё нет?

Он улыбается: кишка тонка у бандеровцев, яйца мнут, с такими и воевать удовольствия никакого.

Мы возвращаемся к своим. Ребята лежат грамотно, загнув фланги, с автоматами наизготовку, каждый со своим сектором стрельбы. Цепь солдат ожила и вновь медленно двинулась в нашу сторону, но как-то робко, сначала растягиваясь, но скоро опять сбиваясь к центру, прошла с полсотни метров и снова остановилась. Ну, что осталось-то, всего ничего, с сотню метров. Давай, давай, подходи, сейчас накормим свинцом по самое никуда.

Мужики в край оборзели: лежат себе, как на пляже, руки раскинули, даром что не загорают и даже подрёмывают. Лишь один Жека наблюдает за манёврами вэсэушником, изредка комментируя и покусывая травинку.

Можно бы отползти и, прикрываясь кустарником, уйти обратно в сад и дальше в глубь, но злосчастный блокпост недалеко — какая-то дюжина километров, и если в скоротечной схватке сначала рассыпать цепь, а потом захватить машину, тогда есть крохотный шанс прорваться. Хотя вряд ли: или стрельбу услышат, или кто из местных позвонит, и приготовят нам встречу с оркестром и караваем на рушнике.

Я по-прежнему в плену своей идеи, поэтому уходить не собираюсь, выжидаю, намеренно не смотрю на остальных, а они молчат, и эта готовность подчинения неимоверной тяжестью ответственности за их судьбу вдавливает в землю. Затеряться бы песчинкой в этом мироздании, раствориться, да не получается, чёрт побери!

Впервые пожалел до ломоты в зубах, что взял «ксюху», когда переходили поле в рост: короткоствольный автомат с расстояния трёх-четырёх сотен метров — лишь иллюзия защиты. Так, страйкбол, забава для идиотов, стрелять так же бессмысленно, как небо красить, до цели всё равно не достать, а застрелиться неудобно.

Сейчас опять пожалел, что поленился взять АК-47[100] с полным БК[101], а выбрал «ксюху» с одним запасным магазином. Но пожалел не только о калибре, но и о том, что всего один магазин в запасе — маловато патронов, максимум минут на десять плотного скоротечного боя, да и заканчиваться они имеют свойство в самый неподходящий момент. К тому же старый «калашников» на дистанции фору даст «ксюхе» — от той шума много, да толку мало, только для ближнего боя в городе годится.

Да и патронов с гулькин нос, и придётся стрелять одиночными или, в лучше случае, короткими. Конечно, такая стрельба гасит панику, заставляет концентрироваться, выцеливать и бить наверняка, но иметь про запас ещё несколько магазинов совсем невредно. Но с моим автоматом придётся подпускать вплотную, а это опасно, могут в ответ прилететь гранаты и мало не покажется. Бить очередями, пусть и короткими, значит, придётся с дюжину раз нажать на спуск. Это минута-полторы, от силы две, мгновенная смена магазина, опять палец десяток раз прижмёт спуск и следом глухой щелчок — затворная рама станет в крайнее заднее положение. Сразу мозг не принимает, палец продолжает давить, а спуск — кремень, стоит, как вкопанный. А потом пронзает осознание, что всё, дружок, подводи черту над прожитым. Итого меньше десяти минут, а дальше? Есть ещё нож, острый, отточенный, им научили работать ещё в той жизни. Граната… Ну, это как последнее слово, проникновенное, ёмкое, за душу берущее… Не точка даже — восклицательный знак…

Ну что опять в мыслях занесло куда зря! Меня начинает забирать злость на себя, на эту дурацкую ситуацию, которую, не расслабься тогда, на базе, можно было бы избежать и вообще просчитать.

«Ну, сколько можно судьбу пытать! Ясно, что камикадзе среди вас нет, героями быть не желаете, так что давайте назад топайте, к машине, а ещё лучше домой», — я мысленно предлагаю «ангелам» послушаться разумного совета, и они словно услышали: цепь останавливается, топчется и, оглядываясь, спешит к машине.

«Ну что же вы, до подвига всего сотня метров осталась, а вы на попятный. Не хотите быть «хероями Украйны», не хотите схлестнуться с ватниками, колорадо и сепарами. И правильно: нечего судьбу испытывать, да и одной крови мы, одной земли-матушки, только задурили вам мозги. Ничего, прочистим. Это вы ещё под огнём не ползали, земельку не утюжили, не нюхали. А она духовитая, сразу просветление наступает…» Я бы ещё долго злорадствовал, да не место и не время, уходить пора. Взгляд скользит по лицам ребят исподволь, незаметно, изучающе.

Женька стягивает кепи и вытирает пот со лба. Это не страх, нет, это просто жарко. Хороший парень, не менжуется, дышит ровно. Димка проводит рукой по лицу, словно стирает напряжение, которого, в общем-то, тоже нет. Во всяком случае, не видно. Саха, как всегда, непробиваемая глыба, но по потемневшим глазам, по набухшим и бешено пульсирующим яремным венам понятна цена спокойствия. Кот переворачивается на спину, разбрасывает руки и закрывает глаза — всё, отбой, можно дух перевести. Марат, как всегда, спокоен, даже излишне спокоен, но я-то знают, что это спокойствие волей даётся. Хотя наверняка он сожалеет, что обошлось. Ведун внешне невозмутим, хотя испарина во весь лоб. Жарко, действительно жарко. У Серёги палец медленно сползает со спускового крючка и флажок предохранителя щелчком возвращается на место. Проводник вжался в землю, дышит коротко, неслышно, испуган, бледен и трезв. Как стёклышко. И советы сдаться не даёт.

— Ну, вот и всё, мужики, пронесло, будем жить дальше, — Марат тянет к себе камеру, перекладывая автомат в левую руку…

Мы сползаем с гребня и короткими перебежками уходим в глубь одичавшего сада, оставляя далеко позади и солдат, и ферму, и надежду захватить «Урал». Четверть часа спустя мы валимся в высокую траву — ноги гудят, пот заливает глаза, сердце рвётся из груди. Земля тёплая, пахнет детством, метёлки овсяницы перешёптываются — может, о нас сплетничают, лохматые?

Саха по привычке занимает правый фланг, Серёга — левый, Ведун обеспечивает тыл, Кот молча ложится на живот, выставив автомат, рядом Жека. Как и положено — вкруг, ощетинившись автоматами.

Незаметно для других я достаю из кармана эргэдэшку, привязываю к чеке шнурок, прячу её в нагрудный карман, выпуская кончик шнура наружу: старый способ рвануть чеку зубами, когда прострелены руки.

Присевший в стороне Марат делает то же самое. Это наш выбор ещё с Сирии — плена не будет, хотя мысли о смерти всегда гоним прочь, но они, затаившись, нет-нет да прорвутся, и на душе становится смурно. Не хочется думать, но щемит сердце: только не сегодня, только не сейчас, только не здесь. Неужели детские ручонки больше не обовьют шею? Неужели всего несколько дней назад в последний раз заглядывал в глаза родных и близких? Нет. Нет! Нет!! Хрен вам, удача с нами по жизни рядышком идёт.

Стискиваю зубы: только не расслабляться, только не жалеть себя, иначе точка в этой жизни. Жирная клякса. Нет, нет и нет! Пусть пока будет многоточие… Очередь — тоже многоточие, это пуля всегда точка. Тьфу! Снова мысли чёрт знает о чём!

— Опять таскать эту дуру! — Димка откладывает в сторону «граник», стаскивает берц и вытряхивает набившуюся ость травы. — Надо было стрельнуть хоть разочек, всё меньше веса.

— Это Саха своим свирепым видом испугал укров, — скалится Марат.

Саха несколько нелеп в дурацкой вязаной шапке колпаком и широченных шароварах — ни дать ни взять запорожский казак, но свирепостью и не пахнет, скорее комичен. Он никак не реагирует на слова Марата и, покусывая травинку, всматривается в глубину сада.

Подхватываю шутливый тон и в свою очередь утверждаю, что это Марата укры испугались. Увидели его татарскую физиономию, представили его в чалме и с ятаганом, бросающегося на них с криком «Аллах акбар!», и драпанули. И приходится теперь Димке таскать артиллерию со всеми боеприпасами.

Улыбки блуждают на лицах, напряжение отпускает, и будто ничего не случилось, и никто нас не ищет, и не бродит где-то рядом смерть. В небе опять голосит то ли жаворонок, то ли ещё какой солист, солнце шпарит вовсю, шмель таранит донник, перебирается на пижму и затихает. Низко на бреющем проходит пчела, присаживаюсь то на осот, то на ромашку, потом выбирает душицу и тоже затихает. Господи, идиллия-то какая!

Четверть часа достаточно, чтобы восстановиться. Встаём и продолжаем путь. По наитию — ни карты, ни компаса, зато есть солнце. Оно справа, значит там запад, а нам надо на юг. Идём, петляя змейкой и скрадывая каждый шорох, — сегодня не мы охотники, сегодня другие выставили номера и пустили загонщиков, обложили, зафлажковали, но мы должны выскользнуть из этой западни. Мы же не щенки подсосные, мы сами волки матёрые, а те, кто охоту устроил, сами ещё несмышлёныши против нас.

Марат трогает меня за рукав «горки» и говорит, что пятый час идём…

Неужели пятый? Время-то как летит… Привал бы минут на пять, водички бы, сигареточку… С утра маковой росинки не было во рту, но голод не подкатывает тошнотой, не урчит предательски живот — ещё тот троглодит, живущий сам по себе по своим законам сытости.

Идём ещё с час по над тропой, петляющей по дну балки — по самой тропе опасно, не ровен час зацепить растяжку и — прощай, Родина! Хотя их тут не должно быть, но чем чёрт не шутит — могли остаться еще с начала лета. Справа прячется в раскидистых ивах речушка, говорливая, как сорока, слева карабкается по довольно крутому склону терновник, ноги путает пырей. Тропа круто забирает вверх, выводит к летнему базу с покосившемся забором из корявых жердей, ныряющих в заросли репейника и крапивы.

Внутри загородки штабелем сложено с десяток снарядных ящиков, ещё столько же разбросано вокруг правильных кругов со снятым дёрном — миномётная позиция. Димка на ходу вслух прочитывает надписи на ящиках: мины, сто двадцать миллиметров. Один ящик на четыре мины, два десятка ящиков, значит, порядка восьмидесяти мин.

— Порезвились, сволочи, — Димка со злостью пинает ящик, и он отлетает, хлопая крышкой.

В противоположном конце двора — небольшой дом из шлакоблока с осыпавшейся штукатуркой, чуть дальше — погреб с открытой дверью и летняя кухня, вросшая в землю. Между ними сложенная из кирпича печурка на один круг с кипящей в котле похлёбкой — жидковата, пожалуй, одна крупа.

В загоне понуро стоят овцы, по двору прогуливаются куры и утки, у порога мазанки лежит овчарка — видно, привыкла к людям с оружием, не лает, лишь сторожко поводит глазом в ожидании команды хозяина.

Хозяину едва ли двадцать, одет бедно, насторожен — время лихое, и эти невесть откуда взявшиеся люди в камуфляже могут и беду принести. Вообще-то он не хозяин — хозяин в Константиновке, он здесь лишь на хозяйстве, смотрит за скотом. Денег не платят, но зато кормят. Почему не ушел в ополчение? Непонятно, за что воюют, да и невеста в Мариуполе. Почему не в армии? А за что воевать-то?

Отвечает быстро, не задумываясь, значит, не врёт: в селе нацгвардия, иногда наведывается, неделю назад была здесь их батарея, но теперь ушли ближе к трассе. Верхнеторецкое осталось слева — слава Богу, обошли, а вот Новобахмутовка как раз поперёк пути. Её не обойти, да и вообще справа посёлки и городки тянутся почти до Константиновки. И везде солдат полно. Говорят, от Верхнеторецка до самой «железки» и дальше до трассы все поля в минах, но сам не проверял.

Я прикрываю глаза: вся надежда на память — перед отъездом бегло смотрел карту, но память фрагментарна, целостной картины не получается. Спрашиваю, нет ли у него карты. Вспоминает, что рыбаки вроде оставляли, должна быть в летней кухне.

Вместе с Ведуном обшариваем всю кухню, но карты нет. Не везёт, так не везёт.

Подходит Серёга, сообщает, что кто-то по дороге шёл, но теперь не видно.

— Это кто был? — восемь пар глаз впиваются в парня.

— Помощник мой, в город ходил в магазин.

— А куда он делся?

— Испугался, наверное, его прошлый раз нацики отметелили здорово, вон он и принял вас за них.

— Лепишь, — Серёга категоричен и не верит парню.

А вот мне хочется ему верить — лицо светлое, глаза без хитринки, взгляд не прячет. Надо сматываться, а то торчим здесь, как… Не дай Господи нацики свалятся, как снег на голову. Нам-то всё едино, что в лоб, что по лбу, мы-то отобьёмся, но вот парню потом несдобровать. Нельзя никого из мирных подставлять, и так засветились по полной. Все соглашаются — пора уходить. Смотрю на проводника: придётся этого клоуна здесь оставить, дальше он бесполезен. Предлагаю взять с собою паренька. Никто не возражает, даже Серёга.

Парень соглашается вывести нас за Торецк, только просит взять с собою собаку — Лизой зовут, умная, чужого чует за версту.

Мужичок отошёл от страха, проникся важностью и даже пытался давать советы, но Серёга пресекает их ставшими традиционными оплеухами, поэтому он жмётся ко мне: всё-таки защита. Иногда философствует: война — дело молодых, а нам, старикам, давно по домам сидеть надо. Это он на мой возраст намекает.

Спрашиваю его, сколько же ему лет. Оказывается, полтинник. Он совсем страх потерял, чуть ли не запанибрата уже, и напрямую говорит, что наверняка я ему ровесник, поэтому сидел бы лучше дома. Наверное, и дети есть?

Не сдерживаю улыбку: мне поболе будет, болезный, только война — дело всё-таки совести, а не возраста. И уже внуки у меня, трое. И вот чтобы они оставались русскими и православными, чтобы они никогда не знали, что такое война, чтобы эту нечисть выжечь под корень, — я здесь.

Забавный у меня собеседник. Интересуюсь, у него хоть в роду воевавшие есть? Гордо выпячивает грудь: а как же, дед Вену освобождал, дядья в пехоте всю войну пропахали…

Серёга не удержался:

— А что ж ты, паскудник, родню предал? Ты же на их могилы, стервец, нагадил.

— Старый я воевать, да и не умею, — бурчит проводник.

Я ему напоминаю, что вот тоже не первой молодости, только здесь стою, перед ним, а мог бы запросто дома на диване философствовать. С укоризной говорю, что самогонку он жрать — не старый, а воевать — годы не те? Так бери лопату, окопы копай, раненым горшки подноси, но делай же что-нибудь! Уж лучше здесь сгинуть, чем от водки у себя дома.

Мужичок задумался, но не согласия, ни возражения не выражает, зато и с разговорами больше не лезет.

Серёга цедит сквозь зубы, что этого клоуна надо кончать, оставлять нельзя, сдаст. Говорит вроде бы тихо, но так, чтобы проводник слышал. Тот как-то растерянно смотри то на Серёгу, то на меня, то на Димку, старательно изображающего полное отсутствие интереса и безучастность к судьбе этого вконец протрезвевшего мужика, то снова на меня, цепляется взглядом и начинает буравить, стараясь добраться до самых глубине души. Вот это зря, старина, ничего ты там хорошего не найдешь, дебри ещё те, запутаешься.

Ну что же, надо доиграть до конца, без фальши.

— Веди ребят, догоню, — глухо выдавливаю из себя и стараюсь отразить на лице и во взгляде неимоверную тяжесть предстоящего решения.

А ведь если бы взаправду пришлось решать, тогда как? Своей жизнью распоряжаться легче, чем чужой, даже такой никчемной, как этого чудака. Но ведь есть законы войны и законы действия разведгруппы в тылу противника, а они предусматривают только один алгоритм действия — ликвидация любого свидетеля, который не подлежит градации на военного, гражданского, женщину, ребенка. Свидетель — и этим всё сказано. Вот как потом с этим жить? Впрочем, все эти душевные терзания и муки оставляются «на потом».

Я ещё до конца не осознал, что это война. Настоящая, на «кто-кого», сердцем понимаю, а умом — что-то не пускает. Вот Серёга прочувствовал, потому и здесь. Не для фоток с автоматом, не для куража, не для того, чтобы потом пыль в глаза пускать и заливать на тему «шесть раз лег с гранатой под танк» или «лежу я на амбразуре дзота, и вся жизнь перед глазами в один миг проносится». Он здесь для того, чтобы отомстить за поруганную память предков, чтобы помочь и защитить, чтобы уничтожить эту скверну, потому и жалость побоку ко всем, кто нынче не с нами. Жалеть потом будем и раскаиваться тоже, и грехи замаливать в храме тоже потом будем. Сейчас наша задача — выжить, любой ценой выжить, просто не имеем права не выжить.

Мы просто обязаны вернуться, даже если бы действительно пришлось забрать жизнь вот этого мужичонки — лишнего звена. Может быть, никчемного вовсе, может быть, женой затюканного или начальством, для которого счастье уместилось на дне стакана, но всё равно имеющего права жить.

Да, с такими сопливыми мыслями не на войне быть, а дома сидеть. И рассусоливать на диване о Русском мире и великом славянском братстве. Но только не дальше дивана, иначе сразу в мишень превратишься.

Дима трогает меня за плечо. Смотрит куда-то в сторону, словно там что-то интереснее, чем я и этот мужичонка. Потом как-то между прочим и давно решенное предлагает дать проводнику денег и отпустить с миром. Ну конечно, денег, трудился всё-таки Сусаниным, а любая работа должна быть вознаграждена.

Он достаёт гривны, протягивает их мужику. Тот мнётся, отнекивается, но глазами уже взял, теперь очередь за ручками. Вот уже тянутся они, берут деньги, суют их в карман. Благодарит, говорит, что душою с нами. Отдаю ему аккумулятор и сим-карту его товарища, что остался на озере, и прошу обязательно передать и принять наши извинения.

Ребят мы догоняем уже далеко за базом. Впереди Лиза — красивая, поджарая, настоящая немка, следом хозяин с Серёгой и цепочкой, след в след, вытянулись остальные с дистанцией в три-четыре шага. Идут молча, размеренно, в одном темпе. Серёга встречает вопросом:

— Ну что?

Дурацкий вопрос: а что должно быть «что»? Отпустили, конечно. Дали денег и отпустили.

— Ну, вот и ладненько, а то на душе что-то погано стало: вдруг в натуре мужика замочите. С вас, живоглотов, станется, — плотно сжатые губы Серёги трогает улыбка.

— А когда же тебе, гуманист, погано стало: когда думками дурацкими обогатился или сейчас?

— Да ладно, не шуми, я же знал, что ты отпустишь, — Серёга обнимает меня своими лапищами за плечи. — А жить всё-таки чертовски хочется! Мне умирать, понимаешь, никак нельзя.

— Мне, что ли, можно? Или Марату? А остальным? И вообще, дружище, не затем мы здесь, чтобы умирать. Мы еще по Крещатику пройдём, на Подол заглянем, в лавре помолимся… А я ведь всего два года назад тоже в сентябре был там…

Я замолкаю. Вспомнилось то, что навсегда осталось в душе, но говорить больше не стал, вздохнул, поправил ремень автомата и широко зашагал, обгоняя и Серёгу, и парня, и овчарку, — мне так хотелось хоть на мгновение побыть наедине с собою и своей памятью.

Мы уходили в ночь, надеясь встретить рассвет. Вязло в мозгу, повторяясь вновь и вновь: «Ты знаешь, так хочется жить… наслаждаться восходом багряным…» И действительно как же хотелось жить — обидно сгинуть в безвестности и чтобы враги потом придумывали всякие небылицы про твою смерть…

Глава 11

Дожить до рассвета

Сумерки загустели внезапно, звезды россыпью сыпанули до самого горизонта, луна с завидной скоростью вскарабкалась как раз над ними, предательски высветив цепочку людей. Девять душ человеческих и одна собака, виноватая лишь в преданности своему хозяину. Будь она другой, то осталась бы на базу и дремала бы у своей конуры, а не шла, скрадывая темноту ночи. Она иногда останавливалась, замирая, втягивала носом воздух и молча впитывала все шорохи, все звуки этой ночи, выцеживая среди них тот единственный, который нёс смертельную опасность для всех. Она была тем лакмусом, который спасёт нас или, во всяком случае, уравняет шансы, и тогда мы поборемся и за свои жизни, и за жизнь её хозяина, и за её собачью жизнь.

Дорога вильнула вправо, обходя поле с пожухлым подсолнухом. Где-то далеко виднелись редкие огни — для села многовато, для города не очень густо. Спрашиваю у паренька, что это. Отвечает, что или Торецк, или Железное. Это люди свет экономят.

Вот, блин, забрались к чёрту на кулички, то ли досадовать, то ли радоваться. Досадно, что от своих далеко, а радость только в том, что здесь нас искать вряд ли будут, во всяком случае, сегодня.

— Что делать будем? — Марат смотрит сначала в сторону Дзержинска, потом поворачивается к полю.

Вопрос риторический — ясно и так, что идти, идти и идти. Что ещё делать? Топать ножками, что ж ещё. Я бы даже сказал, что вращать планету, так романтичнее. Впереди подсолнечник. Идти через него — гиблое дело. Черные былки и шляпки сожжены солнцем до черноты и высушены, прикасаешься — будто лист жести комкаешь. На всю округу грохот, да к тому же за воротник шелуха всякая сыплется и колется. А идти нам этим чёртовым полем придётся, раз решили к своим выбраться. Донецк — там, на юго-востоке, значит нам сейчас по-прежнему прямо на юг, а потом будем забирать левее, то есть восточнее. Утром на солнышко пойдём, оно нам путь укажет.

Небо давно задёрнуло пеленой, и луна лишь тускло отсвечивала, едва обрисовывая контуры идущих. Тени, призраки, растворившиеся в ночи. Наше присутствие выдавал только треск — сухой и резкий, словно разрываемое полотно. Старались не цеплять плечами жестью шелестящих былок подсолнуха, его высохших листьев и шляпок, но не получалось.

— Тише вы, мамонты, — шипит Серёга, делая изящное па вокруг подсолнуха.

Марат хмыкает прямо в моё ухо по поводу Серёги: вальсирует. Возражаю, что это скорее фламенко, вон как пластично-то руки поднимет, то ногу отставит, то, как змей, корпусом былку обвивает — загляденье!

Это просто трёп, отвлечение от всяких ненужных мыслей, а зря: внимательность тоже притухает. Наш шёпот прерывается грохотом от дикого танца на листе жести, усыпанного стеклом, взорвавшего ночь — это Марат животом таранит очередную былку подсолнуха.

Серёга без всякого почтения кроет матом учёного профессора, но хлёсткий автоматный выстрел прерывает его.

Я резко опускаюсь на правое колено, левое выставлено вперёд, по-собачьи каждой клеточкой втягиваю в себя ночь. «Нет, это не по нам — по нам били бы очередями, — режет мысль. — Это кто— то из своих. Ну ведь просил же, просил поставить оружие на предохранитель!»

— Это не в нас, тихо, тихо, мужики! — кричу шёпотом, мысленно умоляя не стрелять.

Луна некстати (или кстати?) ныряет из-за невидимых облаков, заливает ртутью поле, и я ловлю краем глаза замершего Серёгу, распластавшегося Жеку, обернувшегося к нему Саху, неловко сидящего на коленях Кота с двумя автоматами… С двумя… Почему с двумя?

— Это я, зацепился, — виновато шепчет он, но я успокаивающе улыбаюсь, будто Кот увидит эту улыбку. От души отлегло: значит, не вляпались.

— На предохранитель поставь, — всё ещё не сгоняя улыбку, шепчу я. — Все автоматы на предохранитель.

Почему у него два автомата? Димкин? Ну конечно, Димкин, дедовщину развёл, стервец. Ну, дай только до своих добраться, я тебе покажу, как прессовать молодняк!

Луна так же неожиданно исчезает, как и появилась. А была ли? Или кошкой начинаешь видеть даже в кромешной тьме? Чертовщина! Вперёд, ребята, скорее отсюда!

Первым поднимается Серёга, за ним я, в спину дышит Марат, остальных не видно, но присутствие даже не угадывается — оно долбит мозг каждым хрустом.

Впереди громадой надвинулись размыто очерченные кроны деревьев, будто гребень горной гряды, вырисовалась шалашом крыша дома с печной трубой и тусклой лампочкой над входом.

— Верхний Торец, — шепчет проводник, гладя Лизку. Та навострила уши, шерсть на загривке даже под ладонью дыбится, но молчит. Умница, какая умница!

Где-то далеко слева лениво тявкнула собака, с противоположного края ей ответила другая, и вновь село погрузилось в дремоту. Со стороны Дзержинска слышится гул, и вот уже два тентованных «шестьдесят шестых» прогромыхали мимо в сторону горловской трассы. В кузове мерцают огоньки сигарет.

Неожиданно (ночью всё неожиданно) распахивается дверь: в пятне света дверного проёма появляется тощая фигура в трусах и майке. Пошатываясь, явление мочится с крыльца, снимает с плеча автомат, передёргивает затвор, рассекает небо трассерами, довольно хмыкает и скрывается за дверью.

— Что это было? — в голосе Марат не просто удивление, а оттенок стремления познать виденное.

— А если бы нужду по-большому справил, чем бы, интересно, салютовал? — у Сахи чешутся руки.

Я представил картину облегчения укра и с трудом подавил рвущийся наружу хохот.

— Я же говорил, что село забито солдатами, — шепчет проводник и гладит по холке овчарку. — Тихо, Лиза, тихо, милая, не шуми.

Понятно, почему никакой реакции на выстрел Кота — тут у них в порядке вещей палить в небушко. Хорошо хоть, что не в поле.

Мы обходим дом слева и снова идём, теперь уже вдоль дороги и по высокой траве — то ли луг, то ли огород, но это лучше, чем по подсолнуху. Минут через десять напоролись на протоку — неширокая, но воды по грудь, а дальше хлябь, заросшая тростником.

Я предлагаю перебежать, перейти, переползти, наконец, дорогу, но Серёга упёрся: только вброд через протоку. Аргументы весомые: переть через дорогу в открытую, а ну как засада? Увидят — смахнут одной очередью, как муху со стола. Остальные молчат, а я яростно упираюсь: протока — это вода, это мокрые берцы, а то и «горки», впереди стылая ночь, да и вообще если броском через дорогу, то не успеют и прицелиться…

В молчании остальных выражено согласие с мнением Серёги — рисковать нет желания, и лишь Димка поддерживает меня: ему тоже никак не хочется лезть в стылую воду. По пофигизму и авось он моя родственная душа.

Ну что ж, форсировать так форсировать, не зима всё же. Серёга переходит первым, затем Саха, Марат, Кот, а я всё маюсь — ну никак не хочется быть мокрым. Спрашиваю у Серёги, глубоко ли? Говорит, что нет, по колено всего. Уточнить бы, по чьё колено: он верста коломенская, росточком Господь не обидел — под два метра вымахал, так что его «по колено» — это мне как раз по пояс. Раздеться бы и голышом — зато одежда сухонькая потом согреет, но есть в обнажённости какая-то беззащитность. Даже не до конца осмыслив — да и когда тут думать, когда надо торопиться, к тому же это «по колено» сбило с толку и включился наш извечный «авось», поэтому лезу не раздеваясь и не разуваясь. Идиот, а что еще сказать?

Вода полосонула холодом наотмашь так, что вытягиваюсь в струну, сводя лопатки, и делаю первый шаг. Дно илистое, засасывает берцы, пытаюсь их выхватить из вязкого и цепкого ила, но поскальзываюсь и ухожу в леденящую, чёрную от торфа, воду по шею. Кое-как выкарабкавшись, тихо, от души, матерю Серёгу и свою неловкость, стаскиваю одежду, оставляю автомат и лезу обратно — помочь пареньку перетащить Лизу: сам по уши мокрый и грязный, а собаку жальче, чем человека.

Овчарка тяжеленная, но в благодарность прижалась ко мне, делясь теплом. К тому же это поначалу обжигающий холод, а теперь организм свыкся с неизбежностью сосуществования в этой мокрой хляби, и уже не прокатывается дрожь, не бьёт и не колотит. Опускаю Лизу на траву, глажу по голове. Саха советует: ты, Саныч, поцелуй её, и ржёт. Ему, жеребцу, хорошо: сухим вышел из ручья, не то, что я. Поочерёдно выжимаю одежду, натягиваю её на себя — телом сушить придётся.

Идти по заросшей тростником пойме тяжело, ноги вязнут, жидкая жижа затекает в берцы, набухшая «горка» гнёт к земле. Наткнувшись на изгородь, забираем вправо к дороге: хочешь, не хочешь, а переходить надо.

У обочины залегли, слушая тишину и всматриваясь в темноту. Лязг траков БМП сменяется урчанием уазика, и опять всё стихает. Со стороны трассы прошли три грузовика и один тягач, снова БМП. Засекаем: интервал большой, минут в шесть, значит, патрулируют, но перескочить успеем.

Подзываю Диму и спрашиваю, остались ли гривны? Димка скалится даже в ночи сверкающими белизной зубами: никак в кабак собрался? Протягивает смятые бумажки. Это всё, что есть. Беру и передаю нашему проводнику, жму на прощание руку, а Лизе лапу.

— Возьми и спасибо за помощь. Лизе особая благодарность. Не говори никому, что с нами был, — нацики не погладят по голове.

Он говорит, что всё понимает, что у него в селе знакомая есть, у неё до утра перекантуется. На днях с местными ребятами разговаривал, так те рассказывали, что за селом все поля заминированы до самой «железки». По ней можно к Ясиноватой выйти, но сначала будет трасса. Недалеко совсем, километров десять — двенадцать по прямой до блокпоста, а если в круг по «железке», то все двадцать. Паренёк мнётся, вздыхает и растворяется в ночи. Хороший парень, неиспорченный.

Идти по минам не хочется, но сплошняком ими поле не засеять — это из области фантастики. Восемь теней одна за другой бесшумно проскальзывают через дорогу, оставляя дома справа и слева, и буквально втыкаются в подсолнечник. Опять эта проклятая жесть! Высушенный солнцем и ветром, он предательски выдаёт любого идущего своими жестяным звуком, превращая в ночи этот звук в грохот, будто по булыжнику катят пустую бочку.

Отступление третье. Луганские сепаратисты

К своим сорока годам в общем-то обычной жизни Жека оставался свободной птицей. Свободной, конечно, условно, хотя ни семьи, ни своего угла, где голову склонить, у него не было. Жениться не сложилось: под венец хотел идти хоть с какой-то копеечкой в кармане — всё-таки хохол, мужик обстоятельный, не до романтики и прочих там соплей, но в кармане надолго поселился сквозняк. Насчёт угла не совсем точно — квартира была, осталась от родителей, но делилась пополам с сестрою, так что своего жилья, по большому счёту, всё-таки не было. Может быть, и ещё поэтому так и не довелось жениться: к себе жену привести некуда, а в примы идти не хотел, гордость не позволяла.

Была у него своя фура, наматывал на ней километры по всей Украине и даже Европе, жизнь тамошнюю повидал, присмотрелся, но что-то не легла она ему на сердце: душевности в ней не увидел.

Вообще-то по местным меркам он мужик нормальный, и всё чаще стали уважительно величать его по имени-отчеству — Евгением Михайловичем, хотя, знакомясь, он по-прежнему величал себя просто Женя.

Была у него любимая женщина, несколько годков любовь водоворотом закручивала, с ног сшибала. Истово верил, что ответная она, и даже в своём сегодняшнем безрассудстве причалят они когда-нибудь к берегу, и забьются в такт два любящих сердца…

Года за два до майдана, весной, когда всё зовёт к жизни, закончилась Женькина любовь. Точнее, Женькина-то не закончилась, ныла рваной раной, а вот у той, кто была для него единственной, закончилась.

Весна на Донбассе сказочна: в парующем над речушками да ставками туманом, размывшим верхушки раскидистых верб, с алеющего рассвета и до фиолетовых сумерек протяжно вздыхает кукушка. В зарослях степных балок да в приречном кустарнике на утренних и вечерних зорях заливаются соловьи и даже усатые речные чудища — сомы оставляют омуты Северского Донца и подплывают к самому берегу послушать соловьиное пение. И остальные птахи замолкают, уступая соловью, как первой скрипке птичьего оркестра.

И дурманит вечерняя степь у Снежного и Тореза запахом ландыша, заплутавшего ещё и в байрачных лесах, этого застывшего счастливого серебристого смеха лесной русалки красавицы Мавки, познавшей радость любви.

Нижний ярус посадок и садовых изгородей сусальным золотом кроет жёлтая акация, над нею кучерявится сирень, а ещё выше белоснежной кипенью развесила гроздья черёмуха. И полыхают лазоревым вперемежку с алым склоны балок, сивыми волнами стелется шелковистыми прядями ковыль и среди изумрудной зелени озими посвистывает перепел. Воздух напоен густым настоем майского цветочного мёда.

Да, угасла Женькина любовь подстреленной лебёдушкой, закручинился мужик, загрустил, мазнула жизнь чёрным и потекла бесцветным ручьём. Сложилось ли у бывшей зазнобушки или нет — даже не интересовался никогда он. Мысленно пожелал ей счастья, а сам вцепился крепкими пальцами в баранку своей фуры на целых два годика, пока не разомкнула их под Житомиром шальная ватага то ли «правосеков», то ли местных националистов, то ли просто дорожной шпаны. Фуру разграбили и спалили, самому накостыляли от души, но отпустили. Как-то мимо него прошли события осени и зимы, майдан, бегство старой власти и появление новой — что они по сравнению с его бедой! А вот после Житомира словно увидел иной мир и не принял его.

По возвращении вставил на место выбитого зуба золотую фиксу и подался в батальон к Лешему, выплёскивая боль и за любовь порушенную, и за жизнь не сложившуюся. Даже сестра отговаривать не стала:

— Иди, Женька, нам с западэнцами не с руки вместе быть. Чужие они нам, а мы им, так что здесь насмерть стоять придётся.

Приблизил его к себе Леший-2, усадив за руль «тойоты», на «боевые» не посылал, и этот случай с группой Марата Мусина впервые заставил понять, что всё по-серьёзному, игра в войнушку закончилась и придётся зубами цепляться за жизнь.

Кот в военную полицию попал не случайно. С Фёдоровичем был в «Беркуте» на Майдане весь декабрь, январь и февраль, вымерзал до костей, голодал, бессонные ночи сводили с ума и тупел мозг, но он держался. Стиснув зубы, держался под градом оскорблений и ударов, ненавидел и тех, кого защищал, и тех, кто нападал.

— Стоять! — хрипел простуженным горлом Фёдорович. Он уже тогда понимал лучше них, что уйди они с площади, и галичанская ненависть к ним, ко всему русскому, придёт на Донбасс. Потому и скрипел зубами: — Стоять насмерть!

И они стояли, они выстояли, но их предали. Они ещё бились, они даже побеждали, но их уже сдали оптом и в розницу. Подразделение уходило последним, преданное, оболганное, измочаленное усталостью, но сцементированное даже не ненавистью, хотя она тоже была, но мыслью, желанием драться насмерть.

Под Днепропетровском перегородили дорогу местные «гайдамаки», выплескивая ненависть и торжество победившего раба, пытались разоружить, но они прорвались.

Дома Кот плакал. Плакал от бессилия, от неизвестности, от обиды. Дочурка гладила его по стриженой голове:

— Папа, тебе больно? Почему ты плачешь? Не плачь, я тебя буду защищать.

Утром отнёс рапорт и больше на службу не вышел. До июля он перебивался случайными заработками: мыл машины, бортировал колёса, но когда петля блокады затянулась и бои вплотную придвинулись к окраинам Луганска, пришёл к Фёдоровичу:

— Возьмите, командир, не могу больше.

Июль и август провоевал рядовым бойцом, потом пересадили на уазик. Прозвище «Кот» с лёгкой руки ребят стало позывным: приволок откуда-то котёнка и таскал его за пазухой, не расставаясь ни на секунду. Даже когда выезжал «на боевые», то прятал его в ящик с инструментами, заботливо выстилая дно ветошью.

Глава 12

Дожить до рассвета. Продолжение

Видно, луна отправилась на покой, устав нырять за тучи и вновь выныривать, поэтому пришлось битых два часа идти в кромешной тьме. Поле, грунтовка, опять поле, лесопосадка, поле, полевая дорога… И опять раздирающий ночь треск высушенных напрочь быльев подсолнуха. Удивительно, но тельник и даже свитер вроде бы высохли, во всяком случае холод ушёл. Или это от быстрой ходьбы?

Поле обрывается у просёлка, дугой огибающего подступившие вплотную огромные деревья: то ли тополя, то ли вербы — в темноте не разобрать. Ну наконец-то этот чёртов подсолнух позади. Теперь идти легче, но уже ощущается усталость. Надо отдохнуть хотя бы с полчасика.

Уже полночь, усталость валит с ног, поджидаю Марата и негромко говорю, что надо бы передохнуть малость. Он соглашается и по цепочке летит: «Привал». Серёга сворачивает на расступившиеся деревья и кустарник — то ли полянка с чайное блюдце, то ли опушка, и все валятся у огромного раскидистого дерева. Едва уловимая горечь перетертых в пальцах листьев подсказывает, что это тополь. Сколько же тебе годков, старина? Небось, войну видел, теперь вот ещё одна пришла на эту землю.

Ребята валятся на прибитую изморозью траву. Сентябрь всё-таки, по-украински вересень. Это от старославянского «врасинец» — иней значит. Всё-таки корни славянские в языке своем они сохранили больше нас, русских. И поляки тоже. А вот веру и глубинное осознание себя ветвью одного корня русского не уберегли, склонились перед турками-австрияками, мадьярами да поляками, вбили в себя холуйское преклонение перед всем западным.

Минута-другая лежания на посеребрённой изморозью траве — и тело пеленает холод и начинают коченеть пальцы, руки, ноги, спина. Э, нет, так не пойдёт, надо вставать.

— Отдадимся, братцы, земле, она уж точно согреет, — ёрничает Марат и вытягивается в рост, запрокидывая руки за голову.

— Лишь бы отпустила, родимая, а то ведь и приголубить может, из объятий не выпустит, — ворчит Ведун.

Хочу осмотреться и зову с собою Саху. Несколько шагов в темноту, и сразу же напоролись на изгородь — околица какого-то то ли хутора, то ли полевого стана. Хотя село осталось позади, а впереди только Васильевка, но она же за «железкой». Неужели заплутали?

Осторожно крадёмся вдоль сетки-рабицы, за которой едва различимы контуры то ли танков, то ли бээмпэ, дом с черными глазницами окон, тишина. Только бы не было собак, только бы не было собак, только бы не было…

Дом безмолвствует: спят, суслики, даже часового не выставили, сейчас бы их тепленькими спеленать…

— А у меня дед за эти места орден Красной Звезды получил. В сорок третьем, зимой, в разведке, а теперь вот и я… А ты знаешь, мне ничего не надо, мечтал только о таком же ордене, как у деда. Теперь таких нет, за Грозный «Мужество» дали, но это уже не то. А деда тогда под каким-то хутором ранили — «языка» вытаскивали и на немцев напоролись. Может, это как раз тот самый хутор, а? — быстро-быстро шепчет Саха, совсем некстати торопясь поведать семейную историю.

Может, Саха, всё может, дружище. Кто думал, что через столько лет будем таиться, пробираясь к своим, будто по чужой земле идём. Не должно так быть, против природы нашей, мозг понимает, но душа противится. Ничего, придёт время, и будут эти приверженцы нового орднунга[102] по лесам своим шариться, а уж мы постараемся вогнать их в землю навсегда. Это не патетика — это сейчас смысл жизни. Не справимся сегодня — значит, назавтра работа. Не получится — так до тех пор, пока не очистим от этой скверны нашу землю.

Изгородь скрывается в колючем терновнике — не пройти, прохода внутрь нет, значит он где-то с той стороны. Уже не таясь, мы обходим дом, возвращаемся к своим и валимся на уже успевшую остыть землю, пропитанную стылостью. Ребята как попадали, так и лежат вповалку на тускло отливающей оловом траве, прибитой морозцем к земле, в полукруг, вжимаясь спинами друг в друга — так теплее, но дрожь всё равно бьёт и корёжит тела судорогами, а усталость и холод сводят мышцы острой болью.

Кота лихорадит, зубы выбивают чечётку, и Марат шепчет в темноту, нет ли у кого-нибудь лишней рубашки или чего-либо, что можно надеть на Кота, иначе он совсем заколеет в одной футболке…

Какое там лишнее, когда весь гардероб тащим на себе, надо делиться тем, что есть. Я снимаю куртку, стягиваю свитер и протягиваю его Коту, оставшись в одном тельнике. Вместе со свитером уходит шанс сохранить тепло: «горка» не просохла и мгновенно студит, словно окатили ведром ледяной воды. Марат старается согреть меня, прижимаясь к моей спине, но от этого не легче: на Марате «броник», и стальные пластины забирают последние молекулы тепла.

Температура стремится к нулю — осень всё-таки, к утру совсем будет невмоготу. То тут, то там в клочья рвёт тишину всхрап, и сразу же шипение и толчки Серёги с требованием не храпеть.

Он не ложится, сидит, привалившись к дереву, лишь прикрыв глаза, но весь в напряжении: вся надежда на слух. Семижильный.

Тело корёжат судороги, боль пронизывает его всё от пяток до макушки, пальцы уже гнутся с трудом. По траве ползут белёсые нити изморози — это всё, это конец, застывшие руки не смогут удержать автоматы. Нет, так нельзя, это не отдых, так последние силы сожжём и навалится безразличие, а это самое страшное.

А усталость вяжет, пеленает, веки тяжелеют и сами закрываются. Необъяснимо, но словно парю над этой поляной и отчётливо вижу лежащих ребят. Вижу, как тела их подбрасывает, бьёт и колотит — черное на белом. Черное — это мы, белое — это трава в изморози. Вижу себя, лежащую на моем плече руку Марата, сидящего, привалившись к стволу огромного дуба Серёгу…

— Саныч, не храпи, — устало и занудно хрипит он севшим голосом, словно заезженная пластинка.

Что это было? Почему я воочию видел всех нас на этой поляне?

Я открываю глаза и тихо говорю Серёге, что это не я, это Димка.

— Всё равно не храпи.

Так, всё, приплыли. Это равнодушие к себе, это рубеж, за которым начинается равнодушие к жизни вообще. Ещё пять, десять, двадцать минут неподвижного «вмерзания» в эту заиндевевшую землю, и мы вконец закоченеем, а тогда бери голыми руками. Придут «грибники» и соберут в лукошко.

Толкаю Марата и говорю, что надо вставать, иначе совсем закоченеем. Уже вслух говорю: подъём, мужики, идти надо, иначе околеем до утра. Пытаюсь встать, но ни спина, ни ноги, ни руки уже не слушаются — они недвижимые, мёртвые, и лишь скручивающая боль жива. Она разрывает суставы, как только пытаешься напрячь их, согнуть пальцы, колени, локти.

С трудом переворачиваюсь на живот, с неимоверным усилием опираюсь на согнутые в локтях руки, подтягиваю ноги и кое-как становлюсь на колени. Еще усилие — и я уже с трудом стою, покачиваясь, на негнущихся ногах. Ломая себя, остервенело растираю ноги, руки, тело, пробуждая и разгоняя нарождающееся тепло.

Слышится задавленное оханье: это ребята делают то же самое. Больно, очень больно, невыносимо больно, но нужно.

Смотрю на часы — полпервого, и обращаюсь в никуда, ни к кому конкретно и ко всем сразу, что надо затемно выбраться хотя бы к железке.

Идти всё же легче, кровь гонит тепло, возвращая силу мышцам. Полчаса всего отдыха, даже не отдыха, а забытья, но вроде бы силы вернулись. Опять поле, опять подсолнух, опять треск. Корпус влево, шаг, корпус вправо, шаг — это уже не вальс и не фламенко, это уже комплекс из смешанных единоборств. Вправо-влево, вправо-влево, качаем маятник, качаем, дыхание размеренно, не сбивается, держим ритм, держим уже на автомате.

Поле заканчивается посадкой, нога ступает на петляющую в высокой траве тропинку. Тропинка — это хорошо, это совсем бесшумно, не то что жестяной подсолнух, не было бы только «растяжек».

Начинается нудная морось, противная, зато стылость отступает. За сутки лето, осень, зима, теперь весенняя утренняя теплынь с дождичком. Грибной дождичек, мелкий, через сито, а землю сначала мажет, потом на берцы начинает намазывать грязь всё гуще и гуще.

Ночь потеряла густоту, поблекла, перемешавшись с серым, и я, оглядываясь, вижу почти всех. Тропа вывела к крутому оврагу, и в нос неожиданно шибануло острым запахом карболки: из-под осевшей земли проглядывают едва различимые контуры каких-то то ли тюков, то ли свёртков. Чтобы это значило? Оскальзываясь, спускаюсь по склону на несколько шагов вниз, ощупываю, рука погружается во что-то вязкое и слизистое, горло перехватывает рвотный спазм: тела, людские тела, уже начавшиеся разлагаться. Сколько их? Кто это? Может, солдаты украинской армии, расстрелянные нацгвардией за отказ воевать, или добитые раненые? А матерям их ушли извещения, что их сыновья дезертировали — лишь бы не платить пенсии. Может, местные, чем-то не угодившие фашистам, или пленные ополченцы?

— Ну, суки, придёт время, и будет у вас свой Нюрнберг, — шепчу я и стискиваю до боли зубы.

Марат зябко передёргивает плечами, поправляет сползающий с плеча ремень автомата и спрашивает, что там.

— Мёртвые, — я вытираю руки пучком вырванной травы. — Надо место запомнить, нашим потом передадим.

Тропа огибает кустарник, упирается в железнодорожную насыпь, резко берёт влево и вьётся вдоль неё. Дошли, чёрт возьми, всё-таки дошли! «Железка» — это ориентир, её пересекали вчера перед самым укроповским блокпостом, значит, налево будет Ясиноватая, направо — Константиновка. Я в три шага догоняю Серёгу и спрашиваю, не помнит ли, сколько от «железки» до блокпоста ехали?

Увы, не помнит. Он досадует, что не запомнил такую мелочь, но в любом случае надо через «железку» переходить.

Насыпь высокая, даже высоченная — метра на четыре, щебень не слежался и с грохотом осыпается под ногой. Сначала движемся вдоль железнодорожного полотна, выбирая пологое место, но его всё нет и нет. Саха теперь идёт рядом со мною и Серёгой, остальные сзади, по-прежнему держа Марата в середине. Тоннель бы под насыпью, но его тоже нет, а на ту сторону надо перебираться, пока темно.

Серёга решается переходить и начинает карабкаться вверх по насыпи. Подъём крут и высок, щебень с грохотом вырывается из-под ног, разрывая ночь на клочки, но он всё-таки забирается наверх, пригибаясь, перемахивает рельсы, и уже грохот щебня слышится с обратной стороны.

Саха следом почти на четвереньках ползёт вверх по насыпи, и всё повторяется: с грохотом осыпающийся щебень, на мгновение появляющаяся на фоне неба согнутая фигура, опять грохот осыпающегося щебня на обратном скате.

Я пытаюсь ступать по насыпи осторожно, но щебень с предательским грохотом вырывается из-под берца и тянет вниз. Он еще не слежался — видно, свежей подсыпки, поэтому сыпуч. Я семеню часто-часто, короткими шажками взбираюсь наверх, бросаю взгляд влево — никого, затем вправо — в уже сереющем небе четко вырисовывается какая-то будка. Идеальное место для засады! Мысль некстати возвращает к еще в детстве прочитанному, как погиб Гайдар: рассветное утро, высокая насыпь, он идёт по шпалам, а от станционной будки в упор режет автоматная очередь. Ассоциации не к месту. Я быстро делаю несколько шагов по полотну и, скользя и оступаясь, сбегаю вниз.

До стены то ли леса, то ли посадки с десяток метров, и я перемахнул их в одно касание, прижался спиной к стволу клёна, изготовившись к стрельбе и держа будку в прицеле. Почти растворились в тени Серёга и Саха, тоже прикрывающие переход остальных.

Наконец все перебрались и опять цепочкой вытянулись вдоль кромки лесочка. Темнота редеет, линяет, и вот уже различимы не только контуры, но и сами деревья, кустарник, насыпь железной дороги, вдоль неё столбы контактной линии — один чётко, второй размыт, третий пока не проглядывается. Слава Богу, теперь в помощь слуху добавится зрение.

Нудная морось окончательно переходит в дождь, и быстро размокшая глина уже пудами виснет на берцах. Только этого для полного счастья не хватало! Хотя свой плюс тоже есть — звуки дождя заглушают теперь уже чавкающие звуки обуви. Дождь заканчивается так же неожиданно, как и начался, зато выползает из балок туман и как-то избирательно накрывает клочьями округу. Туман — союзник, ниспослан свыше, надо успеть уйти как можно дальше.

«Железку» держим по левую руку, но вправо сильно не забираем: там Васильевка, Пески, Авдеевка, но нам туда совсем не с руки, там хлебом-солью не встретят. Я упустил момент, когда утро окончательно рассталось с ночью, но вот туман разорвало в клочья и неожиданно прорвавшееся солнце погнало его обратно в низины.

«Солнце — это жизнь, это хорошо, это просто здорово, а вот то, что в глаза — это уже скверно. Зато верно идём, на восток», — с удовлетворением отмечаю я. Кажется, что все страхи ночные позади, что ещё совсем чуть-чуть, и мы выберемся. Нет, ну конечно выберемся, какие сомнения, нам помирать ещё рано, у нас столько дел — делать не переделать. Нет, слово «страх» не совсем подходит. Было острое ощущение опасности, да оно и понятно, а вот того, что называют страхом — не было вовсе.

— Хорошо бы над этой посадкой услыхать соловья на рассвете, — фальшиво раздаётся речитатив Марата, и, как всегда, неожиданно, отчего я, погруженный в свои мысли, вздрагиваю. Что-то улавливается знакомое в маратовском, нет, не пении, а верещании, и почему-то хочется подхватить.

— Только нам по душе непокой, мы сурового времени дети, — подтягивает Ведун.

Голос у него чертовски красив, бархатистый, и всё-таки диссонирующий с временем и местом: не концертный же зал, Игорь, и совсем неуместно вокалом пугать наш и без того напряженный слух.

— Мы сильны нашей верною дружбой,

Сквозь огонь мы пройдём, если нужно

Открывать молодые пути.

Это уже Саха выводит чётко — сказывается утро, нет пока полуденной расслабухи. А ничего, вокал что надо.

Что-то мурлычет Жека, но слов не разобрать. Димка лишь улыбается, но чувствуется, что зацепило.

Стоп. Так это же из «Добровольцев»! Ну, ребятки, вы даёте! Это же прошлый век, это даже не моя молодость, а вы знаете слова?! Поутру такая песня весьма кстати. Ну, Марат, подлец, зацепил-таки всех, взбодрил.

— Лучше нету дороги такой,

Всё, что есть, испытаем на свете,

Чтобы дома над нашей рекой

Услыхать соловья на рассвете, — память возвращает слова, и вот уже я пытаюсь встроиться в общий ансамбль, но даже Марат морщится. Да, вокальные способности швах, это не дочь, это у той голосище дай боже, сейчас бы выдала так, что в Киеве Яйценюх без порток с кровати слетел бы.

— Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнца покой предрассветный,

Только так можно счастье найти, —

это уже Жека неожиданно фальцетом врывается в шёпотный строй, и я безапелляционно гашу народные таланты:

— Тише, кобзоны, зачахли на час, чтобы мой изысканный слух больше не тревожили, — моё шипение останавливает пение, но в душе разливается радорсть: живы, ребятки, не скуксились, значит, выйдем. Выйдем — это знаковое, это не просто мечта, это доминанта, и всё подчинено только ей.

А споём дома, сейчас не время: утром даже шёпот по округе разносится, не то что песня в голос.

Глава 13

Утро следующего дня

Чёрт возьми, вот уже почти сутки на ногах, а не скажешь, что усталость валит с ног. Есть, конечно, не без этого, вяжет всё-таки ноги, путает, тяжестью наливает, да и лицо будто коркой взялось, но сил ещё хватит отмахать не одну версту. Это всё нервы, это они тетивой натянуты и не дают слабости. А пить всё-таки хочется неимоверно, аж мозг закипает. Воды бы, хоть глоток, хоть глоточек, даже увлажнить бы губы и капельку на гортань. Горло сдавливает, дышать тяжело, но надо идти. Надо, чёрт возьми!

Что-то блеснуло в траве поперёк тропинки: «растяжка»! Тонюсенькая такая проволочка, ныряющая в траву. Серёга раздвигает ветки, осторожно шарит под ними — есть! «Монка»[103], ишь, растопырилась, негодница, ну да мы радовать тебя не будем. Метров через тридцать опять блеснуло поперёк тропы. Только на этот раз к чеке гранаты привязана проволочка. Спасибо солнышку, показало, и глаз Серёгу не подвел, а то бы парили наши души над этой красотой. Мы по очереди переступаем тонкую линию раздела между жизнью и смертью — только бы не оступиться, только бы не задеть. Димка вполголоса напоминает, чтобы смотрели не только под ноги, но и на кустах.

«Игрушки» на деревьях — это уже высший пилотаж, площадь поражения больше, но укры пока этого не знают — нет ещё школы Кавказа, хотя этому ремеслу учатся быстро.

Саха ворчит, что сплели, пауки, паутину, самих бы в неё засунуть.

Идущий впереди Серёга останавливается, поднимает руку и приседает. Ведун следом как подкошенный рухнул на четыре точки. Припадая на колено рядом, спрашиваю, что случилось? Хотя можно и не спрашивать: чуть левее по ходу бликует оптика. Хотя нет, это триплексы. Жаль, нет бинокля, но и так видна замаскированная техника.

Серёга прикидывает: метров двести — двести пятьдесят, и предлагает сваливать.

— Погоди, мы же у них в тылу, даже если не спят, то всё равно внимание в другую сторону, а мы аккуратненько через поле и проскользнём. Тем более им солнце в очи — наш союзник. И ещё: между нами балочка или даже овражек, так что в случае чего они вряд ли попрут напрямки. Скорее долбить будут снарядами да пулемётами выкашивать, но это еще попасть надо. И кто сказал, что мы будем дожидаться — если что, то рванём через поле, и пока они расчухаются, так мы успеем отмотать не одну сотню метров.

Я, конечно, может быть, и фантазёр, но риск оправдан. Ну нет у нас шапок-невидимок, зато солнышко наш союзник — им в глаза светит. Серёга не соглашается, Саха молчит, Марату лень возвращаться обратно и обходить невесть сколько, поэтому он не прочь ещё раз испытать судьбу. Димка поддерживает: если медленно будем идти, то могут и за своих принять.

После недолгих колебаний решаем переходить зеленя гуськом, не спеша, ну а в случае обнаружения валить до посадки что есть силы. До неё рукой подать, с сотню метров, а это секунды, так что толком даже прицелиться не успеют.

Как только вышли из тени деревьев и шагнули в зелень озими, я осознал всю безрассудность своего решения: ты как на ладони, тебя, как куропатку, в любой момент могут снять одной пулемётной очередью, а ты даже не знаешь, целятся в тебя или нет.

Взгляд цепляется за просевшую тарелкой землю с подвядшей зеленью. Блин, да что ты будешь делать! Ну почему надо раз за разом испытывать судьбу. Осевшая под дождём земля разбросанными в беспорядке кругляшами выдала мины — их много, испятнали всё поле, но не в шахматке[104], а абы как. Взгляд не успевает находить свободное место, как берц сам отыскивает его: какое-то звериное чувство опасности на подсознании ведёт нас.

Димка презрительно кривит губы от такого минирования: клоуны, да и только.

— Эх, увидеть бы, как летают берцы российского писателя, — раздаётся мечтательно сзади, оборачиваюсь и вижу, как губы Марата растягивает каверзная улыбка.

Идиотизм сказанного вдруг смешит всех, снимает напряжение и усталость. Я ворчу, что дурак он и шуточки у него дурацкие. Конечно, Марат не просто шутит — он опять снимает напряжение. Молодец, дружище, психологическое равновесие сейчас ой как необходимо.

Наконец-то поле пройдено. Последние метры преодолели почти бегом — так хотелось скорее укрыться в тени посадки. Её «протыкаем» в спешке, не заморачиваясь, что хруст валежника слышен за версту. Опять поле, но на этот раз подсолнух, даже Серёге и Сахе в нём с головой, но это лучше, чем заминированная озимь, да ещё на виду у укропов.

Солнце уже пригревает, сушит и коробит «горки» и берцы, гладит небритые лица — вовсю старается, торопится исправить всё ещё живущую подспудно стылость минувшей ночи.

Идти легче: ночью вся надежда только на слух, а тут уже и глаза в подспорье, и мы уже не бредём, ссутулив спину, а идём по-хозяйски уверенно. Откуда только силы берутся?

«Совсем не знаем себя, хотя лучше незнание, чем такое познание», — мысленно философствую я. Оглядываю лица, ловлю взгляды — по-прежнему нет потаённого страха, даже ползут улыбки, но скулы заострились, кожу стягивает, белки глаз покраснели. Это следы усталости — скоро сутки, как на ногах без сна, еды и просто отдыха. Подбадриваю то ли себя, то ли ребят, говоря, что совсем немного осталось, скоро к своим выйдем.

Мы ещё не раз будем напарываться на бэтэры и бэхи, обойдём гаубицы и танки — спасибо солнышку, старается вовсю, помогает, и ближе к полудню ушедший вперёд Серёга вдруг опять поднимет руку: внимание! Все замирают, вслушиваются и всматриваются, хотя что увидишь, кроме спины впереди идущего.

Я и Ведун, крадучись, пробираемся к нему. Он тихо, вполголоса, сообщает, что впереди «секрет», человека два-три — не видел, только голоса слышал. Что делать будем?

Не хочется верить, что впереди затаилась засада, что такой чудесный солнечный денёк будет раскромсан очередями и рука рванёт чеку… Смахиваю с лица липкую паутину — полетела, зараза, бабье лето всё-таки, не последнее бы… Кто бы самому подсказал, что делать, но раз взялся за гуж — не говори, что не дюж.

А вдруг показалось? Может, это местные забрели за валежником или ещё за чем. И вообще зачем они будут у себя в тылу засады устраивать? С усталости и напряжения целая дивизия померещится.

Подходит Димка, объясняем ситуацию, прошу его пройти вперёд, проверить, только аккуратненько. Он снимает сумку с выстрелами, передаёт «граник» Ведуну, хлопает его по плечу и с улыбкой говорит, что теперь он начальник артиллерии, поправляет висящий на ремне «макаров» и кошачьей походкой скрывается за кустами.

Слышу за спиной сдерживаемое дыхание, оборачиваюсь и вижу Марата, замершего с камерой в руках. Автомат заброшен за спину, на лице детское любопытство: сейчас будет что-то интересненькое, не пропустить бы.

— Последний бой, он трудный самый, а я в Россию домой хочу, я так давно не видел маму… — Марат поднимает камеру, и шальная улыбка трогает его губы.

Не до улыбки сейчас, но остаётся только восхищаться им: ну и нервы у него, позавидовать только остаётся.

На уровне глаз притаился на ветке богомол, и к нему ползёт чёрный, с бронзовым отливом, усатый жучок. Я его заметил только сейчас и поймал себя на мысли, что богомол тоже в камуфляже и тоже скрадывает добычу. Сумеет ли? Жучок останавливается, поводит усами, замирает. Не отвожу взгляда, сдерживаю дыхание — не спугнуть бы это таинство противоборства. Неожиданно жучок выпростал из-под жесткого хитона крылья и, оттолкнувшись лапками, пошёл бреющим прочь.

«Ну, что, брат, съел? — удовлетворённо хмыкаю и подмигиваю богомолу, словно тот понимает меня. — Вот так вот и нас ждут такие же богомолы, а мы им фигу с маслом».

Минуты ожидания кажутся часами. Солнце уже успело постараться вовсю, высушив одежду и берцы и скукожив их. Богомол как застыл в позе сучка, так и продолжает ждать свою очередную жертву. Опять летит клейкая паутина и цепляется за лицо. Смотрю на часы: семь минут прошло, а кажется — вечность. Встаю с колена, предупреждаю Серёгу и, согнувшись, крадусь вдоль посадки. Через полсотни шагов натыкаюсь на Димку.

— Ушли они, трава смята, сейчас никого. Наверное, на ночь секрет выставляли.

Он бравирует, походочка моряка на пирсе среди пожирающих взглядов портовых шлюшек, взгляд дерзкий, жиганистый — Димка в образе, и мне не хочет его разрушать: пусть тешится, малый, зато такие безбашенные — самые отчаянные.

Спрашиваю, пройдём ли незаметно. Он неопределенно жмёт плечами, всем своим видом показывая, что он-то пройдёт, а вот остальные — как знать, как знать… Может быть, и пройдут, а может, и нет… Ладно. Пусть идёт к ребятам, я ещё посмотрю, пощупаю, понюхаю…

Я провожаю его взглядом, потом закрываю глаза и начинаю каждой клеточкой тела сканировать звуки. Трещат цикады, звенят в вышине жаворонки, таранят синь неба стрижи, порхают с ветки на ветку сороки. Вот последние да ещё сойки — лучший лакмус опасности: чужого криком гнать будут, чуть ли не с километр. Раз сороки молчат — значит никого вокруг, если только не попривыкли уже.

Я пробираюсь до угла посадки, внимательно осматриваюсь: несколько мощных берёз, старые акации, тополя, примятая трава. «Слоны вы, слоны, ребятки, не в засаде вам сидеть, а у бабки на завалинке. Ишь, траву-то всю выкатали, черти, хоть бы поправили после себя», — я прошёлся взглядом вдоль полёгшей травы, тропкой запетлявшей между деревьями, и по-звериному втянул носом воздух. Он здесь стоялый, даже травинки не колышутся, значит, недавний запах должен задержаться. Так и есть: едва уловимый вкус сигаретного дыма и тушёнки всё-таки пробился сквозь настоянный горьковато-пыльный запах порыжевшей травы. Приседаю на корточки, взгляд щупает лёжку от центра и дальше по кругу, скользит по зарослям крапивы, заглядывает под путающиеся нечесаными прядями ветки крушины и бересклета и натыкается на что-то блеснувшее под листьями. Осторожно раздвигаю ветки — слегка смятая банка из-под тушёнки с вдавленным в дно окурком. Рядом в траве лежат ещё два, почти докуренных до фильтра, — видимо, выпали из брошенной банки.

«Да, ребятки, зелёные вы ещё, курить в засаде — последнее дело, а голод хоть и не тётка, но не настолько, чтобы здесь рубать тушёнку. Могли бы и корочкой хлеба обойтись или сухариком. А баночку и окурки, вообще-то, маскировать надо, закапывать, и не разбрасывать по кустам. Нет, не противники вы нам, другая весовая категория, щенки несмышлёные против нас, спеленаем, ежели что, и ахнуть не успеете», — я с внутренним облегчением возвращаю ветки на место и поднимаюсь: надо бы обезопасить ребят, проверить посадку дальше по следу укров. Ставлю автомат на предохранитель и смещаю его под руку, вытаскиваю нож из ножен на ремне и перекладываю его в специальное гнездо на груди куртки — так сподручнее выхватить в случае надобности.

Следы «засадников» идут вдоль посадки по самому краю — поленились петлять среди кустов, да и вправду, чего прятаться, чай, у себя дома. Иду в том же направлении, но не по их следам, а сбоку, по посадке, чтобы видеть и справа, и слева край поля. Через сотню метров упираюсь в перпендикулярно расположенную другую лесополосу — нарезали поля квадратами из лесополос, но в нашей ситуации это, пожалуй, плюс. Укры ушли прямо в сторону Васильевки, нам с ними не по пути, нам надо налево сразу от места засады. Значит, в запасе сотня метров — не так уж и много, но для того, чтобы проскользнуть — более чем достаточно.

Возвращаюсь, докладываю обстановку и решаем срезать угол как раз в том месте, где нас ждали. А может, и не нас вовсе, а так, на всякий случай «секрет» выставляли.

Проскальзываем, особо не придерживаясь дистанции и установленного порядка движения, хотя в кучу не сбиваемся. Мы окончательно уверовали, что выйдем, хотя нет — что почти вышли: уже с час как впереди синеют на горизонте высотки то ли Ясиноватой, то ли самого Донецка. Всё-таки у степи есть свои преимущества — далеко видать. Справа вдали на пригорке пестрела крышами Васильевка, а откуда-то из-за неё совсем близко периодически взвывали «грады» и бухали артиллерийские залпы.

Марат засекает время между выстрелом и разрывом: шесть секунд. Откуда же они бьют? Саха слушает, думает, потом веско говорит, что, скорее всего, «грады» из Авдеевки лупят, а вот стволы, пожалуй, поближе будут. Для полного счастья только не хватает наткнуться на позиции артиллеристов. Надо подальше держаться от поля и по-над посадочкой, по-над посадочкой, по-над посадочкой….

Идём, держась тени посадки, — нас не видно, зато мы просматриваем справа всё поле. Подлесок начался как-то внезапно: была густая лесополоса, не чищенная с момента рождения, с огромными акациями и тополями, а стал не менее густой подрост, рассечённый грунтовкой с глубокими колеями.

Трассу ждали, но в просвете пирамидальных тополей она мелькнула неожиданно. Впрочем, сначала вырвался звук машин, а потом уже сверкнула бледно-серая лента шоссе. Совсем узенькая полоска в несколько сантиметров с такого расстояния, но сердце ёкнуло и лица осветились, будто хлебнули эликсира радости по стакану на брата. Она была внизу, до неё ещё идти и идти, за ней ещё ого-го сколько открытого поля, лесочка, посадок, и лишь где-то вдали, в сизой дымке, таяли манящие контуры многоэтажек.

На вмятой траве и вывороченной красноватой глинистой почве бросаются в глаза отчётливые следы траков и рифлёные отпечатки протекторов БТРа. Ими перепахана вся поляна от посадки до густого подроста — ещё не лес, но уже и не кустарник. Нагибаюсь, захватывая в горсть выброшенную землю, перетираю пальцами, нюхаю: свежие следы, и часа не прошло, даже не обветрились.

Марат ехидно усмехается и советует на зуб попробовать.

У Димки небрежно через плечо переброшен ремень автомата, на боку «макаров», куртка расстегнута. А куда это он свой «стингер» пристроил, бродяга? Димка отшучивается, в его глазах пляшут бесенята: пусть молодые трудятся, дедушка устал.

Оборачиваюсь: из-за плеча Кота торчат гранатомётные выстрелы, сама «шайтан-труба» возлегает поперёк согнутых рук. «Ну, раз Димка избавился от «граника», значит, уверовал, что он больше не пригодится», — мелькает мысль.

Мы пересекаем развороченную бээмпэшками поляну и углубляемся в подрост, уже особо не осторожничая. Вдруг прямо из-под моих ног с резким шумом и хлопаньем вырывается что-то огромное и тёмное, и палец мгновенно сбрасывает флажок предохранителя. Автоматной очереди не было — в последнее мгновение мозг останавливает готовый прижать спуск палец. Большое и тёмное — это фазан, затаившийся в высоченной траве. Он почти задевает моё лицо крылом и низко стелется над верхушками молодых деревцев, уходя в сторону Васильевки.

— К украм подался, доносчик, — Димка щёлкает предохранителем. Он тоже успел сбросить флажок, но нажать спуск не торопился — чувствуется школа.

Здорово, что это только фазан. Притаился, бродяга, выжидал до последнего, аж в пот вогнал, но красив чертовски.

Часа в два пополудни мы вышли к трассе, залегли, высматривая удобное место, чтобы пересечь её. Между посадкой и дорогой опять чёртов подсолнечник — метров двадцать всего, но как же он достал! Серёга предлагает ночи дождаться, но я категорично против: ночью свои положат, да и место для днёвки не ахти. Если окружат, то перещёлкают, как куропаток. Надо сейчас переходить.

Мы прикрыты деревьями и кустарником только со стороны дороги, зато от Васильевки видны как на ладони, хоть по пальцам пересчитывай. Село совсем рядом, с полкилометра, утонуло в садах, а там, по словам давешнего паренька, целая мехбригада. Да и следы бээмпэшек и бэтээров, что обнаружили давеча, туда вели.

Откуда-то сверху доносится тарахтенье. Женя вопросительно смотрит на меня: трактор? Не похоже, да и не небу же он едет. Неужели… Так и есть — «вертушка».

Из-за верхушек тополей вываливается «крокодил»[105] и медленно ползёт на бреющем, словно коршун, высматривая добычу. Только этого не хватало! «Крокодил» — это серьёзно, это танк, там одних ракет с дюжину, а ещё пулемёт, а ещё рация, а ещё броня на брюхе, которую автоматами не прошить, да и из «граника» ещё изловчиться надо…

Краем глаза ловлю какое-то движение справа и оборачиваюсь: Кот, прижавшись к стволу старой акации, ведёт РПГ за «вертушкой»: тоже мне, зенитчик, выбрал позицию: «граник» — не «стингер», зацепится за ветку граната и в лучшем случае уйдёт хрен знает куда, а в худшем…

— Даже не думай, — останавливаю его. — Один только залп НУРСов[106] превратит эту посадку в чёрную кашу из чернозёма, густо перемешанную с нашими останками.

«Вертушка» уходит в сторону Авдеевки, но отставший звук ещё несколько минут путается в верхушках деревьев. Нет, надо уходить, и чем скорее, тем лучше. Предлагаю переходить здесь и сейчас. Первыми идут я, Марат и Димка, потом остальные.

От места, где мы укрылись, до дороги рукой подать, всего-то два или три десятка метров частокола из чёрных былок подсолнечника с обломанными шляпками. Дорога — десяток метров асфальта, потом с дюжину метров до посадки на противоположной стороне. Итого — с полсотни метров, а это многовато. Ну да Бог не выдаст, свинья не съест.

Размашисто перекрестился: вперёд, славяне!

Мы поднимаемся и бежим к обочине. Секунд на бросок едва хватило, чтобы не быть увиденными из появившегося из-за поворота армейского автобуса. Чёрт, откуда он взялся?! И всё-таки мы успеваем упасть, прижавшись к обочине, так и оставшись незамеченными.

Как только автобус скрылся из виду, мы броском перескочили шоссе, и я, уже падая в траву на самом выступе посадки и беря в прицел отрезок трассы, увидел, как Марат, ухватив правой рукой автомат, левой прижал к прищуренному глазу камеру. Он снимал, он опять снимал!

— Уходи в посадку! — кричу я ему и быстро переползаю вперёд к толстенному стволу тополя. Это уже защита, это почти дзот, отсюда меня так просто не выковырнуть.

Серёга, Ведун и Жека перемахнули шоссе в три прыжка. Кот бежал тяжело, припадая на ногу: скручивающая боль от распухших на ноге вен вязала не хуже пут, стреножила, заставляла до боли искусать губы. Саха отмахал широченными прыжками в одно касание — ну, олимпиец, ну даёт, старик.

Перекатываюсь на спину, пружинисто встаю, ещё раз окидываю взглядом дорогу, на которой появились две легковушки, и быстро шагаю к остальным, успевшим отойти на сотню метров в глубь посадки.

Кот сидел ссутулившись, раскинув ноги и положив на них «граник», и впервые на осунувшемся лице блуждала улыбка. Саха с сожалением разглядывал свои штаны: распущенные по швам колючими ветками, они напоминали широченную юбку.

— С таким парусом легко тебе, Саха, бегать, — Димка цокает языком, будто завидует. — Тебе бы вместо автомата коромысло с вёдрами — ну точно баба по воду пошла.

Все хохочут и подначивают Саху, за сутки не проронившего ни слова, а тут в одночасье ставшего объектом шуток.

Потом принялся сыпать шуточками Марат, и Ведун с Жекой закатились хохотом. Серёга оставался серьёзным, но на лице уже не было того напряжения, которое было ещё час назад.

— Ну что, братцы кролики, так и уйдём, не попортив шкурку украм? Может, разнесём какую-нибудь укровскую богадельню, а? — Марат настроен воинственно, и ему явно не по нутру без шухера возвращаться домой.

Я шутливо тычком спину подталкиваю его к тропинке — чеши, вояка, ишь раздухарился. Веселый, на душе отлегло, а давеча над Ведуном прикалывался, в магазин за памперсами посылал.

Опять смеёмся: отпустило напряжение, легко так и начинает накатывать усталость.

Мы как никогда осознали себя силой, внушающей и страх, и уважение, которую не остановить, которая сметёт любого и которую лучше не трогать. Прикрывшись справа лесополосой, мы двинулись уже в рост, не таясь — здесь нас никто не остановит. Обидно только, если ополченцы примут за укров и положат, не спросив фамилии.

К четырём часам пополудни мы вышли к заброшенным дачам. Высоченный бурьян теснил яблони и груши, не подпускал к расползшемуся по всему саду винограду, но не смог остановить никого из нас. Мы рвали гроздья, целиком совали их в рот, и тёплый, напоенный солнцем, сок не столько утолял жажду, сколько глушил неожиданно пробудившееся чувство голода.

Город заканчивался блокпостом, притулившимся к полуразвалившемуся бетонному забору. Ополченцы сначала с недоумением, а потом уже с нескрываемым уважением смотрели на нас: это же надо, тут вся укропия на ушах стоит, ищут — найти не могут, а они средь бела дня на своих двоих и без единой царапины.

— Ну, вы, мужики, даёте, — только и вымолвил старший. — Чаю хотите?

— Кофейку бы, — разлепил растрескавшиеся губы Серёга. — Без сахара, с жару, так, чтобы обжигало…

Ополченцы делятся сигаретами, на костерке быстро кипятят в закопченном и мятом чайнике воду, щедро сыпанули чуть ли не полпачки кофе. Блаженство! Серёга прихлёбывает обжигающий напиток, закрывает глаза и на губах его блуждает улыбка. Впервые почти за двое суток. А Марат снова снимал, и все улыбались — счастье-то какое стоять вот так, не таясь, во весь рост, с наслаждением затягиваться сигаретой и смеяться в голос… Господи, ну зачем люди придумали войну?!

— Может, это мой дед, оттуда, из сорок третьего, вывел нас одному ему ведомыми тропами и вокруг постов, и по минному полю, и через растяжки? — Саха горячо дышит мне в самое ухо и тянет за рукав.

— Ну конечно, конечно, и он тоже, — я спешу развеять его сомнения. — А ещё вера, Саха, вера, что за нами правда. И кто-то крепко молился за нас… Русские мы, живучие, нас так просто не взять.

Глава 14

Возвращение

Вечером мы добрались на седьмую базу. Часовой у входа, весь в образе неприступности значимости своего поста, будто стоял у знамени части даже у мавзолея, был просто сметён Серёгой и задвинут внутрь будки Сахой. Во дворе под навесом всё так же стояла БМП, бродили какие-то тени, по-прежнему сидел за столом отставник-подполковник из Ростова, а прямо посредине двора стояли… наши «тойота» и уазик. Целёхонькие.

Серёга сгрёб в охапку какое-то фланирующее по территории двора тело и рявкнул:

— Где Сочи? Сочи где, сука?!

Тело трепыхнулось и жалобно выдало, что он у себя в кабинете. Ввалились к Сочи мы втроем: Марат, Серёга и я. Тот сидел, развалившись на стуле, и что-то перебирал на столе. Нехотя поднял голову и тут же изменился лице: гримаса недовольства и презрения к посмевшим потревожить его без разрешения поспешно стиралась сверху вниз, и вот уже губы растягивает улыбка. Радушие вымучить ему не получилось — так, что-то среднее между испугом и деланой радостью.

— Не ждал? — Марат казался изысканно вежливым, если бы не прищур глаз и тон, от которого Сочи срочно захотелось на горшок.

Серёга, став у двери, поигрывал ножом, крутя его в пальцах. Я ногой выдвинул стул и сел сбоку Сочи, словно невзначай направив ствол автомата ему в живот.

Сочи линял на глазах, и бледность заливала его лицо, а нос неожиданно покрылся испариной и заострился, как у мертвеца. Руки заметались по столешнице, взгляд тупился о наши взгляды, и язык всё никак не слушался. Но уже через секунду он пришёл в себя. На вопрос о Гонщике скороговоркой пояснил, что на аэродроме, что он вернулся и рассказал, что мы попали в засаду, как он героически сражался, застрелил семерых нациков и прорвался обратно, убедившись, что мы все погибли.

Серёга отклеился от двери, сделал пару шагов и насунулся над Сочи, сверля его взглядом:

— Прорвался сразу на двух машинах? Где эта сука очкастая?

— На аэродроме должен быть, сейчас пошлю за ним.

— Смотри, чтобы я не послал тебя в один конец без шансов на возвращение.

Сочи по мобильнику распорядился вызвать Гонщика. Нависла тишина. Серёга высверливал взглядом мозг у Сочи, и тот сидел, вытянувшись в струну, словно проглотил палку.

Раздался звонок. Марат кивнул и, мило улыбаясь, как самому родному и близкому человеку, сказал, чтобы включили громкую связь. Звонил дежурный: Гонщика на аэродроме нет и где он, никто не знает.

Серёга освободил «глок» Сочи от обоймы, бесцеремонно вытащил у него из кармана второй пистолет и сунул себе за пояс, из телефона достал симку.

— Иди, б… рядом. Дёрнешься — нафарширую, как утку пекинскую.

Надо было уезжать, и как можно быстрее: Гонщик не мог уйти сам по себе, скорее всего, прошёл какой-то условный сигнал.

Машины загнали на эстакаду, быстро осмотрели днище: не прицепили ли сюрприз, Кот сел за руль уазика, Жека оседлал «тойоту», и машины выкатили из ворот. Обняв Сочи за плечи, мило улыбаясь и нашептывая ему в ухо, мы прошли мимо часового.

На базе появились в едва-едва насупившихся сумерках, а сейчас ночь загустела чернотой — ни луны, ни звёздочки, и даже тусклый фонарь у ворот подчёркивал непроглядную темень. Тепло дня растворилось в зябкой свежести, воровато забиравшейся под «горку». Сейчас накатить быть граммов двести коньячку и затаиться под тёплым пледом.

Сочи пробивала мелкая дрожь. Озяб или трусит? Или то и другое? Впрочем, какая разница, не согревать же его. Оптимальный вариант — забрать эту падаль с собою, но теснится не хотелось. Серега, нависая на над ним и плотоядно дыша, опять оседлал своего любимого Конька-Горбунка, предлагая захватить Сочи с собою и кончить за городом. Того пробила уже крупная дрожь: не выдержал психической атаки. Это, конечно, хорошо, но можно и перегреть, перекалить железо.

Поворачиваю Сочи к себе лицом, говорю, чтобы расстегнул ремень. Сую ему в правую руку эргэдэшку и резко засовываю её в брюки, затягивая ремень потуже: вот так-то надёжнее. Серёге этот трюк с гранатой знаком, и он своей лапищей сажает его на колени. Достаю из кармашка на поясе Сочи наручники, защелкиваю их на запястье левой руки и щиколотке правой ноги. Класс! Скульптурная композиция «Спасите мои яйца». Похлопываю его по плечу:

— Крепче гранату держи, Сочи, иначе твоё хозяйство тебе больше не понадобится. Сиди так, молчи и не дёргайся, пока мы из Донецка не выедем. Понял, родимый?

Сочи благодарно кивает, и даже в темноте чувствуется, как дрожь покидает его. Надеваю ему на палец левой руки чеку от гранаты.

Димка хмыкает:

— Обручил, значит? Помолвлен ты теперь, Сочи.

Тот опять с готовностью кивает. Хоть с чёртом повенчайте.

На выезде у АЗС сгрудились с полдюжины машин довольно большая группа военных. Неужели нас ждут? Оборачиваюсь — второй машины не видно. Спрашиваю у Жеки, где уазик. Тот пожимает плечами: где-то оторвались.

— Это ты оторвался. Сказал же держаться вместе.

Это не донецкие — это наши. Утёсом возвышается Фёдорович, рядом Володя Орлов в каске, «бронике» и с автоматом наизготовку. Пух, Седой, Саша Ваздар, Лёха, «рэксы» Камы и ещё знакомые и теперь такие родные лица.

Вываливаем из машины, обнимаемся, кто-то суёт бутылку коньяку — телепатия всё-таки существует.

Подлетает уазик и с визгом оседает на задних колёсах. Распахивается дверца, выпрыгивает Серёга и в три прыжка оказывается около Жени, отвешивая оплеуху.

— Тебе же сказали не отрываться!

Тот ошалело верещит, почти впадает в истерику, но Сергей гасит его очередной затрещиной. Да, недипломатично, нервы подвели. По закону больших числе мой друг прав на все сто: расслабился Женя, бросил ребят, а это неконтролируемая расслабуха.

Фёдорович был собран и хмур, пресёк телячьи нежности и распорядился рассаживаться по машинам и сматываться. Марат и Димка пересели к ребятам, Ведун сел на переднее пассажирское рядом с Жекой, одновременно выговаривая ему и успокаивая, а я, развалившись на заднем сиденье «тойоты» и влив в себя бутылку коньяку, сначала развлекал попутчиков случаями из жизни, пока усталость не сморила.

Кама встречает с невозмутимым лицом — ни одним мускулом я не проявил свои чувства, но глаза выдают: переживал за брата и за нас, теперь заплескалась радость в агатовых глазах. Рассказывает, что утром должен был выступить с заявлением Лавров по поводу сообщения СБУ об уничтожении нашей группы — теперь мы проходим по категории военных журналистов, да только успели сообщить ему, что это эсбэушники поторопились, что мы живы и пока числимся просто пропавшими без вести.

— В западню вы угодили, братцы.

Сложенными в трубочку губами я с наслаждением тяну горячий чай. Боже мой, какое блаженство! И зло говорю, что все мы в западню угодили, когда поверили в пропагандистский трюк с Русским миром.

Марат не соглашается:

— Ты забыл, как Порошенко назвал Новинского сукой православной? Двадцать второго февраля, в день переворота. Это квинтэссенция того, ради чего они всё затеяли. Янек и так сдулся бы и отдал всё, спасая свою шкуру. Но они взяли власть, чтобы стереть всё русское и всё православное. Идея Русского мира — это то, что должно было сплотить нас, для этого и была вброшена сверху.

Спорить желания нет — очень хотелось спать. Да сам спор — занятие неблагодарное. Даже выигравший остаётся в проигрыше, потому что проигравший не забудет своего фиаско.

Пройдёт время, и Марат однажды скажет, что это была неудавшаяся операция по санкционированному устранению. Санкционированное кем? Он тогда говорил много того, что знать не следовало. Прав был иудейский царь Соломон — знание действительно умножает печаль.

Через месяц Марата не стало.

2015

Глава 15

Рыжик

1

Минул год, как вздыбленный майданом Донбасс проявил свой крутой и непокорный нрав.

Укры, здорово ощипанные под Дебальцево, вновь оперились и «жабьими прыжками» двинулись сокращать нейтралку, заодно разведгруппами активно щупая оборону. Людей катастрофически не хватало, и как ни пыталось командование растащить батальон по всей линии фронта в тонкую цепочку, бойцов у комбата Лешего едва хватало на опорные пункты.

О Рыжике я услышал в конце мая от него, когда по обыкновению привезли в батальон гуманитарку. Потом мы с ним даже подружились, нет, не с комбатом — с Лешим мы были накоротке ещё с лета четырнадцатого, а с Рыжиком. Боцману, Лёньке и Выксе достался хотя и дальний, но стратегически неперспективный и потому относительно спокойный участок. За спиной в полукилометре за вытянувшимся вдоль балки байрачным лесом[107] расположился хуторок в дюжину домишек, впереди — заросшее бурьяном второй год не паханное поле, с осени обильно засеянное минами. «Урожай» собирали редкие ДРГ да всякое зверьё, но последнее время и они не жаловали — видно, чуяли опасность. Далеко на западе синели совсем крохотные конусы терриконов.

Рыжик приполз под вечер со стороны нейтралки. Солнце еще не свалилось за щетинившуюся вдали посадку, косо било в глаза, поэтому заметили его не сразу. Впрочем, тогда он вовсе не был ещё Рыжиком — так, грязно-жёлто-коричневатый обглодыш, бока впалые, хвост палкой волочится, а в глазёнках тоска, страх и боль расплескались. Бочина вся разодрана: может, растяжку цепанул, может, под мины угодил. Он пытался встать на подламывающиеся ноги, пытался идти, да только мотало его из стороны в сторону, будто пьяного. Хотя разве лиса бывает пьяная, тем более совсем ещё лисий ребёнок? Сделает шаг-другой и ложится, вывалив язык, потом опять поднимется — шаг-другой с креном — и снова ложится. Да и какой там шаг — ковыль-ковыль едва и валится.

Он заполз на самую маковку бруствера окопа и свалился без сил. Дрожь волнами прокатывалась по тощему тельцу, дыхание вырывалось со свистом, бока ходили ходуном, будто у загнанного.

— Тю, лиса! — ломанул брови шалашом Боцман и потянулся к автомату. — Бешеная, факт. Или лазутчик, раз от укров причалила.

— Сам ты бешеный лазутчик, — возразил Ленька. — Зенки повылазили, что ли? Не видишь, что зверюга раненая?

— Ага, в лазарет явилась, — оскалил прокуренные до желтизны зубы Боцман. — Не иначе быть тебе, Лёнька, сестрой милосердия.

Выкса, до этого не принимавший участия в обсуждении причин появления нежданного гостя, из-за плеча Боцмана ощупал прищуренным взглядом лисёнка, нахмурил лоб, и было видно по выражению его чумазого лица, как тяжело ворочаются мысли, и как-то не очень уверенно произнёс:

— Поди ж ты, дикая зверюга, а к людям приползла. С чего бы это? Эх, довели животину, что за милосердием к нам подалась.

— Иди ко мне, Рыжик, — поманил зверька Ленька и протянул руки. Лисёнок вжался в бурую глинистую землю, прижал уши, сжался и закрыл глаза.

— Почему Рыжик? Лиса, она и есть лиса, — проворчал Боцман.

Ленька осторожно взял его на руки и перенес в блиндаж.

Рана была глубокой и успела нагноиться. Лисёнок лежал, закрыв глаза, подрагивая мелкой дрожью. Ленька выстригал шерсть и марлей убирал гной, Выкса гладил зверя по голове, а Боцман, посматривая в сторону укров, нещадно дымил своей трубкой, словно старая шаланда.

— Демаскируешь, — проворчал Выкса. — Это ж надо, зверь сам к человеку пришел. Кому расскажи — не поверят.

— Шлёпнуть надо, нечего сопли размазывать. Чего ему мучиться, всё равно помрёт, — упрямился Боцман, щупая взглядом по торчащей в полукилометре лесопосадке, и выругался.

— Тут философия жизни, — Ленька поднял к накату из крепежного бруса грязный палец. — Человек ему бок разворотил? Человек. К человеку он за помощью приполз? К человеку. Во!

— Чего «во»? — не согласился Выкса. — Тут другое. Почему он к украм не пошёл? Чай, тоже люди, а поди ж ты, к нам пришел, знает зверь, от кого беда.

— Не люди они — хуже зверей, — веско припечатал Боцман. — А это, видать, тварь разумная.

Лисёнок дернулся и тявкнул фальцетом.

— Терпи, брат, терпи, — прошёлся Лёнька ладонью по его голове, передавая своё тепло, и тот затих, лишь изредка поскуливая.

Посыпав рану толченым стрептоцидом, он осторожно перемотал бинтом туловище и отнёс лисёнка в угол блиндажа, уложив на своём бушлате, пододвинул миску и плеснул в неё воды.

— Попей, Рыжик, попей пока, а потом покормим тебя. Ишь, как отощал.

Лисёнок опустошил миску и, свернувшись клубком, затих.

— Эх ты, тигра полосатая, полоска белая, полоска рыжая, как наша житуха вся в полоску чёрно-белую, — немного оттаял Боцман и оглядел лисёнка. — Теперь эти придурки будут тебе мышей ловить. Не житуха, а чистый мармелад.

Рыжик быстро пошёл на поправку, прижился и уже через месяц по-хозяйски сновал по окопу, днём отсыпался под топчаном в блиндаже, но не прочь был прижаться к тёплому Ленькиному боку, когда тот в душную июльскую ночь выбирался за бруствер и, расстелив спальник, мечтательно всматривался в усыпанное звёздами антрацитовое донбасское небо. Боцман хмурил мохнатые брови и нарочито сердито ворчал:

— Привадили лису, а если она бешеная? Вот кусанёт и будет тебе сорок уколов в корму.

— В живот.

— Чего в живот? — не понял Боцман.

— В живот, говорю. Уколы от бешенства в живот колют.

— Таким умникам еще и в корму, — упрямился Боцман.

Но давно оттаяла просоленная морская душа, и, словно нечаянно, летели с его ложки куски тушенки прямо в лисью миску. А Выкса не скрывал симпатии, возился с ним, будто с малым дитём, рассказывая о своей незадачливой судьбе.

Комбат к появлению Рыжика в жизни бойцов отнёсся философски: мужики в окопах безвылазно уж который месяц, и конца не видать, так хоть какая-никакая, а всё ж забава. Лишь бы не расслаблялись. И если раньше вниманием крохотный гарнизон Боцмана он особо не жаловал, то теперь норовил заглянуть при каждом удобном случае. Между привычными расспросами нет-нет, да поинтересуется:

— Ну, как тут приблуда? Не мешает? Не демаскирует? — Потом достанет из кармана «горки» кусочек рафинада или печенья, сдует несуществующие крошки и протянет: — На, рыжий, отведай десерт, ты теперь на довольствии. Можно сказать, сын полка.

2

Прошёл год, как Рыжик поселился на позиции. Округлился, заматерел, обзавелся роскошным хвостом и покладистым характером. Боцмана и Выксу терпел и даже брал с руки угощение, а вот к Лёньке привязался собачонкой верной и вился за ним следом, не давая проходу. Мы привезли очередную гуманитарку и пока разгружались, решил навестить своего знакомого. Комбат дал машину только до хутора:

— Не ровен час — долбанут и одни колеса останутся в лучшем случае. У меня не автопарк, машин на пальцах пересчитать, не то что вас, ненормальных. Так что дальше сам пешочком. И смотри, чтобы к вечеру в целости и сохранности на базу вернулся. Мне ЧП всякие ни к чему.

Лето ушло в зенит, и теперь степь дышала жаром, настоянном пылью и горькой полынью. И даже изредка забредавший со стороны далёкого моря ветерок, лениво разгонявший чубатые ковыльные волны, не избавлял от зноя и к вечеру обессиленно стихал. В полукилометре от позиции подрагивала в мареве лесопосадка, наискосок отсекавшая изрядный кусок пожухлой степи.

— Як хустка линялая, — с каким-то небрежением произносил Боцман, но в голосе ощущалась потаённая любовь.

— Чего, чего? — морщил лоб Выкса, силясь понять сказанное.

Был он из глубинной России, поэтому малороссийский язык иногда ставил его в тупик. Аккурат в апреле по недомыслию угодил он в забурливший Луганск — увязался с приятелем, доставлявшим какой-то груз на завод, а когда засобирался домой, то местная шпана тиснула у него на рынке бумажник, разбогатев на пару тысяч рублей и российский паспорт. И поделом, не разевай рот, всё равно в него ничего не положат. Приятель уехал, пообещав подсуетиться с документами, а Выкса прибился к батальону Лешего: думал, на недельку-другую, пока все не разрешится, да так и задержался на целый год, взяв позывной «Выкса» в память о родном городке.

— Хустка — это платок, — перевел я Выксе.

Рыжик спал в блиндаже, и Боцман попросил:

— Да не буди ты его, опять всю ночь где-то шлындрал. Раскажи-ка лучше, что на белом свете делается.

Он погладил цевьё «калаша» ладонью с шахтёрскую лопату и вцепился прищуренными правым глазом в рдеющий закат, оседлавший острые маковки далёких терриконов. Левый туго перехватывала уже успевшая потерять первоначальную белизну повязка — всего сутки, как осколок распорол бровь и скуловую кость, не задев глаза.

На моё робкое предложение, что надо бы повязку поменять, Лёнька лениво разлепил обветренные губы:

— Да не, ни к чему, он и так всех укров распугал своими бинтами. Пусть в грязных щеголяет, гусар.

Не успели ещё засохнуть багровые пятна на повязке выше и ниже глаза, как проворный на язык Ленька, алчевская шпана, тут же окрестил его «Нельсоном» и «Пандой».

— Боцман — это, брат, банально, — с видом профессора филологии изрекал Ленька и цыкал через щербину между передними зубами. — Ну что такое Боцман? Тельник, дудка, мат-перемат да зуботычины направо-налево. В этом ты, конечно, мастак! А вот Нельсон — это же песня! Это захваченные именем английской королевы испанские каравеллы с трюмами, набитыми золотом, пушечный грохот, абордаж и слава. Или панду возьми — милая зверушка, ласковая и нежная симпатяга, да к тому же в очках. Ну просто вылитый наш зам по тылу, эта кобра очковая.

— Какой я тебе, на хрен, брат?! Тоже мне, родственничек, в гробу я таких видал в белых тапочках, — привычно ворчал Боцман, не отрывая взгляд от заката. К Лёньке он благоволил, стоически переносил все его проделки и даже по-отечески оберегал и заботился. Пацанва шалопутная, ну что с него взять.

Боцман сам взял себе такой позывной в память о флотской службе. Впрочем, он вполне ему соответствовал — эдакий морской волк, точнее, краб — клешнястый, кряжистый, что вдоль, что поперёк одинаково широк, глаза прячутся за наплывающими надбровными дугами с лохматящимися кустистыми бровями, взгляд исподлобья, голос басовитый и раскатистый, как морской прибой в приличный шторм. Так что никак на благородного лорда, а тем более панду он не тянул.

Я неторопливо поведал о том, чем живет Россия, потягивая терпкий, настоянный донником, желтоватый чай и украдкой поглядывая на часы. Стрелка ползла вниз, и пора было уезжать.

— Ладно, мужики, комбат машину ждёт. Жаль, не повидался с Рыжиком.

— А ты следующий раз на ночь приезжай. Как раз и повечеряете, и погуторите, — улыбнулся Боцман. — Да и вообще возвращайся, поговорим.

3

Их взяли на рассвете. Точнее, только попытались, но если бы не Рыжик — как пить дать спеленали либо порешили бы здесь, в окопе. Лёшка еще за полночь, сдав смену Выксе, расположился за блиндажом в высокой траве. Небо еще с вечера затянуло, не распогодилось и ночью, ломило простреленную руку, и сон долго скрадывал его, но так и не одолел окончательно. За год войны он многому научился, а вот спать, расслабившись каждой клеточкой тела, так и не сподобился. Вот под разрывы спал, как говорится, без задних ног, а как только наступала ночь либо наваливалась тишина, так сразу пробуждалось подкорковое чувство опасности и не отпускало до утра.

Рыжик примостился рядышком, свернувшись калачиком, и Лёнька старался не шевелиться, чтобы не потревожить его. Душно и тихо, даже сверчки отложили свои скрипки.

Разведка из восьмого полка спецназа ВСУ[108] перевалила через бруствер неожиданно и бесшумно, когда сон сморил Выксу. Даже не сон, а какая-то дурь навалилась и спеленала сознание. И глаза вроде бы открыты — не распахнуты по обыкновению, лишь вытянулись в щелочку, и слух ловит какой-то шорох, только не передаёт сигналы опасности в мозг, который и видит, и слышит, и принимает решение. Накопленная усталость, как потом пытался я оправдать Выксу. Почти год безвылазно в окопе, не то что усталость накроет — крыша поедет.

Неожиданно лисёнок встрепенулся, поднял острую мордочку, потянул в себя мокрым носом ночные запахи. И вдруг, вскочив, залился тонким и пронзительным лисьим лаем.

Заполошный лай Рыжика сорвал с Выксы оцепенение. Он отпрянул от стенки окопа, но тотчас же тяжелый удар по голове свалил его. На него навалились, дыша учащенно и яростно, переворачивая на живот и заламывая руки за спину, засовывая в распахнутый от боли кричащий рот кусок тряпки.

Боцман сидел в блиндаже, пристроившись под тусклой лампочкой, и в который раз с упоением перечитывал «Морские сны»[109], когда заголосил Рыжий, и следом с силой распахнулась дверь и двое метнулись к нему. Боцман откинулся на стену, поджимая ноги, и нацеленный в голову приклад лишь скользнул, сдирая кожу у виска. Пружиной выпрямляя ноги, он ударил ими в живот нападавшего с такой силой, что тот, взмахнув руками, отлетел обратно к двери, едва не свалил второго. С каким-то звериным рыком Боцман вцепился в куртку на его груди и с силой потащил впереди себя вон из блиндажа.

Всхлипы, хрип и шум возни порвали ночь в клочья. Лёнька сорвал с пояса эргэдэшку, разжал усики, рванул чеку и метнул её в окоп. Осколки собрали стенки и вэсэушники. Тот, что не успел спрыгнуть в окоп, прошёлся длинной очередью поверх бруствера и бросился прочь к нейтралке. Он успел пробежать с полсотни метров, как раздался взрыв, дробя крик на короткие и затихающие «а-а-а-а». Выксу вытащили из-под обмякшего и сразу отяжелевшего спецназовца, принявшего в себя смертоносный металл, и теперь он сидел, привалившись спиной к стенке траншеи, сжав ладонями разламывающуюся от боли голову и постанывая. Боцмана от осколков прикрыли собою выталкиваемые им разведчики.

Рыжика похоронили за околицей хутора. Лёнька плакал, Боцман сопел и отворачивался, а Выкса виновато тупил взгляд и предательски шмыгал носом.

— Доброволец. Ополченец. Погиб в бою, — глухо произнёс комбат, перевёл флажок автомата на одиночный и трижды случайно забредшую на прифронтовой хутор тишину разорвали выстрелы.

4

Я вернулся после Спаса, когда лето уже вовсю разворачивается к осени, жухнут и растворяются краски, а утренники свежи и прозрачны. Воздух, напитанный духмяным запахом разопревших на солнце спелых яблок, щекотал ноздри.

— А Рыжик погиб, — пожимая руку, как-то бесцветно выдавил Леший.

— Как?

— Боцман расскажет. Вон там он, — и кивнул в сторону гаражей.

Он сидел у прогоревшего костра и ворошил палкой уже затухающие угли. Молча сунул руку, здороваясь, налил кружку чая и стал рассказывать. Говорил он буднично, но так, словно читал с листа — не запинаясь, гладко, лишь изредка отрывая взгляд от костерка и устремляя его на курящийся террикон. Чай давно остыл, ушла терпкость травяного настоя, и я, отпив глоток, вернул кружку. Боцман спрятал трубку в карман и поднялся:

— Я сейчас обратно. Если хочешь, можем на хутор к Рыжику завернуть. Мы его там похоронили. «Уазик» исступленно трясся, наматывая грунтовку на лысые покрышки. Боцман угрюмо молчал. Молчал и водитель, лихо объезжая колдобины. Хуторок вынырнул из-за леска неожиданно. До боли знакомый, он выглядел каким-то запущенным и чужим. Маленький холмик с нетёсаным желтовато-ржавым песчаником был виден с дороги. Три стрелянные автоматные гильзы, перевязанные георгиевской ленточкой, прислоненная к камню табличка: «Ополченец доброволец Рыжик».

2020

Часть третья

Штрихи к портретам

Мне несказанно повезло знать людей, которые поднимали Донбасс. Впрочем, не знать — это слишком громко. Просто пересекались пути-дорожки, и каждый из них оставил свой след в душе. Повезло смотреть в глаза, слушать, говорить с теми, кто творил Русскую весну. Тех, кто поверил в возможность создания общества на принципах совести и справедливости. Кто добровольно шёл на заклание ради счастья людского. Чьи имена обросли потом сплетнями и слухами, были оболганы и очернены. Пытались стереть светлую память о них, а она вопреки всему жива. И они стали легендой. Их уже никогда не забудут.

О них уже много сказано-пересказано, снято и показано, домыслено и переврано. Они уже вошли в историю сопротивления русского духа. Я попытаюсь набросать лишь лёгкий абрис образов этих людей. Это будет не полный красочный портрет, а лишь карандашный набросок — встреча была порой короткой или совсем мимолётной, но цепляющей, а порой пути пересеклись однажды и завязались в тугой узел дружбы, который разрубила смерть.

Кого-то здесь не будет вовсе не в силу личного отношения, а лишь потому, что не всё и обо всём ещё можно рассказывать. Ещё и потому, что о ком-то сказано столько, что повторяться не хотелось бы, а своё сказать ещё нельзя без ущерба для них и их окружения.

Расскажу лишь о тех и лишь то, что никак уже не сможет повредить им или памяти о них.

Его выбрало время

Так и тянется рука написать, что Валерия Болотова выбрало время. Картинно звучит, с долей патетики, да только кто хотел такого времени, которое перекорёжило судьбы людские? Кто думал, что в одночасье на осколки разлетится казалось бы незыблемая привычная за четверть века размеренность жизни в самостийной Украине? Но даже в этой закипевшей протестной весне можно было найти тихую заводь, отсидеться и отмолчаться, отойти в сторону, но он не смог. Почему? У меня нет ответа на этот вопрос. Могу только предположить, что генетически заложенная непокорность, помноженная на совестливость и характер русского упорства, прорвалась. И не время выбрало его — он сам выбрал судьбу свою.

Он был первым. Первым организовал помощь «беркутовцам». Первым выступил с идей создания «Армии Юго-Востока» ещё осенью тринадцатого, понимая неизбежность вооруженного противостояния. Тогда, на ставках и пасеках, подальше от глаз людских, они тайком собирались, обсуждали, обдумывали, решали. Они понимали, что на кону не только их привычная жизнь.

Когда он снял «балаклаву» перед телекамерами, а это сила духа и мужество, то это была та самая точка отсчёта, за которой обратной дороги уже не было.

Он стал первым народным губернатором, а затем и первым главой республики. И первым преданным…

Первая наша встреча была короткой и в какой-то степени случайной. Ему совсем не обязательно было встречаться с нами — наверняка было кого послать на «свидание», но он приехал сам.

Были первые числа марта, мы мчались в Крым и нужен был скан готовности Донбасса к протесту, степень этой готовности и степень возможного протеста. Пересеклись на окраине между Луганском и Металлистом. Он был немногословен, провел со своими ребятами мимо одного поста ДПС, затем второго, что в Тепличном, и вывел на Алчевскую трассу.

Знать бы, что пройдёт совсем ничего, и он станет центром притяжения луганского сопротивления, а так не срослось. Да и не из тех он был, кто смог откровенничать с незнакомыми людьми, пусть и из России. К тому времени уже пошла трещина даже между родными, так что уж говорить об афганцах и десантуре. Сначала раскололи девяностые и свинское желание любой ценой прорваться к корыту. Теперь … А что теперь? Тоже ведь кто заказывал музыку, тот и платил, а желание играть хоть на ложках, но в оркестре, пересилило разум.

Болотов на все вопросы отвечал односложно, ровным и тихим голосом, но смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда. Да, мутно всё. Да, раскол в Союзе десантников и кто какую сторону займёт — вопрос. Пойдут ли до конца — пожимает плечами, молчит и смотрит изучающе и недоверчиво: а вам-то, мужики, какой интерес? Над вами там, в России, не капает, а нам здесь жить.

Наверное, не глянулись мы ему тогда. То ли бравада тому виной, так и прущая из Веталя, то ли потому, что были мы, в общем-то, чужаки, хоть и замолвили за нас словечко знавшие его ребята, то ли в силу характера своего и закрытости. Да и он не глянулся нам — смурной какой-то, клещами тянешь из него слова, да и те какие-то мятые, скомканные.

Осталось впечатление какое-то смазанное, как нерезкое фото, и думал, что никогда пути-дороги наши не пересекутся.

Вторая встреча была заочная — по телевизору, когда он перед телекамерой снял балаклаву. Могли ведь арестовать, могли убить, мог просто исчезнуть, а будто рванул тельник на груди и встал во весь рост. Это был поступок, на который способен не каждый.

Один очень сведущий товарищ (который и вовсе не товарищ, а так), доказывал, что был это не порыв, а выверенная психологически сцена, отрежиссированная, и Болотов стал лишь исполнителем главной роли. Ну и что? Если даже и так, но на роль всё-таки выбрали его, а не тебя. И за её исполнение ждали не аплодисменты. Роль Данко с пылающим сердцем в руке.

Его мужество покорило, и за ним пошли сразу же. Он всколыхнул Луганск — только и слышалось: «Болотов! Болотов! Болотов!» Ему поверили — такой не сдастся, за таким можно идти.

Я хотел взять интервью у Болотова, но Марат натягивал вожжи — успеется. Может быть, и даже наверняка, он знал и понимал, что первые — всегда первые на короткое время. Им отпущен миг, чтобы осветить, озарить путь. А потом остаётся только память. Это как комета — её уже нет, сгорела, а след чертит чёрное небо.

Даже когда он уже находился в Москве, Марат всё откладывал и откладывал встречу: успеем. Не успели.

Потом, когда закипел, забурлил Донбасс и Болотова выбросило штормом на самый верх. Он занял не губернаторский кабинет, а на втором этаже председателя Совета. На мой вопрос улыбнулся: «Так к людям ближе». Это была первая и единственная улыбка Болотова, которую я видел. С грустинкой улыбка.

Я не знаю, каким он был в другой жизни — об этом расскажут другие. Мы встречались всего несколько раз, да и то летними воробьиными короткими ночами.

Экспрессивный Марат, этот бурлящий поток слов и фонтан идей, и внешне безэмоциональный Болотов, внимательно и молча слушающий его. Но за этой внешней невозмутимостью и вселенской усталостью в глазах нет-нет, да прорывалась затаённая боль от происходящего. И приходило понимание той высочайшей степени ответственности за будущее людей, той ноши, что взвалил он на себя по своей воле или в силу обстоятельств, но уже не волен был распоряжаться своей судьбой, ибо стал заложником тех сил, которые теперь если и не определяли судьбу движения, то во многом её корректировали. Он напоминал плывущего против течения со связанными руками.

Вот ведь как завернул в поисках красивых и ёмких фраз, хотя, может быть, он просто стал заложником ситуации потому, что был честен и уже не смог отступить. Может быть, потому, что верил в однажды сказанные слова, что не бросят Донбасс под украинский каток, что придут на помощь, если, не приведи Господи, прольётся хоть капля русской крови. Может быть, уже не верил, но не мог поступиться однажды данным обещанием. Не мог пойти против совести.

Я наблюдал за ним со стороны, почти не вмешиваясь в разговор, и всё пытался понять психологию человека, решившегося на открытое сопротивление власти. Даже нет — вступившего в открытую вооружённую борьбу с государством. По сути вооруженный мятеж против системы, против власти, пусть и неугодной, но власти. Тем более торопливо признанной Россией.

С одной стороны — человек, плоть живая, обуреваемая идеями и страстями, с другой — власть с мощной репрессивной машиной, готовая стереть в пыль любого, посмевшего встать на его пути. Почему добровольно пошел на заклание? Ведь ясно же было, что размажут и разотрут не сегодня, так завтра, что он то зерно между двумя жерновами, которое смелют в муку. Что он знает наверняка такое, что не должен знать ни Марат, ни я, ни любой простой смертный, вовлечённый в этот водоворот событий?

Его взгляд потеплел, когда оказалось, что могли пересечься наши пути-дороги в Закавказье. И тогда я спросил, понимает ли он, что судьба его, в сущности, предрешена, потому что он перешел черту повиновения, а это не прощается. Как ни крути, а он мятежник, поднявший народ на вооруженное восстание, а Стеньки Разины да Пугачевы всегда заканчивали плахой.

Ожидал в ответ шаблонности и патетики, а он молчал. Молчал и катал по столешнице карандаш — влево-право, влево-вправо.

— Я русский. И жена русская. И дети тоже русские. И предки мои тоже русские. И мы хотим остаться русскими, а они отнимают у нас право быть русскими. Отнимают право жить. Будем драться. Нам отступать некуда.

Ожидал в ответ шаблонности и патетики, а он ответил буднично, как само собой разумеющееся. Знал, понимал, чувствовал, а всё равно пошёл

Слова есть слова, ими и обмануть можно, солгать, а вот глаза… В его взгляде была какая-то внутренняя готовность стать на пути катка, который непременно тебя раздавит, готовность идти на заклание, какая-то жертвенность. А вот ощущение жертвы и обречённости не было.

Впрочем, пафос был бы просто неуместен, и по прошествии времени понимаю, насколько он был искренен. Теперь понятно, что он тяготился навязанной ему ролью, внутренне, а может, и внешне сопротивлялся, потому и убрали его, прикрывшись маловразумительными фразами о ранении и необходимости лечения. Фактически его беспардонно выставили за дверь, распорядившись покинуть республику.

Легкой рябью по воде прошёл слушок, что за этим решением стоит Москва, но перечить никто не смел. Хотя мы многое не знаем, а теперь, после его смерти, и не узнаем никогда. И будем пользоваться лишь предложенной «кураторами» версией.

Наверное, не было у него качеств вождя — великоват кафтанчик, не по размеру, да и без примерки надел, только оказался он сильнее и честнее тех кричащих и призывающих, а потом ныряющих в тень и прячущихся за спины. Порой для того, чтобы подло ударить исподтишка.

Не было у него той яркой харизмы, что должна вырвать лидера из общего ряда, высветить лучом прожекторным из мрака, но было какое-то внутреннее обаяние силы и мужества.

Не было романтики и амбициозности — была глубинная вера в свою правоту. Запомнился взгляд — проникающий, пытливый, мудрый. Осталась какая-то недосказанность, да и плыть против течения со связанными руками никому не под силу.

Не было у него и амбиций — было только понимание, что делать и как. Точнее, поиск решения. Жаль, что не удалось.

Тогда мы даже не предполагали, что всё происходит далеко не стихийно, хотя поначалу не видны были ни ниточки, за которые дергали, ни те, кто дёргал. Захлестнуло, накрыло, потащило, водоворотом затянуло: фашисты жгут «беркут», нацики убивают русских, «москаляку на гиляку», и надо стеной встать на защиту всего ненавидимого ими русского.

Трудное время было, каждый сам себе режиссер, надо было убедить сплотиться, единой силой выступать, людей кормить, проблемы с водой и светом, а тут еще началась война. И надо было организовывать сопротивление, сколачивать вольницу в единый военный кулак, организовывать эвакуацию, лечить раненых, хоронить погибших. Как у него на всё хватало сил — не знаю.

В память о Валерии Болотове те, кто поднимал Луганск тогда, в четырнадцатом, открыли мемориальную доску на доме, где он жил. Там всегда живые цветы, и, проходя мимо, кто остановится на миг, кто склонит голову, кто незаметно осенит себя крестом.

Проходит время, и кристаллизуется память.

Бес

Это крохотная часть нашего долгого разговора с Игорем Николаевичем Безлером, поданная в форме интервью. Хотелось сохранить его язык — сочный, образный, его манеру разговора — резкую, чёткую, его образ мыслей, его убеждённость в своей правоте. Сохранить колорит и харизму. Он лидер, за таким идут, таким верят безгранично. Таких уважают и боятся. Такие не приручаются. Таким позволяют быть впереди на короткой дистанции, потому что они слишком строптивы и самостоятельны. Такие становятся героями захватывающих приключенческих романов.

Его жизнь покрыта флёром таинственности, и мало кто поверит, что приехал однажды в Крым отставной подполковник-афганец, получил вид на жительство, со скуки подался с курортных приморских бульваров в угольно-степную сушь и пыль Горловки с терриконами вместо крымских гор, устроился начальником службы безопасности на промышленное довольно крупное предприятие. Ну прям-таки заждались владельцы и начальники отставника российской армии, горючими слезами обливались, сидя у окошка и глядючи на дрогу: не появится ли голубь сизокрылый, чтобы вручить ему гетманскую булаву. Будто пустовало место, дожидаясь только его. И это на Донбассе, где местный олигархат кровью повязан с местным криминалом, где кандидаты на должности всей вертикали и горизонтали власти, включая правоохранителей, согласуются с ними, где каждый управленец или владелец предприятия имеет «крышу», без которой не назначают никакого начальника службы безопасности.

Но можно выстроить и конспирологическую версию появления Игоря Безлера в Горловке. Для легализации на Украине он подходил идеально: уроженец Симферополя, а значит почти что свой, ридный хлопець и дуже гарный. Почему выбор пал на Горловку? Стратегически город держит под контролем всю логистику Донецка с севера и Луганска с юго-запада и с запада, закрывая угледобычу. Население — почти триста тысяч жителей. Узел транспортных коммуникаций. Развитый промышленный центр. Два вуза и почти десяток техникумов и лицеев, не считая профессионально-технических училищ. Достаточно мощный слой интеллигенции. Генетически сербы, хорваты, валахи, русские, украинцы. Высокая степень маргинальности при низкой люмпенизации. Это только характерные черты для оценки оперативной обстановки и принятия решения.

Ещё до нашей первой встречи раз за разом пересматривал кадры взятия УВД Горловки, когда перед строем милиционеров появляется Бес в армейской форме и представляется… подполковником Российской армии. Всё, точка, психологический нокдаун. Рука к козырьку: «Здравствуйте, товарищи!» — и громогласное в ответ: «Здравия желаем, товарищ подполковник!» Рядом стоят их начальники с ошалевшим видом, а они: «Здравия желаем, товарищ подполковник!»

Один, во дворе милицейского подразделения, в армейском камуфляже без знаков различия — так, завернул на чашечку кофе, отдаёт команды, назначает новым начальником УВД командира батальона ППС, и всё это в то самое время, когда в городе работает СБУ, когда держат осаду горотдел и райотделы, когда над зданием городской власти не спущен жовто-блакитный флаг. Охренеть! Авантюризм или тонкий психологический расчёт?

Случайно он оказался в Крыму, где командовал то ли спецротой, то ли спецвзводом, выполнявшим задачи по блокированию подразделений ВСУ? Случайно затем он материализовался на Донбассе почти одновременно со Стрелковым? Конечно, случайно. Полковник ФСБ в запасе Игорь Иванович Гиркин появился с полусотней бойцов в очень интересном городе со знаковым именем Славянск 12 апреля, а подполковник запаса Российской армии Игорь Николаевич Безлер с парой соратников — в Горловке — и тоже 12 апреля. Операции разных ведомств, всегда соперничавших друг с другом? Упаси Боже, просто совпадение.

Конечно, все совпадения случайны, и волей случая он оказался на гребне протестной волны. Верю. А утверждения злых укров, что Безлер — это глубинная разработка внедрения и создания опорной базы будущего сопротивления, проведенная ГРУ задолго до событий весны две тысячи четырнадцатого, конечно же фантазии дилетантов. Но если они правы, то остаётся только восхититься: значит, жива ещё военная разведка России-матушки, коль способна на такую многоходовку.

К слову, у Игоря Безлера оказалось самое дисциплинированное подразделение. Его операции оказались самыми грамотными в оперативно-тактическом плане. Созданная им агентурная сеть оказалась самая эффективная.

Остаётся только восхититься Игорем Николаевичем Безлером, которому в одиночку (!) оказалось под силу взять трёхсоттысячный (!) город, распропагандировать силовые структуры киевской власти, заставить служить новой власти, создать с нуля ополчение, которое оказалось способным противостоять регулярной армии. Над городом была установлена «беспилотная зона» — лётчики боялись летать над Горловкой, потому что знали, что их обязательно «приземлят».

Он достоин отдельной книги, настолько ярка его жизнь, и это будет захватывающий военно-приключенческий роман, где Рэмбо покажется просто детсадовским несмышлёнышем, а Джеймс Бонд будет завистливо курить в сторонке.

Интервью записано в начале сентября четырнадцатого года. Пару недель спустя ехал к нему — вез банку мёда, но впопыхах забыл в машине, когда напоролись на засаду. Так мы к нему тогда и не добрались. А потом его «выдавили» из Горловки и вообще из ДНР. Слишком независим, слишком категоричен, слишком авторитетен. Воевать под началом такого — везение, которое выпадает редко. Беса уже нет в Горловке, но память о нём живёт, как ни пытаются её вытравить.

Интервью с ним в общепринятом журналистском понимании, в общем-то, не было. Да и какое интервью, если ни на секунду мы не оставались одни: то и дело решались попутно вопросы гуманитарки, повседневной жизни города, непрерывно звонил телефон и тон Беса менялся от нейтрально-вежливого до металлически-жесткого. Потом обед на скорую руку, подняли тост за встречу, за победу и, как водится, третий за погибших — и всё минералкой. В их жизни спиртное вообще напрочь отсутствует, хотели было сделать исключение для нас как гостей, но негоже нарушать введённый Бесом «сухой закон», и мы отказались.

Его буквально рвали на части бесконечными звонками, словно Вселенная без него остановит свой бег. Выкроил минуту на перевязку, причём лишь после того, как от просьб перешли к требованиям. Пока перевязывали, передал ему просьбу Лешего о переходе под его крыло батальона — не хотели ходить под Плотницким. Семьсот штыков — это сила, да только конфликта с «Зарёй» Бес не хотел и обещал подумать, а Лешему передать, что в принципе он «за».

О крайнем бое (так хочется сказать последнем, но понимаешь, что ещё ой как далеко до последнего, поэтому по традиции говорю крайнем) Бес говорит неохотно, всё больше Юра и Андрей, да и то односложно. И всё же из множества пазлов складывается картина схватки, от которой даже пережившим его становится отнюдь не весело. Несколько деталей: группу Беса вывели в расположение тщательно замаскированной бригады укров — даже беспилотник не обнаружил врытую в землю бронетехнику, блиндажи, окопы. Во-всяком случае, им потом так сказали. Почти пять часов немногим более полусотни бойцов вели бой с несколькими сотнями укров: один против целого взвода. Раненые и контуженые, они вырвались, вытащив всех десятерых погибших, а ВСУ потеряло почти всю бригаду плюс полная деморализация. А вот кто его подставил, Бес не сказал, хотя и так было понятно.

Игорь Николаевич Безлер, а попросту Бес, давно стал харизматичной фигурой сопротивления Донбасса. Пожалуй, по популярности в Новороссии он не уступает Стрелкову, а по ненависти Киева даже превосходит. Быть может, причиной тому эпатажность его поступков. Быть может, страх, которую к нему испытывает Киев. Быть может, ещё и потому, что он не потерпел ни одного поражения, в городе загнал криминал под плинтус, а местные олигархи трудятся на благо горожан, сохранена инфраструктура.

Выше среднего, поджарый, пронзительные голубые глаза — синь небесная, но взгляд тяжелый, выдержит не каждый. Резок, но скорее это выработанная манера общения, направленная на психологическое подавление. На вопросы отвечал с ходу, без подготовки, чуть щуря глаз — так стреляют навскидку на малейший шорох. В посадке головы, в развороте плеч, во взгляде — во всём чувствуется психологическая стрессоустойчивость.

— Почему Бес?

— Прозвище с детства. Наверное, за шалости.

— Стрелков пришёл в Славянск — символичность в самом имени города, нареченного так Екатериной. Вы — в Горловку. Почему именно Горловка?

— Город красивый.

— На Украине вы объявлены в розыск как диверсант ГРУ. Украинская «безпека» считает вас самым опасным государственным преступником. Инкриминируют не только разоружение воинских частей в Крыму, подразделений СБУ и милиции, но и создание агентурной сети. Насколько это соответствует действительности?

— В Крыму был, награжден медалью и крестом (крымские, не российские). Части не разоружал — самим надоела самостийность жовто-блакитная, а точнее олигархически-бандитский беспредел, вот и открывали ворота. Мы были предельно вежливы. Остальное без комментариев.

— Гуманитарка доходит?

— Раньше не всегда, сейчас получше.

— Как собираетесь жить дальше? На одной гуманитарке не просидишь.

— Гадать не будем, но взглянем на вещи реально. Украина ждёт подачек с Запада, потому не сеяла и убирать нечего. Донбасс кормил Украину, но Киев поля сжег, уничтожил жителей либо изгнал их с исконно русских земель только за то, что они русские, что не хотят исповедовать униатские догмы, быть холопами у поляков и немцев — другая ментальность. Мы ведь на сакральном уровне не холуи, в отличие от западенцев. Инфраструктуру Донбасса разрушили снарядами и бомбами, а оборудование харьковских и запорожских заводов эвакуируют в Галичину. Идиоты, на них же работать надо, иначе это просто металлолом! Войну никто не остановил, и все эти американские подстилки, захватившие власть и не являющиеся украинцами по крови, собираются воевать до последнего украинца!.. У нас в городе работает всё: шахты, заводы, инфраструктура, детские сады, школы, аптеки, кроме тех, кто амфетамин производил. С наркотой тоже покончено, как вообще с криминалом и коррупцией. Но Горловка — еще не весь Донбасс. Будет тяжело, но мы русские, мы выстоим, а вот остальной Украине придется несладко — это уже факт.

— Вы человек военный, а значит во всём системный подход. Но один человек не может управлять огромным городом, тем более, когда должен решать сугубо военные задачи. Требуются отраслевые специалисты.

— Они есть. Мы сохранили старые кадры, только отучили брать взятки и воровать. Господин Клеп остался мэром с печатью и правом подписи. Я его берегу и забочусь (сидит под охраной. — Примеч. авт.). Чтобы не дай Бог не завёлся педикулёз — побрит наголо. Добровольно. Переодет в чистую форму, украинскую, для него родную. Утром подъём и исполнение гимна Советского Союза — слова выучил назубок, теперь развивает вокальные данные, специалисты говорят, что прогресс налицо. Отбой в половине одиннадцатого. Здоровый образ жизни с соблюдением режима — армейского. Нравственно очищается — не ворует, не берет взятки, отдаёт народу то, что наворовал, и строит дороги. Сидеть будет, пока не перевоспитается. Пусть узнает на себе, что значит жить по средствам. Стал патриотом — распорядился вывесить по всему городу российские флаги, оставлять в городе все налоги, сохранять зарплату ополченцам на предприятиях, где они раньше работали. Заботливый стал. На рынке для торговцев арендная плата составляет всего одну гривну в месяц — чисто символично. Зато и цены не выросли. Если бы 3500 гривен с места, как раньше, то сколько бы сейчас стоил хлеб или пучок зелени? Мы заставили власть повернуться лицом к людям и почувствовать на своей шкуре, как жить на зарплату.

— Как оцениваете нынешнюю киевскую власть?

— А как можно оценивать предателей украинского народа? У них будет свой Нюрнбергский трибунал. Жалею, что Порошенко отвесил лишь две оплеухи, когда гнал его в Симферополе от здания Верховного Совета до вокзала (во время приезда в Крым. — Примеч. авт.). Они могут лишь отнимать и делить, таково бандитское воспитание. Их учили этому с детства — посмотрите их биографии. Они не государственники, и этим всё сказано. Продажные подстилки, за цент любую позу примут. Порошенко генетически вор и сын вора.

— Власть Киева вдалбливает, что идёт отечественная война украинского народа по отражению российской агрессии. Вы с кем воюете?

— С фашистами. Был переворот, толпа под гимн фашистской Германии убивала и калечила «беркутовцев» — таких же украинцев, только оставшихся верными присяге. Кто пришёл во власть? А подельники Януковича по разграблению страны, которая так и не стала государством. Подельники Кравчука, Кучмы и Ющенко — они все отличаются только масштабом грабежа. Они холуи мирового финансового олигархата, для которого Украина лишь средство в достижении главной цели — уничтожить Россию, русских, славян. Вот и ответ: стравить славян — пусть сами себя уничтожают. Падем мы — все народы будут на коленях, ибо ни одна нация, ни один народ не смогут противостоять им, кроме русских. Отупевший народ вторит своим панам: «Россия напала». Да если бы Россия ввела хотя бы дивизию, то завтра же она была бы уже во Львове. Точнее, в старинном городе, который несколько столетий звался Лембергом при Австро-Венгерской империи, и нынешним бандеровцам надо это помнить. А еще не забывать, что мы помним волынскую резню поляков, еврейские расстрелы и душегубки, Хатынь, да много еще чего, чем окровавили не только свои руки их отцы и деды, но и отравили ненавистью ко всему советскому и русскому эти небандеровские поколения. С нами воюют наемники — американцы, англосаксы, арабы, шведы — какой только швали нет. Земля им наша нужна? Ну что ж, она их примет и похоронит. Иначе не будет. Российская армия… Надо же как-то оправдать неспособность справиться с донецкими мужиками, которые, образно говоря, с вилами на танк идут и побеждают!

— Вэсэушников не жалко?

— А кто их сюда звал? Решили усмирять восставший народ, так получите в морду.

— Но там же есть и те, кого мобилизовали, и срочники, и русские, в конце концов…

— Каждый выбирает судьбу. Ты зачем взял в руки автомат? Мух бить? Впрочем, когда было очевидно, что в колонне пацаны-срочники, — не стреляли. Да и они предпочитали повернуть оглобли. Им «правосеки» нередко в спину стреляют — гонят в мясорубку. Мы за землю свою воюем, чтобы не было на ней нечисти бандеровской, за язык свой, за веру нашу исконную, а те за что? За капиталы Бени и Кролика? Сдавшихся в плен отправляем матерям. Что касается нациков — «правосеков», тербатов и нацбатов «Днепр», «Донбасс» и прочей шушеры… У нас закон — их в плен не берем. Они с нашими не церемонятся. Это гражданская война на уничтожение. А русские… У дебилов, подонков и предателей национальности нет. Идейное зверье перевоспитывать некогда. С нашими они не церемонятся, а почему мы должны быть благородными? Они с мечом к нам пришли, потому поступаем по заветам Александра Невского.

— Пленных много?

— Хватает. Пацанов-срочников зачастую сразу же отдаём родным — пусть забирают, их власть киевская всё равно забирать не торопится, а нам лишние рты ни к чему. Есть десантники из 25-й Новомосковской бригады, из 72-й отдельной механизированной и несколько спецназовцев из Кировоградской бригады спецназа.

— Обменный фонд?

— Вроде того. «Альфовцев» отдали за Губарева («народный губернатор» Павел Губарев. — Примеч. авт.). Подполковника Романа Свитана, летчика-«афганца» и помощника губернатора Таруты по просьбе Рубана (генерал-полковник запаса Владимир Рубан — переговорщик об обмене пленными со стороны Киева. — Примеч. авт.). У меня к «афганцам» отношение соответствующее. Кстати, подарил ему на память трофейный автомат GSG. Выпускали милиционеров и пограничников. Недавно обменяли семнадцать офицеров на Ольгу Кулыгину (кандидат наук, гражданка РФ, корреспондент фронтового новостного агентства «ANNA NEWS». — Примеч. авт.), арестованную еще в конце мая. Затеяли торговлю эти барыги, а клялись честью офицерской! В последний момент Киев передумал: полковников они еще наштампуют, а вот Ольгу заценили. Это приятно, что они за каждого нашего меняют несколько своих. Ольгу мы все-таки обменяли — одну женщину на семнадцать (!) офицеров и гражданина Грузии. Они всегда меняют наших на троих, четверых и более своих — нас ценят в несколько раз выше, и это вызывает гордость. Вообще ощущение, что солдаты Киеву нужны только мертвыми — с живыми ведь у власти еще могут возникнуть проблемы, особенно с первыми холодами.

Если киевские власти вспомнят, что у них есть солдаты и офицеры, а не мясо, которое они посылают сюда на убой, то я всех пленных отдам. Хотя каждый раз у них оскомина по этому поводу.

— В сети было видео, где вы расстреливаете двоих пленных эсбэушников. Вы сказали на камеру, что будете расстреливать, пока вам не отдадут Кулыгину.

— Постановочный кадр с холостыми патронами. Может быть, негуманно, но на войне свои законы. А гуманно держать журналиста, к тому же женщину, в подвале? Гуманно сжигать людей в Одессе? Гуманно пытать и калечить наших пленных? Мы пленных не расстреливаем, в отличие от них. Так что это было психологическое воздействие на киевскую власть. Впрочем, какая к чёрту психология с этими мерзавцами.

— Киевские и западные СМИ твердят о российских наемниках.

— Наемников априори нет и быть не может хотя бы потому, что мы никому ничего не платим. Есть добровольцы из России. Есть из европейских стран, в том числе НАТО. Они пришли сражаться за идеи социальной справедливости и против нацизма. Этим всё сказано. Но их можно по пальцам пересчитать. В основном за оружие взялись местные. Есть пара спецназовцев из Кировоградской бригады, несколько ребят из 95-й аэромобильной бригады, которые перешли к нам с оружием. Даже есть из так называемой Нацгвардии, которые перешли на Карловке. С оружием и военными билетами. Воюют отлично. У нас добровольцы, мобилизацию не проводим.

— С «правосеками» и нацбатами понятно — они мотивированные. А вот как быть с мобилизованными? Их тоже в плен не берёте?

— В бою перед тобою враг, и на лбу у него не написано, почему и зачем он пришёл на нашу землю. С пленными разбираемся индивидуально и тщательно. Как правило, в один голос твердят, что нестроевые, что повара, санитары, обозники и т. п. У нас есть агентура на той стороне, поэтому проверяем и перепроверяем. Мобилизовали под угрозой тюрьмы — один разговор. Сам пришел грабить и убивать — другой. Первых обмениваем, вторые сидят, суда дожидаются. Вэсэушников отдаю родным, если приезжают забирать, либо переправляю в область.

— И всё же ещё раз о приехавших из России добровольцах. Украинские СМИ твердят, что они составляются подавляющее большинство.

— Да у меня почти все местные, неделимые на украинцев, русских, чеченцев, армян, евреев и т. д. Они пришли сражаться с потомками фашистских недобитков. Заметьте: не мы пришли в Ровно или Житомир, чтобы убивать, грабить и насиловать, чтобы уничтожать дома, жечь поля, взрывать заводы. Они припёрлись со своим АТО, потому что считали, что народ — быдло, что его можно испугать одним видом этих вояк на грёбаных танках. Старики говорят, что немцы так не издевались, как нынешние каратели. Впрочем, и тогда зверствами отличались не немцы, а украинские националисты из полиции и зондеркоманд.

— Иностранцы в ополчении есть?

— Конечно есть, воюют вместе с нами, потому что искренне ненавидят фашизм и нынешнюю гегемонию США. Это люди совести, которая еще теплится в Европе. Как-то задержали на блокпосту немца, привели ко мне. Кто такой? Куда? Зачем? Отвечает, что приехал за женой, которая в Луганске, и за своей любимой кошкой. Понятно: кошка любимей, потому и прикатил. Увидел у меня автомат, просит продать и выгребает из кармана сорок тысяч евро. Говорит, вот всё, что есть, отдаю за автомат. Мол, хочу бить фашистов. В это время звонок из канцелярии Меркель. Какой-то ее советник истерит, кричит, что мы взяли в плен гражданина Германии, и требует немедленного его освобождения. Я отвечаю, что нисколько не против, но только он сам не хочет. «А что он хочет?» — спрашивает советник. «В ополчение», — отвечаю. Тишина на целую вечность, а потом тихо так: «А можно его услышать?» «Да никаких проблем», — отвечаю и передаю телефон немцу. Тот и выдал: я танкист, сержант вермахта, командир танка «Леопард-2» и прошу дать мне всего три танка, и тогда, мол, через два дня я буду в Киеве. В ответ короткие гудки, и больше ни одного звонка. Немцу за такой спич подарил я автомат и переправил в Луганск. Воюет сейчас в ополчении отменно, а фрау Меркель так танки ему и не прислала.

— Как в военном отношении оцениваете противника?

— Врага можно ненавидеть, презирать, уважать, но недооценивать нельзя. Есть достойный противник — прошедшие школу Советской армии, кадровые, «афганцы». Нацгвардия, тербаты, нацбаты, всякие «Днепр», «Донбасс», «Кривбасс», «Карпаты» и т. п. — сброд, особенно напрочь уголовный в «Айдаре». Издеваться над пленными — они впереди планеты всей. Грабить, насиловать — тоже их профиль. Мрази. ВСУ — развал, разброд и шатание. Они бордюры красили да дачи генералам строили. Моральный дух — ниже каблуков армейских сапог. Желание воевать не проявляется. Подготовка офицеров аховая. У меня пленный замначштаба батальона, так он способен только карты склеивать — читает их через пень-колоду. Замкомбата не знаком с курвиметром, поначалу решил, что это оскорбление. Но война учит быстро. Давно можно было бы всё закончить в Киеве, но кому-то война — дело прибыльное. Перемалывают народ. Скоро мы столкнемся с выученной нами армией, но никогда они не вернут в армию понятие чести. Карателям этого не дано. Холуям — тоже.

— Приходилось сталкиваться с иностранцами в составе ВСУ или карбатов?

— Живых не видел. На трупах находили знаки французского «Иностранного легиона». Слышали английскую и арабскую речь. Брали в качестве трофеев натовское оружие.

— Потерь много?

— Если арифметика, то в десяток раз меньше. А по большому счёту каждый погибших — это уже трагедия. Исчезает целый мир со смертью одного. Невосполнимый мир.

— А у них?

— Я же говорю: раз в десять больше. У нас над Горловкой «бесполётная зона». Мы «приземлили» всю их авиацию, залетавшую к нам. Стреножили бронетехнику украинской армии — больше на гусеницы наши дороги не наматывают. У них тысячи убитых и раненых, которых Киев объявляет дезертирами, чтобы не платить родственникам.

— Как у вас со снабжением? Армию ведь надо кормить.

— Нормально. Грабежами и мародёрством не занимаемся, в отличие от украинской армии. Порошенко — спец по захвату бизнеса. Народ ему до фени.

— А что вы делали в Крыму?

— Я гражданин России, но уже одиннадцать лет имею украинский вид на жительство. Сам родом из Симферополя. Там вырос, закончил школу. Мы коренные крымчане — отец тоже родился в советском Крыму, деды оттуда же. Крым всегда был Россией. Украине его подарил Хрущев, но Крым всегда оставался русским и по языку, и по ментальности. Мои деды прошли войну, имеют награды. Родного брата моего деда бандеровцы убили в Кировоградской области, откуда родом моя мать. Так что у меня личные счеты с ними.

— В Горловке давно?

— Достаточно. Работал в службе безопасности одного из предприятий, потом работал начальником охраны Горловского машзавода. Кстати, мои бывшие подчиненные теперь в ополчении. По просьбе товарища четыре месяца возглавлял ритуальные услуги Горловки. Он попросил навести порядок — процветали воровство, кумовство, поборы. Навёл. Жёстко. Зато пока я руководил — напоминаю, всего четыре месяца — прибыль предприятия превысила годовой доход. В карман мэру и его заму ни одна копейка не попала с предприятия: грех наживаться на горе людском.

— Извините за бестактность, но фамилия ваша не совсем украинская, русская или крымско-татарская. Вы по национальности кто?

— Фамилия немецкая. Сам я русский немец или немецкий русский — это как душе угодно. Русский — это не национальность, это состояние души. Русский — это одна вера, язык, культура, традиция, мировоззрение. Это ощущение себя единым целым с Россией на клеточном, молекулярном уровне. И война сейчас идёт не с Украиной и украинцами — то вообще не нация, это неосознанная часть русского народа, а с Россией руками украинцев до полного истребления последних. Читайте «Тараса Бульбу» Гоголя — там всё написано почти двести лет назад.

Беседа прерывается — время скоротечно, а еще столько дел! Жмем руки, обнимаемся — до встречи, Игорь Николаевич! О таких, как Безлер, слагают легенды. А еще о таких, как Лавина, Хмурый, Юра, Ольга и многих других, кто по зову сердца встал на защиту земли русской. Они добровольцы, бросившие вызов фашизму, поскольку впитали в генетическую память светловскую «Гренаду» и гордое звание победителей, полученное полвека назад их отцами и дедами.

Не пришло еще время раскрыть их имена, рассказать о делах их — даже здесь, в России, не очень-то жалуют тех, кто с оружием в руках защищал землю русскую там, на Донбассе. Способность русских к сопротивлению опасна, хотя должна была погибнуть еще в октябре девяносто третьего.

Но уже сейчас рейды подразделений Беса по тылам врага, их боевые операции, их оперативно-тактическое искусство становятся предметом глубокого анализа в военных академиях. А в храмах их имена вносят в святцы и молятся за здравие воинов православных, потому что своим самоотречением, самопожертвованием во имя жизни государства Российского они заслужили уважение и восхищение. Поклонимся им до земли и помолимся за них. Они — честь и слава наша, честь и слава нашего народа.

Р.S. Игорь Николаевич Безлер в октябре 2014 г. покинул Донбасс. Конечно, добровольно, конечно, по собственному желанию — кто бы сомневался! Добровольно, как и Стрелков Игорь Иванович, он же Гиркин, и Болотов Валерий Дмитриевич. Им позволили уехать живыми. Потом такой роскоши уже никому не предоставлялось, если не считать тех, кого вывезли в наручниках по обвинению в преступлениях, которые они не совершали и в совершение которых никто не верил. Их, строптивых и непонятливых, просто уничтожали. Добрая память о Безлере, о тех, кто с открытым забралом первыми пошёл в бой, живёт на Донбассе. Не вытравить.

P.P.S. В интервью представителям СМИ Безлер говорил, что Ольга Кулыгина — жена его ополченца и он дал ему слово вытащить её из украинского плена. Самое пикантное в том, что Ольга не была женой никакого ополченца и её до сентября Бес в глаза не видел. Они встретились впервые уже после её освобождения. А просьба действительно была, только Марата Мазитовича Мусина, поскольку Ольга Ивановна Кулыгина — сотрудник и фронтовой корреспондент агентства «ANNA NEWS» и была захвачена вместе с ополченцами сразу же после перехода границы в результате банального предательства.

Своё слово Бес сдержал.

Сентябрь 2014 г.

Бэтмен

С Александром Бедновым нас познакомил Володя Орёл. Видел его несколько раз в июле и августе, но мельком — не зацепил тогда, так, один из многих. К тому же виделась какая-то декоративность и рисовка в обилии «обвеса», причём напоказ, что у меня всегда вызывало внутреннее отторжение. Да и потом из нас только Марат был центром притяжения, а мы — лишь антураж, невзрачная рамка для картины, окантовка, что позволяло видеть всё вокруг, оставаясь в тени. А вот в сентябре пути не просто пересеклись, а завязались в тугой узел.

Тогда нам срочно понадобился Олег Бугров. Срочно — это так решил Марат, хотя особой срочности на горизонте не наблюдалось. Все попытки уговорить его отложить встречу на утро не увенчались успехом, и пришлось ехать. Не самое лучшее время для езды по ночным улицам.

Ночь. Тускло светит лампочка у входа, размывая лица. В сентябре ночи привычно остро-прохладные, иногда зябкие, но звёздные. В этот раз было даже тепло, но кто-то собрал в лукошко крупные звезды и куда-то унес, а мелочь выклевали птицы, так что темень — хоть глаз коли.

У входа маячили ребята Володи Орла — всегда сама серьёзность, собранные, сжатые пружиной, мотивированные, с полным «обвесом». Марат уже виделся с ними днём, поэтому только приветственно махнул им рукой и сразу же взбежал на крыльцо и скрылся за массивной дверью.

Я за руку здороваюсь с ребятами, Орёл мнёт слова, пережёвывает и выплёвывает что— то невнятное. Впрочем, даже не стараюсь разобраться в этой жвачке и уж собрался следом за Маратом шагнуть на порог, как распахнулась дверь и навстречу с крыльца сошёл невысокий ополченец, упакованный по новой ополченской моде — в противоосколочных очках на кепке, на бедре пистолет, на груди автомат, на плече рация. В карманах, кармашках, пистончиках, петельках разместилась масса не очень нужных и совсем ненужных вещей — нож, сигнальные ракеты, запалы от гранат, гранаты, запасные магазины. Темень скрывала лицо, да особо и не всматривался — мало ли их, любителей формы, трутся около штабов.

Орёл встрепенулся, сделал шаг к нему навстречу. Короткие обнимашки — терпеть не могу эти объятия мужиков. Ну, пожал руку, в крайнем случае хлопнул по плечу. Но эти напоказ обнимания, да еще в сопровождении поцелуйчиков — ну, бабы, что ли? Хотя нет, здесь я не прав. По всему видно, что искренне обрадовались, потому и бросились в объятия друг к другу. К тому же времена меняются и мужская суровость сходит на нет, уступая место слащавости и сусальности. Впрочем, это уже возрастное ворчание. Ну, обнимаются мужики, так что же? Какое мне до этого дело?

Володя оборачивается, подталкивает ко мне ополченца, представляет:

— Бэтмен. Тоже Саныч. Получается, два Саныча.

Понятно, почему даже в тусклом свете лампочки лицо его мне показалось знакомым. Обмен рукопожатиями. Рука крепкая, сухая, да и сам сухощав и крепок. Шутим, чтобы Орёл становился между нами и загадывал желание. Теперь он сам поток красноречия и слова произносит чётко и вразумительно. Говорит, что вместе были в Абхазии, когда служили срочную. Обмениваемся впечатлениями — общее уже есть: Абхазия.

Навскидку — пристрелка, кто есть кто и какова допустимая степень откровенности. Приношения извинений — прибыли ведь по душу Бугрова и вдруг Марату нужна помощь, поэтому вынужден покинуть их. Это я вслух, а сам беспокоюсь, чтобы дров не наломал наш дорогой профессор. Когда вернулся — Бэтмена уже не было.

Второй раз мы встретились уже в начале октября. И опять пасмурной холодной ночью, и снова у Бугрова. Точнее, мы уже распрощались с Олегом Евгеньевичем и на выходе столкнулись с Бедновым. На этот раз мы обрадовались, как старые приятели: он был наслышан о наших приключениях у соседей, а мы уже достаточно узнали о нём и его ГБР — группе быстрого реагирования. Пожалуй, они немногие, кто отличался дисциплиной и соблюдением закона, насколько это было возможно в условиях царящей партизанщины, самостийности и вакханалии. Точнее, не соблюдением закона — они тогда не действовали вообще, а пресечением беспредела и обеспечением мало-мальского порядка. Жестко и бескомпромиссно. То, в чём потом прокурорские обвинили Бэтмена и его ребят, было просто холуйским очернением в угоду барину, и в эту ложь никто не поверил.

Не знаю убийц Сан Саныча и его парней из «лички», в том числе граждан России, но исполнителей второго уровня Господь наказал: все они оказались «на подвале» после низложения Плотницкого.

В ГБР было достаточно добровольцев из России, потому оно отличалось боеспособностью и сплочённостью. На алкоголь — запрет, ежедневные занятия, тренировки, беспрекословное подчинение приказам Бэтмена в силу глубокого уважения к нему и его личным качествам — порядочности, справедливости, компетентности.

В ту ночь Сан Саныч говорил о Плотницком, которого ненавидели не только все ополченцы, но и жители республики за его патологическую жадность и вообще все самые мерзкие качества, которые он воплотил в себе. Недоумевал, почему выбор Москвы пал именно на Плоту, делился идеями о создании общественной организации, с которой он пойдёт на выборы. Говорил негромко, как-то размеренно и монотонно — может, сказывалась усталость.

Мы с Маратом более чем понимали его боль и недоумение. Ещё тогда, в июне, мы не приняли Плотницкого интуитивно: отталкивающая чёрная аура и отталкивающее лицо — напыщенное, чванливое, пренебрежительное. Да и всё, что он делал, не принимала душа.

Мы говорили Бэтмену, что уже ничего не исправить, что все мы автоматически попадаем в разряд опасных для власти людей, точнее, уже занесены в списки неблагонадёжных и незачем усугублять положение.

Что все эти выборы — не более, чем фикция, и не надо участвовать в них. Что нет единства среди комбатов — перегрызлись ещё по весне, да так и живут: на словах вместе, а по сути врозь. И воевали тоже так: всё старались громче крикнуть, что он самый-самый. Докричались, а Плота в это время потихоньку власть прибрал своими заграбастыми ручками.

Мы пытались втолковать ему, что сам Плота — ничтожество, но что именно такой и нужен тем, кто поставил его.

Много о чём говорили, да только не убедили его повременить, помолчать, затаиться. Он был мне симпатичен даже больше других. Он и ещё Женя Ищенко — своей бесхитростностью, целеустремлённостью, ненавистью ко лжи, обострённым чувством справедливости и забытой многими совестливостью. Они вообще были бессребрениками, что никак не укладывалось в сознании простых и не очень граждан, выпестованных хуторским сознанием украинцев.

Их и устранят первыми: сначала Беднова, а три недели спустя Ищенко. Точнее, через двадцать два дня и пять часов.

Он убеждал нас, а может быть в первую очередь себя, что может вернуть веру людей в справедливость. Надо просто жить по совести, и люди изменятся, глядя на тебя.

Смотрели на него с Маратом, переглядываясь, и я не мог избавиться от ощущения, что он либо потешается над нами, либо ненормальный. Ну не в стерильной же лаборатории в пробирке прожил он почти полтинник — каких-то пяток лет до круглой даты осталось. Сами были идеалистами, сами хотели того же, что и он, но мы слишком хорошо знали циничную природу человека и любой власти как порождение этого человека. Наивность Сан Саныча зашкаливала, и всеми силами старались предостеречь его.

Это была наша последняя встреча. Мы перезванивались, еще раз просили его уйти в тень, и он обещал. Но не проходило ощущение затягивающейся петли. Даже не звоночек — набатный колокол ударил, когда выпустили ему под ноги автоматную очередь при попытке зарегистрироваться кандидатом. Но он был уже в углу ринга, зафлажкованный и загнанный, и оставалось только придумать отмазку перед тем, как нанести смертельный нокаутирующий удар.

Мы договорились встретиться первого января утром на базе бригады. Где-то в половине восьмого утра раздался звонок: в Лутугино около переезда убит Бэтмен. Внутренне был готов к этому, но всё равно шарахнуло так, что скулы свело. Значит, пошли в открытую, значит, дана отмашка.

Прокуратура разродилась с присущим цинизмом, что убит Сан Саныч при попытке вручения ему повестки на допрос. Ага, прокурорское ноу-хау — вручение с помощью «шмеля» и пулемётного огня из засады.

Почему первым под «зачистку» попал именно он? Наверное, потому что он был сильным звеном и самым последовательным. Наверное, потому что не был таким эпатажным, как Дрёмов, или напоказ открытым, как Мозговой. Он первым встал на путь открытого политического противостояния с Плотницким, олицетворяющим уничтожение идеалов Русской весны. Как символом предательства всего русского и циничной лжи.

Марат бросился к компьютеру: «Сегодня утром в Луганске убит командир ополчения Александр Беднов (Бэтмен). Александр Александрович Беднов начал свой боевой путь всего с 20 бойцами. Создал батальон. Сегодня утром его подло застрелили. Царствие небесное».

Позже он добавил: «Классическая засада на дороге: лёжки, кинжальный огонь в упор, гранатомет по машине».

Классика повторится при ликвидации Жени Ищенко, а чуть позже — Алексея Мозгового. Лишь для Дрёмова сделают исключение, да и то благодаря подарку его окружения — «заряженной» взрывчаткой машиной.

Правда комбрига

1

Кто знал тогда, что судьба отпустит лишь короткие встречи с Алексеем Мозговым чуть ли не на бегу и второпях. Потом по крупицам собрал его портрет, мозаичный, штрихами, то графика, то пастозный широкими мазками кистью или мастихином. А вот цельного, выписанного, с лессировкой так и не получилось.

О нём ещё будут писать и писать, рассказывать и рассказывать, и каждый раз будет что-то новое. Будет лакировка — это неизбежно, будут фантазии, и припишут того, чего отродясь не было. Будут топтать и растаптывать.

Я мало знал комбрига в отличие от, скажем, Бугрова или Доброго[110]. Так, несколько коротких встреч, и не более. Мне не по душе было его стремление быть на виду — делом надо заниматься, а не перед камерами вытанцовывать. Может быть, это мне так казалось, может, так и должно быть — всё же люди идут за красивым и громким словом, но всё равно в этой публичности была какая-то театральность, неискренность. Разнос на камеру, лихая кавалерийская атака на магазин с пустыми полками, обещание накормить и следом же раздача хлеба.

Впрочем, многие комбаты первой волны старались быть медийными.

Когда я ему, встревая в его разговор с Маратом, сказал об этом и что это как-то мельчит его, он даже обиделся, но оправдываться не стал, а лишь сказал, что сейчас иначе нельзя. Потом пришло осознание его правоты: не было бы этой узнаваемости, не был бы выпестованный имидж не столько народного отца-командира, а именно вождя, то стерли бы его вчистую ещё по осени четырнадцатого.

В конце сентябре мы по обычаю были у Бугрова. Стало уже традицией — ближе к ночи появляться в его кабинете в Минобороны, чтобы поделиться своими соображениями, услышать его, порадоваться, огорчиться, разругаться, поспорить, прийти к общему пониманию и выработать решение, рассмеяться, обняться. Впрочем, кипел только Марат, а Олег сидел безучастным и устало смотрел на беснующегося профессора. У него и так забот выше крыше, а тут еще эти гастролёры с фантастически идеями.

Мне импонировала какая-то исходящая от Олега Евгеньевича светлость и уверенность, умение сдерживать себя, весомость и взвешенность сказанного. Я знал о нём достаточно, чтобы проникнуться безмерным уважением. Одного только факта, как он ездил по подразделениям один и убеждал вольнодумцев, местных атаманов и батек объединиться в единый кулак, достаточно для уважения. И сколотил-таки какое-никакое, но подобие армии, по привычке величаемой ополчением.

Я вышел в коридор, прошелся вдоль стен, вычитывая развешенные плакаты о необходимости гигиены. Сидевший у входа за канцелярским столом боец изредка неодобрительно посматривал на меня — шатаются тут всякие, но то, что я здесь не такой уж редкий гость, причём у самого Бугрова, сдерживало его, но не прибавляло симпатий ко мне.

Дверь то и дело открывалась-закрывалась, впуская-выпуская людей: кто в настоящей «горке», кто рыбацкой куртке и штанах, кто в охотничьем прикиде, максимально приближенном к армейской форме. Время диктовало условия, проведя грань между теми, кто взял в руки оружие, и остальными.

Сначала что-то шумнуло и забурлило, заклокотало за дверью, и дежурный за столом напрягся и даже привстал, а потом турбулентность рванула в коридор вместе с распахнувшейся дверью. По относительно чистому паркету летел Мозговой. Не на коне, рассекая взмахом шашки густеющий свет тусклых лампочек, что было бы вполне уместным объяснением возникшего вихря, смерча, торнадо. Нет, это он стремительным шагом, весь подавшись вперёд, одним махом покрыл расстояние от входа до меня, приостановился, сунув руку — сухое и крепкое рукопожатие было так же энергично, как и его движения.

— Будет время — завтра заскочи. Есть разговор.

Легко сказать: заскочи. Разве можно что-то планировать с Маратом? И всё же обещаю. Даже не знаю, о чём он хотел поговорить. Может, о стихах? Прошлый раз пообещал ему издать их. Хотя нет, вряд ли, что-то другое.

Тогда мы так и не встретились — обстоятельства исключили возможность встречи.

Последний раз виделись накоротке недалеко от Новосветловки в мае пятнадцатого. Какая-то тревожность в голосе прорвалась, и я спросил причину. Оказывается, звонил Кофман[111], предупреждал, чтобы не проводили антифашисткую конференцию в Алчевске, не то просто убьют. Короче, нехороший разговор получился, к угрозам в открытую перешли.

Он старался говорить спокойно, но ощущалось внутреннее напряжение. Ну что мог ему сказать? Всё и так давно говорено-переговорено. Говорил ведь, чтобы угомонился. Что стреножат всё равно, потому как не в обойме. Он никогда не слушал. Точнее, слушал, но всё равно поступал по-своему.

— Что делать будешь, Борисович?

Мне хотелось, чтобы он сказал: всё, уезжаю, но где-то подспудно понимал, что он никогда этого не скажет. Я смотрел на него, уставшего, и почему-то казалось, что вижу его последний раз. Ощущалась в нём какая-то обречённость, точнее, готовность к принесению себя в жертву. Да нет, это всё слова. Он не собирался жертвовать собою во имя борьбы — он собирался сражаться и дальше, ожидая каждое мгновение подсечки.

Он пожал плечами и перевёл взгляд на склоны, уже заигравшие разноцветьем, — весна вовсю ткала свой ковёр. Помолчал. Вздохнул. И стал говорить без привычного пафоса и напора. О том, что мечтали совсем о другом, берясь за оружие весною, а получился уродливый слепок с России и гримаса с Украины. Что проявились самые светлые черты и самые гнусные. Что предательство, приспособленчество и алчность опять стали образом жизни. Что на Россию и Украину спустилась ночь Сварога. Что правят бал маркитанты, о которых сказал Юрий Кузнецов[112]. Что понимает: никаких идей всеобщего счастья быть не может на этой земле, что никогда не позволят объединить земли Новороссии в единое целое или объединить с Россией.

Он говорил отрывисто и ёмко, ровно и буднично, будто давно осмысленное и пережитое, и от этого возникало понимание его правоты и пропадало желание возражать.

Всё, о чём он говорил, год спустя выложили в сети его соратники. Написали, что это дневниковые записи, переданные им самим Мозговым незадолго до гибели. Не знаю, самих дневников не видел, но мне рассказывал о них Добрый, а ему не верить нет оснований. Долго размышлял, надо ли включать эти дневниковые записи в очерк о Мозговом. С одной стороны, ничто так не выражает его внутренний мир, как переданное им дневнику. С другой стороны — мысли его достаточно крамольны и сейчас и вряд ли понравятся власть предержащим. Во всяком случае, оставляю слово за редактором, а пока оставляю выдержки из письма записей Алексея Борисовича. Повторяю, в нём много из того, о чём говорил он тогда, на обочине дороги.

«…Я вижу, как враги, разделив наш народ, готовят ему большую войну. А мой народ это не русский и не украинский. Мой народ — единый… Как человек, если у него нет руки или ноги, считается калекой, так и разделенный народ.

Нам, русским, украинцам, белорусам завещано быть вместе. И то, что мы сегодня безумствуем и ненавидим один другого, главное обвинение против нас — мы нарушили этот завет.

Чего же нам не хватало, братья? Земли? Вон ее сколько у нас, земли-то. Свободы? Так что, убивая друг друга, мы стали свободнее? Или, может быть, мы захотели хорошей жизни? Бочки варенья и корзины печенья? Так неужели это стало дороже родного брата?

…Нам просто не хватает любви к своему брату. Мы забыли, что такое святость родства. И потому к нам приходят чужие и становятся в нашем доме первыми. Вот теперь эти чужие, которым мы поверили больше, чем своим, понукают нами и под их лукавые речи о величии русского и украинского народа мы убиваем друг друга.

Я пишу это письмо с болью о моем народе. Я, православный казак, вынужден был встать на защиту своей земли против своих же братьев по вере. Разве возможно было придумать подлее? Сегодня хорошо видно, что уже не ополчение схлестнулось с украинской армией, а разделенный православный народ поднялся друг против друга.

Такое стало возможно потому, что в 1991 году мы потеряли нашу общую Родину — Советский Союз. Тогда враги развалили государство, а сегодня дробят и стравливают его части. У нас ничего не осталось, ни своей культуры, ни образования, ни своих шахт и заводов. Но это еще полбеды. Главное, что мы потеряли — это своих братьев. Теперь нам запросто внушают, и мы верим, что украинцы — это холопы Запада, а русские — это агрессоры и захватчики.

У нас, оболганных и обворованных, осталась только общая мечта — о справедливом государстве. У украинцев о великой Украине, у русских о великой России. Но в сущности это одна большая мечта разделенного народа, истосковавшегося за 25 лет по своей Родине. Не о государстве олигархов и предателей, которыми являются Московская и Киевская колонии, а о нашем едином славянском государстве. И мне неважно, как оно будет называться — Киевская Русь, Московская Русь, Новороссия, главное, что это будет Новая Россия, наш общий дом.

А пока мы убиваем друг друга, а наши палачи почти открыто подталкивают нас к убийству. Они глумятся над нами на российском и украинском телевидении, то оскорбляя украинский народ и называя его фашистом, то оскорбляя русский народ, называя его оккупантом. Из «объективных российских СМИ» не услышишь слов сочувствия к попавшим в беду украинцам. Там не скажут, кто вверг целый народ в духовную катастрофу. Да и сами русские уже не слышат своих братьев. Их, как и украинцев, усыпили «патриотической» ложью о собственном величии, разожгли мелкую национальную гордыню и спесь. Главное, чем заняты СМИ — не пробудить добрых чувств между нашими народами.

До чего же мы унизились, братья, оскорбляя друг друга! Разве мы настолько ослепли, что не видим настоящих врагов? И что они устроили на земле Украины?.. Они не только разрушают села и города Донбасса. Они уничтожают здесь армию Украины, перемалывая ее в котлах и бессмысленных атаках. Их врачи, их санитарные бригады разбирают на части солдат ВСУ и мирных жителей Донбасса, собирая здесь богатую добычу из человеческих органов, которые потоком идут в Израиль, Европу и США. Они уже открыто заявляют, что строят на Украине Новый Израиль. И делают это вместе с российской олигархией, чьи спецслужбы отстреливают здесь независимых командиров ополчения. А мы все воюем друг с другом.

Удивительно, но единственное место, где всего одну весну продержалась русская власть, была Новороссия. Может быть, мы потому так трепетно берегли и так яростно дрались за нее, что чувствовали — это последнее, что у нас есть. Теперь это последнее отнимают. Не территорию, нет. Они убивают главное — веру в справедливость и людей, вставших за идею. А без этого кому нужна территория? Чтобы набивать чрево, пить по кабакам водку и культурно прозябать в рабском стойле? Это можно делать и в колониях. Уж лучше добрая война, чем такой худой мир. Война, по крайней мере, откроет нашему народу глаза на то, кто мы и кто наш враг.

Я призываю соратников, призываю тех, кто сегодня в строю, и будущих воинов. Мы не могли иначе, у нас не было выхода. Но вы будьте мудрее нас. Не доверяйте врагам. Не верьте Москве и Киеву. Ни хорошему, ни плохому. Ни победам, ни поражениям. Даже если весь Донбасс от Славянска до Мариуполя они отдадут вам, даже если всю Новороссию — не верьте! Они всё превратят в поражение…

Люди Донбасса! Русские и украинцы! Братья!

Наша жертва не напрасна! Не напрасна ни для тех, кто встал на защиту Донбасса, ни для тех, кто встал за единство Украины. Наша общая беда в том, что наши идеалы оказались в руках подлецов, которые, играя на патриотических чувствах русского и украинского народа, организовали нам эту войну.

Скоро нам всем, русским, украинцам, белорусам, предстоит сражаться за единое государство вместе со всеми когда-то отпавшими от нашей Родины народами. И надо благодарить Бога, что накануне большой войны нам открылись лица наших истинных врагов, которые разделили наши народы в 1991 году и до сих пор удерживают свою власть на нашей земле, организуя в ней перевороты и майданы, а затем стравливая нас в гражданских войнах. Но они рано радуются! Здесь, в Новороссии, в горниле братоубийственной гражданской войны куется оружие великой мести, которое пройдет по земле России, Украины и Белоруссии и выжжет эту вселенскую скверну.

Потому я говорю вам: наша жертва не напрасна! Эта война не разделит наши народы. Стыд за пролитую братскую кровь окажется сильнее, чем мираж независимости. На крови воинов-мучеников, на братской крови русского и украинского народа воскреснет наше единое государство. Это для нас набатом звучат слова святого Лаврентия Черниговского: «Как нельзя разделить Святую Троицу — Отца и Сына и Святого Духа — это един Господь Бог, так нельзя разделить Россию, Украину и Белоруссию — это вместе Святая Русь!»

Поэтому я обращаюсь к вам, братья, чтобы вы всегда видели истинного врага и не поднимали руку друг на друга».

Это правда Мозгового. Можно соглашаться или не соглашаться со сказанным, но в искренности ему не откажешь. Конечно, процессы раскола нации лежат намного глубже и давно прошли по линии православия и его отторжения. Век девятнадцатый устами либеральной интеллигенции, во все века отличающейся бездумностью и бездуховностью, провёл эту черту уже по языку и культуре, а большевики лишь шлифанули до лоска, разведя по разным квартирам одну и ту же семью.

И всё же правда Мозгового имеет право на жизнь, поскольку главное для него — остановить войну гражданскую — самую страшную, нетерпимую и непримиримую из всех войн. Он не хотел принимать того, что война — выгоднейший бизнес, что это инструмент политики, а народ — просто биомасса, которую могут выращивать до нужного объема в пробирке, а могут подсократить до оптимального для опытов количества.

Шесть лет прошло. Тогда, в нашу последнюю встречу, принимал сказанное им как накипевшее: выплеснул и легче стало. Оказалось — нет, легче не стало. Это была рвавшаяся наружу боль сквозь стиснутые зубы, да и говорил он не только накипевшее, но и вынесенное, выпестованное, выкристаллизованное в убеждение. Ну носил бы всё это внутри себя, не выплескивал вслух — был бы жив. То, что было им сказано, — пострашнее сделанного Бэтменом, Женей Ищенко или компроматов Дрёмова.

Бэтмен замахнулся на державу и скипетр, уже предназначенные для Плотницкого. Проявил строптивость, неуступчивость и получил термобарический заряд из «шмеля» в машину.

Ищенко просто пахал как проклятый, не замахиваясь на власть, хотя тоже была своя идея, но приземлённая — накормить людей, хоть как-то облегчить их жизнь. Это было точечное притяжение людей с орбиты Плотницкого, мнившего себя светилом. К рукам Плоты прилипало всё, к чему бы он ни прикасался, а Женя Ищенко был другим — бессребреником, жившим для людей и во имя людей. Но даже этого оказалось достаточным, чтобы не простить ему быть не как все.

Мозговой — это иной масштаб, на его фоне Плотницкий мелок и незаметен. И дело даже не в Плотницком — Алексей Борисович добрался до самого механизма процессов, увидел и осознал то, что не положено простым смертным, удел которых — только безропотное исполнение. Да ладно бы увидел и осознал, так нет же, посмел сбросить сусальную драпировку и открыто сказать то, на что наложено табу по законам придворного политеса.

Прозорлив он был, предвидел, чем закончится Донбасс и не хотел смириться. Тогда он видел дальше и глубже, а я всё не соглашался с ним, что это гражданская война. Может быть, потому, что хотел видеть только внешнюю сторону без желания понять глубинные процессы.

Неожиданно он взял меня за рукав куртки и спросил:

— Хочешь, стихи прочту?

И, не дожидаясь согласия, стал говорить. Не декламировать стихи, нет, а просто говорить, как будто делился чем-то сокровенным:

Неплохо в мае умереть,

Могильщику копать удобно.

И соловьи всё будут петь,

В последний раз, так бесподобно.

Под грохот первых майских гроз,

Вместо унылых отпеваний…

И дождь, прольётся вместо слёз,

Он смоет грусть воспоминаний.

Могильный холмик приютит,

Под покрывалом трав зелёных.

Пусть даже крест там не стоит,

Среди берёзок утомленных.

Под шелест листьев молодых,

Что только к жизни потянулись.

Пока ещё нет трав седых,

А только, только всё проснулось.

Неплохо в мае умереть…

Остаться в свежести весенней.

И хоть не смог я всё успеть,

Но не осталось уж сомнений…

Неплохо в мае умереть…

Я тогда вспылил, сказал, чтобы он выбросил мысли о смерти, что не надо притягивать их, ибо мысль материальна, но ни слова в ответ, лишь пожал руку и уехал. А я всё стоял и смотрел вслед удаляющейся машине и гнал мысли, что вижу его последний раз.

2

Каждый раз, бывая в Луганске, приезжаю на место гибели комбрига. Лучшего места для засады на этом коротком отрезке найти сложно, хотя и нужно было всего-то, чтобы была сброшена скорость. Изгиб трассы — как раз то, что надо. Только вот уйти незамеченными исполнителям было практически невозможно. Да и уходили ли?

Часто спрашивают: а кто и за что убил Мозгового? Предлагать и обсуждать версии — дело следствия, поэтому избегал ответов. Пусть спрашивающий сам думает — иногда полезно. А вообще-то ответ нетрудно найти в дневниках Алексея[113]. Вот этих. Убрал некоторые оценки по максимуму, хотя и с оставшимися не всегда можно согласиться. Но без них не будет целостной картины изменения сознания, метаний и поиска. Судите сами.

«…Если бы нас поддержали по-настоящему, восстание охватило бы всю Новороссию. Теперь же весь актив в Харькове, Запорожье, Николаеве, Одессе арестован. Судя по легкости, с какой разобрались с местным подпольем, координации и агентурной работы там, действительно, не проводилось.

…Люди в недоумении. Москва поддержала восстание, посылает войска, вооружение. И одновременно пытается впихнуть восставший народ обратно в Украину.

Тогда зачем это все? Для чего поддерживать, если цель не победа? Вопросов каждый день все больше.

…Из этой войны делают тайну. А то вдруг узнают на Западе и замучают санкциями! И мы как дурачки продолжаем загадочно перемигиваться и называть военных из России то «отпускниками», то «смежниками», то еще чем. Но это тайна только для россиян. На Западе давно отследили 2-й эшелон.

…Из российских СМИ часто слышим, как зомбированы украинцы. Однако никто не замечает, как зомбирован теми же СМИ народ в России. Несмотря на трусливые маневры своего руководства, люди верят, что на Донбассе Россия проводит свою независимую политику.

…

2. Половина территории республик осталась у противника. Зачем остановлено наступление, когда ополчение при поддержке российских частей могло без труда взять Мариуполь, Славянск и выйти на границы областей?

3. Почему наступление остановлено так, что в руках противника остались важные стратегические объекты, транспортные узлы, ЛуТЭС, Дебальцево, Донецкий аэропорт с примыкающими н.п., Мариуполь?

4. Почему вопрос о линии разграничения решают не командиры ополчения, а чины из Москвы?

5. С какой целью Новороссию делят на ДНР и ЛНР вместо единого государства, единой армии и командования?

6. Почему в руководстве не те, кто кровью добывал свободу, а люди, состоящие на службе у олигархов?

7. Зачем выборы во время войны?

…Тех, кто первым встал на защиту Новороссии, теперь называют махновцами и бандформированиями. Махновцы, которые хотят присоединиться к России? Парадокс. А может, нас потому так унижают, что власти РФ сами не хотят нас видеть в составе России? Так кто тогда махновцы и бандформирования? Мы, которые хотим быть с Россией? Или те, кто заварил эту кашу, пообещал Русский мир и потом кинул несколько миллионов русских?

…Только задним числом понимаешь, как нас обвели. В июле, когда ситуацию вокруг Донецка довели до края, как в Славянске, Стрелков поверил угрозам кураторов в ФСБ, что если он не уйдет, то помощь из России не дадут. Это была ошибка. В тот момент Россия была настолько едина в желании помочь, что бездействие власти совсем подорвало бы пошатнувшийся крымский авторитет. Если бы в ответ на шантаж Стрелков с командирами ополчения обратился к народу России, заявив о предательстве Новороссии, — помощь они бы дали. Но мы приняли их условия, надеясь на патриотические силы в окружении президента.

Убежденность, что власть в России неоднородна и в ней действуют разные силы, часть которых за русских и Новороссию, — иллюзия. К сожалению, вера в это — наша общая болезнь.

…Парадокс. Судьба Новороссии находится в руках ополчения, а управление — в руках ставленников олигархов.

…Еще парадокс. Люди с одной и другой стороны поднялись против олигархов, а убивают почему-то друг друга.

…Кричат: Донбасс встал против фашизма! Уточню — против еврейского фашизма. Потому что другого в Украине нет. Назвать фашизмом глупость украинской молодежи, которой олигархи нашлепывают на форму свастику, не могу. Это обман. Кощунственный маскарад с целью вызвать ответную реакцию русского населения.

Российским политикам и СМИ хорошо известно, что фашистскую и бандеровскую атрибутику на украинскую молодежь налепили (….) олигархи. Но они с упорством продавливают тему именно «украинского фашизма». Разжигают ненависть и еще больше усугубляют конфликт. Оскорбляют людей и все дальше отталкивают их от России.

…Кто сказал, что Украина — это не Русский мир? Киевская Русь — это купель и историческая память России. Поэтому Украине и предназначили роль запала. Распад ее территорий — это распад самой России. Война на ее территории — это война внутри России.

В 90-е цепочкой войн по границам Союза со страны содрали кожу. А вот теперь дошло до сердцевины. Уничтожение начала и колыбели Руси — это ритуал, который должен сорвать с точки опоры все Российское государство.

…Слили не Донбасс, не Новороссию, а просто без всякого сопротивления Россия отдала мировому кагалу всю Украину и сорок миллионов братских русских душ.

…Что Крым? Яблоко раздора. Крымом рассорили наши народы. Крымом поманили русских Донбасса в Россию и не приняли. Крымом дали преступникам юридическое основание, чтобы послать армию на Донбасс против «русских агрессоров».

Крым для России благо. Но Россия без Украины — это хуже, чем Россия без Крыма. Бросить 40-миллионный народ, огромную часть своей Родины, лишь бы урвать кусок — это нерусская политика. Не узнаю в этом акте политики Великого государства. Больше похоже на местечковое рвачество.

…От великого до смешного один шаг. От идей о великой России и великой Украины мы опустились до самого дна — служим целям врагов славян и православия, сами загоняем себя в резервации. Это нам, возомнившим о себе и отделившимся друг от друга, — наука.

…А ведь могло быть иначе. Многие офицеры ВСУ, видя, какой сброд захватил власть в Киеве, не хотели стрелять в своих и даже готовы были сдаться. Но не ополчению, это для армии унизительно, а армии России, если та решительно войдет и примет все честь по чести.

Решительности не последовало. В ВСУ поняли, что их в любой момент могут обвинить в измене, и не сделали исторического шага, который мог перечеркнуть все хитрые планы и объединить разделенный народ.

…В Кремле делают вид, что не при делах, скромно умалчивая о своей роли в украинских событиях. Однако там сделали всё, чтобы эта война разгорелась.

Не препятствовали госперевороту, ссылаясь на то, что это внутреннее дело Украины. Но забыли про это, когда брали Крым.

Не ввели войска для защиты населения Донбасса. Но послали вооруженные отряды в Славянск, Луганск и Донецк.

Обещали военную помощь. Но цедили так, чтобы нельзя было победить.

В августе, наконец, ввели войска, но не дали им наступать.

Провозглашали Новороссию от Луганска до Одессы, а позволили удержать лишь две области. Но и от них половину оставили противнику, а оставшийся огрызок поделили на ДНР и ЛНР, чтобы русские и здесь не могли объединиться и не стали самостоятельной силой.

…От поездок в Центр всякий раз двойственное чувство. Были люди, которые хотели нам помочь, но судя по всему их, как и нас, использовали вслепую. В отряде еще с Лисичанска тоже были сотрудники, из местных, бывший КГБ. Эти были свои, они держали связь с Москвой. Оттуда помогали, но всегда дозированно и точно с каким-то расчетом. Когда я чаще стал ездить в Россию, то понял, с каким. Нам «помогали» не остановить эту войну, а наоборот, разжигали ее. Подпитывали потихоньку наши ресурсы, не давая ни победить, ни проиграть. Так же было и у Стрелкова. Уверен, что так обстоят дела и в украинской армии. Их, видно, тоже держат на поводке, иначе они давно прорвали бы фронт и закопали нас.

…Многое вслух не скажешь. Руки у нас связаны. Мы зависим от военных грузов из России, наши жители голодают. Даже идейно мы находимся в зависимости от лживой пропаганды, где ни слова об истинных виновниках русско-украинской трагедии.

…Да, нам хватило мужества, чтобы воевать, но не хватает мужества, чтобы увидеть врага.

…Общий замысел? Уничтожить тех, кто может хоть что-то вякнуть. В итоге даже если Порошенко уберут, вместо него придет такой же… И будет все то же самое. Бизнес будет принадлежать тем, кому и принадлежал. Недра — тем же, кому и принадлежали. А человек бараном был, бараном и останется. Особенно те, кто даже побоялся пойти в ополчение. Этими людьми вообще сладко управлять будет! — они на все согласны.

…Олигархи не бывают русскими и украинскими. Они едины, в отличие от нас.

…По сценарию, который отрабатывают российские СМИ, русский народ борется с «украинским фашизмом». По сценарию украинских СМИ украинцы защищают единство своего государства. Какие удачные грабли! Как в Гражданскую. Опять у русских идеи разные, а у их исконных врагов одна — стравить простофиль и грабить, пока те будут рвать чубы друг другу за «правое дело».

…Со стороны ст. Луганская работает артиллерия десантников ВСУ. Люди находят неразорвавшиеся снаряды с надписью: «Чем могли». Вот они — свои, с которыми приходится воевать, а не та мразь, что сидит в луганских и московских кабинетах.

…Удивительное дело! Стоило нам с украинскими командирами выйти за привычный шаблон, то есть — просто поговорить по-человечески, как нам тут же напинали с обеих сторон. Ведь мы разрушаем образ врага! Который так кропотливо создавали для нас СМИ и их хозяева.

Похоже, критикам в сетях все равно, сколько еще прольется братской крови. Но почему паскудные ярлыки, навязанные инородцами, дороже нам, чем родные братья?

Встал род на род — опять, как встарь,

И, как в Гражданской, брат на брата.

Вскружил нам головы шинкарь —

Забыли все, что было свято.

……

И на потеху лицедеям

Самозабвенно рвем чубы,

Тесна арена колизеев —

Растут казацкие гробы.

Мы все останемся с корытом,

Разбитым напрочь в злом бою.

Чего искали? Воли, злата?

Поверив в избранность свою.

…Иудеи создали миф об Украине, чтобы украсть у украинцев Россию. Под патриотические речи о самобытности и независимости заставили забыть о большой Родине. Но этим не кончилось. Отодрав Украину от России, они не отдали ее украинцам, а подарили себе.

…С гуманитаркой передали иконы и книжку о Лаврентии Черниговском. Вот в точку: «Как нельзя разделить Святую Троицу — Отца и Сына и Святого Духа — это един Господь Бог, так нельзя разделить Россию, Украину и Белоруссию — это вместе Святая Русь».

…Да, я стремлюсь к единству. Иное для русского и немыслимо. У меня есть одна большая Родина. Почему мне все время подсовывают какие-то куски? Вместо единой Новороссии — ДНР и ЛНР. Вместо единства трех братских народов — независимые (непонятно от кого) государства. Нашему народу не нужны куски. Как Украина не нужна без России и Белоруссии, так и Россия без Украины и Белоруссии нам не нужна. На наших знаменах написано: «За Веру, Царя и Триединую Русь». Только так и никак иначе!

…В этой войне победит не тот, кто лучше вооружен (кукловоды будут вооружать и одну, и другую сторону). Победит тот, в ком быстрее пробудится стыд за братоубийство и братские чувства. Это будет наша общая победа.

…Как ни странно, я рассчитываю больше даже на прозрение украинцев. Что они скорее возмутятся предательством. Наше ополчение слишком загнано в угол, ему не до того. Враг, обстреливающий города, кажется очевидным и единственным. А протягивающая хлеб и патроны рука — спасительной. В таком положении нет физических и моральных сил, чтобы разглядеть настоящих виновников кровопролития.

…Не хочу спорить, но считаю, что Москва только создает видимость помощи (техника, советники, гумконвои), чтобы успокоить российское общество. Вполне возможно, сливать Новороссию как территорию не будут. Ее будут использовать для взаимного уничтожения русских и украинцев, все более углубляя раскол, который со временем перейдет в открытое военное противостояние Украины и России.

А пока здесь выгодна вялотекущая война с переменным успехом. Если для пиара российского руководства нужно будет взять Славянск или Мариуполь, ополчению разрешат их взять (разумеется, с большими потерями), а украинской армии прикажут после упорного сопротивления уступить.

В этой войне главное не территория, не сама земля (это важно для нас, русских и украинцев), а то, кто реально будет распоряжаться этой землей. А это не русские и не украинцы. Власть в Киеве и Москве в одних и тех же руках, и кто кому какой кусок земли перепихнет — для них не имеет значения. Главное, Колизей будет продолжаться. Для этого наспех формируют армии ЛНР и ДНР, переподчиняя боевые подразделения через перекрытие военторга. Вовсе не для помощи, а для регулирования боевых действий направляются советники и сотрудники ФСБ, которые парализуют действия ополчения. В подразделения внедряется агентура, которая сливает информацию противнику, дезорганизует, сталкивает лбами наших командиров. Ко мне прибывают стрелковцы. В ДНР уже десятки «случайно» погибших и пропавших без вести командиров и рядовых ополченцев. Скоро это будет у нас.

В этой связи, когда Москва и Киев осуществляют здесь совместную кампанию по утилизации ВСУ и ополчения, единственным выходом для всех было бы объединение ополчения с ВСУ и движение на Киев. Этого нам сделать не дадут — в Киеве и Москве очень забеспокоились, когда мы провели телемосты с командирами тербатов. Однако это единственный выход из тупика гражданской войны.

…Все более очевидно, что и Крым, и массовое убийство в Одессе, и Волноваха, и бомбардировка Луганской администрации — это не стихийные события, а спланированные действия, исходящие из одного центра, катализаторы для русско-украинской войны.

…Даже непонятные поначалу и бессмысленные с военной точки зрения обстрелы городов — это не ошибки или плохая подготовка армии, а часть плана по разжиганию обоюдной ненависти.

…Ополчение целенаправленно оставляют без средств к существованию. Чтобы боевые подразделения, сражавшиеся за идею, превратить в мародеров или побирушек, готовых подчиняться за мзду. Воинов вынуждают незаконными способами добывать себе необходимое — еду, ГСМ. Очевидно, для того, чтобы в любой момент объявить вне закона и расформировать.

…Криминальные схемы с углем подсовывают казачьим атаманам как раз те, кто контролирует эти схемы, т. е. новая «власть». Командиры, чтобы прокормить бойцов и население, идут на это. Теперь их держат на крючке и делают покладистей. А кто не принимает выгодные предложения? Ликвидировать?

…Похоже, дискредитация Новороссии и ее движущей силы — народного ополчения становится главной задачей российского олигархата. Чем хуже будет выглядеть Новороссия, нищая, разрушенная, с бандитской властью, тем быстрее о ней забудут в России, тем дальше шарахнутся от такого Русского мира украинцы и другие народы. И тем циничнее и подлее будет выглядеть роль России в этой войне. Вот цель — отнять веру в Россию и через это похоронить мечту народа о возрождении Русского мира.

…По большому счету мы сейчас на том же уровне, как в начале. Тогда они шли на нас с бэтээрами, а у нас были только калаши и палки. Сейчас они научились воевать, у них мощнейшее вооружение, электроника.

А у нас в течение 4 месяцев артиллерия только была. В ангарах пушки стояли, в казармах солдатики сидели. Никто никуда не выезжал, никто ничем не занимался, ни пристреливался — перемирие же!

Танкисты даже танков не видели, а танки солярку не видели. И в течение этих месяцев у бойцов не было возможности на них не то что поездить, а хотя бы завестись-заглушить, потому что баки сухие были.

Я теперь понимаю, почему нам не дают ни техники, ни тяжелого вооружения.

…Пока у народа есть ополчение, он смелее разговаривает с властью. Не будет ополчения, и не будут с нашим народом считаться ни здесь, ни в Украине, ни в России.

…Монахи с Афона прислали мне весточку, чтобы я готовился к мученичеству, если конечно, не подчинюсь. Еще сказали, что скоро большая война и воевать против Запада мы будем вместе — Украина, Россия, Белоруссия и Сербия. Это хорошо. Значит, наши телемосты не зря. И еще, что во время войны придет православный Царь и Россия с потерями, но восстановит границы и силу империи. В общем, все не так безнадежно, только мне как-то невесело.

…Механизм убийства запущен с двух сторон. Место ликвидации — Новороссия.

Да, механизм запущен и его не остановить. Но можно, жертвуя собой, наполнить паруса истории своими смыслами, своей верой. И тогда корабль истории двинется другим курсом, и Господь даст нам по нашей вере. Нет, уже не Новороссию, этот несчастный клочок русской земли, о котором грезили все русские, но новое царство, новую Россию. Так нам обещано и так будет. На братской крови воинов-мучеников воскреснет наше единое государство.

…Мы воевали не с теми. Мы встали на защиту своего дома, но не разглядели врага. Теперь мы поднимаем знамя Христа и национально-освободительной борьбы против антирусского режима, установленного в Украине и России. Хотим мы этого или не хотим, нам, православным, Богом определено встать на пути иудейского мирового порядка. Наша русская революция, наша Священная война за православный мир грянет, и мы — русские, украинцы, сербы еще освободим свою землю.

…Пока мы четверть века спорили об идеях (мы — коммунисты, мы — православные), враги разрушали наш дом. Все это надуманные споры, которыми разделяют народ. И то, что произошло с русскими и украинцами, — тому лучший пример. Как отравившись чужими мыслями, народ вдруг разделился на «сепаров» и «укропов».

Не будет манипуляторов в СМИ, и в народе сами собой утвердятся те идеи и традиции, которыми тысячу лет жили наши предки.

…Печальные параллели.

Украинская олигархия разрушает идею о братстве русских в Донбассе.

Российская олигархия уничтожала советскую по духу армию в чеченских войнах. Украинская — уничтожает такую же, еще советской закваски, украинскую армию в войне на Донбассе. Потому что советские по духу люди — это русские люди, которые никогда не станут одного духа с христопродавцами.

…Вот ведь парадокс! В то же «безбожное» советское время христианского в человеке было куда больше, чем в нынешнее сугубо верующее время. И сколько ни открывай храмов, сколько ни тверди о вере и возрождении монархии, или, наоборот, о социализме и красной империи — все как-то не греет.

Это, наверное, потому, что мы идеи любим больше, чем человека. Только без обычной человеческой теплоты и сочувствия все наши высокие идеи — сотрясение воздуха и кимвал бряцающий.

…Вчера разоружили «Одессу». Бригада вела борьбу с преступностью, наркотрафиком и оборотом оружия. И вот досада, не брала мзды! Что еще нужно, чтобы стать врагами республики?

А в Интернете и СМИ все та же волынка о единоначалии и борьбе с махновщиной. Прискорбно, но в России этому верят. Единоначалие здесь это не то, о чем все думают. Это не единое армейское и государственное руководство, а единое руководство над всем.

…Все хотят взять Дебальцево. Только это нужно было делать в сентябре. Здесь каждый шаг и каждый новый раунд продуманы наперед. Теперь там укрепрайон, бетонные бункеры, которые не возьмешь артиллерией. Гарнизон несколько тысяч, наемники. Если их не подставят, как в летних котлах, то нашими силами мы сможем устроить лишь демонстрации протеста.

_________________

Несчастный Донбасс. Мы зажаты с одной стороны украинскими войсками, с другой российскими.

…Расстреляли Бэтмана с охраной. Ищенко с волонтерами. Люди спрашивают, что происходит, а нам нечего сказать. Что мы скажем? Что это ДРГ из России? И убивают наших по приказу из Центра? Кто это услышит? Кто в это поверит? В Кремле знают, что мы скорее промолчим, чем обвиним Россию и русский народ, вина которого лишь в том, что им управляют предатели.

Унижают защитников Новороссии, покушениями и убийствами затыкают рты командирам и ополченцам. Ополчение мешает им, потому что ведет осмысленную войну, а не идет на убой, как стадо, к чему эти советники и кураторы нас постоянно толкают. Они хотят убрать ополчение как идейный буфер между украинской и российской армией, чтобы столкнуть их потом напрямую. Армия — не ополчение, там задавать вопросов не будут. Будут просто уничтожать друг друга без всякого смысла и цели.

…Людям я всего сказать не могу, они потеряют веру. Но может быть, эти заметки пригодятся тем, кто придет вслед за нами. Они не будут так доверчивы. И если им пригодится наш опыт, значит, мы ошибались не зря.

…Новороссию сливают не только в Кремле — это понятно. Но более всего нас предают называющие себя русскими патриотами.

Когда ополчение и мирные жители истекают кровью, эта патриотическая интеллигенция говорит, что Россия «не вмешивается», чтобы избежать войны с Западом. А когда спецслужбы российского олигархата убивают наших командиров, то говорят: не стоит выносить сор из избы, это повредит становлению молодых республик! А кому нужно такое государство, где убивают лучших? Но главное, вливая этот яд в уши народа, они не дают ему возмутиться фарисейством своего руководства.

…Затеяли наступление всем фронтом. При многократном превосходстве противника. Без подготовки, без ничего. Даже разведданные в подразделения не дали![114]

За эти полгода укры укреплений наклепали — на каждой высотке. Мы генералам разведданные, а они нам: «Укрепрайоны из бетона — это миф, там все хорошо!»

…За два дня под 307,9 они уничтожили — я считаю, это наши генералы, не укры! — механизированный батальон, пожгли танки, бэтээры. Под Чернухино положили не знаю сколько, под Новогригоровкой.

Вот так и воюем — чеченская первая! Абсолютно.

…Получаем приказы. В течение дня дается 5 задач дня. Только начинаешь готовиться к одному, через час-два задача меняется. Начинаем готовиться к этой — приходит следующая.

…Слушаем их радиосвязь. Я ни разу не слышал паники, ни разу не слышал каких-то визгов, матов. Ну там разве если закончилось БК, а кто-то вовремя не поднес. А так бой закончился — у них все тихо-спокойно. И вообще молодцы, красавчики просто. Один кто-то там умный у них нашелся и он имеет всех наших генералов вместе взятых. А их у нас целых 5 штук!

…Окружение они планировали завершить 25 января. Оно не закрыто до сих пор. В Дебальцево мы только несем потери, но не продвинулись ни на километр. Потому что слушались этих дебилов и исполняли все, как они нам говорят.

…Под Дебальцево мы потеряли 8 человек. Если до конца февраля так продержимся, то еще хорошо. У соседей потери большие. Людей бестолково или умышленно бросают в лоб на укрепрайоны. Командиры подчиняются, так как их силком затолкали в народную милицию. Теперь они обязаны выполнить приказ, даже ценой бессмысленного уничтожения своих солдат. По-другому то, что делает командование ЛНР — ДНР под руководством российских советников, не назовешь, они просто перемалывают ополчение. Нас Господь миловал, отвел от контракта! Это дает нам право послать всех генералов и самим планировать операции и беречь людей.

…Соседи недовольны, что мы с головой не лезли в Дебальцево. Но я вообще не понимаю, почему ополчение должно класть людей в лобовых атаках, когда по указанию из Москвы командование выпустило из котла около тысячи западных наемников! Артиллерии запретили стрелять, когда те колонной выходили мимо позиций ополчения. Кому нужна такая война?

…Просто очередной договорняк. ВСУ уже на 3-й день нашего захлебнувшегося наступления могли предпринять контрудар. И маршем проследовать до Луганска. Потому что позади нас не было ни одного укрепрайона, никаких резервов, ничего, что могло бы их задержать.

Но они не сделали этого. Как мы в сентябре.

…Дебальцево отдадут. Кремлю нужен пиар и маленькая победа. Видно… они уже обо всем договорились. Наемников выводят, хлопцев оставляют в котле, как летом.

…Мы говорим, что несем потери. Кто мы? Я по привычке говорю о своих, но те-то тоже не чужие!

Украинская армия планомерно готовится сионистами для войны с Россией. А большие потери им сегодня нужны, чтобы тысячи украинских семей, потерявших своих сыновей, проклинали Россию, чтобы и в армии, и в тылу возникла устойчивая ненависть к братьям. Поэтому украинские части целенаправленно подводятся под удары российской артиллерии и оставляются в котлах.

…Кто бы ни нанес военное поражение — ополчение украинской армии или армия ополчению, это будет общерусское поражение и общая победа иудейской олигархии над русским и украинским народом.

Две правды схватились, как прежде,

В смертельном бою —

За землю, за волю, за веру,

За правду свою…

Что может быть горше,

Чем братоубийственный бой?

Наемник из Польши,

Из Штатов уже за спиной!

А утром рассеется морок

И пороха дым —

Друг друга в могилы

Уложим под небом седым…

…Мы отводим технику без всяких гарантий с той стороны. Мы типа добрые! А они злые. И наша роль, отведенная нам минскими режиссерами, очевидно в том, чтобы мы своими добрыми намерениями (а на деле глупостью и беспечностью) спровоцировали ту сторону на новую драку.

…Уже закономерность! Как только батальоны националистов стали в августе угрожать Киеву и обвинять власть в предательстве, вошли российские войска, которые мы ждали с весны, и погасили бунт в котлах.

Как только ополчение возмутилось по поводу воров и предателей в руководстве республик и убийством командиров, нам тут же организовали новый колизей в Дебальцево.

…Кто-то сказал, что Донбасс — это место утилизации украинской армии, а возможно и всей Украины. Я бы добавил: и русского ополчения, а возможно и России.

…Они хотят убить меня не потому, что я как-то реально угрожаю их власти, а потому, что говорю, что это война не русских и украинцев, а война против русских и украинцев.

И казаков они пытаются разоружить не потому, что те не подчиняются (координация — вопрос решаемый), а потому что они не подчиняются их власти. Вооруженное казачество Донбасса для них такая же головная боль, как в Гражданскую. Казаки при любых издержках самая национальная сила. Они лучше других видят, кто стоит за этой войной.

…Убит Бузина, настоящий патриот Украины и России. Он примирял наш народ. Стоит ли удивляться, что расправляются с теми, кто не на словах, а на деле за единство наших народов?

Убийства писателей, священников и депутатов — это вовсе не «агония киевской хунты» и не «злоба украинских националистов», как преподносят СМИ.

…«После Одессы все поднялись!» — говорят ополченцы и добровольцы из России. Это и была цель. Дать такой толчок к ссоре между двумя народами, чтобы война стала неизбежной….

…С одной стороны запрет русского языка, «поезда дружбы», казни в Одессе, расстрел в Мариуполе. С другой — Крым, Волноваха, Славянск. Единый замысел и одна рука, которая разорвала родственные связи и запустила маховик взаимного истребления.

…Я не вижу настоящего патриотизма. На Украине он какой-то вымученный, искусственная конструкция, в которую всех заставили поверить. В России — наигранный и карнавальный. Говорят о павших в Великой Отечественной, но не видят живых русских, которые находятся в беде. Если бы в России решали русский вопрос, в нее ехали бы не миллионы китайцев, а русские из Средней Азии и Прибалтики. Пустые деревни бы ожили, а так стоят, как теперь у нас, разоренные.

…Когда появилась Новороссия, люди поверили, что отсюда начнется возрождение России. Возвращение к справедливому народному государству. Для украинцев Майдан, а для русских Крым и Новороссия стали символом освобождения от чужеродной власти.

И такой всенародный подъем использовали для симуляции патриотизма и разжигания войны.

…Под патриотическую риторику русский народ сегодня готовят к войне с Западом. Но чувствую, что когда пойдет война за саму Россию, ее поведут по донбасскому варианту.

…После Дебальцево, где нам устроили очередные гладиаторские бои, меня весьма интересует, как устроена эта система. Система разделения людей и их взаимного уничтожения. Где точно по одному сценарию вдруг происходят революции и мятежи, и еще вчера добрые соседи начинают ненавидеть друг друга. В Ливии, Сирии из ничего появляются оппозиции и начинают разрушать собственное государство. Какой-то опереточный ИГИЛ объявляет войну Западу и Израилю, но убивает почему-то своих же мусульман и христиан! Не странно ли это?

…На днях получил Обращение к президенту и проч. органам власти по ситуации на Донбассе. Что тут сказать? Все справедливо. Только обращаться не к кому.

Да, мы все это испытываем на своей шкуре ежедневно. И предательство, и воровство, и обвинения в бандитизме тех, кто в трудный час защитил республику. У нас похищают бойцов, пытают до полусмерти. Выдавливают и арестовывают лучших командиров. Мы привыкли к этому как к неизбежному злу и уже забываем, что хотели построить нечто совсем иное, чем на Украине и в России — честное и человеческое…

…Православную идею Новороссии замещают идеей наживы и потребления.

…В Европе немножко иначе, но суть та же. Сталкивают лбами христиан и мусульман. В самой России — русских и мигрантов. Эту карту еще разыграют в России. Спецслужбы спровоцируют, а (…) СМИ раскрутят национальный конфликт, как на Украине.

Удивительное дело, как несколько тысяч бесноватых олигархов, подмяв под себя спецслужбы и СМИ, способны взбаламутить весь мир. Не иначе как и за двумя мировыми войнами стоят их капиталы. Вот реальный фашизм! Не итальянский, не немецкий, не мусульманский, не украинский… Вот враги человечества, враги упорные, делающие то, что требует их вера: разделяй гоев на классы, партии, на вероисповедания и идеологии — как угодно, и уничтожай во взаимной вражде.

А где наша вера? Почему мы, славяне, как весь мир плетемся в стаде, которое ведут на убой? Разве мы без Бога? Разве Христос не гнал этих торгашей из Божьего Дома? Наша вера против их веры, с Богом против дьявола — только так можно воевать!

…Я верю в наш народ. Сколько говорили, что русские уже не способны строить и созидать. Да, не способны, но только в рыночной грязи.

Но вот возникла чистая идея, и вся Россия откликнулась! И тут же идея Русского мира стала обрастать материей и границами. Этот потенциал страшен для врагов, и они считали, что за эти 25 лет сумели его уничтожить. И вдруг он проявился в Новороссии. И сколько бы ни было поражений и неудач, он проявится снова! Это Бог показывает нам, что стремление русских к правде вечно и неизменно.

…Называя меня националистом и антисемитом, они лгут, чтобы иметь патент на убийство. Наверное, во всем ополчении нет более интернациональной бригады, чем наша. Это не только советское воспитание. Это православная традиция — объединять людей разных племен и народов. На этом выросла Российская империя, а затем и Советская.

Даже с этим Форумом солидарности. Приехали общественные деятели, журналисты из Европы. Казалось бы, что может быть важнее для власти? И полезнее для уставшего от войны народа? Так нет, нам угрожают! Не здесь ли за маской «новой власти» и ее кураторов явно проступила старая русофобская харя? Они угрожают нам, потому что русские снова объединяют всех, кто борется за справедливость. Видно, боятся, как бы дело не дошло до нового Союза.

…Посмотрев на майские празднования, вдруг сообразил: нам разрешают только дешевый патриотизм. Ходи с портретом своего деда и думай, что ты бессмертный! А есть патриотизм, за который придется дорого заплатить. И многие у нас, как Беднов и Ищенко, уже заплатили, отстаивая интересы народа.

Да, на это решится не каждый. Но хуже другое, что люди уже не чувствуют разницу между дешевым и дорогим. Покупают вещи — видят. А когда им подсовывают дешевое шоу вместо патриотизма — не замечают! Не замечают, как эта власть прикрывается памятью наших дедов и отцов — пытаясь за миллионами рук с портретами героев скрыть несправедливость и убожество того, что она «построила».

Что бы сказали нам деды, если бы увидели, как их внуки молотят друг друга в бессмысленной войне? Когда бы взглянули на свое разграбленное и разделенное отечество, за единство которого они отдали жизнь?

…В этих войнах не выигрывают, в них проигрывают все, кроме тех, кто их организовал.

…Добровольцы из Чечни и Дагестана еще осенью рассказывали, что у них было то же самое. Их полевых командиров тоже держали на привязи олигархи и спецслужбы из Москвы. Вначале вооружали и финансировали, провоцируя конфликт. Потом, когда тему надо было сворачивать, показательно уничтожали. У людей создавалась иллюзия борьбы с терроризмом и победоносной войны. У власти рос рейтинг.

…И ведь то же происходило и с российскими командирами. Рохлин, Буданов, Квачков. Сколько было героев в России и где они? Кто убит, кто в тюрьме. Это Система. По выявлению и уничтожению лучших. Теперь она у нас. За несколько месяцев после убийства Бэтмана ополчение Луганщины фактически обезглавлено. Теперь можно устраивать новый колизей, где одно стадо, лишенное идейных вожаков, будет идти на другое. Судя по всему, это готовится ближе к лету или, например, 22 июня — чем не дата для любителей ритуалов? Не сомневаюсь, начнись война с Западом или Китаем, российские войска будут так же направляться на заведомо безнадежные операции и в котлы, как это происходит здесь с ВСУ и ополчением.

…Но вот мое слово — в Новороссии… цирк закончится. Оружие мщения повернется против самих циркачей. Здесь Система даст сбой.

Если бы не эта война, мы бы забыли, каким может быть русский человек. Потому что 20 с лишним лет нам внушали, что он не таков, каким мы его знали по военному и советскому времени, а великий неудачник, не способный заработать денег. Эта война показала такой запас неизрасходованной русской веры, такую жертвенность людей и близость Бога к нашему народу, что враги вздрогнули.

Здесь даже самые бедовые, самые упавшие возвращали себе достоинство, становились воинами и защитниками. Я воочию увидел, что ни деньги, никакой земной интерес не определяют строй души русского человека. Пусть в этой войне не будет победы, нам открылось главное — душа нашего народа жива! И как только появляется высокая идея, она возрождает в русском все лучшее, что у него есть. Потому в Великих войнах за Отечество у нас не было и не будет поражений.

…Я воюю за право говорить правду. Не российскую и не украинскую, а одну на всех — о моем обманутом и разделенном народе. Правда — это мое последнее оружие в борьбе за честь моего народа.

…Сегодня, когда Русский народ увидел луч света во мраке, его пытаются затмить политическим туманом. Когда возникли объединяющие символы и идеи, их с еще большим рвением пытаются облить грязью и очернить перед лицом пробуждающегося Русского мира.

Сегодня с еще большей силой необходимо бить в набат и становиться действительно одним целым. Одним народом, способным озвучивать правду и не бояться ее. Одним народом, способным отстоять свои права и защитить свой выбор. Одним народом, способным отстоять свое право на жизнь. По совести, чести и справедливости!»

Конечно, мы многое не знаем и не можем знать причины и мотивацию принятия тех или иных решений в высших эшелонах власти. Даже если бы и знали, то не всегда смогли бы понять — там свои законы, своя тактика и своя стратегия. Мы сможем строить умозаключения лишь на уровне интуиции, но она может и подвести. Два и вообще в политике гадание недопустимо, и когда слышишь из уст того или иного высшего чиновника, что думали и полагали одно, а получилось другое, то понимаешь, что или круглый дурак он, или лукавит парень, за дураков нас держит. Но это уже неважно, потому что решение принято и его последствия расхлёбывать и расхлёбывать или кровью захлёбываться.

Алексей Мозговой понимал интуитивно, поэтому не со всем можно согласиться, хотя в чём-то он был всё-таки прав. Он понимал, что «зачистят» русскую пассионарность, что разведут добровольцев по разным «квартирам» — кто-то останется со Стрелковым, кого-то заманят Бородай, Прилепин или подобные им «добровольцы». Главное — чтобы они не были вместе.

Без Донбасса России не выстоять

В канун Нового 2016 года собрали гуманитарку — обещали подарки новогодние в интернаты и подразделения, а обещанное надо исполнять. А ещё хотелось повидаться с друзьями — словно пуповиной приросли, не успеешь расстаться, как вновь тянет свидеться. Ехать собирался один, но позвонил Сергей Иванович Котькало[115] и безапелляционно заявил, что тоже едет. Сказал, как само собой разумеющееся, как давно решенное. И то правда: какой без него Донбасс, если и того знает, и этого, и самого чуть ли не в каждом доме приветить готовы.

В последний момент присоединился Виктор Яковлевич Череватенко[116], долго и трудно шедший к пониманию происшедшего на Украине и теперь душой прикипевший к Донбассу. Как истинный хохол, он долго не мог смириться с тем, что дрейф Крыма от ридной нэньки закончился в российской гавани. И ни исторические мотивы, ни ментальность крымчан, ни геополитическая необходимость его не интересовали, а чисто хохляцкое «це мое, нэ трожь». После долгих споров и убеждений наступило прояснение и внутреннее смирение.

По большому счёту, Союз писателей России и не уходил из республики — сначала весной 2014-го мы были рядом с теми, кто поднимал знамя сопротивления, знамя восстания русского духа. Лето и осень с оружием в руках простыми добровольцами отстаивали право русских на жизнь. А потом уже были, есть и будут поездки и встречи, давно ставшие повседневностью. Распирает от гордости — а какой ещё Союз может сказать, что он вместе с Донбассом был рядом в дни поражений и побед, что мы пропускали через себя, через душу свою и сердце боль, отчаяние и надежду, что в сотрясаемых от взрывов подвалах пережидали бомбежки и артобстрелы и с оружием в руках отстаивали достоинство, честь и веру русского народа? У кого ещё есть интернаты, школы и подразделения, где писатели стали самыми дорогими и долгожданными… нет, не гостями, а родными и близкими.

На этот раз эта поездка была незапланированная, какая-то внешне спонтанная — наскоро собирались новогодние подарки детишкам, книги в школы и библиотеки, продукты бойцам. Вернулись-то всего недели две назад, вроде бы всё сказано, всё передано, ан нет: тянет туда, необъяснимо тянет, ведь неразрывной пуповиной связаны; тянет к этим детским глазам, распахнутым в ожидании, к глазам этих людей, живущих верой и надеждой, что Россия с ними. И в их сознании Россия — это не столько Кремль, а тот ручеек сострадания и помощи простых людей, русских, православных. А ведь это Донбасс питает Россию чем-то глубинным, тем, что сохранило в нас не испепеленное в огне Батыева нашествия, тем, что вывело потом на поле Куликово и спустя века привело к стенам Рейхстага.

Была смута, было помутнение разума — шизофрения времени, но вот всколыхнулись, отряхнули оцепенение, ужаснулись тому, что годы молчания сделали. И встала рать народная за Русь Великую, потому как отступать больше некуда — позади пропасть, из которой не выбраться. Строптивость ли, непокорность и непокоренность, вера в силу веры, то, что зовётся загадочной русской душою или что-то ещё, вздыбившее на дыбы Донбасс, показали, что не в нашем характере становиться на колени. Мы можем преклонить их, но лишь только для того, чтобы помолиться, поцеловать знамя и во весь рост, рванув рубаху на груди, встретить ворога.

Этот вырвавшийся наружу протест до зубовного скрежета напугал не только Запад и холуйствующий Киев, но и тех, кто рушил державу в девяностые. Кто вытравлял из сознания всё советское — хорошее ли, плохое ли, но стирали память. Первые готовы были в крови утопить, стереть в порошок, в лагерную пыль саму идею непокорности, а вторые хотели обуздать стихию русского бунта, сковать гранитными берегами этот бурлящий поток, превратив его если не в покорное болото, то хотя бы в спокойное и управляемое русло.

И пока Донбасс стоит, стиснув зубы, голодный, унижаемый, раздираемый новыми и старыми стяжателями, но непреклонный в своей гордости, в своем выборе, живет и в нас надежда, что это безвременье уйдет, выстоит России и возродится общество совести. И вера эта, надежда эта в глубине души выстрадана, выношена, как мать вынашивает своего ребёнка, трепетно и бережно.

Кто они, первыми восставшие против власти олигархов и нацизма? Почему за ними пошли? В чём их сила? Почему не отсиделись, не отмолчались, а приняли на себя бремя новой власти? Какие мотивы двигали ими? Нужен был психологический портрет этих людей, и поэтому тоже мы возвращались в Луганск. Нам хотелось найти ответы именно у них, ничего за них не додумывая, уйти от стереотипов и штампов. В прошлых беседах с Безлером, Стрелковым, Бедновым, Ищенко, Мозговым, Дрёмовым, с бойцами и командирами присутствовала прежде всего военная составляющая. Они были харизматичны, они хотели, чтобы их слышали и слушали. Но сейчас нужны были другие, те, что всегда остаются в тени, но к которым прислушиваются, которым верят.

Наш выбор был ограничен, и надо было спешить: их ненавидела власть киевская, но в чести у своей они тоже не были. Впрочем, приоритеты и ценности новой луганской власти более чем странны, но это отдельный разговор. Запись бесед с этими людьми не вышла в эфир в обещанное время и появилась уже позже, после выраженного недоумения. Почему? Быть может, потому, что уже предрешена их судьба и ждёт их участь тех, для кого власть совести, правды, социальной справедливости имеет верховенство над властью денег? Потому, что они вне системы, реанимированной властью ЛНР и её московскими кураторами? Хотелось бы, чтобы была иная причина замалчивания наших интервью, более прозаическая, земная, может быть, просто печаль о благополучии ближнего…

В эфир пошла наспех смонтированная запись, практически в исходниках, но ладно хоть и такая. Не всё удалось, но мы хотели, чтобы увидели не плакатных героев, а то человеческое, которое на войне кажется второстепенным, а на самом деле определяет сущность человеческую. Увидели наших героев сомневающимися, размышляющими, страдающими, верящими. Мы выбрали только две беседы из множества встреч. Только две, но достаточно знаковых для понимания психологии тех, кто были первыми и кто ими остаётся.

И ещё: когда Мозговой говорит, что лбами столкнули русских с русскими, вспомнилось, как наши ополченцы брали штурмом блокпост, который обороняли днепропетровские десантники — пацаны-срочники. Причём среди ополченцев были и бывшие десантники, в том числе из той же самой аэромобильной бригады. Просили солдат сдаться — не хотели кровь проливать, обещали домой отправить, а те всё отстреливались и отстреливались, пока не кончились патроны. А потом встали, рванули тельник на груди и, зажав в руках штык-нож, с криком: «Русские не сдаются!» ринулись в свою последнюю рукопашную.

Бывший ополченец, дебёлый мужик, перевернувший полтинник, в прошлом десантник, тяжело раненный в том бою и потерявший глаз, едва сдерживал слёзы, рассказывая мне.

— Понимаешь: «Русские не сдаются!» Русские убивали русских. А кому мы отдали власть после Майдана? Там же русских и в помине нет.

1. Леший

Позывной «Леший», он же Алексей Анатольевич Павлов, бывший командир спецбатальона «Леший», подполковник. Ему сорок, хотя на вид едва за двадцать, даже проседь да время от времени судорогой пробегающая по лицу гримаса боли от многочисленных ран и контузий не старят. Алексей вида отнюдь не богатырского — субтильный, просто подросток, но удивительно сильный величием духа. Абсолютно не публичен, немногословен, насторожен, собран и сжат пружиной.

Враги говорят о его фанатизме, жёсткости и бескомпромиссности. Заочно приговорён Киевом к высшей мере как лидер боевиков. «Леший» бесстрашен и отважен, дерзок в бою до безрассудства, но в то же время рассудителен и осторожен. Он бережет людей — это главная ценность в его жизни, потому у него и потерь меньше, чем у других. Его подразделение отличается железной дисциплиной и стойкостью. Он бессребреник, и это подчёркивают даже враги, человек удивительной скромности, не курит и равнодушен к спиртному, поэтому в его батальоне нет места пьяницам, наркоманам и мародерам. Враги уважают и боятся. Созданы специальные снайперские группы для его уничтожения.

В его судьбе отражена трагедия Украины, охваченной самой настоящей гражданской войной. Она прошлась по судьбам людей, развела родителей и детей, братьев и сестер, мужей и жен, сделав их врагами. Но это ещё и личная трагедия Алексея: для старшего сына он — сепаратист и боевик. Сын по ту линию фронта, он стреляет в своего отца и, быть может, это его пуля едва не оборвала Алексею жизнь.

6 апреля 2014 г. в Стаханове Леший повел на штурм СБУ полтора десятка своих единомышленников, получив клеймо сепаратиста и лидера боевиков. Их было в несколько раз меньше, практически безоружных, восставших против власти и закона, против системы. Но в подвалах томились его друзья, брошенные туда лишь за то, что они хотели остаться русскими и православными. А ведь нет большей любви, чем положить душу за други своя. Они встали и победили. Почему он пошёл против, зная, что ждёт его в лучшем случае тоже подвал?

— Алексей, как мог выходец из курортного городка с особой ментальностью размеренности, расслабленности, флегматизма вдруг превратиться в бунтаря, да ещё и в лидера бунтарей?

— Я родился в Советском Союзе и только жил в Приморске, хотя там осталась моя семья. Штурм СБУ — это как лопнувший нарыв. Они арестовали наших друзей — тогда начались повальные аресты несогласных с Киевом, люди десятками и сотнями арестовывались, вывозились в другие области, исчезали. Такое впечатление, что эсбэушникам было всё равно, кому служить, лишь бы платили, и они стали набивать подвалы всеми несогласными с новой властью. Кто-то исчезал, кого-то арестовывали, а нам что, ждать своей очереди? Вот и поднялись. Кстати, мы все были местные, луганчане, добровольцы из России пришли позже, когда у нас были уже свои батальоны и бригады. Сразу же после майдана стали сносить памятники Ленину, закрывать русскоязычные школы. Я русский, мой родной язык — русский, так почему я должен был разговаривать на украинском? Я его понимаю, он мне нравится, красивый язык, но зачем запрещать мне даже думать на русском? Мы пришли к СБУ, чтобы поговорить, выяснить судьбу единомышленников. Ну, а получилось, как получилось: мы попросили освободить и они освободили их, а заодно и само здание СБУ. Эсбэушники увидели силу людей, сплочённых идеей, но они не готовы были противостоять силе гнева народного, вот и разбежались. А для нас это был рубеж, который мы перешли сознательно. Потом пошли войска, каратели, надо было сражаться, и мы взяли в руки оружие. У нас выбора и не было: или умереть, или стать на колени, перестав быть русскими. После февраля все, кто не согласен быть рабом у новой власти, подлежали уничтожению.

— А кто ты: украинец, русский, славянин, человек мира?

— Семьянин я прежде всего, семьянин и славянин, который любит свою землю и свой народ. По духу, языку, воспитанию и вере русский я, а по ментальности вообще-то я советский человек — так меня воспитали. Для меня нет различия, украинец ты или русский — это одна семья, одно целое. В чем различия? В вышиванке? В языке? В культуре? В вере? У русских тоже вышиванки, только орнамент чуть другой. И у белорусов, чувашей, мордвы, марийцев. А орнамент у узбеков, киргизов, татар? Так что, теперь за это убивать надо? Вера единая — православная. Культура, история, жизнь наша — тоже общие. Язык? Так в чем разница? Наш украинский роднее русскому, нежели украинскому галичан, да и держат они нас за второй сорт. Нас нельзя разорвать, разъединить с Россией — одна пуповина, одна история, одна культура, один язык, одна вера. Западенцы — это другое, это не Украина. Они всегда были холопами и вдруг решили стать панами, решили нас, свободных, сделать холопами, подчинить себе, заставить поклоняться их идолам — предателям Мазепе и Бандере. Не бывать этому! Вот мы и поднялись.

— У тебя есть единомышленники на остальной Украине?

— Конечно, причём независимо от возраста. Нас объединяет вера, совесть, правда, а тех, кто с хунтой, — ненависть и холуйство перед Западом. Их немного, но они агрессивны, они сплочены в готовности продаваться и своем страхе перед неминуемой расплатой. Сейчас многие просто оболванены — мы же смотрим украинские каналы и диву даемся тем потокам лжи, что обрушиваются на нас. Они во всём винят Россию, они уже столько уничтожили российских диверсантов, что там уже и армии должно не остаться. И ведь находятся такие, что верят. Но мудрость народа нельзя отменить никаким указом, на лжи нельзя строить государство, правда всё равно пробьёт себе дорогу.

— Не жалеешь, что выбрал такую судьбу, а ведь это не всегда победы, но зачастую потери, разочарования, предательство?

— Меня уже осудили украинские власти. Меня лишили возможности быть с родными и близкими. Лишили возможности заниматься любимой работой. Я ничем не могу помочь больной матери. Я мирный человек мирной профессии, но меня вынудили взять в руки оружие. Да, я потерял много своих друзей, я понимаю, что и сам могу в любой момент погибнуть, но нас уже не остановить. Я могу жалеть лишь об одном — нам не дали добить фашистскую гадину, но теперь это лишь вопрос времени. Киевская власть — это змея, которая пытается укусить себя за хвост. Этим она сама себя и убьёт. Через полгода или через год, но у них уже не хватит карателей и тогда поднимется народ, воспрянет духом. Ну а мы поможем им.

— Вас поддерживает народ?

— Не было бы поддержки, то всё закончилось бы ещё в июле прошлого года. Сейчас люди возвращаются, даже в Первомайск вернулись семьи с детьми. А ведь он на линии соприкосновения и был здорово разрушен. Его и сейчас долбят снарядами и минами ежедневно. Но это город, где люди жили, любили, женились, рожали, трудились, это их город и они его никому не отдадут.

Люди понимают, что отсидеться уже не получится, надо делать выбор, и они его сделали. Восстановлены почти все школы, работают рынки, магазины, поднимается экономика. Если обратили внимание, изменились люди, причём очень сильно. Нет того страха перед неизвестностью, есть надежда, что они не одни, что их не бросят. Особенно изменились те, кто был под бомбежкой, под обстрелами. Они даже в общении другие, нет грубости, готовы помочь тебе во всем. Они познали цену жизни и цену человеческих отношений.

От бригады отвозили подарки детям в интернат. Детей не эвакуировали, они пережили обстрелы и бомбёжки. Их глаза были полны слёз от счастья — для них подарки были точно чудо. Они видели в нас своих защитников, они были искренне рады нам. Мир меняется в детях, — их не обмануть, — а следом за ними меняется и во взрослых. Люди ходят на ту сторону — там родственники остались, что-то покупают, получают пенсии. Отношение на блокпостах разное: на наших — доброжелательное, на украинских — как к скоту.

Вокруг Луганска практически нет ВСУ — их заменили карателями из «Айдара», «Донбасса», «Кривбасса», «Азова»… Никак не успокоятся, войны им хочется. Линия соприкосновения «горячая» — стреляют каждый день. У нас все отведено, только посты стоят, а они нагнали столько техники — ужас. Даже «буратино» стоят. Зачем? Где ооновские наблюдатели? Вот вам и Минские соглашения.

— Вы знаете палачей и предателей по именам?

— Конечно, их же ведь надо судить и такое время придёт. Мы ведем им учет, собираем на них досье. Те, кто перешел на службу хунте, предали свой народ. Ведь они присягали не президенту, не власти, а народу, но пошли против своего народа. Мы их всех рано или поздно будем судить.

— Говорят, что после ухода ополчения из Лисичанска там еще оставались юноши и девушки, совсем дети, которые еще почти трое суток продолжали сражаться и почти все погибли. Девушка, шестнадцать лет, позывной «Красавка», с гранатами бросилась под украинский танк и погибла. Это красивая легенда или факт?

— Факт то, что дети сражались с фашистами: ходили в разведку, минировали, гибли, а это было самое страшное, когда погибали дети. У меня в батальоне 16-летний парень из гранатомета подбил бэтээр. Он был самый первый из награжденных. Когда говорят о войне с Киевом, то детей никто не вспоминает, хотя они жертвовали собою наравне со взрослыми. Надеюсь, когда освободим нашу землю, то о них заговорят вслух. Пока рассказывать о них не можем — у многих остались на той стороне родные и близкие, и это может им навредить.

— Ты давно стал легендой своим бесстрашием, своей стойкостью. Но почти все те, кто поднимал восстание, кто повёл за собой людей, погибли: убит Бэтмен — Саша Беднов, убит Лёша Мозговой, убит Женя Ищенко. Ты ходишь практически без охраны, в открытую, постоянно под прицелом. Может, стоит поберечься?

— Если я обложусь бронежилетами, окружу себя охраной, то это всё равно не спасет. Я славянин, а у славян земля всегда защищала, силы давала. Думаю, что и сейчас она защитит. Ну, а если… Люди будут помнить мои дела.

— Война закончится, снимешь погоны и чем будешь заниматься?

— Чем и до войны — работа, семья, сад, огород, рыбалочка, охота. Вот знаю точно, что мемуары писать не буду. Не лежит у меня душа к ручке и бумаге. Вот из автомата расписаться могу, любое слово напишу, а мемуары… Не мое это. И потом, с сыном бы наиграться… Ему сейчас девять, и хочется, ой как хочется, чтобы детство у него было. Понимаешь? Детство…

— Каково отношение народа к Минским соглашениям?

— Мир любой ценой — это не наш путь. Тогда исчезают нации, исчезают народы. Наш народ под Киев уже не пойдет. Ну как можно простить гибель родных, разрушенные дома, школы, детские садики? Зачем они стерилизовали нашу землю? Нам с ними не жить, а вот им придётся, когда мы придём в Киев. Галичина и Волынь — это не Украина, это другой народ, пусть живут сами и к нам не лезут. А вот с Украиной придется работать, мозги вправлять. Что до соглашений, то они Киевом не выполняются — линия соприкосновения по-прежнему огненная. И никогда выполняться не будут. Зря нам руки повязали в сентябре четырнадцатого.

P.S. С Лешим мы встречались часто. Внешне доброжелательный, он оставался закрытым, смотрел по-птичьи сбоку, молчал, бросал редкие фразы и лишь однажды разговорился. Рассказывал о детстве и юности, о службе в армии, о жизни до майдана, как готовились к сопротивлению ещё осенью тринадцатого, как штурмовали здание СБУ. Вспоминали, как ночами мы появлялись в «избушке», как он помогал в наших делах. Мы тогда проговорили полночи, и было такое ощущение, что Лёша хочет высказаться. И у меня тогда закралось подозрение, будто он чувствует, что больше такой возможности не представится.

Этот вечер и эта ночь действительно оказались нашей последней встречей. Потом позвонили друзья, сказали, что его больше нет.

2. на том берегу

Мы часто с Сергеем Ивановичем Котькало бываем на Донбассе, но Луганщина полюбилась особенно. Может быть, потому, что в четырнадцатом начиналось наше участие в Сопротивлении именно отсюда, а это как первая любовь. Именно тогда на какое-то время пришлось сменить перо на автомат, зато потом родилась повесть о том времени[117]. Мы перезнакомились и подружились чуть ли не со всеми комбатами, командирами и просто ополченцами, людьми особого сплава, готовыми жертвовать собою ради идеи, ради счастья других. Говорили, убеждали, предостерегали, но уберечь их было невозможно. Они прекрасно понимали, что судьба отпустит им ничтожно мало, потому и жили ярко, но свеча на ветру долго не горит. Да и идеи социального равенства были не только утопичны, но и пугающе опасны, и расплата не заставила себя ждать.

С болью смотрели, как убивалась надежда, как алчность и цинизм паутиной оплетали новую власть, а пытавшихся сопротивляться безжалостно уничтожали. Под видом обуздания вольницы, которая действительно ещё бродила и будоражила, но это уже был не тот бурный поток весеннего половодья, а входившая в свои берега река. Но мы-то видели, что никакое это принуждение к повиновению, а уничтожение идеи.

И начинала петлёй душить безысходность.

Зимою пятнадцатого мы в очередной раз приехали в ЛНР с писательской миссией, заодно доставив гуманитарку в детские дома. Смотрели, слушали, впитывали боль людскую, видели погасшие взгляды, пытались осмыслить происходящее, искали объяснение в неизбежности издержек периода создания государственности, хотя причины были в другом.

Надо было взять интервью, а глаз никого не цеплял: тогдашний глава республики вызывал стойкое неприятие еще по четырнадцатому году — достаточно оказалось всего одной встречи, чтобы произошло отторжение. И тут нам посоветовали побеседовать с Пасечником: тогдашний министр госбезопасности не замешан ни в каких «схемах» и вообще живёт по совести.

Это была удача, редкая удача по нынешним временам встретить у власти человека настоящего. Потом интервью с Леонидом Ивановичем опубликовали информационные ресурсы Союза писателей России, интернет-портал «Русское воскресение», независимое информационное агентство «ANNA NEWS», патриотические СМИ. К нему проявили интерес иностранные агентства и буквально «разобрали на молекулы» бывшие коллеги министра, составляя его психологический портрет. И уже тогда пришло к ним осознание, что подобрать ключи к нему не удастся, и с сожалением констатировали: честен, неподкупен и поэтому крайне опасен.

Готовясь к встрече, мы подготовили целый вопросник, но он не понадобился: Леонид Иванович оказался собеседником интересным, открытым, эрудированным, с глубокой внутренней культурой. Подумалось: белая ворона во власти, слишком уж нетипичен для неё, таких остались единицы и что ему приходиться плыть против течения со связанными руками и ногами. И до боли хотелось, чтобы он подольше оставался «на плаву». Впечатление от встречи с ним — встреча с совестью республики. Мы как никто понимали, что балансирует он над пропастью, что страховочный трос может быть перерезан, что он сражается, по сути, в окружении, и искренне желали ему выстоять.

И он выстоял, потому что остался верен тем идеалам, тем принципам, которые впитал вместе с молоком матери, на которых воспитал его отец. В отличие от предшественника он оказался чужд лести, цинизму и лицемерию.

Леонида Ивановича Пасечника выбирали с опаской. Боялись ошибиться — за минувший год не раз и не два бывшие друзья-эсбэушники подводили под монастырь. И всё-таки выбор пал именно на него — практически единственного из облечённых властью, о ком говорили с уважением и на кого даже у Киева не нашлось компромата, кроме бранных слов и обвинений в предательстве.

Вопрос в том, согласится ли он встретиться с двумя приехавшими из России писателями. Мы понимали, что конечно же просветят как рентгеном, вывернут всю подноготную, проверят наши контакты, но отказаться уже не могли — очень уж интересна с точки зрения психологии была личность министра госбезопасности.

В тот день мы едва успели вернуться к назначенному сроку и вприпрыжку мчались по улицам города. Предстать под очи генерала в грязных донельзя берцах было выше моих сил, поэтому нырял в каждую дверь каждого магазинчика или лавчонки в поисках обувного крема или хотя бы губки. Затрапезный внешний вид — затертые джинсы, свитер и «разгрузку» заменить было нечем, так с этим надо было смириться. А вот грязная обувь — дурной тон и неуважение, которые позволить себе не имел права.

Наконец-то в переходе повезло, и вот уже до конца не избавившиеся от грязи берцы полируются губкой — блеск в крапинку хоть как-то скрывает непрезентабельный вид.

Довольно просторный кабинет с отнюдь не министерской мебелью — весьма скромно и просто. Мой по сравнению с этим — просто роскошь. Навстречу поднимает высокий, подтянутый, симпатичный, довольно молодой мужчина в белом свитере. Держится вроде бы радушно, но дистанционно, с внутренним достоинством и внешней простотой. А еще уверенно, и в этой уверенности таилась внутренняя сила.

Я слушал Пасечника, смотрел на него и неожиданно вспомнил старый фильм.

Двое краснофлотцев, расстреляв патроны, рванули тельник на груди и поднялись врукопашную. Эти врезавшиеся в детскую память кадры из «Трое суток после бессмертия» определили суть жизни: никогда не сдаваться, стоять до конца.

В безвременье, в эпоху величайшего предательства и цинизма так и стояли, стиснув зубы, не отступили, не преступили черту, очерченную совестью, не покорились. Конечно, были и те, кто, потеряв стыд, и сами жили по понятиям, и устанавливали их для остальных, да только не все их приняли.

Так бы и не выплеснулся накопленный в душе протест, если бы не восстал Донбасс, став сначала катализатором русского сопротивления, а потом и его символом. А знаменем стали те, кто пестовал идею социальной справедливости, культ совести, кто встал над пеной, которой так богата прибойная волна любого бунта, кто стал щорсами и чапаевыми, пархоменко и сиверсами нашего времени.

«На штурм администраций и эсбэу пошли люди отчаянные и смелые, пусть и были в прошлой жизни не совсем отличниками или интеллигентами. Помните, у Высоцкого? «Потому как буйных мало, вот и нету вожаков». Теперь вожаки нашлись, и это не было восстание шпаны, как пытаются представить украинские СМИ. Это было решение всего народа. Ну, а за политиками народ не пошёл бы. Не вожаки они, так, пена…» — чеканит Пасечник по-мужски сочным голосом, сомкнув в замок сильные пальцы с коротко стриженными ногтями.

Слушал сначала его с настороженностью: почему этот бывший полковник СБУ стал министром госбезопасности? Хотя почему бывший? Может, под «крышей» на Киев пашет? Логика, емкость фразы впечатляли — чувствовалась школа, та ещё, комитетская. Новая украинская еще не успела оформиться, хотя учителя-то общие, прежние, советские. Держится уверенно, спокойно, без нарочитости. Может, и вправду искренен? Да и зачем ему-то перед нами лукавить? Да-а, задачка.

Потом слушал уже с интересом, затем с восхищением и, наконец, с грустью: сколько ж судьба отпустила ему или уже счёт на дни, а может, и вовсе на часы пошёл? Эх, жаль, что поздно повстречался ты, Леонид Иванович Пасечник, русский офицер украинской СБУ, настоящий, штучный, таких по пальцам перебрать. И боль в словах, в голосе, во взгляде не за себя, не только за Донбасс, но за всю Россию. Потому намеренно в заголовок взял я слова Леонида Пасечника «Без Донбасса России не выстоять…».

Не всегда за должностью, тем более чиновника такого ранга, руководителя одной из достаточно закрытых структур можно увидеть человека с его идеями, взглядами, привычками, интересами. Увидеть вообще человека — там всегда футляр, там всегда сканирование собеседника, тысячи раз взвешенные слова, осмысленные, осторожные.

Идя на встречу с министром госбезопасности ЛНР Леонидом Ивановичем Пасечником, не предполагал, что все представления о нем окажутся, мягко говоря, несколько преувеличенными. Может быть, потому и дались эти заметки тяжело. И не только потому, что многое осталось за кадром — не всё и не обо всём сейчас можно писать и говорить. Здесь доминирует врачебный принцип: не навреди. Надо было оставить только то, что дает понимание сущности Пасечника, его нетипичности, того, что не человек он системы, а противостоящий ей. Что он человек чести и долга. К сожалению, таких сейчас мало, но радует, что у него есть единомышленники. Именно с такими, как он, хоть в разведку, хоть на край света. Он надёжный, он сильный, он мужественный. Таким верят, за такими идут. Откуда он, какими корнями вцепился в землю эту, какими соками напитан?

«Луганчанин я, родился здесь, на Донбассе, украинец, но украинцем себя никогда не считал. Все мы вышли из Советского Союза, и я ощущаю себя советским человеком, воспитан в духе уважения к любой нации, в терпимости к любой религии, но не к любой идеологии. Фашизм, бандеровщину не приемлю — людоеды они, насильники и убийцы. Учился в советской школе, окончил советское военное училище — Донецкое военно-политическое. Отец — офицер советской милиции, так что не советским я быть просто не могу. И это вовсе не значит, что зашорен, что тупо исповедую то, что вкладывалось, — нет, это не так. Но ведь идеалы человеколюбия, сострадания, совести прекрасны, и почему надо от них отказываться?»

Пасечник замолкает, берёт остро отточенный карандаш — их не меньше двух дюжин в канцелярском пластмассовом стакане в мелкую сеточку, задумчиво крутит его в пальцах. Карандаш очерчивает один круг за другим, взгляд хозяина кабинета устремлён в столешницу.

«Впрочем, многие вышли из Союза, да толку… Конечно, не всё было ладно, не со всем можно соглашаться. Как и во все времена, жившим по совести было непросто и в той жизни, а тем более в этой. Отца уважали за справедливость — он вообще отличался каким-то повышенным чувством исключительной справедливости. Болезненно воспринимал случаи нечистоплотности со стороны своих коллег — не все были чисты на руку. Отец служил в Магадане оперативником БХСС, офицер, но в партию так и не вступил — много в ней было и приспособленцев, и карьеристов, и откровенных подлецов. Говорил, что хочет остаться честным и для себя, и для других…»

Леонид Иванович вскользь упомянул о задержании отцом крупной партии золота при попытке вывоза его на Большую землю. Я знал эту историю ещё со времён учёбы в Академии как образец оперативного мастерства. Знал и о том, что старшего Пасечника не смогли соблазнить ни деньгами, ни карьерой, ни запугать — для него офицерская честь была дороже золота. Такую «наивность» ему не простили и «выдавили» в отставку. Удивительно, но сын повторил судьбу отца: задержание им контрабанды валюты было отмечено сначала наградой, а потом… тактичным выводом за штат и увольнением в отставку. Так что абсолютная честность не очень-то в почёте при любой системе.

«…Распад государства мы с отцом восприняли очень болезненно. Я и тогда, и сейчас считаю, что это, мягко сказать, неправильно, а по большому счёту преступление перед народом и его будущим. Была единая мощная держава, с которой считались, которую уважали, где-то боялись, но ценили. Эту боль утраты чего-то дорогого до сих пор храню в своем сердце…»

Описывавший круг за кругом в пальцах министра карандаш замирает и аккуратно возвращается в стакан. До этого негромкий и ровный голос приобретает едва уловимую горечь.

«…Отец говорил, что нашему поколению еще предстоит не на жизнь, а на смерть схлестнуться с бандеровцами, с фашистами, что они нам никогда не простят. Как он мог предвидеть это, я не знаю, но он оказался прав. Западная Украина и Восточная — это разный народ, разная ментальность. Когда Украина провозгласила независимость, то сразу же стала навязываться идеология фашизма или, точнее, украинского нацизма…»

Слушал его и думал о том, как нелегко было ему, человеку думающему, совестливому, не желающему приспосабливаться, выжить в созданной безвременьем системе: иные ценности, иная идеология, а он не сдавался, он сопротивлялся, он сражался, словно боец в окружении, — на его службе делиться такими взглядами себе дороже. Но один в поле всё-таки воин, если он Пасечник. А вот мой давний приятель, киевский генерал из «Альфы», потерялся, заметался, стал служить и левым, и правым, и розовым, и голубым — соблазнился металлом на грудь и звоном монет в карманах, пока не оказался за бортом никому не нужным. Боевой мужик был, правильный, а теперь вдруг жалкий, с потухшим виноватым взглядом за всю подлость, что со страною проделали — сначала с Союзом, затем уже по одиночке с Украиной, Россией и дальше по убывающей. Простят ли нас наши потомки за молчание? Во всяком случае, себя он не прощает. Ну да бог с ним, с генералом, вернёмся к Пасечнику.

«…били они точечно по сознанию людей. Понимали, что со старшим поколением сладить сложно, вот и принялись за молодежь. Причём не только на Западной Украине — там всегда генетически хранилась ненависть ко всему русскому. Они работали по всей Украине, системно, через образование, культуру, пропаганду… У нас в Луганске учительница украинского языка выбирала темы для диктанта специфические. Что был молодой парень, талантливый, перспективный, жил на Западной Украине, но пришли Советы, семья погибла и он погибает. Подтекст — во всем виновата советская власть и это вдалбливалось на подсознании. А все, кто должен был отвечать за идеологию, даже просто за правду историческую, смотрели на всё это сквозь пальцы — и КГБ, и партийные организации. Сначала сознание людей развратили, потом сделали беспомощными институты власти, а затем и страну развалили. Я убежден, что подразделения государственной безопасности обязаны на это обращать внимание, это видеть, этим заниматься…»

Можно соглашаться с ним или нет — слишком уж одиозно было пресловутое Пятое управление госбезопасности с его идиотским желанием быть везде и всюду, диктовать модель поведения во всём, но память хранит встречи с Мареком Новицким, польским физиком, альпинистом и искренним борцом с любым насилием, начиная от армейского приказа до политического режима. Антикоммунист, сын офицера разведки Армии Крайовой, он отнюдь не пылал любовью к Союзу Советских Социалистических Республик, но не был и поклонником Запада. Однажды, после очередного жаркого спора он задумчиво произнесёт:

— Может, ты и прав — только тоталитарные режимы могут цементировать нацию и противостоять другим тоталитарным режимам. Все западные демократии легли под Гитлера, кроме вашей страны, потому что сталинский режим был сильнее. И если бы Сталин не стал советизировать Восточную Европу, то он бы не потерял своих союзников в нашем лице.

Марек задумался, потом грустная улыбка тронула его тонкие губы:

— Хотя, пожалуй, наивно думать, что Америка — это демократия. Нет, это более страшный тоталитарный режим с тоталитарным сознанием национального превосходства, который одолел СССР. Идеология сытой жизни оказалась сильнее идеологии души — бытие определяет сознание. Но Маркс ведь писал для протестантской и католической Европы, а для русского материальные ценности всегда были второстепенными. Получается, что великий немец прав независимо от веры и национальности… Конечно, хотелось бы иного, но тогда человека надо лишать свободы распоряжения собою, а это уже насилие. Вот такой вот замкнутый круг получается…

Вряд ли генерал Пасечник слышал о моём польском визави, но его мысли, его рассуждения оказались поразительно схожими.

«…надо душу восстанавливать, восстанавливать те идеалы, на которых всегда существовала великая Русь. Если фундамент Америки — деньги и они главная идея в делах человека, ради которых он готов на всё, что угодно, то мы всегда отличались тем, что всё пропускаем через себя, через душу свою. У нас совесть является мерилом поступка, а не выгода. Ведь народ выходил на майдан не против власти как таковой, а против той системы власти, которая была выстроена, её криминальной составляющей, её криминального сознания и криминальных принципов. Мы поняли свои ошибки и платим за них кровью. Хочется верить, что и граждане России тоже поняли свои ошибки…»

Мы говорили о Приднестровье и Южной Осетии, Абхазии и России, о будущем Донбасса, о социальной справедливости, алчности чиновничьего мира… Удивляло, как мог он, офицер СБУ, далёкий от наивности и идеализма даже по роду своей профессии, пройти по лезвию ножа и не изранить душу, не очерстветь, не спрятаться в футляр.

Передо мною был философ с энциклопедическими знаниями развития социума, знаниями принципов не только построения государства, но и его сбережения. И боль души его рвалась наружу, прорывалась сквозь скупые фразы, удивительно точные по концентрации мысли. И опять ловил себя на мысли: не дадут ему, ой, не дадут очистить души людские от скверны.

«…и если мы сейчас не выстроим новую систему, взяв всё лучшее, что было до девяносто первого, то мы просто не выживем. И речь вовсе не о ЛНР или ДНР — это так, восставшая территория Донбасса. Речь идёт о России. Главное — восстановить душу человеческую… Сломали её, а честь и совесть ни за какие деньги не купишь…»

Да нет, это не просто слова, это не поза — это убеждения, которые достойны уважения и подражания. Кстати, по украинским источникам в отношении представителей новой власти Донбасса достаточно негатива — и миллионеры с немыслимыми счетами, и бандиты, и грабители, но в отношении Пасечника просто строчка, как констатация факта: был сотрудником СБУ, отличается честностью и неподкупностью, награжден медалью за безупречную службу. Но за этими словами — уважение даже врага.

«…меня действительно нет в списках ни сепаратистов, ни коррумпированных чиновников. Я пришел сюда за идею. Я хочу, чтобы здесь свободными жили люди, жили мои дети. Если сейчас мы не объединимся — Россия, Украина, Белоруссия, то нам не выжить по одиночке. Перебьют нас, переломают, как пальцы на руке, если они не сжаты в кулак. План Далласа никто не отменял, и он реализуется. Нас будут щипать и раздергивать, будут деньгами валить. Путь к нашему сердцу они прокладывают только через деньги. Алчность, жадность, развращение деньгами — вот их путь, но не наш. Нельзя терять лицо. Даже среди бандитов есть понятия: если ты один раз соблазнился, продался, то никто с тобой разговаривать даже не будет. Таких презирают всегда и везде. Я и людей подбираю по принципу честности. Пусть они не профессионалы в оперативном плане, но они честные. С запачкавшимися мы безжалостно расстаемся. Войну ведь никто не отменял, враг рядом совсем, в десятке километров ненавистью дышит…»

Я был по-настоящему счастлив, что судьба подарила встречу с этим мужественным человеком. Уставшим, наверняка спящим урывками, с жизнью, далекой от сытости и спокойствия, с нервами, намотанными на кулак, ежедневно и ежечасно идущего на смерть, — и это не образность, не преувеличения, это реалии сегодняшнего Донбасса.

Сергей Иванович Котькало, мой неизменный спутник в ставших уже частыми поездках на Донбасс, долго молчавший, пока мы кружили по городу, потянулся за сигаретами, закурил и произнёс:

— Настоящий он, штучный, а жаль…

— Что жаль? — насторожился я.

— Жаль, что мало таких осталось. Продержаться бы…

Продержимся, дорогой Сергей Иванович, продержимся. Русские мы, гнёмся порой, да не ломаемся. Большое спасибо тебе, Леонид Иванович Пасечник. Большое спасибо за то, что ты есть. Счастья тебе и силы выстоять.

P.S. Это интервью, точнее, беседа увидела свет не сразу. Боялся, что публикация может навредить Леониду Ивановичу, потому и отдал текст сначала своему другу, генералу ФСБ. Впрочем, свои генеральские звёзды он получил еще при советской власти, служил в разведке и контрразведке, обладал исключительным аналитическими способностями и оперативным чутьём и представлял тот тонкий слой чистоты и совести, который ещё остался в высшем эшелоне власти.

Сначала привычно пробежал написанное по диагонали, мельком взглянул на меня, замершего в напряжении и ожидании приговора, затем стал читать уже неторопливо и обстоятельно. Отложив прочитанное, достал сигарету, прикурил и взглянул на меня с долей любопытства, как будто встретил забавную безделушку и пока не знает, как поступить: то ли оставить и пойти дальше, то ли прихватить с собою.

Докурив, он поинтересовался, действительно ли хочу опубликовать это. Я ответил, что это желание и даже требование Марата, и я с ним согласен полностью, только не хочу, чтобы из-за нашего желания пострадал Пасечник.

— Он опасен для системы, но любая система трансформируется под воздействием внутренних и внешних факторов. Его обставят плотно и разрешат действовать только в определенном коридоре, но он всё равно останется самим собою. Такие не ломаются. Публикуй. Если потребуется — прикроем. Ему сейчас тяжелее, чем Штирлицу, но такие всегда остаются в седле, их не вышибить.

3. Жить по совести

Осень семнадцатого оказалась критической для политической власти в республике. События сентября — октября две тысячи шестнадцатого[118] окончательно поляризовали силовиков и политиков. Первые вызывали симпатию и надежду, вторые — резкое отторжение и неприятие населением насквозь коррумпированное и маловразумительное окружение Плотницкого, ставшего аллергеном для всех, кроме самого Главы. Накал ненависти к нему превысил критическую массу и взрыв стал просто неизбежен.

На Пасечнике он успел обломать зубы, но, уверившись в неизменном покровительстве московских «кураторов», попытался убрать строптивого Корнета[119]. Мы как раз были в Луганске, когда противостояние достигло апогея и в городе появились неизвестные военные с белыми повязками на рукаве. Что? Кто? Почему? Зачем? Если это люди Плоты, то без «замеса» не обойдётся — Корнет сжёг мосты и отступать не будет.

В общем-то, нечто подобное мы просчитывали и, как бы ни качнулась чаша весов, ещё накануне приняли решение в критической ситуации быть с Пасечником. В военном отношении полдюжины хоть и умеющих воевать, но всё равно не ахти какая сила, зато присутствие в «избушке»[120] то ли журналистов, то ли писателей из России может воздействовать на психику противной стороны.

Через четверть часа мы были у здания МГБ. Предварительно созвонились с Лешим и заручились поддержкой: в случае необходимости он обещал двинуть своих ребят на помощь. Еще пошутил: в четырнадцатом штурмовал, теперь будет защищать. Ну если осторожный и продуманный Леший сделал выбор в пользу Пасечника, значит достал Плота всех до самых печёнок.

Наша помощь не понадобилась: среди прибывших военных оказались старые знакомые из «Спарты», заверившие, что они не для защиты Плотницкого, а совсем наоборот. Ни в тот день, ни на следующий мы с Леонидом Ивановичем не встретились — понимали, что ему совсем не до всяких интервью. Ну а потом «доступ к телу» надежно перекрыли советники и советчики, обложили регламентами, условностями и всякой ерундой, что поднимает их в собственных глазах и роняет до плинтуса авторитет оберегаемого ими лица. Впрочем, это нисколько не изменило нашего отношения к Леониду Ивановичу. Более того, всё последующее подтверждало, насколько наш выбор тогда, в пятнадцатом, оказался снайперски точен.

Потом виделись только мельком: на выборах, на каких-то мероприятиях, но всегда живо интересовались отношением к нему жителей республики. Следующий очерк написан накануне выборов, когда за Пасечника проголосовало подавляющее большинство. А иначе и быть не могло — ему верили безоговорочно.

Большое видится на расстоянии. Для живущих в ЛНР, может, и не столь заметны те разительные перемены, что произошли за последний год, но для нас они очевидны. И дело даже не в том, что что-то ремонтируется, строится, открываются новые рабочие места. Изменилась атмосфера. В глазах людей возродился и затеплился огонёк надежды. Надежды на справедливость. Надежды на будущее.

Выборы предстояли непростые. В условиях внутреннего противостояния отстраненных от синекуры бывших власть предержащих. В условиях тотального внешнего давления. В условиях попыток заставить власть нынешнюю управлять государством по правилам криминальной субкультуры и чиновничьего беспредела с непременными «откатами».

Смотрю на процессы государственного строительства как правовед. Так уж необходимы гражданские институты в условиях фактической войны? Может, на этом этапе достаточен сильный волевой лидер и преданная команда? Для компрадорского олигархата родина там, где прилавок, а прежняя воровская «элита» тесно слилась в экстазе с бизнесом и властью. Мало национализировать или приватизировать объекты бизнеса, надо ещё интегрировать экономику в российскую, если решили двигаться к этому берегу. А причал занят, и лоцман ещё не определился с фарватером.

Произведённая продукция должна реализоваться, а рынки сбыта фактически закрыты для республики. Денежная масса поступает извне и вовсе не эквивалент товару. Экономика создана вопреки здравому смыслу и всем её законам. А люди хотят жить здесь и сейчас, и им нет дела до теоретических изысков. Почему не работает шахта? Почему стоит завод? Почему перебои с водой и светом? Почему, почему, почему…

Теперь спрос за всё с Пасечника. Ему нужны единомышленники — надёжные, думающие, способные на самопожертвование. Но кадровый состав проблемный, особенно среднее звено. Сейчас формируется Народный Совет. Ещё год назад он носил неприкрыто декоративный характер, обслуживая интересы прежнего главы республики и его окружения. Насаждались чинопочитание, верноподданность, подлость, интриги, карьеризм. Витал дух предательства.

«Зачистить» одним махом властную вертикаль, видимо, непозволительная роскошь, хотя терапия в некоторых случаях равна поражению. Отрадно, что некоторых одиозных фамилий нет в списках кандидатов в законодательный орган, но кто-то из истово обслуживавших интересы полукриминального бизнеса остался. Недостаточен фильтр или надежда, что станут они послушным инструментом. Мерзавец всё равно останется мерзавцем, в какую бы личину он ни рядился. Остаётся уповать на зрелость избирателя.

Мало иметь образование — нужна образованность, нужны глубокие знания строительства государства и права, закономерностей их развития. Жить по понятиям не тождественно жизни в правовом поле. Вкус власти, опирающейся на силу оружия, развращает и сродни вседозволенности. Но и попытки депутатов поставить под контроль расследование «громких» дел вместо действенного прокурорского и судебного процессуального контроля вызывает, по крайней мере, недоумение: вы о чём? Ну не может кухарка управлять государством, даже если она прекрасно готовит борщ, как никто не вправе требовать вмешательства в процесс расследования. Дело законодателей — создание эффективных законов, обеспеченных силой принуждения.

Да, ещё довольно слабы суды, выступающие в обслуживающей роли исполнительной власти. Нет судебного контроля за нормотворчеством. Самое скверное привнесено из прежней прокуратуры в нынешнюю. Проблема в кадрах? Так поставьте образовательные и нравственные фильтры.

Строится государство, строится упорно, порой вопреки тем, кто хотел бы развернуть процессы вспять. Не всегда получается, как хотелось бы, да времени ведь прошло ничтожно мало, а мы нетерпеливы, нам бы результат здесь и сейчас. Так не бывает, да только терпения порой недостаёт.

Выборы. Подведение итогов или точка отсчета? Или то и другое вместе? Каким путём пойдет Республика? Свалится в новый виток торжества криминала, коррупции, «схем» или продолжит созидание?

Пасечнику удалось не выпустить штурвала, удержать корабль и вести проложенным курсом. Кем? Не столь важно, что не капитаном, но в любом случае корабль на фарватере. Командовать кораблем — это не только отдавать команды «полный вперёд», «вправо руля» или «лево на борт». Есть ещё лоция, от которой ни на шаг, иначе напорешься на рифы. Есть шторма и штили и вообще много чего, что заставляет его следовать четко проложенному курсу.

Сколько ещё подводных камней на пути, сколько мелей и штормов, но капитан надёжен. Была бы только команда умелой и надёжной, и тогда всё будет хорошо.

«Живи честно, по уставу — завоюешь честь и славу», — учил его отец. Он так и жил, так и живёт. Так трудно, очень трудно, но всё же можно. Так держать, генерал Пасечник!

Выдержки и мудрости ему не занимать. Впереди ещё ой как много преодолений, путь тернист, полон зигзагов и ловушек. Но верим, что кто-кто, а Пасечник пройдёт его. Даже в одиночку — и один в поле воин, ну а если всем миром, вместе, плечом к плечу — наверняка.

P.S. И эти заметки, и другие, касавшиеся личности Пасечника и дел в Республики, передавались в элэнэровские СМИ, но так и не добрались к читателю, заплутав в коридорах чиновников. Окружению Главы, конечно, лучше знать, что следует читать людям, а от чего их лучше поберечь. Тупая лесть и пропаганда топорная им больше по душе. Но, несмотря на всех усилия, градус доверия лично к Леониду Ивановичу не снижается, а это радует. Как радует и то, что он мало изменился за эти годы, только седины добавилось.

Команданте

«Добрый», Алексей Геннадиевич Марков, Алексей, Лёша… Команданте, луганский Че Гевара. Так должна была назваться моя будущая книга о нём — «Команданте», и Лёша, устало улыбаясь, не возражал, но всё отмахивался на мои просьбы хоть день да вечер посидеть-поговорить: «Потом, потом, потом… Не время сейчас, успеем…» Не успели.

Внешне спокойный, выдержанный, может быть излишне интеллигентный, любую несправедливость принимающий близко к сердцу, но не взрывался, как Мозговой или Дрёмов. В себе носил, сжигал внутри боль и обиду и всё время твердил, что нельзя так, выплесни, заори, ногами затопай, но не носи ты в себе, иначе душа выгорит.

Жила в нём какая-то вселенская усталость: почитай шесть лет нервы вытянуты в струну или на кулак намотаны — это кто как решит, толком без сна и отдыха, на разрыве.

Я как-то сравнил его с Мохаммедом Али, исполняющего на ринге свою знаменитую «бабочку». Именно исполняющего, потому как этот каскад нырков под бьющую руку противника, порхание на пружинящих ногах влево-вправо, вперёд-назад, с носка на пятку, развороты корпуса с закручиванием и наклонами напоминало ритуальный танец. Танец мангуста перед пытающийся наносить смертельные укусы коброй. А потом следовал молниеносный точечный удар, и противник уже пластается на полу.

«Добрый» как-то криво улыбнулся одними уголками губ и ответил, что удары, подножки, подсечки так и сыпятся на него, причём откуда и от кого не ждёшь, а вот с «ответочкой» сложнее. Послал бы какого-нибудь умника в даль светлую, да всё тут же отразится на жизни батальона, вот и терпится. Но не по пословице «стерпится-слюбится». Да и какая любовь к этим мерзавцам, которые то поставят миномёты одного калибра, а мины другого, то заберёт «санитарку»[121] военная автоинспекция, поставит на прикол и целый год будет мытарить и вымогать мзду. То исключат из списков части покалеченных офицеров и бойцов, снимут с довольствия и — куда хочешь, туда и иди. А дома с родными и близкими остались на той стороне, и бригада, то бишь нынешний батальон, стал последним родным пристанищем и семьёй. И Лёша правдами и неправдами оставляет их в подразделении, половинит свою зарплату, делится с ними своими копейками и верит, что когда-нибудь всё изменится и власть вспомнит о тех, кто дал им возможность жить здесь свободными русскими людьми.

Добрый был абсолютно равнодушен к наградам. Дежурно благодарил, когда привозили какие-то медали с подписанными удостоверениями — представление о награждении по выбору командира, небрежно ладонью смахивал их в ящик стола и говорил, что составит наградные потом. После долгих препирательств сдавался — бойцам действительно хоть какая-то утеха в радость, как напоминание о том, что их не забывают, что чтут и гордятся ими.

Нами врученную ему медаль, как раз вечером перед отъездом в Крым на совещание командиров, он небрежно сунул в карман «горки». Только поморщился: «Ребята, ну зачем? Я их всё равно не ношу».

Он жил заботами о батальоне и его людях. Каждый раз, уезжая, спрашивал, что ему привезти. Говорил, что ему ничего не надо, а вот в батальон хорошо бы скобы для крепления накатов блиндажей, гвозди, доски, брёвна, полиэтилен, провод. Обычный телефонный провод. Привычная проводная телефонная связь оказалась самой надежной в смысле возможности перехвата, но непрочной — рвали на части снаряды и мины врага, кромсали в несоединимый хлам.

Бессребреник — помимо части зарплаты, что отдавал на нужды батальона, и всё, что привозили мы, тоже передавал бойцам. Однажды, когда привезенные посылки тут же отправили на передовую, а Лёша ничего не оставил себе, я поехал в магазин, набил полный короб конфетами и печеньем, привёз ему со словами: «Леша, это тебе. Только тебе, это приказ». А он, успокаивающе покивав, вызвал зама по тылу, и уже через минуту огромный картонный ящик отправился туда же, куда и предыдущие. А мне стало неловко: ну как мог подумать, что Добрый оставит эти чёртовы конфеты у себя. Хотелось сделать ему приятное, а получилась глупость. Хотя он не обиделся: бывает.

Специально достал для него белорусские спецназовские берцы — мягкие, крепкие, таким сносу нет, проверенные летом четырнадцатого — исходил в таких весь Донбасс и в дождь, и в грязь, и в сушь, и по терриконам бил, и по звенящей иссушённой степи стирал подошву, да только краска сошла, а кожа и подмётки целы остались. Только Добрый, искренне обрадовавшись, тут же передал их кому-то в разведку.

Он никогда ни на что не жаловался, а всё происходящее воспринималось как неизбежность — будь то неизбежное зло или неизбежное добро. К нему подбирались давно и плотно обкладывали, дыша в затылок, но ухватить не могли — не за что. Неподкупен, не замешан, бескорыстен — ни пятнышка, а так хотелось измазать и уничтожить. Наверное, он оставался последним комбатом из наших добровольцев.

Алексей начинал рядовым, погиб подполковником. По тактике мог дать фору иным выходцам военных академий. Разработанная им система огневой обороны ни разу не дала сбой. Учебники по тактике, наставления по артиллерийской и миномётной стрельбе, по разведке были зачитаны, словно романы Жюль Верна и рассказы Конан Дойла из школьных библиотек нашего детства. Айтишник, он, в отличие от других комбатов, максимально использовал квадрокоптеры и всякое остальное электронное и техническое максимально и с гордостью показывал стоящий на столе ноутбук, говоря, что благодаря придуманным хитростям у него каждый метр фронта под контролем.

Вечерами говорили с ним о будущем, и всегда поражался его умению мыслить стратегически, просчитывать шаги политиков намного вперёд, а ещё дару предвидения. Словно по его лекалам шилась и кроилась политика Донбасса в отношении Украины, России в отношении Донбасса и Украины, Украины в отношении России и Донбасса.

Он совсем не был догматиком коммунистической идеи, как пытаются сейчас представить. Лёша прекрасно знал работы по теории революции, теории государства и права, закономерности его развития, национальному строительству, и это всегда были профессионально глубокие знания. А коммунистические идеи социального обустройства общества можно свести к одному — жить по совести, а значит по справедливости. Доводы его, всегда убедительно аргументированные, не оставляли желания возражать. И, конечно же, в нём жил дух Алексея Борисовича Мозгового. Он был тем самым коммунистом, который ради счастья людей готов был жертвовать собою. Настоящим. Это была сама совесть.

Фундаментальные знания по истории и философии позволяли ему легко разбираться в перипетиях политики, систематизируя происходящее, показывая причины и последствия в будущем. В силу системного мышления он легко схватывал суть проблемы, мгновенно оценивал и выдавал алгоритм решения.

Последний раз виделись в первых числах октября двадцатого, меньше месяца до его гибели. Он только что вернулся с «передка», усталый, осунувшийся, прихрамывающий, в привычной выбеленной солнцем и стирками «горке». Искренне обрадовался, обнялись, я тут же попенял ему, что он опять «гулял» в перекрестие снайперского прицела. Напомнил Тунгуса[122] — даже такой матёрый разведчик и тот не уберёгся, так что не надо судьбу испытывать. Он погиб как раз год назад. Посидели, помолчали. Помянуть бы стопочкой по-русски, да только Лёша ярый противник спиртного.

Потом говорили о Степанцове[123]. Точнее, о его стихах и песнях. Меня поражал диапазон литературных пристрастий Лёши — от фэнтези до поэзии и бардовской песни. Хотя для физика лирика ближе, чем для лирика физика. Рассказал ему о Бардодыме[124], друге Степанцова, и тоже из того самого Ордена, погибшего в Абхазии.

Своих книг ему не дарил — понимал, что будет радоваться, да только у него всё-таки иные пристрастия. Лучше отвлечённый, пусть и нереальный или ирреальный мир, но в нём добро всегда побеждает зло, а не наоборот. А от нашей житухи и умом тронуться недолго.

После возвращения домой в октябре четырнадцатого я долго восстанавливался, а потом ездил на Донбасс уже с гуманитаркой да по писательским делам. И всё больше ощущалось чувство какой-то внутренней неловкости и дискомфорта — люди делом занимаются, а тут какая-то суетливость и мелкотемье. Особенно это ощущалось при встречах с Добрым. Нет, он не подавлял, ни в коем случае. Он просто был другим, из тех, кто всем своим отношением к жизни и людям становился для них безусловным авторитетом. Он пленял внутренней силой убежденности в своей правоте, при всём том, что не навязывал свои идеи. Более того, в нём не было той харизмы трибуна, как у Мозгового, зато чувствовалась монолитность и весомость. А еще достоинство и непокоряемость.

Часть четвертая

Добровольцы

Вот о них писать не собирался вовсе — слишком уж тема щепетильная. Это как операция на сердце — чуть неверное движение скальпеля, и случится непоправимое.

Имена добровольцев из других стран изменены, за исключением погибших, потому что у себя на родине их ждут обвинения в наёмничестве, суд и тюрьма. Короче — посадка на долгий срок, а потом на всю оставшуюся жизнь под колпаком спецслужб, а уж они-то жизни спокойной не дадут.

Наёмник — такой же товар, имеющий цену и потребительские свойства, как и всё остальное, что продаётся и покупается. А они не продавались, они просто не могли смириться с тем, что убивают людей, что по улицам вновь марширует, пусть и в украинской свитке или вышиванке, нацизм с пылающими факелами. Только в пылающие костры новой инквизиции на этот раз превращаются здания, в которые предварительно загоняют людей для ритуального убийства.

Запад давно закрыл глаза, что на стороне Киева воюют несколько тысяч поляков — пленные вэсэушники говорили, что только в Дебальцевский «котёл» их попало больше тысячи. Но кто-то распорядился (кто?) не затягивать петлю окружения, сделать им коридор и выпустить через это узкое горлышко на волю вольную. Увы, уже не было у республик ополчения — те бы не выпустили, а была какая-никакая, но армейская структура, ещё недостаточно спаянная и без боевой слаженности, но уже управляемая одной волей и силой приказа. И молча, недоумевая, смотрели бойцы этой рождающейся армии, как беспрепятственно шли по снежной дороге колонны грузовиков, увозя наёмников из Польши, Прибалтики и других стран просвещённого и толерантного Запада. Очередной договорняк, как в Мариуполе.

Кстати, даже не слышал, чтобы на стороне Киева воевали граждане Германии, Австрии, Франции, Италии, Испании, Португалии и других стран, а вот поляки отметились. Был швед, снайпер, мотивированный нацист — видно, пришёл поквитаться за Полтаву, да успокоили его чёрную душу под Мариуполем. Были наши вчерашние «братья» из Прибалтики и Грузии. Последние отличались крайней жестокостью. Отметились из Бенилюкса — то ли из Голландии, то ли из Бельгии. Канадские, английские, американские инструкторы. Откуда были наёмники в районе станицы Луганской — не знаю, но звучала из их уст английская речь и были они темны кожей. Правда, написал свои мемуары немец, который был наёмником в ВУС, но для Германии это единичный случай.

Впрочем, неважно, откуда они пришли, главное в том, что весь этот ненавидящий Россию интернационал оказался бессилен перед силой правды.

Имена наших сограждан подлинные, но это лишь крохотная часть той рати, которая поднялась на защиту России. Кто-то не хочет, чтобы его имя связывали с Донбассом по разным причинам, и в первую очередь из-за опасений, что изменится государственная политика и репрессии катком пройдутся по их судьбам и судьбам родных и близких. Кто-то опасается осложнений на работе или на службе, непонимания, косых взглядов окружающих или даже осуждения — полярным стал наш социум. Общественное мнение неоднородно, пассионарность стремится к нулю, потребительское мышление дало свои всходы, и те, кто воспринимает происходящее на Донбассе как защиту земли русской, по сути, белые вороны, к тому же разобщены и одиноки.

Для понимания глубинных причин добровольчества как явления, помимо психоанализа, я решил конспективно набросать портреты нескольких добровольцев как из-за других стран, так и из России, которых знал лично. Всего несколько человек, но они наиболее выпукло характеризуют ту часть, которые способны подняться не по приказу, не по принуждению, а по порыву души, осмысленно и осознанно.

Штрихи к портрету добровольца

Так уж случилось, что пришлось непосредственно участвовать в событиях на юго-востоке Украины и общаться не только с жителями Донбасса, взявших в руки оружие, но и с военнослужащими украинской армии, представителями силовых структур, добровольческих батальонов. Особый интерес вызвали добровольцы из других стран, их психология, мотивация приятия решения, особенно добровольцев из России.

Сегодня вопрос непосредственного участия российских добровольцев в вооруженном противостоянии Донбасса центральной украинской власти уже не столь актуален. Большинство из них давно вернулись на родину, оставив однополчан в забытых или безымянных могилах, а кого-то и в подвалах и тюрьмах новообразований, претенциозно названных народными республиками.

По прошествии времени и снижения общественного интереса к проблеме войны на юго-востоке Украины появилась возможность относительно беспристрастно, хотя и достаточно конспективно, дать анализ психологического портрета граждан России, выступивших комбатантами (некомбатантами).

О психологии добровольцев часто мы говорили с Маратом, и он всё уговаривал описать их психотип. Отказывался по нескольким причинам. Во-первых, надо будет классифицировать по нескольким типажам, но это довольно муторное занятие. Во-вторых, критерии. Подогнать под определённый типаж разных по возрасту, образованию, социальному положению и т. д. очень сложно. В-третьих, обязательное наличие погрешности, но каков диапазон её допустимости? И далее в четвёртых, в-пятых, в-шестых…

И всё-таки присматривался, вычленял общие закономерности, делал заметки, пока не решился на систематизацию.

Сразу оговорюсь: это наблюдения не психолога и психиатра, а профессионального юриста и писателя, без претензии на научность. Я не буду касаться криминологической характеристики по сути девиантного поведения как граждан Украины, поднявших вооруженное восстание, так и граждан других государств, инициативно принявших в нём участие. Речь пойдёт лишь об обобщённой психологической характеристике российского добровольца. Стоит заметить, что с течением времени мотивационная доминанта претерпела незначительные изменения.

Историю развития цивилизаций можно изучать через призму развития государства и его институтов, права и политической системы, степени зрелости общества, общественных и производственных отношений, религии, культуры, традиций, языка и т. д., но обычно познание идёт через историю гражданских войн и конфликтов, войн, связанных с агрессией или отражением агрессии в их хронологии, без глубокого анализа причин и последствий.

Диалектика политики и войны свидетельствуют не только о внутренней взаимосвязи, но и о том, что последняя является неизменным спутником человечества в его историческом развитии.

До 95 % всех известных нам обществ прибегали к войне как средству разрешения внешних или внутренних конфликтов. Только за последние пятьдесят шесть веков произошло около четырнадцати с половиной тысяч больших и малых войн, захватнических и освободительных, гражданских, религиозных, этнических и т. д., жертвами которых стали более 3,5 млрд человек.

За 2340 недель, прошедших между 1945 и 1990 гг., всего три недели на земле не было ни одной войны. Только в последнее десятилетие ХХ столетия в мире произошло более 100 локальных войн, в которых участвовало более 90 государств и погибло до 9 млн чел. За один только 1990 г. Стокгольмский институт исследования проблем мира насчитал 31 вооруженный конфликт.

Так уж сложилась историческая судьба России, что на долю всех поколений выпадали испытания войной. Не стали исключением ни Советский Союз, ни постсоветская Россия.

Итак, во второй половине ХХ века вооруженные силы СССР в той или иной степени были задействованы почти в двух десятках конфликтов и локальных войн, начиная с гражданской войны в Китае и заканчивая войной в Афганистане, что было обусловлено геостратегической политикой Советского Союза. Но ни в одной из них не участвовали волонтеры, за исключением, пожалуй, войны Израиля за независимость. Но это были единицы, кому удалось правдами и неправдами выехать на Землю обетованную, а кому не повезло — отправились на лесозаготовки в мордовские или уральские лагеря.

Вооруженные силы России в постсоветский период с 1991 по 2019 г. приняли участие в четырёх войнах: в Приднестровье в июне — июле 1992 г., в Южной Осетии в 2008 г. с ведением боевых действий на территории Грузии, в Сирии с 2015 г. по настоящее время. При этом их участие определялось международно-правовыми договорами или статусом миротворческих сил.

В двух относительно скоротечных войнах принимали участие добровольцы из России — в Приднестровье и в относительно малом количестве в Южной Осетии.

Косвенно Россия принимала участие в той или иной степени в локальных вооруженных конфликтах или гражданских войнах в Югославии (миротворческие силы и российские добровольцы) и в гражданской войне в Таджикистане (силы и средства 201-й дивизии и чирчикской бригады спецназа, переданной под юрисдикцию Узбекистана).

Официально Россия не участвовала в войне на территории Абхазии в 1992–1993 гг., однако подразделения Минобороны России проводили локальные операции по эвакуации негрузинского населения в начальный период войны и вооруженных сил Госсовета Грузии из Сухума кораблями Черноморского флота в окончательной её фазе, а также по локализации наступления абхазских вооруженных сил в сентябре 1993 г. в глубь территории Грузии. Имели место частные случаи ответных действий на обстрелы грузинскими формированиями воинских подразделений России. Зато в полной мере принимали участие на стороне вооруженных сил Абхазии российские добровольцы.

Несколько особняком стоит надправовое изъятие Крыма из юрисдикции Украины с использованием российских вооруженных сил, что объясняется геополитической стратегией России в целях обеспечения безопасности государства. При этом довольно значительное участие в крымских событиях принимали добровольцы из России, особенно в блокировании северной границы полуострова. Поскольку возникла реальная угроза обороноспособности России со стороны Украины в связи с фактическим предоставлением ею своей территории США и странам НАТО, политическое решение российской власти было легитимизовано волеизъявлением населения Крыма.

В обоснование правильности действий России в отношении возвращения Крыма можно сослаться на недавние примеры из европейской истории — переход Эльзаса и Лотарингии, а также Судет под юрисдикцию Германии, изменение границ по итогам Второй мировой войны, проблема Косово и т. д.

Природа войн в Приднестровье, Абхазии, Югославии и на Украине вызвала к жизни новое для нас явление — не санкционированное государством участие в них добровольцев (так называемое участие «по умолчанию» без юридического запрета).

Наиболее массовый характер участия добровольцев проявился в гражданской войне на Донбассе, что объяснимо не столько идеей защиты так называемого Русского мира, сколько всё ещё сохраняющейся советской психологией граждан России и накопленной протестностью относительно социально-экономических изменений в обществе в постсоветский период.

Это явление нашло достаточное отражение в журналистике, литературе, кинематографе, живописи, музыке, песенном исполнительстве, мемуаристике. В меньшей степени в научных трудах — военных, исторических, в военно-медицинских, и совсем ничтожно мало — в психологии.

Я бы хотел обратиться к морально-нравственной мотивации участия в военном конфликте на территории Абхазии, Приднестровья, Югославии и Украины (Донбасс) людей, не связанных правовыми отношениями с государством, представителями которого они являются, т. е. не направленных государством в качестве военнослужащих. Это абсолютно неисследованная тема, за исключением, быть может, закрытых работ узких специалистов военно-прикладных отраслей знаний.

Военнослужащие находятся в правоотношениях с государством, пользуясь правовой, социальной и психологической защитой с его стороны. Это обусловлено тем, что государство легитимизирует своё участие в этих войнах и конфликтах с точки зрения международного права или правом на защиту своих интересов.

Участие в этих войнах (конфликтах) граждан других государств (России в частности) в качестве комбатантов (добровольцев) — осознанное, нравственно мотивированное, вызванное чувством справедливости, сострадания, противодействия крайней степени проявления национализма и нацизма. В меньшей степени — помощь в отражении внешней агрессии. При этом государство либо отрицает подобное участие комбатантов, либо не препятствует их участию, либо создает неофициальные условия для участия. Поскольку такие лица обладают высокой долей пассионарности, то находятся под негласным надзором соответствующих служб своей родины.

Теперь о мотивационной составляющей участия добровольцев в войнах на территории Приднестровья (юридически являющегося частью Молдовы), Абхазии (на начало войны юридически часть Грузии), Югославии (Хорватии, Боснии и Герцеговины), Украины (Донецкая и Луганская области).

Приднестровье, 1992 г. Карательная экспедиция МВД Молдовы, молдавских националистов и подразделений Румынии против ПМР[125], провозгласившей независимость и приверженность целостности с Россией, лозунги «Русских — за Днестр, евреев — в Днестр» и т. д. вызвали приток добровольцев из РФ.

Мотивация — защита русского этноса и ориентированного на Россию населения от фактического геноцида и румынизации. Приднестровье воспринималось в их сознании как часть России.

Абхазия, 1992–1993 гг. По сути война носила этнический характер (заявление командующего грузинскими войсками Каркарашвили, что пусть погибнут сто тысяч грузин, но будут полностью уничтожены абхазы). На стороне провозгласившей независимость Абхазии, тяготеющей к России и готовой войти в её состав на принципах автономии, воевали абхазы, русские, армяне, греки и другие национальности, проживавшие на её территории. На помощь Абхазии в качестве добровольцев пришли этнически родственные адыги, черкесы, неродственные народы, объединенные в Конфедерацию народов Кавказа (КНК), а также этнические русские и русскоязычные.

Мотивация — защита слабого (абхазов почти в 40 раз меньше грузин), подвергнутого геноциду. Вторая составляющая — защита России от агрессии со стороны Грузии как олицетворения Запада (Абхазия в сознании добровольцев воспринималась как часть России).

Кроме того, и в первом, и во втором случае участие добровольцев воспринималось также как защита СССР, поскольку прошло около полугода с момента распада страны, который они воспринимали как личную трагедию.

Югославия, серия вооруженных конфликтов 1991–2001 гг. Войны на территории бывшей СФРЮ носили межэтнический и межрелигиозный характер (хорваты, словенцы, боснийцы против сербов; македонцы и сербы против албанцев и т. д.). Участие добровольцев из России было ограниченным, что объясняется отсутствием общей границы и довольно сложной логистикой. Мотивация — защита православного сербского населения. В России сохранились те условия и социальная среда, когда значительное количество людей готовы были поехать в другую страну воевать по идеологическим причинам. Более того, война в Югославии, особенно со второй половины 90-х гг., воспринималась добровольцами как война Запада с Россией.

Украина, 2014 г. — по настоящее время. События на Украине в феврале 2014 г., представленные нашей пропагандой, как фашистский переворот и геноцид русского населения, последовавшие затем репрессии в отношении участников протестного движения, политические убийства, вооруженное противостояние Донбасса центральной власти катализировали добровольческое движение.

Ликвидация лидеров Новороссии, репрессии против носителей идей социальной справедливости и национализации, изменения производственных отношений, ликвидация самой идеи Новороссии вызвало переоценку событий 2014 г. Многими добровольцами (и не только) теперь они воспринимались как олигархический передел власти новой компрадорской буржуазией с использованием неонацистской украинской идеологии как средства достижения цели. Более того, в добровольческой среде возобладало мнение о санкционировании российской властью утилизации пассионарной части своих граждан с целью снижения накала социальной и идеологической протестности внутри РФ.

Теперь несколько слов о психотипах российских добровольцев. Я не беру во внимание добровольцев из стран Евросоюза и вообще Запада, хотя достаточно детально изучал их при непосредственном общении. Не являются предметом исследования и психотипы представителей неформальных вооруженных формирований, созданных украинскими олигархическими группами или конкретными олигархами (нацбаты, добробаты, тербаты и т. п.), хотя сравнительный анализ добровольцев Донбасса и остальной Украины позволяет выявить главное отличие — бескорыстие первых и материальная доминанта в сознании вторых.

Несмотря на некоторые общие черты комбатантов — идейность, социальная ответственность, готовность к самопожертвованию, бескорыстие, нравственные качества и т. д., всё же имеются и отличия, что позволяет выделить, по крайней мере, три основных психотипа (достаточно условных).

1. Защитники («Робин Гуды», «романтики», «мушкетёры», «рыцари-бессребреники» и т. д.)

Пожалуй, самая большая и самая неоднородная группа. Образование от среднего до высшего (довольно высок процент гуманитариев). Социально интегрированы в общество, имеют постоянный доход — малый и средний бизнес, служащие, бывшие военные и правоохранители, работники производственной сферы и строительства. Представители социально ориентированных партий, движений, объединений, сообществ, носители идей социальной справедливости. Как правило, православного вероисповедания или последователи славянского язычества (неоязычества).

Из социально-психологических признаков данного типажа можно выделить максимализм, неприятие нацизма и национализма как определяющей идеологии, быстрое разочарование результатами борьбы, бескомпромиссность, бескорыстие, обостренное чувство справедливости, дефицит внешнего уважения.

В индивидуально-личностной характеристике доминирует состояние постоянного хронического стресса и эмоционального истощения (посттравматический синдром). Склонны к депрессии. Часть из них имеет высокий уровень аутоагрессии и риск суицидального поведения в дальнейшем. В своей среде признают только сильных лидеров, которые доказали способность вести за собой.

По сути это тот самый генофонд нации, нравственно здоровый и готовый к самопожертвованию ради общегосударственной идеи.

2. «Непризнанные герои», «невостребованные»

Немногочисленная, но наиболее профессиональная группа людей, идейно и социально близкая к первой группе.

Возрастная категория — большинство в диапазоне от 30 до 55 лет. Образование среднее и высшее (доминирует военное и юридическое).

По роду занятий это бывшие военнослужащие, работники правоохранительных органов, участники боевых действий в «горячих точках» (Афганистан, Северный Кавказ, Приднестровье, Абхазия и т. д.), занятые в сфере охраны, малого и среднего бизнеса, служащие.

Из социально-психологических признаков следует выделить организованность, дисциплинированность, жизненный и профессиональный опыт, способностью обучать, контролировать и вести за собой других, понимание и подсознательное уважение к требованиям закона.

Доминирующая мотивация — установление социальной справедливости (в их понимании) от микросоциума до масштабов государства, устоявшиеся мировоззренческие и жизненные ценности. Чувство неприятия власти, которая, по их мнению, «по сути антинародна, не ценит и не слышит людей», допускает унижение военнослужащих и правоохранителей, которые добросовестно служили своей стране.

Также важную роль для многих из них играет мотив защиты своих родных (микросоциума) или общества (макросоциума) от мнимых или на самом деле существующих угроз.

По индивидуально-личностным признакам они уравновешены, адекватно реагируют на ситуацию, стрессоустойчивы. Имеют высокий интеллектуальный уровень. Отличаются рассудительностью, высоким самоконтролем, дисциплинированностью и самообладанием, в том числе в критических ситуациях. Придерживаются установленных норм и правил поведения, критически оценивают возможные последствия. Легко подчиняются лицам, которые являются для них признанными авторитетами. Проявляют лидерские способности, могут сплотить и возглавить неформальные группы различной численности. Ориентированы на достижение нужного результата.

Не склонны к немотивированной агрессии, чрезмерной враждебности, неоправданному риску.

В случае прекращения вооруженного конфликта они обладают высокой способностью к успешной социализации в дальнейшем.

3. «Джентльмены удачи» («Дикие гуси»)

Всегда встречаются среди участников вооруженного конфликта. Ничтожно малый сегмент был представлен на Донбассе, и практически отсутствовали в Приднестровье, Абхазии и Югославии. Как правило, это средний возраст, образование среднее, люмпенизация и маргинальность сознания, его криминализация. Часть из них явилась средой формирования ЧВК.

Мотивация — сокрытие и оправдание своих преступлений (война всё спишет), корысть (мародёрство, отъём имущества и т. д.). Как правило, эта категория старается не участвовать в боевых столкновениях.

Отличаются индивидуально-личностными признаками — адаптацией к действительности, жестокостью, способностью к инициативному насилию, аморальностью, отсутствием сострадания, наличием собственной субкультуры (иерархия, порядки, особые татуировки, блатные песни и стихи, азартные игры). Не признают социальных правил и условностей, безразличны к нуждам общества, самооценка завышена. Мнительные, подозрительные, самостоятельные, бесцеремонные, при необходимости льстивые и покладистые. Ценят и берегут свою жизнь как высшую ценность, хотят личной свободы и комфорта. Мастерски симулируют болезни или ранения. Коварны и изворотливы. Практически не поддаются социализации. Общение с ними требует крайней жесткости с опорой на силу, а в случае необходимости в конфликтной ситуации — уничтожения.

* * *

Описанные психотипы участников военизированных формирований (добровольцев), конечно, не охватывают все особенности психики людей. Однако знание их позволяет оценивать мотивацию комбатантов и прогнозировать их поведение как в реальной боевой обстановке, так и в их социализации после возвращения на родину.

А теперь попытаемся вывести психотип типичного добровольца безотносительно к стране проживания:

1. Бескорыстность и незаинтересованность в получении выгоды как базовый принцип добровольчества.

2. Терпимость, понимание и уважение к личности другого человека.

3. Стремление к саморазвитию и самореализации как мотивационная составляющая.

4. Гуманность и альтруизм, коммуникабельность, ответственность и самодисциплина.

Среди деловых качеств можно выделить:

1. Умение грамотно распределять время, способность переключаться с личных дел, приносящих финансовый доход, на волонтёрство. 2. Стрессоустойчивость и самообладание. 3. Способность оперативно решать проблемы. От того, насколько быстро будет принято решение, будет зависеть дальнейший исход событий.

Пожалуй, конспективно следует сказать об отношении местных к добровольцам из России. Поначалу чуть ли не молились на них — мотивированные, способные к дисциплине и самодисциплине, не требующие затрат на обмундирование, амуницию и содержание, поэтому многие хотели заполучить их в свои подразделения, батальоны и бригады. После перехода войны в вялотекущую фазу и отношение к ним резко изменилось как внутри подразделений, так и со стороны политического руководства республик. Как первым, так и вторым не нужны были свидетели их не всегда благовидных дел, порой граничащих с откровенным криминалом. Поэтому стали выдавливать их обратно в Россию разными способами, начиная от настоятельных рекомендаций до арестов и просто ликвидаций самых упрямых или непонятливых.

В завершение хотелось бы акцентировать внимание на морально-нравственной мотивации участия в военном конфликте людей, не связанных правовыми отношениями с государством.

Одно дело, когда государство направляет тебя для участия в войне, беря на себя политическую, правовую и моральную ответственность. При этом если в Советской армии ещё как-то была поставлена политико-воспитательная работа, основанная на идеологической базе, то в современных условиях она сведена к минимуму. Особенно к локализации последствий психотравмирующих факторов, а ведь условия постоянной опасности являются сверхсильными психологическими раздражителями и могут вызвать резкие патологические изменения в психике и поведении участников войны. И не случайно достаточно высок уровень криминогенности среди участников боевых действий (УБД).

На войне могут проявиться прямо противоположные качества их участников — трусость и героизм, шкурничество и самопожертвование. Это зависит от индивидуальных особенностей личности, сформировавшихся в предшествующий период, от качества боевой готовности и умения владеть оружием, от успешного или отрицательного поворота событий для одной из воюющих сторон, от продолжительности боевых действий, от состояния дисциплины в подразделении, авторитета командира и многих других факторов. При этом катализатором поведения человека становится именно экстремальная ситуация.

Война — это всегда психотравмирующий фактор. Люди, оказавшиеся в экстремальных условиях вооруженного противостояния, более сложно адаптируются к ней именно в силу слабо выраженной мотивации. К тому же у них более ярко выражен посттравматический синдром — привыкание к обыденной жизни. Отсюда резкая реакция на негативное или равнодушное отношение к ним со стороны остальных, особенно представителей власти. Пример тому — поведенческая составляющая бывших военнослужащих, прошедших Афганистан, Северный Кавказ и другие большие и малые войны в составе вооруженных сил государства.

И совсем другое дело, когда ты сам добровольно в силу убеждений оказываешься на войне, принимая одну из сторон конфликта. На эмоционально-волевую сферу и поведенческие мотивы человека оказывает воздействие целая система специфических факторов.

Психологи называют эту категорию людей «воинами по долгу». Их удельный вес среди остальных невелик — по разным оценкам, около 10 % от всего военнообязанного населения в мирное время и до 30 % — в военное.

Психология людей, добровольно пришедших на войну, иная. Это особый психологический склад — готовность к непониманию со стороны остальных и даже к негативной оценке со стороны государства и его институтов, отсутствие в сознании иждивенчества, готовность к самопожертвованию, подвижничество.

Это объясняет «настороженное» отношение государства к комбатантам, их неконтролируемую пассионарность, степень внутренней протестности, возможность использования их готовности к крайней степени противостояния радикальным общественно-политическим движениям.

Временное санкционирование государством участия комбатантов в конфликтах на территориях других стран снижает накал внутренней напряженности в обществе, перенацеливая их на внешних врагов и демонстрируя идейную с ними солидарность власти. Государство посредством эффективной пропаганды подсознательно концентрирует общественное сознание на факторе внешней угрозы (мнимой или реальной), тем самым легализуя противостояние ей силами комбатантов (в том числе). Это позволяет ему определять силу и охват протестности общества и контролировать его легальными и нелегальными средствами.

В заключение очерка хочу привести размышления из дневника Алексея Борисовича Мозгового о добровольцах, опустив политическую составляющую. Это выдержки, хотя сами по себе они очень характерны и точны в оценке.

«… я даже не знаю откуда, из какого времени пришли сюда эти рыцари-бессребреники? Без доспехов и оружия, без надежды на награду, оставив дома детей и старых родителей.

Они совершили сначала духовный подвиг. Вышли из рабской зависимости от средств массовой информации, которые предлагают им только животные удовольствия. Отвергли алкоголь и наркотический дурман, не берут от жизни всё, а наоборот, готовы жертвовать.

Второй подвиг они совершили, когда приехали сюда. На войну поехали лучшие, переборовшие страх. Новороссия — не территория, а идея. Люди приехали к нам потому, что увидели возможность построить государство по совести, а не по звериным законам современных демократий. Именно эти люди и есть истинные носители народовластия…»

Можно улыбнуться некоторой наивности Алексея Борисовича, особенно относительно «истинных носителей народовластия…», хотя по сути в идеале именно такие рыцари с открытым забралом способны стать примером для подражания.

Интеры[126]

О том, что среди ополченцев есть добровольцы из других стран, поговаривали ещё летом, вполголоса, почти шёпотом: на родине за участие в войне на стороне народных республик не жаловали и сразу же отправляли на отсидку. Даже батька Лукашенко отметился, правда, только в отношении сражавшихся в ополчении. За участие белорусов со стороны Киева в составе карателей «Правого сектора», «Азова» или «Торнадо» посадок не было.

«Вживую» встречаться с добровольцами-интернационалистами из других стран тогда, в четырнадцатом, не довелось, хотя наверняка мелькали на горизонте, только выяснять, кто ты и откуда, было не принято. Мы порой даже имён находившихся рядом не знали — только позывные. Вот и появлялись на безымянных могилах по сути безымянные таблички или в лучшем случае «Жак» или «Барселона», «Магнум» или «Акела» и датой гибели.

А потом их стало удивительно много, причём чуть ли не со всех уголков мира, но писать о них по-прежнему было нельзя, чтобы не навредить. И нередко узнавали о них благодаря задержаниям в России по запросам Интерпола либо из стран, гражданами которых они были, и даже по требованиям Украины, а порой и по своей инициативе — дураков и предателей на Руси всегда хватало.

И оказалось, что Донбасс лакмусом высветил подзабытые чувства человеческие — совесть и сострадание независимо от цвета кожи и гражданства, сохранившиеся в душах людей, но напрочь отсутствующие у власти их стран. И пока вассальная Европа и её заокеанские сюзерены мечтали об очередном «Дранг нах Остен», совестливые люди из Германии, Австрии, Чехии, Франции, Англии, Америки, Канады, Испании, Бразилии и десятков других стран вставали в ряды сопротивления украинскому нацизму.

Впервые с антифашистским интернационалом довелось встретиться в сентябре две тысячи четырнадцатого. Необычная встреча: увидел могилы двух чехов — Иво Стейскала и Войтеха Глинки. Тогда никто не мог мне рассказать о них — нашу крохотную группу «ANNA NEWS» никто не сопровождал из местного ополчения. Запали в душу эти два холмика с деревянными крестами, и много лет от случая к случаю пытался узнать о них хоть что-нибудь: что привело их на Донбасс, о чём думали, чем жили, о чём мечтали, где воевали, как погибли, найти однополчан, но наскоками редкими, кавалерийскими удалось собрать лишь крохи.

Иво Стейскала родом из Брно, столицы Моравии, сорок один год, увлекался спортом, был учителем физкультуры. После Одессы не мог больше оставаться дома. Происходившее на Украине воспринимал как геноцид русского народа и славян вообще.

Войтех Глинка из города Жатец, что километрах в семидесяти северо-западнее Праги, славящегося уже больше тысячи лет своим пивом и не имеющим ничего общего с жутким по вкусу псевдочешским «Жатецким гусем», выпускаемым нашей пивоваренной компанией «Балтика». Был немногим старше Иво — сорок семь лет, военная специальность — разведчик.

Они погибли в один день, 12 августа, под Миусинском, когда всего сотня ополченцев стала на пути вэсэушников, которых было в десять раз больше. Встали, выстояли и победили.

Когда рассказал знакомому чеху о его земляках, он задумчиво помолчал, а потом заметил, что они спасли честь Чехии, как капитан Карел Павлик в тридцать девятом, когда немцы захватывали страну. Тогдашний президент отдал приказ сдаться, и армия подчинилась, кроме капитана Павлика и солдат его роты. Обороняемые ими Чаянковы казармы пали лишь тогда, когда у защитников закончились боеприпасы.

А ещё он сказал, что они вместе сражались с нацистами во Второй мировой, теперь тоже должны быть вместе. Из бывшей Чехословакии оказалось немало защитников Донбасса. Слышал, что у Игоря Стрелкова командиром «Ноны» вроде бы был чех Олдрих Грунд, награждённый Георгиевским крестом и именным холодным оружием. Они пришли сюда не для защиты Русского мира — этот пропагандисткий новодел с территориальной составляющей, которым «развели» нас, был для них чем-то далёким и не очень понятным. Они приехали сражаться с нацизмом, а это уже иная мотивация, глубинная, мировоззренческая. Правда, на своей родине их всех ждала статья за терроризм — участие в войне на Донбассе против украинских нацистов Европа квалифицировала как терроризм. Грунд был объявлен в международный розыск Чехией и по запросу Интерпола был задержан ростовскими пограничниками при въезде в Россию. Правда, потом освободили и передали в ДНР, но так повезло не всем.

Вот написал, что в четырнадцатом не пересекались фронтовые пути-дорожки с «интерами», да запамятовал, что под Новоанновкой встречал сербских четников, занявших высотку у дороги на Краснодон. Это они «стреножили» танки и бээмпэ укров и не дали им прорваться к границе. Встреча была накоротке, и еще подивился этим бородатым и широкоплечим ребятам, чем-то напомнившим Гойко Митича.

Марат торопил, и разговора тогда так и не случилось, зато в Луганске встретил испанца, но об этом потом, а пока…

Дэвин

1

Дэвина нашел Хохол. Случайно. «Хохол» — это позывной, вообще-то его зовут Хохлов Юрий Николаевич. Дорогу испятнали сплошняком выбоины, асфальт ещё в четырнадцатом, словно кожу живьём, содрала война, старенькая легковушка тряслась и грозила развалиться, поэтому он свернул на грунтовку. Когда к обочине подступила посадка, Хохол передёрнул затвор автомата и положил его на сиденье рядышком: под рукой оно как-то сподручнее, да и укроповские дээргэшники пошаливали в прифронтовой полосе.

Метрах в двухстах впереди что-то мелькнуло — то ли человек, то ли косуля, а может, и показалось, но Хохол резко затормозил, прижал машину к кустам, заглушил двигатель, взял автомат и осторожно двинулся по посадке.

Сначала потянуло дымком, потом он увидел бродягу в дырявой футболке, заношенных и грязных армейских брюках, «вьетнамках» на босу ногу, обросшего рыжеватой щетиной и с отросшими, давно забывшими расчёску, волосами. Бродяга увлечённо щипал пойманную ворону. Поглощённый занятием, он не заметил, как Хохол обошёл вокруг, убедился, что «Робинзон» один, и шагнул на поляну.

2

Дэвин знал, что такое война, не понаслышке. Его дед ходил в северных конвоях на Мурманск в сорок втором году, а потом воевал под началом Монтгомери в Европе. Всю жизнь он тепло отзывался о русских и ненавидел фашистов. Отец служил в 1-й бронетанковой дивизии Королевских вооруженных сил Великобритании в Германии, в отпуске побывал в бывшем концлагере Бухенвальд и считал фашизм злом, которому нет места на земле.

Первая война лейтенанта Её Величества, командира танкового взвода Дэвина пришлась на Ирак и больше походила на карательные рейды, чем вызвала его стойкое неприятие. Жестокость янки и их союзников по отношению к местным напоминала фашистов из рассказов деда и отца. Он снял форму и вернулся в родную Шотландию убеждённым, что Штаты далеко не белые и не пушистые.

Случившееся на Украине не вызывало особого интереса: мало ли переворотов в мире совершается американцами? А вот Одесса сорвала с места, и он рванул на Донбасс.

Рассказывая о своих злоключениях на Украине, Дэвин рассмеялся:

— Вот ваш Задорнов говорил, что американцы тупые и вообще малознающие. Это так. Увы, и мы, европейцы, недалеко от них ушли. Я не знал, где эта Украина, а тем более Донбасс, поэтому приехал в Киев и оказался в «Азове». Уже там разобрался, что оказался не там и не с теми. Слава святому апостолу Андрею, что он уберёг меня и помог оказаться здесь.

Ни танковую роту, ни даже один танк в подчинение не получил и вовсе не потому, что не доверяли, — просто поначалу их было ничтожно мало и ополчение пополняться ими стало в основном после «котлов». Но к тому времени он уже и сам прикипел душой к этим мужикам, пусть внешне и грубоватым, но простым и бесхитростным, делившимся с ним скудным пайком, топчаном или тёплой курткой, поэтому уходить в другое подразделение уже не горел желанием.

Три года честно отвоевал в «пятнашке», штурмовал и защищал аэропорт, был ранен. Подлечившись, отправился домой. В общем-то, ехал он в свою Шотландию вовсе не для поправки здоровья, а чтобы получить родительское благословение. Дело в том, что влюбился Дэвин по самые свои шотландские уши в ополченочку Машу, которую просто боготворил и величал не иначе, как Дева Мария. Вот и решил он прежде всяких бюрократических проволочек по оформлению брака порадовать отца и мать будущей невесткой. Заочно, правда, предъявив им её фотографию: в натуре показать невесту не мог из-за пустяка — отсутствия у неё заграничного паспорта.

В Донецке сел в автобус, рюкзак пристроил в проходе, куртку примостил под голову, разулся, вытянул в проход ноги и заснул безмятежным сном младенца. Разбудил водитель уже в Луганске, когда в салоне никого не было, в том числе и его вещей. Документы и деньги исчезли вместе с курткой, остался лишь родной английский паспорт с распластавшимся львом на обложке. Но в воюющей республике британский «лёва» был пропуском в ближайший подвал, поэтому Дэвин решил пробираться в «пятнашку» — там его знали.

У него в мыслях даже не было обидеться на местную шпану, обчистившую до нитки защитника Русского мира. Он такой, этот взрослый шотландский дядя с детской наивностью и верой в доброго человека. Только за три десятка лет на Украине переформатировали сознание человеческое в криминальное — всё «решалово» за деньги. Хочешь в отпуск — плати директору, на конкурента дело уголовное завести — гони «бабки», «отмазать» от статьи — тоже монета. На должность тоже свои расценки. Практически ничего не изменилось с четырнадцатого года — люди те же, мысли те же, а тех, кто хотел жить иначе, просто «зачистили». Был шокирован, когда узнал, что воспитательница детского сада передала четверть отпускных директору, чтобы та отпустила её в отпуск. И не возмутилась — так принято. Конечно, не всем автобусом делили солдатские пожитки Дэвина, но ведь не могли не видеть, как «потянули» его вещички!

На мусорной свалке нашел вьетнамки, шёл ночами, ориентируясь по звёздам, а если ноченька оказывалась тёмной, то утром подправлял курс по восходящему солнцу. Отощал донельзя, поэтому так увлёкся ощипыванием вороны в предвкушении предстоящего пира, что и не заметил Хохла.

А дальше всё по привычной схеме. Привычной для Хохла — Дэвин не был первым и последним, кого он нашёл на донбасских просторах. Привёз найдёныша к себе домой, «постирал», накормил, одел более-менее прилично. Когда на щеках заморского скитальца заалел румянец, отвёз его к себе в танковый батальон, познакомил с Т-72, и Дэвин наконец-то воплотил свою мечту в реальность — стал командиром танкового взвода.

Поездку в свой Альбион пришлось отложить до лучших времён, а через месяц зазноба по имени Маша тоже оказалась в батальоне благодаря Хохлу.

Сожалеет ли, что оказался здесь? Да нет, но многое не по душе. Люди сейчас в армии другие. Раньше денег не платили, и люди воевали за идею, а сейчас за деньги, а это уже другая мотивация. Изменилось отношение — теперь смотрят на таких, как он, как на нежелательных свидетелей. Будет уезжать. Может быть, в России осядет — там всё-таки другие люди, может, домой вернётся — там не знают, что он в ополчении был. Во всяком случае эта страница жизни прочитана и перевёрнута.

Анри

Анри — финн. Из городка неподалёку от Хельсинки. Финский комсомолец, а отец и мать — коммунисты. В городке сохранили памятник Ленину и чтут память о нём — не будь революции в России, не было бы и суверенного Суоми. А не одолей русские шведов три столетия назад и не вакцинируй их от имперских стремлений, то финны окончательно были бы ассимилированы шведами с утратой своего языка и культуры.

Мне нравились его рассуждения, я благосклонно внимал его трепетным речам и кивал головой, соглашаясь с ним и поддакивая. Хотя смотрел на него как на нечто экзотическое и даже ископаемое и гадал: и откуда ж такой ты взялся в этой сытой и разноцветной гейропе? Как мог появиться этот цветочек на выжженном поле бездуховности и разрушения традиционности?

Анри отслужил в финской армии, закончил университет, но тут на Украине случился Майдан. Конечно, это проблемы другой страны, но за спиной торчали уши западного режиссёра, и Анри этого не одобрил.

После событий в Одессе пепел сожженных забарабанил в его комсомольское сердце, и он рванул на Донбасс. Географию он знал получше сына Туманного Альбиона, мог довольно сносно изъясняться на русском, к тому же до Питера добраться не составило труда.

В огромный тактический рюкзак засунул куртку, оптический прицел, перчатки, наколенники и налокотники, пару натовских сухпайков, напялил на себя бронежилет и каску, чем до коликов в животе рассмешил погранцов, рассказав им лабуду про медведей на улицах и советы турфирмы. Стражи границы лишь мельком глянули в паспорт и пропустили без досмотра поклажи: ну что с этого придурка взять?

На донецкой границе ростовские пограничники сначала обрадовались — натовского шпиона поймали, а когда разобрались, то покрутили пальцем у виска и сообщили коллегам из ДНР об очередном добровольце из не очень толерантной Европы. Те дружно поржали, осматривая и ощупывая новоявленного воина, и отправили Анри сначала в «Восток», а уж оттуда попал он к Гиви в батальон «Сомали».

Вообще-то он был идеальным что в снайперском деле, что в разведке: выносливый, выдержанный, наблюдательный, только с несколько замедленной реакцией. В общем, типичный образчик фотльклорного финна.

Как и Дэвина, настигла его совсем не ко времени любовь в лице московской красавицы, приехавшей по репортёрским делам и тяжело ранившей его прямо в сердце своим чарующим взглядом. Была она такой же сумасбродной и помешанной на идеях социальной справедливости, так что свободными вечерами они строили в мечтах не столько будущее семейное счастье, сколько планы переустройства социума.

После отпуска Анри осел в ЛНР — избранницу сердца перевели на луганское направление. Вот здесь мы и сошлись с ним ближе — мне нужна была фактура для очерков, а ему — благодарные уши.

Насмотревшись на возвращенных из плена ополченцев с ввалившимися глазницами, с переломанными руками, ногами и ребрами, с выжженными звёздами или ругательным по укроповским меркам словом «сепар», на искалеченных и убитых детишек и женщин, на разрушенные дома, детские сады и школы, Анри закаменел сердцем в ненависти к нацикам и искренне недоумевал, почему их берут в плен.

— Они невозвращаемы в общество. У них вытравлены и мозги, и души. Это саркома, она неизлечима, эту опухоль только оперировать, — твердил он, не слушая моих слабых возражений.

— Анри, тебе нельзя возвращаться в свою Финляндию. Это ты потерян навсегда для своего буржуйского общества. Тебя, чудь белоглазую, даже тюрьма теперь не исправит, потому что ты насквозь пропитан протестным русским духом, — по привычке ворчал я, шуруя самодельной кочергой в самодельной буржуйке и подкручивая фитиль в самодельной лампе из снарядной гильзы.

— Ты шовинист, Серёга, раз называешь меня чудью белоглазой и чухонцем. Хотя это может быть и от необразованности. Ты тёмный русский черносотенец, но я буду тебя просвещать.

Он пододвигал ногой пустой ящик из-под противогазов, который я стащил на базе у танкистов, а я вытаскивал из рюкзака припасённую бутылку «Луга-Новы», плескал содержимое на дно кружек, и начиналось моё просвещение в этом покосившемся и словно сжавшимся домике на обезлюдевшем хуторке. А за оконцем в одно дребезжащее стекло, грязное и немытое с чёрт знает с какого времени, выл гуляка-ветер и гоняла по степи шары колючки позёмка. И моё просвещение в этой заснеженной степи носило какой-то сакральный отпечаток, словно это я, а не Ломоносов, брёл по сугробам в стольный град за европейскими знаниями.

Анри воевал отменно, как-то веско и рассудительно: надо окопы копать — копал, зовут в разведку — шёл, на снайперскую охоту — первым шаг из строя, не сменили в окопах — молча ждал, когда вспомнят.

Когда был Плотницкий, то хотел уходить из ополчения и уезжать в Россию. После выборов задержался, но понял, что изменится мало. Если люди боятся власть, значит она не от Бога.

Я рассмеялся тогда: ну ты, брат чухонец, даёшь! Коммунист, а власть к Богу примеряешь. Тебе бы проповеди в церкви с амвона читать, да только кто же тебя, коммуниста, пустит туда? И как ты рассмотрел, что в прокуратуре собрались все те же с тем же духом и никогда не простят поднимавшим Донбасс в четырнадцатом, а значит рушившим их сытую жизнь.

По весне он уехал в Россию к своей половинке. Пока она моталась по республике, напитываясь впечатлениями, её столичную квартиру заняли какие-то туземцы. По возвращении молодым пришлось две недели жить в машине с видом на дом. Потом всё образумилось, квартиру вернули, съездили к родителям Анри, одобрившим выбор сына.

Однако в родном Суоми Анри оставаться не стал — полиция проявила интерес к его донбасскому вояжу, но пока «горячие» финские парни в погонах обстоятельно и степенно выискивали крамолу, он спокойно вернулся на свою новую Родину.

Испанец

Вообще-то Хосе не считает себя испанцем и гордо заявляет: «Я — не испанец, я — каталонец!» Он не спорил, когда я подшучивал, говоря ему, что теперь понятно, почему он оказался здесь: сепаратист. Хосе соглашался, скалил белоснежные зубы, теребил за рукав и требовательно спрашивал, приеду ли я к нему сражаться за независимость Каталонии. Я огорчал его своим отказом: все проблемы надо решать миром, нечего кулаками размахивать. А вот с нацистами любых кровей — пожалуйста. И читал ему «Гренаду» Светлова.

— Но это же не про войну с нацизмом…

— С ним, с ним, Хосе. Это же за социальную справедливость, за равенство, за свободу. Так что приеду, только махни рукой.

— Как Василиса Прекрасная? — щурил хитро агатовый глаз Хосе.

Он не расставался с «Русскими сказками» — затасканной толстой книжищей с сальной обложкой неопределённого цвета, словно на ней пекли блины. Для Хосе она стала настоящим учебником русского языка с картинками.

Импульсивный, он не годился ни в снайперы, ни в сапёры, ни в разведчики, но зато в бою не было более отважного и смелого, чем он. В зимних боях в Дебальцево был ранен — его взвод перерезал дорогу, закрыв выход украм. Одно название, что взвод — полторы дюжины вымотанных, перемерзших, полуголодных бойцов с двумя РПГ и пулемётом. Их должны были просто закатать в асфальт, но Хосе первым же выстрелом стреножил БТР, вторым вогнал гранату в кузов КамАЗа, набитый солдатами, в дальше из подствольника пошёл гвоздить по бросившейся удирать по целине колонне.

Я нашел его в Ростове в госпитале. Он лежал на белой простыне непривычно бледный, даже какой-то серый, цепко ухватив меня за руку, и с яростным жаром шептал:

— Но пасаран, Серьёга, но пасаран.

Ему казалось, что он кричит, а на самом деле сил хватало лишь на громкий шёпот. Он трогал принесенные мною апельсины и вдыхал их запах:

— О, эспаньол, — и на глазах блестели слёзы.

Наверное, это был запах его родины. Донбасс пахнет иначе. Донбасс пахнет углем, сгоревшим тротилом и кровью.

Хосе знаками просит наклониться. Видно, как тяжело ему даётся каждое слово.

— Серьёга, а чем пахнет Россия?

— Яблоками.

Погасшие свечи русского мира

1. Бак

Накануне отмечали очередную годовщину вывода наших войск из Афгана. Теперь это День памяти воинов-интернационалистов. Приходили к памятникам, возлагали цветы, вспоминали погибших, поднимая третий тост…

День памяти как дань памяти? Да нет, не только. Всё-таки это жизнь целого поколения, это целых десять лет, теперь спрессованные в один единственный день — 15 февраля, это честь и слава теперь уже отцов и дедов, тогда совсем молодых, а нынче убелённых сединами. Им нечего стыдиться, ими гордятся дети и внуки, их уважают вчерашние враги.

И память настойчиво возвращает в горы Гиндукуша, в Панджшер — ущелье Пяти Львов, в пески Регистана, в Бактрию. И вновь пронизывает ледяной ветер, и скрипит на зубах песок, и выжигает остатки кислорода зной… Это Афган, это самоотверженность и самопожертвование, это грязь, пот и кровь, это незаживающая рана наших матерей и отцов.

Но раз это день памяти воинов-интернационалистов, то тогда это не только Афган, но и Ангола, и Мозамбик, и Эфиопия, и Вьетнам, и Алжир, и Египет, и Сирия, и бог весть ещё какие уголки планеты нашей, где добрым словом поминают наших солдат и офицеров. Светлая им память и низкий поклон тем, кто не вернулся, — они остались верны присяге.

На войне нет красок, она графична, она всегда чёрно-белая, и лишь кровь багровым мазком расплывается. Это одна сторона этой войны, но есть ещё и другая — афганцы, такие разные в своей культуре, обычаях и языке и такие одинаковые в своей гордости, стойкости, непокорённости. Прирождённые воины, они уважали и ценили гордость, стойкость, воинское мастерство даже во врагах. Шурави в истории Афгана стоят отдельно. Они не прокляты, их уважают, ими восхищаются и сожалеют, что с подачи западной пропаганды их держали за врагов. Осознание придёт позже. «Если бы Аллах хотел, чтобы я сдался в плен побеждённым, я бы сдался русским». Это слова Ахмад Шах Масуда, Панджшерского Льва, полевого командира, который так и остался не побеждённым советскими войсками.

В девяносто шестом Сардархан Хомаюн, бывший первый секретарь посольства бывшей Демократической Республики Афганистан, ставшей просто Афганистаном, который талибы погружали в средневековье и расправлялись со всеми, кто не желал жить по их законам, вынужден был остаться в России, спасая семью. Выбрал Белгород — посоветовали друзья: мол, тихий небольшой провинциальный город, до Москвы рукой подать — всего-то семьсот вёрст, рядом Украина, до моря всего ничего — тоже семь сотен вёрст. И началась новая жизнь, но уже на чужбине, практически без средств к существованию, по сути на выживание. Выжил — ведь он афганец, ведь он генетически воин, ведь он мужчина, а значит сдаваться не имеет права. Они обрели новую родину, но и Россия обрела преданных ей сыновей.

Старшие сыновья немного знали наш язык — всё-таки учились в московской школе, а вот младшим — Бакташу и Канышу пришлось изучать язык новой родины. Лучше, конечно, познавать его ещё с песочницы, но и в десять лет оказалось несложно.

Учился в тридцать второй гимназии — той самой, что и Дмитрий Чепенец, оперативный псевдоним «Майор Светов», Герой Абхазии, похороненный в парке Славы Сухума, доброволец, погибший при спецоперации в горах Сванетии, прикрывая отход разведгруппы. Во дворе родной гимназии ему установлен бюст, есть уголок его памяти, и верю, что появится рядом имя Бакташа.

После школы — экономический факультет университета. За год до окончания стал гражданином России и очень этим гордился. Очень хотел в армию — что же за афганец, который не владеет автоматом. Попал в «сорокопятку» — 45-й полк ВДВ. Элита элит, командировки в Ингушетию и Чечню, старший сержант, демобилизация, любовь, счастье, дочь.

После Одессы уже не мог оставаться здесь, он рвался туда, где решалась судьба России. «Шурави сражались и погибали за счастье моего народа. Теперь настал мой черёд сражаться против тех, кто хочет уничтожить мою родину — Россию», — твердил Бакташ, возражая родным, отговаривавшим его.

Это мотивация для избранных, для совестливых, для ощущающих своё предназначение быть защитником.

Чтобы не огорчать их, сказал, что едет в Крым, а сам подался на Донбасс. Сражался в батальоне «Спарта» Арсения Павлова, Мотороллы, причём в самом пекле — штурмовал донецкий аэропорт. Позывной «Бак» — сокращенное от Бакташ. О храбрости его впору слагать легенды — даже среди таких же отчаянных храбрецов он стал первым среди первых.

Почему смерть так избирательна? Почему она выбирает именно таких, как Бакташ? Почему она выбрала именно его, афганца, отдавшего жизнь за нас, русских, за Россию? Впрочем, совесть — она ведь не знает национальности или веры. Она или есть, или нет. Совесть привела Бакташа на Донбасс. Совесть вложила в его руки оружие. Совесть…

Ну а мы, русские, так и будем ждать, когда за нас, за наше счастье, за нашу Россию будут гибнуть афганцы, сербы, бразильцы, немцы, французы? Будут гибнуть наши соплеменники там, на Донбассе, в застенках Харькова и Киева, Одессы и Николаева?

Сардархан Бакташ Хомаюн погиб 13 января 2015 г. за неделю до взятия аэропорта.

Хоронили его в Белгороде, с воинскими почестями, как и подобает воину. Остались крохотная дочь — всего годик, жена, наша, русская, беженка из Киргизии, родители, братья. А ещё квартира в ипотеке на 15 лет. Как жить им дальше? Как платить? Да нет, они такие вопросы не задают. Они афганцы. Они гордые. И вновь стиснул зубы отец — будут выживать.

Придёт время, и благодарная Новороссия воздвигнет памятники нашим добровольцам. Они будут везде по всей территории, где проходили бои, где лилась кровь наших ребят. Сейчас мы как-то робко оправдываемся: да, есть там и наши, но только добровольцы. А с каких это пор быть добровольцем стыдно? Пересвет и Ослабя тоже добровольцами пришли на поле Куликово, Минин и Пожарский по зову сердца повели тысячи ратников на врага. Вообще добровольцы всегда были в чести на Руси.

Вечная память Сардархану Бакташу, русскому афганцу.

2. Седой

Юру Быкова отыскала в Интернете моя дочь. Он искал контакты тех, кто может помочь уехать на Донбасс. Встретились, поговорили, присмотрелись друг к другу. Не знаю, как я, но мне он глянулся сразу, только вот слишком интеллигентен, стеснителен, да и не мальчик вовсе. Хотя намного моложе меня, так что здесь был я чересчур переборчив, как засидевшаяся в девках невеста.

Служил в Советской армии, а это значит, что любой бывший советский сержант даст фору в сто очков любому свидомому офицеру по знаниям тактики и умению воевать. К тому же проработал до пенсии в милиции, так что автомат и пистолет видел не только на картинке.

Когда в станицу пришли айдаровцы, забрал жену и дочь и перебрался в Россию. Но их здесь совсем не ждали — это в телеящике Русский мир распахнул свои объятия, а на деле всё оказалось иначе. Лет пять мытарств по кабинетам наконец-то закончились получением гражданства. Несколько лет семья мыкалась, считая копейки, и это при том, что Светлана Витальевна в совершенстве владела французским, английским и украинским, до войны преподавала в университете и подрабатывала переводчиком, но здесь оказалась совсем ненужной. Чины от образования на просьбе о трудоустройстве отсылали в какой-нибудь медвежий угол, но и там директор строго листал сначала украинский паспорт, потом вид на жительство и… отказывал. А вдруг вражина какая? Научит чему-нибудь толерантному на английском или французском, а ты поди проверь попробуй, коли и русским литературным владел, мягко говоря, не в совершенстве. Так что выживала частными уроками.

Галя, дочь и любимица отца, со своей уникальной специальностью в области гидрологии тоже не пришлась ко двору. Пришлось уезжать в соседнюю область — там хоть кое-как пристроилась.

Юрий Фёдорович не мог и не хотел сидеть сиднем на иждивении жены и дочери, всё рвался на Донбасс и доставал своими просьбами. Дважды ходил со мною «за ленту», по возвращении подрабатывал на стройках. Потому зачастую это был бесплатный труд в нарушение Венской конвенции, о существовании которой наверняка хозяин даже и не подозревал.

В отличие от многих хлынувших в 2014 г. в Россию беженцев Юрий Фёдорович не был приспособлен устраиваться в этой жизни. Ему бы что-то надёжное и постоянное, потому и выбрал ополчение — и мужское занятие, хотя, как показало время, не каждому по плечу, и всё-таки служение людям.

Мы расстались немногим больше двух недель до его гибели накануне Пасхи. Не виделись с поздней осени четырнадцатого, когда он зашел ко мне попрощаться: уходил «за ленту». Потом я искал его, расспрашивал ребят, но всё было как-то неточно и отрывочно: то ли в бригаде у Мозгового, то ли у Дрёмова. Оказалось, что успел повоевать, и в разведке, и в десантно-штурмовом батальоне. Осел на позициях под Золотым — самое горячее место. Ни один проверяющий из кураторов не рисковал подходить к линии фронта ближе пяти километров — можно и на ДРГ нарваться, и на снайперов, и приветик получить с беспилотника.

Войной насытился по самое никуда, да только цепко держала она, не отпускала, потому как в мирной жизни ему места не оказалось. Потом плотно «сел» ему на «хвост», да встретиться всё не удавалось: то он на задании, то я не мог к нему добраться.

Передавал ему то носки вязаные, то перчатки — так, мелочь, хотя и внимание, только слово доброе и весточка из дома наверняка была ему дороже.

Он, как всегда, таил стеснительную улыбку в уголках губ, курил взахлёб и так же взахлёб говорил и говорил, будто выговориться торопился. Узнав, что у него проблемы с ногами — ну-ка посиди в окопе три года безвылазно то по колено в воде, то в снегу, вымокая и промерзая до костей, поволок его в больницу.

Доктор прониклась, за пару дней вне всяких очередей провела обследование, чем вогнала моего Юрия Федоровича в ступор и краску, и вынесла вердикт: через месяц на операцию, а пока щадящий режим, покой и диетическое питание.

Юра рассмеялся: как раз то, что надо в его опорном пункте. Особо ходить не приходилось — покой почти идеальный, сиди да наблюдай, прием пищи строго по расписанию — раз в день, когда стемнеет, и режим — отбой-подъём строго по часам.

Прощаясь, сунул ему банку мёда, а он всё отказывался:

— Да не надо, Саныч, ну что я с нею буду делать в окопе? Если только укров приманивать…

— Юра, пули на мёд не летят, так что это для тебя. Береги себя.

Не сберёг.

Звонил Добрый, сказал, что небоевая потеря — оторвался тромб и остановилось сердце.

Быков Юрий Фёдорович, позывной «Седой», едва за полтинник перевалил. Русский. Поверивший в Русский мир и Русскую весну и вставший на их защиту.

3. Высота

Дорога из Луганска на Краснодон с юга огибает Новосветловку плавной дугой, перепрыгивает Луганчик — крохотную речушку на два рукава с обвалованными берегами, минует Кромиссаровку и перед Катериновкой вновь спрямляется до самого Краснодона. Для контроля за трассой ополчение выставило два блокпоста — со стороны Луганска и со стороны Краснодона.

В Новосветловку с трассы можно заехать что с востока от Катериновки, что с запада от Хрящеватого, но «Айдар» вошёл в посёлок 13 августа 2014 г. около полудня со стороны Комиссаровки. Прошёл вдоль Луганчика по балке, охватив его в клещи и перерезав из него выезды. Вместе с батальоном в Новосветловку зашли подразделения 1-й отдельной танковой бригады, 25-й бригады и 80-й отдельной аэромобильной бригады. Два десятка километров по открытой степи из «блокированного» аэропорта колонна прошла незамеченной. Хотя так уж и незамеченной? И почему-то в это утро блокпосты ополчения были кем-то убраны с трассы, открыв дорогу в Новосветловку.

Высота с двумя ополченцами приехал из Краснодона на старенькой «копейке» накануне поздно вечером. С вечера они куда-то ушли, вернулись уже под утро, поэтому встали поздно. Перекусили на скорую руку чем бог послал, заехали в комендатуру. С дюжину ополченцев «гоняли балду», покуривали, кто-то, растянувшись на выгоревшей и пыльной траве, догонял прерванный сон.

Высота неодобрительно скосил на них глаз — подобная расслабуха пришлась ему явно не нраву, поспрашивал насчёт коменданта, но в ответ только пожимали плечами, мысленно выругался, раздосадованный впустую потраченным временем. Солнце почти вскарабкалось в зенит и начинало нещадно припекать. Уже садясь в машину, остановил проходившего мимо ополченца и поинтересовался, куда запропастился комендант.

— Да вон на велике покатил, шалапут, — кивнул тот на ехавшего на велосипеде в сторону храма парня в футболке и шортах[127].

Высота в сердцах сплюнул: ну, блин, устроились, курортники хреновы. Ему не нравилось, что посты наблюдения не выставлены на окраине, что он ночью выходил и заходил в посёлок незамеченным, а ведь точно так же может зайти ДРГ, как хорёк в курятник, и без шума вырезать весь поселковый гарнизон. Всё это он собирался высказать коменданту, да тому, видно, нет дела до организации службы, вот и раскатывает на велосипеде.

Развернувшись, «жигулёнок» резво двинулся следом, старательно объезжая выбоины, щедро испятнавшие проезжую часть. Около Свято-Покровского храма стояли легковушка и «Урал», рядом притулился к старой акации танк. Из открытого люка механика-водителя высунулся танкист и что-то орал бойцам, набрасывающим трос на голову памятника Ленину. Несколько человек в армейской форме суетились около магазина, заталкивая в него мешанку из гражданских и военных.

— Они что, совсем от жары охренели?

Он не обратил поначалу внимание, что сидевшие на корточках у магазина ополченцы почему-то скрестили руки на затылке. На то, что уехавший вперёд комендант, тот самый тощий парень в линялых шортах, тоже, скорчившись, сидит на ступеньках крыльца магазина, заведя руки за спину, а его велосипед валяется в траве. Что на танковой антенне обвис жёлто-синий флаг, а на заднем борту грузовика чётко виден тактический знак подразделения украинской армии.

Танк повел стволом, и Высота кожей ощутил, как попадает в прицел сидящего внутри башни танкиста. Он затормозил и едва успел открыть дверцу, как чьи-то руки выдернули его из-за руля и ударом приклада между лопаток распластали на асфальте. Мозг на молекулы разрывала мысль: «Как?! Откуда?! Почему здесь укры? Где блокпосты? Прошляпили? Предательство?!»

Ехавших с ним ополченцев тоже вытащили из машины и уложили на пыльный асфальт. Айдаровцы обшарили машину, вытащили сложенный российский триколор, и один из них радостно заорал: «Русские! Добровольцы!»

Высоту и его спутников пинками подняли и повели к магазину, где суетились каратели, сортируя задержанных и кого-то отводя в сторону, а кого-то заталкивая в помещение.

Со стороны центра показалась иномарка, и несколько солдат бросились наперерез, криками требуя остановиться. Машина попыталась нырнуть на примыкающую перпендикулярно улицу, но один из айдаровцев присел на одно колено и выстрелил из гранатомёта. Легковушка, словно от боли завизжав тормозами, свалилась в кювет, едва не опрокинувшись.

Из неё выскочило двое ополченцев и один полоснул, не целясь, очередью из автомата, а второй, тот, что приволакивал окровавленную ногу[128], обернувшись на ходу, от бедра из снайперской винтовки первым выстрелом уложил гранатомётчика. Он заскочил во двор углового дома напротив магазина и с крыши полуразрушенного погреба навскидку еще два раз выстрелил. Пулемётчик выронил пулемёт из рук и завалился на бок, дёрнулся всем телом и затих. Второй волчком крутнулся на одной ноге, хватаясь за шею, и, бросив автомат, нырнул в придорожные кусты.

Толпившиеся у машин айдаровцы бросились врассыпную, раздались автоматные очереди и взрывы. Ствол танка качнулся вправо и чуть приподнялся, а затем раздался грохот выстрела. Снаряд угодил в угол дома, разворотив его, кирпичное крошево заклубилось, перемешанное с дымом, заволокло двор и вырвалось на улицу. Взрывная волна завалила забор и несколько айдаровцев бросились к дому. Через несколько минут они выволокли со двора двоих ополченцев и потащили их к магазину.

Танк, взревев, свалил памятник, и бюст Ленина упал между церковной оградой и дорогой, ведущей к дому.

Высоту опознала девушка в армейской форме, сказав, что это снайпер и она видела его в оптический прицел. Его тут же повели к постаменту, где только что стоял бюст Ленина. Дебелый грузин с головой, повязанной банданой, оскалил заросший щетиной рот:

— Снайпер?! Русский?!! Сколько же я вас, русских собак, перерезал в Абхазии!

Сначала Высоту стали избивать ногами и прикладами автоматов, а затем, подтащив к голове бюста, прижали к ней его руку. Лядащий западенец подал грузину топор, и тот одним взмахом отсек кисть руки.

Высота закричал каким-то животным криком, но вдруг оборвал его и застонал протяжно с тихим подвыванием, прижав бьющую кровью культю к животу.

Ехавших с ним ополченцев расстреляли тут же на пустыре. Там же застрелили двух казаков, захваченных у въезда в посёлок — везли в Белоскелеватое тела своих однополчан.

Из подкатившего джипа почти на ходу выскочил поджарый невысокий военный. Мельком взглянув на связанных ополченцев, сидящих на корточках у магазина, на корчащегося у постамента Высоту, на тела уже расстрелянных на пустыре, коротко бросил:

— Хватит расстреливать, а то вас, п…сов, обменивать не на кого будет.

Он вытащил из кобуры пистолет и дважды выстрелил Высоте в голову: первая пуля раздробила челюсть, вторая оборвала жизнь.

По показаниям взятых в плен укров, этим военным был Евгений Пташник, заместитель комбата «Айдара», бывший офицер-спецназовец Советской армии, «афганец», награждённый двумя орденами Красной Звезды.

Бюст вождя пролетарской революции привязали к джипу и таскали по улице, а затем тоже расстреляли сначала из пистолета, потом выстрелом из танка срезали лицо. Наверное, за то, что разрушал Российскую империю, что отпустил Украину в свободное плавание и щедро прирезал ей исконно русские земли, что поощрял украинский национализм.

Пленных отправили в луганский аэропорт, а затем кого в Лутугино, кого аж в Старобельск.

Новосветловку освободили две с лишним недели спустя, 29 августа танковой атакой.

* * *

Утром тридцатого августа наша группа «ANNA NEWS» была в Новосветловке. У съезда в посёлок на обочине стоял разбитый уазик и лежали трупы в армейской форме с нашивками украинской армии — судя по всему, их накрыло минами. Из района мастерских доносились выстрелы и разрывы снарядов — добивали остатки карателей. То там, то тут стояли, сидели или проходили группы и группки ополченцев. Как всегда бывает в освобождённых сёлах, не ощущалось жёсткой руки, принявшийся наводить мало-мальский порядок, учёт порушенного, погибшего и раненого люда, потому и слонялись неприкаянные.

Мы начали сразу работать прямо от въезда в посёлок: снимали на видеокамеру следы боев, разрушенные дома, подбитую технику, расспрашивали местных.

Около храма со стороны пустыря, как раз у постамента теперь уже бывшего памятника Ленину, стоял сгоревший двухосный грузовик с «зушкой» в кузове. Рядом спрятался в неглубокой аппарели танк, а напротив, через дорогу, лежала его оторванная башня. Наверняка тот самый танк, что «свергал» Ленина. Вот ведь как бывает: за то, что снёс памятник, теперь самого обезглавили.

Местные ещё не пришли в себя: накануне всё грохотало, взрывалось и горело, а теперь вроде всё закончилось, но надолго ли? Кто-то молча бродил среди развалин своего дома, кто-то стоял и молча смотрел на то, что ещё совсем недавно было родным кровом, еще не до конца осознавая случившееся и не зная, как жить дальше. Кто-то угрюмо тупил взгляд — посёлок-то обрабатывали «грады» и снаряды ополченцев. Кто-то вздыхал и всепрощенчески изрекал: война, куда денешься. Кто-то вовсю клял карателей и говорил, говорил, говорил…

Вот тогда и мелькнуло, что около храма в первый же день расстреляли «айдаровцы» шестерых ополченцев. Но в тот день мы спешили в другое место, и Новосветловку пришлось оставить «на потом». Вернулись вновь дня через два-три и вот тогда рассказали нам, что четверых расстрелянных российских добровольцев и двоих казаков сбросили в яму на пустыре, которую тут же закатали танком.

Теперь об этом говорили все, кому не лень, охотно и подробно, и Марат загорелся снять фильм о зверствах «Айдара», но придержал его: слишком уж детально, красочно, но противоречиво не только в деталях. Тут надо разбираться, а то небылиц всегда хватает. Может, зря тогда не стали заниматься вплотную, и можно было бы сразу, по горячим следам, и могилу вскрыть, и установить, кто в ней погребён.

Вернуться к истории с расстрелом наших добровольцев пришлось летом 2019-го. Уговорила Светлана Владимировна Горбачёва, к которой за помощью обратились смоляне. Именно уговорила, потому что не горел желанием ворошить четырнадцатый год и всё, что связано с нашими добровольцами: слишком уж «негостеприимно» обошлись с многими из них.

Десятки встреч, осмотр места казни и погребения, просмотр съемок того периода, в том числе и хроники свидомых позволили максимально узнать судьбу Виталия Валерьевича Степанова, позывной «Высота», родившегося 16 февраля 1982 г., расстрелянного около полудня 13 августа 2014 г. у храма в Новосветловке. Участника войны в Чечне, принятой называть контртеррористической операцией. Русского добровольца.

В своем поиске дошли до той черты, которую переходить было опасно уже для распутывавших этот клубок переплетения тайн, подлости, чистоты, отваги, совести, христианского терпения, жертвенности, подлинной высоты человеческого духа. Узнали много, даже слишком много, что и знать-то не хотелось.

В первых числах сентября начала работать в Новосветловке оперативная группа — проводили опросы местных жителей и эксгумировали погибших, отправляя их тела на экспертизу в краснодонский морг. Четвертого сентября из расстрельной ямы на пустыре у храма извлекли четыре тела погибших и тоже отправили на экспертизу в краснодонский морг. Двоих казаков забрали однополчане и похоронили в Ровеньках. По Высоте и второму добровольцу акт судмедэкспертизы не составлялся — эксперт написал только начало заключения и уехал в Россию, зато в журнале регистрации имеется отметка о характерных ранениях, в том числе у одного из них было травматическое ампутирование кисти руки и огнестрельное ранение головы. У другого, как и у казаков, были пулевые ранения в висок и затылок.

Высоту запомнили многие работники больницы — настолько необычны были травмы. Приехали из города те, кто его знал, опознали, в том числе и по татуирорвке, и командир поручил отправить тело в Ростов для проведения генетической экспертизы. Ни протокола опознания, ни направления на экспертизу никто не составлял. Увы, его распоряжение выполнено не было. Почему? Это отдельная история, и довольно тёмная.

Тела двух российских добровольцев до декабря лежали в морге. Декабрьской ночью приехала «скорая помощь» с днепропетровскими номерами и забрала их — приехавшие были уверены, что это останки погибших солдат ВСУ.

Говорят, что это был отлаженный бизнес — выдавать за «зелёные» родственникам на Украину телах погибших, не подлежащих опознанию по разным причинам, вложив для правдоподобности документы или какие-нибудь подтверждающие идентификацию бумаги в карманы формы.

В 2016-м одна из общественных организаций ЛНР с помпой провела очередную эксгумацию расстрелянных. Раскопали яму, извлекли несколько косточек, кроссовок и тактическую перчатку, провели видеосъёмку с непременными патетическими речами и составили отчёт. И даже перезахоронили останки, которых не было.

На месте гибели Высоты и добровольцев бывший комендант[129] установил памятный крест, который простоял совсем недолго: кто-то выдернул и уничтожил. Кто устанавливал его — известно, а вот кто уничтожил — покрыто тайной. Хотели уничтожить память о них. Память о погибших российских добровольцах.

Ничего удивительного: были и такие, кто с радостью встречал освободителей — карателей из батальона «Айдар», кто опознавал среди задержанных ополченцев, кто водил «айдаровцев» по посёлку и показывал дома «сепаров», кто ушёл вместе со «свидомыми», а потом вернулся и как ни в чём не бывало продолжают жить рядом с теми, кого предавали.

У Высота остались жена и дочь.

…Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать…[130]

Он был воспитан на светловской «Гренаде», на «Как закалялась сталь», на «Молодой гвардии». Он не мог оставаться дома, когда заживо сжигали людей в Одессе и давили танками в Мариуполе. Когда зигующие украинские нацисты устраивали шабаш по всей Украине. Когда расстреливали детские сады и школы. Когда не надо самому себе задавать вопрос: а зачем ты туда едешь?

В июле жена приехала в Краснодон, уговорила вернуться домой, но через неделю он прервал свой короткий отпуск и опять оказался на Донбассе. Он просто не мог поступить иначе.

4. Андрей Первозванный

С Андреем Логиновым мы впервые встретились в июле четырнадцатого на турбазе, откуда уходила наша группа. Уходила в неизвестность, и возвращения никто не гарантировал. Большая часть этих добровольцев была мне незнакома — как они оказались в окружении Марата, знал только он, да и то толком объяснить не мог — кто, откуда и почему. Это было, в общем-то, в его характере — доверчивость и какая-то детская наивная вера в доброту человеческую и порядочность. А потом приходилось разгребать, расчищать и зачищать. В общем, и на этот раз был дареный конь, которому в зубы не смотрят. К счастью, большинство оказалось надёжными и достаточно профессиональными.

Марат с Олегом[131] стояли поодаль и с любопытством взирали, как я вещал с видом гуру стоящим полукругом и решившим расстаться с жизнью среднестатистического гражданина будущим борцам с мировым империализмом. Говорил, что отныне они не имеют даже собственного имени — только позывные. Что они вне закона и вне государства, которое забудет об их существовании, как только они пересекут «ленту». Что их ждёт не романтическое приключение, а работа — тяжелая, грязная, опасная, неблагодарная. Что их, вполне вероятно, ждёт негативная оценка со стороны части населения и своих родных спецслужб. Что в глазах общества и правоохранителей они наёмники и им плевать, что вы добровольцы и бессребреники.

Я еще долго стращал их, рисуя не самые радужные перспективы, но никто не ушел.

Андрей выделялся среди остальных не столько небольшим росточком, сколько умным пытливым взглядом, молчаливостью и какой-то фундаментальностью. А ещё он смахивал на Марка Синклера[132] своим лысым черепом и фактурой. Он смотрел на меня, чуть прищурив глаз, словно прицеливался, и в его взгляде читалось: «Да заканчивай ты свою лабуду, поехали уж».

Вечер выдался суетным: паковали и грузили в машины коробки и ящики с продуктами и всем необходимым за «лентой», исходя из личного опыта войны. Впрочем, такой опыт был только у Пуха и Гоши, у остальных было книжно-киношное представление о ней, потому в их словах и движениях ощущалась какая-то плохо скрываемая за наигранной весёлостью нервозность.

Так вот у Андрея она напрочь отсутствовала. Через плечо у него висела санитарная сумка, пухлая от упакованных в неё медикаментов, бинтов, жгутов и всякой другой медицинской всячины. Он будто приклеился к шебутному Гоше, держась на полкорпуса сзади и слева от него, словно работал в «личке». Гоша был врачом по своей прежней профессии, поэтому на подсознании мне показалось наличие связующей нити между ними. Лишь потом я узнал, что Андрей — врач областного туберкулёзного диспансера. Что узнал о формировании группы от Гоши. Что взял отпуск, чтобы ехать на Донбасс, который задыхался без медиков.

Потом он ездил ещё не раз, работал и на «скорой помощи», и в подразделении, совмещал работу санитара, фельдшера и врача. Когда я как-то отказал ему в поездке, он взял отпуск и уехал сам. По возвращении корил его, мол, без тебя там обойдутся, а он отвечал, что да, конечно, без него обойдутся, это факт, только вот теперь он без Донбасса обойтись не сможет. Он там нужен, его там ждут, он там ощущает себя настоящим.

Война убивает не только на войне. Она достанет и после. Достала она и Андрея: накрыла эпилепсия. Может, последствия контузии, когда нас накрыли «градами» и он, едва откашлявшись от едко-кислого запаха сгоревшего тротила, бросился перевязывать раненых, хотя у самого текла из ушей кровь. Может, из-за того колоссального напряжения, которое вольно или невольно, но постоянно ощущаешь. Может, всё вместе навалилось и однажды сердце остановилось.

И погасла еще одна свеча — свеча Андрея Александровича Логинова, позывной «Док». Третий из нашей группы. Тогда, в июле четырнадцатого, он, врач областной больницы, просто взял отпуск и поехал с нами на Донбасс. Он не мог наблюдать с дивана по «ящику», как убивают людей. Как утюжат танками дома. Как резвятся каратели. Он доктор, он должен спасать людей. Тихий и незаметный, он молча делал своё дело.

Когда накрыли минами, он первым бросился вытаскивать Мишку, посеченного осколками. Тогда укры расстреливали очередь за хлебом, а мы проезжали мимо. Машину в хлам, мины рвутся, головы не поднять, а он схватил его и волоком за бетонный блок. Осколки прошли рядом, только вспороли санитарную сумку.

Вытаскивал стариков из интерната, который «долбила» укровская арта. Наверное, ему тоже было страшно, но никто не видел на его лице следов страха, и только едва уловимую неизменную улыбку. Всегда и в любой ситуации наш неунывающий Док не расставался с шуточками-прибауточками. Все валятся с ног от усталости, а он шел в лазарет и работал, работал, работал. Его ждали, его всегда ждали там и с надеждой спрашивали: «А Док приедет?» И он ехал. Брал отпуск и ехал. Брал отгулы и ехал. Возмущался, если без него оказывались на Донбассе.

Его в шутку звали Андреем Первозванным — потому, что на помощь звали его первым. У него первого просили помощи — доктор всё-таки, кто, как не он, перевяжет, промоет раны, отнесёт в укрытие.

На войне мы не фотографировались — даже в мыслях не было. Потому и редки фото, а вот чтобы всей группой, и подавно не сыщешь. И всё-таки было одно фото. В конце июля. Наша первая группа — не только белгородцы, а сборная солянка, со всей Руси великой с бору по сосенке — русские, армянин, украинцы, еврей, немец. Тот самый Русский мир. Генетически русские, потому как русские — полиэтнос. Русские — это рвануть рубаху на груди и за други своя. Это последнюю горбушку хлеба пополам. Это когда беда сплачивает и чужую ощущаешь, как свою. Русские по духу.

Мы тогда только что вышли на «ленту», оставляя на несколько дней за спиной пылающий Донбасс. Все еще живы, хотя кто-то ранен, кто-то контужен — не отсиживались ведь, не цветочки собирали — работали. И счастливы не только потому, что живы, — потому что сделали то, что должны делать, когда пришла беда. На этом фото они рядом — первым ушел Юра «Пух», потом Седой, следом Док, Олег, Марат… Их судьба так и расставила — первый, второй, третий… Перекличка.

5. Альпинист

Есть целый пласт добровольцев, о которых надо писать, но нельзя. У них остались семьи, родные, близкие на Украине, и рассказанное бумерангом вернётся к ним обысками, допросами, возможно арестами. Во всяком случае они непременно окажутся под жестким прессингом СБУ, этого украинского гестапо.

С кем-то из них встреча была мимолётной — росчерком яркой кометы располовинила чёрное ночное небо. С кем-то, как с Владом, приходилось делить последние патроны и решать, за кем право рвануть чеку оставленной для себя гранаты. С кем-то судьба завязалась в неразделимый узелок и пути не разошлись до сих пор.

И всё же для понимания психологии людей, оставивших семью, работу, налаженный быт и с оружием в руках восставших за право быть русскими, конспективно скажу лишь об одном из них. Пожалуй, он собрал в себе те основным черты характера непокоряемых русских людей, сохранивших себя и своё исконное, корневое, генетическое русское и православное в условиях беснующегося украинского национализма, этого тупого оружия в руках транснационального олигархата.

Я не буду называть его подлинное имя и его родной город — нельзя. Назову его просто Альпинист — увлечение, ставшее профессией. Обычный человек с вполне типичной биографией: школа, институт, любовь, семья, четверо детей, увлекательная работа. В армии не служил, военной кафедры в вузе не было, да и какая к чёрту кафедра, когда об армии вспомнили лишь тогда, когда восстал Донбасс. Политики сторонился — обман всё это, алчные люди к власти стремятся любыми средствами, вот и дурят головы неразумным.

Одесса потрясла: власть санкционировала убийство людей, но ради чего? Ради какой святой идеи? Потом был Славянск и зрело убеждение, что эта власть не остановится ни перед чем, чтобы выжечь русское сознание.

Он пришёл на Донбасс, когда пал Славянск. Не в эйфорию Русской весны, а в самый критический период, когда судьба восставшего Донбасса висела на волоске. Его война оказалась недолгой по времени, но хватило через край. Через полмесяца тяжелейшее ранение — едва выжил. Спасло то, что вывезли в Россию и там уже собирали по частям в трёх госпиталях.

Пути-дороги домой отрезаны, и, кое-как оклемавшись, стал искать работу. Врачи при медосмотрах недоумевали: откуда у этого парня совсем свежие шрамы от осколков и пуль? Рушились семьи добровольцев — не все же декабристки, чтобы следовать за мужем в неизвестность, порой в нищету и скитания по съёмным углам. А вот жена Альпиниста бросила только что отремонтированную квартиру, забрала детей и приехала к нему.

— Ну что, помог тебе твой Русский мир? — спросил как-то Альпиниста знакомый.

— А почему он мне? Это я ему помог выстоять.

P.S. Мой бывший сослуживец Василий, подполковник в отставке и бывший замполит, родом из Хмельницкой области, никогда прежде не отличавшийся любовью к бандеровцам, всю жизнь проживший в России, был непоколебим в убеждении, что ополчение Донбасса — это сборище уголовников и маргиналов. И тогда я рассказал ему о своих друзьях.

У Сергея два высших образования, свободно владеет голландским и французским, имел свою небольшую фирму в Нидерландах. Родом из Центральной Украины. После Одессы приехал в Луганск, записался рядовым в ополчение. Был в «Заре», у Бэтмена, в «Призраке», закончил службу старлеем-артиллеристом. Дорога обратно на Запад заказана — засветился в Сети. Не жалеет о том, что воевал, жалеет, что война закончилась совсем не так, как мечтали.

У Влада была в Запорожье своя небольшая строительная фирма. Хватало на жизнь и чтобы каждый год отдыхать на пляжах Таиланда. После Одессы (для многих именно Одесса явилась лакмусом, высветившим душу человека или её отсутствие) отправился на Донбасс. Воевал, был в разведке, после ранения уехал в Россию — не привечали новые власти тех, кто поднимал восстание в четырнадцатом. Семья распалась. Сейчас он в Москве и всё так же занимается строительством.

Гарик из Харькова. Высшее образование, инженер, женат, сын. В ополчении с мая четырнадцатого. Капитан. Весной пятнадцатого его танк расстреляли прямой наводкой — войны нет, Минские соглашения в действии. Выбило глаз, оторвало правую ногу, разворотило живот. Почти год по госпиталям — молодой организм справился. Пенсии хватает на пару пачек макарон да на оплату квартиры. Сын заканчивает кадетский корпус, жена перебралась в Ростов — нашла работу. Сетует на судьбу? Да нет, конечно, всё равно не мог бы спокойно смотреть на этих чудовищ, и обязательно «замело» бы СБУ.

Я рассказал подполковнику в запасе Василию еще о дюжине ополченцев и украинских добровольцев, после чего он больше не звонил.

Часть пятая

Никто не хотел умирать

Засаду на нас мы «сняли» днём. Их было всего трое — классическая тройка: старший группы, снайпер и автоматчик. Из Хмельницка, восьмой полк спецназа. Охотники за террористами, сепаратистами, «ватниками». А ещё за российскими десантниками. За российскими спецназовцами ГРУ. Вообще за российской армией.

Мы их взяли около полудня. Расплескало светом солнце, залило всё вокруг, и резанул отблеск оптики. Полоснул, словно лезвием, остро и всего мгновение, но достаточно, чтобы пронзило холодом. Чтобы ёкнуло сердечко и рвануло вниз к пяткам, но всё-таки остановленное где-то на уровне солнечного сплетения и возвращённое на отведённое природой место.

Мы не выдали себя ничем, что обнаружили их. Не упали в траву, в падении щелчком снимая предохранитель и, ещё не коснувшись земли, вбивая очередь в заросли терновника, где только что блеснул прицел. Мы не рванули в посадку, не ускорили шаг и не побежали — мы продолжали идти привычно размеренно и щупая взглядом едва различимую тропу, подступающие кусты, невспаханное поле. Только заломило затылок и пот выступил на лбу.

Они неудачно выбрали место для засады — совсем крохотный сектор обзора и обстрела. Тропа наступала на терновник, теснила его, сбивая в плотные заросли и сводя видимость до нескольких метров вправо и влево. Непрофессионально, ребятки, ох и непрофессионально же. Или наш природный русский пофигизм в бандеровской свитке. Если вы и в остальном такие же, тогда, пожалуй, ещё потягаемся — кто кого.

Мы не знали, почему они не стали стрелять, — положить в упор нас двоих не составляло труда. Может, ждали всех, а появились только мы. Значит, остальные где-то рядом, и тогда шансы поймать им гранату или очередь уравнивались и даже для них увеличивались — они бы выдали себя стрельбой по нам, а оставшаяся часть нашей группы по-прежнему оставалась бы для них невидимой. Может, потому, что видели нас всего несколько секунд — импульс, посланный от глаз в мозг, еще не успел сформироваться в решение. Может, просто еще не натасканы, ещё не готовы убивать. В общем, они дали нам уйти.

Через четверть часа мы взяли их. Снайпер, совсем мальчишечка, лежал, направив ствол СВД к тропе и даже не прикрыв колпачком прицел, потому он и бликанул, когда мы проходили мимо. Второй, тоже молодой, только рослый, хотя и рыхловатый и ещё не заматеревший, устроился рядом, подмостив под автомат вещмешок. Третий, постарше, сидел, привалившись спиной к старой акации и положив автомат на колени.

Мы их увидели именно такими — в общем-то расслабленными и не очень готовыми к встрече. Потому и оказались в пяти шагах у них за спиной. Первым увидел нас тот, у дерева, как оказалось, капитан, но даже не пошевелился, хотя мог бы полоснуть очередью. И всё-таки он стрелять не стал, за что каждый раз поминаю его добрым словом и молю за здравие. Мы в три прыжка рассекли посадку и воткнули стволы им в спину.

Поздним вечером я попросил у Лешего разрешения поговорить с пленными. Он особо не возражал, да и, собственно, ему было не до нас: полученное накануне ранение досаждало его и без меня, поэтому он просто махнул рукой и кивнул. Или отмахнулся. Марат поставил камеру и снимал, а я беседовал. Не допрашивал — просто разговаривали и всё пытался понять их, прочувствовать, насколько далеко разошлись наши берега.

Первым привели снайпера. Совсем мальчишка, худенький, наверное, досыта в своей жизни и не евший. Отца нет, мать перебивается заработками на рынке, торгует сигаретами и всякой мелочью, сестренка — школьница. Сам русский, и язык родной тоже русский. Работы нет, после ПТУ никуда устроиться не мог и даже обрадовался, когда пришла повестка из военкомата. В части, куда прибыл, назначили снайпером, дали СВД, хотя так ни разу даже в тире не выстрелил. В конце августа перебросили на Донбасс в Луганскую область, но в боях не участвовали. В начале сентября перевели в 8-й полк спецназа снайпером. Накануне подразделению приказали выставить дюжину секретов для обнаружения и уничтожения разведывательных групп ополченцев. Почему в нас не стрелял? Во-первых, появились внезапно, а во-вторых, всё равно не готов ещё убивать. Да и не хотел.

От сигарет отказался — бросил, и я попросил принести ему кофе. Пил он мелкими глотками — может, потому, что напиток был горячим, может, потому, что не хотелось возвращаться в камеру. Говорил неторопливо, наверное, так до конца ещё не веря, что всё обошлось, что он жив и здоров, и что разрешили даже позвонить домой маме.

Я слушал его и думал, что вот таких мальчишек решили сделать карателями и повязать кровью. И сделают же, а зачем? Значит, кому-то так надо. Мне было жаль его — немногим старше моего внука, и я попросил Лешего отпустить его. Тот обещал и слово сдержал. Потом говорили, что дня через два-три приехала мама этого мальчика и ей отдали его, да ещё снабдили на дорогу деньгами.

Вторым привели капитана. Немногим за тридцать, среднего роста, похож скорее на учителя, нежели на офицера спецназа. Держался с достоинством, но чувствовалась внутренняя подавленность и угнетённость. Ещё бы: плен он и есть плен, как бы хорошо с тобой ни обходились. От кофе отказался, от сигарет тоже — не курит. Смотрел в пол, изредка поднимая взгляд — нет, не затравленный и не испуганный, но потускневший. Окончил военный институт, бывшее Львовское военно-политическое училище, но из армии уволили по сокращению. Женат, двое детей, работал учителем, но едва сводили концы с концами. Весной призвали в армию, но офицерской должности не нашлось, поэтому зачислили рядовым. Всё лето «сражались» с российской армией в черниговских лесах, а в начале сентября перебросили на Донбасс.

Я не расспрашивал его о подразделении, о службе, не задавал вопросы, которые могли бы заставить балансировать на грани нарушения присяги. К тому же я не допрашивал его, а пытался, насколько возможно, выстроить доброжелательные отношения, пытаясь понять психологию этого украинского офицера. Отвечал он односложно, лишь однажды оживился, когда речь зашла о пропаганде. Откровенно сказал о своих СМИ, что они мастера одурачивания: берут российскую картинку, стирают звук и сверху накладывают свой текст. На вопрос, как так получилось, что во власти украинской днём с огнём украинца не сыскать, пожал плечами: а что теперь поделаешь? Понимает, что национализмом задурили голову, но украинцы хотят быть независимыми. От кого? Ото всех. После революции семнадцатого года была Украинская Народная Республика, но перед войной Москва захватила Украину. Воевали родные с немцами? Да, конечно, дед до Берлина дошёл, имел награды. Никто из родственников с бандеровцами не якшался, но русских всегда недолюбливали.

Пожалуй, из троих психологически он был самым интересным и самым закрытым. Разговор по душам не получился, да и не мог — пленный и пленивший всё-таки на разных полюсах. Это уже стена, которую не преодолеть.

А ведь наверняка преподаватели были те же самые, что готовили совсем недавно политработников и журналистов для Советской армии. Теперь учат их по тем же лекалам с поправкой на совсем иную идеологию. Каины они завсегда были, предательство в крови человеческой, а тем более в украинской. Это не я сказал, это откровения Богдана Бенюка, народного артиста Украины, сказавшего, что украинцы — нация предателей, тех, кто ищет тёплое местечко. Два года назад сказал. Спросил, а что сам думает? Капитан неопределённо пожал плечами, но возражать не стал.

Отпустит ли Украина Донбасс в свободное плавание? Конечно, нет, потому что дело не в Донбассе. Полюбовный развод не состоялся, теперь пока все горшки не перебьют — не успокоятся.

Старшим группы был сержант. Парень дебелый, неунывающий, из протянутой пачки прихватил сразу штук пять сигарет, выпив одну чашку кофе — попросил другую. Не сказать, что удручён пленом, даже наоборот, ощущалась необъяснимая с точки зрения здравого смысла какая-то удовлетворённость. Оказалось, что ему в кайф кормёжка «от пуза» и дают спать вволю. Рос без отца, после школы закончил строительный колледж, но с работой не заладилось, призвали в армию. Контрактник. А где ещё заработаешь? Платят ему девять тысяч гривен, но если дадите больше — готов воевать за сепаратистов. А какая хрен разница, лишь бы платили. Почему не стреляли и сдались? Воевать не против, но издалека, лучше в тылу, потому как пулю в «ответку» получить — не в цвет. Ну, сняли бы вас, а остальные нас гранаточкой? Не, не климатит, я так не подписывался.

Слушал я его и думал, что эти трое — срез всей или почти всей украинской армии, а может, и всей Украины. Мотивирован национальной идеей пока только капитан, другой за «бабки» мать родную продаст, а третий в армию попал от безысходности. Да и у первых двух материальная составляющая на первом месте.

И всё равно никто из них не хотел умирать ни за какие идеи и ценности ридной нэньки.

Через месяц капитана и сержанта обменяли на троих ополченцев.

Эпилог

Написана последняя страница. Впрочем, она не последняя — война продолжается. Пока писал — многое вспомнилось, многое могло бы войти в книгу, но, быть может, ещё будет возможность поведать о судьбах людских, о мужестве и величии духа, о той силе, что позволяет выстоять.

Хочется верить, что придёт на эту землю покой и мы перестанем быть разменной монетою в алчных руках политиков и торгашей всех мастей. Что возобладает разум. Дай-то Бог!

А пока мы вновь собираем гуманитарку — продукты, медикаменты, книги. Там нас ждут. Мы — это вера в то, что они не одиноки. Что придёт на помощь русский человек — ведь у нас одна душа, одна вера, один язык. Мы — русские, и наша сила — в правде и в единстве.

Ну вот и всё. Признателен, что вытерпели, читая и верстая.

Иллюстрации

С.А. Бережной в 2014 г.

Сардархан Бакташ Хомаюн, позывной «Бак»

Виталий Валерьевич Степанов, позывной «Высота»

«Стреноженный» танк. Ещё совсем недавно он рвал гусеницами донбасскую землю

Марат Мусин и «анновцы» у разгромленной колонны «Айдара»

Новый 2015-й. В гостях у «Лешего». Слева направо: «Леший» — Алексей Анатольевич Павлов, С. Бережной, сопредседатель СП России С.И. Котькало

Изобретение Лёхи

Игорь Орженцов

Будни «ANNA NEWS»

Добровольцы

Добровольцы

Могила Войтеха Глинки у подножия Саур-Могилы

Углегорск

Примечания

1

Квалификационная коллегия судей.

2

15-я бригада спецназа ГРУ.

3

Название принадлежит М. Мусину.

4

Доброволец, москвич, в 2014–2015 гг. воевал в составе разведгруппы.

5

Ходаковский Александр Сергеевич, командир батальона «Восток», секретарь Совета безопасности, бывший полковник СБУ.

6

Бойцы 3-го полка СПиН из Кировограда, Украина.

7

Новое здание аэропорта г. Донецка.

8

Позывной А.С. Ходаковского.

9

Каргапольцев А.И., командир группы добровольцев подразделения «Искра», потом воевал в подразделении И.Н. Безлера.

10

Кулыгина Ольга Ивановна, кандидат наук, конспиролог, в то время сотрудник «ANNA NEWS».

11

«Волына» (сленг) — автомат, СВД и др. стрелковое оружие.

12

«Лента» (сленг) — граница.

13

А.Д. Гаспарян, позывной «Маэстро», доброволец из Армении, штурмовал 26.05.2014 г. Донецкий аэропорт, затем воевал в подразделении И.Н. Безлера.

14

Бывший СОБРовец, белгородец Юрий Николаевич Кайдалов. Погиб в марте 2016 г.

15

Харьковчанин, воевал в ЛНР и ДНР. Судьба неизвестна.

16

Дорофеев С.В., командир группы из подразделения российских добровольцев «Искра» 1-й интербригады Юго-Востока.

17

«Аэродром» — кепка больших размеров на кавказский манер.

18

ПКМ — пулемёт Калашникова модернизированный, РПК — ручной пулемет Калашникова.

19

РД — рюкзак десантный.

20

Игорь Михайлович Чугреев, белгородец, бывший собровец, ветеран чеченской войны.

21

Ю.Ф. Быков, доброволец из Луганской области, за участие в операциях награждён Георгиевским крестом. Погиб в апреле 2018 г.

22

Ручной противотанковый гранатомёт РПГ-7.

23

Автомат Калашникова.

24

9-мм пистолет Макарова.

25

Камиль Мусин, мастер спорта по дюжине видов спорта (стрельба, парашютный спорт, восточные единоборства и т. д.), кандидат наук, инструктор.

26

Снайпер из группы Камы, воевал в Афганистане, Таджикистане, Чечне и др.

27

Врач из группы Камы, воевал в Афганистане, Таджикистане, Чечне и др.

28

Мастер спорта, выполнял задания на Донбассе и в Сирии.

29

ДРГ — разведывательно-диверсионная группа.

30

Д.Ф. Захарченко, в то время командир подразделения военной полиции.

31

Националисты.

32

В данном случае автомат.

33

СВД — 7,62 мм снайперская винтовка Драгунова.

34

РПГ-27 — одноразовый гранатомёт.

35

РГД-5 — оборонительная ручная осколочная граната.

36

Подствольный гранатомёт ВОГ-25.

37

Обвес (сленг) — оружие, боеприпасы, снаряжение.

38

А.А. Гапонов, москвич, публицист, первый заместитель председателя Общественного совета гражданского общества (на 2014 год).

39

Бывший «беркутовец» из группы прикрытия.

40

Ополченка, ведала тыловым обеспечением в подразделении.

41

До поздней осени провоюет на Донбассе, потом почти год проведёт в Сирии.

42

45-й полк ВДВ.

43

Доброволец из Старого Оскола. В ноябре уйдет в Донецк, дальнейшая судьба неизвестна.

44

Снайперская 7,62-мм винтовка Драгунова.

45

Компьютер.

46

«Пакет» — полный заряд реактивной установки залпового огня.

47

Министр обороны ЛНР О.Е. Бугров. Выступал против Минских соглашений и И.В. Плотницкого. В январе 2015 г. был смещен с должности, 30.03.2015 г. арестован ФСБ России в Санкт-Петербурге.

48

Группа имела несколько бронежилетов 5-го класса защиты.

49

УАЗ-452.

50

Охранник.

51

Спаренный пулемёт (сленг).

52

«Ответка» — ответный залп по месту, откуда производилась стрельба.

53

А.А. Логвинов, белгородец, врач. Погиб в 2017 г.

54

Батальон «Заря». И.В. Плотницкий — командир «Зари», впоследствии глава ЛНР.

55

Здания СБУ, место дислокации батальона «Леший» А. Павлова.

56

Группа быстрого реагирования А. Беднова («Бэтмэн»). Убит 1.01.2015 г.

57

Бригада А. Мозгового. Убит 23.05.2015 г.

58

Подразделения атамана Н. Козицына.

59

Отдельная бригада особого назначения (ОБРОН) «Одесса» А. Фоминова. Арестован 10.01.2015 г. МГБ ЛНР.

60

АКС-74У — автомат Калашникова складной укороченный калибра 5,45 мм (укороченная модификация автомата АК-74).

61

Самозарядный 9-мм пистолет украинского производства с магазином на 12 патронов.

62

Первый президент Украины, бывший секретарь ЦК КПУ по идеологии.

63

Лицо в оспинах (укр.).

64

Украинские олигархи Р. Ахметов и Фирташ.

65

«Весло» (сленг) — автомат.

66

РПГ — ручной противотанковый гранатомёт.

67

После ноября 2014 г. судьба неизвестна.

68

Бывшее здание луганского СБУ, место дислокации спецбатальона «Леший».

69

В то время министр обороны ЛНР.

70

Бывший чемпион СССР среди юниоров, чемпион Европы по фехтованию. Судьба неизвестна.

71

9-мм пистолет Макарова (ПМ).

72

Командир группы спецназа из добровольцев одного из подразделений.

73

Седьмая база в Макеевке, формально подчиненная И.Н. Безлеру.

74

БМП — боевая машина пехоты.

75

Судьба троих ребят с декабря 2014 г. неизвестна. Четвёртый вместе с женой погибнет в Новосибирске в 2015 г. — в машину бросят гранату украинские националисты.

76

Арабский клетчатый платок.

77

Автоматический 9-мм пистолет американского производства.

78

Маруха (жаргон) — в данном случае любовница криминального авторитета.

79

Бэха (сленг) — БМП (боевая машина пехоты).

80

Подствольник (подствольный гранатомёт ГП-25 и др.) — однозарядный 40-мм подствольный гранатомёт, предназначен для уничтожения открытой живой силы. ВОГ — выстрел гранатомётный.

81

Александр Ваздар, луганчанин.

82

Взлётно-посадочная полоса аэродрома.

83

Грушник (сленг) — военнослужащий Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба.

84

«Глубинщик», глубинная разведка — разведподразделения ВДВ для работы в глубоком тылу противника.

85

Военнослужащий срочной службы.

86

Сорокопятка — 45-й полк ВДВ, спецназ, ныне бригада.

87

Десантники (сленг).

88

Мансур Исмаилович Абдрахимов, руководитель Белгородского регионального отделения Союза десантников России.

89

Как правило, разведпоиск малой группой или в одиночку.

90

Алексей Карпов, луганчанин, после лечения в Белгороде в январе вернётся в подразделение.

91

А. Ваздар неоднократно будет выполнять спецзадания. За мужество и героизм будет неоднократно награждён..

92

И.В. Плотницкий.

93

Беднов А.А., командир ГБР «Бэтмэн» (группа быстрого реагирования). Убит 01.01.2015.

94

Вечером перегнали в ЛНР Як-52, за двое суток отремонтировали и перегнали в ЛНР ещё несколько.

95

И.Н. Безлер, с октября 2014 г. отстранён от командования горловской группировкой, выехал с Донбасса.

96

Предатель с 7-й базы И. Безлера. Предупреждённый о нашем возвращении, он успеет уйти. Судьба неизвестна, хотя по некоторым сведениям — в ДНР.

97

Командир базы.

98

«Сучка» (сленг) — АКСУ, 5,45-мм автомат Калашникова.

99

Е.М. Мятенко, боец батальона «Леший», водитель «тойоты», с ноября 2014 г. судьба неизвестна.

100

АК-47 — автомат Калашникова калибра 7,62 мм с деревянным прикладом образца 1947 г.

101

БК — боекомплект, восемь магазинов.

102

Орднунг (нем.) — порядок.

103

МОН-50 — противопехотная мина направленного действия с радиусом поражения от 50 до 80 м.

104

Расстановка мин в шахматном порядке.

105

«Крокодил» — фронтовой вертолёт Ми-24.

106

Неуправляемые реактивные снаряды.

107

Байра́чный лес — широколиственный лес, растущий по дну и склонам балок (байраков).

108

8-й отдельный полк специального назначения Вооруженных сил Украины (Хмельницкий полк спецназа).

109

Конецкий В. Морские сны.

110

Марков Алексей Геннадьевич, позывной «Добрый».

111

А.И. Кофман, в то время министр иностранных дел ДНР.

112

Кузнецов Ю.П. Маркитанты.

113

Дневник комбрига. Сайт «Русская народная линия». 19.06.2016. Записи относятся к декабрю 2014 — маю 2015 г.

114

Имеется в виду операция по освобождению района Дебальцево 16.01–20.02.2015.

115

Сопредседатель Союза писателей России.

116

Поэт, член Союза писателей России.

117

Бережной С.А. Тихая работа вежливых людей.

118

Арест и осуждение зам. командующего Народной милицией (армией) В. Киселева, задержание и убийство экс-премьера Г. Цепкалова.

119

Корнет Игорь Александрович, министр МВД.

120

Здание МГБ, в котором раньше располагалось областное управление СБУ.

121

Санитарная машина для перевозки раненых.

122

Александр Николаевич Бабутемиров, старший лейтенант, разведчик. Погиб 2.10.2019.

123

Вадим Юрьевич Степанцов, поэт, музыкант, создатель рок-группы «Бахыт-Компот», поэтического общества «Орден куртуазных маньеристов».

124

Александр Викторович Бардодым, поэт, погиб 10.09.1992 в Абхазии.

125

Приднестровская Молдавская Республика.

126

Интеры (сленг) — интернационалисты.

127

А. Соколенко, 13.08.2014 г. был задержан карателями из батальона «Айдар», но ему удалось избежать плена и скрыться.

128

Е.М., доброволец из России. Снайперская винтовка иностранного образца с тремя патронами принадлежала Надежде Савченко, задержанной в районе Металлиста. Был раненым и контуженным взят в плен в Новосветловке 13.08.2014 г., содержался в Лутугино, откуда через неделю бежал.

129

А. Соколенко.

130

Светлов М. Гренада.

131

Олег Александрович Чагин. Директор НИИ «Научно-исследовательский институт Антропогенеза», к.э.н., д.м. н, д.ф.н., профессор, академик РАЕН.

132

Американский актер, кинорежиссёр, сценарист и продюсер, больше известный под псевдонимом Вин Дизель.

Content

Сергей Бережной
Тихая работа вежливых людей

От автора

Часть первая Тихая работа вежливых людей (Записки добровольца)

Пролог Тот самый март. 90-й псалом

Глава 1 В луганске солнечно, местами «Град»…

Глава 2 Июль, 2014. Очень вежливые люди

Глава 3 Июль, 2014. «Лента»

Глава 4 «Рексы»

Глава 5 Встреча

Глава 6 Луганск, грамматика войны

Глава 7 Июль, 2014. Очень вежливый человек Дэн

Глава 8 Июль, 2014. Очень вежливые люди

Глава 9 Июль, 2014. Мужские забавы

Глава 10 Июль, 2014. Над всей Луганщиной. Безоблачное небо… Однако, «Град»

Глава 11 Июль, 2014

Глава 12 Июль, 2014. «Скорая помощь» Гоши

Глава 13 Август, 2014. На Алчевском направлении

Глава 14 Август, 2014. Сепаратисты, ватники, колорадо…

Глава 15 Август, 2014. Продразвёрстка

Глава 16 Август, 2014. Выход

Часть вторая Западня для «Анна Ньюс»

Глава 1 Бабье лето осени 2014

Отступление первое. Вежливый человек Ведун

Глава 2 Седьмая база

Глава 3 Полевой аэродром

Глава 4 Чудный вечер в Снежном

Глава 5 Утро. Сборы

Отступление второе. Десанты

Глава 5 (Продолжение)

Глава 6 Полёт шмеля

Глава 7 Западня

Глава 8 Спаси и сохрани. Шаг в неизвестность

Глава 9 Обыватели

Глава 10 Эх, дороги, пыль да бурьян…

Глава 11 Дожить до рассвета

Отступление третье. Луганские сепаратисты

Глава 12 Дожить до рассвета. Продолжение

Глава 13 Утро следующего дня

Глава 14 Возвращение

Глава 15 Рыжик

Часть третья Штрихи к портретам

Его выбрало время

Бес

Бэтмен

Правда комбрига

Без Донбасса России не выстоять

1. Леший

2. на том берегу

3. Жить по совести

Команданте

Часть четвертая Добровольцы

Штрихи к портрету добровольца

1. Защитники («Робин Гуды», «романтики», «мушкетёры», «рыцари-бессребреники» и т. д.)

2. «Непризнанные герои», «невостребованные»

3. «Джентльмены удачи» («Дикие гуси»)

Интеры

Дэвин

Анри

Испанец

Погасшие свечи русского мира

1. Бак

2. Седой

3. Высота

4. Андрей Первозванный

5. Альпинист

Часть пятая Никто не хотел умирать

Эпилог

Иллюстрации

Примечания