Михаил Ефимович Болтунов

Спецоперация «Зверобой»

Часть первая

Глава 1

Майор Кузьма Деревянко подходя к контрольно-пропускному пункту воинской части, услышал громкие голоса. Судя по всему, дежурный по КПП отказывался пропускать кого-то из желающих посетить часть. Подойдя поближе, майор увидел стоящего к нему спиной военного в длиннополой шинели, который горячо доказывал, что ему непременно надо попасть к командиру. Дежурный преграждал путь посетителю и объяснял: командир пока не прибыл на службу.

Деревянко остановился и молча наблюдал за происходящим. В следующую минуту его увидел дежурный, пытался что-то сказать, но Кузьма Николаевич его опередил:

– Что тут происходит? – спросил он строго. – Чего шумим?

– Да вот рвется к командиру, – ответил дежурный, указывая на стоящего перед ним человека.

В это время военный развернулся, отдал честь майору, представился:

– Воентехник второго ранга Баталин.

– Слушаю вас, товарищ Баталин.

– Я к полковнику Мамсурову.

– Командира нет, вам же сказал дежурный.

– Тогда к начальнику штаба майору Деревянко.

Кузьма Николаевич с удивлением посмотрел на гостя.

– Я начальник штаба.

Воентехник вовсе не смутился. Он был также напорист и самоуверен.

– Тогда к вам.

– По какому поводу?

Баталин огляделся вокруг, словно опасаясь, что его услышат, и прошептал:

– Дело государственной важности…

Деревянко только развел руками.

– Ну коли так, милости прошу.

Они прошли в здание, где должна была в скором времени расположиться особая лыжная бригада. Но пока здесь было тихо. Баталин шел за майором длинным коридором. На дверях он разглядел таблички: «Первый отряд», «Второй отряд», «Третий…» Значит, он вовремя. Здесь все готово к приему личного состава. Баталин знал, что бригада формируется из добровольцев-лыжников, студентов физкультурного института имени Лесгафта.

Майор остановился у двери с табличкой «Начальник штаба», отрыл ее ключом и, распахнув дверь, пригласил войти Баталина.

– Раздевайтесь, присаживайтесь. Вас как по имени-отчеству?

– Сергей Иванович.

– Что у вас за дело государственной важности, Сергей Иванович?

– Я слушатель электротехнической академии, четвертый курс. Весной выпуск. А дело у меня одно – хочу бить белофинов в рядах вашей бригады.

– Во как! – удивился майор. – Шустро запрягаешь, Баталин.

– А чем я хуже спортсменов?

В это время в кабинет вошел высокий, затянутый в портупею полковник.

Деревянко встал, следом за ним вскочил со своего стула Баталин. Сергей почувствовал, что это и есть командир бригады Мамсуров.

Полковник поздоровался с майором, потом пожал руку Сергею.

– У нас гости? – кивнул он начштаба. Комбриг был несколько медлителен в движениях, говорил с заметным кавказским акцентом.

– Можно и так сказать. Хочет стать нашим боевым товарищем. Воентехник второго ранга Баталин из электротехнической академии рвется на фронт. Желает воевать в составе бригады.

– Торопишься, воентехник. Боишься опоздать? На войну не бывает опозданий. Я в твои годы тоже спешил на Гражданскую. Пацаном еще был, рвался. Потом навоевался вдоволь, аж во рту горько.

Полковник внимательно посмотрел на Баталина, словно проверяя эффект своих слов, кивнул начштаба:

– Правильно я говорю, Кузьма Николаевич?

– Готов подписаться под каждым словом. Тебе, Баталин, академию надо заканчивать. Армии грамотные специалисты нужны, а не пушечное мясо. А фронтов на твою долю хватит, – подытожил Деревянко.

– Академию я закончу. А на войну действительно могу опоздать. Мы обсуждали этот вопрос между собой и с преподавателями, и пришли к выводу: десять дней, ну, самое большее две недели, и Красная армия разгромит финнов. Польский поход тому подтверждение.

Мамсуров возражать не стал, только спросил:

– Значит, ты твердо решил – на войну. Но одного горячего желания мало, товарищ воентехник, чтобы попасть в бригаду. У нас много добровольцев. Так что берем лучших.

– Может, это прозвучит не скромно, но я и есть, если не лучший, то один из лучших.

Командир бригады едва заметно улыбнулся.

– Нужны первоклассные лыжники, хорошие стрелки. На той стороне не ждут с пирожками, понимаешь? Кто-то может, и считает, что финны нас с цветами встречать будут, но мы с Кузьмой Николаевичем думаем иначе.

Сергей ничего не ответил, молча снял с вешалки свою шинель, достал из внутреннего кармана маленькую книжицу со спортивным значком на обложке, протянул ее полковнику. Мамсуров раскрыл книжицу.

– Слышь, Кузьма Николаевич, а воентехник-то бегает на лыжах по первому разряду.

– Чемпион академии по лыжным гонкам на десять километров, между прочим, – добавил с гордостью Баталин.

Мамсуров и Деревянко переглянулись.

– А как с огневой подготовкой? – спросил начштаба.

Баталин самоуверенно хмыкнул.

– Да уж получше физкультурников стреляю. Меня что за четыре года в академии ничему не научили.

– Неплохо, неплохо… – словно размышляя о чем-то, задумчиво произнес полковник. – Правда, от лыжников-добровольцев у нас отбою нет.

– Может, вам переводчики нужны?

– Ты ж вроде в электротехакадемии учишься, а не на инязе, – поинтересовался Деревянко.

– Я и на инязе успел поучиться… – признался Сергей. – Правда, только первый курс окончил, дальше не потянул.

– Язык не пошел?

– Как раз язык отлично пошел. А вот холод ленинградский, да житуха впроголодь доконала. Стипендия всего шестьдесят пять рублей, представляете? Тяжко до невозможности. Зиму едва пережил. Демисезонное пальтецо, промозглый ветер с Невы, как задует, думаю, ну вот, окочурюсь, не добегу. А еще тоненькие, холодные ботинки. Промерзают влет. Будто босиком шлепаешь. Приезжала ко мне мама два раза, но что она могла? Купила рубашку. Заплакала. На большее не хватило денег.

Баталин замолк, вспоминая маму и ее слезы. Потом признался.

– Но мне здорово повезло. Узнал, что военная электротехническая академия имени С.М. Буденного проводит спецнабор, подался туда и, к счастью, был принят. Мои материальные проблемы, как корова языком слизнула. Стипендия в пять раз больше – 300 рублей, обмундирование, питание. Когда я в первый отпуск приехал домой и выложил на стол подарки для мамы, отца, Бруно Францевича, мама разрыдалась.

– А кто такой Бруно Францевич? – поинтересовался начальник штаба.

Услышав вопрос, Сергей зарделся, словно его спрашивали о любимой девушке. По всему чувствовалось, что этот человек очень близок ему.

– Не знаю, как сказать. – Баталин потеплевшими глазами взглянул на полковника. – Считайте, что это мой крестный отец. Наш сосед по коммуналке. Когда-то преподавал в Ленинграде, в университете немецкий язык. Уж, каким ветром занесло его в нашу смоленскую глушь, не знаю. Он на эту тему не любил распространяться. Даже со мной. Поговаривали, что встретил в Питере свою любовь. А девушка, оказывается, была из наших краев. Видимо, крепко полюбил. И рванул за ней. Не знаю, поженились они не поженились, только вскоре возлюбленная бросила его, и умотала куда-то со своим любовником. А Бруно Францевич так и остался в нашем городке, работал учителем в школе. Дали ему комнату в коммуналке, и оказался он нашим соседом. Сошлись они с моим отцом. По воскресным на рыбалку вместе ходили, потом обедали у нас, выпивали, о мировых проблемах спорили. На все дни рождения, праздники родители его приглашали. Мать ему то чего-нибудь сготовит, то рубашки постирает.

А он любил со мной возиться. Мама у меня медсестрой в местной больнице работала, постоянные ночные дежурства, так она меня к Бруно Францевичу подбрасывала. Пока отец из своей РТС вечером вернется, а я под присмотром.

Деревянко кашлянул, и Баталин словно очнулся.

– Извините, заболтался, но без этого человека я бы не знал немецкого языка. Он занимался со мною с детства.

– С детства? Да ты не иначе дворянин, Баталин. Домашнее образование.

Сергей рассмеялся.

– И вы представляете, мне это нравилось. Не сразу, конечно.

Баталин вспомнил, как вечерами они пили чай с сушками, потом учитель начинал готовиться к урокам. Сначала Сережа ничего не понимал, о чем бормочет дядя Бруно, но из-за уважения к учителю, папиному другу, внимательно слушал его. Сосед словно невзначай спрашивал: «А знаешь как будет по-немецки мама? Папа? А маленький мальчик?» Потом Сережка и сам стал его дергать, как на немецком то, другое… Запоминал. Повторял. И удивлял на улице друзей, щеголял иностранными словечками.

«Хочешь научу немецкому?» – спросил как-то Бруно Францевич. «Это как?» – «Будешь на немецком языке говорить, как на русском». Сережка недоверчиво посмотрел на соседа: «Так не бывает». – «Но я же говорю, и ты будешь», – обнадеживал дядя Бруно. Сергей загорелся.

Теперь в свободную минуту первым делом бежал к соседу. Они занимались. Писать по-немецки первоклассник Баталин начал одновременно, как и по-русски. На уроках правописания путал немецкие и русские буквы. Его иногда ругала учительница. Но сосед успокаивал.

А вскоре выяснилось, что уроки дяди Бруно не пропали даром и маленький соседский мальчик впитывает иностранную грамоту, как губка: быстро запоминает слова и тексты и, главное, как заметил учитель, это ему очень нравится.

Потом Бруно Францевич предложил говорить только по-немецки. Позже задача усложнилась: учитель беседовал с ним на каком-либо диалекте – на баварском или на берлинском, на гессенском. Он произносил фразу, а Баталину надо было повторить ее в точности со всеми интонациями. Сергею почему-то «лег на душу», как говорил дядя Бруно, тюрингский диалект.

К выпуску из средней школы Баталин знал язык основательно. Никто не сомневался, что он пойдет в пединститут и станет хорошим учителем немецкого языка. Никто, кроме самого Сергея. Втайне он задумал попробовать свои силы и поступить в Ленинградский государственный университет. На иняз, конечно. Но освоить ему мечталось совсем другой язык. Вот как раз в этом он больше всего боялся признаться дяде Бруно. Казалось, этим решением он предавал своего учителя.

Сергей понимал: разговор между ними рано или поздно должен был состояться. И он состоялся. С замиранием сердца Баталин признался, что хочет пойти на… испанский. Бруно Францевич откинулся на стуле, вздохнул и прикрыл глаза:

– Ах, Сережа, Сережа, когда-то я мечтал освоить язык Мигеля де Сервантеса, Федерико Гарсия Лорки. Читать «Дон Кихота» в подлиннике. Но не судьба.

– Так вы одобряете мой выбор? – осторожно спросил Баталин.

– Полностью, мой дорогой. Учи испанский. А немецкий не забывай, поддерживай. Думаю, он тебе еще пригодится.

– Так я попал на испанский.

– На испанский, говоришь? – хитро усмехнулся Мамсуров. И вдруг спросил по-испански: – Как, удалось прочесть «Дон Кихота» в подлиннике?

Баталин с удивлением посмотрел на полковника, но быстро собрался и ответил на языке Сервантеса.

– Частично, я ведь испанский только год учил. А вот финский уже три года.

– Ты еще и финский знаешь? Когда успел?

– В академии. Утром лекции, потом самоподготовка, а вечером с 20 до 23 часов – занятия финским языком на курсах. Надеюсь, вместе с академическим дипломом получу диплом переводчика с финского.

– Значит, Алексиса Киви ты, в отличие от Сервантеса, прочел в подлиннике? – спросил вдруг Деревянко.

Баталин понял: командиры ему попались не простые и устраивают импровизированный экзамен. Ну что ж, он готов к экзамену.

– Роман «Семеро братьев» Киви – это, конечно, не «Дон Кихот», но все же финская классика. Так что читал. Фрагментарно.

Командир бригады и начальник штаба замолчали, потом Мамсуров спросил Деревянко:

– Кузьма Николаевич, что будем делать с этим полиглотом? Возьмем?

– Надо брать. Парень боевой. В конце концов, наш комиссар бригады Черемных тоже в академии в настоящее время обучается. Сошлемся на него.

– Ладно, – согласился Мамсуров, – поговорю я с начальником разведки округа. Надеюсь, нам не откажут. Иди, Баталин, думаю, через недельку получишь предписание.

– Спасибо, товарищ полковник, – поблагодарил Сергей.

– Нашел за что благодарить, – вздохнул Мамсуров. – Мы тебя с майором Деревянко не на галушки берем, а на войну.

Когда воентехник Баталин, распрощавшись, покинул кабинет начальника штаба, комбриг с гордостью сказал:

– Вот такие у нас с тобой ребята!

Глава 2

– Мехлис! – воскликнул комбриг Виноградов. Он побледнел, и лоб его покрылся испариной пота.

– Да, Алексей Иванович, к нам едет Мехлис, – удрученно подтвердил начальник политотдела дивизии батальонный комиссар Иван Пахоменко.

Он только что появился в избе, где после выхода из окружения расположилось командование 44-й стрелковой дивизии. Командир дивизии Виноградов стоял у стола, начальник штаба полковник Онуфрий Волков сидел на деревянном топчане у стены. В дальнем углу хаты примостился переводчик воентехник Сергей Баталин.

– Мехлис, – простонал Виноградов и тяжело опустился на лавку у стола. Обхватил голову руками. – Это конец, конец…

– А командарм с ним? – спросил начштаба Волков.

– Не знаю. С ним военный трибунал.

– Трибунал, говоришь. Это по нашу душу, – обреченно выдохнул начштаба. – Нашли, бля, крайних. Как дивизию в сорокаградусный мороз в легких шинельках да в брезентовых сапогах, с винтовками, которые на морозе не стреляют, в атаку бросать, так это раз плюнуть. Продслужба трое суток простояла на армейском продпункте, как кобыла в стойле. И что? Хрен с маслом получила. Ни крошки продовольствия…

Он замолчал. В комнате повисла напряженная тишина. Волков никак не мог успокоиться, порывисто поднялся со скамейки и, обращаясь к Виноградову, бросил:

– Ты помнишь, Алексей Иванович, как я в штаб армии названивал, глотку сорвал, бумаги пудами писал. А они чтобы отвязаться, прислали полушубки для командного состава. Черные полушубки! Это же издевательство! Когда я не выдержал и заорал по телефону, мол, нас перебьют в этих полушубках, как куропаток, что мне зампотыл ответил? Спокойно, так, сука, издевательски ответил. Не хочешь быть куропаткой, не одевай. Других полушубков нет.

Баталин слушал командиров. За несколько сумасшедших по напряжению недель он сроднился с этими людьми. Хотя многое для него было непонятно, необычно, и даже не объяснимо. В академии их учили совсем не тому, что он увидел в жизни. Во фронтовой жизни. Нет, это не значит, что ему не хватало теоретических знаний. Учили крепко. Но как временами теория далека от практики.

Полковник Мамсуров, как и обещал, договорился с начальником академии, и его отпустили на фронт. В предписании было указано – явиться для дальнейшего прохождения службы в штаб 9-й армии. Так он и сделал. Прибыл в отдел кадров, доложил, сдал документы. Его заставили заполнить стандартную анкету.

Кадровик, интендант 2-го ранга, грузный, небольшого роста краснолицый мужчина, внимательно прочел анкету.

– Немецкий, испанский и финский? – удивленно спросил он. – Я ничего не попутал?

Сергей подтвердил, что интендант все понял правильно. Правда он тут же признался, что испанскому обучался всего год и теперь почти его забыл.

– А мне ни к чему твой испанский. Финский! – обрадованно воскликнул кадровик. – Как же я ждал тебя, дорогой! Толмач нужен в штаб сорок четвертой дивизии. Хороший толмач, мужик, кадровый военный, а не баба-студентка зеленая, необученная, которая тени своей боится. Дивизия срочно вводится в дело. И там край нужен переводчик.

Интендант забавно хлопнул в маленькие, пухленькие ладошки.

– Сейчас мы тебя быстренько оформим, и шагом марш к комбригу Виноградову.

– Подождите, товарищ интендант второго ранга. У меня целевое направление в особую лыжную бригаду полковника Мамсурова.

Кадровик скорчил недовольную физиономию и укоризненно посмотрел на Сергея.

– Чего ты пылишь, Баталин. Особая лыжная только формируется. Успеешь еще. Ты же хотел на фронт? Вот тебе фронт. Повоюешь на переднем крае, наберешься боевого опыта, и я тебе обещаю, сразу переведу к Мамсурову. Приедешь уже обстрелянным бойцом. Тем более сорок четвертая стрелковая – одно из лучших соединений Красной армии. Это же дивизия Щорса. В польском походе показала себя блестяще. Вот ее и перебросили к нам. Мощь, сила! Сейчас она раздавит, как грецкий орех, этот белофинский заслон, объединится с дивизией комбрига Зеленцова – и все, победа!

Зажигательно говорил интендант, настоящий кадровый работник, что тут скажешь. Это потом Баталин понял, что для него главное было «забить» клеточку и доложить: вакансия заполнена, да еще, как он выразился, не зеленой бабой, а бедовым мужиком. Но тогда Сергей поддался на уговоры интенданта, подумал, мол, и правда, он же просился на передовую.

Так он попал в штаб сорок четвертой. К тому времени успех 163-й стрелковой дивизии был позади. Финны захватив узловые пункты дороги Раате, перерезали пути снабжения, и начали штурм Суомуссалми. После недели ожесточенных боев финское командование перебросило подкрепление – резервный пехотный полк.

Ставка советского Главного командования, обеспокоенная неблагоприятным развитием событий, потребовала срочно перебросить на помощь окруженной 163-й дивизии новые силы.

19 декабря 1939 года командующему 9-й армией поступила шифрограмма: «Дело в Суомуссалми ухудшается. Приказываю принять все меры и срочно без промедления бросить все силы 44 сд для того, чтобы не дать противнику окружить и взять в плен два полка 163 стрелковой дивизии. Бросить всю авиацию для помощи 163 стрелковой дивизии… Непосредственное руководство и ответственность за проведение боевых действий по оказанию помощи 163 стр. дивизии возлагается лично на Вас. Предупреждаю, что за возможную катастрофу 163 стр. дивизии лично будете отвечать вы».

Подписали эту грозную шифрограмму Главнокомандующий К. Ворошилов, член Главного Военного совета И. Сталин и начальник Генерального штаба Б. Шапошников.

После такого приказа никто не желал разбираться в проблемах дивизии, переброшенной с юга: подготовлена она к боевым действиям в суровых условиях Севера, обмундирована ли соответствующим образом, накормлена ли, каковы запасы продовольствия. Штаб армии старался побыстрее выдвинуть части навстречу завязшей в боях 163-й дивизии.

Однако, несмотря на все усилия, развертывание соединения шло медленно. Некоторые подразделения и части еще только выгружались из железнодорожных эшелонов. Из-за нехватки автотранспорта бойцы двигались походным маршем.

И все-таки кадровик был прав, когда говорил, что 44-я стрелковая дивизия была мощным воинским формированием, даже при всех сложностях и недостатках. С началом конфликта соединение укомплектовали приписным составом по штатам военного времени, хорошо вооружили, обеспечили техникой, лошадьми, которые так необходимы в условиях зимнего бездорожья.

Превосходство советской дивизии над противостоящими финскими частями в артиллерии, минометах, танках, а так же в поддержке с воздуха, было значительным.

– Твое место будет здесь, в штабе, – приказал полковник Волков, когда Баталин прибыл в дивизию. – Мне такой грамотный помощник очень кстати.

Сергей усмехнулся. Еще ничего не успел сделать, а уже получил столь лестную характеристику.

– Чего ты лыбишься? Так оно и есть. У меня образование среднее, у комдива тоже, а у полкового комиссара и вовсе низшее. Некогда нам было учиться: революция, Гражданская, то Колчака громили, то Махно по степям гоняли… А ты без пяти минут академик. Будешь при мне.

Предложение Волкова совсем не обрадовало Баталина. Не за тем он просился на фронт, чтобы протирать штаны в штабе.

– Товарищ полковник, – начал осторожно Сергей. – А может в поле, в войсках для начала поработать. Что мне тут делать? Пленных пока нет, допрашивать некого.

– А ты не печалься, Баталин, дел у нас с тобой вагон и маленькая тележка. Прямо сейчас начнем их разгружать.

Волков порылся в стопке бумаг на столе, достал сложенный вчетверо большой лист бумаги, кивнул Сергею.

– Подь сюда, академик. Тактике, надеюсь, обучен? Топографии? Не сомневался. За четыре года медведя можно научить…

Начштаба недоговорил, видимо, вспомнив, что это выражение относится совсем к другому роду деятельности. Волков развернул лист. Баталин глянул через плечо и понял, что это топографическая карта. Правда, не наша, а финская. Все обозначения были на финском языке. Странно, что он не узнал карту сразу. Состав бумаги даже на вид отличался от той, на которой печатались советские карты. А он-то их за годы учебы перевидал немало.

– Что за карта? – удивленно спросил Сергей.

– Белофинская, голубчик, белофинская. По большому блату достали.

– А где же наши карты?

– Я бы ответил тебе где, да не могу выражаться. Больно юный ты. Вот завтра отправлю тебя в Ленинград, в штаб округа, задашь там свой хитромудрый, но вполне справедливый вопрос. Строго с них спросишь: почему у нас до сих пор нет новых карт театра военных действий. Дали старье, еще с царских времен. Оперативники в соседней хате мучаются, голову ломают, как ее к нашему времени приспособить. А мне вот финскую достали, туристическую, что ли?.. Но, как говорят, за неимением гербовой…

Полковник тяжело вздохнул, низко склонился над столом.

– Тут и нужны твои высокие знания, академик. Названия-то на финском. А я в нем ни ухо ни рыло. Не слышал, даже как он звучит. Если бы это польский, я бы кое-как разобрался…

– Какова задача дивизии? Конечный рубеж? – спросил Сергей по-фински.

Начшаба вскинул голову.

– Так звучит язык противника. Ну и что ты спросил, сынок?

– Я попросил назвать мне конечную точку нашего передвижения.

– Ищи Суомуссалми. Там нам предстоит соединиться с частями комбрига Зеленцова.

– Вот оно Суомуссалми, – ткнул карандашом Баталин. – Мы здесь. А это, надо думать, дорога по которой выдвигаются наши части.

Полковник внимательно пригляделся, и удовлетворенно кивнул.

– Точно так, она… Теперь берешь карандаши и наносишь обстановку. Я тебе диктовать буду. Обозначаешь двадцать седьмой километр в районе перешейка между озерами Куйвасярви и Куомасярви. Там финский заслон, который нам следует разгромить.

С картой, с решением на выдвижение, они возились до позднего вечера. Казалось бы теперь можно спокойно уснуть. Но Баталину не спалось. Перед глазами вставала дорога, ведущая к Суомуссалми, растянувшиеся колонны наших войск, трескучий мороз на дворе.

Полковник Волков несколько раз при нем писал шифротелеграммы в штаб армии, просил выделить полушубки, валенки, рукавицы.

Дважды к ним заходил командир дивизии комбриг Виноградов, коротко спрашивал:

– Что штарм? Глухонемой?

– Пустые хлопоты. Молчат.

– Молчат, душу мать, засранцы! – ругался комбриг. – А там люди замерзают. Придется лично к командующему обращаться.

Волков только пожимал плечами. Видимо, не очень-то он верил в эффективность такого обращения.

Сергей вспоминал нанесенные на карту значки. Вроде все путем, все по науке, но что-то тревожило его. По данным разведки финский заслон на двадцать седьмом километре не так велик. Тогда где остальные силы противника? Разведка об этом скромно умалчивала. Возможно, они готовят какой-то хитрый ход. Надо бы утром поговорить об этом с Волковым. Но утром начштаба ушел к командиру дивизии, а Баталину приказал по приемнику слушать передачи финского радио. «Вернусь, доложишь, что там брешут про нас белофинны», – сказал полковник.

Совещание у командира продлилось почти до обеда. Вернулся оттуда начштаба в приподнятом настроении, с порога объявил:

– Академик, тащи карту. Нам придан триста двенадцатый отдельный танковый батальон. Сорок четыре танка! Теперь никакой черт не страшен.

Баталин нанес на карту расположение батальона и наконец задал вопрос, который мучил его с полуночи.

– Товарищ полковник, смотрите, как растянулась наша дивизия. Я прикинул, примерно километров на тридцать.

– И что с того? – спросил Волков. – Дивизия выдвигается к фронту. Ну да, растянута. Были бы у нас машины в достаточном количестве, перебросили бы на них. А так в основном пешком, на своих двоих, боеприпасы перевозим на лошадях.

– А если финны ударят?

– Куда это они ударят?

– По колонне, во фланг.

– Ты глаза раскрой, академик. А рот закрой. Сам наносил на карту состав наших войск. Это же сила, силища! По опыту польской кампании знаю: ну, трепыхнутся раз-другой белофины, как паны. И что? Смяли мы их, как карточный домик, и пошли дальше. Нет, не посмеют они рыпнуться.

Однако посмели. Уже на следующий день в штаб дивизии пришло первое сообщение, что на выдвигающуюся колонну в нескольких местах совершено нападение небольших финских отрядов. Атаки были отбиты. Но преследовать противника не смогли. Не хватало лыж, да если бы они и были в нужном количестве, командиры и солдаты дивизии, срочно переброшенные из южных районов страны, не умели на них ходить.

А у финнов, наоборот, отменная лыжная подготовка: они не только отлично ходили, но и ползали по-пластунски, не снимая лыж, и даже в случае необходимости, забирались в них на деревья. Получалось, на этой войне лыжи оказались едва ли не идеальным средством передвижения.

Теперь штаб дивизии с трудом успевал принимать сообщения о нападении на наши растянувшиеся колонны. Финны, организовав небольшие, подвижные лыжные отряды, упорно били во фланг.

Информация, поступающая из передовых частей, оказалась крайне скупой. Не были разведаны позиции противника, не выявлены огневые точки.

Накануне наступления 26 декабря предполагалось, что перед фронтом дивизии сосредоточены три финские роты с минометами, которые поддерживают огнем несколько пушек. Им противостояли наши три стрелковых батальона, полковая артиллерия и танковая рота. Остальные части были вытянуты вдоль дороги к фронту. Казалось бы с сосредоточением сил все обстоит неплохо.

Однако за день до установленной даты наступления в штаб пришел возбужденный начальник связи соединения майор Юткевич. Он поздоровался с начальником штаба, пожал руку Баталину.

– Онуфрий Иосифович, – обратился Юткевич к полковнику Волкову. – Кто такой майор Плинк из штаба армии, не знаете, случаем?

– Первый раз слышу. А что случилось?

– Да уж случилось! Вот это принял наш радиоузел десять минут назад. Открытым текстом. Они что, с ума посходили?

Связист протянул бланк радиограммы. Полковник прочитал, лицо его вытянулось от удивления. Он в некоторой нерешительности вернул радиограмму, потом взял ее обратно из рук начальника связи. Словно, не веря глазам своим, пробежал текст еще раз.

– Что творится в штарме? Это же, блядь, враг народа. Чистый враг. А НКВД доложил – их всех вычистили в тридцать седьмом. Вот же он! – потрясая телеграммой, вскипел Волков.

Полковник шагнул к двери, распахнул ее и на ходу бросил начальнику связи:

– Жди меня тут. Я к командиру.

Начштаба ушел, а Юткевич так и остался стоять как вкопанный посреди комнаты.

– Присаживайтесь, товарищ майор, – на правах хозяина предложил Баталин.

Тот отрешенно посмотрел на Сергея, потоптался, потом все-таки присел.

– Ты представляешь, части сосредоточены для удара, а он отрытым текстом. Как на базаре. Нас же финны и денно и нощно слушают.

– А что там? – поинтересовался Баталин.

– Всего одно предложение, и наши старания – коту под хвост. «Сообщите готовность к наступлению сорок четвертой стрелковой дивизии». И подпись «Майор Плинк».

– Выходит, теперь наступление отложат?

Юткевич пятерней откинул на сторону седеющие волосы и грустно посмотрел на Баталина.

– Ага, держи карман шире. Кто ж нам позволит? Уж мы пойдем ломить стеною, как говаривал поэт. Только вот из-за этого мудака Плинка потерь будет немерено.

Начальник связи встал.

– Не могу я тут сложа руки сидеть. Пойду. Волкова перехвачу у командирской хаты. Будь здоров, воентехник.

Майор-связист оказался прав. Наступление не отменили. Наступление провалилось. Дивизия не смогла выполнить поставленную задачу – уничтожить финский заслон на 27-м километре. После этой неудачи командир 163-й стрелковой дивизии получил добро на отход.

А финны сосредоточились на неудачнице – 44-й дивизии. Летучие отряды противника перерезают пути передвижения советских войск, устраивают на них засады, делают завалы, не дают возможности пополнить запасы продовольствия, горючего, боеприпасов. Все это деморализует наши войска.

Удары финских отрядов достигли цели – дивизия была расчленена на несколько очагов сопротивления. 6 января комбриг Виноградов получает разрешение отступить. Штаб дивизии несколько суток с боями пробивался к своим.

7 января группа бойцов во главе с ее командиром и штабом прибыли в Важенваара.

Теперь комбриг Виноградов, полковник Волков и батальонный комиссар Пахоменко, вместе с ними и переводчик воентехник Баталин сидели в избе и ждали своей участи. Дождались. К ним следовал Мехлис с военным трибуналом.

…Было уже за полночь, когда в избу вошел военный, а следом за ним трое солдат. На плече у каждого была винтовка с примкнутым штыком.

– Прокурор армии военный юрист второго ранга Холиченко, – представился вошедший. Он вытащил из полевой сумки лист бумаги и зачитал фамилии Виноградова, Волкова и Пахоменко.

– Вы арестованы, – сказал прокурор и скомандовал: – Конвой!

Солдаты заняли места рядом с арестованными. Потом друг за другом вышли за дверь. Комната опустела. Баталин остался сидеть, словно примерз к лавке. Казалось, прокурор Холиченко сейчас вернется обратно, вытащит свой листок, скажет тихо и буднично: «Воентехник Баталин, вы арестованы».

«Что это было?» – спрашивал он себя и не находил ответа. Еще месяц назад Сергей сидел в теплой академической аудитории и даже представить себе не мог, что возможно такое: лютый мороз, снег, трупы убитых, замерзших солдат, чужой, враждебный лес, набеги финнов, пулеметные очереди, откуда их не ждешь, крики раненых. И в заключение – прокурор, конвой, арест…

«С ним ли это было?» Жизнь с треском разломилась надвое, словно подгнившая доска на хлипком переходе над черной бездной. Он чудом удержался. Он заглянул в бездну. В бездну войны.

Глава 3

Баталин так и уснул за столом, не в силах сдвинуться с места. А утром его разбудил начальник связи дивизии.

– Сергей! – тормошил его майор. – Да, проснись же, Баталин.

Воентехник поднял голову, протер глаза, провел ладонью по лицу и удивленно уставился на майора.

– Кончай ночевать. Пора за работу.

– Какую работу? – не понял Сергей.

Майор склонился к уху Баталина и прошептал:

– Пыль с пирогов сдувать. А хочешь по грибы слетаем.

– Я только вчера на грибной охоте жопу отморозил. До сих пор от лавки отодрать не могу.

Начальник связи широко улыбнулся, видя, что привел в чувство Баталина.

– Жопу ладно. Ты уши, случаем, не отморозил? Тогда пойдем, дорогой. Включу тебе финнов на узле связи и слушай их, поганых, сколько влезет.

– Зачем? – не понял Сергей.

– Это ты у дорогого товарища Мехлиса спроси. Он в соседней хате кофе хлебает, да командиров наших поднимает на дыбу, заодно и тебе объяснит. Хочешь провожу, дорогу укажу?

Баталин испуганно замотал головой. Майор по-дружески положил ему руку на плечо.

– Радуйся, академик. Тебе еще рано на дыбу к Леву Захаровичу. А приказал он прослушать, что финны про нас треплются, и доклад ему на стол.

– Я без прослушки знаю. Празднуют финны свою победу над прославленной дивизией Щорса.

Майор устал уговаривать Баталина, только обреченно рукой махнул.

– Дело твое… Как знаешь.

– Погоди, это я так, к слову, – спохватился Сергей. – Пойдем послушаем. Триста лет мне бы их не слышать. На кой черт мне нужен был этот финский?

– Все бурчишь, господин толмач, а язык тут при чем, – укоризненно произнес начальник связи.

Сергей ничего не ответил, молча натянул шинель.

– У вас там перехватить ничего не найдется, а то я со вчерашнего дня ни хрена не ел.

– Хрена, извини, нет. Но голодным не оставим. Мы ж из окружения-то вышли.

На узле связи майор настроил приемник на волну финского радио и передал наушники Баталину. Финны ликовали. Звучала бравурная музыка, песни, время от времени прерываемые голосом диктора. Они славили доблестных финских воинов и их бесстрашных командиров. Рассказывали о том, как выбили из Суомуссалми 163-ю стрелковую дивизию русских, а 44-ю разгромили.

Потом музыка прекратилась и диктор торжественно объявил, что сейчас выступит полковник Сииласвуо, под гениальным руководством которого финские войска разгромили советские дивизии.

Глуховатый, с хрипотцой голос звучал из приемника. Слышимость была отличная. Финский военачальник подробно рассказывал о ходе боев, о смелости его подчиненных, о низком воинском мастерстве русских, о новой тактике действий, которую он лично изобрел. Сииласвуо называл эту тактику как-то странно. «Мотти, мотти», – повторял он. Поначалу Сергей не мог взять в толк, что за «мотти». Но это было важно. Война не окончена, надо знать, чего нового придумал противник.

«Мотти» по-фински не что иное, как заготовка дров. В ее основе, как известно, два действия: отрезать и колоть. Нечто подобное финны и проделали с частями 44-й дивизии – разрезали их на части и уничтожали.

Полковник Сииласвуо с упоением рассказывал: «Паника окруженных все росла, у противника больше не было совместных и организованных действий, каждый пытался действовать самостоятельно, чтобы спасти свою жизнь. Лес был полон бегущими людьми. Бойцы бросали не только пушки и пулеметы, но и винтовки. Многие красноармейцы погибли, застигнутые бураном. В полдень 7-го числа противник начал сдаваться, в основном это были раненые. Голодные и замерзшие люди выходили из землянок.

Мы захватили немыслимо большое количество военных материалов, о которых наши части не могли мечтать даже во сне. Досталось нам все вполне исправное, пушки были новые, еще блестели… Трофеи составили 40 полевых и 29 противотанковых пушек, 27 танков, 6 бронеавтомобилей, 20 тракторов, 160 грузовых автомобилей, 32 полевые кухни, 600 лошадей».

Финский военачальник говорил не торопясь, словно смакуя каждое слово. Сергей успел записать все выступление. Перечитав его еще раз, Баталин подумал, что вряд ли оно понравится товарищу Мехлису. Впрочем, Лев Захарович в этой ситуации человек не посторонний, он является членом Военного совета армии. Так что пусть наслаждается речью финского военачальника.

…В последующие три дня переводчик Баталин занимался тем же, слушал противника, записывал, переводил и представлял отчеты Мехлису. Иногда помогал связистам. Начальник связи даже предложил остаться на время войны на узле в качестве инженера. Но Сергей сослался на то, что у него есть целевое назначение в особую лыжную бригаду, и он должен явиться туда. Пользуясь добрым отношением к нему майора, попросил помочь дозвониться до отдела кадров штаба армии, соединить его с интендантом Шкурко.

Кадровик был нежданно рад услышать Сергея.

– Ты жив, Баталин?

– Наполовину…

– Не понял, ранен, что ли? – заволновался интендант.

– Нет-нет, все в порядке, – поспешил он успокоить кадровика.

– Ну, добро. Я дам команду, на тебя оформят документы, и вперед к Хаджи. Волновался за тебя, академик, переживал… Случись чего, пришлось бы объясняться, каким ветром тебя занесло в сорок четвертую. Я-то считал все будет чики-пики, по-быстрому, а оно вон как обернулось.

Вечером Баталина вызвали в отделение кадров дивизии. Сказали, что получили команду, завтра к вечеру утрясут все вопросы, оформят документы, а утром ему приказано убыть к новому месту службы.

В первой половине дня 11 января Сергей побывал в вещевой, в продовольственной службе, получил аттестаты, паек в дорогу, забежал проститься к начальнику связи, с которым они в последние дни подружились.

Посидели, попили чайку, и тут застала их команда: «Строиться!» Зачем, почему, никто не знал. Роты были выведены на окраину деревни, в поле. Подразделения построились в каре. Начальник связи и Баталин стояли на правом фланге среди штабных командиров, интендантов, инженеров.

Военные спрашивали друг у друга, в связи с чем построение, но никто толком ничего не мог объяснить.

Вдруг строй зашелестел, зашевелился, и по нему побежал шепоток:

– Мехлес, Мехлис…Чуйков…

Сергей поднялся на носочки, увидел, как со стороны деревни, идут несколько человек. Впереди гордо вышагивал Мехлис. Баталин узнал его петушиную походку. В прошлом году Лев Захарович приезжал к ним в академию, выступал. На шаг сзади него шел военный с петлицами генерал-лейтенанта. Это командующий Чуйков, понял Сергей. Дальше он узнал вчерашнего прокурора Холиченко, еще какого-то юриста, политруков.

Следом за ними, на некотором удалении, в сопровождении двух часовых медленно двигались комбриг Виноградов, полковник Волков, батальонный комиссар Пахоменко. Все с непокрытыми головами, без шапок.

Шинель командира дивизии была застегнута на все пуговицы, словно на строевом смотру. Начальник штаба шел широко распахнув полы, подставляя лицо колючему ледяному ветру. Начальник политотдела кутался, подняв воротник.

Сергей пригляделся к Онуфрию Волкову, с которым провел несколько недель бок о бок. Казалось, начштаба постарел на несколько лет. Серое лицо, мешки под глазами, впалые щеки, заросшие щетиной. Темные полукружья под глазами. Полковник старался держаться, не опускал головы, а вот батальонный комиссар Пахоменко совсем сник. Поднятый воротник почти полностью закрывал лицо, и только квадратный желтый подбородок торчал из-под серого шинельного сукна.

На первый взгляд комбриг Виноградов был спокоен. И только крупная жилка у глаза нервно дергалась, словно комдив хотел подмигнуть стоящим в строю командирам и солдатам.

Строй замер, утих шепоток и шелест. Вперед вышел Мехлис. Он гордо вскинул голову и почему-то громко крикнул, хотя спокойно, без надрыва, сказанное слово было далеко слышно в морозном воздухе.

– Товарищи красные командиры и солдаты! Слово для оглашения приговора военного трибунала предоставляется военному юристу второго ранга Токанаеву.

От общей группы отделился высокий, нескладный юрист в длиннополой шинели. Он сделал шаг, оказался впереди Мехлиса. Замешкался, отступил на полшага назад. Начал читать негромко, немного шепелявя, словно надоевшую, никому не нужную инструкцию.

– Приговор. Именем Союза Советских Социалистических Республик 1940 января 11 дня, военный трибунал 9-й армии Ленинградского военного округа в открытом судебном заседании в селе Важенвары в составе: председательствующего военного юриста второго ранга Токанаева, членов – младшего военного юриста Федорова, старшего политрука Бородкина, при секретаре Ганкине с участием государственного обвинителя…

Сергей слушал, а взгляд почему-то не мог оторвать от Мехлиса. Ноздри члена военного совета раздувались от негодования. Казалось, он готов был вырвать из рук председателя трибунала приговор и, сгорая в пламенном гневе, показать всем, как он ненавидит трех руководителей соединения, ожидавших своей страшной участи на холодном ветру.

…Рассмотрел дело номер шесть по обвинению Виноградова Алексея Ивановича, рождения 1899 года, по национальности русский, женат, член ВКП(б) с 1930 года, уроженец Калининской области, Осташковского района, образование среднее, бывшего командира 44-й стрелковой дивизии, по званию комбриг, имеет орден Красного Знамени и медаль 20 лет РККА, не судим…

Баталин вспомнил, как однажды поздним вечером, начштаба Волков рассказывал ему о комдиве. Оказывается, Виноградову не было еще и двадцати, когда он вступил в Красную армию, ушел на фронт, воевал против Колчака, был ранен. Окончил курсы краскомов, опять воевал, против Махно, потом против Врангеля. Позже служил, прошел все должности от взводного до начальника штаба полка. Пять лет руководил штабом, в 1937-м получил под свою команду полк.

Был направлен в специальную командировку в Китай. По возвращении его назначили командиром дивизии.

– Слушай, под расстрел их, что ли, подводят? – толкнул в бок взволнованный начальник связи.

– Да нет, не может быть.

– А ты послушай, послушай, что бормочет этот предвоентрибунала.

…Установил виновность Виноградова доказанной – услышал Баталин. – Своим преступным предательским руководством довел части дивизии до состояния небоеспособности… В самый ответственный момент, когда дивизия была в окружении белофиннов, оставил все основные силы дивизии без руководства…

Военюрист умолк, стараясь верхний лист, трепещущий на ветру, подложить под низ бумаг. У него ничего не получалось. Мехлис окинул предтрибунала рассерженным взглядом. Наконец тот справился с бумагами, продолжил зачитывать приговор.

– Виновность Волкова в том, что он состоя в должности начальника штаба дивизии, за тот же период времени своим преступно предательским руководством и бездействием создал условия, повлекшие за собой тяжкие последствия для дивизии… Тяжелые потери в людском составе и материальной части…

– Сейчас за комиссара возьмутся, – сказал кто-то в строю позади Баталина. И действительно, военюрист в следующее мгновение прочитал.

– Виновность Пахоменко… своей преступной деятельностью, не обеспечением политработы в частях способствовал созданию паники, трусости…

«Да мы и без Пахоменко трусили, – пронеслось в голове Баталина. – Жить-то всем хотелось». Сергею как-то стало не по себе от такого неожиданного соображения. Он даже опасливо огляделся, не подслушал ли кто его крамольную мысль.

– На основании вышеизложенного, – военюрист сделал паузу, – военный трибунал девятой армии приговорил: Виноградова Алексея Ивановича… Волкова Онуфрия Иосифовича и Пахоменко Ивана Тимофеевича подвергнуть высшей мере наказания – расстрелять… Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и в силу входит немедленно.

Баталин вдруг почувствовал, как он замерз на этом проклятом финском морозе. Дело не только в том, что заледенели руки, ноги. Холод заполз в душу.

Осужденных отвели шагов на тридцать от строя. Грянул залп отделения красноармейцев, и бывшие комбриг, полковник и комиссар упали навзничь в сугроб.

Кто-то скомандовал ротам: «Налево!», «Шагом марш!», и подразделения двинулись обратно в деревню. А Сергея не несли ноги. Он продолжал стоять на том же месте.

Тела трех расстрелянных остался охранять часовой. Баталин хотел подойти поближе, но солдат отрицательно покачал головой.

– Нельзя, товарищ воентехник. Не приказано пускать.

Смеркалось. Мела поземка, засыпая тела снежной крупой. Сергей повернулся и медленно побрел по дороге. Ему хотелось плакать. Он плакал. От боли, которая давила грудь. От мальчишеского бессилия. От обиды. От жалости ко всем, и живым и мертвым, попавшим на эту войну.

Глава 4

Дверь в избу, где располагался штаб особой лыжной бригады, была приоткрыта, и Баталин узнал голос майора Кузьмы Деревянко. Сергей только, что прибыл в часть и пришел представиться.

Начальник штаба говорил с кем-то по телефону. Чтобы не мешать, Баталин заходить не стал, решил дождаться окончания разговора в сенях.

Деревянко диктовал своим низким хрипловатым баском: «Начальнику разведотдела Ленинградского военного округа комбригу Евстигнееву. Для обеспечения работы бригады прошу вас в срочном порядке направить в наш адрес следующее оружие: пистолетов-пулеметов сорок штук с запасом обойм, патронов к ним восемьдесят тысяч, пистолетов “Маузер” сто штук с деревянной кобурой, патронов к ним шестнадцать тысяч».

Майор сделал паузу, потом спросил:

– Записал?

И, видимо, получив утвердительный ответ на том конце провода, добавил:

– Внеси в этот список еще тридцать часов и пятьдесят финок. Подпись командира.

Баталин услышал, как опустил трубку начштаба, и только потом постучал в дверь, попросил разрешения войти.

– Товарищ майор! Воентехник второго ранга Баталин для дальнейшего прохождения службы прибыл, – доложил Сергей.

Кузьма Деревянко сидел за столом, уткнувшись в бумаги. Он поднял голову и удивленно посмотрел на вошедшего.

– Баталин?! Ты ли это? Мы тебя заждались.

Майор поднялся из-за стола, крепко пожал руку воентехнику.

– Могли не дождаться, товарищ майор, – вздохнул Сергей. – Я же до Суомуссалми едва не дошел, а оттуда едва ноги унес.

– Вот это номер. Как же тебя угораздило? Присядь, объясни толком.

– В общем, перед тем, как отправиться к вам, получил я в академии направление. Там сказано: явиться в штаб 9-й армии. Ну что, явился. Мне в кадрах говорят: бригада Мамсурова только формируется, а 44-я дивизия срочно выдвигается на фронт. Нужен переводчик. Нужен так нужен. Я же человек военный. Так попал к Виноградову. С ним все и прошел от начала до конца.

– Что и при аресте присутствовал?

– И при аресте, и при расстреле.

– Вон оно как, – сочувственно сказал Деревянко. – Досталось тебе. Назад в академию вернуться не хочешь? Боевое крещение получил.

– Нет, товарищ майор, я же к вам просился, в составе бригады воевать хотел. А теперь вроде, как дезертирую.

Кузьма Николаевич усмехнулся и покрутил головой.

– Тогда садись, вот твой рабочий стол.

– Простите, товарищ майор, но я бы хотел в войска.

– Дух хоть переведи. Ты же только из войск, да еще из окружения.

Баталин напряженно молчал. Не желал он оставаться в штабе.

– Давай договоримся так, – сказал Деревянко, – Денька на два-три задержись. Поможешь мне с делами разгрестись. Потом отпущу тебя в войска. Сам выбирай, хочешь к Харитоненкову в первый отряд шагай, либо к Куличкову во второй, или в третий к Юржицу.

На том и порешили. Начальник штаба поручил Баталину, как он выразился, «посидеть на финской волне», то есть послушать, что говорит о нас радио противника. Сразу уточнил: важны не только общеполитические разговоры, но прежде всего, конкретные сообщения о советских парашютистах, схваченных агентах, поскольку Разведуправление Красной армии уже осуществляло заброску разведчиков на территорию противника.

Первый же сеанс прослушивания принес свои результаты. Радио процитировало заметку корреспондента шведской газеты «Стокгольмс тиднинген». В ней сообщалось, что «отмечено нововведение советских войск: применение парашютистов, которые должны уничтожать промышленные предприятия и дорожные сооружения. Парашютисты действуют маленькими отрядами семь-восемь человек, вооружены ручными пулеметами, снабжены радиопередатчиками и, естественно, одеты в форму финских солдат. Все эти парашютисты были или уничтожены, или взяты в плен».

Поздно вечером прозвучало сообщение из Стокгольма: «Вчера утром группа хорошо вооруженных диверсантов появилась в 15 километрах севернее города Кеми. Они были замечены финскими зенитчиками, которые немедленно высадили патрули на лыжах для встречи и атаки парашютистов. Ожесточенный бой произошел после того, как русские пытались продвинуться для того, чтобы взорвать железнодорожный узел и мост через реку. Русская группа была окружена финнами, и после ожесточенного получасового боя одна часть уничтожена, а другая захвачена в плен.

Эти русские войска были снаряжены мешками с динамитом, большим количеством автоматических винтовок и легкими пулеметами».

Баталин задержался в штабе не на два-три дня, а на полторы недели. Дел действительно было невпроворот. Кроме постоянных сеансов прослушивания и перевода сообщений финского радио он проводил занятия с разведчицами-радистками. В основном эти были девушки-добровольцы, окончившие краткосрочные курсы радисток. Комсомолки, патриотки, романтично настроенные, они мало представляли, что ждет их там, в снегах Финляндии. Конечно же на курсах им говорили об опасностях, но они не очень-то прислушивались к этим предупреждениям.

Самое главное, что пытался донести до них Баталин, это понимание исключительной ответственности, которая ложилась на плечи этих девчат. Ведь там, в отрыве от своих войск, если неожиданно выйдет из строя радиостанция, ей никто не сумеет помочь. Он давал необходимые профессиональные советы, проверял готовность станций к работе. Все, что мог в эти несколько дней. В общем, работал и ждал, когда же начштаба Деревянко вспомнит о нем.

А майор и не забывал о Баталине. Однажды вечером, перечитав телеграмму, пришедшую из штаба армии, Кузьма Николаевич сказал:

– Ну вот и все, Сергей. Собирайся. Сам замнаркома комдив Проскуров рекомендует отправить тебя в войска. Больше держать не могу.

– Шутите, товарищ майор.

– Какие шутки. Вот телеграмма. «По вопросу использования отряда полковника Мамсурова. Организовать деятельность мелких групп, а где надо и всего отряда. Следует отобрать необходимое количество настоящих финнов или… Внимание!»

Деревянко вскинул вверх палец.

«…или хорошо знающих финский язык для обеспечения отрядов добровольцев и студентов, убывающих с тов. Мамсуровым». И подпись. «Заместитель наркома обороны комдив Проскуров».

Начальник штаба вопросительно посмотрел на Сергея.

– Отряд выбрал?

– Мне все равно. Пойду в первый к капитану Харитоненкову.

Майор одобрительно кивнул:

– Хозяин – барин…

Глава 5

Группа разведчиков лейтенанта Владимира Мостыгина выслала двух бойцов в передовой дозор и теперь ждала их возвращения. Командир, выпускник Тамбовского пехотного училища, хоть и молодой, но осмотрительный, может, даже несколько медлительный, как показалось Баталину. Но пусть уж лучше осмотрительный, чем бесшабашный. Финны – враг серьезный. И воевать с ними надо умело, с головой. А вот умения нашим бойцам и командирам как раз и не хватает.

Команда Мостыгина десять человек, включая его самого и Баталина. Остальные бойцы – ленинградские спортсмены-добровольцы, лыжники, студенты. Сергея назначили заместителем командира группы. Начальник отряда капитан Григорий Харитоненков хотел назначить его командиром, да Сергей отказался. Тогда ему предложили стать заместителем и одновременно переводчиком. Баталин с радостью согласился.

Узнав, что он побывал в боях, выходил из окружения, товарищи по подразделению смотрели на Баталина, как на опытного, обстрелянного воина. Это, конечно, не совсем так. Хотя кое-какой, пусть и горький опыт, у него действительно был.

Накануне выхода в тыл врага в газете «Героический поход» он прочитал и выписал себе в блокнот такие слова: «Чтобы стать дальним разведчиком, нужна не только храбрость. Она есть у многих. Не только нужно здоровье – им обладают десятки и сотни тысяч людей. Нужен характер. Нужен ум. Живая сообразительность. Верная преданность боевому товарищу. И, как венец всего, глубочайшая бесстрашная преданность Родине».

Хорошие, верные слова. Только, пожалуй, корреспондент П. Павленко, написавший статью, несколько хватил лишку. Столько качеств в одном человеке… Впрочем, в газете автор нарисовал скорее образ этакого идеального разведчика. Так что есть к чему стремиться.

Задача, поставленная их группе звучала коротко и ясно – работа по дезорганизации движения в ближайшем тылу противника на дистанции 30–60 километров. Они уже выдвинулись, по собственным прикидкам, на полсотню километров. Противника встретили только один раз. Обнаружили издалека. Залегли. Мимо них вдалеке прошла рота финских солдат. Силы были явно не равны, и командир принял решение себя не обнаруживать. Ушли незамеченными.

Правда, нашлись горячие головы, которые упрекнули Мостыгина в бездействии. Он пресек разговоры и приказал двигаться вперед. На привале командир группы развернул карту.

– Во избежание неожиданных встреч с финскими шюцкоровскими отрядами пошлем вперед дозор. Двух человек.

Он приглушенно, почти шепотом позвал:

– Куренцов и Коскинен, ко мне.

Мостыгин поставил задачу провести разведку на глубину в три километра и прибыть обратно. И вот теперь группа ждала возвращения дозора.

Прошло еще полчаса томительного ожидания. Наконец фигуры бойцов в белых маскхалатах замелькали среди деревьев.

– Товарищ лейтенант, – доложил Куренцов, – в двух километрах впереди хорошо накатанная зимняя дорога. Мы прошли вдоль нее. Не может такая дорога вести просто в лес. Привела она нас… К дому.

Боец сиял, словно обнаружил вражескую батарею. Мостыгин и Баталин не поддержали веселье солдата.

– И что, Куренцов? Чего ты цветешь, как майская роза. Любая дорога ведет к какому-нибудь дому.

– Это так, товарищ командир, но не у каждого дома у крыльца стоит часовой. А в дом постоянно заходят и выходят люди. По-моему военные, хотя мы не уверены, далековато было. Да и зимник укатан основательно. Такое впечатление, что по нему ездят машины. Правда, при нас ни одной машины не проехало.

– Вот это уже интересно. Надо бы прощупать этот… – Мостыгин запнулся, видимо, подбирая характеристику дому.

– Одинокий дом, – поспешил подсказать ему Куренцов.

Лейтенант укоризненно покачал головой.

– Одинокой бывает только вдова, как любил говаривать в училище наш преподаватель тактики. А дом – отдельно стоящий.

– Володя, – сказал Баталин, – давай-ка я с кем-нибудь из ребят осторожно сползаю к этому загадочному дому. Постараемся подобраться максимально близко. Зароемся в снег, посмотрим, послушаем: кто входит-выходит, что говорят.

– Добро, – сказал лейтенант. – Бери Коскинена, он парень крепкий, дорогу знает – и вперед. Только прошу тебя, Сережа, без спешки, спокойно. Себя не обнаружьте. Разведайте его со всех сторон. Есть ли какие-то огневые точки. Часовой у входа один. Отходы, подходы. Лес, овраги… В общем, все до мельчайших подробностей.

Разведчики двинулись в путь. Шли молча. Передвигаться было тяжело. Лыжи утопали в мягком снегу.

– Хоть бы кто лыжню проложил, – усмехнулся Коскинен.

– А мы сейчас шюцкоров попросим, – ответил в унисон Баталин. Его так и подмывало спросить, действительно ли Коскинен финн. Хотелось поговорить по-фински с носителем языка, если, конечно, он носитель. Дорога длинная, нудная, Сергей терпел, терпел и не выдержал.

– Слушай, Пааво, ты действительно финн?

Коскинен вопросу не удивился. Видимо, не впервой отвечать. Приостановился, оглянулся, усмехнулся.

– Финн, не сомневайся. Русский финн…

– Однако язык финский знаешь?

– Я хоть и русский, но финн. Как же мне не знать родного языка. Вот у тебя один родной язык, а у меня – два.

– Скажи что-нибудь по-фински…

Пааво только руками с палками взмахнул: надо же, проверяет. И все-таки ответил по-фински.

– Дурацкие у тебя вопросы…

Вот услышал Баталин носителя языка, как хотел. Впрочем, ответ Пааво ему очень понравился. Значит, неспроста он три года бегал на курсы по вечерам. Теперь пора и ему удивить Коскинена.

– Почему дурацкие? – не согласился Баталин. Произнес он эту фразу конечно же на родном языке Пааво.

Коскинен явно не ожидал такого. Не так часто увидишь военного, русского, да еще технаря, который говорит по-фински. Даже на Советско-финской войне.

– Это ты, что ль, сказал, Баталин? Или мне почудилось? Ты, чего, тоже финн? Или косишь под финна?

– Пааво, если ты русский финн, то я просто финский русак.

Они прыснули со смеху. Баталин, оглянувшись, приложил палец к губам.

– Ладно, как-нибудь на досуге погутарим, так, кажется, говорит наш начштаба. Ты меня убил, просто сразил наповал, товарищ воентехник.

Через полчаса ходьбы Коскинен, идущий впереди, предупреждающе вскинул руку. Сергей и сам, сквозь просветы между деревьями, увидел большой дом. Стоял он непривычно, не по-русски, входом прямо к дороге. На его родной Смоленщине, к примеру, ставят дома либо вдоль улицы, либо «лбом» то есть центральной частью к ней. А вход располагают со двора.

Может, это вовсе не жилой дом, а какое-то административное здание или штаб. «Штаб. Неужели штаб? – подумал Сергей. – Это большая удача. Только вряд ли, далековато в лес забрался. А если это штаб дивизии? Нет, скорее всего, тут расположились какие-то тыловые крысы. Подальше от фронта».

– Ну что, Пааво, за работу, – обратился он к Коскинену, – я со стороны дороги, ко входу, а ты с тыла.

Тот молча кивнул и скрылся в лесу. Баталин пополз. Как же тяжело ползти с лыжами. Ходить на лыжах любил, но вот ползать… Да он попрасту никогда в них не ползал. Представить себе не мог, нечто подобное. У них в академии физическая подготовка была чуть ли не ведущим предметом. А поскольку Ленинград – северный город, лыжной подготовке придавалось особое внимание. Слушатели ходили на лыжах много. Но вот такой элемент, как переползание на лыжах, не отрабатывали. Так что хочешь не хочешь, а есть чему поучиться у финнов.

Баталин передвигался медленно, как сказал бы его преподаватель по огневой подготовке, в час по чайной ложке. Это он учил своих курсантов выходить на позицию по-снайперски. Сергей не собирался быть снайпером, но будучи дисциплинированным человеком, добросовестно учился всему, чему учили. И, видишь, пригодилось.

Он подполз так близко, что невооруженным глазом хорошо видел часового у входа. Если бы их поставить рядом, Сергей в своей финской форме мало чем отличался от вражеского солдата. Серая шинель, вместо перчаток кожаные рукавицы, на ногах высокие шюцкоровские сапоги с загнутыми носами, как их называют местные, – пьексы. Только маскхалат у него настоящий, а у часового – белая простыня с разрезом для головы, наброшенная поверх шинели. Да и автомат у него другой, а у финна – «Суоми» с небольшим магазином на двадцать патронов.

Кстати, наличие такого автомата у простого часового тоже насторожило Баталина. Это довольно редкая штука на фронте.

Сергей лежал, зарывшись в снегу под большой развесистой елью, разлапистые ветви которой спускались к самой земле. Позиция была удобная. Он слышал, как переговаривались подъезжавшие к дому в санной повозке какие-то военные. Когда они двинулись к входу, Баталин разглядел на шапках кокарды со львом, которые финны между собой называли клубничкой. Без сомнения, это были офицеры.

Потом подъехали верховые конные. Спешились и тоже зашагали в дом.

Из-за угла дома появился какой-то солдат, громко спросил у часового:

– Хенрикки, командир на месте?

Трудно сказать, о каком командире шла речь, но Баталин уже не сомневался – перед ними, скорее всего, вражеский штаб, либо какое-то административное здание финской армии.

По сути, это была большая деревянная изба, рубленная из сосны, с четырьмя большими окнами, расположенными на этой стороне. Покатая крыша, крытая дранкой, окно над центральным входом. Туда вполне можно установить пулемет. Скорее всего, он там уже установлен и дожидается своего часа. Но он не страшен их группе. Не пойдут же они в лобовую атаку. А в остальной крыше окон нет.

Все-таки должно быть еще одно пулеметное гнездо. Возможно, Пааво с той стороны что-нибудь разглядит.

Сергей взглянул на часы. Время летело стремительно. Пора возвращаться.

В точке сбора его уже ждал Коскинен.

– Что думаешь, Пааво? – спросил Баталин.

– А что тут думать-гадать, товарищ воентехник, и дураку ясно, не сельский же это магазин. Штаб, конечно.

– С чего ты решил?

– Большого ума не надо. Во-первых, дорога, капитальная, накатанная, и не просто зимник, но, уверен, летом тоже используется. Идет от фронта в глубь территории. Во-вторых, если это занюханный дальний хутор, какого черта здесь весь день крутятся военные, в основном офицеры. Наконец, зачем у входа в хуторскую хату выставлять часового, а на чердак сарая, который рядом с домом, устанавливать пулемет.

– Разглядел второй пулемет?

– Все разведал, товарищ воентехник. Ночью грохнем белофиннов так, что земля содрогнется.

Возвратившись к своим, Баталин и Коскинен подробно доложили командиру.

– Это все? – засомневался Мостыгин. – Что-то слабо он охраняется для штаба. Часовой, две пулеметные точки…

– Штаб далеко в тылу. К ночи, я уверен, охрану усилят, пустят часового или двух вокруг штаба. Не танковый же батальон держать на охране в такой глубине.

Осторожного Мостыгина удалось убедить. Баталин в блокноте нарисовал схему расположения объекта, направление атаки, пути отхода.

– Слушай боевой приказ, – сказал командир группы. – C наступлением темноты пятерка Куренцова обходит штаб, и в условленный час забрасывает окна гранатами. Один из бойцов работает только по пулеметчику.

Наша пятерка атакует штаб одновременно с Куренцовым с северной стороны. У нас четыре окна. Предварительно снимаем часового. После этого быстро отходим. Думаю, что преследование неизбежно. Нет точных данных, что находится в соседнем строении. Но предполагаю – это или казарма взвода охраны или караульное помещение.

Лейтенант посмотрел на часы.

– Выступаем в 19 часов. А сейчас проверьте оружие, гранаты, подгоните ремни, амуницию.

В назначенное время разведчики начали выдвижение. Шли молча. Только снег скрипел под лыжами. Через полчаса ходу впереди за деревьями замелькали огоньки – это светились окна вражеского штаба.

Группа разделилась надвое. Пятерка Куренцова стала забирать влево, чтобы лесом обойти расположение штаба. Ночь темна. В лесу еще темнее. На выходе пятерка Мостыгина залегла. Внимательно следили за окнами штаба.

– Товарищ командир, – прошептал Коскинен, – вижу часового.

– Готов? Тогда вперед, боец, – приказал лейтенант.

Пааво двинулся не сразу, полежал, уткнувшись лицом в снег, потом вытер ладонью мокрое лицо и перевалил через гребень сугроба. Мостыгин, Баталин и два разведчика замерли, ожидая развязки. Теперь все зависело от Коскинена: сможет снять часового без шума, это уже первый шаг к успеху.

Медленно текли минуты. От волнения кровь гулко стучала в висках. Разведчики выдохнули, когда услышали тихий посвист, похожий на крик далекой птицы. Это был условный сигнал. Они вскочили, бросились вперед, к штабу. Гранаты полетели в светящиеся окна. Раздался взрыв, второй, потом все слилось в единый грохот. Из окон вырвалось пламя, дикие крики людей оглашал лес. С другой стороны штаба раздались автоматные очереди. Куренцовская пятерка вступила в дело.

Бой был скоротечным, но страшным. Из окон стали выпрыгивать люди, словно горящий дом выплевывал из своего чрева обожженных, раненых, оглохших, но еще живых. Их тут же встречали автоматными очередями, и тела убитых зависали в горящих проемах окон.

– Отходим! – крикнул командир, когда услышал, что со стороны противника стали доноситься не только стоны и крики, но и отрывистые команды, пулеметные и автоматные очереди. Белофинны приходили в себя после неожиданного удара. Судя по всему, взвод охраны вступил в бой.

– Быстрее, ребята, в лес!

Разведчики бросились к лесу, и, казалось, сейчас он бесследно поглотит их. Однако их заметили, сзади прозвучала не команда, а звериный рык финского офицера:

– Догнать и убить каждого!.. Каждого!..

Баталин огляделся. Никто не просил перевести с финского. Все понимали без перевода.

Враги, видимо, рассчитывали на скорую победу. Ведь они были прекрасными лыжниками и всегда настигали русских диверсантов. Но тут отлаженный механизм преследования неожиданно дал сбой. Пятеро русских уходили от преследования мастерски, мощно взвинчивая темп. Кроме того, тактически они действовали очень грамотно. Двое диверсантов прикрывали отход тройки, а затем догоняли ее. В свою очередь, тройка прикрывала товарищей.

Они прекрасно стреляли, эти русские. Преследователи несли потери. В их рядах уже было несколько раненых и убитый. Это сбило спесь непобедимых финских воинов. Темп преследования угасал. Однако рык финского разъяренного командира гнал солдат вперед. Лес был наполнен криками финнов, треском очередей, свистом пуль.

Неожиданно вскрикнул Мостыгин и рухнул как подкошенный на бегу.

Рядом, из-за дерева, вел огонь Коскинен.

Баталин рванулся к командиру. Тут на его глазах Пааво схватился за руку, медленно осел на снег.

– Борис! – закричал Сергей бойцу Правдину. – Коскинен ранен!

Воентехник подбежал к Мостыгину.

– Ногу, ногу ударило, – шептал стиснув зубы лейтенант.

Сергей выхватил нож, разрезал штанину. Разорвал зубами перевязочный пакет, туго наложил бинт, сняв с себя портупейный ремень, перетянул ногу.

– Подняться сможешь? – спросил Баталин, краем глаза видя, как Правдин перебинтовывает руку Коскинену.

– Да хрен ее знает, попробую.

Баталин подставил плечо, лейтенант схватил его за шею, тяжело поднялся. Они попытались идти, но это плохо получалось. Мостыгин сползал с плеча, Сергей его подхватывал, тащил два-три шага, и сам оседал под тяжестью тела раненого командира группы.

Правдин рядом тащил Коскинена.

Теперь их прикрывал один Филин. На вражескую канонаду он откликался короткими очередями. Надо было что-то предпринимать. Но что?

– Командир! – подбежал разгоряченный боем Филин. – Уходите, я вас прикрою.

– Нет, Николай, нельзя… Отходим вместе… – прохрипел лейтенант.

– Нам иначе не уйти, товарищ воентехник, – обратился боец к Сергею. Баталин согласно махнул: давай Коля. Он вытащил из подсумка гранату и передал Филину.

– Последняя, держи.

– Может, не надо, оставьте себе на всякий пожарный.

– Это и есть самый пожарный.

Два других бойца молча протянули Николаю по гранате.

– Теперь я вооружен до зубов, – пошутил Филин и, развернувшись, не прощаясь, зашагал навстречу врагам.

Баталин подхватил лейтенанта, Правдин – Коскинена и они потащились вперед. Разведчики уходили все дальше, прислушиваясь к трескучим очередям за спиной.

«Одна граната», – считал Сергей. Следом за взрывом стучал, стучал филинский автомат. Вновь обрывались звуки, наступала тишина. Сердце заполняла тревога: неужели все. Вдруг вновь долетало знакомое «та-та-та». Жив, курилка, жив. Еще один разрыв гранаты, и опять ночное безмолвие. Но вот пущена в ход третья граната, за ней короткая очередь, все окончательно стихло.

Теперь они шли в полной тишине. Сделали привал, перевязали командира и опять в путь. Однако вскоре стало ясно – им не под силу одолеть многокилометровый путь по заснеженному лесу к своим. На очередном привале лейтенант Мостыгин сказал вслух то, о чем думали остальные.

– Что-то мы не то делаем, ребята. Надо строить шалаш, маскировать его, мы с Пааво остаемся. А вы идете к своим и возвращаетесь с подмогой.

Баталин с Правдиным обшарили округу, нашли подходящую яму. Нарубили лапника, выстелили им низ ямы, уложили туда раненых, верх закрыли ветвями деревьев, оставив небольшой лаз. Сергей передал командиру оставшиеся у него галеты.

– Все, мужики, ждите. Мы вернемся за вами.

Они двинулись к своим. Шли всю ночь. Дальняя дорога по лесу, холод, мороз, и хоть они не были ранены, но силы разведчиков иссякли. Утром их заметила группа бойцов из второго отряда. Нашла в поле, когда они сели передохнуть. Обоих привезли в расположение части на санях.

У Баталина поднялась температура. Он не знал, что специально снаряженная группа ушла на поиск оставленных в лесу. Однако разведчики вернулись под утро ни с чем. Найти шалаш Мостыгина и Коскинена не удалось.

Сергей узнал об этом только утром, когда его пришел проведать командир отряда капитан Харитоненков.

– Товарищ капитан, Григорий Самсонович, – разволновался Баталин, – замерзнут же ребята.

– Не замерзнут. Мы снаряжаем новую группу. Включили туда самых опытных, из тех, кто знает лес, – успокаивал его капитан.

– Я знаю этот лес. Сам устраивал шалаш. Мне непременно надо идти.

– Куда ж тебе, бедолага. Едва пришел в себя.

– Иначе нельзя. Если эта группа не найдет, тогда все, конец Мостыгину и Коскинену.

Командир отряда вздохнул:

– Не дойдешь ты, Баталин. И врач категорически против.

– Прикажите группе взять волокушу. Не смогу идти, подвезут, дотащат. Бойцы молодые, сильные, спортсмены. Зато точно найдем ребят.

Харитоненков согласился. Приказал следить за самочувствием Баталина. Тащить, нести, главное, чтобы вывел на раненых.

Когда группа наконец нашла лежку, лейтенант Мостыгин находился без сознания, Коскинен держался из последних сил. Их доставили в подразделение, потом срочно перевезли в госпиталь. Вместе с ними угодил в госпиталь и Баталин. Новый поход в тыл не прошел даром: вновь поднялась температура, врачи поставили диагноз – пневмония легких.

Поскольку лежали они в одном госпитале, Пааво Коскинен часто приходил к Баталину. Спускался этажом ниже, заходил в палату, протягивал свою большую ладонь и широко улыбался.

– Здорово, мой дорогой спаситель.

Баталин неизменно отвечал ему по-фински.

– И тебе не хворать, мой боевой финский друг.

Иногда все происходило наоборот: Пааво приветствовал его по-фински, Сергей отвечал по-русски. Соседи по палате с удивлением смотрели на этих двух, то ли русских, то ли финнов. Разведчики устраивались поудобнее и подолгу говорили друг с другом.

После лечения Баталину было приказано явиться в штаб армии. Его встретил старый знакомый кадровик интендант 2-го ранга Шкурко.

– Здорово, герой! Опять отличился. Так и тянет тебя на подвиги, – улыбался кадровик.

– Какие подвиги?

– Не скромничай, Баталин. В дальнем рейде сражался, штаб вражий громил, сам погибал, а товарищей выручал. В конце концов, это не моя оценка, а твоих командиров.

Он вытащил из синей ледериновой папки какой-то документ, протянул его Сергею.

– Не положено, но так и быть по старой дружбе, читай.

Воентехник прочел сверху: «Наградной лист». И дальше – «Фамилия, имя, отчество, звание, должность, часть». Баталин Сергей Иванович, переводчик особого лыжного отряда, представляется к награждению медалью «За отвагу».

Баталину стало жарко. Он, не веря глазам своим, перечитал еще раз: «… к награждению медалью “За отвагу”». А ниже строка: «Краткое конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг». «Какого подвига? – не понял Сергей. «Тов. Баталин, – побежали слова, – был отобран комиссией из числа ленинградских добровольцев, как один из лучших. В особом лыжном отряде 9-й армии сразу же проявил себя образцовым воином.

Действуя в далеком тылу противника, совершая большие тяжелые переходы с боями в очень сложных боевых условиях, тов. Баталин проявил себя, как энергичный и преданный нашей социалистической Родине, как боец и командир.

В разведываемом районе западнее Кухмониеми группа в составе которой действовал тов. Баталин, разгромила штаб крупной белофинской части. В ходе отхода, когда был ранен командир, тов. Баталин возглавил группу, которая, отступая нанесла большие потери противнику…»

– Насладился? Все, хорошего понемножку, а то еще нос задерешь, зазнаешься.

Интендант забрал наградной лист, перевернул страницу.

– Какие люди подписали твой наградной! Гордись! Командир особого лыжного отряда полковник Мамсуров, военком старший политрук Черемных, начальник разведотдела штарма девять полковник Соколов, военком разведотдела батальонный комиссар Донской. Так что крути дырку для медали.

Шкурко встал, пожал руку Баталину:

– А теперь, герой, за парту. Нам нужны не только смелые диверсанты, но и грамотные инженеры.

Сергей Баталин возвратился в родную академию. Через несколько месяцев, летом 1940 года, он защитил диплом, привинтил к петлицам по третьему «кубарю», став воентехником 1-го ранга. Ему приказали явиться в отдел кадров Разведуправления по адресу: Москва, улица Карла Маркса, дом 17. Здесь он получил предписание убыть в свою первую заграничную командировку в Китай.

Глава 6

Поезд устало замедлил ход, жалобно заскрипев тормозами. Лязгнули сцепки вагонов, и лязг этот, словно тревожный звонок, побежал от головы эшелона к хвосту, извещая пассажиров об остановке.

Краснолицый, крупный мужик скатился с верхней полки и, протирая заспанные глаза, бросился к вагонному окну.

– Знать, приехали? Куйбышев?

– Да нет, – остановил его молодой парень в кургузой, поношенной вельветовой курточке, – какой-то полустанок.

В вагоне установилась тишина, пассажиры услышали, как хлопнула входная дверь. Мужской осипший голос поздоровался с проводницей, представился:

– Комендантский патруль. Проверка документов.

Краснолицый достал из-под полки мешок, развязал затянутый узел, вытащил документы, бережно завернутые в газетку. Парень в вельветовке запустил за пазуху руку, отыскивая паспорт. И только молчаливый пассажир на второй полке не шелохнулся. Наверное, спал.

Патруль, молодой лейтенант, еще в новой, по-видимому, недавно выданной гимнастерке с кобурой на боку и два солдата с винтовками шли по вагону. Им протягивали документы, лейтенант, слегка шевеля губами, вчитывался в фамилии, иногда задавал однотипные вопросы: «Куда следуете?», «Ребенок с вами?» и, получив ответ, удовлетворенный возвращал паспорта, двигался дальше. Солдаты молча следовали за ним.

Проверив документы у краснолицего мужика, у парня в вельветовке, лейтенант похлопал по спине лежавшего на второй полке пассажира.

– Товарищ, проснитесь. Ваш паспорт.

Пассажир повернулся к начальнику патруля и позвал его подойти ближе:

– Можно вас…

Лейтенант, с недоверием оглянувшись на солдат, пододвинулся поближе. Пассажир что-то зашептал ему на ухо.

– Вы что? – отпрянул начальник патруля и схватился за кобуру. Солдат, стоявший за спиной, скинул ружейный ремень с плеча.

– Спокойно, спокойно… – вытянул ладонь вперед пассажир.

– Быстро одевайтесь, и на выход, – скомандовал лейтенант.

Пассажира конвоировали из вагона, тут же произвели досмотр. Каково же было общее удивление, когда лейтенант вытащил из нагрудного кармана досматриваемого… пистолет. Начальник патруля отскочил от пассажира как ошпаренный, выхватил из кобуры оружие.

– Руки вверх! – заорал лейтенант. – Руки!

Солдаты вскинули винтовки.

– Товарищ лейтенант, я все объясню… – Пассажир пытался вразумить и успокоить разбушевавшегося начальника патруля.

– Молчать. Что ты объяснишь! Без документов, с пистолетом в кармане, в поезде на Москву…

– Это же шпиён, товарищ лейтенант, – прошипел за спиной солдат, – немецкий шпиен, сука. К стенке его прямо здесь по законам военного времени.

– Лейтенант, – стараясь говорить как можно спокойнее, позвал пассажир, – пусть солдаты отойдут на пять шагов. Я все тебе объясню…

– На двадцать не хочешь? Нашел дурака.

– Отведи меня к своему командиру.

– Может, тебя еще в Москву отвезти, в столицу нашей Родины, куда ты, падла немецкая, стремишься…

Пассажир молчал. Реакция лейтенанта была понятна. Немецкие самолеты уже бомбили советские города. Патрульных заинструктировали до посинения. Началась шпиономания.

– Вперед! – скомандовал лейтенант. – Силин – слева, Голомазов – справа. Если дернется, стрелять на поражение.

«Твою мать… – выругался про себя пассажир. – Попал». Он вспомнил инструктаж перед отъездом, его беспокойство по поводу того, что отправляется в путь без документов, да еще с оружием в кармане, в штатской одежде. Но тогда командир твердо сказал: «Не волнуйтесь. Вы же по своей территории поедете. Если у кого-либо появятся вопросы, не раскрывая себя, попросите позвонить в Москву по телефону. Телефон знаете?»

Запомнил он телефон, да что толку. Тут до телефона не доберешься, поставят к забору и шлепнут.

С другой стороны, его прежнего командира понять можно. Откуда было знать, что в тот день, когда он пересечет советско-китайскую границу, начнется война. Cвоя территория ощетинится штыками. И таких вот патрульных будут ориентировать на поиск шпионов. Они, как и положено дисциплинированным воинам, станут искать их в каждом подозрительном.

Правда, если пораскинуть мозгами, то ясно, как белый день, что шпиона не пошлют с пистолетом и без документов в тыл противника. Если надо, немцы сделают такие бумаги, хрен подкопаешься. Но откуда знать об этом молодому лейтенанту, даже не успевшему еще обмять свою новенькую, со склада, гимнастерку, тем более солдатам. Для них он уже однозначно фашистский диверсант, стремящийся в Москву подорвать Кремль. Только, видимо, приказ у них все-таки не сразу «шлепать» подобных подозрительных, а куда-то доставлять. В этом его спасение.

Дорога вдоль железнодорожного полотна заняла с полчаса. Вскоре они подошли к воротам какой-то воинской части. Начальник караула проводил задержанного на местную гауптвахту.

Дверь камеры захлопнулась, и пассажир остался один на один с собой. «Да уж, воин-интернационалист, – горько подумал он, – не такого приема ожидал на Родине». Впрочем, это полбеды. Его занимало другое, чтобы начальник того бдительного лейтенанта оказался поумнее да поопытнее своего подчиненного. О том, что его вызовут к местному начальству, не сомневался. В конце концов, не каждый день здесь, в тихом тыловом Куйбышеве, ловят немецких шпионов.

И, вправду, не прошло и четверти часа, как открылась дверь, на пороге вырос старшина, видимо, служитель гауптвахты.

– На выход, – устало бросил он и, сняв с плеча винтовку, предусмотрительно отступил в глубину коридора. – Руки назад!»

Старшина под конвоем провел его в штаб, остановился у двери с табличкой: «Майор Арлашин». Постучал, приоткрыл дверь.

– Разрешите, товарищ майор? Задержанный доставлен.

– Заводи, старшина…

Арлашин высокий, худой, чернявый. Стоял, склонившись над столом у окна, курил. Казалось, не замечал вошедшего.

– Пистолет твой? – неожиданно спросил он. Потом медленно повернулся, опустился на стул, достал из ящика стола пистолет Баталина.

– Мой…

– Откуда?

– Ответить не могу…

– А что можешь?

– Прикажите телефонистке набрать Москву.

– Москву? – Брови майора удивленно взлетели вверх.

– Да, Москву, телефон К-5—30–00.

– Это что за номер?

– Телефон коммутатора Генерального штаба.

Майор поднялся из-за стола, набычился.

– Ты что несешь? Может, тебе еще коммутатор товарища Сталина набрать?

– Если надо будет, то и коммутатор товарища Сталина наберете.

– Ты кто такой, черт возьми? – позеленел Арлашин. – Отвечай. Война идет. Немец топчет нашу страну, города горят, люди гибнут. А ты с оружием, без документов в Москву прорываешься…

– Я командир Красной армии. Выполнял специальное задание. Прикажите набрать номер.

– Фамилия?

– Баталин… Сергей Иванович…

Майор опустился на стул.

– Молись, Баталин, или кто ты там, чтоб на этом номере тебя знали. Иначе расстреляю собственной рукой.

Арлашин погрозил костлявым кулаком и приказал увести задержанного.

Старшина увел задержанного. А майор задумался. С таким борзым военный комендант сталкивался впервые. Какой-то бред, да и только. Сейчас он позвонит по этому телефону в Генштаб, представится, мол, комендант из Куйбышева, задержали гражданского, с оружием, без документов. Не ваш ли? Да его за идиота посчитают.

– А что тут думать-гадать, – сказал он вслух, – позвоню-ка я в НКВД. Пусть разбираются, кто таков этот пассажир: шпион не шпион.

…Баталин огляделся. Вновь та же камера, деревянные нары. Обычная армейская гауптвахта. Хотя, откровенно говоря, за всю свою службу в Красной армии ему не приходилось проводить время на «губе». В военной академии он ходил в отличниках, дисциплину не нарушал. В Разведуправлении, куда попал после выпуска, ни о чем, кроме службы, думать было некогда, в командировке в Китае, откуда он теперь возвращался, и подавно. Работа днем и ночью, и гауптвахта, окажись она рядом самым фантастическим образом, могла сойти за местный санаторий. Хоть отоспаться можно было. Но вот, поди ж ты, жизнь непредсказуемая штука. Сегодня только за один день он успел побывать и в роли шпиона, и попариться на нарах.

Шутки шутками, а внутри затаился гадкий холодок: а вдруг действительно в управлении, на телефоне, который он назвал майору, никого не окажется. Или окажется какой-либо новенький, который и слыхом не слыхивал о нем. А может и вовсе случится что-нибудь нештатное, ведь все эти звонки, телефоны хороши были в мирное время, а теперь уже несколько дней идет война… Что там творится в его службе, в Москве, одному богу известно. А этот майор Арлашин злой, ядовитый, у такого рука точно не дрогнет.

Сергей брякнулся на нары. Как все-таки глупо влип. Черт возьми, действительно немцы уже топчут нашу землю. Провожая, командир говорил: «Езжай быстрее, тебя очень ждут в Москве», а он валяется здесь, в каком-то Куйбышеве на вонючих нарах, и его обещают поставить к стенке.

Хотелось есть, но, судя по всему, кормить его не собирались. Да и какой еды предложить шпиону? Разве что яду.

Баталин сел, тряхнул головой, стараясь понять, спит ли он, бредит ли. Странная штука память, неожиданно всплывает что-нибудь совсем не к месту.

Прошел почти год с тех пор, как он приехал в Китай. За это время произошло столько событий, что первую свою встречу с гоминьдановскими генералами он почти не вспоминал. Хотя встреча была очень яркая, особенно для него, вчерашнего выпускника советской военной академии, который не очень-то разбирался в тонкостях наших взаимоотношений с китайцами.

А попал Баталин, что называется, с корабля на бал. А если быть точнее, на банкет, который устраивал наш военный советник по артиллерии. Приглашены четверо китайских генералов во главе с генерал-полковником. Трое пришли вовремя, а генерал-полковник задерживался.

После нескольких рюмок спиртного советник завел патефон и поставил пластинку с Ворошиловским маршем. Зазвучала бравурная мелодия. Один из китайских генералов, набычившись, слушал марш. Было видно по всему, что ему не нравилась такая музыка. Правда, на это никто не обратил внимания. Вдруг он вскочил со своего места, сбросил патефон на пол, визгливо закричал: «Сулян! (что значит советский). Вас всех надо убить!» В следующую секунду генерал набросился на нашего военного советника, повалил его на пол. Другой генерал попытался достать из кабуры пистолет.

Баталин вместе с шифровальщиком находились в соседней комнате. Услышав шум и крики, они бросились на выручку советнику. Сергей выхватил браунинг, и готов был разрядить его в гоминьдановских генералов, оставив последний патрон себе.

К счастью, в эту минуту на пороге зала появился запоздавший генерал-полковник. Он подал какую-то команду, генералы прекратили возню и быстро покинули банкет.

Военный советник пришел в себя после таких агрессивных гостей и, видя взволнованного, но решительного Сергея с пистолетом в руке, сказал:

– С боевым крещением тебя, Баталин!

Сергей промолчал, не зная, что ответить старшему начальнику. Право же совсем не таким виделось ему боевое крещение. Но, как говорят, что было, то было… Почему этот случай вынырнул из памяти именно сейчас, казалось бы, в самый неподходящий момент, он, откровенно говоря, в толк не мог взять.

Воентехник встал, прошелся по камере, попытался сделать упражнения, отжаться от пола. Правда, такая зарядка не помогала подъему настроения. Начала кружиться голова. Зверски хотелось есть.

«Когда же он дозвонится, этот комендант?» – спрашивал себя Баталин. Вдруг его осенила страшная догадка: неужели самые дурные его опасения сбылись, и на телефоне в управлении никого нет.

Он устало опустился на деревянные нары. «Ну и как теперь доказать, что ты не верблюд?»

Тяжелые мысли прервал металлический лязг засова. Двери камеры распахнулись, и в коридоре гауптвахты Баталин увидел двух людей в форме НКВД. Сзади из-за их спины выглядывала тощая физиономия коменданта. Сергей только и успел подумать: «Ни хрена себе, а эти зачем здесь?» В ответ на столь глупый вопрос, кто-то словно издевательски шепнул ему на ухо: «По твою душу, милок. По твою…»

Двое вошли в камеру. Фуражки василькового цвета с краповым околышем, щит с мечом на левом рукаве. Серьезные насупленные физиономии. Баталин взглянул на эмблемы: лейтенант и сержант госбезопасности.

– Это твой шпион? Чего он у тебя такой чистенький? – спросил лейтенант. – Со шпионами надо обращаться по другому.

Комендант промычал что-то невнятное. Впрочем, вопрос был риторический.

– Арлашин! – приказал энкавэдэшник. – В машину шпиона!

Майор суетливо выскочил из-за спины лейтенанта, толкнул Баталина.

– Вперед! Иди, шагай, там разберутся, кто ты такой.

Воентехника усадили в машину. На переднее сиденье опустился лейтенант, рядом – сержант. Через четверть часа петляния по улицам города они подъехали к большим железным воротам, окрашенным в грязно-зеленый цвет. «Вот и местная Лубянка», – подумал про себя Сергей. Нахождение здесь не предвещало ничего хорошего. Все складывалось как-то непонятно и странно: казалось бы, он ни в чем не виноват, в то же время виноват во всем. Тут можно повернуть по-всякому. Но почему комендант не позвонил в Москву? Это же один звонок – и все выяснится. Вместо звонка в Генштаб майор сдал его в НКВД. Почему? У них что дел мало? Война.

Баталина под конвоем препроводили в камеру. Он прилег на металлическую кровать без матраца, вытянул ноги, задремал. Опять привиделось ли, приснилось ли. Они едут на машине в Сучжоу, где располагался радиоузел, останавливаются, чтобы передохнуть. Из горных пещер к ним бегут китайцы. Он до сих пор помнит мурашки, побежавшие по спине: нечесаные, немытые, в грязных лохмотьях, больные. Китайцы окружили их. Сергей был потрясен.

Казалось, он, деревенский парень из Смоленской глубинки, повидал разное. Выросший в самые сложные, неблагополучные послереволюционные, послевоенные годы, познал и холод, и голод, и крестьянский труд. Чем его можно удивить, а тем паче напугать. Оказалось, можно.

А дальше не дорога – одно название. Ориентиров никаких. Не дай бог сбиться с пути, попасть в песчаную бурю. Да и что тут, собственно, удивительного. Пустыня. Деревьев нет, редкие кустики. Иногда вдоль дороги попадаются дома-мазанки. Вместо стекол в окнах рисовая бумага.

На всем этом очень невеселом пути, именуемом автомобильной трассой, стояли советские автомобильные базы. Их цель – техническое обслуживание автотранспорта, на котором доставлялась военная техника, боеприпасы, горюче-смазочные материалы в Китай и уже непосредственно по стране.

Эти базы были развернуты на перевале Кинсай, в местечках Шихо, Урумчи, Пичан, Анси, Сучжоу, Ланчжоу.

Кроме автодороги функционировала и авиационная трасса. Она брала свое начало в Алма-Ате и проходила по населенным пунктам Кульджа, Шихо, Гучен, Хами, Анси, Сучжоу, Ланьчжоу и далее на юг Китая. Здесь работали аэродромы, обеспечивающие дозаправку самолетов.

Еще в 1937 году, когда только начинали разметку автомобильной и авиационной трасс, закладывались аэродромы, сюда, вместе с первыми специалистами прибыли и разведчики-радисты, оборудовали радиоузлы, развернули радиостанции. Это помогло штабу руководства обеспечить управление всем процессом доставки боевой техники и вооружения в Китай.

Однако с каждым месяцем поставки росли, перегон авиационной техники увеличивался, а значит, должна развиваться и вся действующая система радиосвязи. Надо было разворачивать новые радиостанции на промежуточных аэродромах и автомобильных базах, создавать радиосеть между аэродромами для передачи метеорологической обстановки, а также между аэродромами и самолетами.

…Баталин открыл глаза. Камера… Опять камера… Когда же это кончится?

В двери открылась откидная форточка. Кто-то крикнул из коридора:

– Эй, шпион, держи баланду, падла. Страна в крови захлебывается, а ты фашистам продался.

– Это кто тебе сказал?

– Какая разница? Начальник сказал.

– Когда твой начальник меня вызовет?

В форточке показалась красная толстая физиономия вертухая. Он хохотнул.

– Ты что, идиот. Наслаждайся последними часами спокойной жизни. Скоро блевать будешь кровью, сука. Захлебнешься в собственной моче и говне. Молчи, жуй баланду, в последний раз.

Форточка захлопнулась.

Глава 7

– Что, немецкий прихвостень, дождался. Выходи на допрос.

Красномордый вертухай стоял на пороге камеры и устало смотрел на Сергея.

– Я не немецкий прихвостень, – сказал Баталин.

– Рот закрой, а то кишки простудишь. Сейчас разберутся, кто ты такой. Руки назад, лицом к стене.

Вертухай запер камеру.

– Теперь вперед.

Они прошли сумеречным коридором, в конце которого была допросная. Дверь отворилась, и Баталин увидел высоко под потолком маленькое зарешеченное окошко. За окошком ночь, темнота. «Сколько же времени? – подумал про себя Сергей. – Час ночи, два?»

В допросной находилось двое. Тот же сержант и лейтенант, которые приезжали за ним на гауптвахту.

Лейтенанту было далеко за сорок. Лысоват, седые клочья волос торчали из-за больших, красных оттопыренный ушей. Смешной, лопоухий деревенский мужичонка, да и только. Если бы не глаза… Еще вчера они поразили Баталина. У деревенских таких глаз не бывает. Бесцветные, холодные, рыбьи. Неприятно смотреть, хочется поскорее отвести взгляд.

Сержант, наоборот, был молод, высок ростом, красив. В хорошо выглаженной защитного цвета гимнастерке, темно-синих галифе с малиновым кантом, с яркой эмблемой на рукаве, вышитой золотой канителью. Он сидел за столом, а его старший коллега расположился у стены на табурете.

– Марк, – обратился лейтенант к сержанту. – Начинай.

– Фамилия, имя, отчество… Год, место рождения… Национальность… Партийность… Образование…

Сергей заученно отвечал.

– Участие в боевых действиях.

– Советско-финская война.

– Советско-финский конфликт, – поправил Баталина лейтенант.

– Может, для кого-то конфликт, а для меня война, – упрямо настаивал Сергей.

– Награды?

– Медаль «За отвагу».

Энкавэдэшники переглянулись.

– Пребывание за границей.

– Спецкомандировка в Китай с июля сорокового по июнь сорок первого.

– Должность, которую занимал в период командировки.

– Помощник начальника связи штаба руководства по оказанию помощи Китаю.

– В чем заключалась твоя работа, Баталин?

Сергей задумался. Тут в двух словах не расскажешь. Она как раз и заключалась в том, чтобы обеспечивать связью автомобильную дорогу и авиационную трассу. И он, как замначальника, был в постоянных разъездах. Проблемы вылезали, словно грибы теплой осенней ночью.

Долгое время разведчиков-радистов мучили пыльные бури. Трассы, как авиационная, так и автомобильная в Синьцзяне и в Ганьсу проходили по пустынной местности, а также по пустыне Гоби. Большую часть года, особенно весною и осенью, здесь свирепствовали пыльные бури. Это значит качество радиосвязи резко ухудшалось: в приемных антеннах накапливались мощные электрические заряды, которые создавали сильные помехи. Прием радиограмм даже небольшого объема затягивался и длился в разы дольше, чем в обычных условиях. А бури могли длиться сутками. Порою задувало на неделю.

Радисты ломали голову, чтобы противопоставить природной стихии. Постоянно думал над этим и Баталин. И однажды его осенило. По заданию начальника он приехал в Ланьчжоу, где был развернут радиоузел, который поддерживал радиосвязь с военными советниками, находившимися в зоне боевых действий, главным военным советником, с советским представителем в Особом районе Китая. По дороге попал в пыльную бурю. О ней, проклятой, и зашла речь. Вместе с начальником узла связи и другими радистами они пили чай и ругали пургу.

– А что, если нам антенны перенести внутрь? – отхлебнув из чашки и оглядывая стены помещения, в котором они сидели, предложил Баталин.

Радисты притихли, не совсем понимая, о чем идет речь.

– То есть… – неуверенно начал один из них.

Сергей тут же уточнил.

– То есть сделать их комнатными. Помехи во время пылюги будут ослаблены, и радиосвязь станет надежнее.

– Слышимость упадет.

– Упадет, но все-таки она будет. А так или мучайся неделями, или сиди, жди с моря… Вернее, с пустыни погоды.

– Надо попробовать, мне кажется, это интересная мысль. Да и что, собственно, мы теряем, – поддержал Сергея начальник узла связи.

Попробовали. Изготовили комнатные антенны для приемников. И внедрили их по всей трассе. Позже этот опыт был применен и для передатчиков. Дело в том, что антенны, расположенные на крышах советских представительств, привлекали внимание, в том числе и многочисленных банд, которые рыскали по окрестностям. Случалось, нападали на наши автомобильные караваны, убивали людей. Теперь эти демаскирующие признаки были устранены.

Но это была, так сказать, сугубо техническая проблема, и лежала она в плоскости профессиональных обязанностей. А то вдруг на пути вырастает такая стена, что оторопь берет. Правда, потом приходит осознание что стену эту неприступную придется преодолеть. Иного выбора нет.

Вот с такой стеной он столкнулся, когда прилетел в город Хами. Там на нашем радиоузле только, что установили передатчик мощностью 500 Вт. Но для работы такого передатчика необходимы соответствующей высоты мачты, чтобы подвесить антенну. Но где же найти материал для изготовления мачты, если вокруг на сотню километров ни одного деревца. Поняв, что собственными силами эту задачу решить не удастся, Баталин пошел за помощью к начальнику автобазы. Но тот только развел руками, ни подходящих столбов, ни бревен у него не было. Думали-рядили, да так ни к чему и не пришли. В общем, стена, да и только.

Решили на всякий случай проехаться по городу и окрестностям в надежде, что удастся найти хоть какие-то материалы. Впрочем, начальник автобазы не очень верил в успех, ведь он и так знал этот городок, как свои пять пальцев. Но, уважив Баталина, военинженер сел за руль. Объехали улицы, обшарили закоулки… Ничего. Какие бревна, в этом краю и щепку найти проблема.

Пришлось возвращаться ни с чем. Они ехали по улице, вдоль которой были высажены красивые пирамидильные тополя. Сергея, выросшего среди русских березок, всегда восхищали эти величественные деревья. Они поражали своей необычайной стройностью. Где-то он читал, что тополя вырастают высотой до сорока метров и являются единственным растением, которое обогащает окружающую среду кислородом круглые сутки.

– Стой! – вдруг крикнул Сергей.

Начальник базы резко нажал на тормоза и удивленно уставился на Баталина.

– Тополя, Васильич! Вот они, наши мачты.

Военинженер выглянул в окно машины и, любуясь деревьями, вздохнул:

– Ты представляешь, радийная твоя душа, что означают эти тополя для города, задыхающегося в песках.

Сергей молчал. Он все понимал. Но у него не было другого выбора.

– Ладно, – сказал руководитель автобазы, – поедем к уездному начальнику. Надеюсь, поймет.

Уездный глава, конечно, понял советских командиров. Ведь, в конечном итоге, просили они не для себя. Тополя были спилены, очищены от сучьев и коры и на следующий день доставлены в расположение узла связи. Вскоре они стали радиомачтами.

Вот в этом и заключалась его работа в Китае. Однако, судя по всему, лейтенанта и сержанта госбезопасности мало интересовали пыльные бури, плохая слышимость приемников, радиомачты.

– Говоришь, постоянно объезжал точки? – уточнил лейтенант.

– Да, там где располагались наши узлы связи, радиостанции.

– И много таких точек было.

– Собственно, по всей стране, начиная с Алма-Аты и дальше – Дзиньхо, Шихо, Урумчи, Гучен…

– Достаточно, – остановил его лейтенант. – Хорошая у тебя служба.

Баталин только пожал плечами, не зная, что ответить. Службу он не выбирал. Где приказали, там и служил.

– Чего молчишь? Жмешься, как целка, – рыкнул лейтенант, в мгновение ока превратившись из деревенского добряка в злого надзирателя. – Удобное, говорю, прикрытие, твоя служба.

– Прикрытие? Для чего? – не понял Баталин.

– Для создания антисоветской контрреволюционной организации.

Лейтенант поднялся, подошел к Сергею, и наклонившись поближе к его лицу, тихо и зловеще прошептал:

– А может, для организации агентурной сети немецкой разведки в рядах наших радистов.

Баталин был настолько ошарашен этим диким обвинением, что удивленно спросил:

– Какой немецкой? Где Германия, а где Китай.

– Тогда японской разведки, – невозмутимо ответил лейтенант. – Тебе от этого легче?

В допросной все стихло. Баталин молчал, пораженный услышанным. Энкавэдэшники пристально наблюдали за ним, пытаясь угадать, выдержал ли воентехник первый, весьма щадящий, слабенький удар под дых. Стоит он еще на ногах, или уже на коленях.

– Пойдем, сержант, подымем, – сказал лейтенант, и они вышли в коридор.

– Николай Андреевич, – прикуривая сигарету, спросил сержант, – поделитесь опытом, откуда у вас данные, что этот арестованный немецкий или японский шпион?

– Какие данные, Марк?

Сержант вопросительно посмотрел в лицо старшего по званию.

– Вы что, на понт его берете?

– Салага ты, зеленый. Слушай и запоминай. Где сейчас главные дела творятся? Правильно, на Западе. Там фронт. А мы с тобой где сидим? В глубокой жопе сидим. То бишь в тылу. Что тут высидишь, кроме деревянного яйца. Война закончится, а мы так и останемся – сержантом и лейтенантом госбезопасности. Хотя ты еще молодой, а мне, седому и лысому, ловить нечего. Дошло?

Лейтенант сладко затянулся сигаретой и пристально посмотрел на собеседника. По его растерянному виду понял: не дошло.

– Такой шанс подвернулся. Прошло всего несколько дней войны, а мы уже шпиона разоблачили. Да какого! В рядах наших разведчиков-радистов. Это тебе не слесарь с «Красного молота», который анекдоты антисоветские на кухне травит. Расколем, реально по шпале в петлицу получим.

– Мне до шпалы далеко.

– Значит, кубарь заслужишь.

Сержант заулыбался. Такая перспектива ему явно была по душе.

– А получится? Расколем?

Лейтенант криво усмехнулся.

– Дорогой мой, у меня в тридцать седьмом комдивы на допросах, как дети рыдали. Но пока ни-ни, пальцем радиста не тронь. Мы ему такую карусель устроим. Ночь не поспит, другую. Посмотрим. Сейчас половина третьего. Спать ему не давай. Терзай, задавай любые вопросы. Какие неважно. Я вздремну, часа через два тебя сменю.

Николай Андреевич не соврал. В половине пятого утра он сменил сержанта и продолжил допрос. В семь эстафету принял Марк.

В половине девятого в допросной раздался телефонный звонок.

– Сержант! – услышал Марк знакомый голос в трубке. – Арестованного ко мне в кабинет.

Кабинет лейтенанта находился на третьем этаже. Сержант вывел Баталина из допросной, они поднялись по лестнице на третий этаж, и в коридоре неожиданно встретили начальника управления НКВД старшего майора госбезопасности Карпова. Сержант не успел разглядеть лица, он только увидел два ромба в петлице и понял, что перед ним самый старший начальник.

Карпов остановился, с удивлением глядя на помятого, невыспавшегося, небритого арестанта в гражданской одежде.

– Сержант! Это что такое?

– Шпион! – вытянулся в струнку Марк.

– Какой шпион?

– Немецко-японский… Снят с поезда с оружием и без документов.

– Кем снят?

– Лейтенантом Дрыгало и мною.

Старший майор еще раз окинул взглядом арестованного.

– Почему не доложили? Ко мне его в кабинет. Я буду через десять минут.

Начальник управления возвратился к себе, отпустил сержанта, задал единственный вопрос:

– Вы кто такой и как к нам попали?

Баталин который раз за сутки рассказал о себе, о том, как возвращался из Китая, был арестован в поезде, препровожден в НКВД и здесь его всю ночь допрашивали. Он много раз просил позвонить в Москву по телефону. Но его никто не слушал.

Карпов снял трубку телефона и спросил Баталина.

– Какой вы сказали номер?

– К-т5–30–00.

Он произнес номер в трубку. Подождал, и когда ему ответили на том конце провода, представился.

– Скажите, воентехник 1-го ранга Баталин Сергей Иванович – это ваш сотрудник?

Сердце Баталина забилось чаще, он замер, в упор глядя на старшего майора госбезопасности. Тот положил трубку, но по лицу нельзя было понять, что ответили ему в Москве.

– Сергей Иванович! – Неожиданно этот строгий начальник с двумя ромбами в петлицах, что соответствовало армейскому званию комдива, обратился к нему по имени-отчеству. – Произошла ошибка. Сейчас вам помогут привести себя в порядок, покормят, и через три часа посадят в поезд, идущий в Москву. В Разведуправлении вас ждут. Соответствующие документы вы получите.

– А пистолет? – забеспокоился Баталин.

– Оружие вернут. Желаю благополучно добраться до столицы.

На вокзал Сергея сопровождал угрюмый и злой лейтенант госбезопасности Дрыгало. Видимо, у него уже состоялся разговор с начальником управления. Он получил билет у железнодорожного коменданта, молча сунул его в руку Баталину, проводил до вагона.

– Прощайте, товарищ лейтенант госбезопасности, – сказал Сергей и протянул руку Дрыгало. – Простите, что не получилось из меня немецко-японского шпиона.

Рыбьи глаза Дрыгало остекленели.

– Повезло тебе, сучий потрох…

Он развернулся и, не пожав руки, зашагал прочь от вагона.

Часть вторая

Глава 1

Начальник первого отдела Разведуправления полковник Павел Селезнев внимательно выслушал доклад воентехника Баталина. Как можно подробнее попросил рассказать об аресте в Куйбышеве, допросе, диких абсурдных обвинениях. Чем больше говорил Сергей, тем беспокойнее становилось на душе у полковника. «Их даже война не угомонила. – думал он. – Впрочем, почему она должна была их угомонить? Теперь, прикрываясь войной, они и вовсе будут творить, что захотят. Этот случай очень тревожный сигнал. Реально могли замордовать парня. А пора бы уже и с настоящими шпионами разбираться, а не с придуманными. Но с теми намного труднее и опаснее. Он, конечно, напишет докладную начальнику, только, что толку…»

– Вот что я тебе скажу, Баталин. Мой совет на будущее: держись от них как можно дальше.

– Я ведь в гости к ним не напрашивался. В Сарыозеке у начальника просил, дайте мне хоть какую-нибудь справку, а то и, вправду, в гражданке, с пистолетом, без документов…

– Согласен. Наш просчет. Но у начальника тоже приказ: разведчиков не светить. До тебя десятки наших таким же образом отправляли. До Москвы добирались без всяких проблем, любо-дорого. А ты как раз на 22 июня угодил, границу пересек. Пока до Куйбышева добрался, тут уже все тылы на поимку шпионов подняли. Тупизна это дремучая, немецкие шпионы без документов не пойдут. У них, не сомневаюсь, будут отличные документы. Вот о чем надо думать НКВД.

Полковник Селезнев раскрыл большую старую тетрадь, полистал ее, нашел нужную страницу.

– Вот что, Баталин Сергей Иванович, ты временно прикомандирован к первому отделу. Дальше посмотрим.

– А как же служба радиосвязи? – удивился воентехник.

– Там в курсе. Ты хорошо поработал в командировке. Теперь придется потрудиться здесь. Отдел, к сожалению, у нас небольшой, людей мало. Опыта тоже. А у тебя за спиной финская война, Китай. Обещают вроде нас в управление развернуть, но пока… Так что дел…

– Вагон и маленькая тележка, – подхватил Баталин, вспомнив вдруг любимое выражение начштаба 44-й дивизии полковника Онуфрия Иосифовича Волкова.

– Это ты тонко подметил, – усмехнулся Селезнев. – Поэтому не откладывая дела в долгий ящик, мы сейчас идем разгружать этот вагон. Точнее, идем на допрос. Как раз и тебе тренировка в немецком, а то ведь в последнее время ты все больше китайским занимался.

– Некогда там было китайский учить, товарищ полковник. Главное выжить, да связь дать. Чтоб японские шпионы, которых немало среди китайцев, не отравили.

Полковник захлопнул тетрадь, спрятал ее в сейф и встал из-за стола.

– Что за допрос? – поинтересовался Сергей.

– Сейчас увидишь. Правда, мы уже назначили переводчика, но ничего страшного. Как говорят, кашу маслом не испортишь. Допрашивать будем немецкого летчика, сбитого над нашей территорией. Сейчас, чтобы ты знал, принята директива об обязательной и немедленной отправке в Москву, к нам в Разведуправление, пленных офицеров, унтер-офицеров и летчиков вермахта.

Селезнев вместе с Баталиным вышли из подъезда во двор, завернули за угол здания и оказались перед маленькой одноэтажной постройкой. Полковник открыл скрипучую дверь, шагнул в комнату. Сидевший за столом младший лейтенант поднялся.

– Летчик здесь? – спросил Селезнев и, не ожидая ответа, приказал: – Заводи. Начнем.

Полковник сел справа у стены, Сергею предложил расположиться напротив.

Караульный с винтовкой на плече ввел в комнату пленного. Перед ними стоял среднего роста, рыжий капитан люфтваффе. На макушке волосы его были ярко-рыжими, а к вискам постепенно светлели, словно выгорели на солнце. Брови светлые, соломенные, едва видимые на бледном лице.

Баталин впервые лицом к лицу видел врага. На летчике был мундир с открытым воротом, сорочка без галстука, погоны с двумя звездочками, на грязновато-желтых петлицах по три птички, ниже – дубовые листья. Пилот, как показалось Сергею, был несколько помят и обескуражен, но держался уверенно.

Переводчик начал задавать вопросы. Спрашивал как-то неуверенно, тихим голосом, все время поглядывая то на полковника Селезнева, то на Баталина.

Из ответов летчика стало ясно, что зовут его Питер Ланге. Это не первый его налет на Москву. Командир сбитого Ю-88 вел себя умело и хитро. Он убеждал переводчика, что в тайны командования не посвящен, знал только маршрут своей боевой машины, район бомбежки, да и то до него не дотянул, был сбит зенитной артиллерией, выбросился с парашютом. Экипаж его самолета, судя по всему, погиб.

Так, в сущности, и произошло. О подробностях боя Селезнев был осведомлен и без Ланге, а вот что касалось позиции капитана «моя хата с краю», и я знаю только свой маршрут, тут никто фашисту не поверил. Пленного отправили в камеру, а переводчику было поручено внимательно изучить документы гауптмана.

Младший лейтенант изучил, но ничего примечательного не нашел. Дольше всего промучился с записной книжкой пилота, однако расшифровать замысловатые немецкие знаки не смог.

Полковник Селезнев вызвал к себе Сергея.

– У нашего переводчика полный провал. Одолеть ему этот Эверест так и не удалось. Хотя он старался.

– У него не только в письменном переводе провал, он и на допросе был ни рыба ни мясо. Кстати, это сразу же почувствовал наш огненный летун.

– О, бомбер Ланге сама интеллигентность. Большая редкость, скажу я тебе по секрету. Ты еще насмотришься такого… К нам попадают офицеры и летчики, а это же элита. Железобетонные фашисты: наглые, самоуверенные, ведут себя высокомерно, вызывающе. Уходят от прямых вопросов, не моргнув глазом выдают ложные сведения, пытаются запутать переводчиков. Недавно один озверелый фашист во время допроса набросился на переводчика, попытался вырвать у него пистолет. Хорошо часовой находился в кабинете. Один удар в лоб прикладом, и фашист, придя в себя, стал просто шелковым. Не успевали за ним записывать.

– С немцами понятно, а что с переводами? Поток материалов будет нарастать, это и дураку ясно – трофейные документы, разного рода приказы, уставы, наставления, записи на оперативных картах. А личные письма военнопленных, их документы. Перевод статей в газетах, радиопередач, расшифрованных радиограмм. А тексты? Они же разные: технические, политические, экономические…

Баталин умолк. Угрюмо молчал и Селезнев. Проблем Сергей набросал много. Разошелся, как Хлестаков. Но, судя по всему, полковник это знал и без него. Воентехнику стало не по себе. В управлении еще без году неделя, а уже шустро углядел недостатки и недочеты. Чтоб как-то сгладить неловкость Баталин спросил:

– А переводчик откуда?

– Прикрепленный. То ли из Наркомата торговли, то ли из Политехнического музея. Людей не хватает. Привлекаем из гражданских организаций. Надо будет у начальника бюро переводов Савенкова уточнить.

Селезнев вынул из папки синюю записную книжку. Сергей узнал книжку Ланге. Полковник протянул ее Баталину, но не отдал сразу, а придержал, словно сомневаясь.

– Поработай плотно с записной книжкой. Как ты сказал, огненного летуна? Что-то мне подсказывает, он не так прост, как прикидывается. А насчет переводчиков, ты в точку попал. Мы эти проблемы вместе с Савенковым в начале этой недели долго «жевали». Вроде нашли развязки. Кстати, тот же Савенков про тебя каким-то образом пронюхал и слезно просил отдать тебя в бюро переводов. Пойдешь?

Полковник хитро прищурился.

– Что вы, да никогда, – наотрез отказался Баталин.

– Ты не торопись. Как бы не промахнуться. Он тебя грозился едва ли не своим замом сделать.

– Товарищ полковник, я им факультативно буду помогать. За счет своего личного времени.

– Хитер монтер, учитывая, что мы работаем от зари до зари, без выходных, где ты видел это личное время. А по большому счету ты прав, это же наше общее дело. Надо – поможем. Вот сейчас и пришло то самое надо.

Записи бомбера Питера Ланге оказались настоящим ребусом. Баталин быстро понял: капитан делал стенографические записи, да еще мелким, куриным почерком, разумеется, по-немецки. Будь такая абракадабра записана по-русски, и то вряд ли разберешься, а тут еще на чужом языке. На это и рассчитывал фашист, мол, откуда у диких русаков найдутся спецы по немецкой стенографии. Но Ланге просчитался. Действительно, таких специалистов были единицы, но, поди ж ты, не повезло фашисту, Баталин знал немецкую стенографию.

Почти всю ночь корпел он над записями. Но ребус разгадал. Оказывается, Ланге участвовал в совещании командиров летных частей немецкой воздушной армии. Там же из уст командования и прозвучали даты – 30 сентября – 1 октября, которые гауптман пунктуально занес в свою записную книжку. Цифры оказались особой важности – на эти сутки гитлеровское командование назначило генеральное наступление на Москву. На втором допросе фашистскому капитану ничего не оставалось, как подтвердить верность расшифрованных записей. Они в тот же день были доложены командованию Разведуправления, далее в Генштаб, в Ставку Верховного.

Гитлеровский пилот был поражен, он пережил настоящий шок. Этот русский старший лейтенант, которого, казалось, он, чистокровный ариец, легко обвел вокруг пальца, «расколол» его. «Огненный летун», по сути, выдал врагам дату наступления на Москву.

Интересная была работа. Но участие в ней скорее исключение. Допросами занималось специальное бюро переводчиков, которое квартировало на улице Грицевца, 19. А в обязанности офицеров первого отдела входил подбор сотрудников для заброски в тыл, введение их в оперативную обстановку, обеспечение легендирования, снабжение документами, разработка условий связи, осуществление засылки агентов и руководство их дальнейшей работой.

Учили, как по неожиданным приметам установить, что перевозится в поездах. Как на глаз сосчитать живую силу, если колонна противника в движении. Конспиративные квартиры, явки, пароли. Изучение немецкой формы, званий, знаки различия, ордена, медали. Словом, делали из обычных людей разведчиков.

Работа шла в столь напряженном режиме, что один офицер, как правило, готовил сразу несколько разведгрупп и отдельных агентов.

Однако прежде чем принять для подготовки группу будущих агентов, Сергей получил персональное поручение начальника отдела.

– Займись радистками разведгрупп, приглядись, – сказал Селезнев. – Срок подготовки завершается. Энергии у девчонок много, а знаний маловато, молодые, неопытные… В тылу врага кто ей поможет? А без связи, сам знаешь, мы ничего не значим. Пустое место.

Сергей прекрасно понимал то, о чем говорил начальник. Все правильно говорил. Только попал он в щекотливую ситуацию: радисток разведгрупп готовили конкретные инструкторы. Старались, обучали, а тут приходит весь в белом воентехник Баталин и… устраивает проверку. А если окажется, что проверку эту кто-то не пройдет. Стало быть, кому шкуру спустят? Знамо дело – инструктору: недоучил, недоглядел.

Полковник Селезнев был человеком опытным и, безусловно, догадался, о чем задумался его подчиненный.

– Самое главное запомни: ты не проверяющий, не инспектор, а помощник. Добрый и внимательный. Подскажи, посоветуй, но оценки каждой из девочек будешь выдавать только мне. Лично. Никому больше.

Баталин вздохнул с облегчением: гора с плеч. Он был готов прямо сейчас стать добрым и внимательным.

На «инспекцию» Сергею дали двое суток. На третьи сутки утром его ждал с докладом начальник отдела.

– А… Инспектор! – улыбнулся полковник. – Чем обрадуешь, детина?

– Докладываю: поработал с радистами в девяти разведгруппах. Рядовые Гринчук и Чеботарева подготовлены отлично. Даже не ожидал.

– Надеюсь, ты раскусил секрет их высокой подготовки?

– Чего там кусать, товарищ полковник. Гринчук – студент института связи, а Чеботарева – занималась в радиосекции Осоавиахима. Остальные начинали, как нулевые. Тем не менее пятеро из них на сегодня вполне на уровне. Учитывая, конечно, наш сжатый курс обучения. А вот двоих надо отчислять.

– Отчислять? С какого перепугу? – удивился Селезнев. – У них же через неделю заброски в тыл.

– Ивацевич и Панова. Выходит, проглядели, когда зачисляли.

– Что значит, проглядели? Нет, погоди, Баталин! Такого не может быть. Учили, мучили, и на тебе…В чем там дело?

– У Ивацевич нет музыкального слуха, а у Пановой – деревянная кисть. Я с ней рукой и так махал, и этак. Сами же знаете: работа на ключе – кистевая работа. За столом в классе у нее идет более-менее, а в лесу, в поле, в стогу сена, немного уклон, и она переходит с кисти на всю руку. И что? Это четыре-пять групп и… Ничего мы из нее больше не вытащим.

– А Ивацевич?

– Товарищ полковник, – тяжело вздохнул Баталин. – Возьмите на вокзале десять человек. Могут они стать пианистами? Радист должен быть с музыкальным слухом, а Ивацевич, кроме «Воронежских страданий» и «Интернационала», ни одной мелодии не разберет.

– Почему Воронежских, она же из Белоруссии?

– Да это я так, к слову. Медведь! Вот такой здоровый белорусский медведь наступил ей на ухо.

Селезнев не поверил Баталину. «Сам на свою голову назначил инспектора, – в сердцах подумал он. – Но лучше поздно, чем… Вернее, лучше здесь, на базе, чем в тылу у немцев. Там точно будет поздно».

Полковник приказал подать машину, и они вместе поехали в Чернышевские казармы, где проходили подготовку разведчики-радисты. Начальник отдела лично убедился, что «инспектор», как теперь он называл Баталина, был прав.

Всю обратную дорогу полковник угрюмо молчал. Только в конце пути, когда они подъехали к зданию Разведуправления, сказал:

– Ума не приложу, что теперь делать? Одну замену найдем, а вот другую?..

– Товарищ полковник! – предложил Сергей. – А воентехник Баталин вам не подойдет?

Селезнев, не задумываясь, ответил четко и твердо.

– Не подойдет.

– Разрешите узнать почему? – обиженно произнес Сергей.

– Воентехнику Баталину и тут работы хватит. А если ему мало радио, скоро у него добавится язык и оперативная подготовка. Кстати, инспектор, пора свои группы набирать, чтоб дурные мысли в голову не лезли.

– Готов, как пионер. Все-таки, где же замену найти?

– Есть у меня кое-какие мысли. Поеду завтра в ЦК или в горком комсомола к Шелепину, поговорю с ребятами. Думаю, найдем мы парочку хороших радиолюбителей.

– А Ивацевич и Панову куда?

– Это не проблема. Всех, кого мы списываем, у нас войска связи с руками отрывают. Мы и сами их трудоустраиваем, на наши узлы связи. Это в разведгруппе он один, как перст, ни помочь, ни подсказать. А на узле людей много, дел невпроворот, и с «Воронежскими страданиями» сгодится.

Машина затормозила у дверей управления. Не успели они выйти из «эмки», как дверь подъезда отворилась, в проеме показалась голова дежурного. Он усиленно кого-то выглядывал. Заметив Селезнева, обрадованно сказал.

– Товарищ полковник! Вы как раз вовремя. Начальник управления вызывает. Срочно. Поторопитесь, а то сейчас громы и молнии…

– Уже лечу! – отозвался Селезнев и поспешил вслед за дежурным.

Глава 2

Далеко за полночь Баталин получил долгожданную короткую шифрограмму от командира разведгруппы. Лейтенант Борис Епихин сообщал, что группа десантировалась вполне успешно, грузовые мешки найдены. Сергей вздохнул с облегчением. Это была его первая разведгруппа, заброшенная в тыл врага на самолете.

Однако через несколько часов, днем, пришло второе сообщение. Не столь оптимистичное. Епихин жаловался, что никак не может найти привязку к местности, ничего похожего с картой.

Сергей доложил об этом начальнику отдела. Тот почитал радиограмму и задумался.

– Странно. Он у тебя с картой дружит?

– И с картой, и с местностью. Епихин деревенский парень, в лесу ориентируется хорошо.

– Какие предложения, Баталин? Что будем делать?

– Я вот что подумал, товарищ полковник. Мотнусь в дивизион радиоразведки. Там у меня однокурсник по академии зампотехом служит, договорюсь, чтобы они запеленговали радиостанцию Епихина.

– Дельное предложение, – согласился полковник. – Бери машину и поезжай.

Баталин так и сделал. «Эмка» петляла по улицам Москвы, потом выехала за город, а Сергей все пытался разгадать епихинский ребус. Что там случилось с Борисом? В прошлый раз в середине сентября, он вот так же, на этой самой машине, вывез тройку Епихина поближе к нашим передовым позициям в направлении Звенигорода. Обнял, расцеловал каждого из них, объяснил, что дальше ехать не может. Разведчикам предстояло выдвинуться вперед, перейти линию фронта, затеряться в лесах в тылу врага. Дальше – осесть, вести наблюдение за войсками противника, которые будут двигаться в направлении столицы. Конечно же обо всем этом передавать в Центр.

Как докладывал потом командир группы, шли они добрых полдня, сверялись с картой. Вскоре показалась небольшая деревня. Немцев, к счастью, здесь не оказалось. Хотя от местных жителей узнали, что фашисты проходили через соседнее село, однако в нем не задержались.

День был не дождливый, но сырой и прохладный. Разведчики замерзли, устали. Решили обогреться в деревне, переночевать и завтра утром двинуться дальше. Рацию спрятали на чердаке. Спать улеглись на пол. Утром распечатали свои пайки, поели, угостили хозяйку избы. Она, в свою очередь, сварила для ребят горячей ароматной картошки.

Попрощавшись с хозяйкой, двинулись дальше в район, где им было определено место базирования. Шли лесом, по тропинкам, стараясь держаться в стороне от больших дорог. Часа через два услышали звуки боя: артиллерийские залпы, винтовочные выстрелы, автоматные очереди. Бой был совсем недалеко. Откровенно говоря, не знали, что и думать – считали они уже в тылу у немцев, а тут стрельба. В который раз смотрели на карту, на боевую обстановку, которую сами наносили в пункте подготовки. По ней разведчики действительно находились в тылу. Невдомек им было, что как раз в это утро советские войска предприняли удар, отбросили фашистов и группа лейтенанта Епихина оказалась… в собственном тылу.

У дороги вновь оказалась деревня. Решили зайти, передохнуть. По свидетельству старушки, у которой они остановились, немцы до них не дошли. Однако не успели разведчики расположиться, как деревня наполнилась гитлеровцами. Они стали выгонять жителей из домов, располагаясь в них. Местные собирали пожитки и переносили их в погреба, в сараи.

Епихин приказал двум своим разведчикам затеряться среди жителей деревни и никуда не выходить, чтобы лишний раз не попадаться гитлеровцам на глаза. Сам он вместе с хозяйкой-старушкой укрылся в погребе. Настроение было паршивое. Что, если немцы начнут проверять местных жителей? Легенда-то у него так себе, слабенькая, мол, беженец, уроженец города Витебска, возвращаюсь к себе домой, к семье. Только какой он витебчанин, ежели и в глаза не видел этого города. Опытный гестаповец быстро выведет его на чистую воду. Конечно, Борис понимал, на более проработанную легенду нет времени. Срочно нужны данные о войсках врага, и поэтому в Разведуправлении спешили.

А уж если обнаружат рацию, им конец. Епихин приказал спрятать этот опасный груз, как можно подальше, но немцы тоже не дураки. В общем, откровенно говоря, сидел он в погребе со старушкой и надеялся на чудо. И самое удивительное, оно произошло. Утром следующего дня советские части атаковали, и немцы бежали из деревни.

Жители стали вылезать из подвалов. Вместе со старушкой вылез и Епихин. По деревенской улице шли бойцы наступающей части. Увидев на крыльце дома крепкого, здорового Бориса, один из командиров отделился от строя, отворил калитку и вошел во двор.

– Кто такой? Почему не в армии, орел? Документы есть? – потребовал старший лейтенант.

Епихин изложил свою хлипкую легенду. Командир поморщился и крикнул проходящим бойцам.

– Кравцов, ко мне! Вот этот хрен с бугра лепечет что-то несуразное. Только некогда мне с ним разбираться. Отведешь в штаб полка и сдашь на руки особисту. Фамилия особиста Санько. Запомнил?

Солдат кивнул.

– И будь осторожней. Видишь, какую он морду отъел. Если что, сразу стреляй.

Боец Кравцов ткнул прикладом Епихину в спину и прикрикнул:

– Пшел вперед!

Вот в таком виде, с опущенной головой и под конвоем и застал своего командира разведгруппы Баталин. Он ехал в штаб полка. И вдруг увидел бредущим по обочине дороги Епихина и маленького тщедушного солдатика, который подгонял арестованного штыком винтовки. В первую минуту Сергей не мог поверить глазам своим. Он выскочил из машины.

– Борис, как ты сюда попал?

Епихин, к счастью, не потерял чувство юмора.

– На расстрел ведет меня красноармеец Кравцов. Не поверил его командир в мою кристально чистую биографию.

Баталин приказал Борису пересесть в «эмку», хотя конвоир и возражал. Они отыскали еще двух разведчиков, рацию, и Сергей доставил их в Разведуправление.

Полковник Селезнев выслушал рассказ командира разведгруппы. Епихин закончив доклад, сказал:

– Вы учили нас, что главное немцам на глаза не попадаться. Получается, и нашим лучше не попадаться.

Начальник отдела промолчал. Все они, и полковник Селезнев, и воентехник Баталин, и лейтенант Епихин, учились воевать.

…Прибыв в дивизион радиоразведки, Сергей разыскал своего сокурсника Виктора Смирнова и разъяснил сложившуюся ситуацию. Они вместе пришли к командиру дивизиона. Тот выслушав их, уверенно сказал.

– Не мучайся, Баталин, найдем мы твоего пропавшего. Он же не иголка в стогу сена. Когда у вас сеанс связи?

– Практически через час.

– Отлично. Прикажешь своему корреспонденту сделать длительный вызов. Остальное – моя забота. Нашим пеленгаторным пунктам дадим команду на пеленгацию радиостанции.

Выйдя в эфир, радист Епихина доложил, что у него есть радиограмма. Это было очень кстати. Баталин дал согласие на прием. Пока тот отстукивал радиограмму, пеленгация корреспондента состоялась.

Получив координаты епихинского радиста, Сергей нанес их на карту. Командир дивизиона, стоявший за спиной, только весело присвистнул.

– Ну вы даете, ребята!

– Это не мы. Летуны подбрасывают нам задачки.

Разведгруппа оказалась километрах в шестидесяти ровно в противоположном направлении от того места, где она должна была находиться. Только теперь в нашем тылу. Из-за ошибки пилотов Епихин и его ребята собирались вести разведку на собственной территории. Вот почему они не могли привязаться к местности.

Вечером Баталин доложил начальнику отдела результаты своей поездки в дивизион радиоразведки. Выслушав подчиненного, Селезнев только пожал плечами.

– Что тут скажешь? Тянет твоего Епихина на свою территорию со страшной силой.

– Вот уж и вправду мистика какая-то.

– Ладно, пусть лучше будет так, чем как у Бочкова. Две группы ушли и, как в воду канули, не слуху ни духу.

– И что ни одной радиограммы?

– Ни единого писку.

Полковник подошел к карте и долго рассматривал красные флажки на ее зеленой поверхности. Потом обернулся к Баталину.

– Придвигайся поближе, будем думать, как вытаскивать твоего Епихина. Ему теперь тяжелее будет, чем в тылу врага: без документов, в немецкой форме, с радиостанцией. Нарвутся на скорого на расправу, и руки не успеют поднять.

Баталин вдруг вспомнил слова, которые сказал Епихин в прошлый раз, о том, что лучше своим не попадаться. Да уж, как в воду глядел. Только тогда он все-таки был в гражданке, с советскими документами, пусть и с липовой легендой, но вполне правдоподобной. А теперь…

– Действовать будем так. На очередном сеансе связи сообщишь командиру приказ выходить к дороге Сергиевск – Романово, а потом передвигаться вдоль железки. Берешь машину, загружаешь три комплекта обмундирования, документы и выезжаешь на станцию Поветки.

Полковник показал на карте названные пункты.

– Предупреди ребят, чтобы были максимально осторожны.

…Разведгруппа вышла в нужный квадрат без осложнений. Баталин разыскал их и доставил в Москву. Однако засиживаться в столице было недосуг. Командование требовало разведывательную информацию. И требования эти возрастали с каждым днем.

Через неделю разведгруппа лейтенанта Бориса Епихина была десантирована в тыл врага. Вскоре радист группы отстучал радиограмму: «Прибыли благополучно. Приступаем к выполнению боевого задания».

Глава 3

Начальник Главного разведывательного управления генерал-майор Алексей Панфилов шел по коридору. Он был настолько погружен в свои мысли, что не заметил полковника Павла Селезнева.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – поприветствовал начальника Селезнев.

Панфилов рассеянно оглянулся, секунду-другую смотрел на полковника каким-то отсутствующим взглядом, потом понял, кто перед ним.

– Павел Николаевич! Ты мне как раз и нужен. Пойдем.

Он двинулся по коридору в противоположную сторону от своего кабинета. Селезнев, не совсем понимая, куда они идут, пошел за начальником. Через несколько шагов генерал словно пришел в себя. С досадой махнул рукой.

– Что-то я задумался.

С этими словами генерал повернул обратно. Войдя в кабинет, Панфилов молча указал полковнику на стул.

– Не знаю, с чего начать, Селезнев… Впрочем, читай сам.

Он протянул сложенный вчетверо лист бумаги. Полковник развернул лист. В глаза бросился яркий, не совсем обычный шрифт. Это печатали явно не машинистки Разведуправления, да и не Генштаба. Свои машинки Селезнев изучил хорошо и ошибиться не мог.

Полковник пробежал глазами текст. Посмотрел на Панфилова. Тот сидел с каменным лицом. Селезнев прочел напечатанное еще раз почти по слогам. Нет, он не ошибся. Этот приказ, он не в силах выполнить. Да и кто-либо другой вряд ли способен выполнить. Хотя отчетливо понимал, чем это может ему грозить.

Генерал видел, как побледнел начальник его ведущего отдела. Это он, Панфилов, был назначен в Разведуправление из войск всего за год до войны. Но Селезнев-то старый, матерый оперативник. Пришел в разведку еще при Яне Берзине, много лет работал за границей, воевал в Испании, прошел, что называется, огни и воды, но, судя по всему, и он такого представить себе не мог. Это же безумство, бред какой-то. Такого попросту быть не может. В общем, все восстало в нем.

– А чей приказ? Начальника Генштаба? – спросил он, хватаясь за соломинку.

В другой бы раз начальник военной разведки на такой вопрос проехался бы по своему подчиненному на танке. Идет война, и даже если приказ отдает ефрейтор на поле боя, его надо выполнять. Впрочем, генерал понимал: в другой раз Селезнев и не задал бы подобный вопрос. Но теперь был особый случай. И потому Панфилов, не проявляя никаких эмоций, ответил каким-то тихим загробным голосом. Одним словом.

– Хозяина.

Это означало только одно – либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

– Если мы не выполним приказ, нас поставят к холодной стенке в подвале Лубянки, – сказал Панфилов. – Как поставили пятерых моих предшественников.

– Кстати, вы были в подвалах Лубянки?

– Ну и шутки у тебя, Селезнев. К счастью, Бог миловал.

– А мне пришлось. Летом сорокового генерал Проскуров послал меня к энкавэдэшникам. Взяли они нашего сотрудника и обвинили в шпионаже. Я его хорошо знал, когда-то вместе учились в академии, потом работали в одном отделе. Вот и поручил Иван Иосифович задать ему несколько вопросов. Уж не знаю, как он договорился с их начальством, но посещением моим они были очень недовольны. Сержант на входе долго и подозрительно осматривал меня, а руку при этом держал на кобуре, которая была расстегнута. Создавалось впечатление, что я враг и сейчас нападу на него. В общем, проводили меня под конвоем до камеры. Притащили полуживого офицера. Не уверен, что он узнал меня. Рядом сидел следователь, который подсказывал, что надо говорить.

– Чем же все закончилось?

– Мне с лихвой хватило этих полчаса в камере. Вышел, глянул на солнышко и понял, вот оно счастье.

– А сокурсник?

– Судьба его мне неизвестна.

– Тогда ты лучше моего знаешь, что такое подвалы Лубянки. Потому вопрос для нас жизненно важный, дорогой Павел Николаевич. Какие соображения по выполнению приказа.

– В Европе сами знаете… Резидентуры находятся в крайне сложном положении. На выполнение такой задачи нет ни сил, ни средств. Значит, надо готовить спецоперацию на оккупированной советской территории. Тут у нас подпольщики, партизанские отряды. Есть на кого опереться.

– И кого мы будем искать с помощью партизан? Ветра в поле? – спросил генерал.

Вопрос был вполне резонный. Где и как искать этот вожделенный объект.

– Недавно пришли оперативные данные: немцы возводят ставку Гитлера где-то в районе Винницы. Большая стройка ведется и под Смоленском. Но данных о том, что это за объект, пока нет. Мы, конечно, напряжем партизан в этом районе, но ты сам понимаешь, на такие объекты просто так не попадешь, чапаевской атакой ничего не добьешься. Разве, что людей положишь, да и немцев заставишь усилить охрану. Тут надо разведгруппу собрать. Как бы это поточнее сказать? Необычную группу. Этот злосчастный приказ дает нам самые широкие полномочия. Подбирать специалистов со всей страны, со всех фронтов, из любой организации, института, предприятия. В общем, спецов экстра-класса. Но и задача у них будет, сам понимаешь… Государственной важности. А начинать надо с командира…

Генерал сочувственно смотрел на своего начальника отдела и молчал.

– Ты «Красную Звезду» читал о подвиге панфиловцев? Помнишь слова политрука Клочкова: «Велика Россия, а отступать некуда». Вот и нам отступать некуда. Иди и думай, думай.

Панфилов бросил карандаши в стакан чернильного прибора.

– Все понял, Селезнев?

– Так точно, товарищ генерал.

– Тогда за работу. Не буду повторять тебе старую избитую пословицу про то, как глаза боятся… На войне глаза часто боятся, сам знаешь. Но руки-то нам зачем даны, полковник. Да еще голова в придачу.

Начальник разведки поднялся. Встал и полковник Селезнев.

– Ты с кандидатурой командира не тяни. Только учти. Нужен отменный парень, не только смелый. Смелости тут мало. Умный, хитрый, с головой на плечах. Нестандартно мыслящий. Чтоб многое знал, умел. Необходимы ребята молодые, крепкие, выносливые, но с опытом.

Генерал вздохнул.

– Перестарался что-то я. Портрет слишком идеального командира разведгруппы нарисовал. Где ж такого взять.

– Есть у меня такой. Отличный мужик, товарищ генерал. Не оскудела земля Русская на таланты.

– Смотри, Павел Николаевич, не ошибись.

– Группу возглавит офицер нашего отдела воентехник 1-го ранга Баталин. Участник финской войны, награжден медалью «За отвагу». Кстати, за успешные боевые действия в составе разведывательно-диверсионной группы. Окончил электротехническую академию. Радиоинженер. В сороковом-сорок первом годах находился в служебной командировке в Китае. Немецким языком владеет в совершенстве. Умен, расчетлив, хладнокровен.

– Хорошо. Действуй.

Глава 4

В тот же день полковник Селезнев вызвал к себе Сергея.

– Баталин, ты просился в разведку? Говорил, что закис в штабе? Как же я могу тебе позволить закиснуть окончательно. Есть предложение тебе возглавить специальную разведывательно-диверсионную группу. Как сказал генерал Панфилов, необычную.

– Что значит необычную?

– Пока не знаю. Задачу будет ставить лично начальник Главного управления. Какую, не ведаю. Не допущен. Скажу только, что за много лет работы в разведке, впервые имею такие полномочия. Со всего Советского Союза собрать самых лучших спецов…Понял?

– Не очень, товарищ полковник.

– Так ты не согласен?

– Еще как согласен. Только хочу уяснить задачу.

– Придет время, уяснишь. Сейчас главное для тебя, подобрать радистов.

Дальше они обсудили детали. Баталину действительно дали полный карт-бланш в подборе радистов в свою разведгруппу. Он выехал в город Горький, где теперь находился 40-й отдельный радиобатальон, готовивший радистов военной разведки. Там у него был хороший знакомый, командир первой роты капитан Александр Никеров. Он знал его по Китаю. Никеров руководил радиоузлом в Сучжоу. Вот Александр и поможет с подбором специалистов.

Прибыв в Горький, Сергей нашел улицу Коминтерна, дом 175. Здесь, в здании бывшей средней школы, разместился батальон. На первом этаже он нашел кабинет комбата капитана Хребто. Когда Баталин представился, комбат почему-то не поздоровался, как-то странно посмотрел на него, потом словно что-то вспомнив, сухо сказал:

– Да-да, мне звонили из Москвы. Поможем, найдем вам хороших радистов.

– У вас служит мой старый знакомый капитан Никеров. Вместе с ним в Китае были. Если вы не против, мы пообщаемся. Он и подскажет.

Командир был не против. Баталин поднялся на второй этаж и сразу с лестницы увидел табличку на двери кабинета: «Командир роты».

Никеров был рад старому сослуживцу, они обнялись, но от взгляда Баталина не ускользнуло настроение Александра. Он помнил его веселым, жизнерадостным старшим лейтенантом. Несмотря на все трудности, в Китае он никогда не терял присутствия духа.

– Саша, что случилось? Вы все как в воду опущенные. Комбат, смотрю, никакой, и ты…

– ЧП у нас. Девушка-курсант покончила с собой. Застрелилась на посту. Прекрасная девушка: стихи писала, рисовала, стенную газету выпускала.

– Из твоей роты, что ли?

– Из моей… Наташа Уманова. Отец у нее русский, а мать еврейка. Побоялась, что не возьмут, и в анкете написала, мол, родители оба русские. Особисты раскопали и накинулись, обманула органы. Обманула, чтоб от фронта увильнуть? Наоборот, на фронт стремилась. Ну, сам знаешь, нашим «особнякам» только дай повод. В общем, начали ее таскать, допрашивать. Мне об этом никто слова не сказал, ей тоже запретили говорить.

Никеров подошел к столу, выдвинул ящик, достал пачку папирос.

– Ты по-прежнему не куришь? А я затянусь. Горько, обидно, Сережа. На пустом месте из девочки чуть не врага народа слепили.

Он чиркнул спичкой, поднес ее к папиросе, и Сергей увидел, как дрожат от волнения пальцы ротного. Никеров сделал одну глубокую затяжку, другую и продолжил:

– А она девчонка гордая. На посту в карауле винтовку направила себе в сердечко и нажала на спусковой крючок. Рядом нашли тетрадь. Написала: «Умираю патриотом. Меня кровно обидело, что мне не доверяют. Я ухожу из жизни». На этом письмо обрывается.

Никеров умолк. В коридоре были слышны девичьи голоса, видимо, объявили перерыв между занятиями. Кто-то тихонько постучал в дверь кабинета, осторожно заглянул, но ротный даже не поднял головы.

– Вот такая у нас трагедия. А тебя каким ветром занесло в наши горькие края.

– Есть дело к тебе. По приказу командования формирую разведгруппу. Надо двух радистов.

– Без проблем. Но что случилось? Раньше никто из столицы по такому делу не приезжал. Мы готовили радистов и отправляли их в ваше распоряжение. А теперь… Не доверяете?

– Ежели бы не доверяли, я бы к тебе не приехал. Дело в том, что мне самому приказано возглавить разведгруппу. Выбрать только лучших. Задачу будет ставить лично начальник Главразведуправления. Какую? Я пока ни сном ни духом…

– Ну, если сам лично!.. – Никеров поднял голову и закатил глаза в потолок. – Выходит, крепко ты попал, Серега. В такой ситуации, как не помочь старому другу-китайцу. Значит, так, три роты у нас в батальоне. По 80–90 человек каждый месяц отправляем на фронт. Выбирай любых.

– Слушай, друг-китаец, мне не любых надо, а самых лучших. Всего два человека из восьми десятков.

– Парня и девушку, как я понимаю.

– По мне, я бы двух мужиков взял. Но сам знаешь, в рейде может всякое случиться. Девчонок проще отлегендировать. Мол, война разлучила с родными, развела, разбросала… А молодой, крепкий парень… Что ты здесь делаешь, почему не в армии? Потому, Саша, давай парня и девку. Только для начала я с личными делами поработаю, сам проверю.

Никеров затянулся сигаретой, выпустил дым, покачал головой.

– Не пойдет, Серега. Мужика, пожалуйста, вдоль и поперек проверяй. А девку не дам. Девок проверять имеет право только комроты. Лично. Головой отвечаю.

– Cколько у тебя ребят из восьми десятков?

– Пятнадцать человек едва набирается.

– Выходит, оставшиеся шестьдесят пять – девушки. Вот это гарем, Никеров. И тебе одной красавицы жалко для старого друга.

– Мне ж их после войны всех замуж выдавать. С меня и спрос. А тебя потом ищи-свищи, как ветра в поле.

Офицеры рассмеялись.

– Да, Никеров, живешь, как в цветнике…

Ротный только вздохнул.

– Надоел мне, этот цветник, как горькая редька. На фронт хочу. Три раза рапорта писал. Не пускают. Ладно, это все к делу не относится.

Ротный открыл большой скрипучий металлический шкаф и вытащил оттуда документы на курсантов батальона.

– Прошу, товарищ воентехник, к станку! Я на занятия. Буду через два часа. Если с кем-то из курсантов захочешь побеседовать, кликни дневального. Он предупрежден.

Баталин глянул на внушительную пирамиду папок и тяжело вздохнул. «Какие два часа, до вечера бы управиться». Он открыл первую из папок. Сверху лежал учетный лист. «Анисин Василий Петрович, – прочел Сергей, – год рождения 1922-й, место рождения село Медведко, Бежицкий район, Тверская область».

Прошел час-другой. Возвратился с занятий Никеров, и вновь ушел на занятия. Когда возвратился во второй раз, молча постоял, пытаясь разглядеть за папками унылое лицо Баталина. Когда тот выглянул, спросил:

– Ты еще с ума не сошел от фамилий, имен, годов рождений? Может, помочь, подсказать?

– Спасибо, друг-китаец, я сам. Кстати, напиши свои кандидатуры на бумажке и спрячь. Потом сверим.

– Добро, – пожал плечами Никеров. – Как знаешь. Я приказал, чай тебе принесут. Ужин в 19.00.

Ротный снова ушел. Возвратившись, капитан вопросительно глянул на Баталина. Тот кивнул на сейф, мол, тащи секретную записку. Когда Сергей развернул бумажку на ней было написано три фамилии – Маркин, Самсонов, Пивоварова. В свою очередь, Баталин показал свою запись в тетради. «Самсонов и Пивоварова», – прочел Никеров.

– Ты командир-воспитатель. Поясни, – сказал Сергей.

– Значит, так, называю лучших среди мужиков. Борис Маркин. Радиолюбитель, родом из Москвы. Радио увлекается с детства. Патриот, рвется в бой, станцией владеет отлично, но учти, вырос на асфальте.

Алексей Самсонов. Из Костромской области, деревенский парень. Поступил в радиотехнический институт в Питере. Основательный такой костромской медведь.

– Медлительный, что ли?

– Почему медлительный?

– Ты же сам сказал, медведь.

Ротный улыбнулся.

– Я имел в виду крепкий, могучий… Вот его и рекомендую.

– Теперь девчонки. Анна Пивоварова. Внимательная, въедливая, неболтливая, выносливая. Из деревенских. Так что лес, болото ей не в новинку. Что еще надо? Лучшую отдаю, от сердца отрываю. Придешь из рейда, спасибо мне скажешь. Но хотелось бы наркомовскими…

– Договорились. – Баталин опустил ладонь на пирамиду личных дел. – Пока я буду по тылам рыскать, попрошу, чтобы мои наркомовские в одну бочку сливали. Потом вместе распечатаем этот прекрасный бочонок.

– Боюсь, Серега, что за это время найдется кому присосаться к твоему бочонку. Но за обещание спасибо. Греет душу.

Никеров собрал бумаги со стола, запер их в сейф.

– Пойдем, Баталин, представлю тебя радистам. Сразу и экзамен им устроим.

Они поднялись этажом выше, где располагались учебные классы. Ротный вызвал Самсонова и Пивоварову. Курсанты поработали на ключе, приняли радиограмму на слух, Сергей поспрашивал их по матчасти станции «Север», на которой им придется работать в тылу врага, и остался вполне доволен уровнем подготовки. Потом сообщил, что формирует разведгруппу для засылки в тыл. Предложил обоим войти в состав группы. Курсанты без колебаний согласились.

– Предлагаю вам хорошо подумать, – предупредил Баталин. – На опасное дело идем.

– Товарищ воентехник первого ранга, – сказала Пивоварова, – а разве на войне бывают безопасные дела?

Сергей оглянулся на ротного, словно искал его поддержки. Никеров сразу же отреагировал.

– Бывают, Пивоварова, бывают. Если не желаешь, отправим тебя в войска.

– А в войсках что, медом помазано, товарищ капитан? Я знала, куда шла.

– Не сомневаюсь, ведь ты уже ходила в тыл врага? – спросил Сергей.

Анна не ответила. Она закрыла глаза и покачала головой.

– Лучше об этом не вспоминать. Если бы вы могли представить, как это страшно.

Баталин и Никеров растерянно смотрели на нее.

– Как страшно… – повторила радистка. – Из четырнадцати девочек я вернулась одна. Понимаете, одна. Уцелела чудом. Но главное не это. Пока пробилась к своим, все мои разведсведения устарели. Возможно, так, по мелочам кое-что пригодилось.

Она отреченно посмотрела в окно.

– Радиостанции нужны были, «Северки» наши дорогие. Но радиостанций не было. Я поэтому сюда и попросилась. Хочу отомстить фашистам. Конечно, радиостанция это не танк и не самолет, но надеюсь мои радиограммы помогут танкистам и летчикам громить проклятых гитлеровцев.

После сказанного Анной Баталин почувствовал, что больше не нужны никакие слова.

– Что ж, – сказал Сергей. – Я вижу тут никого не надо агитировать, предупреждать об опасностях работы в тылу. Тогда готовьтесь, товарищи, собирайтесь. Завтра выезжаем в Москву.

Теперь у Баталина было двое радистов.

Глава 5

Командир взвода разведки лейтенант Пааво Коскинен знакомился с пополнением. Ребята были хоть и молодые, но понюхавшие пороху, повоевавшие, в основном из пехоты. Из разговора лейтенант понял, некоторые наслушались баек о вольной жизни разведчиков, мол, ночью сползают в тыл, возьмут «языка», а днем отсыпаются или пьянствуют. Один из молодых даже где-то подслушал шутку разведчиков про четыре «П». Действительно, есть такая: пошли, поймали, присели, пьянствуем. Только все это шелуха. Фронтовая судьба разведчика совсем другая. Это и пытался объяснить вновь пришедшим комвзвода.

– Вот вы говорите, пошли. А это не за сотню метров от своих окопов, а на километр, на два, на три. На сколько надо. Все по тылам врага. Поймали немца. А если не поймали? Неделю-другую ползали, и не смогли взять «языка». Случалось и такое. И почти каждый поиск – потери. Ну а те, кто остался в живых, могут и выпить, конечно.

Коскинен говорил и видел по глазам: слушают, но не слышат. Впрочем, это до первого выхода. Потом будут за каждое слово хвататься, словно утопающий за соломинку.

– Товарищ лейтенант! – спросил один из самых бойких и нетерпеливых новобранцев. – Мы не первый день замужем. Хлебнули огонька на передке. Понимаем, обязательный инструктаж, и всякое такое. В поиск-то когда, в настоящее дело. Руки чешутся.

Лейтенанта так и подмывало сказать: «Голова не чешется? Немцы быстро почешут». Но он только улыбнулся, и пригласил солдат к столу, накрытому солдатской плащ-накидкой.

– Кто выполнит первое задание, тот и пойдет сегодня ночью. Смотрите внимательно.

Он сдернул плащ-накидку, и бойцы увидели разложенные на столе различные предметы: портсигар, пистолет, курительную трубку, несколько карандашей, небольшую книгу, нож, горку разных патронов, раскрытый блокнот с какой-то надписью на первой странице, старую пожелтевшую газету. Лейтенант подождал две минуты и закрыл стол накидкой.

– Теперь подробно опишите предметы, которые вы видели. Кто первый?

Бойцы удивленно посмотрели на Коскинена, почесали затылки, но делать нечего, начали вспоминать. Один из них загибал пальцы, называя предметы.

– Нож, блокнот, патроны…

– Какая ручка у ножа? – уточнил комвзвода.

– Красивая такая. Вроде наборная…

– Что в блокноте написано?

– Э-э…Немецкие войска наступают в полосе… В полосе… Дальше не помню.

– Понятно, следующий.

Со следующим произошло примерно то же. Когда прошли все, вопросов у «хлебнувших огонька на передке» не было.

– Этот экзамен у разведчиков в шутку называется: не верь глазам своим. А теперь проверка слуховой памяти. Соответственно, не верь ушам своим.

Лейтенант подал сигнал своим помощникам, и за спиной у новобранцев прозвучали следующие звуки: стук ложки о кателок, скрип двери, человеческий вскрик, лязг затвора винтовки, удар прикладом автомата о стол. Теперь солдат попросили доложить, в какой последовательности они прозвучали. Новички справились лучше, чем с прежним заданием, но тоже допустили много ошибок.

– Так, товарищи разведчики, а скажите мне, как определить расстояние по вспышке выстрела ночью? Кто знает?

Знал только один.

– Вот вам ответ на все вопросы. Пойти и погибнуть, большого ума не надо. Поэтому будем учиться. А настоящее дело, по которому руки чешутся, никуда от вас не денется.

– Товарищ лейтенант, разрешите обратиться. – Коскинен оглянулся. Перед ним стоял посыльный из штаба. – Вас вызывает командир полка.

Пааво кивнул своему заместителю, мол, продолжай, и последовал за посыльным.

На КП полка были командир, начальник штаба, заместитель по разведке. Коскинен доложил о прибытии.

– Вот какое дело, лейтенант. Из дивизии поступил приказ: нашему полку приказано добыть документы из этого немецкого штаба. – Подполковник обвел карандашом кружочек на карте. – Мы тут прикинули и решили поручить это тебе. Разведчик ты опытный, оборону противника на собственном пузе пропахал, так, что и карты в руки.

– Есть, товарищ подполковник. Разрешите взять с собой еще одного разведчика?

– Не маловато будет? Все-таки задание опасное. Кто знает, сколько тебе суток придется ждать удобного момента.

– Нет, больше не надо. Вдвоем легче проскользнуть.

– Смотри, разведка, тебе виднее. И еще, личная командирская просьба, Пааво. Немцев не лупи, старайся уклониться, шумнешь, до стрельбы дойдет, кто тебя прикроет. Сделай все по-тихому.

– Я завсегда так…

Командир полка только головой покачал.

– Знаю я тебя, Паша. Береги себя. Возвращайся.

Подполковник взглянул на часы.

– Полдня тебе на сборы, отдохни, а ночью по холодку – вперед!

Говорят, солдату собраться, только подпоясаться. Но разведчик – солдат особый. Тут ошибиться нельзя. Все должно быть понятно, привычно, на своих местах. Итак, в первую очередь, оружие: «обласканный» пистолет ТТ, немецкий малыш-«вальтер», ручные гранаты РГД, «фенюшки», или по-другому, «лимонки», любимая финка, фонарик. Автомат ППС он с собой в этот раз не берет. Им будет вооружен его заместитель старшина Василь Гончаренок.

Все документы, как и положено, остаются во взводе – награды, письма, фотографии, удостоверение. Партбилет надо отнести замполиту. Закон разведки – при себе ничего, что поможет врагу установить твою личность в случае гибели.

Остальное он проходил сотни раз на тренировках и в бою, доводил эти действия до автоматизма: стрельбу с двух рук, из карманов брюк, из-за пазухи, работу с ножом.

В землянку заглянул готовый к поиску старшина.

– Заходи, Василь. Давай еще раз пройдемся по нашему маршруту.

Коскинен достал карту, и они в который раз «проползли» от своих окопов до вражеского штаба.

Гончаренок кивнул Сергею.

– Пора, командир.

Разведчики откинули полог землянки, который служил им дверью. Их встретила темная ночь. Луна была закрыта тучами. Что ж, самая погодка для поиска.

На переднем краю их ждал начальник разведки. Последнее дружеское рукопожатие, они перемахнули через бруствер окопа и слились с землей. Вместе с ними «группа обеспечения». Сегодня это один сапер. Ему предстоит проложить проход через свои и немецкие минные поля. Сапер двигается впереди. Но вот он сделал свое дело и подает знак. Теперь они одни. Немного становится не по себе. Но Пааво знает, эта минутная слабость сейчас пройдет.

Коскинен ползет вперед. Следом за ним практически бесшумно скользит опытный Гончаренок. Первую траншею они знают, как собственный огород. Перепахали, переползали, перенюхали… Наши специально поддают огонька, немцы им отвечают. Под шум и треск автоматов и пулеметов разведчики незамеченными перемахивают вторую вражескую траншею. Немного отдышавшись и прислушившись, вползают на третью линию окопов. Тут немцы более расслаблены, считают, что они хоть и в недалеком, но в тылу. Ходят, разговаривают. Стало быть, легче понять, где он, враг.

Осветительные ракеты, как яркие фонари, зависают в ночном небе. От них и вред и польза одновременно. Пока горит, разведчики замирают, вжимаются в землю, дабы их не обнаружили, но, с другой стороны, это дает возможность оглядеться, что там впереди, по сторонам. Вот и сейчас Коскинен разглядел в трех метрах от себя неглубокий овраг, заросший мелким кустарником. На карте этот овраг как раз и ведет к штабной землянке. Казалось бы самая короткая и удобная дорога к цели. Но, как говорят в народе, ворона коротко летала, да дома не бывала. Он на собственном опыте знает: такой путь нередко приводит к провалу. И потому разведчики ползут вдоль оврага. Сейчас здесь должен быть ручей, а за ним штабная землянка.

Разведчики проходят ручей и прячутся в кустарнике. Впереди – чистая поляна, ни деревца, ни кустика, правда, трава высокая и густая. На краю поляны долгожданная землянка. К ней подходит свежевыратая и замаскированная траншея. Часового не видно. Скорее всего, его пост расположен с другой стороны, откуда сразу начинается лес. Впрочем, может он и обходит штаб вокруг, кто знает? «Узнаем, – успокаивает себя Коскинен, – время у нас достаточно».

Пааво прислушивается. Надеется, что немцы заговорят и удастся узнать, сколько человек в землянке. Сейчас это главное. Время позднее, если там нет гостей, можно предположить, что в штабе, как минимум, трое – офицер, его адъютант, солдат-связист и, возможно, сменщик часового. Значит, четверо. Но это пока гадание на кофейной гуще. Стало быть, надо ждать, ждать…

Жизнь разведчика, это всего два акта какого-то дурного спектакля: тянущее, изматывающее ожидание в первом, и дикий взрыв адриналина – нападение, борьба, разящие удары ножом, а то и горячий бой, во втором. Ее, словно камень, долго нагревают, а потом охлаждают водой. Не выдерживают даже самые могучие глыбы. Так и разведчики. Правда, у них есть одно преимущество, они часто не доживают до конца второго акта.

Медленно тянутся минуты. Может, они зря ждут, и там действительно всего трое человек. Уж с тремя они справятся без всякого шума. «Нет, – отгоняет от себя ненужные мысли Коскинен. – Действовать надо наверняка».

В тишину ночи вплетаются голоса. Они словно текут из глубины землянки наружу. Действительно, разведчики не ошиблись: из землянки выходят трое. Идут по траншее, о чем-то негромко говорят. Но слов не разобрать.

Через минуту выходит еще один. Он окликает охрипшим голосом часового. Тот появляется из темноты и наклоняется над траншеей. Пааво не слышит, о чем они беседуют. Это несколько нервирует его, но по открытой поляне ползти опасно. Пока, во всяком случае. А может в штабе задержалось еще несколько человек.

Вновь, словно река на равнине, медленно течет время. Коскинен оглядывается на лежащего чуть поодаль Гончаренка. Тот условным сигналом предлагает двигаться вперед. Пааво и сам чувствует: время пришло. Они ужом ползут по высокой, мягкой траве. Она скрадывает шорохи. Землянка совсем рядом. Где-то на той стороне слышатся ленивые шаги часового. Разведчики уже готовы скатиться в траншею, ворваться в землянку. Финский нож холодит руку Коскинена. Но в это время открывается дверь землянки, и луч тусклого света вырывается наружу. Кто-то выходит, топчется у дверей, проходит по траншее, негромко окликает часового.

– Горст! Как несешь службу?

– Бдительно, господин майор! – отвечает часовой из темноты.

– Смотри мне! – предупреждает майор и возвращается обратно.

Разведчики – в траншее, прыжок – они у двери. Гончаренок тянет на себя дверь, Коскинен проскальзывает внутрь. Майор стоит спиной к нему. На плечи накинут китель. Он оборачивается на шорох и получает удар ножом в сердце. Пааво подхватывает тело, осторожно опускает его на пол. Оглядывает землянку. На стене – портрет Гитлера. Под ним висит офицерская полевая сумка. Лейтенант забрасывает ее через плечо. Потом сгребает со стола карты, какие-то списки, распоряжения. Отодвигает занавеску, видит радиостанцию, рядом на тумбочке таблицы позывных, еще какие-то бумаги радиста, хватает их, прячет за пазуху. Еще раз окидывает взглядом землянку, не упустил ли чего, и тихо выходит на улицу. Там его ждет и прикрывает верный Гончаренок.

Обратная дорога показалась короче. Они ползли, бежали, падали на землю, прислушиваясь к звукам за спиной. К счастью, все это время в немецких траншеях никто тревоги не поднимал. Миновали вторую линию окопов, потом первую и, наконец, скатились в свою родную траншею. Вручили обрадованному начальнику разведки кипу документов, полевую сумку и отправились спать.

До обеда их никто не беспокоил. Потом Коскинена вызвали к командиру полка. Подполковник был в прекрасном настроении. Он широко улыбался, жал руку взводному.

– Ну, разведка! Ай, молодец! Ценные документы добыл. Сегодня же напишу представление на орден.

А через неделю в полк пришел приказ: откомандировать командира взвода лейтенанта Коскинена Пааво Петровича в распоряжение Разведуправления Красной армии.

Глава 6

Капитан Авдей Гречин встретил полковника Илью Старинова у второго подъезда Генерального штаба. Не выдержал, спросил:

– Ну как, Илья Григорьевич?

Они давно служили вместе, и Гречин иногда позволял себе вольность обратиться к начальнику оперативной инженерной группы не по званию, а по имени-отчеству. Старинов на эти армейские формальности не обращал внимания. Для него главное было дело. Полковник упорно проталкивал свою идею о создании специальных инженерных частей для нарушения работы тыла противника. Гречин полностью поддерживал начальника и во всем помогал ему. Задумка была просто замечательная.

Еще в 1938 году Старинов предлагал наркому обороны создать спецчасти для минирования и разрушения вражеских путей сообщения. И вот теперь весной 1942 года, он возвратился к этой идее. За плечами был опыт работы минеров в Испании, успешные действия спецбатальона на северном берегу Таганрогского залива. Илью Григорьевича поддержал командующий Калининским фронтом генерал Иван Конев. Он и попросил начальника Генштаба генерала Александра Василевского принять полковника Старинова.

Илья Григорьевич, как всегда, взял с собой Гречина. Капитан с нетерпением ждал, что ответит ему начальник.

– Идея наша, Авдей, в принципе поддержана. Правда, в несколько измененном виде. Создаются инженерные бригады спецназначения для устройства заграждений. Отдельные батальоны начальник Генштаба разрешил использовать в тылу.

– Жаль, – вздохнул Гречин, – бригады в тылу – это же сила! Мощный стратегический удар по коммуникациям противника.

Старинов остановился, рассмеялся, глядя в раскрасневшееся лицо своего помощника.

– Ты где таких слов нахватался? Мощный стратегический удар! Стратег нашелся.

– Разве я не прав? – обиделся капитан.

– Прав. Но начальник Генштаба думает иначе. Он обстановку знает не хуже нашего. Возможности оценивает всесторонне. Так мне и сказал: войска есть, но вопрос в том, как их и чем укомплектовать.

– Понятно, – сказал Гречин. – И что дальше?

– Как что? Идеи наши, нам их и претворять. Я назначен командиром инженерной бригады к Коневу.

Несколько минут они шли по московскому переулку молча, потом Гречин спросил:

– Илья Григорьевич, а в Генштабе ничего не слышно насчет нашего харьковского подарка фашистам? Времени прошло больше полгода.

Старинов поморщился и раздраженно сказал:

– Вот за что я тебя люблю, Авдей. Умеешь посыпать соль на рану. Ты как-нибудь начальнику особого отдела напомни эту историю. Мол, ставили мы мину со Стариновым в особняке Хрущева в Харькове, а немцы ее на два щелчка нашли.

– Не верю я, что нашли.

– А особисты верят. Как докажешь, что не верблюд. Забыл, как было написано на немецком приказе таким очень твердым и уверенным почерком? «Эти легко обнаруживаемые и обезвреживаемые мины устанавливались под руководством полковника И.Г. Старинова и капитана А.В. Гречина».

Авдей задумался. Правильный вопрос задал Илья Григорьевич: веришь не веришь. А как доказать, сколь отменный «сюрприз» приготовили они немцам.

«Сюрприз» действительно был хорош! Продумали они его с Ильей Григорьевичем, как говорится, от и до. А началось все с того, что 12 октября 1941 года Старинова вызвал к себе сам Никита Хрущев и приказал заминировать дом по улице Дзержинского, дом 17.

Этот дом в Харькове знал каждый. Он был построен в начале тридцатых годов для секретаря ЦК компартии Украины Косиора. Ныне в нем жил Хрущев. До этого минеры оперативной группы установили радиомины в здании штаба округа, на путепроводах. Теперь очередь дошла и до «хрущевского» особняка.

Старинов и Гречин прекрасно понимали, что немцы обязательно обратят свои взоры на этот привлекательный особняк. И не поверят, что русские его не заминировали. Значит, надо было установить мину-приманку. Но не простую, а золотую, говорил в шутку Гречин. Так и поступили. Авдей сам с лучшими минерами группы смонтировал сложную мину замедленного действия, снабдив ее многими дополнительными устройствами для подрыва. Но все эти хитроумные ловушки, с виду очень опасные, исключали возможность подрыва мины-приманки. Нет, все эти устройства были настоящие, исправные, но совершенно бесполезные. Авдей своими руками поставил непригодные батареи.

Кстати, потом, в немецком приказе, который доставят наши разведчики, фашисты будут хвастаться, что у русских оказались неисправные батареи. Как говорят, что и требовалось доказать.

Однако мина-приманка – это только начало дела. Самое главное было установить основную радиоуправляемую мину, в разработке которой Гречин некоторое время назад сам принимал участие.

Минеры расчистили место в котельной, которая располагалась в подвале дома, сняли бетонное покрытие, начали копать глубокую яму. Делали это аккуратно, землю складывали в мешки. Каждый слой грунта в отдельный мешок, который нумеровали, дабы потом сохранить прежнее чередование слоев.

Дальше была самая тяжелая работа: выдолбить большую нишу под капитальной стеной здания для закладки радиоуправляемой мины и тротила. На всю эту работу ушло почти двое суток. Заряд, уложенный в нишу, был мощным – 350 килограммов тротила. Он способен разнести не только сам особняк, но и окружающие постройки. Теперь все находилось на своих местах. Напоследок минеры промазали цементом потолок котельной и побелили его.

Первое, на что должны были обратить немцы, спустившиеся в подвал, это вновь побеленный потолок.

В двадцатых числах октября фашисты подошли вплотную к пригородам Харькова. Началась эвакуация. Колонна инженерного управления, в составе которой были и минеры Старинова, шли на Валуйки, оттуда по железной дороге выехали в Воронеж, где теперь располагался штаб Юго-Западного фронта.

Прибыв в штаб, Старинов и Гречин пытались разузнать о судьбе харьковских мин. Особенно интересовал «сюрприз» в доме 17 по улице Дзержинского. Однако информации по ним не было. Зато через три дня «сюрприз» преподнесли гитлеровцы. Наши разведчики доставили в штаб приказ командира одной из немецких частей, в котором хвастливо сообщалось, что русские минеры пытались зарыть мины на большую глубину, но их неумелые действия и маскировку без особых проблем вскрыли доблестные саперы рейха.

К счастью, командующий и член Военного совета не поверили фашистским басням. Но басни эти тем не менее доставили минерам немало бессонных часов.

А потом ночью с 13 на 14 ноября начальник инженерных войск генерал Невский, полковник Старинов и капитан Гречин прибыли на воронежскую радиостанцию. Из аппаратной станции с помощью засекреченных кодов харьковским радиоминам были посланы сигналы.

Утром на разведку вылетел самолет. Фотоснимки подтвердили, что мины взорвались в разных концах города. Но, к сожалению, дом 17 в камеру самолета-разведчика не попал.

С тех пор прошло полгода. Пройдет еще полтора прежде, чем Старинов и Гречин узнают, как от страшного взрыва особняк на улице Дзержинского разнесет по кирпичику, а на его месте останется лишь глубокая яма. Под обломками погибнет начальник гарнизона «второй столицы» Украины генерал фон Браун, старшие штабные офицеры 68-й дивизии.

Однако весной 1942 года ни Старинов, ни Гречин об этом не знали. А узнать право же хотелось.

– Товарищ полковник, но в тылу врага, в том же Харькове, я уверен, работает наша разведка. Думаю, это не так сложно уточнить… – сказал капитан.

– Ты и уточнишь. Сегодня будешь в Главном разведуправлении, поставь им такую задачу.

Авдей вопросительно смотрел на Илью Григорьевича.

– Что мне там делать? Думал, мы сегодня уже на Калининский фронт двинем.

– Я двину, а ты рванешь в ГРУ. Таков приказ.

– На кой ляд я там понадобился?

– Не знаю, дорогой мой. Не объяснили. В Генштабе только сказали – капитану Гречину прибыть в разведуправление. Так, что все вопросы к ним. В том числе и по харьковскому особняку.

Авдей проводил до машины Старинова, пожал ему на прощание руку. У самого как-то неприятно засосало под ложечкой.

– Товарищ полковник! Я быстро обернусь и мигом к вам. Вы там плацкарт для меня забронируйте.

– Почему плацкарт? Для тебя лучшее купе забронирую, возвращайся, – улыбнулся Старинов.

Машина уехала, а Гречин все стоял в нерешительности. Тяжело, тревожно было на сердце. Он забросил на плечо вещмешок и зашагал вверх по улице.

Глава 7

Лейтенант Николай Григорьев не любил большие шумные собрания. Не нравились ему нудные докладчики, длинные речи выступающих, скучающие лица начальников в президиуме. Открыто дремать на таких мероприятиях было боязно. Заметят, как пить дать, получишь нагоняй. Вот и приходилось делать вид, что слушаешь, внимаешь речам с трибуны.

В пехотном училище, где учился курсант Григорьев, такие собрания проходили довольно часто. Но когда началась война, было уже не до собраний. Нет, конечно же случались горячие митинги, короткие комсомольские заседания, но чтоб в составе полка, почти за год войны, это было впервые. Поговаривали, что в полк должен приехать член Военного совета Северо-Западного фронта генерал-лейтенант Богаткин.

Собраться приказали в местном доме культуры, которое чудом уцелело от немецких бомбежек. До последнего времени там располагался госпиталь, но его неделю назад эвакуировали в тыл, и ДК пустовал. Там разместили наскоро сколоченные лавки, и теперь зал наполняли командиры и солдаты.

Николай зашел в зал и, не разглядывая сцену, стол президиума, решил побыстрее проскользнуть в дальние ряды. Однако его узрел командир полка подполковник Корнеев. Он стоял за столом президиума и зорко всматривался в зал.

– Лейтенант Григорьев! – позвал он Николая.

Тот оглянулся и увидел, как командир полка помахивает ему рукой, подзывая к себе. Николай подошел к столу, вскинул ладонь к пилотке.

– Товарищ подполковник!..

– Стоп! – остановил его Корнеев. – Слушай меня внимательно. Твое место не на сонной Камчатке, а в третьем ряду с краю. Это раз. Второе. После собрания я провожу члена Военного совета и приду, а ты ждешь меня в штабе. Усек?

– Так точно, товарищ командир.

– Пока свободен. Занимай место в партере согласно купленным билетам.

Лейтенант понял: день не задался. Его ждал партер, потом долгое бдение у дверей кабинета комполка. Он же прекрасно понимал, что такое приезд члена Военного совета фронта. Теперь их бравый командир сам себе не хозяин. Когда отпустит его генерал, тогда он и посетит служебный кабинет.

Зал был уже заполнен почти полностью. Еще несколько минут – и по рядам пробежали редкие аплодисменты, набиравшие все большую силу. За столом президиума появился генерал Богаткин и, как пишут в газетах, «сопровождающие его лица». Никого из этих лиц Григорьев не знал.

Командир полка открыл собрание, предоставил слово члену Военного совета. К удивлению Николая, Богаткин был короток. Он сказал, что Красная армия мужественно сражается с врагом, их полк показывает образцы мужества и героизма, и, оказывается, генерал приехал вручить награды передовым командирам и солдатам части. После этих слов зал одобрительно зашумел, вспыхнули островки веселья, но командир полка поднял руку, стараясь успокоить подчиненных.

– А теперь к делу! – сказал генерал. – Слово для оглашения приказа командующего Северо-Западным фронтом имеет подполковник Корнеев.

– За истребление немецких захватчиков, образцовое выполнение заданий командования по уничтожению живой силы и техники врага и проявленные при этом мужество и героизм награждаю!..

Командир полка сделал паузу и торжественно произнес.

– Орденом Красного Знамени капитана Стриженова Евгения Ивановича.

Командир второй роты, сидевший впереди Николая, торопливо поднялся и зашагал к сцене, поднялся по ступенькам, вытянувшись по стойке смирно, представился генералу Богаткину. Тот вручил ему красную коробочку с наградой, пожал руку. Стриженов, повернувшись к залу, ответил на поздравления, как положено по уставу.

– Служу Советскому Союзу!

Зал взорвался аплодисментами.

– Лейтенанта Яшкина Григория Семеновича…

Подполковник оторвался от чтения приказа и сказал, обращаясь к Богаткину:

– В госпитале Яшкин.

– Что ж, – сказал генерал. – Вручим ему в госпитале.

– Орденом Красного Знамени! – повторил комполка и добавил: – Нашего замечательного снайпера Григорьева Николая Терентьевича.

Это было столь неожиданно, что услышав свою фамилию, он растерялся. Словно это были вовсе не его фамилия, имя и отчество. Николай сидел, а генерал напряженно искал его глазами в зале.

Сосед толкнул Григорьева и сердито прошептал.

– Колян! Ты чего сидишь, как пентюх! Тебя вызывают!

Он встал и, не веря в происходящее, пошел к сцене, поднялся по ступенькам. Навстречу шагнул улыбающийся член Военного совета. Он протянул орден, пожал руку и, обращаясь к залу, сказал:

– Вот какой у нас снайпер Григорьев! Громить фашистов он не терялся. За два дня боев уложил в сырую землю шестьдесят семь гадов. А орден получать застеснялся.

В зале засмеялись, раздались одобрительные возгласы, а потом, словно гром, грянули аплодисменты. Командиры и солдаты полка встали со своих мест, долго хлопали в ладоши, приветствуя героя.

Николай стоял на сцене, не зная куда себя деть. Аплодисменты не стихали. Генерал Богаткин поднял руку, чтобы успокоить зал, и, когда шум улегся, сказал.

– Товарищи! У нас есть подарок для вашего героического снайпера. Военный совет фронта вручает лейтенанту Григорьеву именную снайперскую винтовку!

Богаткин протянул Николаю новую, сияющую лаком, снайперку. Григорьев склонился и, едва сдерживая слезы, поцеловал цевье снайперской винтовки. В зале вновь загудели, и он взорвался новыми, еще более мощными, аплодисментами.

Григорьев возвратился на свое место. Его тут же стали поздравлять, попросили посмотреть орден, чьи-то руки потянулись за винтовкой. Николай сидел взволнованный, смущенный от такого внимания. Он и представить себе не мог, что его знают в полку. Одно дело в роте, ну в батальоне, но чтоб в целом полку… Даже не верилось. Крепко сказал член Военного совета: «За два дня прикончил шестьдесят семь гадов». Николай, конечно, и сам гордился этой победой, но вспоминать о том бое не любил. Можно храбриться, стоя на сцене, получая ордена, а тогда он думал, что это его последний бой. Конечно, никому об этом не сказал, не признался, но в тот сумасшедший день попрощался с жизнью. Особенно, когда вызвал огонь на себя.

Никогда прежде за год войны не случалось ничего подобного. Всякое бывало: сутками лежал не шелохнувшись на морозе, летом под палящим солнцем, под проливным дождем, твердо зная – твое движение может стать последним. Снайперская дуэль – это прежде всего дуэль нервов, а потом уже мастерство стрелка, быстрота реакции. Порою, в самые трудные, отчаянные минуты, как гремучая змея, вползает в голову предательская мысль: все, больше не могу, не выдержу, лучше страшный конец, чем бесконечное ожидание под прицелом фашиста. Никогда Николай не давал волю таким мыслям, и потому всегда выигрывал. Но тот бой действительно мог стать последним.

А началось все, как ни странно… с тишины. Целые сутки немцы никак себя не проявляли. Не было даже беспокоящего огня. Привыкшие к неумолкающему грохоту бомб, вою мин и треску пулеметов, свисту пуль, бойцы только улыбались друг другу. Не надо было кричать на ухо товарищу, можно было просто сказать, и тот, оказывается, запросто слышал и понимал тебя.

Командир роты лейтенант Семен Скачков и снайпер Григорьев всматривались в передовую линию окопов врага.

– Что скажешь, Коля? – ротный обратился к Григорьеву, который прильнул к прицелу своей снайперки.

– Вроде все как обычно. Никаких особых шевелений. Скопления народа в окопах не вижу.

– Смотри, смотри внимательнее. Пятой точкой чую, неспроста притихли, суки. Что-то замышляют.

Снайпер внимательно «ощупывал» каждый знакомый до боли метр перед окопами противника. К этому его не надо было призывать. Еще в детстве, в далекой псковской деревне Щеткино, его отец, заядлый охотник, учил не просто бродить с ружьем по лесу. Он учил маленького Колю читать лес. Пройдут они километра два, а батя вдруг остановится и спрашивает: что нового в сравнении с прошлым разом заметил. А что там нового, лес он и есть лес. Ветку узрел сломанную. Наверное, охотники. Нет, усмехается отец. Не охотники, а грибники. Сломана она давно, с месяц назад, потемнела на сломе и засохла. А тогда еще был не сезон охоты.

Но Коля хитер. Его не просто так ущучить. «А может, это браконьеры? Они сезонов не соблюдают». «Да нет, – не соглашается отец, – если бы браконьеры в нашу глушь забрели, они бы натоптали бы здесь, как бизоны. Мы бы сразу с тобой их разоблачили. Это скорее кто-то из деревенских ветки надламывал, чтобы обратную дорогу найти».

Стрелять начал учить его батя с малолетства. Заряды специально делал для него легковесные, чтобы отдачи сильной не было. Потом в школе он пошел в стрелковую секцию. Победил на районных соревнованиях. Поехал на область. Занял второе место. Дальше было военное училище, победа на чемпионате округа… Потом, как гром… 22 июня 1941-го.

Григорьев стряхнул с себя воспоминания и вновь припал к окуляру прицела. Немецкая сторона хранила молчание. Стемнело. Наступила ночь. А на переднем крае по-прежнему давящая тишина.

После полуночи в роту приполз наблюдатель. Доложил: колонны немцев движутся к переднему краю. Вдалеке слышатся работающие двигатели танков.

«Утром попрут», – подумал про себя Григорьев.

Так и случилось. После девяти часов немцы совершили налет на нашу оборону, отбомбились. Потом вступила в дело артиллерия и минометы. Грохот, вздыбилась земля, дым застелил пространство перед окопами. Появились убитые и раненые. Некоторые землянки были повреждены.

Стоя в отрытом стрелковом окопе со снайперской винтовкой в руках, Григорьев внимательно вглядывался вперед.

Артиллерия замолчала. Дым рассеялся, и Николай увидел, как выплеснулась из вражеских окопов серая волна – густые цепи вражеских солдат стали быстро расползаться по полю. Слышны были гортанные крики фашистских офицеров, подгоняющих своих подчиненных. Увидев эту серую массу врагов, Григорьев подумал: «Да тут не меньше двух батальонов».

Немцы, как всегда, палили от живота.

– Подпускаем поближе! – услышал он команду ротного.

Как только серая волна подкатилась на расстоянии метров сорока, первыми ударили пулеметчики, их поддержали автоматы и винтовки наших стрелков.

Григорьев бил в первую очередь по офицерам и по наиболее ретивым солдатам, которые ближе всего подбегали к нашим окопам. Троих офицеров и четверых солдат он успел «снять».

Гитлеровцы, не ожидавшие столь плотного огня, стали отступать. Часть из них залегла, начала спешно окапываться. Остальные побежали назад. Николай видел, как их пытался остановить офицер. Он едва успел вскочить на ноги, как его догнала пуля снайпера. «Восьмой откомандовался», – отметил про себя лейтенант.

Из глубины по убегающим немцам ударила наша артиллерия и минометчики.

Через некоторое время фашисты предприняли вторую, а потом и третью атаку. Григорьев выводил из строя офицеров и, передвигаясь по траншее, помогал огнем из своей винтовки ликвидировать острые моменты.

Положение становилось угрожающим: были убиты и получили ранения многие командиры, прервана связь со штабом полка. Перебегая от одного окопа к другому, Николай оказался на командном пункте роты. Его появлению оказался рад лейтенант Скачков.

– А-а, зоркий глаз. Каков счет, Николай?

– Четырнадцать. Шесть офицеров, остальные солдаты.

– Отлично! Молодец! Ты как раз кстати, побудь на КП, мне в третий взвод надо. С тобой вот телефонист.

Ротный, не ожидая согласия Григорьева, выскочил из землянки.

В это время опять начала работать немецкая артиллерия. Задрожала от взрывов земля. Под прикрытием артогня фашисты пошли в новую атаку. Николай вновь валил офицеров, орущих от страха и шнапса солдат. Счет его пополнялся: уничтоженных фашистов завалило за два десятка. Однако и немцы подошли вплотную к нашим окопам и забрасывали их гранатами. Казалось, вот-вот они ворвутся в окопы, и тогда уже нет спасения. Спасла атака из глубины. Комбат сконцентрировал на участке их роты всю огневую мощь, которая у него была. По немцам била полковая артиллерия, минометы, подошел взвод пулеметчиков. Помогло и то, что на землю уже спустились сумерки. А ночью немцы не воюют.

За ночь на позиции прибыло два свежих взвода, пулеметчики, несколько снайперов. С утра вновь разгорелся бой. Григорьев стрелял, стрелял… Ствол винтовки словно вытащили из печки. А когда вместе с телефонистом они оказались в окружении и враг был повсюду, он вызвал огонь на себя. По полю стала бить артиллерия. Потом с нашей стороны послышалась стрельба, крики «У-р-р-а!», и пехота пошла в контратаку.

Из полуразрушенной землянки их с телефонистом вытащил подоспевший ротный. Когда Григорьев отдышался, Скачков задал свой любимый вопрос.

– Что ж не докладываешь? Счет, снайпер.

– Шестьдесят семь…

Ротный просиял.

– Коля, да ты герой!

– Не знаю. Но главное, живой.

Собрание в полку закончилось, Григорьев зашел в роту, решил попросить у старшины мешковину, завернуть новую снайперку. Старшина расплылся в улыбке.

– Какая мешковина, товарищ лейтенант. Я для лучшего снайпера специально чехол заначил.

Он вытащил крепкий удобный брезентовый чехол для винтовки, пошитый чьими-то умелыми руками. Николай поблагодарил старшину и отправился в штаб.

Через час с небольшим пришел командир полка. Он пригласил Григорьева в небольшую комнату, оборудованную под кабинет.

– Я чего тебя вызывал, Григорьев. Прощаться будем, – сказал подполковник. – Жалко, что тебя от нас забирают.

– То есть как? – встревожился Николай.

– Вот держи пакет. Вчера пришел из штаба фронта.

Григорьев взял конверт со сломанной сургучной печатью на обратной стороне, вытащил письмо. «Командиру в/ч… Откомандировать в распоряжение начальника ГРУ лейтенанта Григорьева Николая Терентьевича. Нач. штаба фронта генерал-майор И. Шлемин».

«Ничего себе, – подумал Николай, – сам начальник штаба фронта озаботился моей скромной персоной. Такие сюрпризы явно не к добру».

Ох, как не хотелось Григорьеву уезжать из полка. Это настроение почувствовал и командир. Он, забыв про устав, крепко обнял снайпера и тихо сказал.

– Что поделаешь, судьба у нас такая. Мы люди военные. Удачи тебе на новом месте службы, мой дорогой.

Глава 8

Генерал-лейтенант Дмитрий Михайлович Карбышев возвращался из поездки в район оборонительных сооружений на подступах к Гродно. Вместе с ним в машине находились начальник инженерного управления округа генерал Петр Васильев и адъюнкт Военно-инженерной академии им. В. Куйбышева военинженер 2-го ранга Иван Грибной. Они осмотрели старые редуты, сохранившиеся со времен Первой мировой войны. Располагались эти полуразрушенные укрепления в районе Августовского канала, в радиусе полутора десятков километров от Гродно. Каждый редут – бетонное сооружение с массивными трехметровыми стенами с бойницами рассчитан на стрелковую роту. Здесь же сохранились пороховые погреба.

Их группа побывала еще в двух местах на реке Неман, где окружной инженерный полк возводил укрепления. Теперь они возвращались в Гродно в штаб 3-й армии, куда прибыли несколько дней назад из Москвы.

Генерал Карбышев приехал в округ с инспекцией и взял с собой адъюнкта Грибного. Это случалось уже не впервой. В 1938 году в Московском округе в районе Серпухова проводились большие учения. Участвовало несколько стрелковых дивизий, танковые и артиллерийские формирования, понтонные и инженерные части. В плане учений – форсирование водной преграды – реки Ока. Тогда Дмитрий Михайлович принципиально отказался от автомобиля, и они вместе с Грибным истоптали пешком район учений. С удивлением смотрел Иван на генерала. Ему тридцать три, а он едва поспевает за Карбышевым, которому уже исполнилось пятьдесят восемь. Дмитрий Михайлович хотел видеть войска не из окна машины, а наяву, главное, поговорить с командирами и бойцами. У него всегда было к ним много вопросов.

Военинженер Иван Грибной был учеником профессора Карбышева. Хотелось думать, что любимым учеником, но Иван не мог допустить себе такую мысль. У Дмитрия Михайловича много учеников. Вот и здесь, в Западном округе, они встретили командиров, которые учились у Карбышева и относились к нему с искренним уважением и теплотой.

Несколько лет назад, когда Грибной заканчивал академию, в его дипломном проекте оказалось немало спорных моментов. Иван считал свои предложения новаторскими, опробованными в войсках, но некоторые педагоги не приняли его точку зрения, предложили доработать диплом. Грибной прекрасно понимал, что от него ждут. Доработать – значит отказаться от своих взглядов. Назревал конфликт. И тогда один из преподавателей посоветовал Ивану обратиться к профессору Карбышеву.

Дмитрий Михайлович был признанным авторитетом, крупнейшим отечественным ученым-инженером, автором многих научных работ, генерал-лейтенантом. Он читал лекции в Высшей военной академии им. К.Е. Ворошилова. Человек огромной занятости, будет ли он возиться с каким-то дипломником, который спорит со своими преподавателями. Грибной долго сомневался, а потом все-таки позвонил Карбышеву. Тот согласился встретиться. Прихватив с собой все выкладки и расчеты, Иван приехал к профессору. Карбышев внимательно выслушал его, кое-что подсказал, а с новаторскими предложениями полностью согласился, обещал поддержать на защите диплома, так как он являлся председателем Государственной комиссии в Военно-инженерной академии.

Защита прошла успешно, и тут же генерал Карбышев предложил военинженеру остаться в адъюнктуре. Но Грибной, поблагодарив Дмитрия Михайловича за столь лестное предложение, отказался. Он решил послужить в войсках, на практике проверить правильность своих разработок и предложений, а потом, накопив опыта, поступить в адъюнктуру.

Все эти годы Иван не терял связь с Дмитрием Михайловичем, писал ему с мест службы, рассказывал о себе, советовался, будучи в отпуске заезжал в Москву к Карбышевым. В 1938 году он поступил в адъюнктуру Военно-инженерной академии. Профессор Карбышев стал его научным руководителем.

С тех пор Дмитрий Михайлович постоянно приглашал в свои поездки Грибного. Учения, маневры… В январе 1940 года, узнав, что генерал включен в группу заместителя начальника Главного военно-инженерного управления по оборонительному строительству, которая отправляется в действующую армию, Иван сделал все возможное, чтобы оказаться рядом со своим учителем.

Группа военных инженеров разрабатывала рекомендации войскам по инженерному обеспечению прорыва линии Маннергейма. Откровенно говоря, генерал Карбышев, имея огромный опыт, мог давать рекомендации и в ближнем тылу. Так он и поступил. Всю ночь они просидели с начальником инженерного отдела 7-й армии Аркадием Хреновым. Говорили об инженерном обеспечении прорыва, о разведке, разминировании, о практическом обучении бойцов действиям в штурмовых группах. Грибной участвовал в этом разговоре. Это был поистине бесценный опыт.

А на следующий день Карбышев и Грибной выехали в корпус комдива Филиппа Гориленко. В середине декабря 1939 года корпус был переброшен в западную часть перешейка и находился на направлении главного удара армии. Позже корпус прорвет линию Маннергейма и совместно с другими частями овладеет городом Выборг.

По дороге в штаб Дмитрий Михайлович, загадочно улыбаясь, сказал Грибному.

– Иван, сегодня ночью уходим в поиск на передний край.

Действительно, когда стемнело, генерал Карбышев, военинженер Грибной, корпусной инженер Ляшенко и группа саперов вышли на разведку переднего края линии Маннергейма. Там они попали под снайперский огонь финнов. К счастью, никто не пострадал.

Узнав об этом опасном поиске, командующий 7-й армией генерал Кирилл Мерецков отчитал начальника инженерного отдела Аркадия Хренова и потребовал, чтобы подобное не повторялось. Предупредил, что за жизнь Дмитрия Михайловича тот отвечает головой.

В июне 1941 года генерал Карбышев был командирован в Западный особый военный округ. Вместе с ним убыл и адъюнкт Грибной. В Минске они представились командующему округом генералу армии Дмитрию Павлову. Выяснилось, что, несмотря на большой размах работ, состояние инженерной обороны в пограничной полосе округа значительно отстает от намеченного. Особенно задерживалось строительство укрепленных районов и долговременных железобетонных сооружений на новой государственной границе.

В тот же день Карбышев и Грибной прибыли в Гродно. И вот теперь, осмотрев оборонительные сооружения, они возвращались обратно. У генерала было хорошее настроение. Он рассказывал, что в молодости служил в этих местах, вспоминал о фортификационных сооружениях крепости Гродно, в проектировании которых он принимал участие перед Первой мировой войной, когда был производителем работ в Брест-Литовской крепости.

– Скажите, Иван, а что вы думаете о старой крепости Гродно, все-таки она сильно разрушена.

– В тактическом отношении эти укрепления являются очень удобными. Крепость расположена на правом высоком берегу Немана. Владеющие ею контролируют переправу через реку. К тому же в предместье города расположено много стратегических объектов – здесь проходит железная дорога Вильно – Варшава, железнодорожный мост через Неман. Так что игра стоит свеч. Это мое мнение.

– Да, военинженер Грибной, как ваш научный руководитель я могу вами гордиться. Впрочем, вы скоро станете кандидатом военных наук. Сколько до защиты диссертации? Полтора месяца?

– Уже меньше, профессор.

– Ладно, подтянем тут дела, вернемся в Москву, поговорим подробно.

Генерал по-отцовски приобнял за плечи военинженера.

– У меня для вас персональная задача. Надо выехать в город Ломжу. Это в семидесяти верстах к западу от Белостока. Там заканчивается прокладка узкоколейки для подвоза материалов и оборудования к строящемуся укрепрайону. 21 июня открытие движения грузовых поездов. Прокатитесь на первом поезде, Иван.

Действительно, все случилось так, как говорил Карбышев. Приехав в Ломжу, Грибной представился командованию управления начальника строительства и, что называется, попал с корабля на бал, то есть на праздник, посвященный открытию движения поездов по новой десятикилометровой ветке. Иван стоял в кабине паровоза рядом с машинистом. Поезд двигался вперед, и у всех было приподнятое настроение. Сделано большое дело.

Утром 22-го Грибного разбудил шум самолетов. Они летели в глубь советской территории. Однако на улице было по-прежнему тихо, мимо дома медленно проехала машина, тяжело груженная стройматериалами. Иван собрался и двинул в управление начальника строительства. Тут он впервые и услышал страшное слово «война».

Во второй половине дня поступил приказ: грузиться на автомобили и уезжать на восток. Ехали всю ночь, а ранним утром увидели впереди горящий Белосток. Дорога была заполнена беженцами, обозами, отходящими воинскими частями. Фашистские самолеты пикировали на это скопление людей, сбрасывали бомбы, расстреливали из пулеметов. Обезумевшие от страха люди разбегались в лес от дороги. Не успевшие укрыться в лесу гибли. Горели повозки, телеги, автомашины. Со стороны города тянуло дымом и гарью. Это вспыхнули нефтехранилища.

С огромным трудом только к обеду их маленькая колонна, состоящая из двух автомобилей, вырвалась из этого белостокского безумия. Следующую половину дня и ночь они ехали по дорогам Западной Белоруссии. Остался позади Волковысск, Слоним, а впереди был Слуцк.

На контрольно-пропускном пункте им приказали следовать на сборный пункт. Но по указанному адресу никакого сборного пункта не оказалось. Решили следовать в Минск, в надежде разыскать штаб округа. Однако штаба найти не удалось. Столица Белоруссии предстала перед ними в страшном обличии. По развалинам домов и обезлюдевшим улицам чувствовалось, что город подвергся жесточайшей бомбардировке.

Теперь их путь лежал на Могилев. 26-го утром военинженер 2-го ранга Грибной разыскал штаб округа, доложил о прибытии.

Уставший, с красными от бессонницы глазами и бледным лицом, полковник никак не мог взять в толк, как здесь оказался адъюнкт Военно-инженерной академии. Наконец с третьего раза он, видимо, смог выстроить логический ряд – инспекция генерала Карбышева, Гродненский укрепрайон, Ломжа, 22 июня…

– Так, товарищ адъюнкт, научной работы предложить вам не могу. Уж не обессудьте. Но без дела не оставим, не волнуйтесь. Создается управление военно-полевого строительства. Я включу вас в его состав. Под команду получите инженерное подразделение и боевую задачу.

Утром следующего дня Ивану отдали приказ: вместе со своими солдатами устроить заграждение южнее Могилева. Переправившись через Днепр, они двинулись по дороге на Бобруйск. У Грибного не было карты, неясна обстановка. Продвинувшись на десяток километров и осознав, что впереди нет наших частей, инженеры разрушили мост через небольшую реку, устроили завал на дороге и установили несколько эскарпов против танков.

Однако немцы наступали, и к концу июля Грибной со своими инженерами достиг восточной границы Белоруссии. Вот они уже на Смоленщине. Возводят противотанковые препятствия, оборудуют огневые точки для пулеметчиков, строят долговременные сооружения.

Наступил октябрь. Началось новое наступление противника, и военинженер Грибной вместе со своей частью оказался в окружении. Десять дней выходили они из вражеского кольца. В эти десять дней, казалось, уместилось все самое страшное, что может быть на войне: жуткие бомбардировки в районе Вязьмы, панику, неудачную попытку прорыва окружения, гибель, исчезновение командиров и бойцов, огонь вражеских минометов, ночи, проведенные на стылой земле, контузия, опасные дороги, холодные леса под Гжатском.

17 октября наступил самый счастливый день. На Минском шоссе окруженцы вышли в расположение нашей части, которая занимала оборону.

Началась проверка особым отделом. Допросы, составление объяснительных, вычерчивание маршрута движения и масса других вопросов: с кем выходил из окружения, как вели себя сослуживцы, были ли предатели, перебежавшие на сторону врага. Пришлось заново переживать все свои злоключения.

Большое внимание особисты обращали на наличие документов, знаков различия. С этим у Грибного было все в порядке.

Через несколько дней после проверки Ивана направили в Главное управление кадров. В одном из кабинетов его принял немолодой, но вполне энергичный полковник. Он пристально посмотрел на военинженера и открыл красную папку – судя по всему, личное дело Ивана.

– Так, товарищ Грибной, вы адъюнкт Военно-инженерной академии. Защитились?

– Да, товарищ полковник, в белорусских лесах, – сказал Иван.

– Ах вот оно что, – полковник вздохнул. – Искренне сочувствую.

– За четыре месяца отступления из Белостока до Москвы я нагляделся такого… Видел столько трагедий, что диссертация, защита ушли на какой-то далекий план.

– Понимаю, понимаю… Но мне кажется, вы зря вот так о своей научной работе. Посмотрите, какая страшная война разгорается. Может, и ваша диссертация сегодня сгодится.

Полковник полистал личное дело, почитал документы.

– Начальник инженерных войск генерал Котляр приказал всех инженеров, выходящих из окружения, направлять к нему.

– Лично, что ли?

– Ну, лично не лично, не знаю. Так что шагайте к Котляру, дорогой адъюнкт. Он разберется.

Генерал-майор Леонтий Захарович Котляр выслушал доклад военинженера Грибного. Без долгих предисловий спросил о том, что его волновало.

– В Гродно в Третьей армии вы были вместе с генерал-лейтенантом Карбышевым. Когда видели его в последний раз?

– Двадцатого июня. После осмотра Гродненской крепости он приказал мне убыть в Ломжу. Я уехал и с тех пор ничего о нем не слышал.

Котляр покачал головой, горестно сказал:

– Вот и мы ничего не слышали. Пропал Дмитрий Михайлович. Наши усилия по его поиску, к сожалению, ничего не дали.

Начальник инженерных войск задумался, потом обратился к Ивану:

– Теперь о вас. При отступлении вы командовали инженерным подразделением. Для нас важен первый опыт действий войск в боевой обстановке. Надо поработать, обобщить, дать рекомендации. И еще, как можно скорее подготовьте вашу диссертацию к изданию отдельной книгой. Я вас попрошу срочно заняться этим делом.

– У меня к вам тоже просьба, товарищ генерал.

Грибной протянул листок исписанной бумаги. Котляр скользнул взглядом по тексту, вздохнул.

– На фронт? Так вы же только с фронта. Ладно, поработаете немного в штабе войск, сделаете о чем договорились, и я обещаю, отпущу вас в действующую армию.

Военинженер засел за работу: обобщил опыт, подготовил диссертацию к изданию. Ее отдельным изданием напечатали в типографии Генштаба. Однако бумажной работы не уменьшалось. Генерал Котляр молчал. Однажды Иван, набравшись храбрости, напомнил начальнику войск о своем обещании.

– Помню, все помню, – усмехнулся Леонтий Захарович. – Подыскиваю тебе достойное место службы. Не могу же я без пяти минут кандидата военных наук, автора пособия, по которому учатся наши командиры, назначить на первую попавшуюся должность.

Наступила весна 1942 года. Однажды утром дежурный по управлению сообщил Грибному: начальник войск просил предупредить, что сегодня к нему заедет полковник Селезнев.

– А кто этот Селезнев?

Дежурный не знал. Фамилия полковника ничего не говорила Грибному.

Во второй половине дня в кабинет вошел офицер.

– Полковник Селезнев Павел Николаевич, Главное разведывательное управление.

– Военинженер второго ранга Грибной Иван Семенович.

Они пожали друг другу руки. Иван с интересом разглядывал полковника. Зачем он понадобился разведчикам? Грибной на правах хозяина предложил Селезневу присесть.

– Иван Семенович, начальник войск сказал мне, что вы рветесь на фронт.

– Как любой честный советский человек и коммунист.

– У меня есть предложение. Нам нужен специалист вашего класса, инженер по строительству укрепленных районов и долговременных бетонных сооружений. Однако дело непростое. Я бы сказал, дело государственной важности. Мы хотим вам предложить войти в состав специальной разведывательной группы для работы в фашистском тылу.

– Но я не разведчик.

– У нас есть, так сказать, чистые разведчики. Но, боюсь, этого мало. Задание не совсем обычное. Точнее, совсем не обычное. Для его выполнения разведгруппу надо укрепить специалистами иного профиля. Конечно же вы пройдете спецподготовку. Кстати, хотел вас спросить, в академии вы, кажется, серьезно занимались легкой атлетикой…

– Почему только в академии. И до и после занимался. Я люблю бег.

– У вас первый разряд?

– Да, до мастера немного не дотянул.

Грибной с интересом посмотрел на полковника.

– Павел Николаевич, откуда вы это знаете?

– Работа такая, Иван Семенович. Вы не обращайте внимания. Подумайте над моим предложением.

– Чего тут думать, я согласен.

– Должен вас предупредить, дело это опасное, и мы готовы дать время все хорошо взвесить. Решение сугубо добровольное.

Полковник встал, попращался. Когда дверь за Селезневым закрылась, Грибной удивленно подумал: «Не сон ли это? Экие виражи закладывает жизнь. Кто бы мог подумать об этом еще год назад, когда корпел над своей диссертацией – специальная разведгруппа, работа в тылу, необычное задание, дело государственной важности… Фантастика, да и только».

Глава 9

Майор Гришин из разведотдела фронта приехал на позицию противотанкистов, когда бой уже закончился, и в поле догорали немецкие танки. Бойцы сидели на пустых ящиках из-под снарядов, дымили самокрутками, грелись на солнышке.

Навстречу майору поднялись двое.

– Командир расчета сержант Бабиков.

– Командир истребительно-противотанкового расчета старшина Сараскин.

– Вот вы мне и нужны, старшина.

Сараскин расплылся в улыбке.

– Видишь, сержант, я нужен. А ты опять вылез поперед батьки… Как зверей бить, так Бабиков во второй шеренге. А как начальству представляться – грудь вперед!

Сержант смущенно отступил назад и только рукой махнул.

– Все. Сараскина понесло.

– Нет, ну вы посмотрите, товарищ майор. Мой доблестный расчет подбил два танка. Вон они чадят посреди поля. А Бабиков со своими орлами едва с одним справился. Все снаряды ухандокал.

Бойцы улыбались, посмеивались. Они знали характер командира расчета. Любил старшина побалагурить.

– Товарищи, вы все герои. Три танка!

– Это мы с перепугу, – не унимался Сараскин.

Майор видя, что этим шуткам-прибауткам не будет конца, отвел старшину в сторонку. Они присели на станину орудия, Гришин достал из планшета блокнот.

– Давай уточним некоторые данные. Старшина Сараскин Егор Савельевич, девятьсот двенадцатого года рождения. Место рождения Новгородская губерния, Валдайский уезд, Рютинская волость, деревня Рютино. Все правильно?

– Так точно, товарищ майор.

– До войны работали лесником?

– Еще как работал. Восемь лет наводил порядок в смоленских лесах.

– В каком районе?

– В Руднянском. Город там есть такой – Рудня. И соответственно район.

– Он, кажется, недалеко от самого Смоленска, от смоленского района.

– Рукой подать, хоть до Смоленска, хоть до Витебска. По семьдесят верст в любую сторону. А руднянский район тютелька в тютельку граничит со смоленским. Ох, у меня там дружок закадычный был, тоже лесник. Я к нему частенько ездил. Село у них большое, танцы в доме культуры до упаду. А девки, товарищ майор, ядреные, кровь с молоком…

Майор Гришин кашлянул, чтобы остановить Сараскина.

– Старшина, давай про девок ядреных потом… То есть ты эти края хорошо знаешь?

– Чего ж я тогда стою, как лесник. Я ж вам говорю, восемь лет топтал там стежки-дорожки.

– Как у тебя со стрельбой?

– Из сорокопятки?

– Нет, из винтовки, из карабина, в конце концов, из ружья.

– Какой же это, к ядреной матери, лесник, если он не охотник. Пожалуйста, могу продемонстрировать. Белку в глаз не обещаю, а фашиста – запросто. Эй, Бабиков, подай-ка мою любимую винтовочку.

– Не надо, не надо, – замотал головой Гришин. – Верю на слово.

Сараскин наклонился к майору и тихо спросил:

– Теперь, может, вы мне скажете, зачем я понадобился разведке.

Майор захлопнул блокнот, спрятал его в планшет.

– Не скажу. Сам не знаю. Есть приказ доставить вас в Москву. Так что собирайтесь, старшина.

Сараскин удивленно уставился на Гришина:

– Куда?

– На кудыкины горы. Я сказал, в столицу нашей родины. А кому понадобился и зачем, там объяснят.

– Ни хрена себе, а танки кто жечь будет.

– Кто-кто? – усмехнулся майор. – Сержант Бабиков.

Сараскин никак не мог поверить в то, что приедет из штаба фронта какой-то майор, ни с того ни с сего, в одну минуту, выдернет его из родной батареи и отправит туда не знаю куда.

– Вы, конечно, извините меня. Понимаю война, приказ… Но хоть объясните, в чем дело. А то как обухом…

– Повторяю в который раз. Приедешь к новому месту службы, все расскажут.

– Как же я вот так, с бухты-барахты. У меня есть командиры, начальники…

– Садитесь в машину, сейчас едем к комбригу. Получите приказ от него.

Пришлось подчиниться. Приехали в штаб. Майор вместе с Сараскиным прошли к комбригу. Подполковник выслушал Гришина и приказал старшине выйти из кабинета.

– Товарищ майор, я очень уважаю разведчиков, но старшина Сараскин никуда не поедет.

– То есть как? Товарищ подполковник, но у меня предписание.

– У меня тоже. Предписание Верховного главнокомандующего. Вы знаете, что противотанкисты имеют особый статус. Они могут использоваться только в противотанковых частях, получают двойной оклад денежного содержания, после излечения в госпитале направляются строго в соответствующие подразделения. Даже форму свою имеют, которая отличается от других: специальный нарукавный знак – черный ромб с красной окантовкой со скрещенными орудийными стволами. Заметили?

Подполковник поднялся, вышел из-за стола, подошел к карте. Долго смотрел, словно увидел в своей полосе обороны что-то новое.

– Мне, майор, надеяться не на кого, кроме своей истребительно-противотанковой батареи. Кроме них, немецкие танки остановить некому. А старшина Сараскин мой лучший командир расчета. Он в сегодняшнем бою подбил два танка.

Комбриг вполне примирительно сказал:

– Так что прости, майор, Сараскина я тебя не отдам.

– Но вы же понимаете, это не моя прихоть. Упираться бесполезно.

– А я попробую…

Раздосадованный разведчик уехал, а старшина, вполне довольный собой, отправился в расположение своей батареи. Но на сердце было неспокойно. Не просто же так, не за здорово живешь, приезжал этот майор и не по собственной инициативе. Зачем он понадобился разведчикам? Вспоминал вопросы, которые задавал Гришин. Ничего особенного не спрашивал. Как обычно, где родился, где крестился…

Сараскин промучился этими вопросами до отбоя, а утром уже было не до того. Едва посветлел горизонт, как командир батареи поднял их по тревоге.

С немецкой стороны доносился приглушенный рокот моторов.

– Разогреваются, падлы. Вчера мы им грызло начистили, и сегодня нечистим. Правда, брат Бабиков? – улыбнулся Сараскин обнимая за плечи сержанта.

– Боюсь, что сегодня они придумали какую-нибудь новую подлянку, – вздохнул Бабиков.

– На хитрую фашистскую жопу, мы всегда найдем член с винтом! – сказал Сараскин.

Командир батареи подал команду.

– Командирам расчетов доложить о готовности к бою.

Сараскин оглядел своих подчиненных и крикнул:

– Первый расчет к истреблению фашистов готов!

А сам поймал себя на мысли, что прикидывает, все ли вчера было сделано, дабы встретить немцев во всеоружии. Орудия батарейцы убрали на новые, более выгодные в тактическом плане позиции, обеспечили взаимное прикрытие.

Шум двигателей немецких машин стал приближаться, однако предутренний сумрак еще мешал разглядеть все в подробностях. Вернулись из рейда разведчики, доложили: по дороге движется колонна автомобилей с солдатами, несколько бронемашин и танков.

Фашисты открыли стрельбу издалека. Два снаряда упали впереди позиций противотанкистов. Залп батареи прозвучал в утреннем воздухе оглушительно громко. Сараскин видит разрывы снарядов у дороги, вводит поправки. Подносит к глазам бинокль, шарит по полю и не узнает его. Где же вчерашние подбитые танки? Немцы утащили их в тыл.

Немецкая колонна приближается. Командир батареи отдает приказ.

– Пятью снарядами беглый огонь!

Одновременный удар всей батареей сделал свое дело: несколько снарядов попадает в середину колонны. Вспыхнула бронемашина, солдаты, как горох, сыплются на землю из горящих грузовиков и бегут в обратную сторону, падают на землю, отползают от дороги.

«Сейчас пойдут танки, – подумал Сараскин, стараясь в бинокль увидеть подтверждение своих мыслей. – Ага, вот они». Старшина заметил, как из-за кромки дальнего леса выползают немецкие танки. Командир расчета припал к окуляру прицела. Участок дороги приблизился с такой четкостью, что Егор почувствовал, как холодок пробежал по спине, хотя на дворе было жарко. Казалось, гремящее бронированное чудовище совсем рядом. Сараскин даже видел, как от брони тонкими струйками поднимается дрожащее марево горячего воздуха.

– Бронебойным! Огонь!

Тут же услышал крик заряжающего:

– Горит! Танк горит!

Сделали по выстрелу и другие орудия. Подбили второй танк. Фашистские бронетранспортеры, оставшийся не пораженным третий танк открыли огонь по батарее. Был ранен наводчик из расчета Сараскина. Его вынесли из боя.

Вокруг стоит грохот. Батарея ведет интенсивный огонь. Сараскин уже не слышит своего голоса. В расположении немцев вспыхивает пламя, дым. Это горит третий танк. Фашисты выскакивают из люка.

Немцы отвечают огнем, но делает это неприцельно и беспорядочно. В наступление больше не идут. Проходит час за часом. Дело к вечеру. Сегодня атака отбита, с немалыми потерями у противника. А завтра…

Завтра утром старшину Сараскина вызывал к себе комбриг.

– Собирайся, Егор, – вздохнул подполковник. – Разведчики вцепились в тебя зубами. Не пойму почему. Только что позвонили из штаба фронта. Приказ командующего – срочно откомандировать тебя в распоряжение разведуправления. Спасибо тебе за службу, старшина. Представление на орден Красного Знамени мы послали. Думаю, получишь на новом месте службы.

Комбриг пожал руку.

– Будь здоров, противотанкист.

Глава 10

Место сбора разведгруппы Баталина было определено в Москве в поселке художников. Разведчикам отвели пустующий домик на улице Верещагина. По этому адресу было приказано явиться всем отобранным кандидатам.

Первым в поселк приехал лейтенант Пааво Коскинен. Баталина на месте не оказалось, его встретил дежурный сержант, прикомандированный к группе. Он попросил лейтенанта присесть, взял его документы и, как положено, сделал запись в книге дежурного.

Появившийся через несколько минут Баталин из коридора увидел знакомую крепкую фигуру Коскинана, который сидел к нему спиной. «Ага, – усмехнулся Сергей, – сейчас я тебя прищучу». Он тихонько отошел к стене и, заглядывая в щель приоткрытой двери, громко и недовольно выкрикнул:

– Это не разведгруппа, а Ноев ковчег какой-то. Финнов тут нам только не хватало.

Однако должного эффекта его неожиданная тирада не произвела. Пааво сразу же узнал голос Баталина и, показав знак сержанту, мол, молчи, одним прыжком оказался у стены рядом с дверью. Минуту-другую стояли они у стены с противоположных сторон, потом одновременно выпрыгнули навстречу и с диким рычанием набросились друг на друга. Испуганный сержант-дежурный вскочил из-за стола, не понимая, что происходит. Офицеры тем временем пытались свалить на пол противника. Сержант бросился к ним, собираясь как-то образумить драчунов.

Потасовка закончилась так же неожиданно, как и началась. Баталин и Коскинен громко рассмеялись и обняли друг друга.

– Пааво, старый черт! Как же я скучал по тебе! – кричал по-фински Баталин.

И вновь прижимал к себе старого друга.

– Серега, как же я рад тебя видеть! – ответил ему по-русски Коскинен.

До сержанта наконец дошла суть происходящего, он с облегчением выдохнул.

– Как дети малые, честное слово.

– Сколько ж мы с тобой не виделись? – спросил Сергей.

– С лета сорокового. Ты исчез непонятно куда, как в воду булькнул.

Баталин приобнял друга за плечи.

– Пойдем, Пааво. Пойдем, мой милый, финский друг. Все расскажу, во всем признаюсь. У меня тут, между прочим, своя канцелярия.

– Ты сделал стремительную карьеру. Канцелярия, сержант в приемной… – усмехнулся Коскинен.

Они пришли в комнату, называемую канцелярией, где было все строго по-фронтовому, ничего лишнего: старый стол, древний шкаф и аккуратно с любовью заправленная кровать. Пааво кивнул на кровать.

– Узнаю Баталина. Как говорил твой мудрый старшина в академии?..

– Мой старшина по утрам любил повторять: «Заправка кровати – праздничная».

Сергей открыл шкаф, вытащил спрятанные за стопкой книг граненые стаканы, отвинтил пробку фляшки. Взял с полки тарелку с нарезанным хлебом и салом. Разлил водку по стаканам.

– Мой финский друг, я очень рад видеть твою цветущую физиономию. Сдается мне, разведчиков неплохо кормят на фронте.

– Не жалуемся. Но, коли пайка запаздывает, мы и сами не промах. У немцев всегда есть, чем поживиться.

Они чокнулись, выпили.

– Теперь признавайся, ты куда исчез. Ни слуху ни духу. Я, между прочим, тебя искал.

После финской войны они часто встречались, благо жили и учились в одном городе. Подружились. Потом, после окончания академии, Сергей неожиданно исчез.

– Где ж ты меня шукал, Пааво?

– Подключил старые фронтовые связи. Сначала хотел обратиться к полковнику Деревянко, нашему начштаба бригады. Но он, как и ты, испарился. Потом пробился к полковнику Мамсурову. Хаджи Джиорович принял меня вполне благожелательно, терпеливо выслушал, наклонился поближе и так тихо, загадочно говорит: «Пааво, с ним все в порядке. Ты не ищи его». Я удивленно уставился на комбрига. А тот усмехнулся и добавил: «Он в дальней служебной командировке». – «Надолго?» – не унимался я. Мамсуров вздохнул: «Я тебе и так сказал много лишнего. Только, как боевому товарищу. Держи язык за зубами». Вот я и держу с тех пор.

Коскинен закрыл ладонью рот, потом прихлопнул ее другой ладонью. Это получилось у него так забавно, что Сергей не удержался, рассмеялся. Огромные ладони Пааво были больше похожи на зимние армейские рукавицы и закрывали почти все лицо.

– Ладно тебе хиханьки, наливай.

Баталин налил.

– Давай, командир, за победу! – сказал Пааво. – Как я тебя искал – рассказал. А вот как ты меня нашел, загадка.

– О, тут нет никакой загадки. Я только намекнул… – Сергей сделал многозначительную паузу, – И, как видишь, ты тут как тут.

– Баталин! – укоризненно покачал головой Коскинен. – Признавайся, ты кто, воентехник третьего ранга или уже генерал разведки.

– Нет, Пааво, признаюсь честно, до генерала чуть-чуть не дорос.

– А если серьезно?

– Дело, конечно, не во мне. Я подозреваю, в той задаче, которую нам предстоит решать.

– Что за задача?

– Пока не знаю. Но, думаю, скоро сообщат. Во всяком случае, как намекнул мне полковник Селезнев, людей подбирают со всех фронтов. Сдается мне, задачка будет непростая.

Коскинен удивленно уставился на Баталина.

– Да прекрати, Серега. Развели тебя, как мальчика. Я уже год в разведке. Десять «языков» на счету. Как только началась война, полковник Мамсуров обо мне сразу вспомнил. Он к тому времени уже диверсионным отделом в разведупре командовал. Знаю я, как разведгруппы формируются. Что наскребут по сусекам, то и есть. Кто тебе своего лучшего разведчика отдаст? Подумай сам.

– Тебя-то отдали.

– А кто сказал, что я лучший?

– Ордена твои сами за себя говорят.

Коскинен дотронулся до ордена Красной Звезды.

– Этот, ты знаешь, еще за финскую. За штаб. Красного Знамени? Ну да, уже за нынешнюю работу.

– Вот я и толкую, насколько мне известно орденами сегодня не очень-то разбрасываются. А уж в сорок первом и подавно.

На столе у Баталина зазвонил телефон. Он снял трубку. Представился. На том конце провода был Селезнев.

– Здравствуй, Баталин, – сказал полковник. – Как ты там службу правишь? Собирается твой народ?

– Вроде как собирается. Сегодня прибыл лейтенант Коскинен.

– Добро. Устраивай Коскинена и двигай ко мне. Одна нога там, другая здесь.

Баталин положил трубку. Кивнул.

– Селезнев звонил. Вызывает к себе. Пойдем покажу, где бросить кости, да поеду. Вернусь, обговорим…

– Не заморачивайся, езжай. Начальство не любит ждать. Мне сержант все покажет.

…Через час Баталин постучал в кабинет Селезнева.

– Заходи, заходи военинженер третьего ранга! – услышал Сергей голос полковника.

– Воентехник… – поднес Баталин ладонь к фуражке.

– Как же ты в тыл полетишь? Совсем глухой. Я же четко и ясно сказал – военинженер.

Полковник протянул Сергею петлицы с рубиновой шпалой. Крепко пожал руку.

– Приказом начальника военной разведки тебе присвоено очередное воинское звание военинженера третьего ранга.

– Служу Советскому Союзу! – ответил на поздравление Баталин.

– Рад за тебя. Служи. Теперь садись, надо основательно поговорить по разведгруппе.

Селезнев протянул ему папку.

– Здесь документы на ребят: анкеты, справки, боевые характеристики и другие материалы. В состав группы войдут лейтенант Коскинен. Как ты и просил. Он разведчик опытный. Будет твоим заместителем. Снайпер Григорьев, минер-подрывник Гречин, инженер-строитель Грибной, два радиста Самсонов и Пивоварова. С ними ты знаком, сам отбирал. А также старшина Сараскин. Вот и вся восьмерка, вместе с тобой.

Но Баталин, казалось, не слышал полковника. Он внимательно и сосредоточенно листал документы, читал, возвращался заново. И чем больше он вчитывался в строки анкет и характеристик, тем сильнее его охватывало волнение. Селезнев исподволь осторожно следил за реакцией Сергея. Глядя на раскрасневшегося командира группы, полковник и сам начинал тревожиться. «Чего он так раскочегарился?» – удивился Селезнев.

– Что-нибудь не так? – осторожно спросил он.

Баталин растерянно посмотрел на начальника.

– Да все не так… Я думал вы шутили, когда говорили, что членов команды будете собирать со всех фронтов. А тут Северо-Западный, Калининский, Южный фронты, штаб инженерных войск. Грибной, оказывается, ученый. Работал с генералом Карбышевым на прорыве линии Маннергейма. Григорьев вообще герой. За два дня шестьдесят семь фашистов уложил. Гречин – один из лучших подрывников…

– Чего ты так разволновался? Значит, не обманул я тебя? – усмехнулся Селезнев.

– Дело не в этом, товарищ полковник. Ведь я и сам не одну группу сформировал, подготовил, забросил. Вроде смекаю, что к чему. Какую же вы мне задачу подкините с такими ребятами? Гитлера, что ли, грохнуть?

Баталину показалось при этих словах полковник изменился в лице, но потом взял себя в руки. Губы его медленно растянулись в улыбке.

– Интересное предложение. Так и быть, доложу начальнику военной разведке о твоей инициативе. Ему должно понравиться.

Сергей пытался что-то возразить, мол, неправильно поняли, он пошутил, но полковник резко остановил его взмахом руки.

– Еще есть вопросы по составу группы?

– Тут же все первачи собраны, товарищ полковник, как я с ними?..

– Что у тебя за терминология, Баталин? Первачи, – поморщился Селезнев. – Первач – это первый перегон самогона градусов этак под восемьдесят. Любишь самогон?

– Ненавижу. Запах сивушный, как услышу, аж выворачивает наизнанку.

– Вот это добре. Разведчику курить вовсе не следует, пить спиртное осторожно, с умом. Не первачи они у тебя, а первые, лучшие… Это ты хотел сказать, если на русский литературный перевести. Есть, конечно, и поопытнее и поматерее их. Мы ведь и академиков могли подобрать, но боюсь они экзамен по физподготовке не пройдут. А гестапо вам может устроить жестокую экзаменовку.

Начальник отдела закрыл папку, сделал аккуратный бантик из завязок и отложил ее в сторону.

– Насчет ребят, которых мы подобрали, так скажу. Все они люди зрелые, в своих профессиях состоявшиеся, чего им друг перед другом выкабениваться. Не пацаны ведь. Да и у нас есть еще добрый месяц на подготовку. Посмотрим, если кто не впишется, откомандируем. Мы должны с тобой сколотить единую крепкую команду. Сам знаешь, один в разведке, даже если он супер, ничто. Помнишь, как у Маяковского: «Единица – вздор, единица – ноль!»

– Чего ж не помню? «Плохо человеку, когда он один. Горе одному, один не воин…»

– То-то и оно, Баталин. Думаешь про кого великий поэт так здорово сказал? Про нас, разведчиков.

– Один вопрос, товарищ полковник. Конкретный.

– Давай.

– Может, мы заменим радиста Самсонова.

– С чего это вдруг? Ты же его сам отбирал.

– Да нет, парень он хороший и радист отличный. В своем выборе не сомневаюсь. Но встретил я в Ульяновской школе старого сослуживца по Китаю, капитана Никерова. Отменный радист, опытный, знающий. Он там командует ротой курсантов. Надоела ему эта школа, как горькая редька. Рыдает, просится на фронт.

– Коли рыдает, другое дело. Ты командир группы, смотри, решай. Тебе головой отвечать за своих людей, за выполнение задачи. Просил найти Коскинена? Нашли. Хочешь взять Никерова? Бери. Все для тебя, дорогой, по первому требованию…

– Вот этого я и боюсь, – едва слышно прошептал Сергей.

Баталин испытывающе долго смотрел на полковника. Хотел понять, что, собственно, происходит. Откуда парад такой необыкновенной щедрости и чем он должен будет за это заплатить. Но лицо начальника было непроницаемо. Своим неприступным видом Селезнев словно говорил: «Прости, Серега. Все, что мог, сказал». «Ладно, – старался успокоить себя Баталин, – куда они денутся, все равно расскажут. Им отдавать приказ, нам – выполнять».

Глава 11

В дверь канцелярии заглянул лейтенант Коскинен.

– Разрешите, товарищ командир. Разведгруппа собрана.

– Сейчас иду.

Он услышал, как в коридоре Пааво просил кого-то подтянуть ремень, убрать живот. Как только появился Баталин, он подал команду: «Смирно!», и перешел на строевой шаг. Остановившись в двух шагах, доложил:

– Товарищ военинженер третьего ранга, разведгруппа построена. Заместитель командира лейтенант Коскинен.

Баталин поздоровался со всеми и стал обходить строй. Он шел вдоль шеренги разведчиков, внимательно вглядываясь в лица.

– Военинженер второго ранга Грибной, – представился правофланговый.

Сергей отмечал про себя: «Грибной Иван Семенович. Год рождения 1905-й. Место рождения Тульская область, город Алексин. В РККА с 1925 года. Окончил Ленинградскую военно-инженерную школу. Служил в должностях командира инженерных подразделений и частей, войскового инженера. Окончил фортификационно-строительный факультет и адъюнктуру Военно-инженерной академии. Готовился к защите кандидатской диссертации».

Прочитав характеристику на Грибного, Баталин, признаться, засомневался. Адъюнктура, диссертация… Как-то не вязалось все это с разведкой, диверсиями, работой в глубоком тылу. Сергей представлял маленького, щупленького, очкастенького ученого-инженера, пусть и отменного спеца в своем деле, но совершенно непригодного к их службе. И, оказывается, ошибся. Перед ним стоял высокий, крепкий, сухопарый офицер. Форма на нем сидела, как влитая. А главное, удивили руки, совсем не холеные интеллигентские, а большие, узловатые, крепкие. Скорее крестьянские руки. «Видать, этими руками вырыто немало окопов, – отметил Потемкин, и ему стало неловко за прежние свои опасения. – Что ж, нам нужны люди с сильными руками». «Но, в первую очередь, со светлой головой», – кто-то словно подсказал ему.

Командир сделал шаг вправо и оказался напротив коренастого, приземистого лейтенанта. На его лице играла совсем еще юношеская розовощекость. На первый взляд, мальчишка. На самом деле, опытнейший снайпер.

«Григорьев Николай Терентьевич. Год рождения 1919-й. Место рождения Псковская губерния, Островский уезд, деревня Щеткино. Окончил Орловское военно-пехотное училище. Снайпер. Северо-Западный фронт».

Серые глаза снайпера глядели на Баталина спокойно и уверенно. Он представился.

– Лейтенант Григорьев.

Еще один шаг вдоль строя. «А вот и наш минер», – догадался Баталин. Перед ним стоял офицер его роста и телосложения. Лицо с резкими чертами, густые брови, прямой нос, черные глаза придавали лицу выражение какого-то недоверия и скептицизма.

– Капитан Гречин.

«Гречин Андрей Владимирович. Год рождения 1918-й. Место рождения город Карсун Симбирской (Ульяновской) губернии. Окончил Ленинградскую военно-инженерную школу. Руководил подрывной командой стрелковой дивизии, саперными и инженерными подразделениями: взводом, ротой, батальоном. Служил дивизионным инженером. Участник Советско-финской войны. Начальник отделения Главного управления военно-инженерных войск Красной армии».

– Старшина Сараскин.

Представляясь командиру все были внимательны и сосредоточены. А старшина улыбался, словно они знакомы с детства и теперь встретились после долгого перерыва. Вздернутый курносый нос, пушистые рыжеватые усы, широко открытые серые глаза, говорили о его жизнерадостном характере.

Из личного дела старшины, Баталин узнал, что «Сараскин Егор Савельевич родился в Новгородской губернии в 1912 году. Окончил лесотехнический техникум. Лесник. В начале войны добровольцем ушел на фронт. Окончил Костромскую школу младших командиров. Командир истребительно-противотанкового расчета».

Дальше стояли дорогие его сердцу разведчики-радисты: капитан Александр Васильевич Никеров и сержант Анна Демьяновна Пивоварова.

Связь в разведке – вопрос жизни и смерти. И в прямом, и в переносном смысле этого слова.

Саша Никеров окончил Ленинградское военное училище связи. Был направлен в командировку в Китай. Показал себя грамотным, высокопрофессиональным радиоспециалистом. Среди других радистов Никеров отличался оперативностью, четкой работой на ключе, способностью быстро выбирать лучшие по прохождению радиоволны. У Никерова был удивительный «нюх» на работающие в эфире радиостанции при слабой слышимости. Там, где другие не находили ничего, Александр вылавливал нужный позывной.

Поэтому после возвращения из командировки он был назначен командиром роты отдельного радиобатальона. Готовил радистов для военной разведки.

Аня Пивоварова из села Песочинка, что в Путятинском районе, Рязанской области. Радиолюбительством занимался ее отец. Не частое увлечение для сельского жителя, но тем не менее… Он и привил дочери любовь к радио. Отсюда и успехи ее в обучении.

Баталин смотрел на Анну и думал, что будь его воля, он бы девушек в разведку не брал. Ну что это, десяток здоровых, сильных мужиков и одна девушка. Прыжок с парашютом, десантирование, длительный, изнурительный переход подальше от места приземления. По лесу, оврагам, болотам, подальше от человеческого жилья. А если на хвосте каратели, это же жестокая мужская нагрузка для женского организма.

Отдых зачастую в лесу, в поле. Она одна с мужиками. Отпустить ее нельзя ни на минуту. Все разведчики знают, радистку беречь пуще глаза. И так изо дня в день, долгие недели, месяцы. Он бы, право же, попросил второго мужика-радиста, если бы не оперативная необходимость. Баталин видел ее, как свою будущую партнершу, когда он будет выдавать себя за гитлеровского офицера. К тому же Анна уже имеет опыт работы в тылу врага.

Вот, собственно, и вся его разведгруппа. Ах да, вспомнил Сергей, его заместитель. Что о нем сказано в личном деле? «Лейтенант Пааво Коскинен. По национальности финн. Окончил Ленинградский физкультурный институт имени Лесгафта. Мастер спорта по боксу. Имеет боевой опыт. Принимал участие в Советско-финской войне. На его счету десять добытых “языков”».

Впрочем, все это о Пааво Коскинене он знал и без личного дела. «В общем, ребята как на подбор, – подумал Баталин. – А с ними батька Черномор. Это я, что ли, Черномор? Выходит, что так».

Обойдя строй, Сергей спросил:

– Кто-нибудь прыгал с парашютом?

Ответом на его вопрос было молчание. Руку поднял только Коскинен.

– А теперь строевая часть окончена, прошу всех рассаживаться. – Баталин указал на большой стол, стоящий посреди комнаты.

– Перейдем к профессиональному разговору, если так можно выразиться. Но для начала хочу представить своего заместителя лейтенанта Пааво Коскинена.

– Как вы сказали, товарищ командир, Пава? Пава! Никогда не слышал. Какое-то прямо-таки женское имя, – усмехаясь, сказал Сараскин.

– Не торопитесь, старшина, с оценками. Сейчас я договорю, возможно, у вас и не появится больше вопросов, – поправил Сараскина Сергей.

– Кому неудобно, можете называть его просто Павлом, только ласково.

– Это почемуй-то ласково?

– А потомуй-то. Лейтенант Коскинен чемпион Ленинграда по боксу, мастер спорта. Участник Советско-финской войны. Мы с ним вместе действовали в одной разведгруппе в тылу врага. На его счету десять взятых «языков». У вас есть еще вопросы, старшина?

– В каком весе чемпион, разрешите полюбопытствовать?

– В тяжелом, Сараскин.

– О! Это не мой вес. Заранее предупреждать надо, товарищ командир.

– Вот и прекрасно, приступим к делу.

Сергей замолчал, собираясь с мыслями. Откровенно говоря, он не знал, с чего начать. Естественно, первое о чем его начнут спрашивать – их боевая задача. Какого рожна всех этих людей с разных фронтов собрали здесь? Они и там, на местах, нужны до зарезу. А что он может ответить? Задание государственной важности.

– Товарищи, на подготовку группы отводится месяц. В условиях военного времени срок достаточный. По плану подготовки будут общие дисциплины, такие, как физическая подготовка – бег по пересеченной местности, преодоление различных преград, длительные пешие переходы в лесу. Огневая. Ведение огня из стрелкового оружия: из пистолета, автомата, винтовок. Как нашего производства, так и немецкого. Краткий курс радиодела, я думаю, мы исключим. У нас два опытных радиста: сержант Пивоварова и вскоре прибудет капитан Никеров из сорокового радиобатальона.

Услышав это, Пивоварова сделала удивленное лицо.

– Вот так, Анна, от командира роты никуда не денешься. И в тылу у немцев будешь работать под его командой. Согласна? – спросил Сергей.

– Я очень рада, товарищ военинженер. Он же отличный специалист.

– Тут других не держат! – не выдержал столь долгого молчания Сараскин.

Все заулыбались, начиная осознавать, что с таким старшиной им скучно не будет.

– Разумеется, специальные разведывательные дисциплины. Что касается непосредственно ваших воинских профессий, то я как раз очень рассчитываю на вашу помощь при подготовке к выполнению задачи.

– Товарищ командир, а не могли бы вы конкретизировать задачу, – спросил военинженер Грибной. Он был самым старшим как по званию, так по возрасту в их группе. Все остальные согласно закивали головами.

«Как я и думал», отметил про себя Баталин и решил, что больше не будет ходить вокруг да около. Ответит так, как есть.

– Скажу вам прямо, если бы я знал нашу задачу, то давно бы ее озвучил.

– Вот те раз, получается, как сказке: пойди туда, не знаю куда… – удивился лейтенант Григорьев.

– Не совсем так. Поди куда известно – в тыл врага. Думаю, что задачу нам в ближайшие дни руководство поставит. От себя могу сказать, думаю, что это будет трудная задача. А если точнее – задача государственной важности. Иначе зачем нас скликали со всех фронтов, отбирали лучших из лучших. Ученого инженера, отменного минера, снайпера, который за двое суток уложил шесть с лишним десятков фрицев, разведчика, с боевым счетом «языков», высококлассных радистов.

Разведчики молча слушали своего командира. То, о чем он говорил, казалось бы, лежало на поверхности. Но только теперь до каждого из них дошла простая и очень тревожная мысль – это не заброска очередной разведгруппы во вражий тыл, каких уже были тысячи. Надо ли в условиях войны огород городить, отбирать ведущих спецов в своем деле, срывать их с горячих фронтовых мест, чтобы получить очередную порцию разведданных о передвижениях немецких сил, об их концентрации на том или ином участке фронта, о железнодорожных и автомобильных перевозках. Безусловно, это важные данные, и они необходимы командованию. Но каждый из этих фронтовиков понимал, как в этом случае поступает командование. Сейчас все было иначе.

– Собственно, и все на сегодня. Отдыхайте. Завтра первое занятие на стрельбище.

Баталин поднялся, собираясь пойти в канцелярию. Куда деться от бумажной работы.

– Товарищ командир, а можно к вам по личному вопросу?

Сергей оглянулся. Перед ним стоял Сараскин. Правда, он был вполне серьезен.

– Да, конечно. Пойдемте со мной, старшина.

Когда они пришли в канцелярию, Сараскин без каких-либо долгих вступлений сразу взял быка за рога:

– Скажите, а что я здесь делаю?

– То есть? – не понял Баталин.

– Ну что я делаю в этой уникальной, как вы сказали, разведгруппе. Я не разведчик. Видите, что у меня на рукаве? Две пушки. Противотанкист. Бью фашистских зверей, только клочья летят…

– Гречин тоже не разведчик, и Григорьев…

– Не скажите… Тут все шары в лузу аккуратно ложатся. Гречин – подрывник, Григорьев – снайпер, Аня – радист, а я какого хрена? Мы что покатим мою сорокопятку в тыл к фашистам?

– Извини, старшина, насчет тебя начальство пока не просветило. Моя вина. Но, видать, задумка какая-то у руководства имеется. Поскольку оказался самым засекреченным. Не просто же так, с бухты-барахты, они тебя в разведчики записали.

– Вот и я думаю-гадаю, товарищ командир. Может, я не в ту лодку забрался. Хотелось бы поточнее знать, в какую сторону грести.

– Обещаю, при первой же встрече с начальством все уточню. Но чувство у меня такое, что грести нам в одну сторону. Без тебя мы никак не обойдемся.

Сараскин встал, одернул гимнастерку, пригладил на рукаве специальный знак противотанкиста – черный ромб с перекрещенными орудийными стволами, отдал честь.

– Разрешите идти.

Баталин кивнул. Старшина четко, как бывалый солдат, развернулся и вышел из канцелярии.

Глава 12

– Сегодня у нас с вами огневая подготовка в первой половине дня, во второй – приемы ножевого боя, – объявил Баталин. – Будем вести огонь из автоматического оружия. Вот он наш ППШ, немецкий МП, снайперская винтовка, пистолеты различных марок, опять же и советские и фрицевские.

Все это богатство было разложено на столе. Сергей, проходя вдоль стола, указывал на то или иное оружие.

– Главным консультантом на этих стрельбах будет лейтенант Григорьев.

– Готов, как пионер, – откликнулся снайпер. – Только попрошу небольшую паузу. Сначала надо пристрелять винтовку. Она у меня новая. Подарили перед самым отъездом, не успел привести к нужному бою.

– И нам будет интересно посмотреть на работу мастера. Помощь нужна?

– Хорошо, если бы кто-то сбегал и прикрепил мишень на том конце стрельбища.

– Давайте я помогу Николаю. Все-таки мы с ним родственные души, считай, оба снайперы. Только он маленьких зверей валит, а я больших, железных, бронированных, – вызвался старшина.

Побежал, повесил, возвратился назад. Снайпер сделал три выстрела. Сараскин смотался за мишенью, вернулся нерадостный. Смотрел пробоины на просвет, на солнце, потом вздохнул и сказал:

– Кучно, но что толку. Все в молоко ушли. В мо-ло-ко!

Григорьев на уколы Сараскина не ответил, только молча разглядел пробоины, подкрутил что-то на прицеле, скомандовал старшине:

– Егор, готов?

Снайпер выстрелил еще трижды. Сараскин поплелся, вернулся вовсе расстроенный. Махнул с досады рукой.

– Оно, конечно, лучше прежнего, но…

Старшина отвернулся от Григорьева и похвалился.

– Вот у нас в бригаде был снайпер, так снайпер!

– Эй, Сараскин, кончай трындеть. Ты вызвался помогать, так помогай. Бью последнюю серию.

– Бей, – пробурчал старшина. – Я больше не побегу. Позорище это смотреть. Одно расстройство.

Снайпер произвел еще три выстрела. Поднимаясь, он отряхнулся и спокойно заметил.

– Больше бежать не надо. А то, смотри, взопрел весь. Спасибо за помощь, старшина.

Но Сараскин словно не услышал слов Григорьева. Он продолжал держать прерванную выстрелами речь.

– Вот я и говорю, был у нас в бригаде снайпер. Золотой глаз! Я ему фляжку водки проиграл. Меня будто черт дернул поспорить со снайпером, мол, если попадешь в донышко бутылки, фляга с меня, а нет – гони родимую. И так я был уверен в своей победе, аж в горле запершило от дармовой огнянницы. Думаю, одно дело фашистская ряшка, по ней не промахнешься, а тут ведь махонькое донышко, да на таком расстоянии… Вокруг толпа зубоскалов, как обычно собралась. Все ждут моей победы. Ну, сбегал я, положил бутылочку, травкой замаскировал. Что вы думаете, как на грех, не промахнулся. Ба-бах! И разнес бутылочку вдребезги.

Сараскин остановился, перевел дух и, видя, что его с вниманием слушают, решил подначить Григорьева.

– Коля, а ты не хочешь заложиться на фляжку водки?

– Не хочу.

– Я так и думал. Продуть боишься.

– Так бутылки все равно нет.

Старшина хмыкнул, медленно и важно прошествовал к своему вещмешку, открыл его, залез рукой внутрь.

– Внимание! Туш! Вот она, бутылочка! Вчера по дороге я выпил «Ситро», а ее, родимую, приберег. Как говорится, в хозяйстве пригодится. Вот и пригодилась. Что скажешь, Колян? Слабо?

– Ну-у, не знаю, – прогудел меланхолично Григорьев. – У меня и водки-то нет, всего полфляжки.

– Ничего, товарищ лейтенант, – поддержала снайпера радист Анна Пивоварова, – я вам свои полфляжки отолью. Все равно не пью.

– Не пьешь? – удивился Иван Грибной. – Это ты зря призналась. А куда деваешь?

– На сахар меняю, на… – Анна замялась.

– На женские фенечки, – догадался Гречин.

– Да ну вас, – зарделась радистка.

– Чего молчишь, снайпер? Воды в рот набрал? – задирался Сараскин.

Григорьев хитро улыбнулся.

– Жалко мне тебя, Егор. Совсем без водки останешься. Ну, беги, ставь свою бутылку.

Сараскин убежал, прижимая к груди пустую бутылку, словно дорогую награду. Он очень надеялся отыграться. В конце концов, сколько ж эти снайперы нагревать его будут.

Старшина возвратился. Григорьев занял свою позицию, изготовился. Все затаили дыхание, вглядываясь в то место, где была установлена бутылка. Прозвучал выстрел. Хотя и вправду было далеко, и донышка не видать невооруженным взглядом, но когда до разведчиков долетело эхо, все поняли: Сараскин проиграл.

– Не может быть! – вскричал старшина. – Я ее так замаскировал!

Он сорвался с места и бросился к противоположной границе стрельбища. Обратно шел едва волоча ноги. В руках держал горлышко бутылки.

– Никак в толк не возьму. Дно разбилось, а горлышко целым-цело… – растерянно повторял старшина. И вдруг его осенила страшная догадка.

– Колян! Это что пуля сквозь горлышко прошла?

Григорьев только скромно пожал плечами. Сараскин протянул руку.

– Дай-ка винтовку посмотреть. Она у тебя что, волшебная?

– Э, нет. Жену и винтовку никому не доверяю. Особенно тебе, молочнику.

– Какой же я молочник?

– Это ж ты туда-сюда бегал и кричал: «Молоко! Молоко!»

– Ладно, не жмись. Я ее не съем.

Григорьев неохотно протянул снайперку. Сараскин бережно взял ее, поднес поближе к лицу, прочитал надпись на табличке, прикрепленной к прикладу.

– Лучшему снайперу Северо-Западного фронта лейтенанту Григорьеву Н.Т.

Сараскин присвистнул.

– Ни хрена себе, лучший снайпер фронта. Упорхнула моя фляжечка, упорхнула родимая, только я ее и видел.

Все захохотали.

До полудня шли стрельбы. Результатами огневой подготовки Баталин остался доволен. Все офицеры, а также старшина Сараскин и сержант Пивоварова стрелять умели вполне прилично. Хотя работать было над чем.

После обеда полчаса отдыха. Рядом с Баталиным присел Коскинен.

– Вот что я подумал, Серега. Хорошо бы обратиться к Селезневу, чтобы нам вместо ППШ выдали немецкий МП. Шпагинский автомат – машина надежная, но вес, сам понимаешь. В нашем деле лишний грамм тянет.

– Не боишься, что обвинят в непатриотизме, мой финский друг.

– Я надеюсь ты к Селезневу пойдешь, а не в особый отдел. А Павел Николаевич человек здравый, опытный, уверен, он нас поймет.

– Уже понял. Нам дают ППС. Пистолет-пулемет конструктора Судаева. Новое оружие. Только-только начало поступать в войска. Со снаряженным магазином на кило двести меньше, чем фашист, и на на кило семьсот, чем шпагинский. Слышал о таком?

– Слышал, но не видел.

– Теперь не только увидишь, но и обласкаешь его, как девушку, пристреляешь. Вооружен будешь до зубов.

Сергей похлопал заместителя по плечу.

– А теперь, товарищ лейтенант, строй группу.

Коскинен подал команду. Разведчики построились в шеренгу. Баталин вышел перед строем. В руках у него был нож. Обычный нож разведчика РН-40. В войсках его чаще называют «десантным».

– Боевой нож для разведчика – самое близкое и родное оружие. Это, по сути, третья его рука. Она становится частью бойца. На короткой дистанции нож по своей эффективности нередко превосходит огнестрельное оружие. Его можно быстрее выхватить и применить, чем, например, пистолет. Он компактен и бесшумен. Однако нож почти бесполезен в руках неподготовленного воина.

Командир разведгруппы неожиданно развернулся… Резкий взмах руки, мощный бросок, и лезвие ножа с глухим стуком вошло в грудь «Геббельса». Солдаты из полигонной команды, которые готовили оборудование для тренировки, прозвали эту вырезенную из дерева ростовую фигуру человека – «Геббельсом». Правда, он больше напоминал Геринга, но разведчики не стали переубеждать полигонщиков.

– Примерно так летают ножи в кино. Но мы с вами не в кинемотографе, а на войне. Боевой нож создается для рукопашной схватки. Именно таким образом он должен использоваться. Мы будем отрабатывать технику ножевого боя – удары, уколы, блокирование и захваты, обезоруживание противника.

– А как же метание? – с удивлением спросил Гречин.

– Признаюсь вам, сложное у меня отношение к метанию, – вздохнул Баталин. – Мне, кажется, метать боевой нож надо только в самых крайних обстоятельствах. Это ведь очень сложное дело, даже если вы научились искусно поражать неподвижную мишень, того же «Геббельса». В бою все по-иному – напряжение, обстановка, действия врага… Вы отрабатывали действия на три метра, а немец оказался ближе или дальше.

– Почему только на три, командир? Можно отрабатывать на пять, а если надо и на семь. Кто нам мешает? – вступил в разговор Сараскин.

– Смотрю, тут много защитников метания ножа. Я тоже за, но хочу обратить ваше внимание, что метание – это самое сложное из техники ножевого боя.

– Видимо, надо добавить, – поднял руку Коскинен, – что метание ножа можно успешно применять из засады, когда фашист ни о чем не подозревает. У меня был случай, я замахнулся и понял: не достану. Но это помогло. Немец присел, и мне хватило этих секунд, чтобы уйти из-под огня. В бою всякое случается. Бывает, и рукояткой так приложишься по черепку, что он и крякнуть не успеет.

Разведчики заулыбались, заговорили…

– Кстати, а кто прежде метал ножи? – поинтересовался Сергей.

Руку подняли Коскинен, Григорьев, Никеров неопределенно пожимал плечами. Гречин и Грибной скромно молчали. Заметив это, Баталин поддержал их.

– Товарищи инженеры, не тушуйтесь. У вас другая специализация.

– Чего тут баланду травить, метал не метал. Вышел – и на деле показал. Одним ударом прикончил «Геббельса», – заявил Сараскин.

– Легко языком брякнуть, – усмехнулся Коскинен, выразительно глядя на старшину.

Такого Сараскин выдержать не мог. Он вышел вперед, картинно выбросил руку.

– Ножи, товарищ командир!

Баталин протянул пять ножей. Старшина без подготовки, не принимая стойки, не выцеливая, буквально вколотил в «Геббельса» все ножи.

– Во дает! – восторженно, словно мальчишка, произнес военинженер Грибной. Анна закричала «Ура!» и захлопала в ладоши. Ее поддержали остальные.

– Товарищ старшина, а можно поразить «Геббельса» не только в грудь, а в разные части тела? – спросила с наивной улыбочкой Пивоварова.

– Зачем?

– Например, попасть в руку, чтобы враг не смог выстрелить из пистолета.

Сараскин с ухмылкой покачал головой.

– Деточка, ножи метать, не в куклы играть. Слышала, что сказал командир – высшее мастерство!

– А можно мне попробовать?

– Не-не…Нельзя, – наотрез отказал Сараскин. – Пальчики порежешь, как тогда на ключе плясать будешь.

Но Анна настаивала. Старшина просмотрел на командира. Тот согласно кивнул. Пивоварова взяла ножи. В маленькой девичьей ладошке десантный нож казался большим и неуклюжим. Однако по тому, как радистка взяла первый нож, Баталин отметил, что хват у нее вполне уверенный и профессиональный. Засек это и Коскинен.

– Егор, а ты не хочешь пари с Анной заключить на фляжку спирта. Ей она все равно ни к чему, а ты отыграешься наконец.

– Что вы говорите, товарищ лейтенант, пари с девочкой… Я же не изверг какой-то, последнее у ребенка отбирать.

Пивоварова шагнула на исходную. Взмах… Бросок… И нож воткнулся в голову «Геббельса». Еще взмах… Нож словно продолжение руки… Удар сухой и хлесткий – и лезвие вошло в правую руку манекена. Третий мах – и левая конечность получает свой клинок. Четвертый поражает сердце. Пятый Анна вогнала в самый низ деревянного человека. Считай, в причинное место «Геббельса».

Общий вздох… Крики восхищения, и офицеры бросились поздравлять Анну. Кто-то жал ей руку, кто-то пытался поцеловать. Радости не было предела.

Когда все успокоились, Сараскин признал себя побежденным.

– Ай да Анька! Всех сделала! Даже меня. Теперь признавайся, откуда все это?

– От дядьки.

– Ну-ка, ну-ка, от какого дядьки? – прищурился старшина.

– От моего родного, брата мамы. Я жила в деревне, а в городе у мамы был брат. Работал в цирке. Каждое лето я у него гостила. Чего только не перепробовала: и по проволоке ходить, и на лошадях скакать, но больше всего мне нравилось метание ножей. Может, видели, был такой популярный номер: громкий барабанный бой, на большом кругу вращается ассистентка, мой дядя с завязанными глазами метает в нее ножи. Мне страшно нравился этот номер. На тренировках вместо ассистентки, конечно, крепили манекен. На нем и тренировалась. Дядя мне подарил свой цирковой метательный нож, и, приехав домой в деревню, я уходила в лес, метала до одури. Всех деревенских пацанов заразила метанием ножей. Так, что из нашего села не одна я такая любительница пометать ножи вышла.

Пивоварова обвела всех взглядом и смущенно замолчала.

– А родители как же? Дочка вместо кукол с ножами, как бандит с большой дороги, – спросил Гречин.

– Родители, это особый разговор. Помнится, меня отец так отодрал ремнем, что на задницу три дня сесть не могла.

– Так жестоко и непедагогично? – посочувствовал снайпер Григорьев.

– Не до педагогики было. Деда Пахома чуть кондратий не хватил. Мне иногда лень было бежать до лесочка за околицей села, я брала дядин нож, шла к бане. На краю нашего огорода отец поставил баню, хорошая такая, рубленая… Дверь толстая… Я метала в эту дверь. Вот однажды утречком решила поразмяться. Не знала, что вечером наш сосед, дед Пахом, где-то надрался самогону. Пришел поздно домой, а бабка его не пустила в хату. Обругала, мол, иди туда, где пил. Дед развернулся и пошел. В баню. Лег на полок и храпанул до утра. Проснулся, открывает дверь, а тут… смерть летит навстречу. Нож просвистел в сантиметре от щеки и воткнулся в стену предбанника. Дед так и брякнулся прямо тут без чувств. После этого я три дня спала на животе и щи хлебала стоя.

– Да-а, не просто дается мастерство метания ножей, – глубокомысленно произнес старшина Сараскин.

На этом первое занятие разведгруппы было завершено.

Глава 13

Начальник военной разведки принял их в своем кабинете.

– Проходите, товарищи. Садитесь.

Полковник Селезнев и военинженер Баталин присели за приставной столик с разных сторон.

– Первый шаг сделан, товарищи, группа сформирована.

Генерал поднес к глазам список разведчиков. Пробежался по фамилиям.

– Возражения по составу есть? – спросил он, обращаясь к Сергею.

– Пока нет.

– Что значит, пока?

– Совместные занятия, тренировки покажут. Притремся, пообвыкнем, как говорят, принюхаемся.

Генерал Панфилов усмехнулся.

– Принюхивайтесь, Баталин, только учтите, мы вам подобрали лучших. Самых лучших. Потому на группу возлагаем очень большие надежды. Итак, состав подразделения – восемь человек. Ваш псевдоним «Зверобой». Таково и условное наименование группы. Теперь основная задача…

Начальник вытащил из стола серый пакет и передал его Селезневу.

– Там фото. Посмотрите их внимательно.

Полковник разложил фотографии на столе. На всех был изображен Гитлер. На одной из них он выглядывает из окна вагона, на другой – фюрер вместе с Муссолини приветствуют солдат, на третьей – в сопровождении генералов гордо шагает по Елисейским полям в Париже.

– Как видите, Гитлер любит путешествовать по захваченным территориям. Во время войны с Польшей он выезжал в Варшаву, в район Лодзи, в город Кельцы. В период наступления во Франции был в Бастони, в Лилле, в Дюнкерке. Я уж не говорю о Париже. Там он, во всей красе победителя, осматривал достопримечательности. Карточки перед вами. После капитуляции Франции был на линии Мажино.

После нападения на Советский Союз прилетал в Латвию. Есть такой маленький населенный пункт Малнава, на старой границе.

Генерал поднялся, подошел к карте, которая занимала почти всю стену. Безошибочно нашел точку на северо-востоке Латвии.

– Приезжал в Бердичев, где вручал рыцарский крест Антонеску. В августе сорок первого вместе с Муссолини был в Бресте и Умани, в сентябре в Житомире, в декабре в Мариуполе. Так что еще тот путешественник.

Панфилов вернулся за стол.

– Конечно, ни сам фюрер, ни его окружение в этих поездках не забывают о собственной безопасности. Именно поэтому как грибы растут ставки. Я не буду говорить о ставках Гитлера в Галиции, на территории Восточной Пруссии, или так называемый «Вервольф» под Винницей. Они нам в той или иной мере известны. А вот по оперативным, но, к сожалению, неподтвержденным данным, еще одна ставка может строиться где-то в районе Смоленска. Но где? Все наши попытки выяснить это закончились неудачей. Немцы строят много, в разных местах.

Вот шифрограмма командира партизанского отряда. «Разведчица “Смоленская”, вернувшаяся с задания, сообщила, что в Гнездове и в Красном Бору идет бурное строительство… Принимаем меры к наружному наблюдению через население. Малоэффективно, надеемся на лучшее».

Или еще одна. «Около железнодорожной ветки… выгружаются и лежат боеприпасы. На западной стороне Витебского шоссе лежит кабель на катушках. Это не простой телефонный кабель, а хорошо изолированный. Там такого кабеля много, примерно он занимает около двух квадратных гектаров».

Важная информация? Безусловно. Но ее мало, чтобы сделать какие-то капитальные выводы. Тот же хорошо изолированный кабель, о котором сообщает агент, может использоваться и для связи со штабами соединений, и для штаба того же фельдмаршала Клюге, и можно только гадать, где еще.

Генерал Панфилов вновь подошел к карте. Нарисовал синим карандашом кружочек на зеленом поле карты.

– Вот он, Смоленск. До Москвы четыре сотни километров. Самая восточная ставка. Представляете, как это звучит для нас, для руководства страны – Гитлер в собственной ставке в Смоленске. Гитлер руководит войсками из Смоленска. Нам во что бы то ни стало надо узнать: действительно ли там ставка? Если да, то где она? Каковы ее точные координаты. Это и есть задача вашей группы.

Начальник разведки внимательно следил за реакцией командира разведгруппы.

– Что скажешь, Баталин? – поинтересовался генерал.

– Ничего особенного, – сказал Сергей. – Задача как задача. Думаю, она нашей группе вполне по плечу.

– Уверенность в своих силах дело хорошее, только туману подпускать не буду, скажу, как есть. Вы не первые, кого мы посылаем в эти места. Две отменно подготовленные группы разведчиков канули бесследно в смоленских болотах. Все усилия партизанских разведчиков ни к чему не привели. Наша резидентура в Смоленске также оказалась бессильна.

– Понимаю, товарищ генерал. Значит, пришел наш черед. Но я обещаю не сгинуть в смоленских болотах. Во всяком случае, до тех пор, пока не выполню задачу.

– Что ж, Баталин, слова не мальчика, но мужа. Желаю успеха. Он нам всем очень нужен.

Когда Селезнев и Баталин вышли из кабинета начальника разведки, полковник спросил.

– Ты не слишком самоуверенно рвал тельняшку на груди?

– Я сам, отправляя разведгруппы в тыл, десятками ставил такие задачи. Определить координаты этого объекта, того…

– Но это не совсем обычный объект. Ставка самого…

– Ставку самого тоже охраняют люди. Тем более, Гитлера там нет. Что охранять, пустые бункеры?

– Сергей, ты эти шапкозакидательские настроения брось. Ко мне вопросы есть?

– Еще какие. Загадка века. Что у меня в разведгруппе делает противотанкист старшина Сараскин?

Полковник рассмеялся. Шлепнул себя по лбу ладонью.

– Прости, Сережа, столько дел, упустил. Он лесник из Руднянского района Смоленщины. Края те, поля, леса, болота как свои пять пальцев знает. По-моему лет восемь до войны лесничествовал. Очень нужный и полезный для тебя человек.

Теперь пришло время рассмеяться Баталину.

– А я мозги парю, думаю, где для него пушку найти.

– Ты лучше знаешь, как поступить? Объедини усилия ученого строителя Грибного и лесника Сараскина. Дай им карту Смоленщины. Пусть, как ты говоришь, мозги попарят: где бы они сами выбрали лучшее место для возведения ставки. Авось появятся толковые мысли. Заодно и карту подучат.

Возвратившись из Главного разведуправления, Баталин собрал разведгруппу, рассказал о поставленной задаче. Сообщение его восприняли спокойно. И это очень порадовало Сергея.

В комнате развесили несколько карт Смоленской области. Баталин подозвал к себе Сараскина.

– Егор, ты теперь у нас главный человек!

– Шутите, товарищ командир. Тут все ученые, инженеры, чемпионы, а я горемычный старшина-противотанкист не знамо, как затесался.

– Не прибедняйся, у нас в группе каждому найдется дело по душе и знаниям. Посмотри. Кто лучше тебя знает эти земли?

Старшина расплылся в улыбке. Пробежал пальцами по карте, останавливаясь то в одном, то в другом месте.

– Вот она, Рудня родимая. Деревни… Верхние Храпуны, Аниськи, Братышки, Баботки. Как мне нравятся эти названия! Смешные, забавные! И кто только придумал их. Все я тут истоптал собственными ножками. А в Смоленском районе у меня дружок закадычный был, Пашка Синцов, клюковку делал на самогоне отменную. До сих пор вспомню вкус, слюни до земли, как у собаки.

– Для начала слюни подбери. Теперь понял, зачем тебя с фронта, с танкоопасного направления сорвали, сюда бросили? Вспоминай, хорошо вспоминай, дороги, тропинки, речки, укромные медвежьи углы, куда немцы не доберутся. Отходы, подходы… Теперь в них наша жизнь, старшина. И еще задание тебе. Иди к военинженеру Грибному. Видишь он карту штудирует: скажет о чем надо подумать, мозгой раскинуть. Я тебя очень прошу, напрягись.

Потом Баталин поговорил с Пивоваровой.

– Аня, нам с тобой на склад Разведуправления надо будет съездить.

– Радиодеталями разжиться?

– Нет, моя красавица, не угадала. Об этом Никеров позаботится. Он завтра приезжает, вливается в коллектив. А мы будем наряды для тебя выбирать: туфельки, носочки, кофточки. Что еще? Подсказывай. Платочки, сумочку дамскую… Ах да, главное забыл – платья. Как там называется, крепдешин, креп-жоржет…

Анна от удивления всплеснул руками.

– Товарищ командир! Вы сразили меня наповал. Откуда такие тонкие познания женских нарядов. Крепдешин… Я думала, вы и слов таких не знаете.

Баталин слегка сконфузился:

– Это я когда-то в детстве слышал. Мама говорила…

– Правильно говорила. Из этих прекрасных шелковых материалов действительно шьются очень красивые платья. Только время сейчас не то. Такого шелка днем с огнем не сыщешь.

– Не расстраивайся, подберем что-нибудь другое. Может, не такое, как его… крепдешиновое, но тоже красивое. Обещаю. Я форму себе подберу бравого немецкого офицера. Для Коскинена солдатский гитлеровский кителек найдем. Хотя, сдается мне, это будет непросто.

Пивоварова согласно кивала. Она без лишних слов поняла, о чем говорит Сергей.

– Будешь играть роль этакой ветреной, разбитной, кокетливой смолянки, которая любит немецкого офицера и с удовольствием прогуливается с ним по улицам Смоленска. Опыт у тебя уже есть.

– Как вам сказать, товарищ командир. Там я играла роль забитой, растерянной колхозной девушки, которая больше молчит, боится, с трудом соображает и трясется от страха. Тут роль посложнее.

– Ничего, Аня, мы с тобой порепетируем. Я ведь тоже шкуру фашистского офицера натяну впервые. Опасаюсь, что тоже буду трястись от страха.

– А как у вас с языком?

– За язык как раз-таки я меньше беспокоюсь. Там много других нюансов. Самых разных и неожиданных, к примеру, паспортный режим, документы на право проживания и условия прописки на оккупированных территориях. Это к тебе вопросы, Анна. Ты же смолянка, моя подруга. У меня есть документы. А у тебя?

Пивоварова испуганно смотрела на Сергея.

– Не переживай. Твои документы будут первоклассные. Комар носа не подточит. Остальное нам предстоит с тобой выучить. Мы же должны знать, когда и где в Смоленске демонстрируют кино, а газеты выходят, а школы работают? А церковь? Деньги какие в ходу: оккупационные марки или рейхсмарки? Чем отличается немецкая военная полевая комендатура от жандармерии, а полиция внутреннего порядка от сыскной?

Баталин смотрел на Анну. Потихоньку она пришла в себя и спокойно слушала командира.

– Кое-что из того, что вы перечислили, я знаю. В первый раз, когда меня засылали в тыл, этим тонкостям нас никто не учил. А надо бы. Возможно, тогда вернулась бы ни я одна. Так что готова учиться, если надо, и день и ночь.

Сергей смотрел на эту маленькую, хрупкую девушку и чувствовал, как у него першит в горле и где-то близко к глазам подкатывают предательские слезы. Он глубоко вздохнул и, стиснув зубы, сказал сам себе: «Хрен они победят! Найдем мы эту проклятую ставку. Точные координаты дадим! Разбомбить бы ее потом в пух и прах, чтоб не осталось этой немецкой погони на моей родной смоленской земле».

Глава 14

Полковник Селезнев, несмотря на занятость, наезжал в разведгруппу Баталина, почитай, каждую неделю. Вот и сегодня он побывал на стрельбище и, оставшись вполне довольным результатами огневой подготовки, уединился с Сергеем в одной из комнат полигонной казармы.

– Вопрос дня, командир: где будешь искать ставку?

– Обсудили мы этот вопрос с Грибным и Сараскиным. Да и остальные ребята подключились.

– И какой же вывод?

– Считаем, что ставку Гитлера надо искать в полосе 8—12 километров от Смоленска. Далеко выносить нельзя, сами понимаете. Проблемы с охраной, обеспечением безопасности первого лица. Слишком близко от города, тоже не резон. Да и опыт немецкого строительства подтверждает. Грибной занимался вопросами возведения таких объектов. В качестве примера приводит ставку «Вервольф» под Винницей. Немцы ее расположили в двенадцати километрах от города. Про другие ставки пока ничего не известно. Но Грибной убежден, что немцы от своих стандартов не отходят.

– На первый взгляд рассуждения логичные. Что ж работа вашей разведгруппы под Смоленском либо подтвердит гипотезу Грибного, либо опровергнет. Жизнь покажет. Теперь следующий вопрос. Завтра у тебя и твоих ребят длительный двадцатикилометровый переход. Маршрут проштудировали? Смотри, чтоб никаких послаблений. Все по полной мерке: экипировка, оружие, боеприпасы, у радистов – рации, питание к ним. На полдороге в деревне Сельцы вас будет ждать офицер отдела. Для контроля, так сказать, и если помощь будет нужна. Возвращение другим путем.

Полковник устало провел ладонью по лицу.

– Как Анна? – спросил он неожиданно.

– Вроде все нормально.

– Ты ее береги, Сергей. Знаешь, мне больше всего жаль этих молодых девочек. Там, в тылу, всем несладко. Но особенно им. Она же, прости, пописать не может без охраны. А станция? Какая ответственность. Нет связи и что от вас толку. Так что будь к ней повнимательней. И мужиков держи в узде.

Селезнев закурил. Затянулся несколько раз, поглядел оценивающе на папиросу и ткнул ею в пепельницу.

– А ведь перед войной бросил… Теперь никак без этой соски не могу. Хорошо, что не куришь. В разведке курево последнее дело – не дай бог закашляться в неурочный час. Жизни может стоить. Кроме всего остального у тебя особая задача – вылазки в город Смоленск. Документы для вас готовятся. Будешь ты не военинженер Сергей Баталин, а гауптман Пауль Юнг.

Полковник пристально посмотрел на Сергея.

– Как дела в Смоленске, гауптман Юнг? Можешь, что-нибудь сказать, или поймал я тебя.

– В городе все население находится постоянно на военном или осадном положении, имеет право хождения по городу только в определенные часы. Для выхода за город требуется специальное разрешение. С 1 апреля 1942 года все жители обязаны с 9 часов вечера до 5 часов утра находиться в своих квартирах. Исключения могут быть допущены местным комендантом. С декабря 1941 года фашисты переименовали все улицы, площади, переулки Смоленска.

Баталин представил таблички на немецком языке на знакомых домах в Смоленске. Он нечасто бывал в областном центре. Все-таки от его родного Демидова до Смоленска не ближний свет – почти восемьдесят километров. Отец иногда брал его с собой на денек-другой погостить у дальних родственников. Позже, будучи уже студентом, слушателем академии, он приезжая в отпуск из Ленинграда, иногда прогуливался по городским улицам, заходил в магазины, пару раз бывал в парке культуры и отдыха, но особенно не задерживался. Хотелось домой: к отцу-матери, к Бруно Францевичу, к друзьям детства, в милый его сердцу тихий городок на реке Каспля.

Однако, несмотря на нечастые посещения Смоленска, он любил и считал этот древний город родным. И сейчас ему совсем нелегко было представить на зданиях города немецкие таблички.

– Знаете, товарищ полковник, вот задал себе вопрос: что я буду чувствовать, когда вместо площади Смирнова увижу Командентурплац, а вместо парка культуры Наполеонсшанце.

– Гордость ты должен чувствовать, как офицер великой армии фюрера. Иначе провал, Пауль. Запомни это.

Селезнев задумался.

– Наполеонсшанце, то есть Наполеоновский сад, говоришь? – спросил он. – Зря они так парк назвали.

– Если бы только парк. Наворочали, не приведи господи. Улицы Тюремная, Волчья, Жидовская… Чертов переулок…

– А ты думал, улицу Марселя Кашена оставят? Нет, фашисты есть фашисты, потому они ее в Скотобойную и превратили.

– Откуда вы знаете?..

– Смоленск для меня тоже не чужой город. Поэтому давай к делу. Вычерти по памяти центральный район города – ту самую Командентурплац и близлежащие улицы.

Через полчаса все было готово. Полковник внимательно разобрался в хитросплетении улиц, начерченных рукой Сергея, удовлетворенно хмыкнул.

– Неплохо, Баталин, неплохо. Продолжай. Готовь ребят. День вашей заброски приближается, как скорый поезд Москва – Смоленск.

– Такого поезда не было, товарищ полковник.

– Теперь будет. Обещаю персональный ночной рейс для твоей разведгруппы. Только воздушный. Устрою комфортабельный «дуглас» по старой дружбе

Часть третья

Глава 1

Баталин сидел на узкой металлической скамейке, упершись парашютом в дюралевый борт самолета. Слева и напротив расположились члены его команды. Они летели в тыл врага. Ночь была душная. Сергей смотрел в иллюминатор, но за бортом только темное небо с яркими звездами.

Мерно гудели двигатели самолета. Временами, казалось, машина зависает в воздухе и не движется. Но вдруг откуда-то снизу взметнулись лучи прожекторов, и к самолету устремились трассирующие выстрелы зенитной артиллерии. Страшное это зрелище. Кажется, что стремительные пунктиры направлены именно в тебя. Летчик бросает машину вниз, уходя из-под зенитного обстрела.

Баталин вновь прижимается к иллюминатору, пытаясь рассмотреть в темноте далекую землю. Разведчики часто ругают пилотов и штурманов из-за ошибок в десантировании. И это правда. Для самолета – минуты, для разведчика – километры вдали от заданной точки. Но сейчас, глядя за борт, он понимает пилотов. Как найти эту точку в океане темноты? Даже если где-то там горят партизанские костры. Сергей очень надеялся, что они горят, эти костры. И там ждут их партизаны, как и обещал полковник Селезнев.

Перед посадкой в самолет Павел Николаевич пожелал счастливой дороги и мягкого приземления, а так же повторил не единожды сказанное: об их боевой задаче в отряде знают два человека – командир и его заместитель по разведке. Жить они будут не в отряде, а на небольшой базе, устроенной специально для них. В целях безопасности она расположена в трех километрах от партизанского расположения. Там оборудовано несколько землянок. Связь с отрядом через посыльного.

Партизаны готовы помощь всем, чем могут. Что же касается смоленских подпольщиков, то тут дело обстоит несколько сложнее. Связь с ними потеряна месяц назад. Вышла их строя радиостанция. В грузовых мешках запасные детали для ремонта радиостанции. Встреча с резидентом в Смоленске возможна. Но сроки встречи на усмотрение Баталина после знакомства с оперативной обстановкой.

Двухмоторный «дуглас», который по старой дружбе обещал устроить Селезнев, забирается все выше, дребезжит дюралевая обшивка. У ног разведчиков лежат грузовые мешки, словно огромные сигары.

Звучит сигнал сирены. Стрелок-радист открывает дверь. Пилоты подтаскивают грузовые мешки, закрепляют фалы за стальной трос и сталкивают их за борт.

Разведчики выстраиваются у дверей самолета. Баталин, как и положено командиру, прыгает последним. Стоять достаточно тяжело. Все нагружены до предела: спереди – мешок с вещами и боеприпасами, сзади – парашют. Каждый пристегивает свой парашютный фал за трос. Слышится команда: «Пошел!» – и бойцы его разведгруппы шагают за борт. Вот и очередь командира подошла. Он шагает в черную дыру дверного проема. Его подхватывает струя воздуха, бросает под самолет, переворачивает. Наконец резкий рывок раскрывшегося парашюта возвращает в реальность. Он способен видеть и соображать. Первое, что замечает Сергей, это парашюты членов его команды на фоне чернеющего внизу леса.

Приземление, к счастью, произошло на поляну, парашют накрывает его. Баталин высвобождается из-под купола, старается поскорее отстегнуть подвесную систему. Видит, как из леса к выходят Коскинен, Грибной и Никеров. Слышится приглушенный свист. Это условный сигнал партизан. Сергей отвечает на свист. С противоположной опушки леса к ним идут двое – один высокий, худой, в армейской гимнастерке без знаков различия. По описанию это командир партизанского отряда Николай Недоспасов. Второй – роста среднего, коренаст, в крестьянской рубахе, поверх которой надета безрукавка. Судя по всему, это заместитель по разведке Автоном Потиленко.

Подходя поближе, Недоспасов называет пароль: «Как добрались? Не заблудились?» – «Хорошо добрались. Места-то знакомые», – отвечает Баталин.

Партизанские командиры жмут руки прибывшим, тепло их приветствуют.

– Давненько мы гостей из Москвы не встречали, – улыбается Потиленко.

– Теперь так, товарищи, – говорит Недоспасов. – Грузовые мешки найдут наши ребята, а мы ищем ваших оставшихся. Четверо здесь, пятый вижу на подходе.

Командир указывает на идущего через поляну Сараскина.

– Кого нет?

– Радистки Пивоваровой, Григорьева и Гречина.

– Товарищ военинженер, предлагаю вам с ребятами отдохнуть, а мы с Автономом пробежимся, поищем их. Все-таки места получше знаем.

– Возьмите и нашего одного с собой. Они же его знают. Этот не заблудится, правда, Сараскин?

– Нет проблем, командир.

Тройка ушла на поиски. Возвращения ждали долго. Уже забрезжил рассвет. Баталин с тревогой стал поглядывать на часы. Наконец из ближайшего кустарника выглянула улыбающаяся физиономия снайпера Григорьева, за ним показался минер Гречин, потом – радистка Пивоварова. Ее десантные шаровары были мокрые и грязные.

– Что случилось, Аня? Как рация? – бросился к ней Никеров.

– С рацией все в порядке, – ответила расстроенная Пивоварова.

– Ничего страшного, – старался поддержать ее Недоспасов. – Наше обычное партизанское дело. Занесло ее маленько при приземлении в болотце.

Он оглядел разведчиков.

– Все в сборе. Теперь я в голове колонны, Автоном – замыкающий. Вперед, товарищи, к месту вашей постоянной дислокации.

Есть такая армейская шутка: кто самый неприятный на поле боя? Неприятель. Первым неприятелем для разведчиков стали комары. Баталин напрочь забыл об их существовании. И вот они напомнили о себе. Тучи комаров атаковали колонну разведчиков. Кусались неистово.

Наступило яркое теплое утро. Кругом стояла хрустальная тишина. Девственный лес окружал разведчиков. Казалось, что нет никакой войны.

Несколько часов шли они до своего лагеря. Солнце уже поднялось высоко, и от жары спасал только лес с его мощными, многолетними соснами. Потом хвойный лес сменился густыми зарослями ольхи вперемешку с березой. С трудом продирались сквозь эти заросли. Неожиданно ольховник закончился, и они увидели несколько землянок на опушке леса.

– Вот и ваше стойбище, располагайтесь, – сказал командир партизан.

Разведчики вытащили продукты, в тенечке накрыли стол, пригласили хозяев. Угостили их папиросами. Потекла неспешная беседа.

Командир разведгруппы Баталин и руководитель партизанского отряда Недоспасов отошли подальше, присели на поваленную березку. Надо было с глазу на глаз обговорить некоторые моменты их предстоящей совместной работы.

– Я тебе так скажу, Сергей Иванович. Самая большая стройка, которую ведут немцы, расположена в Красном Бору. Что за стройка, нам неизвестно. Возможно, расширяют штаб Клюге, а может, и ставку Гитлера клепают. Но то, что это очень важный объект, сомнения нет. Охрана на самом высоком уровне. Все попытки проникнуть и внедриться на объект закончились полным провалом.

Недоспасов только развел руками, мол, все, что могли, сделали. Он помолчал, словно собираясь с мыслями, и продолжил:

– Строительство фашисты начали, по сути, сразу после того, как захватили Смоленск. За это время ни одного пленного, сбежавшего с объекта.

– Даже не верится, что никто из наших людей не попытался совершить побег. Не такой у нас народ, – засомневался Баталин.

– Мне тоже не верится. Только факт остается фактом. Может, кто-то и пытался вырваться, да не получилось. Иначе мы бы знали. Куда ему деваться в этих лесах-болотах, все равно к нам бы прибился. Если бы немцы устроили облаву, покричали, пошумели, полаяли, тоже бы стало известно. Ничего. Это еще раз говорит о сильной охране.

– Может, у подпольщиков какая информация? – поинтересовался Сергей.

– Мы поддерживаем с ними связь. Недели две назад был от них связной. К сожалению, по стройке ничего нового. Так что в Смоленск пока лучше не соваться, не рисковать.

– По вашим данным строят военнопленные?

– Без сомнения. Но не только. Когда немцы вошли в Смоленск, они сразу же приказали всем зарегистрироваться. Анкетные данные, профессия и так далее. Началась стройка, похватали инженеров-строителей, техников, мастеров, специалистов – плотников, бетонщиков, каменщиков… До сих пор ни один из них домой не вернулся. Так что не спросишь.

Недоспасов вынул пачку папирос, пальцем руки ловко щелкнул по дну пачки, выхватил папироску. Закурил, со смаком затянулся и безнадежно махнул рукой.

– Думаю, и не вернутся… Вот такие пироги, мой дорогой разведчик. Ты, Сергей Иванович, не сомневайся, тебе всегда поможем. Но это не полицейский участок забросать гранатами и даже не поезд под откос пустить. Скажу откровенно, я уже думал над этой головоломкой. Ни хрена не придумал. Такова она сермяжная правда жизни.

– Спасибо большое за информацию и за готовность помочь, – сказал Баталин. – В общем, связь поддерживаем, как условились. Будем думать. У вас хоть поезда есть, да полицейские участки, а у нас одна-единственная задача, и отступать некогда. За нами Москва.

Партизанские командиры поблагодарили за угощение, распрощались и отбыли восвояси. На полянке остались только бойцы разведгруппы. Они помалкивали, смотрели на командира.

– С чего начнем? – спросил Баталин. – Есть соображения?

– Осмотреться бы надо, – сказал снайпер Григорьев. – Выйти завтра с утречка, по росе, пока солнце не встало, и прошерстить периметр этой стройки: охрана, оборона, заграждения, кто въезжает, выезжает, входит, выходит…

– Вывозит, привозит – материалы, инструменты, кабели, провода, столбы. В общем, все, что говорит об этой стройке, – добавил инженер Грибной.

– Принимается, – сказал Баталин, – Коскинен и Гречин действуют в полосе… Командир обозначил на карте границы района. – Вы, Грибной и Сараскин, берете под контроль эту важнейшую дорогу. Григорьев, а ты проутюжь южную окраину территории. Срок работы на объекте двое суток. Послезавтра вечером подводим итоги. У радистов своя задача – связь с Центром, бесперебойная, устойчивая. А сейчас устраиваться, привести в порядок форму, проверить боевое состояние оружия.

Командир группы оглядел своих подчиненных. Они были полны решимости приступить к боевой работе.

– Последнее. Напоминаю приказ Центра: ни в какие боестолкновения с немцами, с полицаями не вступать. При малейшей опасности уходить быстро и скрытно.

Глава 2

Ранним утром, на зорьке, разведчики вышли в поиск. Впереди шел Коскинен с Гречиным, за ними Грибной с Сараскиным. Замыкающим был Григорьев. Шагали молча, прислушиваясь к лесным звукам.

Когда они сидели за импровизированным столом вместе с заместителем по разведке Потиленко, тот, вводя их в обстановку, предупредил: в начале лета фашистская служба безопасности активизировалась в Смоленске и в его окрестностях. Немцы в последнее время изменили тактику борьбы с партизанами. Меньше стало крупных облав, бомбежек с самолетов, зато увеличилось количество мелких подразделений, которые под видом окруженцев, партизан, а то и армейских разведгрупп, шныряли по лесам. Гестаповцы устраивают засады. Делают это даже по ночам, чего не было прежде. Возросло количество лжепартизанских отрядов. Все это говорило о том, что действовать надо было осторожно, осмотрительно.

Через несколько часов хода в условленном месте, разведчики пожали друг другу руку и разошлись, каждый в свою сторону.

Лейтенант Пааво Коскинен и капитан Авдей Гречин подошли к стройке ближе к вечеру. Периметр объекта был огорожен металлической сеткой высотой в два с половиной метра. Сверху нее натянута колючая проволока. Метрах в тридцати в глубине разведчики увидели одноэтажное небольшое здание.

– Пришло время познакомиться с загадочной стройкой поближе, – сказал Коскинен.

Он вытащил из вещмешка кусачки, стал проделывать проход в сетке. Гречин помогал товарищу. Когда в заграждении образовалась дыра, в которую можно было пролезть, Авдей отодвинул в сторону лейтенанта.

– Погоди, Павел, за такой оградкой могут быть неожиданные сюрпризы. Кто из нас минер?

Коскинен поднял разрезанную сетку, Гречин проскользнул на запретную территорию. Внимательно огляделся, прополз вдоль ограждения и, убедившись, что «сюрпризов» нет, подал сигнал лейтенанту. Когда Пааво оказался рядом, Авдей кивнул, показывая вперед.

– Смотри, какие дорожки аккуратные выложили. Кусты высадили. Как по веревочке. Выходит, надолго собрались тут разместиться.

– А чему ты удивляешься. У них бесплатной рабочей силы хоть отбавляй. Ладно, давай-ка поближе подползем к объекту.

Только они двинулись, как дверь постройки отворилась, из нее вышли двое в каком-то непонятном обмундировании темно-кремового цвета. Один из них закрыл на замок дверь, бросил фразу на непонятном языке. Это были явно не немцы. Разведчики удивленно переглянулись.

– Ты что-нибудь понимаешь, Авдей? – спросил Коскинен.

– Не больше твоего. Во всяком случае, такую форму я даже на картинках не видел. Она явно не немецкая.

Лейтенант усмехнулся:

– Этот язык я слышу впервые. Он точно не немецкий.

Они, пригибаясь, обошли строение. С первого взгляда принадлежность его трудно было определить. Метрах в десяти, за кустарником увидели еще одну, такую же неказистую постройку. Рядом с ней нашли керамические трубы, а также свежевырытую и засыпанную землей траншею.

– Теперь более-менее ясно, – сказал Гречин. – Это водоотвод. Днепр у нас в той стороне, траншея ведет туда же. Трубы негожие валяются. В этих зданиях, скорее всего, колодцы, либо насосные станции, которые качают воду.

– Тихо! – шепнул Коскинен. – Немцы!

Разведчики упали в траву, замерли. Сквозь кустарник увидели, как вдоль ограды идет немецкий патруль. Гречин вжался в землю, не отрывая взгляда от солдат. «Если заметят наш лаз… крындец, – мелькнула мысль. – Тревога, шум. И это в первой пробной вылазке. Как это сказал командир: никаких боестолкновений, уходить быстро и скрытно. Вот тебе и скрытно».

Однако немцы, судя по всему, были заняты интересным разговором и на периметр не очень-то обращали внимания. Когда они прошли и голоса их затихли вдали, Коскинен положил свою тяжелую ладонь на спину Гречину.

– Не ссы в лапоть, Авдюша. Живыми они бы нас не взяли.

…Старшина Сараскин внимательно смотрел в бинокль. Сквозь металлическую сетку на той стороне он видел лес. Это был лес, высаженный руками военнопленных. Сараскин сам посадил не одну тысячу саженцев и мог с первого взгляда определить породу дерева, даже самую редкую. Будет ли это обычная сосна или, к примеру, розовый тисс, который называют «красным деревом». Судя по всему, прежде здесь был запущенный лесной массив. Пленные проредили его, очистили, высадили новые деревья. Сделано это было так, чтобы деревья образовывали ряды и лес просматривался со всех сторон.

– Товарищ военинженер, – сказал старшина, – давайте мы не будем соваться в лес. Это не наш лес, фашистский. Там укрыться негде. Все продувается и просвечивается. Пройдем дальше по периметру. Думаю, нащупаем уязвимое местечко.

Они осторожно пошли, прячась за деревьями вдоль сетки. Грибной время от времени останавливался, сверялся по карте. Через полчаса ходьбы тихо сказал:

– Егор, еще метров пятьсот вперед – и станция Гнездово.

– Знаю я этот поселок, приходилось бывать. И со станции не раз уезжал. Там смотреть-то нечего, деревня, она и есть деревня.

– Вот это ты зря. Теперь эта деревня входит в периметр объекта, который нам надо разведать досконально и нанести на карту.

– Что ее разведывать, я вам по памяти нарисую гнездовские домишки. Да и станция там всего пару старых построек.

– Не сомневаюсь, и все-таки надо своими глазами увидеть эти постройки. Когда ты в последний раз в этом Гнездове был?

– Дай бог памяти, года три с лишним прошло.

– А я тебе о чем?

– Хорошо. Сейчас подбираемся поближе к периметру, находим самое высокое дерево, забираемся на него – и, пожалуйста… Все видать, как в кино в сельском клубе.

– Тут одна сложность, старшина.

– Какая?

– Забраться на высокое дерево не так просто.

– Эх, Иван Семенович, скажите, вы кто по профессии? Сейчас, понятно, разведчик, а в прошлой жизни кем были?

Грибной только головой покачал, мол, ну и вопросик.

– В прошлой не помню, а вот два месяца назад точно был инженером-строителем.

– А я год назад лесником трудился. В этом прекрасном смоленском лесу, только в соседнем районе. Тут рукой подать до города Рудня. Так вот пока вы месяц по лесу шастали, препятствия преодолевали, я договорился с полковником Селезневым сделать для меня лапы. Видели когда-нибудь, как электрики с их помощью на столбы залезают.

Грибной рассмеялся.

– Я сам на стажировке в училище электриком пахал, считай, спал в этих лапах.

Сараскин порылся в вещмешке и торжественно извлек на свет новенькие лапы.

– Ну что, товарищ военинженер, предоставить вам право первой ночи или как?

– Давай, старшина, тряхну стариной, вспомню молодость. А ты на часах постоишь.

Грибной надел на сапоги стремена лап, затянул покрепче новые сыромятные ремни, вонзил острие лапы в мягкую древесину сосны. Поднялся на одной ноге, опробовал, выдержит ли его вес это приспособление, и сделал второй шаг. Вскоре он поднялся на самый верх сосны. Сараскин в это время занял оборону внизу.

Старшина пристально смотрел через сетку на территорию, занятую немцами. Чувствовал, как волнение подкатывает к сердцу. Сверху дерева, где засел с биноклем Грибной, были зеленые ветки, однако не очень густые, и военинженер был виден, как на ладони.

Когда Грибной спустился с дерева, старшина перевел дух.

– Наконец-то, вы же там как мишень в тире.

– Ох, Егор, наворотили немцы в твоем любимом Гнездове, – сказал военинженер. – Смотри, здесь на карте железной дороги нет. На самом деле она уже есть. Протянули рельсы с территории объекта к станции. Платформу перестроили. Так что теперь Гитлеру и из своего поезда выходить не надо – премяком в ставку.

– Вы все-таки считаете, что здесь они ставку роют?

– Не знаю, старшина, но стройка большая и очень серьезная.

…Снайпер лейтенант Николай Григорьев уже несколько часов наблюдал за дорогой, которая вела на объект. Движение транспорта было далеко не интенсивным. Изредка проезжали машины с закрытым верхом, открытые грузовики с различными стройматериалами. Еще реже появлялись легковые автомобили. За все время наблюдения прошло два штабных «кюгельвагена» и один «хорьх».

Иногда на дорогу выходили парные патрули, промаршировал взвод солдат во главе с крикливым унтер-фельдфебелем, торопясь пробежали двое в непонятной форме – кургузых то ли куртках, то ли шинелях грязно-оливкового цвета. На рукавах у них были повязки со свастикой. Все они были идеальными мишенями снайпера. Только не в этот раз.

Ближе к вечеру лейтенант решил покинуть свой наблюдательный пост, уйти поглубже в лес, где и переночевать. Он миновал березовую рощу, пересек большую поляну, заросшую редким кустарником, и расположился на высоком взгорке. Позиция была удачная. Со стороны поляны его скрывала полоса деревьев, а снайпер, наоборот, хорошо видел и контролировал поляну.

Не прошло и получаса, как он устроился на отдых. Вдруг до его слуха донеслись звуки выстрелов, крики, лай собаки. Григорьев прильнул к прицелу, «прощупал» кромку леса с той стороны, откуда доносился шум, однако ничего не увидел. Березы, как и прежде, были грациозны, легкий ветерок шевелил их зеленые косы. От них веяло миром и спокойствием.

Однако шум все усиливался, собачий лай становился громче, и вот он увидел, как из рощи выскочили двое – паренек и девушка. Они держались за руки, бежали, метались то в одну, то в другую сторону, желая скрыться в редком кустарнике. Следом за ними бежали четверо – немецкий солдат с автоматом на перевес, с поводка которого рвалась огромная, черная, как смоль, овчарка. Чуть поодаль, разворачиваясь в цепь, торопились трое полицаев. На ходу они пытались стрелять по убегающим, однако, к счастью, всякий раз промахивались.

Дистанция между убегающими и догоняющими быстро сокращалась. Еще несколько прыжков – и фашистский пес настигнет беглецов. Григорьев вскинул винтовку: «Прости, командир!»

Первым упал в траву немец. Казалось, он просто споткнулся. В шуме погони, собачьем лае никто не расслышал звука выстрела.

Один из полицаев пробегая, крикнул другому:

– Иван, что там с Гансом?

Иван ответить не успел. Его сразила пуля снайпера. Григорьев увидел, как полицай справа, присел на колено, прицелился в бегущих. Еще мгновение – и он убьет кого-то из них. Снайпер оказался быстрее.

Последний, оставшийся в живых полицай, поняв, в чем дело, резко бросился в кусты, потом сгорбившись, петляя, побежал назад.

– Ах ты ж, падаль, – прошептал Григорьев. – Как в безоружных ребят стрелять, так ты герой. Теперь, как заяц петляешь.

Снайпер прицелился и мягко нажал на спусковой крючок. Полицай рухнул лицом в траву.

Лейтенант вскинул на плечо винтовку и покинул то место, где собирался провести ночь. Ушел подальше в глубь леса. Он понимал: здесь вскоре будет жарко.

Глава 3

Баталин склонился над картой. Можно было порадоваться: зеленое поле было разрисовано значками домов, строений, дорог. Разведчики отследили даже водопровод, идущий к Днепру, новую железную дорогу. Все это он тщательно нанес на карту. Красной линией обозначил периметр объекта. После разведывательного рейда они многое знали о стройке, но ответа на главный вопрос не было: это ставка Гитлера или нет? А Центр ждал однозначного ответа.

– Что будем отвечать Москве? – спросил Сергей.

Его заместитель Коскинен, который находился рядом с ним, отмахнулся.

– Не переживай. Ответим. Сегодня нам есть, что сказать. Посмотри, сколько разведданных.

Он указал на развернутую карту.

– Вот что дальше делать? В следующий раз не отвертимся. Полковник посадит нас голой жопой на ржавый гвоздь.

– Выход один. Надо брать «языка». Помнишь, все докладывали, что видели людей в необычной форме. Знаешь, инженер просветил нас. Это люди из немецкой военно-строительной организации Тода. Фриц Тодт – рейхсминистр вооружения и боеприпасов. Ни одно крупное строительство не обходится без них. Они занимаются строительством автомобильных и железных дорог, оборонительных сооружений, ставок. Старшие начальники являются строительными уполномоченными и возглавляют соответствующую службу группы армий.

– Прихватить тепленьким этого уполномоченного, – хлопнул в ладоши Коскинен.

– Размечтался. Где ты его прихватишь? Нам и обычный инженер с этой стройки смог бы многое поведать.

– Обычного инженера как-нибудь упакуем. Не кручинься, командир.

– Тогда завтра формируем команду и продумываем план действий. Мы с тобой в немецкой форме. Прикрывают Григорьев и Гречин.

– Хорошо бы выждать денек-другой. А то ведь лучший снайпер Северо-Западного фронта всполошил фашистов. Шутка сказать, положил в рядок немца и трех полицаев. Представляю, как они там бесятся: усиление режима, облавы… К тому же я подозреваю, что Николай повеселился по-взрослому.

Баталин недоверчиво посмотрел на своего заместителя.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что скучает наш снайпер по боевым делам. А тут такой случай подвернулся. Подозреваю, что Григорьев отправил их на тот свет своим фирменным выстрелом в голову. Или, на худой конец, в сердце. Думаешь, немцы ничего не поймут?

– Это он тебе сказал?

– Как ты заметил, он человек неразговорчивый. А после твоей политбеседы вообще слова не проронил.

– Хреновая получилась беседа. Николай только и спросил, как бы поступил я, окажись на его месте. Как? Точно так же. Вот и весь сказ.

Коскинен с сочувствием посмотрел на Сергея.

– Да уж, дорогой мой, командир, вот такие задачки подбрасывает нам война. Ну так что, переждем пару дней, а потом выползем на охоту.

На том и порешили. В тот же день, когда повечерело, пришел к ним в стойбище заместитель по разведке Автоном Потиленко. Оказывается, послал его командир отряда, чтобы разузнать, не снайпер ли разведгруппы спас от явной гибели юных партизанских разведчиков. Дело в том, что Семен и Нина не раз ходили «поиграть» на железную дорогу. Изображая беззаботных, веселых друзей, они смеялись, дурачились, внимательно поглядывая на проходящие эшелоны, пытаясь разглядеть условные обозначения на вагонах. На клочках бумаги отмечали количество танков, автомобилей, орудий на платформах. Там их и засекли полицаи. Схватить партизан не удалось, и фашисты бросились в погоню. Спас их какой-то неизвестный снайпер, неожиданно открывший огонь из леса, когда полицаи уже настигали ребят.

– Почему вы решили, что это снайпер? – спросил Баталин, загадочно окидывая взглядом своих разведчиков, собравшихся вокруг партизанского командира.

Потиленко усмехнулся.

– Сергей Иванович, мы ж не первый год замужем. У нас и в полиции есть бо-ольшие свои уши. Так вот они нам сообщили: трое из четверых убиты выстрелами в голову, четвертый получил пулю в спину, точно в сердце.

После этих слов вокруг стало тихо. Все смотрели на Григорьева.

– Все, сдаемся. Вот он наш герой, лейтенант Григорьев.

Потиленко поднялся, пожал руку снайперу, обнял его, тихо, срывающимся голосом, прошептал:

– Спасибо тебе, Николай. От всех партизан спасибо, что спас наших детей. Теперь у меня дело к тебе, командир. Пойдем-ка обсудим.

Они спустились в землянку, присели за стол.

– Хотел предупредить: немцы лютуют. Вам на время надо залечь на дно. Иначе есть большая опасность оказаться в руках врага.

– Мы и сами мозговали-думали. Только нет времени отлеживаться на дне, Автоном Григорьевич.

– А что спешишь отлежаться в гестапо? Не горячитесь, Сергей Иванович. Попридержи лошадей. Мы партизаним не первый месяц. Так что послушайся доброго совета.

Баталин и сам понимал: Потиленко прав. Решили взять паузу на три дня. За это время обдумали и проработали план захвата «языка».

… Наступил день выхода на задание. Баталин надел форму немецкого капитана, а Коскинен стал ефрейтором вермахта. Григорьев и Гречин остались в своей родной советской форме.

Накануне вечером к Баталину пришел старший радист Никеров. К пущему удивлению Сергея, стал проситься в рейд. Вот уж чего не ожидал Баталин, так это подобных просьб.

– Ты что, Саша, с глузду съехал. Вот уж от кого не ждал… Горячего дела захотел. У тебя свое дело и важнее его нет, – стал вразумлять его Баталин. – Ты думаешь немцы только дороги перекрыли да патрулей добавили. Они очень внимательно шукают тебя в эфире. Надеешься, что фашисты поверили в снайпера-одиночку? А если и поверили, наш «языковой» выход окончательно убедит их в том, что в районе действует разведгруппа. И деятельность ее направлена на разведку ставки. Тут же получим пару пеленгаторов в награду.

Сергей рассерженно покачал головой.

– Думай о том, как поменьше висеть в эфире. Тебя Центр насколько слышит?

– Да более-менее. На пятерку. Правда, оператора на приемном центре дали то ли глухого, то ли бестолкового. Только и слышишь: повторите с пятнадцатой группы до тридцать второй, с сорок восьмой до семидесятой…

– Никеров, на кого жалуешься. Там сидит какой-нибудь твой ученик, – рассмеялся Сергей.

– Вернусь и убью, как Тарас Бульба. Я тебя породил, я тебя и… Вот что подумал, командир. Про пеленг, о котором ты сказал. Давай-ка мы с Аней, чтобы отработать сеанс, будем уходить подальше от места нашей дислокации.

– Это мысль. Приду из рейда, обмозгуем.

…Вышли ночью, чтобы к рассвету успеть занять позиции у дороги. Выбрали удобный поворот, вперед послали Сараскина. Он должен был подать сигнал, если увидит машину или пеших военных.

Баталин и Коскинен засели в кустах у дороги. Григорьев замаскировался на пригорке, прикрывая товарищей. В лесу было тихо. Дорога пустынна. После ночного перехода клонило в сон. Сергей видел, как Пааво время от времени потряхивает головой, отгоняя дрему.

Крякание утки, то есть сигнал старшины, был долгожданным, и… неожиданным. Сердце пустилось в нервный пляс. Чтобы успокоиться, Баталин глубоко вздохнул, задержал дыхание. Вроде помогло.

Из-за поворота показалась машина. Это был «Хорьх-901», средняя командирская машина, достаточно распространенная в войсках вермахта. Несмотря на теплую погоду брезентовый верх автомобиля был опущен, понять, кто находиться на заднем сиденье, не представлялось возможным.

«Хорьх», судя по всему, ехал издалека. Бампер, радиатор машины были забрызганы грязью.

Баталин и Коскинен стояли на обочине дороги. Водитель автомобиля, увидев, как ефрейтор, с автоматом на груди вскинул руку, приказывая остановиться, затормозил. Первое, что увидел Сергей, – водитель был одет в темно-оливковую форму. «Значит, наш клиент», – подумал он.

Из-за плеча шофера показалась удивленная, заспанная физиономия. Китель и рубашка пассажира были такого же цвета. На рукаве Баталин заметил три белые нашивки и погон коричневого цвета без знаков различия. «Старший мастер, – отметил Сергей. – Это уже кое-что».

– Что случилось, господин капитан? – спросил старший мастер.

– Дорога впереди заминирована партизанами. Прошу выйти из машины, – приказал Баталин.

Водитель заглушил автомобиль, открыл дверь и ступил на дорогу, тревожно поглядывая вперед, куда показал капитан. В это время перед ним вырос огромный ефрейтор, который одним ударом в челюсть, отправил шофера в нокаут.

Баталин схватил пассажира за китель, вышвырнул из машины. В бок старшего мастера уперся ствол вальтера.

– Тихо, ни звука! Пристрелю, как собаку, – сказал Сергей. – Кто такой?

– Ладвиг Грубер. Старший мастер объекта «Беренхалле».

– Какого объекта? – не расслышал Баталин.

– «Медвежья берлога», – ответил за немца Коскинен.

Баталин хмыкнул.

– Любят фашисты громкие названия. «Вервольф», «Беренхалле»!

Услышав знакомое слово среди непонятной русской речи, Грубер согласно замахал головой: «Вервольф», «Вервольф»…

– Ты о чем? – спросил его по-немецки Сергей.

– Я знаю «Вервольф». Строил «Вервольф».

– О, какой нам спец попался, – сказал Коскинен.

Он поднял с земли, так и не пришедшего в себя шофера и бросил его на заднее сиденье. Развернул и толкнул в спину старшего мастера. Тот быстро залез в машину. Сам Коскинен сел за руль, Баталин занял место рядом с водителем. Пааво крякнул раз-другой, подавая сигнал к отходу Сараскину и Григорьеву.

«Хорьх» рванул с места и, проехав вперед сотню метров, свернул на лесную дорогу. Еще полкилометра – и машина уткнулась в кучу бурелома, преодолеть который не было никакой возможности.

– Прибыли. Конечная, – сказал Пааво.

Разведчики вместе с немцами забросали машину ветками, сушняком и отправились на точку встречи. Туда вскоре подошли Сараскин и Григорьев.

Старшина, увидев немцев, внимательно оглядев их, заключил.

– Добрый улов!..

Григорьев только искоса, мельком взглянул на фашистов.

Разведчики выстроились в колонну, в середину поставили фашистов и двинулись домой. Через несколько часов их встречали оставшиеся на хозяйстве бойцы – Грибной, Гречин, радисты Никеров и Пивоварова.

– Вот они, орлы рейхминистра Фрица Тодта, – сказал Иван Грибной. – Зарываются, сволочи в нашу землею.

Сказал он это с такой ненавистью, что немцы испуганно попятились. Баталин кивнул Сараскину:

– Отведи их, старшина, и закрой. Они нам очень пригодятся.

Глава 4

На допрос собрались все. Только радисты остались заниматься своими делами. Сараскин первым привел Грубера. Ему предложили сесть. Немец испуганно переводил взгляд с одного бойца на другого.

– Вы Ладвиг Грубер, старший мастер объекта «Беренхалле», – начал допрос Баталин. – Сотрудник военно-строительной компании Тодта.

Немец энергично закивал.

– Кстати, хотел спросить, откуда у вас такая странная форма, непохожая на немецкую?

Грубер изобразил нечто похожее на улыбку.

– Наша организация не имела единой формы. Мы не военные, мы – строители. Ходили в гражданском платье. Но началась война и работать в районе боевых действий в штатском просто невозможно. Тогда наш рейхсминистр реквизировал со складов форму чехословацкой армии. Она, конечно, отличается от серо-зеленого цвета вермахта. Ее не знают даже некоторые немецкие солдаты. Были случаи, когда нас обстреливали, брали в плен свои же.

– Понятно. Теперь перейдем к конкретным вопросам. Что входит в твои обязанности?

– Являюсь одним из мастеров сектора «А».

– Давно работаешь здесь?

– С декабря 1941 года. До этого трудился на строительстве ставки «Вервольф» под Винницей.

– Кто руководит стройкой объекта «Беренхалле»?

– Начальником строительства является инженер Ренхольд Вальявец.

– Когда начались работы под Смоленском?

– Насколько мне известно, в октябре сорок первого.

– Когда заканчивается строительство?

– Оно практически закончено. Работы шли на протяжении одиннадцати месяцев. Остались небольшие недоделки. Еще две, от силы три недели.

– Грубер, здесь возводится ставка Гитлера или штаб фон Клюге?

– Ставка. Нет никакого сомнения. Она с самого начала так проектировалась. Говорят, место для нее выбирали специалисты из института СС «Ананербе». Однако ходят слухи, что после окончания работ некоторые объекты могут отдать в эксплуатацию умному Гансу.

– Кто такой умный Ганс?

Старший мастер вытер пот со лба.

– Простите, господин капитан. Так в шутку между собой мы называем фон Клюге. Но за достоверность информации не ручаюсь.

– Значит, Грубер, ты являешься мастером сектора «А». Расскажи-ка нам подробнее о секторах. Покажи их расположение на карте.

Баталин развернул карту района. Это была карта, найденная в полевой сумке Грубера после его ареста. Сложенному вчетверо листку бумаги Сергей обрадовался больше всего. В сумке оказались отличные цветные и простые карандаши, ластик, который не размазывал написанное, а стирал, две красивые линейки. Нужные вещи в партизанском хозяйстве, страдающем от дефицита буквально всего – от обуви и обмундирования до боеприпасов, а о таких вещах, как карандаши и ластик, говорить не приходится. Но больше всего страдали разведчики от отсутствия карт. Еще бы, воевать ведь собирались «малой кровью и на чужой территории». Разве кто-то мог представить, что враг захватит Смоленск. Потому карт было не сыскать днем с огнем.

Сергей вспомнил начальника штаба 44-й стрелковой дивизии полковника Онуфрия Волкова, как он радовался трофейной финской карте, которую подарили ему по большому блату. Теперь вот он сам радуется такой же немецкой карте. Баталин пододвинул ее поближе к пленному. Немец низко склонился над картой, подслеповато разглядывая ее.

– Объект делится на три зоны: А, В и С. Сюда входит район Красного Бора и Гнездова. Зона «А» расположена севернее Витебского шоссе возле станции Красный Бор. К югу от шоссе находится зона «Б». В зону «С» входят земли южнее станции Гнездово и… Где-то здесь есть речка…Как же ее? Ольшанка.

Грубер обрадованно посмотрел на Сергея, указывая пальцем.

– Вот она Ольшанка. Зона «С» продолжается по западному берегу этой речки.

– Сколько сооружений построено на территории объекта «Беренхалле»?

Немец испуганно посмотрел на Баталина.

– Я не могу ответить на этот вопрос, господин капитан. Их десятки. Самого различного назначения. Это только наземные. А еще подземные. Полную информацию знают инженер Вальявец и его окружение. У нас не только рабочие, но даже мастера из зоны «А» практически не бывают в других зонах.

– Вон оно как! – присвистнул Коскинен. – Умеют секретить, сволочи.

– Хорошо, – сказал Баталин. – Вот тебе карта, бумага. Вычерти каждое строение в зоне «А». Нанеси на карту. Надеюсь, это ты сможешь, Грубер?

– Так точно, господин капитан. Я все это строил.

– Сделай это вместе с водителем. Дороги, подъезды он знает лучше твоего. Важно указать новые, недавно построенные дороги.

– Товарищ командир, разрешите добавить, – вступил в разговор Грибной.

– Какое учебное заведение заканчивал, Грубер? – задал вопрос по-немецки военинженер.

– Инженерно-строительную школу в Лейпциге.

– Ага, значит, дипломированный специалист нам попался, – сказал Грибной. Он вновь перешел на немецкий: – Надо не просто указать строения, но и подробно описать их. Материал: деревянные, кирпичные, бетонные… Кубатуру… Наземные, подземные. В общем, ты понимаешь о чем идет речь.

– Есть. Будет сделано, господин офицер! – ответил старший мастер.

Допрос был окончен. Сараскин отконвоировал Грубера в соседнюю землянку. Оставалось только ждать, потом вместе с Грубером и Грибным разобраться в этих строениях, написать шифрограмму в Центр.

Главную задачу они выполнили. Установили, что объект «Беренхалле» является ставкой Гитлера. Сделали это без потерь и особого шума. Казалось, можно радоваться. Но что-то подсказывало Баталину, что плясать и петь рановато. Как говорят, аппетит приходит во время еды. Кто знает, какие задумки у командования в Москве. Может, они хотят разбомбить ставку. Тогда данных только по одному сектору «А» мало. Тем более, как утверждает Грубер, там нет бункера Гитлера. Впрочем, возможно, у Центра какие-то другие задумки. Что ж, поживем – увидим.

Грубер вместе с водителем окончили работу к вечеру. На карту были нанесены строения зоны «А», как наземные, так и подземные, дороги, водопровод, канализация, ретранслятор, компрессорная станция, нагнетающая воздух в подземные галереи. Описание объектов заняло десяток страниц. Баталин и Грибной сели за перевод текстов.

Закончили далеко за полночь. Командир отправил Грибного отдыхать, а сам сел писать шифрограмму в Центр. Под утро он вызвал к себе Никерова и приказал срочно отправить текст в Москву.

Центр ответил оперативно, в тот же день. «Первый» благодарил за проделанную работу, но, как и предполагал Баталин, указывал: данных только по сектору «А» недостаточно. Нужны подробные разведданные по всей ставке.

Где же их взять? Можно, конечно, вновь сделать вылазку на дорогу. Только ведь немцы не дураки. Обнаружив пропажу старшего мастера Грубера, водителя и автомобиля, они, без сомнения, усилили охрану. Но дело не только в охране. У дороги можно провести не одни сутки. Даже если им вновь повезет и они похитят какого-нибудь Шефера или Бауэра, какая гарантия, что он окажется из нужной им зоны «В» или «С». Или вообще будет иметь хоть какое-то отношение к стройке. Ведь Грубер ясно сказал – стройка завершена, инженеров и мастеров перебрасывают на другие объекты, осталось каких-нибудь две недели.

Баталин беспомощно смотрел на карту. В голове ни одной толковой мысли. «А бестолковой? – усмехнулся про себя Сергей. – Разве что штурмом взять эту берлогу? Только вот штыков маловато».

«А если тихо пробраться в это медвежье царство? Что дальше? Ухватить “языка”? Вытащить его со столь охраняемой территории почти нереально. Но даже если это и удастся сделать, кем окажется пленный? Это значит, подставить себя, своих людей и не выполнить задачу».

Он выглянул из землянки.

– Егор! – позвал Сараскина, который охранял пленных. – Тащи сюда Грубера.

– Скажи мне, старший мастер, – спросил Сергей, указывая пальцем в прямоугольник на карте. – Ты сказал это штаб.

– Да, конечно, – подтвердил немец.

– Какой штаб? Зоны «А»?

– Нет, всего строительства.

– Грубер, это совсем другой коленкор. Вот бумага. Рисуй подробный план штаба.

Немец взял в руку линейку и уверенными движениями начертил прямоугольник, разделил его двумя линиями, стал слева и справа нарезать квадратики. Стало ясно – это помещение барачного типа, посреди коридор, а вдоль идут кабинеты. Грубер пронумеровал их.

– Айнс, цвай, драй, фиа, фюнф, зекс, зибн… – называл он номера кабинетов.

Когда немец закончил, Баталин спросил, указывая на первый кабинет.

– Это что?

– Производственный отдел. Дальше – плановый, финансовый…

– Стоп! – сказал Сергей. – А где хранится документация?

– Кабинет зекс. Он так и называется «Отдел строительной документации».

– Понятно. Теперь еще раз подробнее об охране штаба.

– Там уже практически и штаба-то нет. Многие отделы съехали, закрыты.

– А этот?

– Он пока на месте. Его эвакуируют в последнюю очередь. Документацию надо передать эксплутационникам. Поскольку штаб почти пустой, там один пост, часовой у входа.

– А где казарма боевого охранения?

– Рота боевого охранения находится в двухстах метрах от штаба. – Грубер ткнул пальцем в небольшой кубик на карте.

– Теперь обсудим дорогу от периметра до штаба. Патрули, посты, ночные секреты. Все, что тебе известно.

Старший мастер стал объяснять, показывать на карте, рисовать на бумаге, и чем больше он говорил, тем яснее Баталин понимал: не так страшен черт, как его малюют. Сейчас как раз самый подходящий момент для проникновения на объект. Там, несмотря на немецкую пунктуальность, как и на всякой стройке, особенно на заключительном этапе, творится некоторая неразбериха. Стройка завершается, одни рабочие покидают ее, иные еще что-то доделывают, объекты в полной мере не приняты под охрану, четкий алгоритм безопасности не отработан. Это и есть их шанс.

Глава 5

Два дня ушло на подготовку. Разведчики много раз, склонившись над картой, проходили предполагаемый маршрут. У танкистов это называется «пеший по танковому», когда экипаж своими ножками топает по дороге, по которой придется двигаться на боевой машине, отрабатывая слаженность экипажа.

У разведчиков слаженность группы – это не только успех выполнения задачи, это вопрос ее выживания. Необъяснимая связь между бойцами, взаимопонимание с полувзгляда, полужеста обеспечивает безопасность малого подразделения. Баталину всегда казалось, что подготовленная разведгруппа похожа на стаю перелетных птиц, которые плотно держат строй, повинуясь малейшему движению вожака. Так и разведчики, уходя в поиск, все обговаривают на тренировках, чтобы потом профессионально делать свое дело.

В Первую мировую разведчиков называли «охотниками». И неспроса, ведь они действительно охотились за «языками». Что ж, он и его ребята тоже охотники, только теперь за документами. В походе за «языком» им повезло. Нет, нельзя сказать, что они действовали непрофессионально. Потом анализировали, разбирали каждый свой шаг. Все, как говорит старшина Сарасакин, было путем. Но везение в разведке – великое дело. Ведь каждый выход – это балансирование на грани жизни и смерти. Вот и теперь, они, по сути, лезут в пасть к медведю. Неспроста ставка названа «Беренхалле», что означает «Медвежья берлога». Кто знает, что их ждет в этой берлоге? Может, смерть, может, ранение и плен, а, возможно, и удача. Баталин старался не думать о смерти. Если на войне думать о ней, с ума сойдешь. Он гнал от себя такие мысли, но ее ледяное дыхание всегда чувствовал рядом с собой.

Когда карта, что называется, была изучена «до дыр», перешли к подготовке обмундирования, оружия, гранат, ножей и многого другого, что необходимо в поиске. Все эти многочисленные атрибуты не должны звенеть, блестеть, не издавать ни единого звука и, в то же время, чтобы было удобно воспользоваться каждым из них. Карманы совершенно пустые, ордена, медали, документы сданы военинженеру Грибному. Вместе с радистами он остается на этот раз на хозяйстве.

Остальных – труба зовет. Баталин и Коскинен в немецкой форме. Им идти в самое логово. Гречин делает проход в минном поле, если фашисты их уже установили. Григорьев и Сараскин контролируют ситуацию и прикрывают отход группы.

В путь вышли с запасом, чтобы подойти к периметру еще засветло. В дороге никаких неожиданностей не было. Впереди шел «лесник» Сараскин, да и дорога была уже достаточно знакомой. Опасались немецких засад, но, к счастью, все прошло благополучно.

Не доходя до ограждения с десяток метров, залегли, замаскировались. Обратились в слух и зрение. Что поделаешь, разведка – это всегда ожидание. Часами приходится слушать вражьи звуки. Что изменилось в сравнении с прошлым разом? Какие шумы добавились, какие исчезли. Вроде бы ничего нового. По-прежнему летний ветер доносит немецкий неразборчивый говор со стороны казармы охранения. Он иногда взрывается смехом и гоготанием. Прожектор шарит вдоль забора, отбрасывая причудливые тени от колючей проволоки, натянутой поверх сетки.

Каждый час слышится треск автомата. Они знают, что это за треск. Грубер рассказал, что рядом со штабом строительства находится глубокий овраг и часовому предписано простреливать его. Немцы опасаются диверсантов. А ведь ивправду весьма удобный овраг для подхода к штабу. Разведчики рассматривали и этот вариант. Всем он хорош, но если часовому взбредет в голову дать очередь через полчаса, может случиться непоправимое. Обидно попасть под случайную очередь и остаться лежать на дне этого оврага. Именно поэтому вариант с оврагом был отброшен.

Прошел час. Ничего тревожного в окружающей обстановке не замечено. Время вступать в работу минеру Гречину. Разрезана сетка, и Авдей ловко проскользнул в небольшую дыру. Сделал он это столь виртуозно, что Сергей позавидовал такой сноровке.

Еще при подготовке к вылету в тыл, Баталин отметил умение капитана мастерски передвигаться по-пластунски. Поинтересовался, мол, где так научился? Гречин улыбнулся: «Да ладно, командир, ползать не летать. На нейтралке, немец быстро отрубит пятую точку. У нас, у минеров, очень уязвимое место».

Млела теплая ночь. Гогот солдат со стороны казармы стих. Вернулся Гречин. Шепнул на ухо Баталину: «Мин в этом секторе пока нет, можно идти».

Григорьев и Гречин приподняли сетку, короткое дружеское похлопывание по спине, и Баталин с Коскиненом попадают на территорию врага. Сливаются с землей, справляются с первым волнением и в темноте двигаются вперед.

Пока все идет по плану. Они едва различают ориентиры, расположение которых выучили наизусть. Некоторые участки переползают, иногда пригнувшись бегут вперед. Наконец, как и планировали, с тыльной стороны подползают к штабу. Теперь Коскинену надо бесшумно подползти к часовому, снять его и занять пост.

Медленно, прислушиваясь к каждому шороху, передвигаются вдоль стены. Слышат, как что-то непонятное бормочет под нос себе часовой, плюется, шаркает сапогом. Коскинен уже готов к броску, он сжимает в руке нож. Уничтожить врага надо так, чтобы он не только не вскрикнул, но даже не пискнул.

Пааво опускает лицо, как можно ниже к земле, сквозь траву выглядывает из-за угла. Часовой топчется на плоском, деревянном крыльце штаба. Он повернудся спиной к разведчику. Еще мгновение… Лейтенант приподнимается, и вдруг видит, как медленно открывается входная дверь штаба, на крыльце появляется кто-то второй. Коскинен отпрянул назад, укрылся за спасительный угол.

Разведчики слышат, как появившийся из штаба спрашивает у часового:

– Куно, ты что сегодня на посту? Говорил, поедешь за девочками в Смоленск. Где девочки?

– Будут девочки, – отвечал уверенно Куно. – Вот сменюсь с поста, отосплюсь, махну в город. Приходи, Йохан, тебе привезу самую красивую.

Они оба радостно загоготали, предвкушая встречу с девочками. Слышно было, как зашуршала сигаретная пачка, до разведчиков долетел запах дымка.

– А ты чего так поздно? – поинтересовался часовой.

– Сам знаешь, сворачиваемся. Дел много. У меня бумаг целая комната от пола до потолка.

Часовой что-то промычал в знак согласия. Наступило молчание, которое прервал Йохан.

– Ладно, Куно, пойду собираться да спать. Когда привезешь русских подружек, не забудь кликнуть старого друга.

– Не волнуйся, Йохан, ты будешь вторым… После меня.

Было слышно, как Куно посмеиваясь, по-дружески похлопывает Йохана по спине.

Хлопнула дверь: это Йохан пошел к себе. Коскинен осторожно выглянул из-за угла. Часовой по-прежнему топтался на крыльце. Вот он повернулся к разведчику спиной, и это стоило ему жизни. Пааво одним прыжком оказался за спиной часового. В следующее мгновение разведчик, словно стальным ободом, захватил голову фашиста, и острая сталь ножа перерезала ему горло.

Лейтенант оттащил от входа обмякшее тело часового, подал условный сигнал Баталину. Тот быстро запрыгнул на крыльцо, скрылся в глубине штаба. Коскинен одернул ефрейторский китель, надел каску, поправил на груди автомат, и занял место часового.

В коридоре штаба было темно, и только из-под дверей одного кабинета пробивался лучик света. Сергей выхватил из кабуры «вальтер», рванул на себя ручку двери. В большой, просторной комнате висел полумрак, вся она была заставлена стеллажами с бумагами, и только в центре на небольшом свободном пятачке располагался стол, на котором стоял чемодан с откинутой крышкой.

Хозяин кабинета перебирал какие-то вещи в чемодане.

– Здравствуй, Йохан, – сказал вошедший офицер. – Все работаешь не покладая рук. Даже по ночам.

Немец оторвался от чемодана и удивленно прищурился, пытаясь понять, что за гость пожаловал к нему в столь поздний час.

Сергей подошел поближе к столу и увидел, что фашист укладывал в чемодан женские вещи – белье, какие-то платья, кофточки, платок. «Ах ты, сволочь! – вскипело у него внутри. – Награбил».

– Фрау будет довольна!

Баталин поддел стволом пистолета дамские трусы.

– Господин капитан, кто вы такой? – напряженно спросил немец.

– А вы кто такой?

Фашист вытянулся во фрунт и представился.

– Инженер Йохан Келлер, начальник отдела документации.

– Вы-то мне и нужны. Я прибыл с инспекцией из Берлина. Мне необходима строительная документация по зонам «В» и «С». Поторопитесь.

– Сейчас? – удивился Келлер.

– Как можно быстрее, – прикрикнул на него Баталин. Он схватил чемодан и вытряхнул из него награбленное.

– Что вы делаете, господин капитан! – в ужасе закричал инженер.

Баталин вскинул вальтер.

– Бегом документацию!

Келлер бросился к стеллажам. Трясущимися руками он хватал с полок скрутки чертежей, папки с материалами, складывал их в чемодан, в котором только что лежали подарки для ее любимой Марты и девочек. «Что это за сумасшедший капитан? – судорожно пытался он сообразить. – Ночью, под пистолетом…Вещи на пол…» Вдруг его осенило. Немецкий капитан не мог выбросить его подарки. Это русский партизан. Но как он сюда попал, на секретный охраняемый объект? Такого не может быть. Это же ставка фюрера.

– Быстрее, быстрее, – торопил его капитан.

Когда чемодан был полон, Баталин уточнил.

– Документация по подземным объектам тоже тут?

Келлер согласно замахал головой.

– Но это секретная документация.

– Конечно, – согласился Сергей, – за ее пропажу вас расстреляют, господин инженер.

До Келлера окончательно дошло, кто перед ним. Он дико зарычал, опрокинул на Баталина стол и бросился в окно. Сергей увидел, как немец одной ногой вскочил на подоконник, стараясь выпрыгнуть наружу. Он метнул свой нож, доставшийся ему еще с финской войны. Острое лезвие вошло в затылок фашиста и насквозь пробило шею. Келлер рухнул с подоконника на пол.

Баталин перевернул Келлера, вытащил нож, вытер о китель немца и вложил его в ножны. Не собирался он любимый нож оставлять фашистам. Сергей подхватил чемодан и выскочил из штаба. На выходе его ждал и волновался Коскинен. Они рванули, пригибаясь, по дорожке, ведущей от штаба к периметру. К счастью, обошлось без выстрелов. Наверное, поэтому на объекте не объявили тревогу. Луч прожектора торопливо скакал по стенам штаба, но там была тишина. Сирены молчали, казарма роты боевого охранения безмятежно спала.

Разведчики бежали, падали, замирали, прислушиваясь к ночным звукам, ползли вперед. У лаза их ждали Гречин и Сараскин. Григорьев контролировал ситуацию в глубине леса. Увидев ползущих товарищей, они подняли сетку, приняли чемодан и Коскинена с Баталиным.

А дальше – марш-бросок на пределе сил по ночному лесу. Впереди вездесущий Сараскин, за ним с тяжелым чемоданом Коскинен, следом Баталин, Гречин, замыкающий – Григорьев. По подсчетам Сергея до смены часового оставалось примерно полчаса. А это значит, что через тридцать минут немцы обнаружат сначала часового, с перерезанным горлом, потом Келлера, в луже крови и в ворохе дамского белья, и с бешенной яростью организуют погоню. Надежда только на темную ночь, ноги и дыхалку разведчиков. А еще на то, что неизвестно, в какой стороне искать группу советских диверсантов. Они ведь тоже предприняли кое-какие меры предосторожности: лаз сделали совсем в другой стороне, откуда пришли. Собакам тоже приготовили подарок. Получив его, хваленые немецкие псы вряд возьмут след.

Ответку, конечно, немцы приготовят. Но это будет потом. А сейчас дело сделано. Оставалось только уйти, дойти и сообщить в Москву, что задача выполнена.

Когда через несколько часов они, едва живые, вернулись в родное стойбище, радистка Аня бросилась на шею Баталину.

– Как к медведю в берлогу, так все вместе. А как поцелуи, так одному командиру, – обиженно сказал Сараскин.

– Что вы, ребята! Я готова вас всех расцеловать.

И она тут же исполнила свое обещание.

– А что, неплохая награда! – рассмеялся снайпер Григорьев.

Глава 6

Военинженер Грибной стоял перед раскрытым чемоданом с немецкими документами, вытаскивал скрутки, разворачивал их и удовлетворенно цокал языком. Рядом с ним сидел Баталин, наблюдая, как ликует Иван.

– Командир, это же настоящее богатство! Ценнейшие материалы! Смотри, вот он весь подземный город – галерея, которая ведет к построенной железной дороге в сторону станции Гнездово, еще один вход, который идет к бункеру…

– К бункеру Гитлера?

Грибной внимательно вгляделся в чертеж.

– Нет, это не бункер фюрера. Но мы доберемся до него.

Он взял из чемодана очередной чертеж, развернул его на всю ширину стола. Баталин приподнялся, увидел какие то вычерченные двойные линии по всей территории ставки.

– Это что? – спросил он.

– Сергей Иванович, это все сделано для удобства Гитлера и его окружения. Вот водопровод для питьевой воды, а рядом для хозяйственных нужд. Есть отдельный водовод на случай тушения пожара. Еще вырыты два колодца, глубиной более ста метров.

Военинженер полистал какие-то книги, перебрал стопку отпечатанных на машинке листов, развернул очередную скрутку.

– Вот и долгожданный бункер Гитлера.

Грибной протянул чертеж Баталину. Сергей присмотрелся, пытаясь понять линии, знаки, цифры. Но так ничего не понял, вернул чертеж Ивану.

– Ты чего думал, он на золоте вычерчен? Бункер как бункер. Кстати, не такой уж и большой. Судя по разметке, всего сорок три квадратных метра. Да зачем ему больше. Жить он вряд ли здесь будет. Слишком близок фронт. А ежели на сутки-другие залетит, так и этого хватит. А не понравится, ему и фон Клюге свою спальню предоставит.

Грибной бережно сложил все бумаги в чемодан, опустил крышку и хлопнул по ней ладонью.

– Знаешь, что это?

Баталин удивленно взглянул на военинженера.

– Орден Красного Знамени. Вот что это. Железно.

Иван ушел, а вместо него на пороге землянки появился старший радист Никеров.

– Садись, записывай телеграмму в Москву, – кивнул ему Баталин.

Сергей стал диктовать. «Зверобой – Центру. В соответствием с вашим приказом в ходе спецоперации разведгруппой добыты документы по строительству ставки “Беренхалле”. Захваченные материалы полностью раскрывают как наземную, так и подземную инфраструктуру объекта, включая бункер Гитлера. Документация готова к отправке. В ходе проведения спецоперации убитых и раненых нет. Ждем ваших дальнейших указаний».

Ответ пришел необычайно быстро – всего через три часа. Никеров спешно расшифровал его, и вскоре Баталин с волнением читал ответ из Москвы.

«Центр – Зверобою. “Первый” благодарит разведгруппу “Зверобой” за успешно выполненную сложнейшую боевую задачу. Принять строжайшие меры к сохранности добытых ценных документов. “Зверобою” быть готовым к прибытию на Большую Землю вместе с документами. Самолет прибудет в ближайшее время на партизанский аэродром. О вылете самолета будет сообщено дополнительно».

А дальше события стали развиваться с необычайной скоростью. Вечером того же дня пришла новая телеграмма. Центр сообщал, что самолет прибудет завтра ночью. Разведгруппа стала собирать командира в дорогу. Сопровождать до аэродрома вызвались Коскинен и Григорьев. Баталин не возражал. Пааво широко улыбался.

– Я с этим чемоданом уже сроднился. Куда же без него. Может, возьмешь меня в качестве носильщика.

– Завидую, командир. Послезавтра уже прогуляешься по Арбату, – мечтательно сказал Грибной.

– Не до Арбата ему будет с этими бумагами, – возразил Никеров.

Утром следующего дня тройка вышла в путь. Командир партизанского отряда Недоспасов был предупрежден и послал двух бойцов навстречу разведчикам.

Встреча в отряде была теплой. Как и требовала конспирация, лишних людей не присутствовало. Пришли только Недоспасов и Потиленко. Поселили гостей подальше от любопытных глаз в землянке на отшибе. Угостили, чем могли, напоили ароматным чаем, настоянным на малиновых листьях.

– Самолет – это хорошо, – отхлебывая из большой жестяной кружки, сказал Недоспасов. – Мы уже месяц просим самолет. Надо эвакуировать троих раненых. Тут, к счастью, вы подвернулись.

Баталину показалось, что в словах партизанского командира прозвучала затаенная обида, мол, мы месяц самолет выпрашивали, а вам по первому щелчку подали. Хотел было Баталин как-то объясниться, потом понял – ни к чему это. Может, ему и вовсе показалось, и нет у Недоспасова никакой обиды. Во всяком случае, виду он не подавал.

– Ребята, наследили вы в наших краях капитально, – крутнул головой Потиленко.

– Да ладно, не больше вашего, – отреагировал на слова зама по разведке Коскинен.

– Не скажите. Почерк другой. Мы чего, найдем дырку в охране, поезд под откос пустим, мост взорвем, полицейский пункт разгромим, предателей постреляем. Немцам это все знакомо. А с вами сплошные загадки, одна головная боль…

– Что ж такого загадочного мы натворили? – усмехнулся Баталин.

– Смотри. Немец с собакой и двое полицаев убиты снайперскими выстрелами в голову. Третий в сердце. А эти в грязно-рыжих шинелях, как мы их называем, «легионеры рейхминистра Тодта». Кому они были нужны? Да никому. Вдруг исчезает мастер, вместе с водителем и автомобилем. А о нападении сибирских десантников на штаб строительства и говорить не приходится.

– Каких сибирских десантников? – удивился Баталин.

– Батальон огромных двухметровых сибирских десантников напал на штаб, перебил охрану, зарезал какого-то важного немца и уволок всю документацию.

В землянке стало тихо. Разведчики переглядывались минуту-другую и вдруг дружно грохнули со смеху.

– Чего вы гогочите. Немцы рыщут по окрестным деревням, ищут тех самых десантников.

– Сибирских? – уточнил Сергей.

– Да, сибирских, двухметровых…

Автоном встал из-за стола и протянул руку к потолку, пытаясь показать, о каких десантниках идет речь.

Вновь землянка взорвалась от смеха.

– Знаешь, что я тебе скажу, Автоном, у нас только один десантник, – Баталин похлопал по плечу Коскинена, – финский, из Ленинграда. Но даже он не тянет на двухметрового.

– А если серьезно, – поинтересовался Недоспасов, – сколько человек участвовало в нападении на штаб?

Сергей неопределенно пожал плечами.

– Мы вдвоем ходили с финским десантником Пааво, – ответил Сергей. – Да еще трое на прикрытии.

– Вдвоем? Да ладно, кончай, Сергей Иванович, – не поверил командир отряда.

– Нет, если не веришь, спроси ребят. Там был один часовой и, как его, немец Келлер в штабе.

– Крепко повезло вам, мужики, – кивнул Потиленко.

– Это правда. Когда мы мило беседовали, Келлер опрокинул на меня стол и бросился в окно. Едва достал его ножом. Он уже стоял на подоконнике. А если бы выстрелил, то неизвестно, кто до лаза первым бы добежал, мы с Пааво или немцы из роты боевого охранения.

Разведчики и партизанские командиры поговорили еще с полчаса. Потом Недоспасов и Потиленко ушли, предложив баталинцам отдохнуть.

Когда стемнело, трое разведчиков и командир отряда выдвинулись к партизанскому аэродрому. Там уже находились раненые, еще несколько бойцов, девушка с медицинской сумкой. Самолет ждали долго.

Был уже третий час ночи, когда в небе послышался звук мотора. По сигналу командира, партизаны зажгли костры, выложенные вдоль взлетного поля. Самолет благополучно приземлился. Погрузили раненых, Баталину передали чемодан, пожелали счастливого полета.

Коскинен, пожимая руку на прощание, сказал:

– Ты особо в столице не засиживайся. Это вредно для здоровья. Прилетай скорее. Мы с тобой еще такого наворотим, что чертям будет тошно.

Самолет побежал, подпрыгивая на неровностях взлетного поля, взмыл в небо. Неужто он летит в Москву? Верилось и не верилось.

Глава 7

Встречать командира разведгруппы на аэродром приехал сам полковник Селезнев. Он радостно обнял Баталина, потом отстранил его от себя, посмотрел в глаза и сказал.

– Как же я рад тебя видеть, Сергей! Живой, здоровый…

– Cо здоровым чемоданом, – пошутил Баталин.

Полковник приподнял чемодан, стоявший у ног Сергея, крякнул, ощутив его тяжесть.

– Теперь это своя ноша, а она, как известно, не тянет. Побольше бы нам таких чемоданов.

Он кивнул водителю автомобиля, чтобы тот загрузил в багажник ценный груз.

– Ну что, домой, в контору? Садись, герой, – скомандовал Селезнев.

Уже совсем рассвело. Они ехали по утренней Москве. Сергей смотрел в окно автомобиля и чувствовал, как отвык от города. Широкие улицы, многоэтажные дома, люди, спешащие по утренней столице по своим делам. Вроде ничего необычного. В то же время все необычно, непривычно… Когда вокруг лес днем и ночью, спишь с пистолетом под подушкой, тобой овладевают совсем другие чувства.

Приехав в управление, они прошли в кабинет Селезнева. Баталин окинул взглядом знакомый кабинет. Ничего не изменилось. Та же спартанская обстановка: стол, стулья вдоль стены, старый платяной шкаф, карта.

– Значит, так, Сергей. Сначала ты мне доложишь все в подробностях, потом напишешь отчет. Мы создали группу, которая займется переводом материалов из твоего здорового чемодана, а также построит макет ставки Гитлера. Ты после отчета подключишься к группе. Кто лучше тебя знает объекты этого медвежьего логова.

– Есть. Понятно. А потом? – спросил Баталин.

– Потом суп с котом. Пойдем докладывать начальнику разведки Красной армии.

Три дня «отписывался» Баталин. Селезнев читал и ставил дополнительные вопросы. Сергей добросовестно на них отвечал. Когда отчет был готов, отпечатан на машинке и внимательно вычитан, Баталин присоединился к группе переводчиков. Офицеры переводили документ за документом, несколько человек выклеивали макет ставки. Когда все было готово, Баталин доложил об этом Селезневу. Тот придирчиво осмотрел макет, остался доволен.

– Ты готов? – спросил он Баталина и, получив утвердительный ответ, сказал: – Завтра идем к генералу. Доложишь все в цветах и красках.

Доклад генералу «в цветах и красках» длился почти полтора часа. Начальник слушал внимательно, только иногда что-то помечал на листе бумаги. После того как Сергей завершил рассказ, задал несколько вопросов.

– Вы проделали большую и трудную работу. Передайте мою благодарность всем членам группы. Мы подумаем, как вас наградить.

Генерал поднялся, подошел к небольшому столику, на котором располагался макет ставки. Долго молча смотрел, потом спросил:

– Это бункер Гитлера?

– Так точно, товарищ генерал, – ответил Сергей.

Панфилов вернулся за свой стол.

– Повторюсь, Баталин. Все, что сделала ваша группа, – это большой успех. Но это только предварительный этап. Теперь о главном. Будьте внимательны.

Генерал взял со стола несколько тонко заточенных карандашей, сжал их в ладони и пристукнул ими по столу. Селезнев знал, начальник разведки делал так всегда, когда волновался.

– Вашей группе поручается подготовить спецоперацию по ликвидации Гитлера.

Если бы сейчас над головой Сергея грянул гром, честное слово, он бы его не заметил. Мысли спутались. Такого он себе даже в страшном сне представить не мог. Где Гитлер, а где их крохотная разведгруппа, даже самая-самая…

Генерал сочувственно смотрел на командира группы. Прошла минута-другая… Начальнику разведки очень хотелось сказать, что хорошо понимает состояние Баталина. Когда ему отдали такой приказ, он пережил нечто подобное. Но ничего этого генерал сказать не мог. Он подождал, когда буря эмоций уляжется в душе Баталина, и тихим, спокойным голосом, словно сообщил только что самое обыденное, продолжил:

– Гитлер должен быть уничтожен. Таков приказ. Это поручается вашей группе. Вы поняли меня, военинженер Баталин?

– Так точно! – встал со своего стула Сергей.

– Садитесь. По нашим оперативным данным, Гитлер должен посетить штаб командующего группы армий «Центр». Но вот когда, мы этого не знаем. Гитлер очень осторожен. О своих поездках сообщает в последний момент, да и то самому ограниченному кругу приближенных.

Прибыть к фон Клюге он может двумя способами – на своем поезде по железной дороге из ставки «Вервольф» под Винницей и на самолете. Восемьсот верст тащиться на поезде через Украину, Белоруссию, Смоленщину… Это вряд ли. Скорее всего, он прилетит на самолете.

Панфилов внимательно смотрел на командира группы, пытаясь понять, как он воспринимает его слова. Однако лицо Баталина не выражало никаких эмоций.

– Мы провели анализ и пришли к выводу, что на аэродроме вам трудно будет до него добраться. Значит, единственная возможность нападения – это дорога от аэродрома в ставку. Важно учесть одно обстоятельство: Гитлер в последнее время изменил тактику поездок. Прошло то время, когда на всем пути следования фюрера выставлялись солдаты или полицейские на расстоянии прямой видимости. Теперь никакие широкомасштабные предварительные мероприятия не проводятся. Безопасность Гитлера осуществляют местные органы СД.

Генерал опустил ладонь на стол.

– Вот, пожалуй, и все. Необходимую помощь мы вам окажем – оружием, боеприпасами, партизанским прикрытием. Остальное за вами. И еще, за уничтожение Гитлера каждому члену спецгруппы будет присвоено звание Героя Советского Союза. Передайте это своим боевым товарищам.

Беседа была окончена. Селезнев и Баталин покинули кабинет начальника разведки. Они шли длинным коридором, молчали, и каждый думал о своем. Селезнев о том, как помочь разведгруппе, Баталин, откровенно говоря, не знал, что и думать. Гитлер, это ведь не два строителя из конторы Тодта, не часовой, не Йохан Келлер из штаба, а самый главный фашист. Охраняют его соответственно. Он прекрасно понимал начальство – и генерала Панфилова, и полковника Селезнева. Приказ отдан свыше, исходит с самых верхов, возможно, от самого товарища Сталина. Можно, наверное, попытаться разбомбить ставку, когда там будет Гитлер. Но когда он будет и сколько времени. Правда, толку от этой бомбежки никакой. Он не специалист, но, увидев пусть и на чертеже эти бетонные бункера, понял – авиация тут не помощница.

Конечно, можно собрать мощный партизанский отряд, бросить его на уничтожение Гитлера. Только ведь скорее отряд уничтожат. Большую концентрацию бойцов вблизи ставки не скрыть. Выходит, осуществить такую спецоперацию под силу только маленькой разведгруппе. Но под силу ли? Время покажет.

– Ты как, разведчик, чего загрустил? – спросил Селезнев, открывая кабинет ключом и пропуская вперед Баталина.

– Как обухом по голове, товарищ полковник.

– Понимаю, – сочувственно вздохнул Селезнев. – Хотел с тобой поговорить об обстановке вокруг вас, да, думаю, перенесем этот разговор на завтра.

– Нет уж. Давайте все сразу. Не будем кота за хвост тянуть.

– Вольному – воля. Тогда слушай. Мы проанализировали партизанские оперативные материалы за последний месяц и пришли к выводу, что генерал Шенкендорф готовит крупную карательную операцию. Будет привлечено несколько армейских полков, артиллерия, танки, при поддержке авиации. А уж жандармы, полицаи, это само собой. Так вот при первых признаках наступления немцев в бой не вступать, сразу же уходить. Надеюсь, вы отработали отходные пути?

– Засиделись мои ребята. Тот же снайпер Григорьев в бой ломится – не удержать. Поможем партизанам, а потом в леса и болота. Иначе не по – советски получается: мужики в бой, а лучшие спецы в лес, как зайцы.

Полковник свирепо посмотрел на командира группы.

– Гляжу, Баталин, совсем ты одичал в лесах Смоленщины. Забыл, что такое приказ. Хочешь, устав тебе подарю. Почитаешь на сон грядущий, мозги прочистишь. Ты ж только, что приказ от самого начальника военной разведки получил. Думай, хорошо думай. Вот в бой вступать – ни-ни. Дойдет до руководства – тебе голову открутят, и мне за компанию.

Взгляд Селезнева потеплел, полковник по-отечески спросил.

– За это время ты хоть разок по городу прошелся? Вернешься назад, тебя ж пытать будут: как там Москва? Ты что ответишь? Давай сегодня гуляй, смотри, набирайся впечатлений, а завтра сядем, обмозгуем, чем вам и Недоспасову помочь. Дальше, Серега, ждет тебя дорога дальняя в темный лес…

Приказ, как известно, не обсуждается, а выполняется. Баталин гулял до самого вечера. Прекрасный был день. Самый прекрасный с начала войны. А утром они сидели вместе с полковником Селезневым и думали, чем укомплектовать грузовые мешки, которые должны были лететь в тыл вместе с Баталиным. Когда работу завершили, полковник спросил командира разведгруппы.

– Помнишь летом сорок первого, когда ты прибыл из Китая, я попросил посмотреть радистов, которые готовились для заброски в тыл.

– Прекрасно помню, как вы, товарищ полковник, мне не поверили. Мол, зарубил я Ивацевич и Панову.

Селезнев не отреагировал на укол Баталина.

– А радистку из этой же группы, Валентину Чеботареву, не забыл?

– Она была лучшей!

Полковник ничего не сказал, только молча протянул Сергею какую-то бумагу. Это был доклад начальника разведотдела Ленинградского фронта генерал-майора Петра Евстигнеева. В нем говорилось, что 1 января 1942 года в г. Тосно сотрудниками команды СД-2 казнены советские разведчики радистка В. Чеботарева и лесник В. Соколов. Их схватили в доме лесника во время сеанса связи.

На допросах один из гитлеровцев, не добившись признания, угрожал леснику расстрелом, приставляя пистолет к его груди. Охваченный яростью фашист, в сердцах бросал пистолет на стол и начинал избивать Соколова.

В один из таких моментов Чеботарева схватила пистолет и выпустила всю обойму в двух фашистских офицеров, которые проводили допрос. Дело дошло до Берлина и приобрело столь громкий резонанс, что сам Гиммлер потребовал объяснений от шефа полиции безопасности СД.

Эти документы удалось добыть разведчикам Ленинградского фронта в ходе одного из рейдов по тылам противника.

– Как ты сказал, Сергей, – спросил Селезнев, – она была лучшей? Да, она действительно была лучшей.

Глава 8

Падал он в сплошной темноте. В ушах свистел ветер, потом над головой прозвучал хлопок раскрывшегося парашюта, его резко дернуло вверх и беспорядочное падение прекратилось. Было странное ощущение словно он не опускается на землю, а летит куда-то вверх. Купол парашюта тащит его все выше и выше.

Встреча с землей отрезвила Баталина. Странное ощущение пропало, его заменило другое ощущение – он падает на лес, на густые, крепкие деревья, сучья трещат, больно бьют по бокам и спине. Наконец он плюхнулся на твердую почву, и все стихло. Вверху звездное небо, деревья стоят, как часовые.

Сергей прислушался. В лесной тишине ни одного человеческого звука. Где же Недоспасов со своими партизанами. Он должен был встречать Баталина и грузовые мешки. Сергей сложил ладошки «рупором» и покрякал в темноту, как учил его старшина Сараскин. Покрякал налево, покрякал направо. А в ответ – тишина. «Неужели летуны промахнулись?» – с тревогой подумал Баталин. И тут же кто-то издевательски прошептал в ухо: «Не все коту масленица». Сергей потряс головой, пытаясь окончательно прийти в себя и решить, что же ему предпринять. А что тут, собственно, предпримешь? Крякать да слушать… Идти, блуждать в темноте? А куда идти? Сергей присел, привалился спиной к дереву и решил дождаться рассвета.

Спал ли он, дремал, но когда открыл глаза, лес заполняла утренняя мгла. Она съедала темноту, с каждой минутой просветляя дальние, самые угрюмые, уголки. Лес тут отличался от того, в котором располагалась его разведгруппа.

Там был бор, почва сухая, песчаная, сосна чередовалась с дубом. В общем, красота! Тут земля мокроватая, липкая, вокруг густой ольховник. А ольха любит воду. Он с детства помнит, как в его родном Демидове для колодезных срубов использовали именно эту древесину. Он даже где-то читал, что половина домов в Венеции стоит на дубовых сваях, а половина на ольховых. Выходит, что у где-то рядом или река, или болото.

Баталин поднялся. Надо было идти, искать свою разведгруппу. Сверившись с компасом, пошел сначала на восток. Продираясь сквозь густой ольховник, старался выдерживать заданное направление. Примерно через час ходьбы он уткнулся в болото. Вырезал для себя длинный шест, попытался прощупать дно. Однако из этого ничего не получилось. Шест уходил на глубину без препятствий.

Сергей шел по краю болота, постоянно измеряя глубину. И нигде не почувствовал дна. Баталин посмотрел на часы. Неужели он попал на остров? Только этого не хватало для полного счастья. Передвигаясь, Баталин присматривался, пытаясь отыскать хоть какие-то признаки человеческого присутствия. Признаков не было. А что если это действительно остров среди болот и из него нет выхода, то есть он необитаем. «Ни хрена себе, Робинзон, – подумал он. – Надо же так влипнуть. Пролететь четыреста верст, чтобы приземлиться на островок, среди непроходимых болот».

Баталин почувствовал, как устал за эти часы бесплодных блужданий. Вспомнил, что во рту крошки не было с тех пор, как он сел в самолет. Сергей раскрыл рюкзак, достал хлеб, кусочек сала… Вспомнил, как в академии его друг и сокурсник Петька Конопля на зимних тактических занятиях, задубев от холода, любил подтолкнуть плечом Сергея и со смаком сказать: «Вот бы сейчас шматок сальца да туесок медку!» Медку у Баталина, к сожалению, не было, а шматок сальца оказался кстати.

Не успел он дожевать бутерброд, как до его слуха донесся далекий всплеск воды и, как показалось, звук человеческого голоса. Сергей прислушался и явственно услышал тихий говор, больше похожий на шепот. Нет это не птица и не зверь, это были люди. Но какие люди? Может, полицаи, которые ищут человека, спустившегося на парашюте. Мало ли кто мог услышать гул мотора самолета и увидеть купола парашютов. А если это партизаны Недоспасова, которые разыскивают грузовые мешки?

Баталин быстро собрал вещмешок, закинул его на спину, проверил пистолет и двинулся навстречу звукам. Чем ближе он приближался, тем яснее слышал говор двух человек.

– Семен, сколько можно лазать по этому дурному ольховнику? – недовольно говорил один. – Полночи ползали, как беременные тараканы в темноте, теперь еще полдня… Нет тут его.

– Сколько надо, столько будем ползать, – отозвался другой. – Тебе что приказали – обшарить весь остров. Вот и шарь.

– Мы его вдоль и поперек истоптали. Давай хоть чуток отдохнем, перекурим. Я ноги до жопы стер.

– Ничего, крепче твоя жопа будет.

Они вновь полезли сквозь чащобу. Баталин осторожно двинулся за ними. Окажись эти «жопники» полицаями, Сергей бы ликвидировал их не задумываясь. Но ведь как-то они сюда попали. Значит, где-то есть проход через болото. Это самое главное. А если он ошибается, и это партизаны? Все равно ему надо выбраться следом за ними с этого проклятого острова. Там будет видно. Действовать придется по обстановке.

– Стой, Гриня, – услышал Сергей. – Давай перекурим. Твоя правда, пора завязывать это бестолковое блукание. Нет тут его ни хера.

– А я что тебе говорю…

Чиркнула спичка, и до Сергея долетел запах махорки. «О ком они говорят, кого ищут? – гадал про себя Баталин. – Не его ли? Недоспасов, что ли, послал на поиски своих орлов? А если гестапо науськало своих зверей? Нет уж, лучше пока подальше держаться от этих охотников».

– Все, Гринька, курнули, мотаем отсюда.

И двое впереди идущих полезли сквозь заросли ольховника. Сергей двинулся за ними на достаточно большом расстоянии, прячась за деревьями и кустарниками, чтобы они не могли его заметить.

Вскоре Семен и Гриня остановились, вынули воткнутые в воду длинные, заранее вырезанные шесты, и ощупывая ими дно, пошли вперед по болоту. Сначала вода им доходила до колен, потом до пояса, по грудь, казалось сейчас люди скроются в темной жиже по макушку. Однако длилось это недолго, они успешно преодолели болотистую преграду, тяжело опираясь на палки, вышли на твердую почву.

Присели, отряхнулись, сняли сапоги, вылили из них воду и двинулись в глубину леса. Теперь на переправу решился и Сергей. Он запомнил, где переходили мужики, да и на поверхности болота оставалась поднятая со дна пена, остатки мха, указывающие путь. Шел медленно, неуверенно, ощупывая палкой вязкое дно. Но, как говорят, дорогу осилит идущий. Наконец он почувствовал под ногами хоть и слизкую, но твердую землю.

Сергей вышел из болота, остановился. Хотелось перевести дух, да и подождать, когда с него стечет мутная болотная вода.

– Хэнде хох! – кто-то неожиданно шепнул у него за спиной. В бок уперся ствол винтовки.

Сергей понял руки и медленно поворачивая голову, разглядел за спиной маленького, щупленького мужичонка с редкой козлиной бороденкой, в старом поношенном пиджачке. На полицая он был явно не похож.

– Ты кто? – спросил мужичок и сильнее уткнул ствол в ребра Баталину.

Стало обидно, как он зевнул этого козлетона.

– Кобыла в пальто, – зло ответил Сергей.

– Я тебя в последний раз спрашиваю, кто ты есть? Зараз пальну – и поминай, как звали…

«А что, – подумал Баталин. – Такой придурок запросто пальнет».

– Десантник я. Сибирский десантник, слышал про таких?

– Мелковат ты для десантника. Немецкий шпиён, вот кто ты. Поставлю к стенке, мне медаль дадут.

Вести диалог больше не представлялась возможным. Сергей с разворота правой рукой схватил ствол винтовки, отвел ее в сторону, резко подал вперед. Мужичок от сильного рывка потерял равновесие и брякнулся под ноги разведчика. Тот вскочил наверх, закрыл ладонью уже готовый для крика рот.

– Тихо! – прошептал Баталин. – Я свой! Как зовут?

– Пе…Петюня…

– Ты из отряда Недоспасова?

Мужичок испуганно задергал головой в знак согласия.

– Передай привет командиру.

– Петюня, твою мать, где ты застрял. Опять обосрался, – крикнули ему из леса. Но Петюня молчал. Он не мог произнести ни слова.

К нему подбежали партизаны, подняли с земли. Петюня только нервно потряхивал головой.

– Что с тобой? Чего разлегся? – трясли его за плечи товарищи. Через некоторое время мужичок обрел возможность соображать и говорить.

– Шпиёна немецкого поймал, – признался, заикаясь, Петюня. – За вами, сволота, шел. Я ему ствол в бок: признавайся, сука фашистская.

– А он?

– Что он? Испужався, прыгнул, как заяц и утек.

– Как же он утек, если ствол в бок.

Петюня молчал.

– Может, он что сказал?

– Сказал вроде свой, десантник сибирский.

Один из партизан почесал в затылке.

– Ни хера не пойму: какой-то немецкий шпион, сибирский десантник… Все в одной куче, ничего не разобрать. Чтоб еще раз я тебя с собой взял, да никогда. Баню топи, воду вози, дрова коли, а на выход не суйся. Что я теперь командиру докладывать буду?

К вечеру Баталин добрался до своих. Встретили его радисты и военинженер Грибной. После радостных объятий, Сергей спросил:

– А где все остальные?

– Тебя ушли искать. Когда в заданный район ни ты, ни грузовые мешки не приземлились, все поняли: летуны просчитались, выбросили вас непонятно где. Недоспасов отправил своих на поиски, Коскинен, соответственно, своих. И сам ушел. Как видишь, до сих пор не вернулись.

– Я вообще едва выбрался. Попал на какой-то остров среди болота. Где не померю, глубина дикая. Хорошо партизаны туда забрели, ну я, что называется, след в след, вышел за ними. Правда, один из них пальнуть по мне обещал, но, к счастью, обошлось.

…Группа в полном составе собралась ближе к ночи. Сначала пришли Коскинен с Григорьевым, потом Сараскин с Гречиным. Рады были увидеть живым и здоровым командира. А вот грузовой мешок, предназначавшийся группе, не нашли.

Разведчики устроили поздний ужин, чаепитие. Баталин рассказывал о Москве, о том, как приняли его в управлении, как он два дня писал отчет, потом мастерил ставку Гитлера. Передал, что всем членам разведгруппы объявлена благодарность начальником разведки за успешно проведенную спецоперацию по добыванию документации.

Сергей говорил, а сам ломал голову, как объявить приказ. Так прямо в лоб не скажешь: нам приказали ликвидировать Гитлера. Он вспомнил, как сам воспринял это известие. И страшно, и странно… Где они, восемь бойцов-разведчиков, в землянке в глубоких смоленских лесах, и где Гитлер, со всей мощной машиной подавления – гестапо, службой безопасности, жандармерией, армией…

Помог мудрый заместитель. Когда вопросы к Баталину иссякли, он, видимо, почувствовал некоторое замешательство Сергея и осторожно спросил.

– Задачу, которую нам ставило командование, мы выполнили. Что дальше, командир?

– Товарищи, это была предварительная задача. Теперь – главная. Нам поручено подготовить и провести спецоперацию по ликвидации Гитлера…

В землянке стало совсем тихо. Все, как по команде, одновременно повернули головы в сторону Баталина. На лицах искреннее недоумение: «Ты шутишь, командир?»

– Повторяю: нам приказано убить Гитлера.

Никто не шелохнулся, и только старшина Сараскин поерзал на скамейке и тяжело вздохнул. Слов не нашлось.

– Центр считает, что сделать это можно в единственном месте – по дороге с аэродрома в ставку или наоборот. По оперативным данным Гитлер должен посетить штаб фельдмаршала фон Клюге. Когда – пока неизвестно. Всесторонняя помощь нам будет оказана. Но уничтожить Гитлера поручено нашей спецгруппе.

Баталин обвел всех взглядом. Физиономии далеко не радостные. Выходит, пора подсластить горькую пилюлю.

– Меня просили передать: в случае успешного выполнения задачи, каждому из членов разведгруппы персонально будет присвоено звание Героя Советского Союза.

– Командир! – вскрикнул Сараскин. – С этого и надо было начинать. За звезду Героя я что хошь сделаю.

– Например? – подначил его Григорьев.

– Пару танков сожгу! Но поскольку танков поблизости нет… Зайца могу обогнать. А Гитлера завалить, так это за милую душу. Без всяких наград.

– Я что-то не понял, старшина, ты от звезды Героя отказываешься? – спросил Коскинен.

Сараскин картинно повел плечом, хитро усмехнулся.

– Повторяю для непонятливых. Гитлера я и за так с удовольствием прикончу. Но звезда Героя мне никак не помешает. Пригодится, будет правофланговая к моим орденам. Эх, приеду к себе в Рудню! Прошвырнусь по главной улице весь в орденах и в девушках!

Разведчики засмеялись, заулыбались, и приказ показался не таким уж невыполнимым. Подумалось: не так страшен черт, как его малюют.

Глава 9

Рано утром, еще не было шести часов, как над лесом, в том районе, где располагался отряд Недоспасова, небо «зазвездили» гитлеровские ракеты – красные, желтые, белые. Послышался рев двигателей. Баталин выскочил из землянки. Увидев капитана Гречина, который дежурил ночью, спросил:

– Что там, Авдей?

Тот, не отрывая взгляда от немецких ракет, ответил:

– Мне, кажется, немцы напали на партизанский отряд.

Громыхнули пушки. Из-за дальней кромки деревьев неожиданно вынырнул самолет-разведчик. Начал кружить над лесом.

«Неужто началось то, о чем его предупреждал в Москве Селезнев – карательная операция Шенкендорфа», – мелькнуло в голове Баталина, но он отбросил эту мысль. Командир понимал, с чем столкнется сейчас: разведчики будут рваться туда, где идет бой. Ему надо как-то сдержать их, убедить в обратном. В том, что им совсем в другую сторону. То есть партизанам сражаться, а им… уходить.

Все действия разведгруппы были обговорены задолго с Недоспасовым и Потиленко. В случае наступления немцев партизаны вступают в бой, потом отходят на юг в сторону Починка. Баталинцы по сигналу Недоспасова покидают лагерь и уходят на северо-запад: на Демидов, Велиж, а потом, в зависимости от обстановки, в белорусские леса. Как только предоставится возможность, разведгруппа возвращается в свой район и приступает к выполнению боевой задачи. План был утвержден Центром.

Из землянок выскакивали разведчики, глядя ввысь на круживший над лесом немецкий самолет-наблюдатель, прислушивались к нарастающей канонаде.

– Полицаи ударили? – испуганно спросила радистка Пивоварова.

– Боюсь, все серьезнее. Это та самая карательная операция, о которой меня предупреждали в Центре, – произнес Баталин.

– Подмогнем братьям-партизанам, – призвал, как на митинге, Сараскин.

– Старшина, слушайте внимательно. Помните дорогу, которая проходит параллельно лесу, бегом туда и назад. Доложите, успели немцы выставить заслон или нет. Григорьев, вы по тропинке в отряд. Навстречу нам, уверен, движется связной. Он передаст сообщение Недоспасова на словах. Сам пусть возвращается. Там каждый штык на счету.

Когда Сараскин и Григорьев ушли, Баталин приказал:

– Остальным бегом собираться в дорогу. Берем максимум того, что сможем унести.

Сергей понимал, теперь они остаются одни. Партизан рядом не будет. Значит, надо собрать запас пищи хотя бы на три-четыре дня, чтобы на первых порах не заходить в села и не привлекать к себе внимания, не оставлять следов по пути движения.

Он зашел в землянку к радистам. Никеров и Пивоварова складывали радиостанцию.

– Товарищ командир, – спросила Анна, – мы надолго отсюда? Скоро вернемся?

– Это не нам решать. Сейчас не о возвращении думать надо, а о том, как выскользнуть отсюда. Немцы умеют набрасывать удавку. Уверен: сейчас они уже перекрывают дороги, окружают лес, блокируют весь район. Так что надо торопиться.

Через полчаса возвратился лейтенант Григорьев. Он перехватил на полдороги посыльного от командира партизанского отряда. Тот передал записку для Баталина.

«Сергей Иванович! – писал Недоспасов. – Все намного серьезнее, чем я думал. Немцы собрали сильный кулак: броневики, машины с солдатами. Артиллерия бьет по квадратам, минометы. На просеках установили пулеметы. Долго не продержимся. Будем отходить в заданном направлении. Не задерживайтесь. Покидайте район, как можно скорее».

Возвратился старшина Сараскин.

– Дорога пока свободна, но по ней прут грузовики с солдатами. Пора сматываться, командир.

«Что и требовалось доказать. Вот, как полезно собственными глазами оценить опасность», – усмехнулся про себя Баталин.

– Полная готовность через тридцать минут! – скомандовал Сергей.

Нагрузились основательно. Вещевые мешки забиты до отказа. Говорят, своя ноша не тянет. Еще как тянет. Самым ценным грузом считали боеприпасы, радиостанции и питание к ним. Батареи доверили нести самым крепким и выносливым – Коскинену и Гречину. Пивоварова свою рацию не отдала никому. Сказала, что ее транспортировку доверяет только себе. Основательно подогнали снаряжение.

С грустью посмотрели на свои уютные землянки… И в путь. Позади канонада, впереди – неизвестность. Солнце уже стояло высоко, но небо начинало хмуриться.

Военинженер Грибной, прищурившись, смотрел на облака.

– Ты чего там увидел, Иван? – спросил Коскинен.

– Дождь в дорогу, говорят, хорошая примета, только не про нас. Не хотелось бы.

Шли лесом, шли молча. Впереди шагал знаток местности, лесник Егор Сараскин. Он иногда останавливался, по-деловому пропускал всех вперед, придирчиво осматривал каждого, и вновь становился во главе группы. Командир шел замыкающим.

Сараскин, в очередной раз выйдя из строя, сказал Баталину:

– Часа через два привал.

Сергей махнул головой в знак согласия. Услышав реплику старшины, Гречин поинтересовался.

– А с чегой-то?

– С тогой-то, что дальше будет болото… А болото, как говорят, мои коллеги лесники, это могила века, пока добредешь до конца, останется пол-человека.

– Ладно, Сараскин, ты раньше времени народ не пугай.

«Вот же повезло, – подумал Сергей, вспомнив булькающую грязную жижу. – Считай, каждые сутки купаюсь в болоте».

Старшина оказался прав. Через два с небольшим часа они стояли на краю болота. Оно дышало гнилым запахом.

– Егор, тут привал делать не будем, – сказал Баталин. – Уйдем отсюда на пригорок. Успеем еще надышаться этим ароматом.

– Сараскин, – спросил его Никеров, – а обойти его никак?

– Объясняю для тех, кто вырос на асфальте. Если обходить болото, надо обогнуть, считай, всю Смоленщину и половину Белоруссии. И все про дорогам. А там, здравствуй, фашист.

Устроили привал. Несмотря на то, что шли сравнительно недолго и по твердой почве, все порядком устали. Рюкзаки-то тяжелые. Да и парило крепко. Дождь и вправду собирался.

Отдохнули, перекусили.

Сараскин попросил командира разрешить дать несколько советов членам разведгруппы.

– Ребята, а теперь без всяких шуток, послушайте меня. Сапоги привязать покрепче, а то подарите их болоту. Ноги старайтесь не вынимать из воды. Приподнимите и двигайте, как лыжу. Легче идти, и сил меньше уходит, и не шлепаете, как лягушки. Теперь главное – идти строго след в след. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. Болото не прощает. За мной, гвардейцы!

Сараскин первым погрузился в булькающую зловонную жижу. Вслед за ним, гуськом пошли другие. Окунувшись в болото, понимаешь, как же тяжело идти. Совет старшины, конечно, помогает. Лыжу-ногу двигаешь, и она скользит, но тут же цепляется за траву. Сжав зубы, все сосредоточенно идут вперед. Шаг, второй, третий…

Вокруг темнеет. Начинает накрапывать дождь. Впрочем, теперь все равно: вода сверху, вода снизу. Жидкое дно сменяется вязким, и тогда становится еще труднее.

Правофланговый Сараскин все чаще останавливается. Он уже не шутит. Следом за ним останавливаются и другие, тяжело дыша. Все устали, а болоту, кажется, нет конца.

Дождь набирает силу. Молнии взрывают небо ослепительными вспышками. Где-то совсем над головой грохочет гром. Баталин всматривается в темноту, но видит перед собой только пелену серого дождя и согбенную спину военинженера Грибного. Он опирается на палку и с трудом передвигается вперед. Под ним жижа бурлит, булькает… Сердится болото.

Над лесом спустилась кромешная тьма. Они идут, ползут по этому бесконечному болоту третий час. Уставший лейтенант Григорьев сделал один неаккуратный шаг в сторону и ухнул в болото по грудь. Палка уже не помогала. Свой шест ему протянул впереди идущий Коскинен.

– Держи, Коля, – прохрипел он.

Григорьев уцепился за шест. Но болото не хотело выпускать его из своих зловещих рук. К Пааво присоединился Грибной. Он подал свою палку. Вдвоем они с трудом сдвинули Григорьева с места. Под ним забулькало, трясина словно расступилась, и Николай появился сначала по пояс, потом одна нога, другая. Его подняли, поставили на ноги.

– Ох, не простит тебя старшина, – сказал Коскинен. – Шаг влево дорого обходится.

Григорьев только тяжело дышал. Ответить не было сил. И опять чавканье болота, тяжелое дыхание. Разведгруппа идет вперед.

Появились первые признаки того, что скоро этому изнуряющему путешествию приходет конец. На болоте все чаще стали попадаться небольшие островки, потом ноги нащупали такую долгожданную твердую почву. Идти стало легче. Впереди показался лес. Разведчики вошли в глубь рощи и расположились в зарослях густого кустарника. Они снимали с себя рюкзаки, обессилившие падали на землю.

Так завершился первый день их длительного многосуточного перехода, прежде чем они вышли в заданный район.

Глава 10

Разведчики шли в основном по ночам. Днем передвигаться было рискованно. В селах и деревнях много немцев и полицаев. Они устраивали засады, но на ночь в лесу оставаться боялись. Выставив часовых, сладко спали в избах крестьян. У разведчиков такой возможности не было, особенно на переходе, по незнакомым местам и селам. Дневки приходилось устраивать в лесу, на каком-нибудь сухом островке на болоте.

По расчетам Баталина они отмахали за ночь километров двадцать и собирались сделать привал в небольшой березовой роще, которая была на их пути среди бескрайних смоленских полей. Только жизнь преподнесла им очередной сюрприз. На карте роща имелась, а на местности – одни пеньки. Видимо, немцы приказали спилить их для своих нужд. Здесь, среди пеньков, разведчиков и застал рассвет.

Ясно было, что тут устраивать дневку нельзя. Но идти дальше не было сил. А до леса ни много ни мало, километра три. И это все на виду у деревни, которая разбежалась домами в низине, неподалеку от расположившихся бойцов.

– Что скажете, разведчики-следопыты? – поинтересовался командир.

– У меня до войны в лесничестве был беззубый дед. Когда его просили помочь кому-то, он говорил: «Век прожил, а шил нет». Так вот хоть сил и нет, но надо идти, – высказался Сараскин.

– Старшина прав, – поддержал Сараскина лейтенант Коскинен. – Другого пути у нас нет.

– Как же нет, – возразил Гречин. – Можем гордо пройти по главной деревенской улице прямяком до леса.

– Не нравится мне эта деревня, – скорчил кислую мину Григорьев. – Сколько мы сел видели – сгоревших, тихих, обезлюдевших. Только голодные тощие псы бродят по пепелищам. А тут петухи орут, слышь, коровы мычат. Продпункт для немцев, да и только, какое-то фашистское подсобное хозяйство.

– Да уж, странная деревенька, – подвел итог Никеров. – Потому сматываться надо поскорее отсюда. Передохнули чуток – и рвем.

– Ты как, Аня? – спросил Баталин.

– Держусь, командир.

– Тогда вперед, ребята. Оружие на готове, ушки на макушке. Радисты в середину колонны. Пааво, ты замыкающий.

Разведчики двинулись в путь. Группа шла напряженно и чутко. Тропинка сбегала вниз, в лощину. Баталин понимал, что они видны из села, как тетерева на токовище, но поделать ничего не мог. Выход был один – пройти эту пустошь, как можно быстрее, туда, где темнела полоса спасительного леса. Но как далеко еще была эта полоса. А опасность он чувствовал каждой клеточкой своего тела.

Тем временем шум, человеческие голоса, лай собак крепчали, стекали в лощину, подстегивая разведчиков. Раздались резкие крики, похожие на команды, треснул винтовочный выстрел, за ним последовал еще один.

– По нашу душу, – как можно спокойнее сказал Баталин. – Огонь по моей команде.

Он хотел подогнать разведчиков, только этого не понадобилось: лица их сосредоточены, оружие в руках, с быстрого шага перешли на бег. Выстрелы хоть и слышались из села, но никого не было видно. И вдруг с окраины деревни выскочили полицаи. Их было восемь человек. Одеты разношерстно, в пиджаки, подпоясанные рубахи, но все с белыми повязками на руковах. Они резво бросились наперерез, стараясь перекрыть разведчикам дорогу к лесу.

– Продпункт, твою мать, – прорычал Григорьев. – Это полицайпункт.

Следом за шустрой восьмеркой из деревни выскочило еще три полицая. Они открыли беспорядочную стрельбу.

– Григорьев, Коскинен! Задержите их! Остальные бегом вперед.

Можно было дать команду ударить всем вместе и остановить полицаев, но Баталин решил не втягиваться в бой. Что-то подсказывало ему – этими одиннадцатью полицаями не обойдется. Судя по всему, нарвались они на фашистское осиное гнездо. И единственное спасение группы, это как можно скорее достичь леса. А там действовать по обстановке.

Они бежали и слышали, как за спиной работал автомат Коскинена и «снайперка» Григорьева. Казалось, расчет был правильный: когда основная группа достигнет леса, прикрывая их, отойдут туда же и трое разведчиков.

И вдруг с другой стороны на высокой скорости, выскочила машина с немецкими солдатами. Резко затормозила, из нее стали выпрыгивать гитлеровцы. Они бросились навстречу полицаям. Теперь у разведчиков были враги справа и слева. Наверное, можно собрать силы в кулак и броситься в прорыв, пока гитлеровцы окончательно не отрезали их от леса. Но Баталин понимал, группа, возможно, и сможет выскочить из клещей, но двое прикрывающих вряд ли успеют за ними, и судьба их будет незавидной. Этого Сергей допустить не мог. Ему надо было сохранить разведгруппу в полном составе.

Баталин решил отойти и занять высотку слева, огнем задержать врагов. В конце концов, гитлеровцам и полицаям придется идти вперед, а значит, спуститься в лощину. Тогда у разведчиков будет более выгодное тактическое положение.

– Гречин и Сараскин, мухой на ту высотку, – приказал Сергей. – Прикроете наш отход.

Разведчики, пригибаясь, побежали вверх на горку.

– Cейчас полицаи рванут за ними, а мы встретим их с фланга.

Баталин рассчитывал, что полицаи в горячке боя не заметят оставшихся в засаде двух человек – его и Никерова. Так и случилось. Увидев, как разведчики отходят и карабкаются вверх, те поднялись с земли и бросились вдогонку. Вот они все ближе, ближе…

– Огонь! – командует Баталин.

Заговорили автоматы разведчиков. Удар был столь неожиданным, что полицаи остановились, трусливо заметались, двое из них рухнули, сраженные очередями, остальные упали на землю и стали быстро отползать.

Никеров оглянулся и увидел, что их товарищи воспользовались замешательством в рядах полицаев, и оседлали высотку.

– Отходим, Серега, – сказал он.

Оба разведчика рванули к высотке. Но добежать не успели. Огонь в спину стал настолько интенсивным, что они упали на землю и сразу отползли в сторону, за редкий худой кустарник. Оглянулись назад. Полицаев не видно. Но вместо них, вытянувшись в цепь, по лощине шли фашисты. Баталин прикинул. Их было человек пятнадцать. Шли уверенно, нагло, не пригибаясь: офицер, автоматчики, пулеметчик.

– Ты офицера, я пулеметчика, – произнес Баталин и не узнал собственного голоса. В горле пересохло, горечь во рту, хотелось пить…

Их автоматы ударили почти одновременно. Упал навзничь пулеметчик, споткнулся и скрылся за кустами офицер. То ли убит, то ли залег. Сверху, с горы, командиров поддержали разведчики. Немцы уже не шли во весь рост. Они бросились на землю, открыли огонь. Проснулись и полицаи, начали стрелять.

К Баталину и Никерову подползли подтянувшиеся Коскинен и Григорьев. Вместе они откатились в сторону и, прижимаясь к земле, поползли на высотку. Опомнившись, фашисты вновь двинулись вперед. По ним открыли плотный огонь разведчики, укрепившиеся на горе. И вот наконец командиры среди своих товарищей. Они упали на землю в изнеможении. Стало как-то легче. Теперь они вместе.

– Эй, Пааво, ты ранен, что ли? – спросил Сарасакин увидев, как промок от крови рукав гимнастерки Коскинена.

– Зацепило чуть-чуть…

– Товарищ лейтенант, давайте я вас перевяжу, – предложила Аня.

Пивоварова занялась с Коскиненом, а Баталин выполз на краешек высотки, чтобы понять, почему не стреляют враги. А враги залегли в сотне метров от высотки, изредка постреливали, но не двигались. Разведчики берегли патроны, на редкий огонь не отвечали, ждали пока гитлеровцы подойдут поближе.

– Чего они ждут? – спросил лежавший рядом Гречин.

– У моря погоды они ждут, – отозвался Григорьев.

– Задумали что-то, сволочи, – произнес Баталин. – Авдей, и ты, Николай, давайте-ка по обратным скатам высотки проскользните и перекройте выход из лощины. Как бы не зашли с фланга. Очень удобный там проходец.

– Есть, командир, – ответил Гречин. – Сейчас мы их там поприветствуем.

Баталин понимал, отобьют они атаку и еще не одну. У немцев недостаточно сил, чтобы сковырнуть их с высотки. Но сидеть на этой горке и ничего не предпринимать, дело гиблое. Гитлеровцы подбросят подкрепление, и что тогда? Ясен пень, как говорил его сокурсник по академии, надо уходить, но куда? Спасительный лес впереди недосягаем. Фашисты и полицаи отрезали отход к нему. Сзади голые поля, глазу зацепиться не за что. Остается только деревня. Полицайпункт, как назвал ее Григорьев. Что там? Скорее всего, там ничего. Все полицаи задействованы в бою с ними. Да и фашисты уверены, что в деревню мы не сунемся. Высотка тянется почти до околицы села. Можно спрятаться за обратными скатами и выйти к околице села. Немцы, конечно, рано или поздно разгадают их замысел. Но тут ключевое слово – поздно.

Раздумья Сергея прервали фашисты. Они поднялись с земли, открыли сильный огонь, двинулись к высотке.

– Не стрелять! – предупредил Баталин. – Приготовить по одной гранате.

Немцы все ближе, ближе, внутри все немеет от напряжения. Хочется броситься вперед, вцепиться врагу в глотку. Но Сергей сдерживает себя. Надо подпустить противника поближе и бить наверняка.

Гитлеровцы поднимаются в гору, разведчики видят их разгоряченные лица. Офицер подгоняет солдат командами.

– Огонь! – кричит Баталин, и его команда тонет в грохоте автоматных очередей.

Гитлеровцы, оставив на земле несколько убитых, беспорядочно катятся вниз. Хочется, ох, как хочется закричать: «Ур-а-а!», и броситься вслед убегающим немцам. Добить сволочей. Но командир, почувствовав настроение разведчиков, остановил их: «Спокойно, ребята, спокойно».

Неожиданно слева, на входе из лощины, заработал автомат Гречина и «снайперка» Григорьева. Им ответили немецкие автоматы. Значит, он не ошибся, фашисты послали группу в обход.

Фашисты, услышав стрельбу с фланга, вновь пошли на приступ высотки. Теперь они не штурмовали в лоб, а заходили слева. Рядом с ними жались полицаи. Разведчикам удалось отбить и эту атаку.

Когда возвратились со своей позиции Гречин и Григорьев и все были в сборе, Баталин рассказал об их дальнейших действиях. В следующей атаке надо нанести врагам сильный удар, убедив их, что высотку мы не собираемся оставлять. Как только они отступят, сразу же надо начинать отход.

Коскинен и Сараскин прикрывают отход, стараясь действовать так, чтобы создать впечатление, якобы группа на месте. Выходим на окраину деревни и бежим к лесу. Если в селе еще остались немецкие прихвостни и они встанут у нас на дороге, уничтожаем сразу.

По дороге Грибной и Григорьев остаются на окраине. Если немцы разгадают замысел и пойдут по нашим следам, бьете по ним из засады. Но в бой особо не ввязывайтесь. К этому времени должны подтянуться и Коскинен с Сараскиным.

Раздалась резкая команда, и гитлеровцы вновь стали подниматься в атаку. Энтузиазма в их действиях не чувствовалось, офицер беспрестанно кричал, посылая солдат вперед. Они карабкались вверх. Разведчики стреляли, казалось, еще немного – и немцы откатятся в очередной раз. Но не тут-то было. Фашисты упорно лезли навстречу обороняющимся.

– Гранатами, огонь! – скомандовал Баталин.

И только после этого удара «карманной артиллерии» враги отступили, залегли, стали отползать. Наступила вынужденная пауза. Двойка разведчиков заняла позиции, а группа, прячась за обратными скатами горы, рванулась к окраине деревни.

Впереди шел Гречин, замыкал колонну командир. Достигнув окраины села, разведчики побежали по улице, по кратчайшему пути к лесу. И тут, как черт из табакерки, из-за угла дома выскочил полицай. Вскинул винтовку, но капитан Гречин его опередил. Короткая очередь, полицай упал, как подкошенный, посреди улицы.

«Змеиное гнездо, – подумал про себя Баталин. – Столько сволочей живет в одной деревне».

Больше неожиданностей не было. Разведчики оставили село позади, услышали звуки боя: взрывы гранат, автоматные очереди. Потом все стихло.

Они наконец добежали до леса. Вырвались из фашистских клещей. Но какой ценой? Что там с ребятами? Удалось ли им оторваться от немцев? А если?.. Об этом Баталин боялся даже подумать.

– Все уходят в глубь леса. Я дождусь наших, – дал команду Сергей.

Уставшие разведчики, едва передвигая ноги, углубились в чащу. Баталин обессиленный, с нервной дрожью в ногах опустился на землю и привалился к дереву. Хотелось спать. Наплевать на немцев, на опасность, упасть и заснуть. Но позволить этого себе он не мог. Сбросив вещмешок, командир выполз на окраину леса и стал наблюдать в бинокль. Где же ребята? Вокруг стояла тишина, будто и не было этого страшного боя. В деревне тоже тихо. Где-то за селом заработали двигатели немецких машин. Неужто уезжают? А может, наоборот, собираются организовать погоню. Только это вряд ли. Немцы тоже не железные, да и время обеда у них.

Баталин достал из вещмешка сухарь, пожевал его. Вроде полегчало. Но во рту по-прежнему горечь, мучает жажда.

– Серега, – услышал он за спиной шепот Никерова, – мы родничок нашли, попить тебе принес.

Радист протянул флягу, наполненную чистой ключевой водой. Баталин сделал глоток-другой…

– Э-э, – забеспокоился Никеров, – особо не части. Нам командир живой и здоровый нужен.

Он снял с шеи Баталина бинокль и стал наблюдать за деревней.

– Где ж наши мужики? – с тревогой спрашивал он. – Ты бы прилег, придремнул, а то ведь свалишься. Я подежурю.

– Да что-то сон пропал, – признался Баталин.

Коскинен и Сараскин вернулись только к вечеру. Грязные, мокрые, но живые. Их бросились обнимать, а они на ногах от усталости стоять не могу. Усадили их, дали напиться ключевой водички.

– Думали, что отвоевались, – сказал Коскинен. – От немцев никак не удавалось оторваться. Отстреливались, бежали, выскочили к какой-то реке, берег обрывистый, высокий… Страх божий. А жить-то хочется. Сиганули в воду. Река глубокая, закрутила, завертела, понесла. Может, это и спасло нас. По берегу реки густой кустарник, ольха, немцам бежать неудобно. Стреляли, да не попали…

– Пааво, ну чего ты заливаешь. Как не попали?

Сараскин стянул с ноги промокшие сапоги и показал подошву без каблука.

– Пуля, как ножом срезала. Теперь хожу, хромаю.

Разведчики заулыбались. «Какое же это счастье, – подумал Баталин. – Из такой переделки вышли. Значит, наша спецгруппа кое-чего стоит».

Глава 11

Ночь выдалась темная. Накрапывал дождик. Похолодало. Сергей шел впереди. Странное чувство он испытывал: вроде ничего не изменилось, все тот же лес, под ногами чавкающая почва, а настроение какое-то особенное – ведь они вступили на землю его малой родины. Три года он не был в Демидове. После окончания академии приехал к матери в отпуск, погостил – и в командировку в Китай. А там война, оккупация Смоленщины. Где она сейчас, милая мама. Пробраться бы в родной город, хоть глазком взглянуть, хоть на одну минуточку. Но это невозможно.

К рассвету разведчики достигли намеченного пункта. Для дневки отыскали место посуше. Давно уехал Баталин из родного района, но и сейчас навскидку помнил, что впереди у них Лехонов Бор, река Лесновка, деревня Мордашки, Титовщина, а по дороге на Велиж – Закрутье, Лукашево, ближе к границе района село Медюльки. Cмешные, добрые, такие теплые названия. Все они теперь под пятой фашиста.

– Старшина, давайте вместе с Григорьевым пройдитесь дозором по окресностям, оглядитесь. Чтоб никаких неожиданностей, – приказал Баталин. «А мы пока сверимся, правильно ли идем, не сбились ли с азимута», – подумал про себя Сергей и вытащил из сумки карту.

Никеров и Пивоварова расстелили плащ-накидку, разложили не хитрую снедь. Баталин окинул взглядом походный стол: продукты стремительно таяли, как снег под весенним солнцем. На этом скудном пайке вряд ли дотянем. Надо думать, где разжиться снедью.

Пока готовились к приему пищи, на полянке появились дозорные. Впереди них шел небольшого роста седой старичок в старой потертой кепке, в коротком сером пальтеце, перехваченном в поясе пеньковой веревкой.

– Гостей не ждете? – спросил Сараскин.

Все молча смотрели на деда. Лишних глаз им как раз и не хватало. Кто он, этот седенький? Чем дышит? Может, свой в доску, да только, кто его знает. Чужая душа, как известно, потемки. Однако обижать недоверием старого человека не стоит.

– Присаживайтесь, отец, к нашему столу, – пригласил Баталин. – Как говорят, чем богаты, тем и рады. Как звать вас, величать?

Дед потоптался в нерешительности, потом присел, поставил рядом корзинку.

– Батька мой, Пиман, Пантелеем меня назвал при рождении.

– Значит, Пантелей Пиманович. Никак по грибы собрались? – поинтересовался Коскинен.

– Это раньше, до войны можно было носом водить, выбирать: в грибы, в ягоды, с ружьецом на зверье, а теперь подбираю все, что попадется под руку. Набрал чуток ягодок для бабули…

– А где ж ружьецо? Тушеная зайчатинка для бабули получше ягодок будет! – улыбнулся Грибной и протянул старику сухарик с кусочком тушенки.

Дед Пантелей посмотрел на тушенку, понюхал и оправил в рот. Прожевал, благостно закатил глаза.

– Зайчатинка, говоришь. С начала войны мяса у вас первый раз и пригубил. А ружье? Ружье немец отнял. Испужался, гад…

– Это чего ж так? – уточнил Никеров.

Старик ничего не ответил, только провел ладонью по седой бороде. Потом едва слышно сказал:

– Казнил бы я извергов, если б ружье не забрали. Всех бы не успел, но двоих-троих точно бы положил. За внучку мою, Дунечку.

– Что случилось, отец? – спросила Аня Пивоварова.

Дед Пантелей поднял голову, посмотрел на Анну. Глаза его наполнились слезами.

– Внучку мою, четырнадцать годков всего, изнасильничали вчетвером. А когда она не выдержала, схватила нож и бросилась на фашиста, тот застрелил ее из пистолета, прямо в грудь. Стрелял, пока патроны не кончились. Шесть пуль…

Старик заплакал, сухонькие плечи его затряслись, потрескавшимися костлявыми пальцами он вытирал слезы, которые катились по впалым щекам. Разведчики растерянно смотрели друг на друга, не зная, как утешить деда. Баталин почувствовал, как все клокочет у него внутри.

– Ничего, вернется Красная армия, еще посчитаемся, – шептал сквозь слезы Пантелей.

– Мы и есть Красная армия. Мы уже вернулись, – сказал Коскинен. – Рассказывай, дед, где эти изверги?

– Живут в моей хате четверо насильников. Лейтенант, фельдфебель и двое унтеров. Нас с бабкой выгнали, а сами жрут, пьют…

– А вы где с бабкой?

– Сначала в сарае жили, а теперь по ночам знобко становится, перебрались в хлев, где раньше корова стояла. Там теплее.

– Так, Пантелей Пиманович, сейчас будем рисовать план твоей хаты, – сказал Грибной, вытаскивая из полевой сумки лист бумаги.

– Это зачем? – испугался старик. – Что вы задумали? Господь с вами, сынки. Видать, зря я вам про внучку сказал. В деревню идти нельзя, там немцев в каждой хате кишмя кишит. Я сам был пластуном в империалистическую, два Георгия имею. Генерал Брусилов лично вручал. Знаю, что это такое, потому прошу, не надо…Если ж чуть шумнете, выстрел, крик, тяжко придется.

– Мы их тихо, отец, приговорим. Разве вы, пластуны, когда ползали к немцам в окопы, не рисковали?

Старик только пожал плечами.

– Стало быть, так, рассказывай нам все, что знаешь про этих скотов. Как вооружены, когда приходят домой со службы, в какое время спать ложатся, где часового выставляют? Насколько я понимаю, у тебя живут командиры – лейтенант, унтеры, фельдфебель. Чердак в хате есть? Погреб?

Баталин понимал, что от Селезнева ему не поздоровится. Доложи он об этом в Центр, получит строжайший запрет и серьезное предупреждение. Однако ребят уже не остановить, да, и откровенно говоря, он не собирается никого останавливать. Сергей сам поведет бойцов. Они прикончат фашистов, и пикнуть не успеют. А если что-то пойдет не так, значит, не судьба им приговорить к смерти Гитлера, но четырех гитлеровцев они точно прибьют.

– Отец, – обратился к старику Баталин, – ты сможешь нас провести в дом до того, как придут квартиранты?

– Они накидывают замок, когда уходят по своим кровавым делам. Но замок мой, и ключ запасной от него имеется.

– Вот этого хлопца, – и Сергей показал на Сараскина, – посадишь в погреб. Григорьева на чердак.

– Хорошо, хорошо, – заторопился дед, – только там лежать муторно.

– Почему?

– Тайко надо лежать, не двигаться. В хате, зараза, все чутно. Когда я прежде самогонку прятал за трубой, бабка часто меня ущучивала.

Разведчики заулыбались, слушая признания старика.

– Его не ущучат. Он лежать может без движения часами.

Дед с удивлением посмотрел на Николая. Тот согласно покачал головой.

– И еще, Пиманыч, знаешь ты, как зовут немцев?

– Да я их не только знаю, запомнил нелюдей на всю жизнь. Вилли, Арнольд, Куно и Мартин.

– Добро. Но вам с бабулей надо сегодня же уходить. Отведешь ребят в дом – и в дорогу.

…Ближе к вечеру Пантелей Пиманович провел разведчиков огородами к своему избе. Григорьев и Сараскин засели в доме, Коскинен залег за сараем, Баталин – в хлеву. Немцы появились поздно, около девяти часов. Пришли дисциплинированно, друг за другом. Выставили часового.

Пааво стоял в темноте за углом сарая, сжимая в руке любимую финку. Он видел, как топтался у входа часовой. Солдат был то ли ленивый, то ли трусливый. Стоял на месте, подпрыгивал, но ходить не желал. Однако холодный вечер делал свое дело: часовой замерз и пошел вдоль сарая. Вот он уже дошел до конца стены, услышав шорох, сделал еще один шаг, заглянул за угол, вытянув шею. Финка вошла в грудь часового, солдат всхлипнул и медленно осел. Коскинен подхватил его под мышки и оттащил за сарай.

Сергей услышал приглушенный посвист: это означало, что часовой ликвидирован и путь свободен. Баталин осторожно скользнул под окно дома. Ему была видна прихожая, обеденный стол, освещенный киросиновой лампой. Немцы собирались ужинать. Один из них нарезал хлеб, другой открывал банку консервов. Оконная рама была в одно стекло, и командир хорошо слышал, о чем говорят немцы.

– Вилли, – сказал фашист, сидящий спиной к окну, – сходи в погреб, принеси русского шнапса. Нам сегодня есть что отметить.

Вилли отложил каравай в сторону и вышел из хаты в сени, где и был расположен погреб. «Сейчас он попадет в крепкие руки Сараскина», – подумал Баталин и увидел, как фигура Коскинена тенью отделилась от стены сарая, приблизилась к избе. Пааво видел командира в тусклом свете окна и ждал сигнала. Сергей показал: не спеши, подожди.

– Где этот баварский колбасник? Решил хлебнуть еще в подвале, – недовольно спросил немец в наброшенном на плечи кителе. Сквозь грязное окно Баталин не мог рассмотреть знаков различия. Гитлеровец, недовольно крехтя, встал и вышел за дверь.

…Григорьев лежал на тоненьких потолочных досточках, боялся, что может не просто привлечь к себе внимание неосторожным шорохом, но и вовсе провалиться в избу. Он слышал, как внизу стучали посудой, потом в сенях появился немец. Фонарь поставил на пол, открыл крышку погреба. В следующее мгновение в тусклом свете мелькнули ноги любителя самогона, и Григорьев замер от напряжения. «Ну все, сейчас фашист с треском и шумом рухнет на пол погреба, и тогда…»

Однако снайпер зря сомневался в способностях старшины. Сараскин, заняв боевую позицию, все разглядел, прощупал каждый камешек погреба деда Пантелея. Бутылки с самогоном отодвинул в дальний угол, бочонок с солеными грибочками откатил от входа, освободив место, так сказать, для свободного падения. Правда, падал Вилли уже мертвым, с перерезанным горлом, а чтобы не гремел костями, старшина поддержал хрепящее и хлюпающее тело, мягко опустил на холодную землю погреба.

Снайпер облегченно выдохнул, не услышав шума в подвале. «Старшина сработал чисто. Теперь дело за ним». Он проверил еще раз на разрыв крепкий шнурок и понял: это от волнения. «На этом шнурке можно корову поднять, – сказал ему однажды Коскинен. – Если сил хватит». «Корову не корову, а на эту сволочь у меня сил достаточно», – сказал себе Григорьев.

Немец шагнул в сени, прикрыл за собой дверь. Увидел на полу фонарь.

– Эй, Вилли, лейтенант тебе сейчас вставит колбаску… – Он не успел закончить, как что-то острое крепко перехватило его шею и потащило вверх. Немец схватился руками за душащий его шнурок, засучил сапогами по полу. В этот момент Баталин постучал в окно и позвал.

– Куно, Арнольд…

Немец, сидевший спиной к Сергею, обернулся и толкнул раму. Окно распахнулось.

– Какого черта? Кто здесь? – недовольно спросил он, выглядывая на улицу. И тут же получил удар в сердце, медленно сполз с подоконника внутрь избы.

В это время Коскинен несколькими мощными прыжками достиг дома, вскочил в сени и рванул двери на себя. Последний, оставшийся в живых, судорожно искал на спинке стула ремень с кобурой.

– Не трудись, сволочь! – прохрипел лейтенант, и его могучая рука направила нож точно в горло врага.

С потолка спрыгнул Григорьев, из подвала вылез Сараскин, со двора пришел Баталин. Они осмотрели побоище.

– Вот мы и выполнили обещание, данное деду Пантелею, – сказал Коскинен. Он посмотрел на кислую физиономию Григорьева.

– Ты чего, Коля?

Снайпер раскрыл ладони. На них были глубокие кровавые порезы.

– Тяжелым оказался собака. Никак помирать не хотел.

– Ну да, русских девочек насиловать это полегче будет.

Они вышли во двор, проскочили в огород и вскоре достигли оврага, который через полчаса вывел их к лесу.

… Разведгруппа вновь уходила в ночь. Когда немцы хватятся и обнаружат трупы своих командиров, баталинцы будут уже далеко.

Глава 12

После длительного перехода разведгруппа Баталина обосновалась на северо-западе Смоленщины в велижском районе, что на границе с Белоруссией. По приказу Центра они должны были расположиться на базе партизанского отряда Федора Москвина.

Федор Сергеевич встретил их радушно. Накормил, напоил, лишнего не спрашивал, только посетовал, что не может их поселить отдельно.

– Указания Москвы насчет вас получил. Поможем всем, чем можем. Вот только землянок где-то в отрыве от базы нет, уж простите, хлопцы. Освободили для вас две крайние. Здесь лишних людей нет: штаб, радиоузел и отделение охраны. Доступ сюда имеют только командиры групп. С оперативной обстановкой познакомлю.

«По-деловому, четко и ясно», – отметил про себя Баталин. Майор Москвин был кадровым военным. Заброшен в тыл с группой в двадцать человек в начале сорок второго. За это время отряд вырос до двухсот человек.

– У меня к тебе будет просьба, – сказал Москвин, обращаясь к Сергею. – Дело в том, что наш радист «сбил руку». Такое бывает… Вместо двух точек может поставить три, и все такое… Попробуй потом разберись. Центр оплеухи посылает, а парню нужен отдых хоть небольшой, но заменить его некем.

– Поможем, конечно, у нас пока большой загрузки нет. Только с марша. Но вот как Центр?

– С ними я договорюсь…

– Добро, у нас прекрасный радист сержант Анна Пивоварова. Берегите ее.

Федор Сергеевич хитро улыбался.

– Это только первая часть просьбы, Сергей Иванович.

Баталин пожал плечами.

– Ну, давай вторую…

– Трагедия в прошлом месяце в отряде случилась. Наш самый опытный инструктор-подрывник погиб. Проводил занятия с группой минеров и… взрыв. До сих пор разбираемся, что там произошло. Погибло два человека, трое ранены. Народ, конечно, в шоке, минному делу учится не хотят, сторонятся… У вас, случайно, в разведгруппе нет…

– Есть, самый лучший минер Красной армии. Но он нам самим нужен.

– Понимаю, понимаю, – закивал Москвин. – Может хоть на несколько деньков. Как только, так сразу его возвращаю в целости и сохранности.

– Хитер ты, Федор Сергеевич. Как в той старой пословице: «Дайте воды попить, а то так есть хочется, что переночевать негде».

– Не про меня это, Сергей Иванович. Скорее про вас. Воды я вам дал, поесть тоже, на ночлег устроил.

Разведчики засмеялись. Круто обошел Москвин на повороте их командира.

– На добро надо отвечать добром, – сказал капитан Гречин. – Я и есть тот самый минер. Правда, не самый лучший во всей Красной армии, но кое-чему толковому ваших ребят научу. Если, конечно, командир разрешит. А он у нас строгий.

Баталин только рукой махнул: что с вами поделаешь.

– Только, давай договоримся, Федор Сергеевич. По первому свистку он у меня. Мало ли, какую вводную Центр подбросит.

Москвин расплылся в улыбке.

– Я могу их сразу забирать?

– У нас на вечер кое-какие дела. Давай, завтра с утра.

Командир отряда удалился вполне довольный судьбой. Баталин вытащил карту. Разведчики сели плотнее друг к другу.

– Вот он наш новый район действий. Трудно сказать, сколько мы тут проведем времени. Как прикажет Центр. В последней радиограмме, которую принимала Аня, сообщили: каратели лютуют, стоянку отряда Недоспасова разбомбили. А это значит, что и нашу. Артиллерия методично обстреливала лес, на просеках – пулеметы. Близлежащую к нам деревню Стомино сожгли полностью, в соседней осталось несколько целых домов. Так что вовремя мы ушли оттуда.

Сергей замолчал, разглядывая карту нового района.

– Здесь у нас три основные шоссейные дороги: Велиж – Смоленск, Велиж – Витебск, Велиж – Невель. Железнодорожные пути: Смоленск – Рудня – Витебск, Орша – Витебск. Работать есть где. Завтра – подготовка, послезавтра – в поиск. Мы с Коскиненом в немецкой форме прочешем район в направлении Витебска, Грибной и Сараскин уходят к Невелю, Григорьев – изучит район вокруг лагеря. Доклад через три дня.

Баталин окинул взглядом радистов.

– Николай, как у нас с питанием для радиостанции?

– На подсосе, командир. Экономлю, как могу. На аноде приемника – 80, передатчика – 110. У Ани получше, но тоже надолго не хватит.

– Кстати, Аня, будешь работать у Мишина, присмотрись, может, у них с батареями получше.

– Это вряд ли, – засомневался Никеров.

– А Центр все обещает, обещает… – задумчиво произнес Баталин.

Капитан согласно кивнул.

… Наступило послезавтра. Баталин и Коскинен натянули немецкую форму.

– По коням, командир? – спросил Пааво.

– Конь сейчас был бы к месту. А так придется своими ножками грязь месить.

– В грязь не полезем. Мы же с тобой солдаты фюрера. Рядышком, рядышком, по дорожкам, по тропинкам. Лесника Сараскина-Сусанина ты в другую сторону отослал, так что в болото не заведет.

Коскинен повел могучими плечами.

– Слушай, холодает. Центр, кажется, забыл, что лето кончилось. Пора бы и зимнюю форму прислать.

– Центр, Павлуша, ни мычит ни телится. Впрочем, ты посмотри какая погода. Добрый хозяин собаку на улицу не выпустит, а не то, что самолет в небо.

– Так это ты у нас добрый хозяин? – усмехнулся лейтенант.

Небо хмурилось. Низкая облачность, казалось, цеплялась за верхушки сосен. Но дождя не было. «И на том спасибо», – сказал про себя Баталин, тревожно поглядывая в небо.

Коскинен шел первым, отодвигая, приподнимая ветви деревьев. Осенний лес притих в предчувствии холодов. Они шли-шли, стараясь не шлепать отяжелевшими от грязи ногами, прислушиваясь, приглядываясь. Ничего не нарушало девственную тишину леса. Это радовало, и одновременно тревожило. Любой командир желает знать, где находится его противник. Но противника не было. Где-то впереди глухой Логусевский бор должна разрезать дорога. Там, надо полагать, и противник.

Однообразное топание по лесу утомляло. Они присели на старое дерево, вытащили по сухарю. Сухарь в поиске – первое дело. Погрызешь, легче станет. Молча жевали, похрустывая. Вдруг что-то послышалось. Баталин перестал жевать. Может, это ветка, под чьими-то ногами или все-таки, сухарь на его зубах. Однако и Пааво нечто услышал. Разведчики замерли, обратившись в слух. Нет, не показалось. Прямо на них шел человек. По тому, как трещали ветви под его подошвами, стало ясно, этот путник не таился, не прятался, лез через бурелом активно, не останавливаясь. Партизаны так не ходят. Стало быть, немец.

Разведчики разошлись в разные стороны, спрятались за деревьями. Треск нарастал, словно на них шел медведь. И вот взору Баталина и Коскинена предстал немецкий ефрейтор, пробравшийся наконец через лесной бурелом на маленькую полянку. Красный, потный, он испуганно оглядывался вокруг. Судя по лимонно-желтому цвету петлиц, ефрейтор служил в войсках связи. На плече у него висело ружье.

«Интересно, каким ветром его сюда занесло?» – задал себе вопрос Баталин. В это время из укрытия появился Коскинен. Немец вздрогнул от неожиданного появления Пааво, потом радостно бросился навстречу. Но Коскинен остановил его, вскинув автомат.

– Кто такой? Что делаете в особой запретной зоне?

Он кивнул выходящему на поляну Баталину.

– Господин капитан, нарушитель…

– Вам задали вопрос: почему молчите? Вы русский диверсант? – надавил на голос Сергей.

– Никак нет. Я ефрейтор Ладвиг Пройсс. Пошел на охоту и заблудился. Эти проклятые русские леса, темные, большие…Всюду бурелом. Думал, не выберусь.

– У вас есть документы?

Ефрейтор быстро закивал в знак согласия, дрожащими руками стал доставать служебную книжку из кармана. Баталин внимательно прочел записи, вернул ее владельцу.

– Я не знал, что здесь особая зона, господин капитан.

– Вам придется пройти с нами до выяснения всех обстоятельств. Оружие сдайте ефрейтору и следуйте за ним.

Немец послушно вытащил из кобуры пистолет, передал его Коскинену. Потом снял с плеча ружье и также протянул его Пааво. Они отправились в обратный путь. Ефрейтор Пройсс пытался было заговорить, но, получив в ответ молчание строгих конвоиров, больше подобных попыток не предпринимал. Судя по всему, он успокоился. В конце концов, лучше живым и здоровым объясняться, как он попал в запретную зону, о которой ничего не ведал, чем замерзнуть и умереть от голода в этом страшном русском лесу. Занервничал немец только тогда, когда они вышли в расположение партизанского отряда. Он увидел каких-то людей, одетых в полувоенную форму, гражданскую одежду, с винтовками и автоматами. Тут же стояли лошади, телеги…

– Что это, господин капитан? – испуганно спросил Пройсс.

– Это значит, что ваша охота не задалась, ефрейтор.

Коскинен обыскал немца, забрал все, что у него было в карманах, и посадил пленного под замок.

Потом Баталин и Коскинен решили изучить блокнот немца. Он был исписан почти наполовину мелким убористым подчерком.

– Придется попотеть, – усмехнулся Пааво.

– Не впервой, – ответил Сергей, вспомнив, как в сорок первом он «потел» над блокнотом капитана люфтваффе. – Этот бисер мы разберем.

Главное внимание разведчиков привлекли странички с какими-то не то рисунками, не то чертежами. На каждой странице была начерчена жирная карандашная линия. Эту линию перечеркивали аккуратные рисочки, словно мостики через речку. Каждая рисочка была подписана. Однако система в этих подписях отсутствовала. Названия населенных пунктов чередовались с такими словами, как овраг, ручей, водонапорная башня, тригонометрический пункт. Иногда рядом были рисунки пункта или башни, иногда они отсутствовали.

– Н-да, вот и очередной ребус, – задумчиво произнес Баталин.

– А я тебе что говорил. Может, это дорога?

Коскинен вытащил карту.

– Давай попробуем привязаться к местности по названиям сел.

Они долго шарили по карте. Кое-какие названия населенных пунктов отыскали. Но вскоре стало ясно, это не дорога.

– У нас есть еще что-то кроме блокнота? – спросил Сергей.

– Негусто. Служебная книжка и жетон.

– Что ты хотел с солдата? Он же не генерал.

Пааво присмотрелся к цифрам на алюминиевом жетоне.

– У них тут номер самого знака, группа крови, номер части и где он был выдан. Что это нам дает? За исключением номера части – ни-че-го. Пустышку мы с тобой тянем.

– Погоди, не торопись. Сейчас допросим, и тогда сделаем окончательные выводы.

Коскинен привел ефрейтора. С первых минут допроса Баталин понял, что «охотник» не так прост, как прикидывается. Сначала он выдавал себя за рядового связиста, который таскает за собой тяжелую катушку, да еще под пулями, и мало что знает. Ну, разве что фамилию фельдфебеля.

– У вас каждый солдат, покинув часть в военное время, бродит по лесу с ружьем?

Ефрейтор не моргнув, бойко ответил:

– Так точно, господин капитан.

– Ты оказался прав, – сказал Баталин по-немецки, обращаясь к Коскинену. – Он нам не нужен. В расход его.

Пааво поднялся во весь свой громадный рост и шагнул к «охотнику». Немец побледнел, с ужасом подняв глаза на Коскинена.

– Вы не имеете права, я военнопленный.

– Ты будешь говорить? – зарычал на него Коскинен.

Ефрейтор только хватал ртом воздух и мотал головой в знак согласия.

– Твоя должность? – спросил Баталин.

– Адъютант командира батальона.

– Воинское звание, фамилия командира?

«Охотник» взахлеб рассказывал о своих командирах, называл их воинские звания. Но когда его спросили, чем занимается и какие задачи выполняет батальон, он стал путаться, говорить общими фразами.

– Ефрейтор, я же тебя предупредил, – сказал тихо Баталин.

Оказалось, что это не обычная полевая часть, а батальон спецсвязи. Когда немец обронил фразу о том, что он военнопленный, Сергей понял: перед ним сидит не обычный связист с переднего края. Это они в сорок первом могли сослаться на конвенцию, объяснить темным русским, какие имеют права, попав в плен. Однако фронт – хороший учитель. Сегодня пленные из окопов так не говорят, не смотрят гоголем. Они больше похожи на побитых, затравленных псов, с ужасом во взгляде.

Когда Баталин раскрыл блокнот, у немеца как раз и появился тот самый ужас в глазах. Он молчал. Сергей видел, как тряслись его руки.

– Если я скажу, меня расстреляет гестапо.

– Не успеет, – успокоил «охотника» Коскинен.

Ефрейтор вопросительно посмотрел на Пааво.

– Мы расстреляем тебя раньше.

– Это секретная линия правительственной связи из ставки фюрера в штаб группы армий «Центр» фельдмаршала Клюге.

Разведчики переглянулись. Коскинен радостно сжал огромные кулаки.

– Что и требовалось доказать, товарищ командир.

– Хорошо, Пройсс, давай рассказвай точно и подробно об этой линии фюрера.

…Поздним вечером в Москве приняли радиограмму: «Зверобой – Центру. Обнаружено и установлено местонахождение линии секретной связи из ставки Гитлера в штаб Клюге. Готовы действавать. Ждем указаний».

Центр дал добро на проведение диверсионного акта на линии. Пришлось капитану Гречину прервать свои занятия в партизанской школе. Разведгруппа совершила рейд, в результате которого кабель спецсвязи был взорван.

Глава 13

Баталин дописал радиограмму и передал ее Никерову. Капитан прочел текст. «Зверобой – Центру. Со 2 по 5 октября через станцию Орша проследовало 725 платформ с автомашинами, 38 платформ с танками. На востоке в 8 километрах от железнодорожной станции Орша обнаружен склад авиабомб и снарядов. В деревне Селезни, 20 км к северо-востоку от Велижа, расквартировано подразделение численностью 250 человек. Быстрыми темпами строятся блиндажи, землянки, бомбоубежища. Устанавливают орудия крупного калибра».

– Все понятно. Я пошел? – затропился Никеров.

– Подожди. Как там Анна?

Сергея беспокоило здоровье радистки Пивоваровой. Вот уже вторую неделю у нее не проходил кашель. Пытались лечить народными средствами, однако ничего не получалось.

– Кашель не прекращается. Ее бы в хату, на теплую печку прогреться. А что в землянке – холод, сырость…

– Я поговорю с Москвиным. Может, он посоветует, пристроим Аньку к какой-нибудь бабуле.

Командир отряда посоветовал обратиться к бабе Уле, старушке, которая живет в деревне Узвоз. Она помогает партизанам, лечит травяными отварами. Москвин обещал договориться с бабулей. Вскоре сказал, что их ждут в селе.

Командир вместе с Анной вышли в путь. Планировали оставить Пивоварову в деревне на несколько дней, чтобы она погрелась, отдохнула, подлечилась. В хате под печкой у бабы Ули был неболшой секретный лаз, в котором можно было укрыться одному человеку, если нагрянут немцы или полицаи.

Бабуля встретила разведчиков по-деловому. В большой русской печке, которая занимала добрую половину избы, Уля пекла хлеб. Духмяный запах свежего хлеба растекался по всему дому. Деревянной лопаткой она подхватила каравай, вытащила его из печи, выложила на белую тряпицу, разложенную на столе. У Баталина потекли слюнки, Анна завороженно смотрела на каравай.

– Что, ребятки, давно не пробовали домашнего каравая! – улыбнулась бабка Уля. – Налетай! Ножа не даю, свежий хлеб надо ломать руками.

– Давно! Я вообще его не ела. У нас в деревне сами хлеб не пекли, – призналась Анна.

– А у нас в городе и подавно, – сказал Сергей, разламывая еще горячий каравай на две части.

Какой же это был удивительный хлеб. Бабуля поставила на стол небольшой чугунок с вареной картошкой. Присела рядом за стол, с удовольствием глядя, как уплетают ее угощение разведчики.

– Тебя как звать-то? – спросила хозяйка.

– Меня Анна, а его Сергеем.

– Ага, Нюрой, значит. Посыльный мне сказал, что кашель у тебя не проходит. Не переживай. Травки я целебной заворю, на печке прогреешся, там камни горячие, жар полезный. Все пройдет, как с белых яблонь дым…

Баталин и Пивоварова, услышав такое из уст бабули, удивленно уставились на нее и перестали жевать. Хозяйка лукаво посмотрела из-под седых бровей и вздохнула.

– Ах, молодежь, молодежь, я ведь не всю жизнь в глухой деревне жила. Был в моей жизни Петербург, Невский проспект и совсем другая жизнь. А Сережу Есенина я всегда любила.

– Стихи его любили? – спросила Анна.

– Разве я сказала стихи. Я сказала Сережу. А стихи? Как же их не любить.

Разведчики примолкли. Страсть, как хотелось распросить хозяйку о ее годах в Питере, но, судя по всему, баба Уля не собиралась распространяться о своей личной жизни в прошлом.

– Как вам тут живется? – спросил Баталин, чтобы поддержать прерванный разговор.

– Какая жизнь под немцами, – тяжко вздохнула хозяйка.

– Часто они наведываются?

– Немцы нет, нечасто. А полицаи простоянно. Самогон хлещут, куражатся, людей запугивают…

Они посидели еще, поговорили, баба Ульяна заварила какие-то травы, заставила Анну выпить большую кружку отвара и уложила спать на лежанку печи.

– Грейся, спи, выздоравливай, – прошептала она, словно заговор, укладывая радистку.

Баталин прилег на полатях. Деревянный настил одной стороной примыкал к стене хорошо натопленной печки, было тепло и уютно.

Сергей проснулся рано. Анна еще спала, тихо посапывая на лежанке. Он отметил про себя, что ночью не слышал, как кашляла девушка. Бабы Ули в избе не было. Наверное, вышла во двор по своим делам. Сейчас хозяйка вернется, и они договорятся о том, сколько Пивоварова может погостить в ее доме. И Баталин может отправляться в обратную дорогу.

Он сидел на табурете, прислонившись спиной к уже остывшей за ночь печи. Признаться, уходить не хотелось. Но там ждали его боевые товарищи, его разведгруппа.

Баталин посмотрел в окно и увидел, как бежала к дому, тревожно оглядываясь, баба Ульяна. «Что-то случилось», – подумал он, бросился к лежанке, чтобы разбудить Анну. В это время в дом вбежала испуганная хозяйка.

– Ребятки, немцы! Броневик с той стороны деревни, на въезде.

Пивоварова спрыгнула с печки, натянула сапоги, куртку, Баталин схватил вещмешок, автоматы.

– Спасибо за все, баба Уля! – крикнула Анна. Разведчики выскочили из избы во двор, бросились к плетню, чтобы уйти огородом. Но их уже заметили, бронемашина затормозила у дома, гитлеровцы стали выпрыгивать на дорогу. Они бросились по скользкому мостику, ведущему к дому. Баталин остановился и дал очередь в сторону бегущих. Передний немец упал. Однако тут же показался из канавы. «Поскользнулся, гад», – подумал Сергей и полоснул еще раз. Фашист кувыркнулся в канаву.

Фашисты стали беспорядочно стрелять. Разведчики отвечали короткими очередями, отходили по кустарнику к лесу.

– Аня, беги! – крикнул Баталин. – Я прикрою!

Гитлеровцы вытянулись в цепь и старались окружить отступающих разведчиков. Сергей оглядывается. Впереди него метрах в пяти бежит Аня. До леса вроде рукой подать, но фашисты пытаются отрезать их от спасительного островка. Такое впечатление, что хотят взять живыми. Но сил у них маловато. Немцы то неожиданно появляются над кустами, то исчезают. «Пытаются подобраться поближе, – понял Сергей. – А хрен вам!» Он полоснул вокруг себя. Впустую. Вдруг перед ним, как из-под земли, вырос здоровый немец. От неожиданности Сергей отступает назад, нога скользит по мокрой траве, и он падает. Уже лежа на спине нажимает на спусковой крючок и… не слышит выстрела. Автомат не дрожит привычно в руке. Кончились патроны. Магазин пустой. Фашист не торопясь поднимает автомат. Смотрит не спуская глаз на лежащего у его ног противника. Но в следующую секунду он издает громкий хрип и неожиданно начинает медленно и грузно оседать на землю. Из его горла хлещет кровь. Фашист судорожно хватается пальцами за горло. Баталин только сейчас явственно видит, как из пробитой гортани торчит рукоятка ножа. «Аня…», – шепчет он омертвевшими губами.

Баталин оглядывается. Анна стоит рядом и протягивает ему руку. Сергей вскакивает, они отстреливаясь, вновь бегут к лесу. Командир слышит, или ему мерещится, что начинает работать «снайперка» Григорьева. Выстрелы гремят один за другим, бегущие немцы спотыкаются, падают в кусты. Эта поддержка огнем дает возможнеость добежать разведчикам до леса. Они уходят в глубь бора. По дороге их догоняет Григорьев.

– Коля, ты как здесь?

– Вас же нельзя оставить без присмотра даже на сутки. Знаю, как вас немцы любят. Потому пришлось погреть винтовку. А то застоялся, как конь в стойле.

– Спасибо, конь-огонь. Вовремя ты прискакал.

– Как Анна? – кивнул Николай в сторону радистки.

– Ты сам спроси.

Пивоварова только тяжело дышала.

– Почти как в народной пословице, Николай, лучшее лечение от кашля – отрубание головы. У немцев едва не получилось.

Разведчики прислушались. Звуки погони стихли. Оставшиеся в живых гитлеровцы, скорее всего, погрузив в бронемашину убитых, уехали докладывать о ликвидации группы партизан.

Пивоварова, Григорьев и Баталин шли гуськом, друг за другом. Сергей, как в кошмарном сне, вновь видел фашиста, слышал сухой щелчок и чувствовал омертвевший автомат в руках. Вот она невидимая грань между жизнью и смертью. Щелчок… И тебя нет.

Баталин остановился, набрал в легкие побольше осенного воздуха и глянул в хмурое небо. Жизнь продолжалась.

Глава 14

Возвратиться в район Смоленска Центр дал добро только в феврале. Не самое лучшее время для длительного перехода. Впрочем, до весны, как говорят, рукой подать, а там и вовсе из своего района не выберешься: весенняя распутица, дороги раскиснут, в лесу грязь по колено, ни пройти ни проехать. А теперь пусть временами еще морозно, но лыжи идут хорошо, санки, нагруженные вещмешками и снаряжением, тащить намного легче, чем нести на собственном горбу.

Перед выходом Центр определил конечный пункт маршрута. Тот же знакомый район, но в противоположной стороне от их прежней базы.

На новом месте они должны были разыскать в лесной деревне Чернейка некоего деда Гришу, как звали его местные жители. На самом деле это был глубоко законспирированный опытный подпольщик Григорий Иванович Зимин, работавший при советской власти лесником. При фашистах он остался на прежней должности. Такое случалось нечасто. Немцы, как правило, меняли лесников. Но Зимина оставили на прежней должности.

К нему любили заезжать немецкие солдаты: отдохнуть, попить самогоночки, закусив ее крепенькими хрустящими грибочками, которые дед Гриша сам собирал, солил и угощал непрошеных гостей. А главное, подальше от глаз начальства. Здесь можно было расслабиться, поругать бездарных командиров, трусливых полицаев, пожаловаться на нелегкую солдатскую судьбу. За толстыми бревенчатыми стенами избы лесника их никто не услышит. Дед глухой, да и по-немецки ни бельмеса не понимает.

Ошибались солдаты фюрера. Лесник, воевавший еще в империалистическую и оказавшийся в плену у немцев, неплохо изучил язык кайзеровцев. Теперь очень внимательно слушал пьяные признания бравых гитлеровцев.

К нему и должны были прибыть разведчики. Группа остановилась в перелеске, на окраине от села Чернейка. Связным к деду Грише вызвался идти вездесущий Сараскин.

– Лесник лесника видит издалека! – сказал он Баталину.

– Ты пароль помнишь, зоркий лесник. Смотри не перепутай, – предупредил Сергей.

– Обижаешь, командир.

Старшина исчез в ночи. Теперь оставалось только ждать и тревожно прислушиваться к ночной тишине. Примерно через полчаса Сараскин вернулся.

– Мировой дед! – сказал он. – Мы с ним друг друга с полуслова поняли. Ждет.

Сараскин повел группу по своим следам, вдоль плетня, заметенного снегом, за угол дома, к дверям. Двери были не заперты. Разведчики стряхнули снег с валенок, сняли вещмешки, вошли в дом. Окна избы были плотно закрыты ставнями, на столе горела керосиновая лампа.

Их встретил среднего роста, еще достаточно крепкий мужчина, с седой, аккуратно подстриженной бородой, мохнатыми белыми бровями, из-под которых смотрели живые лучистые глаза.

Он пожал руку командиру, остальным разведчикам, приветливо покачивая седой головой, повторяя:

– Григорий Иванович. Здравствуйте. Григорий Иванович.

Дед пригласил их раздеться, усадил за стол.

– Сейчас вас накормлю-напою, обогрею, а потом введу в оперативную обстановку. Так, кажется, говорят настоящие разведчики.

Дед Гриша достал ухватом из печи большой чугунок и торжественно водрузил его на стол.

– Картошечка, ребята! Огурчики соленые сберег от фашистов, капустка квашеная. И по маленькой для сугреву.

При этих словах лесник достал из-под стола большую бутыль самогона. Разведчики разлили мутную жидкость по стаканам, чокнулись, выпили, закусили.

Через полчаса, когда уже все расслабились, Григорий Иванович вернул их к суровой действительности.

– Значит, так, командир, условия связи, пароли мы обговорим в конце. Часто появляться здесь не следует. Дом мой хоть и на отшибе деревни, но люди здесь разные. Коренных чернейцев, что жили здесь с рождения, после начала немецкой стройки сильно почистили. Кого на ставку ишачить загнали, кого в Германию отправили. Вместо них пришлые, прибившиеся, в общем, непонятные люди.

Лесник разлил по стаканам очередную порцию самогона и продолжал:

– Немцы бывают в деревне раза по два в месяц. Пьют и гуляют у меня. Нравится им тут. Надерутся, болтают, что в пьяную башку взбредет. А вздредает много интересного. То про охрану ставки, про штаб Клюге, то про его высоких гостей.

– Часто у него гостят высокие чины? – поинтересовался Коскинен.

– Не забывают друга Клюге, наезжают.

– Кто же это?

– Насколько я понял из пьяных разговоров – Гудериан был, Кейтель. Но главное Гитлер прилетал. Обмывал, наверное, открытие ставки.

– Гитлер? – удивленно переспросил Баталин. Все перестали жевать и уставились на лесника. – Давно это было?

– Ну, как тебе сказать, наверное, месяца три-четыре назад. У нас сейчас что? Конец февраля. Вот и считай, задом наперед – февраль, январь, декабрь, – загибал пальцы Зимин. – Ноябрь. В ноябре и прилетал. Суетились тут они, бегали, дрожали.

Разведчики угрюмо молчали, глядя друг на друга. Получается, пока они были на севере области, Гитлер уже посетил ставку.

– Григорий Иванович! Вы в Центр докладывали? – спросил Баталин.

– А как же… По команде. Резиденту в Смоленске сообщил.

– Долго он гостил?

– Нет, всего несколько часов. В тот же день отбыл.

Подтвердилось предупреждение полковника Селезнева о том, что Гитлер, выезжая на фронт, долго у своих командующих не задерживается.

После плотного ужина разведчиков потянуло ко сну. Григорий Иванович уложил их спать, обещал подежурить, поднять перед рассветом, проводить к тому месту, где им предстояло разместиться.

Через несколько часов разведчики встали, попили чайку, заваренного на душистых травах, и двинули в путь. Когда подошли к лесной сторожке, Зимин сказал:

– Это будет ваша запасная база. Хотите, сделайте здесь передовой дозор. Мы пойдем дальше. Когда явились немцы, километрах в двух отсюда я выкопал землянку. Вот и пригодилась. Сторожку-то многие деревенские знают, а землянку я один. Как мы в империалистическую шутили: береженого бог бережет, а не береженого караул стережет.

Лесник довел их и до землянки, пожелал удачи и двинул в обратный путь. Баталин смотрел вслед этому далеко не молодому человеку, который тяжело шел на лыжах по мокрому снегу, и думал, что они значат на этой страшной войне без таких, как ветеран Первой мировой, патриот своей Родины Григорий Иванович Зимин.

Глава 15

– Завтра, товарищи, все, за исключением радистов, на рекогносцировку, – сказал Баталин. – Выходим к дороге на Беренхалле. Там у нас есть о чем подумать. Во-первых, надо выбрать место для нападения. Во-вторых, хорошо продумать, как это сделать.

– Думай не думай, царем не будешь. Как я понимаю, у Гитлера не простая машинка, не «хорьх» драный, – усмехнулся Сараскин.

– Правильно понимаешь, старшина: не простая, а золотая, – задумчиво произнес Коскинен, глядя на карту, которая была расстелена на столе, – Мы о его машине ничего не знаем, но большого ума не надо, дабы догадаться, что фюрер очень дорожит своей драгоценной жизнью. Поэтому с уверенностью можно сказать, что она бронированная. Но вот насколько бронированная?

– Автомобиль не танк, – вступил в разговор Гречин. – Ему скорость нужна. Так что особо много брони не навешаешь. Можно предположить, что пистолетный и даже автоматный выстрелы она выдержит…

– Мою «снайперку», хрена с два, – уверенно произнес Григорьев.

– Это неизвестно. А если и «снайперку» держит? Пистолет, автомат… Вот бы мою сорокопяточку любимую сюда. Выкатил, да как врезал, разлетелась бы гитлеровская бронемашина, как орех. – Сараскин пристукнул кулаком по столу.

– Где ты ее зарыл, Егор, признайся? – подмигнул Никеров. – Завтра откопаем, выкатим, и все проблемы решены: Гитлер капут.

Разведчики зашумели, засмеялись, но Баталин не поддержал общее веселье.

– Это хорошо, что у нас столько фантастических предложений. Чувствую в юности вы много фантастики читали. Но вернемся к реальности. Выход у нас один…

– Ударить со всех стволов! – не удержался и дополнил командира неугомонный Сараскин.

Теперь уже рассмеялся Сергей.

– Вот тут ты прав, старшина. Атаковать будем всеми имеющимися у нас огневыми средствами – автоматы, пулемет, снайперская винтовка, гранаты. Но основная надежда на тебя, капитан.

Баталин пристально посмотрел на Гречина.

– Это я уже уловил. Боюсь, что такому бронезверю лихая очередь из ППС, как слону дробина. Потому разрешите доложить, товарищ командир, свои соображения.

Капитан вытащил листок бумаги, на котором был вычерчен участок дороги, сделаны какие-то пометки, расчеты, нанесены непонятные крючки и червячки.

– По ходу движения кортежа надо заложить мощный заряд. Но как это сделать под носом у немцев, на трассе по которой поедет сам Гитлер? Накануне того дня, когда он будет передвигаться? Но мы не знаем этого дня икс. И неизвестно, когда узнаем. Может, совсем впритык. А такой заряд заложить время надо. Стало быть, выход один: закладывать заряд заранее. Однако днем такого не сделаешь. Только ночью. А какова интенсивность движения по дороге в темное время суток, мы тоже не ведаем. Пусть за ночь пройдет всего две-три машины, что с ними делать? Забрасывать гранатами? Выходит, надо перекрывать трассу, пока мы будем работать? Кто это сделает?

– Трассу перекроем, Егор, – спокойно и уверенно сказал Коскинен. – Мы с командиром этот театр берем на себя.

– Ладно, допустим, – согласился Гречин. – Предположим заряд мы заложили. Теперь как сделать так, чтобы его не обнаружили. Мне мало верится в то, что дорогу регулярно проверяют саперы. Но перед проездом Гитлера они обязательно это сделают. Уничтожить саперов? Не выход. Они не вернутся вовремя в расположение, вот вам и тревога, и все остальные прелести с этим связанные.

– Вот это уже сложней, чем спектакль с переодеванием, – задумался Коскинен.

Разведчики примолкли. Действительно, проблема, как нейтрализовать саперов, которые будут совать нос в непотребные места. А как ты их нейтрализуешь? Баталин посетили гадкие сомнения: неужели это тупик. Можно перекрыть трассу, копать, закладывать взрывчатку, а потом придут два фашистских недоноска со щупами и… Все полетит в тартарары.

– Правда, у меня тут есть кое-какие мысли, – кашлянул Гречин. – Но не знаю…

– Ты чего, Егор? – сказал недовольно Грибной. – У нас сейчас мозги вскипят, а ты мнешься. Вываливай свои мысли побыстрее…

– Предупреждаю сразу, товарищ командир, работа тяжкая. Огород придется два раза городить.

– Ну, городи уже, – не выдержал Баталин.

– В общем, надо закладывать два заряда. Один основной, другой запасной, так сказать, для отвода глаз. Если запасной обнаружат, времени на то, чтобы искать основной уже не останется. Ну а мы постараемся сделать так, чтобы обнаружили.

– Это как, растолкуй, – спросил Коскинен.

– Например, заложим запасной заряд в водосточную трубу. Удобное место? Вполне. Саперы, если они не полные раздолбаи, обязательно должны ее проверить.

– Трубу эту ты где возьмешь?

– Так их немало под дорогой. На том участке, где мы брали строителей, как раз такая труба есть. Приметил. Профессиональная привычка осматривать местность с точки зрения инженерного оборудования.

– Эта ложная закладка не должна вызвать никаких подозрений. Все надо сделать так, чтобы комар носа не подточил, – сказал Баталин.

– Обижаете, командир. Ложная закладка будет сделана лучше, чем основная. Но напрячься придется всем мужикам.

– Добро, – продолжил Сергей. – С подрывными работами вроде разобрались. Теперь с охраной. В Москве меня предупреждали, что ныне Гитлер передвигается без помпы, как прежде. По пути следования не выставляет солдат с пределах прямой видимости. Но это не значит, что вдоль дороги не будут расставлены засады, секреты. Например, снайперы или пулеметчики. Нам важно понять на том участке, который мы выберем, где немцы могут расположить своих снайперов.

Баталин кивнул лейтенанту Григорьеву:

– Как, Николай, сможем решить эту задачку?

– Почему бы и нет. Мы тоже не лаптем щи хлебаем. Завтра выйдем к дороге, помозгуем и определим. Ну с погрешностью в пять-десять метров, а может и вообще без погрешности.

Так, собственно, и произошло, как говорил лейтенант Григорьев. На следующий день Баталин вместе с Григорьевым лежали на краю леса, который проходил по гребню горы, сбегающей к дороге. Позиция, лучше не выберешь. Внизу как на ладони видны проходящие машины, телега, на которой ехали два полицая, потом прошел десяток немецких солдат.

– Как, товарищ командир? – вопрошал Григорьев. – На сто баллов!

– Допустим, это так, – согласился Баталин. – Но немцы тоже не слепые.

– Потому посадят двух человек. Одного примерно здесь, где мы лежим, другого, скорее всего, снайпера, вот там.

И лейтенант указал слева на большое развесистое дерево на противоположной стороне дороги.

– Отличная охотничья засидка для снайпера или пулеметчика. Обзор прекрасный. Попробуй теперь подберись к дороге.

– Вот и я о том же. Как бы на нас не поохотились, – пробурчал Сергей.

– Это уж от нас будет зависеть охотниками мы станем или дичью.

Баталин промолчал. Что тут скажешь? Так оно и есть. Их хлеб – разведка. А это долгая, выматывающая нервы, тяжелая работа, когда сегодня ты охотник, а завтра… Нет, и завтра охотник, и после завтра. Они охотники до тех пор, пока не выполнят свою боевую задачу. А там, как бог даст. Как судьба повернется.

Доложил свои соображения и капитан Гречин. Командир отыскал его в лесу метров на сто левее. Как и с Григорьевым, выползли они на краешек горы.

– Вон она труба, командир. Здесь делаем ложную закладку, а правее, где вы определились, основную. Думаю, что работы надо начинать не откладывая, например, завтра ночью.

– Заметано, – согласился Баталин, – подавай сигнал, уходим.

Капитан крякнул. На клич отозвались. Значит, пора возвращаться на базу.

Глава 16

9 марта на вечернем сеансе связи радистка Анна Пивоварова приняла короткую радиограмму из Центра, в которой сообщалось, что «Художник» (псевдоним, присвоенный Гитлеру) предположительно посетит ставку с 10 по 13 марта. Прочитав это сообщение, Баталин собрал разведчиков.

– Выход на задание в 4.30 утра. Боеприпасы по максимуму. Радисты остаются на месте, готовые к срочному отходу.

На позиции спецгруппа вышла с рассветом. Баталин и Григорьев заняли лежку на левой высокой стороне дороги, Коскинен и Грибной замаскировались напротив. Гречин засел в густом кустарнике со своей «адской машинкой», чтобы в нужный момент привести ее в действие. Сараскин находился метрах в трехстах впереди. Он должен был предупредить товарищей о приближении кортежа.

День был пасмурный, холодный, временами шел снег. Дорога полупустынна. Проехали две машины со скрюченными от холода солдатами в кузове, «хорьх» прокатил в сторону ставки, через полчаса проехал второй, легковая машина проследовала в сопровождении броневика и двух мотоциклов с колясками, в которых сидели автоматчики и пулеметчик. Судя по всему, в этой машине находился какой-то высокий чин. Может, сам фельдмаршал фон Клюге. В другой раз Баталин ударил бы по автомобилю не задумываясь. Но не сейчас.

Появлялись на дороге и пешие – солдаты по двое брели по обочине, взвод автоматчиков прошагал под крики фельдфебеля. Проехали полицаи на телеге.

В общем, все как обычно. Ничто не напоминало о прилете первого лица Третьего рейха.

В три часа дня Баталин приказал покинуть позиции, и возвращаться домой. Итоги подводить не пришлось. Говорить было не о чем. Как сказал военинженер Грибной: «День пропал». Впрочем, ученые говорят, что отрицательный результат, тоже результат. Возможно, но только не в разведке.

Следующий день был, как две капли воды похож на предыдущий. Ну разве что небо немного просветлело да снег перестал идти. И на том, как говорят, спасибо.

У Баталина мелькнула мысль, что не стоит таскать всю группу, может, дать кому-то отоспаться. Но кого оставить на базе, если лишних рук нет. «Ладно, – успокоил он себя, – осталось два дня. Либо завтра, либо послезавтра решающий бой».

11-го, ближе к вечеру, когда Сергей уже собирался дать команду на отход, неожиданно зашевелились немцы. Двое солдат в новеньких маскхалатах шли по дороге и оглядывали обочины. На плече у каждого висела снайперская винтовка. «Вот они, голубчики», – прошептал Баталину Григорьев.

Немцы чувствовали себя в полной безопасности. Один из них что-то говорил и показывал другому как раз на то место, где лежали Сергей с Николаем. Когда они подошли поближе, разведчики услышали, как старший поучал младшего.

– Вилли, мой мальчик, я здесь уже целый год. Знаю эти проклятые холмы, как родную улицу в Лукенвальде. Лучше позиции, чем эта не существует.

Они стали карабкаться по холму вверх, к тому самому дереву, на которое несколько дней назад указал Григорьев. Николай повернул к Баталину сияющее лицо, мол, что я говорил. Так и хотелось прошептать это командиру. Но снайпер был опытным бойцом, он знал старое доброе правило – речь человека слышна за сто метров, шепот – за шестьдесят. Поэтому рисковать он не смел.

Фашисты подошли к дереву. Старший из них похлопал по стволу и вскинул голову вверх.

– Устроишься, как в любимом гасштетте. Ну разве что без пива. А я прилягу напротив, на той стороне дороги. Все, пошли, тут делать больше нечего.

Они сбежали по косогору и, подгоняемые холодом, быстрым шагом заторопились назад по дороге.

На базу разведчики возвратились в возбужденном состоянии. Уставшие, замерзшие, тем не менее с пониманием того, что завтра решающий день. Во-первых, завтра 13 марта, последний срок, указанный Центром, во-вторых, вылазка двух немецких снайперов говорила о многом. Значит, разведчики верно просчитали врага. Завтра они всяко будут охотники.

– Если Гитлер погостит у Клюге несколько часов, как в прошлый раз, он будет возвращаться на аэродром примерно между четырнадцатью и шестнадцатью часами. Можно рассчитывать, что фельдмаршал даст в честь фюрера праздничный обед. После него Гитлер отбудет восвояси. Но это, как вы понимаете, одна из многих версий. Вдруг он решит уехать раньше, а может, наоборот, остаться на ночь… Гадать бесполезно. Мы должны быть готовы ко всему.

Баталин тяжело вздохнул и, глядя в лица сидящих напротив разведчиков, произнес.

– Уйти оттуда мы должны с головой Гитлера. Иначе нам не сносить собственной головы.

… Разведчики ждали уже седьмой час. Знакомая пустынная дорога. Солдаты по ней сегодня не ходили, полицаи на тарахтящей телеге не ездили, редкая машина проскакивала мимо них на высокой скорости.

Коскинен и Грибной уже расположились, когда в темноте услышали, как кто-то усердно сопит, поднимаясь по склону. Это немецкий снайпер Вилли направлялся к «засидке». «Долго же ты спишь, Вилли». Пааво вытащил свой проверенный в деле финский нож и шагнул в темноту.

Военинженер Грибной услышал только сдавленный хрип, и через несколько секунд Коскинен протащил тело снайпера мимо него в глубину леса. Вскоре он вернулся, прилег рядом с Грибным, сказал:

– Все, Семеныч, дыши спокойно, больше у нас над ухом никто сопеть не будет. Разве что охрана фюрера.

Баталин своего снайпера терпеливо дождался, разрешил ему занять позицию и только тогда бросился вперед. Немец оказался опытным бойцом. Услышав шорох, быстро перевернулся на спину, но выстрелить не успел. Защитился винтовкой, однако Сергей, изловчившись, достал его ножом. Удар пришелся справа снизу в горло. Со всей страстью и ненавистью. Немец еще сопротивлялся несколько секунд, потом дернулся и затих. Фашист залил кровью рукав его маскхалата. Баталин пытался смахнуть кровь, рука стала липкой, дрожала от напряжения. Он крепко сжал пальцы в кулаке, стараясь унять эту нервную дрожь.

Подполз Григорьев, тревожно спросил:

– Как ты, командир?

– Нормально! – прошептал Сергей. – Весь маскхалат забрызгал, сука.

– Хрен с ним, с маскхалатом. Мы тебе в Москве в военторге новый справим.

На этом «горячие» события закончились. Теперь час проходил за часом. Разведчики ждали. Разведчики сжимались, как пружина. Напряжение нарастало. Вот-вот должен прозвучать сигнал впередсмотрящего Сараскина. Но его все нет и нет. Когда эта кряква уже крякнет? Крякнула. Ожидаемо и, как всегда, неожиданно. А дальше вновь напряженная тишина. Где же этот глухой, мягкий звук немецкого автомобиля? Вот он наконец долетел до слуха разведчиков. Потом стал нарастать, двоиться, троиться. К нему примешивалися высокий треск мотоциклов. Значит, до гитлеровской колонны примерно метров триста-четыреста.

Баталин прикинул: кортеж, который появился на дороге, двигался со скоростью километров в шестьдесят, не более. Впереди катил броневик, из которого выглядывал солдат за пулеметом, потом мотоциклы с колясками, с автоматчиками и пулеметчиками, дальше три машины, черные «мерседесы», за ними снова мотоциклисты и бронемашина.

Капитан Гречин напряженно следил за броневиком, мотоциклистами, которые пересекли «красную линию», и вот уже первый «мерседес» въехал передними колесами на заветный участок. Он нажал кнопку побелевшим от напряжения пальцем, и в ту же минуту под машиной раздался оглушающий взрыв. Левый борт «мерседеса» подняло над землей. Справа и слева ударили автоматы, вниз полетели гранаты. Баталин видел, как в дыму и грохоте «мерседес» опустился на землю, и от сильного удара открылись обе двери – водительская и пассажирская. Из салона в распахнувшуюся дверь медленно сползало тело пассажира. Словно в замедленном кино – голова, откинутые со лба темные спутавшиеся волосы, характерный клинышек усов под носом.

– Гитлер! – закричал Баталин. – Гитлер, Коля!

И тут же увидел, как пуля, выпущенная из винтовки лучшего снайпера Северо-Западного фронта, размозжила голову фюрера. Брызнул желто-красный фотан. Чья-то невидимая рука схватила окровавленное тело Гитлера за шиворот и втащила его в салон.

А пули из немецких пулеметов уже взрывали землю рядом с ними. С бронемашин, словно горох, посыпались солдаты и рванулись вверх по косогору, навстречу разведчикам.

– Уходим! – прохрипел Баталин, и они вместе с Григорьевым скатились с гребня горы, рванули в лес. Там навскидку с автоматом, скрываясь за сосной, их ждал Гречин.

– Я вас прикрою! – махнул он рукой и нажал на спусковой крючок. Однако снизу, как черти из табакерки, выскочили немцы слева и справа одновременно. Их было много, рябило в глазах. Баталин ударил из своего автомата в эту серо-зеленую толпу. Григорьев упал на колено и вел прицельный снайперский огонь.

Немцы не выдержали неожиданно сильного огня и залегли. Разведчики метнули гранаты и бросились в чащу леса. Фашисты, опомнившись, метнулись в погоню. За спиной слышались крики, истошные команды офицеров, грохотали автоматы, свистели пули. Гитлеровцы наседали. Стало понятно, кому-то надо остаться на прикрытии.

– Командир, уходите, я вас прикрою! – крикнул Гречин. – Подбросьте пару гранат.

Баталин и Григорьев отдали по две гранаты, оставив себе одну на двоих. Капитан попрощался с ними, подняв вверх кулак.

– Ребята, мы забили этого зверя!

Он залег у большой ели, ветви которой, словно шатром укрыли его от врагов.

Командир группы и снайпер бежали, иногда останавливались и прислушивались. Гречин берег патроны, бил короткими очередями. Когда умолк автомат, разведчики считали про себя взрывы гранат: один, два, три…

Потом, после некоторого перерыва, капитан Авдей Гречин взорвал последнюю гранату.

Баталин и Григорьев оторвались от погони. Но надолго ли? Где остальные ребята? Коскинен и Грибной, хочется верить, уходили вместе. А вот Сараскин оставался впереди один. Наверное, он смог бы выскользнуть втихую, не открывая огонь. Но это вряд ли. Не такой характер у старшины.

Когда Сергей и Николай вышли к базе, их встречали встревоженные радисты. Коскинена с Грибным на базе не оказалось. Они появились только к утру. Иван был ранен в руку. К счастью, немецкий осколок не задел кость. Анна перевязала военинженера, его напоили чаем и уложили отдохнуть. Гречин и Сараскин в расположение группы не вернулись ни утром, ни днем.

Баталин написал текст радиограммы. «Зверобой – Центру. Боевая задача выполнена. 13 марта в 13.45 в ходе спецоперации разведгруппы по дороге из ставки “Беренхолле” на аэродром был уничтожен «Художник». Совершен подрыв машины “Художника”, организован обстрел и забрасывание гранатами. Свидетелями гибели “Художника” являются три члена группы. Подтверждений из других разведисточников пока не имеем».

Центр молчал сутки. Потом вместо поздравлений, пришла радиограмма с многочисленными вопросами. «Где конкретно было совершено нападение? Какими силами? Кто непосредственно участвовал в ликвидации? Как погиб “Художник”? Кто является свидетелем его уничтожения?» А дальше шли указания: получить письменные объяснения с каждого участника спецоперации, вычертить схему налета, указать силы и средства противника и ждать дальнейших приказаний.

Ответы по радио срочно направили в Москву. Разведчики засели за объяснения. Вскоре все бумаги были готовы и заняли почетное место в полевой сумке командира. Началось тягостное ожидание. Центр молчал.

Баталин вызвал Никерова.

– Саша, послушай сводки Совинформбюро. Гитлеровцы могут все скрывать, но шила в мешке не утаишь. У Центра больше возможностей подтвердить факт уничтожения Гитлера.

Сергей раздосадованно пристукнул по столу.

– Понимаю, первая заповедь разведки – подтвердить данные из разных источников. Но мне-то чего подтверждать, я видел это собственными глазами.

– Не бери в мозги. Все утрясется. Может, у фюрера и была чугунная голова, но от пули Григорьева она разлетелась, как арбуз. Так что сообщат, никуда не денутся. А я на стреме.

Никеров ушел в свою землянку. Через несколько часов капитан заглянул к Баталину, с порога покачал головой и тихонько, виновато прикрыл дверь.

Ни поздним вечером, ни ночью, ни утром Совинформбюро ничего не сообщило. Словно и не было спецоперации, нападения на шоссе в Беренхалле, выстрела лучшего снайпера Северо-Западного фронта. Будто сам Баталин не видел этого выстрела.

Утром группа собралась в землянке. Не было только Гречина и Сараскина. Молча пожевали сухари с тушенкой. Разговаривать совсем не хотелось. О чем говорить? Вокруг них творилось что-то непонятное.

Центр молчал.

Глава 17

В кабинете заместителя председателя Совета народных комиссаров СССР Лаврентия Берии было немноголюдно. Двое военных с тревожными лицами и прямыми спинами, сидели на стульях, положив на колени рабочие папки.

Полковник Павел Селезнев подошел к дежурному офицеру, представился. Тот равнодушным, словно не видящим взглядом, скользнул по лицу, кивнул головой, лениво бросил:

– Проходите…

Павел Николаевич открыл одну массивную дверь, толкнул другую. В кабинете было темно, и, только присмотревшись, он разглядел очертания большого стола, на котором горела зеленая настольная лампа.

– Товарищ генеральный комиссар госбезопасности полковник Селезнев по вашему приказанию прибыл!

Берия медленно и напряженно поднял голову. В отблеске настольной лампы блеснули рубиновые ромбы на петлицах кителя.

– Селезнев? – переспросил Берия, – Полковник?

Павлу Николаевичу стало не по себе. Он прекрасно помнил тридцать седьмой год, тридцать восьмой… Друзья, сослуживцы, начальники исчезали без следа. Вчера они сидели в одном кабинете, а сегодня утром они не явились на службу. И, как говорят в народе, ни дна ни покрышки.

– Как обстоят дела со спецгруппой, – Берия поднес к глазам какие-то листки, – со спецгруппой военинженера Баталина.

– Разведгруппа действует в тылу врага в районе Смоленска.

– Уверен, что действует? – угрюмо произнес в темноте Берия, – Ты готовил группу, забрасывал, руководил их работой?

– Так точно, товарищ генеральный комиссар госбезопасности.

– Боевую задачу, которое ставило перед ними высшее руководство страны, они выполнили, как считаешь, полковник? – зашипел Берия.

– Подтверждения из других источников пока нет, но трое членов группы свидетельствуют о ликвидации Гитлера.

– Мне насрать на их свидетельства.

Берия поднялся, резко наклонился вперед, упираясь кулаками в стол. Селезнев, несмотря на полумрак кабинета, увидел, а скорее почувствовал, какой злобой дышит лицо генерального комиссара.

– Свидетельствуют они…

Берия бросил на противоположный край приставного стола газету. Она скользнула по поверхности и оказалась перед Селезневым. Это была немецкая газета, датированная шестнадцатым марта. На первой полосе большая фотография улыбающегося фюрера. Гитлер словно смеялся ему в лицо.

– Как ты это объяснишь, полковник?

Селезнев молчал. Ну не могли его ребята вот так коллективно наврать. Никак не могли. Но газета…

– Чего молчишь? Уже каблуками щелкнули, Верховному доложили, мол, вот какие мы герои. В ходе спецоперации самый большой враг человечества ликвидирован спецгруппой разведуправления. Ты готовил доклад?

– Текст готовил я, но там было написано предположительно ликвидирован. И отмечено, что подтверждений из других разведисточников пока не имеем.

– Что ты лепишь, полковник. Вот бумага, которая попала на стол Верховного.

Берия протянул документ, Селезнев взял, прочел, с удивлением увидел: чья-то услужливая рука устроила провокацию – вычеркнула из его текста слова «предположительно» и «подтверждений из других разведисточников пока не имеем». Внутри похолодело. «Какой же гад решил отличиться?» – спросил себя Павел Николаевич и не нашел ответа. Он пытался представить себе Верховного главнокомандующего, которому однозначно, без всяких там «предположительно», доложили, что Гитлер уничтожен, а потом… Что было потом, даже подумать страшно. Однако он решил не сдаваться без боя.

Полковник раскрыл папку и, в свою очередь, вручил генеральному комиссару другой документ.

– Что ты мне суешь? – засопел недовольно Берия.

– Это фотокопия нашего текста, направленного в Генштаб для доклада Верховному.

Берия пробежал глазами написанное. Потом поправил пенсне, стал медленно читать, бесшумно шевеля губами. Он посмотрел на Селезнева, выругался и махнул рукой.

– Иди, полковник, к еб…не матери. Запомни, обман Верховного я вам не спущу. Вишь, Гитлера они уничтожили. Герои, блядь…

Он нетерпеливо постучал карандашом по столешнице стола и указал на то место, где только что стоял Селезнев.

– Разведгруппу свою срочно сюда. Отзывай. Посылай самолет, вывози, делай, как хочешь, но чтоб через неделю все стояли в моем кабинете. Посмотрим, как они запоют.

Полковник покинул кабинет Берия. Нервная дрожь прошла только в машине. Но и теперь, по дороге в управление, он не мог полностью успокоиться. Берия, конечно, зверь, и то, что Селезнев вышел от него живым и невредимым, безусловно, большой плюс, но вопросы, которые задал ему генеральный комиссар, были вполне резонными. На них надо отвечать. Как можно скорее. Иначе в следующий раз ни он, ни его ребята дальше тюрьмы на Лубянке не уйдут.

В тот же день Селезнев отправил Баталину радиограмму. Сообщил, что Гитлер исполняет свои обязанности, о чем пишут немецкие газеты. Командир группы ничего вразумительного объяснить не смог. Обещал сделать все, что в его силах, дабы разгадать эту загадку. Но по-прежнему стоял на своем: в его докладе каждое слово – правда. Полковник был человеком опытным и прекрасно понимал, что означает приказ Берия срочно отозвать разведгруппу. Попади они в руки бериевских костоломов – и ответы нашлись бы быстро.

Полковник отдает приказ военинженеру Баталину радиосвязь с Центром прекратить. Была принята версия, что после проведения спецоперации группа находится в глухой немецкой блокаде и связь с ней потеряна.

Часть четвертая

Глава 1

Начальник разведки Западного фронта полковник Яков Ильницкий встретился с разведгруппой «Зверобой» сразу же, как только бойцов доставили в штаб.

25 сентября войсками фронта был взят Смоленск, разведчики вышли в расположение одной из наших частей, и полковник приказал срочно доставить их в разведотдел. Пожав руки каждому, Яков Тимофеевич спросил, как они устроились, покормили ли их и, получив положительный ответ, перешел к делу.

– Товарищи, доклады, отчеты о проделанной работе в тылу, чуть позже. А сейчас главное: где вы потеряли своего командира?

Разведчики угрюмо молчали. Голос подала радистка сержант Анна Пивоварова.

– Разрешите, товарищ полковник. Дело обстояло так. За несколько дней до освобождения города командир группы в форме немецкого капитана отправился в Смоленск. Я его сопровождала. Роли фашистского офицера и его русской подруги мы отрабатывали еще во время подготовки для заброски в тыл.

– Баталин владел немецким языком? – спросил полковник.

– В совершенстве, – ответил лейтенант Коскинен. – Даже диалектами.

– Вы откуда знаете?

– Мы с ним давно знакомы, – улыбнулся Коскинен, – еще с финской… Вторую войну вместе воюем.

Ильницкий удовлетворенно кивнул. Анна продолжила рассказ:

– В первый день мы прошлись по городу, потолкались в людных местах, где собираются немецкие офицеры, послушали и прибыли на оперативную квартиру. В последующие дни Баталин приказал мне находиться на квартире, а сам уходил в город. Двадцать второго, помню, пришел сияющий. Анька, говорит, у меня великая радость – вчера освободили мой родной город Демидов.

Радистка замолчала, сглотнула подкативший к горлу комок.

– В крайний раз я его видела во второй половине дня двадцать четвертого. Он, как всегда, собрался, предупредил, чтобы я никуда не выходила. Добавил, что идет на встречу с агентом. И не вернулся.

– Понятно, – произнес Ильницкий, – что ничего не понятно. Будем искать вашего Баталина. Я дам задание своим ребятам.

– Товарищ полковник, – обратился к Ильницкому военинженер Грибной, – разрешите нам подключиться к поискам.

Начальник разведотдела ответил не сразу. Просьба была вполне логичная. Святое дело предоставить ребятам возможность разыскать своего командира. Но он по рукам и ногам был связан приказом Разведуправления, который требовал в срочном порядке расформировать разведгруппу «Зверобой», а ее членов разослать по разным фронтам. Полковник, признаться, подивился такому решению: группа проработала в тылу врага больше года, чувствуется спайка, слаженность в коллективе, и тут вдруг раскидать кого на север, кого на юг. Впрочем, он не знал всех обстоятельства дела, но давно был знаком с полковником Селезневым и полностью ему доверял.

C ответом Яков Тимофеевич не спешил еще по одной причине: не только командиру, а каждому члену разведгруппы приказано доложить в письменном виде о своей работе в тылу. Разведчики быстры действовать, а вот писать… В общем, на это надо время. А тут они просят поискать командира. Тоже часом-двумя не обойдешься.

– Так и быть, – согласился полковник. – Дам я вам машину, ищите.

Он смотрел, как посветлели лица разведчиков, после его слов. Значит, командира они своего любили. А это дорогого стоит. Ильницкий решил пока не объявлять, что их разведгруппа срочно расформировывается. Пусть еще немного поработают вместе, плечом к плечу.

Через полчаса в штабу подкатил грузовик. Анну посадили в кабину, офицеры забрались в кузов. Сначала поехали на явочную квартиру, где несколько дней находились Анна и Сергей. Нет, туда Баталин не возвращался.

Ильницкий дал им еще несколько адресов, где мог появиться командир группы. Эти адреса были известны в Центре и, возможно, их сообщили Баталину. Однако и здесь разведчиков ждала неудача.

Анна предложила внимательно осмотривать тела убитых немецких офицеров, которые находились на улицах, во дворах. Они еще не были убраны.

Разведчики ездили по улицам города до позднего вечера. Казалось, обшарили все углы. Но командира так и не нашли. Ни живого, ни мертвого.

Утром хотели продолжить поиски, но Ильницкий сообщил, что берет эту обязанность на себя и продолжит работу. Им надлежало засесть за написание отчетов о своей более чем годовой работе в тылу врага.

Когда отчеты были завершены, начальник разведки фронта вновь собрал у себя группу.

– Обязан сообщить вам, что по приказу командования специальная разведывательно-диверсионная группа «Зверобой» расформирована. Члены группы убывают к новым местам своей службы. Куда конкретно? Можете ознакомиться с приказом.

В кабинете установилась напряженная тишина.

– А полковник Селезнев знает? – спросил Коскинен.

– Так точно. Это указание Москвы, Разведуправления Красной армии. Если будут вопросы, я их выслушаю, но ответить на них вряд ли смогу. Сам знаю не больше вашего.

Ильницкий смотрел на разведчиков, и ему искренне было жаль этих ребят. Любой начальник разведки может только мечтать о такой разведгруппе. Он просил Селезнева оставить их у себя, на Западном фронте, в полном составе, но тот был категорически против. Дал понять, что это не его воля.

– Яков Тимофеевич, это единственный выход спасти ребят. И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше, – ответил ему загадкой Селезнев.

Полковник Ильницкий встал, вышел из-за стола.

– Спасибо за службу. Желаю вам удачи, товарищи.

Глава 2

Солдаты похоронной команды никуда не торопились. Впереди был долгий день. Летом ночь коротка, зато день… Впрочем, в их «похоронных войсках», что зимой, что летом, одним цветом. Это у артиллеристов или у танкистов пока совершил марш, добрался до позиции, расчехлил пушки, получил данные от разведки, провел расчеты, глядь, уже полдня позади. Выстрелил раз-другой – и зачехляй орудия. У них, у «похоронщиков», все по-другому. Им пушки готовить к бою не приходится. Затемно лошадь запряг и, как говорит командир, по холодку, по росе, вперед на работу до седьмого поту. А работы у них в любое время года по самые ноздри.

Похоронная лошадь, запряженная в телегу, трусила ни шатко ни валко.

– Н-о-о, шевелись. – Возница резво взмахнул вожжами, ударив по круглым бокам коня.

Конь ускоряет шаг, бежит, екая селезенкой. Колеса подпрыгивают на неровностях дороги.

– Что, Влас, хрен тебе в глаз. Не слушается немецкая кобыла, – рассмеялся, развалившейся в телеге напарник возницы, ефрейтор по фамилии Великий.

– Еще как слушается! – присвистнул Влас и перетянул коня кнутом.

Неделю назад их Бурый подорвался на мине. Хорошо, что «похоронщики», отпустив поводья, шли следом. Телега была загружена трупами, и это спасло солдат. Но верный друг, конь Бурый, погиб. Они, конечно, экспроприировали оставшуюся после отступления немцев кобылу, да вот досада, забыли спросить кличку.

– Тумба фашистская, мать твою! – выругался Влас.

– Почему Тумба? – поинтересовался ефрейтор.

– В моем родном городке была пекарня. Хлеб развозили на лошадях. Ночью им давали отдохнуть, травки пощипать в холодке. В общем, гоняли в ночное. А конюх один, как управиться? Вот он и брал нас, пацанов, с собой. За каждым закрепляли лошадь. Поскольку я был самым малым, меня сажали на Тумбу, старую самую спокойную кобылу. Только я все равно с нее упал и сломал ногу. В больнице кости сложили не так, с тех пор я, как смеялись ребята, хромоножка. Потому не артиллерист, не бравый танкист, а вот тут вместе с тобой кобылам хвосты кручу.

Возница замолчал. Лошадь опять перешла на ленивый шаг.

– Смотри какая тишина! Вроде бы город большой, Смоленск, а совсем пустой. Людей почти нет. Вчера, вспомни, грохотало, мама родная… – сказал Великий.

– Потому и нет, что грохотало. Да и немцы побили, порасстреляли, в Германию угнали.

Похоронщики ехали среди городских руин. Считай был город, и нет города.

– Ну что, начальник, – махнул кнутом Влас, указывая вперед, – кажись, приехали. Вон оно КПП фашистской дивизии, отсюда и начнем.

Они остановили лошадь, слезли с телеги. Вокруг лежали труппы немецких офицеров.

– Гляди, одно офицерье. Их что тут специально собирали? – удивился ефрейтор.

– Насчет специально не знаю, но командир сказал, что накрыли штаб мощным артналетом. Они, видать, не успели сделать ноги.

Солдаты подхватили первый труп и ловкими движениями уложили его в телегу. Вторым оказался пехотный капитан.

– Гауптштурмфюрер, – сказал Влас, подхватив офицера под ноги.

– Нет, он же не эсесовец, – возразил ефрейтор.

– Да знаю, это я так, к слову. Стой!

Влас замер, не отпуская ног капитана, прислушался.

– Положи на землю. Почудилось, что ли? То ли выдохнул, то ли простонал. Не слышал?

– Кто?

– Тумба в пальто. Гауптштурмфюрер.

Великий отрицательно покачал головой. Присел на колени, приложил ухо к губам капитана, потом к левой стороне груди.

– Ничего не слышу.

– Значит, не судьба. Бери. Грузим.

– Погоди!

Ефрейтор вскинул левую руку, правой он пытался нащупать сонную артерию на шее.

– Слушай, ты прав, сдается мне, живой.

Влас сам пошарил пальцами по шее немца. Пожал плечами. Хмыкнул.

– Ладно, тоже мне, академик медицины. Помер, фашист, туда ему и дорога.

Но Великий оттолкнул товарища, опять прижал пальцы к сонной артерии.

– Академик не академик, а трупов повидал поболе любого врача. Точно жив! Выгружаем труп, а капитана вместо него.

– И что дальше?

– Драх нах госпиталь.

– Ладно тебе заметать хвостом, было бы ради кого. Давно пи…дюлей не получал. Притащишь мертвого немца в больницу – отгребешь по самое не хочу.

На что Великий спокойно, с усмешкой спросил.

– Вот ты, Влас, когда с кобылы упал, чем ударился?

– Ногой ударился.

– А я думал головой. Придет в себя, нашей разведке еще как пригодится. Начальник разведки тебе лично руку пожмет.

В госпитале они сдали немецкого капитана врачам. Подождали, пока его осмотрели, поинтересовались: «Живой?» «Живой, – ответил военврач, – а вот выживет ли? Не знаю».

Капитан получил сильную контузию, ранение руки, у него был прострелян бок. Хирурги сделали операцию, однако никто не брался дать положительный прогноз. Все должно было решиться в ближайшие сутки.

Глава 3

Рано утром военврач Гуров, вместе с медицинской сестрой Валей, пришел в палату, где лежал немецкий капитан. Осмотрел больного, приказал сменить промокшие от крови бинты и уже собирался уходить по своим делам, как услышал голос лейтенанта с соседней койки.

– Товарищ военврач, правда, что это немецкий офицер, эсэсовец.

Лейтенант ткнул пальцем в сторону соседа.

– Это больной. Ему вчера сделали операцию, – ответил Гуров.

– Я не про операцию. Спрашиваю, это немец? – вскрикнул нервно лейтенант.

– Успокойтесь, Снигирев.

Однако лейтенант не собирался успокаиваться. Судя по всему, невозмутимый голос врача злил его еще больше.

– Товарищ майор медицинской службы, вы не ответили на мой вопрос!

– Да, немец. Пехотный капитан.

– Я Герой Советского Союза лейтенант Снигирев, и не желаю находиться в одной палате с фашистом.

– Понимаю, но у меня нет отдельной палаты для вас.

– Тогда уберите его. Иначе я не знаю, что с ним сделаю. Я их душил и душить буду вот этими собственными руками.

Он в ярости вскинул вверх руки: правую кисть и левую забинтованную культю. Лейтенант, словно забыл о том, что неделю назад потерял кисть, и теперь, глянув на обрубок руки, зарычал, завыл, пытаясь спрыгнуть с кровати. Гуров и медсестра бросились к нему, стали уговаривать, укладывать. На шум прибежали другие врачи, медсестры. Снигиреву сделали укол, вскоре он притих, уснул.

А врачи стали думать, куда перевести немца. Госпиталь располагался в небольшом одноэтажном бараке, состоящем, по сути, из нескольких помещений. Самое большое было отведено под палату, где стояло восемь коек, две оставшиеся комнаты – операционная и врачебно-сестринская. Случись это летом, можно было вынести кровать с капитаном на улицу, как любил говорить майор Гуров, в сад, под яблоньку. Но на дворе был уже конец сентября, ночи стояли прохладные.

– Придется нам потесниться, – беспомощно развел руками Гуров, – поставим его кровать, отделим простынью. Опять же тебе, Валентина, далеко не надо ходить уколы, перевязки делать.

Так и поступили. Перенесли кровать с капитаном в комнату, где располагался медперсонал госпиталя.

После обеда в батальон приехал майор из Смерша.

– Где твой немец, показывай, – сказал он Гурову. – Пришел в себя? Допросить можно?

– Нет, он тяжелый. Только после операции. Вообще неизвестно, выживет ли.

Гуров проводил майора в комнату, где лежал немец.

– Чего он не со всеми, в общей палате?

– Был в общей палате, да Снигирев бунтует, грозится задушить. А он это и одной рукой может сделать.

Особист наклонился над капитаном, внимательно вгляделся в бледное лицо.

– Выглядит он у тебя не ахти. Жаль, сейчас бы этот гауптман нам очень пригодился. Ладно, придет в себя, сообщи сразу. Где его документы?

Гуров достал из нагрудного кармана офицерскую книжку капитана.

– Это все? – спросил майор.

– Больше ничего. Внутри еще фото, видимо, жена, дети.

Особист открыл книжку. Взял фотографию, посмотрел, перевернул, прочел надпись на обратной стороне.

– Дорогому Паулю от любящей жены Герды и дочерей Хильды и Эрмы.

Он подложил фото под офицерскую книжку и долго, внимательно разглядывал первую страницу.

– Т-а-а-к, – протяжно произнес майор. – Значит, Пауль Юнг. Что по-немецки значит юный. Ну что ж, юный, так юный.

Особист спрятал документы в полевую сумку, попрощался с врачом.

– Старайся, Гуров. Спасай фашиста, он нам очень пригодится.

Глава 4

Поздно ночью привезли двоих раненых. Гуров оперировал их несколько часов кряду и закончил, когда за окном начала рассеиваться густая ночная мгла. Сбросив фартук, халат, заляпанный кровью, хирург вышел на улицу покурить. Следом за ним в дверь проскользнула медсестра Валя. Она предусмотрительно подождала, пока Гуров прикурил папиросу, смачно затянулся и выпустил дым.

– Товарищ майор, а этот немец… Вообще-то немец?

– Валь, ты самая-то поняла, что спросила?

– Я поняла, но дело в том, что капитан заговорил… Вернее, ночью бредил…

Медсестра пыталась что-то объяснить, но майор ее перебил.

– Так это здорово! Чего ж ты молчишь? Ну-ка бегом, глянем, как он там.

Гуров щелчком послал недокуренную папиросу в ближайшую лужу и скорым шагом направился в комнату, где лежал Пауль Юнг. За ним засеменила медсестра. Врач оглядел раненого и весело взглянул на Валентину.

– Когда он подал голос?

– Точно не скажу, наверное, в пятом часу. Вы ушли на операцию, а его и понесло, как на ярмарке. Ругался, кричал, матерился…

– Постой, постой, а почему ты решила, что он матерился?

– Так я и пытаюсь объяснить. Он делал это на чистейшем русском языке. Как заядлый портовый грузчик.

Гуров укоризненно покачал головой.

– Э-эх, Валентина, а ты много грузчиков видела. Тоже мне знаток русского мата.

Медсестра зарделась, но ответила майору вполне уверенно.

– Вы считаете, что с ненормативной лексикой можно познакомиться, только таская мешки в порту. Я до войны, между прочим, три курса филфака окончила. Так что знаток не знаток, но кое-что смекаю.

Врач с удивлением посмотрел на медсестру, словно увидел ее впервые.

– Извини, Валь. Предупреждать надо. Откуда ж я знал, что ты лингвист.

– Я не о том, товарищ майор. Странно, что немецкий пехотный капитан так заправски материться по-русски.

– Ох…хренеть можно, – захлебнулся Гуров.

До него только сейчас дошел смысл сказанного медсестрой. Обрадовавшись тому, что раненый подал признаки жизни, он совсем не обратил на это внимание. Немец бредил на русском.

– Может, переводчик какой? – растерянно спросил майор, обращаясь к Валентине.

– Не похоже как-то… – ответила медсестра.

– А чего мы гадаем с тобой, как бабки-посиделки. Вот поднимем мужика и пусть с ним Смерш разбирается.

Медсестра внимательно посмотрела в глаза майору.

– Эх, Валерий Иванович, если Смерш разберется, то мы вряд ли его поднимем.

– Так это ж от нас зависит, дорогая Валя, – хитро подмигнул Гуров.

…На выздоровление ушел месяц. Несколько раз в госпиталь наведывался майор-особист, но Гуров убеждал его, что капитан Пауль Юнг не способен говорить. Так, в сущности, и было. Ночами он бредил и по-русски, и по-немецки, но утром не мог ответить ни на один вопрос. Гуров уже стал подумывать, чтобы отправить гауптмана во фронтовой госпиталь, но тот стал произносить сначала отдельные слова, потом предложения. Вначале он откликался на голос медсестры Вали, которая выхаживала его. Зная немного немецкий язык, она сначала говорила ему какие-то фразы. Пауль отвечал.

Однажды медсестра заговорила с ним по-русски и неожиданно увидела в глазах раненого слезы.

– Русский я, – тяжело выдавил он из себя, – советский капитан.

Валентина вздохнул с облегчением.

– Русский. Я чувствовала, что ты наш. Как зовут тебя бедолага?

– Сергей.

– А фамилия?

Но раненый не ответил. Он потерял сознание. Через несколько часов, придя в себя, сказал.

– Баталин моя фамилия.

– Зачем же ты напялил эту фрицевскую форму? – возмутилась медсестра. – Тебя свои чуть не убили.

Раненый только улыбнулся и ничего не ответил.

Глава 5

Рано утром в госпиталь наведался старый знакомый майор из Смерша. Он разыскал Гурова.

– Как наш юный фашистский капитан? – поинтересовался особист. – Не пора ли ему на допрос?

– Облом, майор. Оказалось, он не фашистский капитан, а советский.

– Ты это так пошутил, доктор?

– Нисколько.

– Объясни, что произошло.

– Как только заговорил, представился Баталиным Сергеем Ивановичем, военинженером 3-го ранга.

Майор удивленно смотрел на врача. Он явно был расстроен таким оборотом дела. Видимо, особист уже поторопился доложить начальству, что есть ценный источник информации, а тут столь неожиданный поворот.

– Разберемся. Я забираю этого Юнга, или как там его…

– Недели через две, не раньше. Он очень слаб, еще не встает с кровати.

Доктор лукавил, пациент уже вставал и прогуливался по коридору, но Гурову хотелось по-настоящему поставить на ноги больного.

– Неделю тебе на все про все, Гуров. Понял? В следующий понедельник приеду.

Майор слово свое сдержал, приехал, забрал Баталина. Долго с ним особисты не возились: допросили и отправили в Москву. В поезде его сопровождал угрюмый, молчаливый смершевец. Сергей пытался несколько раз с ним заговорить, но тот заладил, как попугай: «Не положено». В Москве они с Белорусского вокзала добрались на Курский, потом электричкой до Подольска. Правда, о том, что это Подольск, Баталин узнал, когда они вышли из вагона электрички. Прочел на фронтоне вокзала.

– Вы мне хоть скажите, куда везете? – не выдержал Сергей.

Особист недоверчиво посмотрел на Баталина.

– А шо, не сказати? В спецлагерь НКВД.

– Куда?

– Я ж казав, в Подольский проверочно-фильтрационный лагерь номер 174.

«Вот сволочи», – закипело внутри. Он же все объяснил на допросе в Смерше. Просил сообщить в разведуправление полковнику Селезневу. Нет, отправили в какой-то спецлагерь. А что его проверять?

Вместе с сопровождающим они шли по улице. Слева располагался жилой сектор – бревенчатые дома, полисаднички, ограды, справа – чисто поле. В конце улицы – высокий длинный забор, дощатая дверь, а за дверью большой пустой двор с одноэтажным деревянным бараком на краю.

Сопровождающий пропустил Баталина вперед. Вошли в барак. Пустой, темный коридор освещала тусклая лапочка под потолком. Вдоль коридора – кабинеты. Сопровождающий постучал в одну из дверей, приоткрыл ее, попросил разрешения войти.

Сергей переступил порог, поздоровался. В небольшой комнате стояла кровать, к ней вплотную была придвинута старая тумбочка, стол и два табурета. Горел свет, хотя окно вполне освещало комнату.

За столом сидел молодой человек с погонами старшего лейтенанта. Он кивнул сопровождающему. Тот вышел. Сергею предложил сесть на табурет.

– Я следователь Куропятник. А ты гауптман Пауль Юнг? Захвачен в плен советскими войсками в Смоленске? Правильно излагаю?

– Неправильно. Я военинженер 3-го ранга Сергей Баталин. Командир специальной разведывательно-диверсионной группы. Попал под артиллерийский удар, когда находился на боевом задании. Сообщите в разведуправление Красной…

– Молчать! – крикнул тонким, почти женским голосом следователь. – Что делать, куда сообщить, я знаю сам. – Отвечай: что ты делал в немецкой форме, среди немецких офицеров.

Старший лейтенант поднялся из-за стола. Глаза его горели праведным гневом. Судя по всему, он не сомневался, что перед ним фашистский шпион.

– В камеру его! – крикнул Куропятник надзирателю, который ждал за дверью.

Они прошли в конец коридора, и Баталин оказался в темной камере. У потолка висела синяя лампа. Сергей с трудом разглядел нары вдоль стен и сидящих на них людей.

– Добрый день, – сказал Баталин своим, едва видимым сокамерникам.

– Тут не бывает добрых дней, новенький.

– Тогда здравствуйте.

– И тебе не кашлять. Садись. Здесь порядок такой: кто последним пришел, тот занимает место у параши. Так что без обид.

«Какие уж обиды, – подумал Сергей. – Обещали героя, а определили на нары у параши». Он лег на нары, закрыл глаза, пытаясь упорядочить свои мысли. Как могло случиться такое? Да, его нашли полуживого в немецкой форме среди фашистов. И что? Это часть боевого задания. В первые дни он попал в госпиталь, как немецкий капитан. Но теперь-то все можно выяснить, достаточно одной телеграммы, да что там телеграммы, телефонного звонка в Разведуправление. Однако этого почему-то не сделали ни в Смерше в Смоленске, ни здесь. Более того, упоминание о разведуправлении, вызвало какую-то ненормальную реакцию у этого Куропятника. Впрочем, чему тут удивляться? Лейтенант Дрыгало в Куйбышеве в сорок первом тоже не желал звонить в Генштаб. Но сегодня не сорок первый…»

Баталин повернулся на бок на жестких нарах, с горечью подумал: что ж ему так не везет на следователей? «А есть кому везет?» – шевельнулся предательский вопрос. Сергею стало жутковато от той мысли, что все особисты одним миром мазаны. Неужто ничего не изменилось за два с лишним года войны, и этот Куропятник ничем не отличается от того сволочного куйбышевского Дрыгало. Впрочем, жизнь предоставит ему возможность сравнить двух стражников закона и безопасности.

Под тихий разговор соседей по нарам Баталин задремал. Проснулся от того, что кто-то осторожно дотронулся до его плеча.

– Привет, салага, – сказал сосед по нарам и протянул руку. – Я смотрю, ты вырубился с дороги. Меня зовут Илья Гладков. В прошлом капитан.

– Сергей Баталин. Военинженер 3-го ранга, надеюсь в настоящем. Вроде пока не разжаловали.

– Тут ни в чем нельзя быть уверенным, – задумчиво произнес Гладков.

– Давно здесь? – поинтересовался Сергей.

– Два месяца. Но до бани пока сам доползаю, под руки не тащат, а, главное, утром еще залетаю в туалет.

– Что значит залетаю?

– Не парься, – усмехнулся сосед, – сам все увидишь. Просто после нашего ресторана залететь в туалет посложнее, чем на нейтралку сходить.

– Ты что, разведчик?

– Был… В прошлой жизни. Почет, уважение, ордена, все осталось там. Теперь враг народа. Ежели командир не спасет, пойду по этапу, как миленький.

– Это за что так?

– За то, что не застрелился, когда повис на дереве после выброски в тыл, а якобы сдался немцам. Ребят из моей разведгруппы, кого в воздухе расстреляли, кого на земле, всех положили, а мне не повезло, живым остался. Бежал, собаками травили, рвали, били… Оклемался, опять бежал. Блуждал голодный, думал подохну. Повезло, попал к партизанам. Стал начальником разведки отряда. И все бы ничего, да решил меня командир к ордену представить. Написал бумагу, отослал в Москву. Стали разбираться: это какой Гладков, который разведгруппу погубил, а сам немцам сдался? А подать сюда Гладкова. И вот уже два месяца трясут по каждому чиху. Одна надежда на командира отряда. Он подполковник, энкавэдэшник, сказал не брошу, выцарапаю тебя. Может, и выцарапает. Говорят, когда-то в молодости вместе с Абакумовым служил.

Сосед замолчал. Потом спросил.

– Ну а ты, болезный, как загремел сюда?

– Мне, Илья, вроде как повезло. Из моей разведгруппы погибло двое. Остальные, к счастью, живы. Да вот несчастье, сам я попал в переделку. Вместе с радисткой был на задании в Смоленске. В форме капитана вермахта. Попал под свой огневой налет, когда наши штурмовали город. Чудом спасся, раненого, полуживого притащили в госпиталь мужики из похоронной команды. Представляешь, фриц, капитан… Говорят, лейтенант, Герой Советского Союза, грозился задушить единственной оставшейся рукой, если меня не уберут из палаты. В общем, едва выкарабкался, а смершевцы тут, как тут. Я им, мол, позвоните в Разведуправление, ни хрена, приперли сюда.

– Херовы наши с тобой дела, брат разведчик, – прошептал Гладков. – Отсюда дорога с односторонним движением. Только туда, за решетку. Единственно, в толк не возьму, ты в плену не был, потерял два человека, не преступление. В разведке, сам знаешь, и не такие потери. В полку, бывало, поползем за «языком», из десяти – двенадцати пятерка ребят возвращается. Новых наберем – и вперед. Опять же фрицевскую форму напялил не сам по себе, это, наверное, в боевом приказе отмечено. За что ж тебя судить?

– Вот и я гадаю. Может, еще разберутся…

– Э, нет, Серега. Оставь надежду всяк сюда входящий. Разберутся, конечно, но не в твою пользу, найдут статейку. Обязательно зацепятся за что-нибудь.

Разведчики замолчали. Каждый думал о своем. Гладков надеялся на командира, который знал генерала Абакумова в молодости, а Баталин уж и не знал, на что надеяться.

– Ты мне вот что скажи, Илья, а ужин будет?

– Не будет. Он врагам народа не положен.

Глава 6

Верно говорил Гладков, утром Баталин все увидел собственными глазами. Их выгнали на край двора, где были вырыты длинные траншеи, которые и являлись туалетом. Следовало не мешкая взлететь на край траншеи «орлом», и справить большую нужду. За годы войны Сергей видел многое, но такое издевательство пришлось узреть впервые.

Потом был завтрак. Выдали кусочек черного хлеба и чайную ложку сахара. Илья, сидевший рядом, пошутил:

– Запомни этот миг! На сегодняшний день лимит радости исчерпан.

– Ты глубоко не прав, Илья. А черпак баланды в обед, – сказал сидевший напротив за столом седой немолодой человек.

– Да-а, Петрович, совсем запамятовал. Прости.

После столь плотного завтрака следователь Куропятник вызвал Сергея на допрос. Начал подробно спрашивать по биографии: где родился, учился, родители, родственники дальние и ближние, учителя, друзья по школе. До полудня они с трудом закончили такие разделы биографии, как детство и юность. Сергей терялся в догадках, какое это имеет отношение к военинженеру Баталину, который уже третий год на войне.

– Чудак ты человек, – улыбнулся Гладков, когда Сергей поделился с ним своими сомнениями. – Ему же надо за что-то зацепиться. Вдруг твой отец не работяга в МТС, а бывший кулак, а мама не из бедной крестьянской семьи, а из богатой. Как здорово бы получилось. Но ты не оправдал высокое доверие органов. Так что будь осторожней, настроение у твоего следователя к вечеру сильно испортится. Считай, день пропал. Кучу бумаги исписал, а толку никакого.

Так оно и случилось. Какие только вопросы ни придумывал Куропятник, с какой только стороны ни подходил, и словно на ледяной горке. Зацепиться действительно было не за что. Следователь отправил Баталина в камеру.

В последующие дни был раздел – учеба в академии. Старший лейтенант все мрачнел. А когда доползли до выпускного курса и Куропятник услышал, что его подследственный добровольцем ушел на финскую войну, вовсе пал духом. Он еще не научился скрывать свои эмоции и смотрел на Баталина злыми волчьими глазами. Дай ему команду «фас», и он разорвал бы этого ненавистного военинженера в клочья.

После черпака рыбной баланды на обеде, все изменилось. За столом в допросной сидел незнакомый капитан, а Куропятник, как гимназист, стоял рядом. «Вот и стратегическое подкрепление пришло», – подумал Сергей. Судя по всему, особистам совсем не нравилась его биография. Слишком он был какой-то правильный.

Капитан начал издалека.

– Значит, ты добровольно ушел на финский фронт?

Баталин в который раз подтвердил, да, он собственноручно написал рапорт и попросился в действующую армию.

– В составе какой части воевал?

– В особом лыжном отряде полковника Мамсурова.

– О-о! Этот отряд отличился в боях. А ты как лично?

– Награжден медалью «За отвагу».

Капитан и лейтенант переглянулись.

– Всю войну провоевал в составе бригады?

– Нет, поначалу я был направлен в 44-ю стрелковую дивизию в качестве переводчика с финского языка.

– В какую, в какую дивизию? – уточнил капитан. – В 44-ю, я не ослышался? Это та дивизия, в которой комдив, начштаба и комиссар оказались врагами народа и сдали ее финнам. Кем ты там был?

Капитан насторожился и принял боевую стойку, словно гончая, почуявшая добычу.

– Переводчиком в штабе дивизии? Виноградова знал, и Волкова, и Пахоменко? Работал с ними. Так у вас же была антисоветская банда, вы и сдали дивизию финнам. Только их расстреляли, а ты по недоглядке органов избежал трибунала. Теперь понятно, почему в Смоленске, который мы брали, захлебываясь в крови, теряя боевых товарищей, ты разгуливал в фашистской форме. Работал на немцев. Давно работал, еще с финской. Мы докажем это.

Капитан, гордый собой, поднялся, кивнул старшему лейтенанту. Они вышли из допросной. Баталин услышал, как у двери он сказал своему молодому коллеге: «Понял, как надо. Дави его, чтобы не успел опомниться».

Вечером, когда Сергей возвратился в камеру и обессиленный упал на нары, к нему подсел Илья.

– Чувствую, Куропятник нашел зацепку.

– Он в помощь позвал какого-то капитана. Представляешь, тот обвинил меня, в том, что я сдал финнам 44-ю дивизию. Будучи переводчиком. Чудовищно.

…В постоянных допросах прошел месяц. От куска черного хлеба и баланды Баталин сильно ослабел. Крепко сдал и его товарищ Илья Гладков. Теперь они уже не взлетали на земляной борт туалета, а карабкались, поддерживая друг друга. Так же шли и в баню. Встречая по дороге местных жителей, они не видели в их глазах сочувствия. Да и кому сочувствовать? Этим презренным врагам народа.

Сергей все время ломал голову: почему Куропятник не желает сообщить о нем в Разведуправление? Но теперь понимал, глядя на распухшую папку с протоколами его допросов: следователь никогда не сообщит о нем в военную разведку. Признать его невиновным, это значит подписать себе приговор. Так что лучше он подпишет приговор Баталину, спасая свою подлую шкуру. А может и не только собственную шкуру? Вопросы, вопросы… От них раскалывалась голова и сдавали нервы. Но надо было держаться.

Однажды блеснул лучик надежды. Илья Гладков не зря надеялся на своего командира партизанского отряда. С очередного допроса он пришел едва живой, но сияющий. Обнял Баталина, горячо прошептал в ухо: «Серега, завтра меня выпускают. Меня ждет командир. Он прилетел в Москву получать звезду Героя Советского Союза». Илья плакал на плече Баталина, не уставая повторять: «Не забыл меня, командир. Не забыл…»

Когда он успокоился, Сергей попросил:

– Помоги. Больше мне не на кого надеяться. Найди в Разведуправлении полковника Селезнева и скажи: «Сергей Баталин жив». Они ведь думают, что я погиб.

Гладков обещал разыскать Селезнева. Илья уехал, он остался один. Проходил день за днем, Куропятник изо всех сил старался подвести Баталина под статью 58.1б, что означала измена Родине. Не хватало только его собственного признания, что он неспроста надел немецкую форму, покинул разведгруппу и ушел в Смоленск, дабы сдаться фашистам. И сдался. Потому оказался среди убитых немецких офицеров.

Признавать такую чудовищную ложь Сергей не желал. И Куропятник сорвался. На очередном допросе он выпрыгнул из-за стола, ударом ноги вышиб из-под Баталина табурет. Сергей упал на пол, разъяренный следователь пнул его сапогом в живот, прохрипел в ярости.

– Завтра забью, сука, до смерти, если не признаешься.

Ночью Баталин не спал. С горечью думал: кому он так не угодил? Кому перешел дорогу? Перебирал имена, фамилии, лица…В висок стучался горький вопрос: «Неужели нет выхода, и завтра этот зверь Куропятник забьет его до смерти, или он доживет до тюрьмы?»

Несколько месяцев назад ему доверяли выполнение задачи государственной важности, а сегодня он изменник Родины, предатель, враг государства. Как-то не монтировались эти два понятия в его сознании. Но если он здесь, и озверевший от безнаказанности энкавэдэшник молотит его сапогами в живот, значит в чьей-то черепушке они вполне сочетаются. Сергей знал, он будет стоять до последнего, но предательства, которого не было, на себя не возьмет.

Под утро Баталин забылся тяжелым тревожным сном. После подъема и моментально проглоченной пайки черного хлеба он ждал вызова на допрос. Готовился, собирался с духом, как перед решительным боем. Но вызова не последовало. Впервые за полтора месяца пребывания в лагере. Так прошел один день, второй, третий… Куропятник словно сквозь землю провалился.

Сергей понимал: что-то случилось. Следователям в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом отводилось два месяца, чтобы совершить все действия. Если «следак» не укладывался в срок, прокурор продлевал время следствия. Но это руководством не приветствовалось. Потому Куропятник и его коллеги торопились. Работали не покладая рук. А тут враг народа, без пяти минут «зэка», жрет пайку дармового народного хлеба, занимает нары, и его не таскают на допрос, не молотят сапогами. Явный не порядок. Но этот непорядок на удивление сохранялся целую неделю.

…Приближался новый, 1944 год. 30 декабря Баталину приказали явиться в канцелярию лагеря. Явился. Ему вручили пакет.

– Что это? – спросил он.

– Путевка в жизнь, – пошутил розовощекий лейтенант. Ткнул пальцем, где Сергею надо было поставить подпись. Баталин прочитал первые строки. Это был документ об освобождении. Строки поплыли, в горле предательски запершило, Баталин почувствовал, что слезы сами сейчас брызнут из глаз.

– Это тебе не в тыл за «языком» ходить, разведчик. Покрепче будет? – усмехнулся особист.

Сергей глубоко вздохнул, пытаясь подавить волнение, и, резко наклонившись над столом, оказался лицом к лицу с лейтенантом. Розовощекий испуганно отпрянул.

– Жалко, крыса, я тебя на той стороне не встретил.

Баталин вышел из канцелярии, пересек пустынный лагерный двор и открыл калитку в заборе.

Ярко светило солнце. Искрился снег. Легкий морозец пощипывал потрескавшиеся губы. Над головой – бескрайнее голубое небо.

Справа на дороге у обочины была припаркована какая-то машина. Рядом с ней стоял улыбающийся… полковник Селезнев.

– Здорово, Серега! – крикнул он. – Такси подано.

И пошел навстречу Баталину широко раскинув руки. Они обнялись. Полковник оторвал от себя Сергея и, глядя в его уставшие глаза, на исхудавшее, серое лицо, вздохнул:

– Видать, супчик был жидковат…

Баталин ничего не ответил.

Глава 7

– Давай, командир, за новый, сорок четвертый год! Чтобы он был лучше сорок третьего.

Полковник Селезнев и военинженер Баталин сидели за шикарно накрытым столом. Во всяком случае, после пайки черного хлеба и черпака баланды в подольском лагере, тушенка, белые сухари, кусочки колотого сахара, банка рыбных консервов казались Сергею гастрономическим раем.

Они подняли граненые рюмки с водкой, чокнулись. Баталин сделал обжигающий горло глоток. Давно он не пил «огненной воды». Даже вкус забыл. Партизаны иногда потчевали разведчиков местным самогоном, вонючей сивухой, но Сергей с трудом глотал эту мутную жидкость. Скорее для того, чтобы не обидеть хозяев. А вот когда в последний раз принимал внутрь водочку, и не припомнит.

– Ты давай восстанавливай вес, – усмехнулся Селезнев, пододвигая поближе к Сергею банку с тушенкой.

Павел Николаевич посмотрел на часы, сделал радио погромче. Плеснул в рюмки водки. Истекали последние минуты сорок третьего. Ну и год выдался: длинный, тяжелый, наполненный событиями, которые даже в страшном сне не могли присниться Баталину. Ему и сейчас кажется, что это не явь, а сон, и случился он вовсе не с ним. Взорвавшиеся, как арбуз, голова Гитлера. Он видел это собственными глазами. Ставь его к стенке, Сергей готов в сотый раз повторить: Гитлер – капут! И капут от пули снайпера его группы.

«Вот тебя едва и не поставили к стенке», – словно шепнул кто-то в ухо.

– Сережа! – прошептал полковник. – С Новым годом!

– Да-да… – очнулся Баталин. – С Новым счастьем, как любили говорить до войны. Помните?

Селезнев согласно кивнул головой.

– Павел Николаевич, неужели нам не поверили? – Баталин отодвинул от себя рюмку.

– Поверили не поверили. Я никогда в вас не сомневался. Как все это объяснить? Возможно, в той машине был не Гитлер, а его двойник. Но тогда я ничего не мог объяснить Берии, когда он с перекошенным от злобы лицом швырнул мне немецкую газету. А на ней фюрер, живой и здоровый.

– Вы докладывали Берии?

– На доклад это мало походило. Он требовал объяснений. А я только воздух ртом хватал, как рыба на берегу. Скажу тебе, Сережа, откровенно, думал, что из его мрачного кабинета уже не выйду. Потом бериевские генералы звонили, считай, через день, орали, угрожали, требовали подать на расправу спецгруппу военинженера Баталина. А я что мог? Сам знаешь, группа находилась во вражеском кольце, связь с ней была протеряна.

– Мы ровным счетом ничего понять не могли, но чувствовали – эта консперация неспроста.

– Как только закрутилась бериевская катавасия, я дал начальнику разведки Западного фронта полковнику Ильницкому шифрограмму: сразу же после выхода разведгруппы Баталина на соединение с нашими войсками срочно ее расформировать, офицеров откомандировать по разным фронтам. Так и было сделано. Григорьева вернули на Северо-Западный фронт, зама твоего, Коскинена, отослали на Ленинградский…

– А меня куда?

– Тебя еще дальше, на Карельский фронт. Будь моя воля, я бы тебя вообще на Дальний Восток отправил. Потом пришло известие, что Баталин пропал в Смоленске. Твои ребята искали по городу – не нашли. Я просил Ильницкого подключить своих разведчиков, но ты как в воду канул. Ни живого, ни мертвого.

Селезнев взял сухарь, размочил его в водке, пожевал.

– Вдруг Гладков: Баталин жив! Стали разбираться. Ясно, что энкавэдэшники лепят горбатого, но они полтора месяца гнули тебя, допрашивали, запугивали, горы бумаг исписали, как же теперь задний ход дать. И все, стена: Баталин – враг народа! Точка. Следствием доказано – хотел сдаться фашистам. Пришлось поднять на ноги многих, чтобы тебя спасти: главного военного прокурора, например. До начальника Генштаба дошли. Маршал Василевский выслушав нас, тоже удила закусил. А это уже сила!

Баталин слушал, и слезы душили его.

– Спасибо, Павел Николаевич…

– Да ладно, Сережа, давай еще по одной. Теперь ты единственный свидетель той спецоперации.

– А Григорьев?

– Погиб снайпер Григорьев. Военный совет фронта, командующий представляли его к званию Героя посмертно. Не дали. Почему, объяснить трудно.

– А Коскинен? – холодея от пречувствия недоброго, спросил Сергей.

– Пропал без вести. Вся его разведгруппа пропала при невыясненных обстоятельствах. Будем надеяться, что жив.

– Кто же остался? Грибной, радисты…

– Грибного, признаюсь, я потерял из виду. Радистов попросил попридержать. В тыл пока не посылать.

– Почему?

– Что-то тревожно мне.

– Вот и мне тревожно. А у вас после теплой беседы с Берией все хорошо, Павел Николаевич?

Семенов отмахнулся:

– Как видишь, живой и вроде более-менее здоровый. Остальное неважно. Дважды посылали на генерала и… как видишь.

Павел Николаевич указал на полковничьи погоны на плечах.

– У меня к тебе серьезный разговор. Ты теперь военинженер 3-го ранга запаса. Списали тебя по здоровью.

Баталин удивленно уставился на полковника.

– Да вы что, Павел Николаевич, я вполне здоров. Готов в тыл врага, готов работать с ребятами. Вы меня знаете. Кроме того, могу быть радиоинженером, переводчиком, в конце концов.

Полковник остановил его жестом руки.

– Подожди, Сергей. Послушай старика. Ты уволен в запас по ранению. На гражданке найдешь себя. Не сомневаюсь. С твоим образованием, знаниями, опытом. Мы поможем. Мой тебе совет, ищи работу подальше от армии, режимных предприятий, разных там «почтовых ящиков», и тому подобных заведений. Чтоб, не дай бог, не попасть в эту молотиловку проверок и копаний в твоей биографии.

– Я не стыжусь своей биографии. В ней все честно и ясно: рабочая семья, академия, разведкомандировка в Китай, две войны… Что не так, Павел Николаевич? Можете ответить?

Полковник долго в упор смотрел на Баталина. Потом медленно, подчеркнуто выделяя каждое слово, произнес.

– В твоей жизни никогда не существовало спецоперации «Зверобой». Слышишь, Сергей, никогда.

Он поднял рюмку.

– А теперь давай за Победу, за новый, сорок четвертый год!

Content

Михаил Ефимович Болтунов
Спецоперация «Зверобой»

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7