Артур Гедеон

Лилит

Огненная душа куклы

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Гедеон А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Пролог

Купец из Дамаска, много повидавший в жизни, вел караван через землю Египта. Ужасом переполнялись сердца его погонщиков, вырывались несчастные животные, даже охрана, готовая встретить на пути любую опасность, то и дело цепенела; и сам он чувствовал, как стынет его опытное сердце и земля уходит из-под ног. Понимал сирийский купец, что в недобрую годину решил он совершить это путешествие. Великий Египет – землю фараонов, посланников богов, – в те дни лихорадило от невиданных прежде бедствий. Вначале реки наполнились кровью, и не было возможности пить эту воду, рыба сдохла и всплыла, и смрадом наполнился эфир нильской долины. Затем изо всех водоемов выползли жабы, и шагу нельзя было ступить, чтобы не раздавить десяток сразу, прыгали они на головы и лица несчастных людей. Затем на землю хлынула мошкара, и темным стало от нее небо, жалила она людей и скот, забивалась в рот и глаза, и казалось, не будет этому наказанию конца. За мошкарой, оглушительно жужжа, на все живое набросились злые слепни, но эти кусали еще больнее, распухали тела и лица несчастных египтян и всех, кто оказался в те дни на этой земле. Сирийцы из каравана горячо молились своим богам, но те будто бы и не слышали их. А потом пал скот по всему Египту, и пали лошади и верблюды купца из Дамаска, и превратился в кладбище его караван. Вот когда пришло отчаяние ко всем его спутникам, и жались они друг к другу, как перепуганные овцы, окруженные голодными волками. Но воздух так обильно был пропитан заразой, что скоро все покрылись зудящими язвами, но смерть не забирала никого, и день за днем продолжались нестерпимые муки. Тогда пришел новый день, и с неба, разверстого громами и молниями, посыпался огненный град. Тысячи пылающих комет взрывали землю. И тут уже сирийцы, поклонявшиеся рычащему божеству Хаддаду, мрачному Ваалу и властной Астарте, поняли: иной Бог управляет этой карой, близка их смерть. Самые малодушные взмолились о том, чтобы она как можно скорее погубила их и прекратила страдания. Но и тут выжили все.

А за огненным дождем на сгорающую землю нахлынули полчища саранчи…

Но вот что странно – каждая напасть заканчивалась так же быстро, как и одолевала. Всякий раз будто бы чудо спасало всех. Кровавые реки вновь наполнялись водой, пропадали мошкара и слепни, словно и не было их, сходили с больных тел зудящие язвы. Что нужно было от людей хозяевам небес, чего ждали они? Ведь очередная напасть уходила только для того, чтобы новая казнь являлась по души и тела испуганных людей – терзать их адовой мукой.

И вот, став девятой казнью, с грозного неба на землю спустилась тьма. Все точно ослепли. Не было не видно ни зги. Человек не мог разглядеть собственной руки, поднесенной к глазам. Но это была непростая тьма – она сгущала эфир, обретала плоть, ее можно было резать ножом, в ней можно было завязнуть, как в патоке. Дышать становилось все труднее. Во тьме вязли голоса, рычание зверей, крики домашних и вьючных животных. И нельзя было разжечь огонь – тьма немедленно умертвляла его. Время остановилось для людей и всего живого мира. Лучше погибнуть сразу, чем минуту за минутой и час за часом испытывать такое. Ад мог оказаться лучше, чем такая явь. Страх парализовал всех – от верховных египетских жрецов до последнего раба. Изголодавшиеся лесные звери вышли на запахи и, тяжело раздвигая пространство, двинулись к людским селениям, но даже они с трудом пробирались через плотную тьму. Крокодилы выползли из Нила и его притоков и наугад медленно потянулись к жилищам египтян, чтобы насытиться.

Ничего страшнее еще не приходило на эту землю…

Никто не знал одного: в эти дни происходил поединок Моисея и фараона. Вождь иудеев просил египетского владыку отпустить его народ восвояси, но фараон не желал идти на поводу у взбунтовавшегося слуги, и одна напасть следовала за другой. Особенно обидно и страшно было узнать, что только народ Моисея минули роковые казни – не было ни язв на теле, слепни облетали их стороной и светильники горели в их домах.

Фараон, страшась небесных казней, слыша повсюду вой и мольбы, всякий раз отступал, обещал свободу своим рабам, но в последний момент не мог сдержать данного слова – не желал этого делать! Мешала гордыня. Как это так – он, богоравный владетель Египта, должен уступить презренному рабу-иудею?! Фараон находил предлоги: то иудеи должны были оставить в Египте своих женщин, то свое имущество и скот. Моисей не шел ни на одну уступку: только безоговорочная свобода для его племени. Когда тяжелая мгла стала отступать и Моисей пришел к фараону за обещанным, сидевший на троне богоравный египтянин сказал ему: «Я больше не потерплю ни одной твоей угрозы и ни одного условия – прикажу убить тебя». Но фараон боялся совершить последнее злодеяние. Он боялся, что внезапная молния поразит его самого на месте. И не спасет его ни верховный бог Амон Ра, ни великий Осирис, ни страшный Сет. Фараон будто чувствовал, чей Бог сильнее. Знал уже наверняка. «Господь свидетель, – сказал ему Моисей, – если ты вновь обманешь меня и не дашь нам свободу, последняя кара разобьет твое сердце и ты сам будешь виноват в этом». Он ушел. А переполненный ненавистью и страхом фараон смотрел ему вслед и решал: пытать и казнить наглеца или выполнить его требование.

Те трое суток, пока длилась беспросветная свинцовая ночь, всему Египту показались вечностью. Казалось, теперь так будет всегда. Но вдруг новый рассвет озарил землю. Но кто знал в Египте, что это Моисей в очередной раз получил разрешение покинуть со своим народом долину Нила?

Юный сын дамасского купца, как и прислуга, выполз из палатки и прищурился на восходящее солнце. Не было еще чуда прекраснее на земле, чем это возрождение жизни. Надежда и счастье пронзили в эти минуты каждого, кто увидел рассвет. Сам купец занемог, и все это время сын держал его за руку. Но вот он вышел из палатки и двинулся по песку навстречу первым лучам, разрывающим тьму. Все остались позади. Он поднялся на холм и увидел гигантский сгусток тьмы внизу, который рвал утренний свет. Но что-то было не так в обрывке кромешной тьмы. И тут по спине юноши пробежал холодок, а за ним колючая ледяная змея обожгла его. Юноша оцепенел, глядя вперед. Темный силуэт! Женщина! Тьма рассыпалась, но оставляла женский силуэт, который обретал объем и плоть. Скоро утренний свет и порывы ветра унесли последний зыбкий сумрак, и теперь на песке стояла обнаженная, смуглая, удивительной красоты, с черными, сияющими, как жемчуг, волосами до самых бедер. Она воплотилась из этой тьмы – и тоже посмотрела на обомлевшего юношу. Глаза в глаза.

– Подойди, – наконец повелительно сказала она.

Он не осмелился ослушаться ее и спустился с песчаного холма. Да, она была обнажена, оттого казалась еще более естественной и прекрасной. Линия бедер, живота, высокой, косо расходившейся в стороны груди – все манило взгляд юноши, так и тянулось к нему.

Она улыбнулась:

– Ты боишься меня?

– Немного, – ответил он и осторожно добавил: – Я видел: ты вышла из тьмы.

– Это не страшно, милый. Все люди выходят из тьмы – из чрева своих матерей. И ты вышел когда-то. Разве не так?

– Пожалуй…

– Как зовут тебя, прекрасный юноша?

– Бальтазар, – ответил он.

– Кто ты и откуда? Какого племени?

– Я из Дамаска. Мой отец – сириец, мать – египтянка, неподалеку наш караван, – кивнул он назад. – Мой отец занемог, уже сутки он не приходит в себя, тьма едва не сгубила его.

Он глаз не мог оторвать от ее налитой и желанной груди.

– Дай мне руку, – мягко повелела она. – Не бойся.

Он протянул руку, и она взяла ее – как же горячи были ее ладонь и пальцы! Будто раскаленная на солнце горсть песка. Молодая женщина положила его руку на упругую грудь.

– Она хороша?

– О да!..

– Теперь положи руки на мои бедра… Клади же.

Он, трепеща, послушался. Как и руки, и грудь, ее тугие бедра горели огнем.

– Как же давно я не ощущала таких прикосновений, – закрыв глаза, проговорила она, – целую вечность! – Но сказала это, скорее, самой себе, чем юноше. – Запертая во мгле…

– О чем ты? – тихо спросил он.

Но она не услышала его.

– Скажи, ты хочешь меня, Бальтазар? Говори, не стыдись.

– Я не смею…

– Я разрешаю тебе. Так хочешь?

– Да, о боги, – пролепетал он. – Да!

– Что ты желаешь сейчас? В эти мгновения?

– Поцелуя.

– Так сделай это – поцелуй меня.

– Мне страшно.

– Целуй же.

Держа ее за талию, юноша нерешительно потянулся к ней губами. Но она первой взяла его лицо в ладони, властно, и жадно прикоснулась к его губам, впилась в них, как в сочный плод. Упоительное удовольствие от прикосновения опьянило юношу, а за ним и острое желание пронзило его.

– О, этот нектар жизни! – отведя его лицо, прошептала она. – Как же я стосковалась по нему! Мой первый поцелуй после долгих странствий, – мечтательно проговорила нагая женщина. – Спасибо тебе, Бальтазар.

А юноша думал только о том, что уже никогда не будет у него покоя, пропало его сердце, не сможет он жить без этой незнакомки. Готов он ради близости с ней убить, предать, расстаться с жизнью. Все равно! Лишь бы чувствовать ее прикосновения!..

– Сколько у твоего отца детей?

– Трое – я и две мои младшие сестры, они остались дома, в Дамаске.

– Так ты первенец?

– Да, – сказал он.

Она цепко смотрела ему в глаза.

– Опасно быть первенцем в эти дни в Египте. Тем более что твоя мать египтянка.

– Почему?

– Открою тебе тайну: Бог приготовил для вас еще одну казнь.

– Какую? – опешил юноша.

– Последнюю, десятую. И вряд ли он помилует тебя. Даже несмотря на твое имя: «защищаемый Богом». Но я помогу. Я спасу тебя от гибели, прекрасный Бальтазар. – Она выделила «я». – Но ты должен пообещать мне, что станешь моим. Навсегда.

– Я уже твой, – в ответ прошептал он.

– Хорошо, да будет так. Ты будешь спасен. А теперь мне пора.

– Не уходи… Я принесу тебе одежду и представлю отцу как свою невесту… жену.

Вновь она улыбнулась – отчасти снисходительно, как покровительница.

– Мне пора, Бальтазар. Но мы еще увидимся – обязательно. Ведь теперь ты мой.

– Когда?

– Когда придет срок. Прощай, Бальтазар. Нет, до свидания. Помни обо мне.

И сказав это, она двинулась по песку навстречу восходящему за песчаными холмами солнцу.

– Как зовут тебя? – полный отчаяния, крикнул он вслед. – Кто ты?!

– Богиня ночи, освободившаяся от оков! – обернувшись, громко ответила она. – Спасибо жадному фараону, да смилостивятся над ним его боги! Он приоткрыл мне дверь! Помни обо мне, Бальтазар!

– Буду помнить, буду! – шагнув за ней, крикнул он вслед.

А потом она взмахнула рукой, и когда опустила ее, то оказалась в сверкающем серебристом хитоне, ослепительно блестевшем и переливавшемся в утренних лучах солнца. «Она и впрямь была богиней!» – теперь уже наверняка осознал юноша. Богиня подарила ему поцелуй! Но как звали ее? И почему она выбрала именно его?…

А затем поднялся ветер и буквально подхватил незнакомку, снес ее – она рассыпалась и сама стала ветром на глазах у юноши. Сердце, которое выпрыгивало из груди, и дыхание перехватило так, что хоть падай замертво.

Его привели в чувство крики за спиной и сверху, с песчаного холма, на котором он только что стоял сам:

– Бальтазар! Бальтазар! Твой отец, наш хозяин, пришел в себя и зовет тебя! Слышишь, Бальтазар?

Обернувшись, юноша махнул рукой: он услышал своего слугу. И вновь устремил взгляд туда, где только что с песчаным ветром исчезла прекрасная незнакомка. Его богиня ночи…

И только тогда побрел вверх по холму. С поющим и одновременно разбитым сердцем. С душой, обожженной любовью…

…От судьбы не уйдешь, и все предначертано заранее. В этот злополучный день фараон вновь изменил свое решение – уже в десятый раз. Никто из египтян не знал, что их ждет. Какое великое горе! Приближалась самая страшная казнь египетская – ДЕСЯТАЯ. И почти каждый дом в Египте уже скоро должен был огласиться скорбным плачем и воплями отчаяния…

Часть первая

Одинокое сердце

Глава первая

Шел по городу мечтатель

1

Теплым октябрьским днем Владислав Ольшанский гулял по центру города. Молодой человек проходил мимо старинных особняков с изысканными фронтонами, скупых, но ладных купеческих домов, глубоко уходивших в кварталы, мимо дорогих магазинов, модных салонов и притягательных кафе. Как всегда, он таскался один и без цели. Просто Владислав не очень любил компании, сторонился досужей суеты. Эх, нашлась бы спутница! Но такой девушки, с которой бы хотелось бродить по городу часами и не помнить о времени, у него, увы, не было. Нет, с внешностью ему повезло, очень даже. Стройный красавчик, как с картинки, с плотной темной копной волос до плеч и с большими карими глазами. Девчонки заглядывались на него и дарили улыбки: застенчивые и откровенные, игривые и томные, но все зовущие и многообещающие.

Однако эти девчонки даже близко не подходили к его идеалу. Владислав был художником и на представительниц противоположного пола смотрел предвзято, иногда даже чересчур. Из очень высокой мраморной башни, которую сам и построил, к великой досаде слабого пола.

Октябрь только входил в силу. Вдоль тротуара рычала автомобилями дорога. Одна из витрин салона модной одежды «Афродита» заставила юношу остановиться – за огромным стеклом стоял женский манекен. Владислав вначале подумал, что это розыгрыш – вовсе не манекен, а живое существо. Молодого человека как магнитом потянуло к витрине: актриса из пантомимы?! Бывают же шоу – смотришь на памятник, а он потом возьми и оживи! А ты еще и шарахнешься от него, сядешь в лужу. Бывает, такой памятник возьмет и схватит тебя за ухо или за нос. Ты заорешь, и все над тобой будут ржать как сумасшедшие. Было такое представление на Дне города – многих лопухов тогда напугали ряженые студенты из Театрального, одну старушку чуть до смерти не довели, потом откачивали.

Но тут стекло во всю стену отгораживало магазин от улицы – никто за нос просто так не схватит. Владислав подошел к стеклу совсем близко, затем отступил. Так делают художники, чтобы увидеть натуру с разного расстояния и составить о ней более четкое представление. Осенний день был ярким, пронзительно чистым. Пропорции изваяния, открытого всему проспекту, не отпускали его взгляд. Нет, это был какой-то хитрый пластик, но линии фигуры казались лишь на время застывшими. И каким чувственным оно было, это изваяние! Короткая шубка – больше ничего. Светлое каре. Руки придерживали шубу на груди, словно она – да, именно так, она, кукла! – закрывалась от ветра. Владислав присмотрелся – на ровном отполированном лице прочно застыла улыбка. Увы, он не ошибся: всего лишь кусок пластмассы! Да и две подружки искусно вылепленного манекена, куда проще, в соседних витринах, доказывали, что слепок – только подобие живого человека, гениальная иллюзия.

Но задумывал его истинный Пигмалион!

Время текло незаметно. Невозможно не просто было отойти от витрины, даже просто отвернуться. Так истинные любители изобразительного искусства застывают перед шедевром – уникальной картиной, пока сторожиха не окликнет их и не скажет, что музей закрывается и пора ротозею домой.

Владислав смотрел долго и с таким восхищением, что случился конфуз. Насмешливый женский голос пискляво и в нос окликнул его:

– Влюбился, что ли?

Он вздрогнул, оглянулся – по тротуару вышагивали две кривоногие накрашенные девицы. Уже обогнав его, они с насмешкой и любопытством глядели на чудака через плечо. И конечно, улыбались.

– Пошли с нами, красавчик! – с грубым смешком бросила вторая. – Не пожалеешь!

Да, девушки заглядывались на него. Владислав привык к этому, но почти во всех он сразу видел серьезные изъяны. Вот и в этих двух. Владислав покраснел, но тут же подумал, что их-то точно сочиняли, не задумываясь, на коленке, в каком-нибудь сарае. И Папа Карло явно был нетрезв.

Днем он гостил у приятеля, вечером в Художественной школе рисовал гигантский, отлитый из гипса нос Давида, но он почему-то не внушал ему ничего, кроме отвращения. Огромный носяра идеальной формы, плод рук Микеланджело и бесконечной череды копиистов-формовщиков последних пятисот лет, будто смотрел на него и, конечно же, в нос, с издевкой спрашивал: «Ну, чего уставился? Рисуй давай!»

– Ненавижу этот нос, – тихо сказал Владислав. – И Давида ненавижу. Микеланджело тоже.

В этот день ему совсем не работалось. А он, кстати, считался самым талантливым учеником студии. В памяти то и дело возникал уникальный манекен в витрине магазина «Афродита».

Из Художественной школы Владислав выходил вместе с Мариной Зорькиной. Она была умной и красивой девушкой, воспитанной, с длинными каштановыми волосами через одно плечо, синеглазой – ну просто загляденье! Любой молодой человек посчитал бы за счастье иметь такую подругу, да не каждый бы решился к ней подойти. К тому же хорошо рисовала, не курила и не ругалась похабными словами, как многие ее ровесницы.

– Проводишь, Влад? – несмело спросила она.

Им обоим было по девятнадцать лет – самое время наслаждаться молодостью и всем тем, что она предлагает в ассортименте. А на прилавке у молодости в первую очередь главное – любовь. И такая, и сякая. Бери – не хочу. Марине очень хотелось любви – настоящей, романтической.

Владислав замялся.

– Не хочешь – не надо, – обиженно пожала плечами девушка.

– Хочу, – соврал он. – Но я обещал посидеть с племянником.

Племянник у него был, но сидеть с ним Владислава никто не просил.

– В девять вечера?

Да, Марина была хороша собой, но на требовательный взгляд Владислава чересчур навязчива. Смотрела на него так, будто чего-то ждала. А Владислав не любил, когда его вымучивали ожиданием, ставили обязательства, требовали доказательств его симпатии.

– Да, – вновь смело соврал он. – Брат с женой будут в гостях до одиннадцати. Очень просили.

– Пойдем вместе, – предложила Марина. – Я воспитательница хоть куда. С любым ребенком справлюсь. Правда!

– Ладно, – вдруг согласился он.

Для нее это было так неожиданно, что она инстинктивно взяла его за руку.

– Я за вами обоими погляжу, – пообещала Марина. – А сколько ему лет?

– Кому?

– Племяннику, конечно.

– Десять.

– Уже взрослый.

– Наверное.

Они прошли полквартала. Марина легонько сжимала его пальцы, как будто поводок накинула, и теперь тянула к себе. Ей очень нравился этот высокий, стройный красавчик с романтическими миндалевидными глазами и роскошной копной волос до плеч. Они были такой красивой парой, понимала Марина. Но что-то не ладилось у нее с этим парнем.

Еще через полквартала Владислав очень серьезно вздохнул:

– Слушай, неудобно как-то.

– Что?

– Это же не моя квартира – сестры.

– Да что неудобно-то? – возмутилась Марина.

Он не увидел, как лицо ее вспыхнуло. Будто она так и знала, что молодой человек ужом извернется, но что-нибудь придумает.

– Они тебя не знают. – Он и сам вдруг стал злиться из-за ее настырности. – Это же не моя квартира.

Владислав первым освободил руку.

– Неудобно другое, Ольшанский, – безнадежно и тоже злясь, вздохнула девушка. – Стоя и в гамаке. – Это она услышала от одной подруги, но никогда бы не позволила себе такое хамство, только случай был очень подходящим. – Ладно, звони. Хотя от тебя дождешься.

И она пошла на свою остановку. А он зашагал на свою. Но уже скоро, поймав взглядом Марину, садившуюся в маршрутку, перешел дорогу и двинулся в другую сторону. С этой улицы Владислав спустился на один квартал вниз. Тут протекал широкой рекой в сторону его дома ярко освещенный проспект. Дорогие магазины громоздились друг на друга, заливая все вокруг светом неоновых витрин.

Еще два квартала – и будет его витрина, которую он открыл сегодня днем, как мореплаватели открывают новый континент…

Вечером она оказалась залита ярким лимонным светом. «Его дама» стояла в той же позе. Руки все так же придерживали короткую шубу на высокой груди. Светились яркие точеные ноги, открытые очень высоко. Сверкало, точно осколок луны, светлое каре.

Владислав подходил медленно. Теперь ему казалось, что все смотрят на него. И впрямь, это ж глупо – пялиться на манекен, как бы хорош он ни был. Он огляделся, но рваный людской поток встречал вечер сам по себе и думать о нем не желал. Владислав вытащил пачку сигарет, закурил. Он не любил табак, разве что потянуть носом ряд еще не прикуренных сигарет. Но пачку эту припас заранее, чтобы встать здесь и постоять подольше. Он просто ждет кого-то, давясь дымом, внушал самому себе Владислав Ольшанский. Даму, например. Конечно, даму! И куда лучше, чем таращиться на прохожих и плывущие иномарки, смотреть в ожидании на освещенную витрину. А может быть, он просто выбирает шубку для своей девушки?

Шубку… Как притягательно широко расклешена была она, как высоко открывала ее бедра. Вряд ли живая девушка решилась бы надеть такую шубку без джинсов, брючек или, на худший случай, гамашей. Если она не путана, конечно. Иначе такой, раздетой, она была бы просто бесстыдной, предлагающей себя. Широкие рукава открывали светлые запястья. И как чувственно кисти рук сжимали норковый воротник! Была в этом жесте беззащитность, одинокость. Владислав все более цепко всматривался в лицо манекена. Верно, это была дорогая игрушка! Даже глаза ее казались особенными – такими награждают самых дорогих кукол!

И улыбка – ее приветливая улыбка…

Владислав ойкнул – сигарета обожгла ему пальцы. Отбросив ее, молодой человек огляделся: он готов был провалиться на месте, но никто не сделал ему замечание, не посмеялся над ним. Никому до него и женского манекена нет дела.

Люди торопились мимо.

Пора было уходить. Но притяжение изысканного манекена в белой шубке странным образом не отпускало – напротив, еще сильнее привлекало его к себе. Смутное желание влюбленности вдруг коснулось Владислава. Он вдруг понял, что перед ним Галатея. Его Прекрасная дама. Сумасшедшая мысль выкрасть манекен и забрать его домой, поставить на подиум и смотреть на него часами пронзила и напугала. Да что с ним такое, в самом деле? Как же сильно разыгралось его воображение! Ничего подобного он не испытывал ранее. Но теперь точно пора уходить, пока полиция не решила, что он вот-вот решится на ограбление магазина.

Владислав отошел на квартал, на два, прогулялся по знакомым улицам. Он делал круги и петли, точно уходил от преследования, посидел в опустевшей кофейне – время шло к закрытию, – затем выбрался из тепла на свежий осенний ветерок, уже ночной, и сделал еще один крюк. К полуночи он вновь вышел на проспект с магазинами и залитыми холодным светом витрин пустыми тротуарами.

И вновь оказался у заветной витрины, залитой лимонным светом, вдруг ставшей ему такой необходимой. Вновь он стоял и смотрел на свою незнакомку, и чем дольше смотрел, тем яснее понимал, что уже видел ее прежде – очень давно, десять или сто жизней назад, и не просто видел, а хорошо знал. Наверное, у него, как у человека творческого, отлично развито воображение. Он просто был мечтателем и фантазером. Наверное, так…

Вытащив из кармана айфон, он снял искусственную даму в шубке со всех сторон. Теперь ее образ был запечатлен, и ему от этого стало спокойнее. Владислав Ольшанский точно знал, что завтра придет сюда снова. Для него это будет свиданием. Уже отойдя шагов на десять, он бросил прощальный взгляд на свою даму и затем уже, открыто прибавляя шаг, пошел прочь.

Он не заметил, как голова манекена, освещенная ярким лимонным светом, едва заметно медленно повернулась в его сторону. Улыбка стала хитрее, и ему в спину устремился взгляд уникальной пластмассовой куклы…

2

Осенняя муха резко и низко зажужжала у окна, ударилась в него, зажужжала еще сильнее и раздражительнее и вновь бессильно затихла, совершенно не понимая, как устроен этот подлый, обманчивый мир.

– Надо убить ее, – сказала Марина. – Она меня достала.

– Убей, – решительно кивнула Инга.

Но Марина только сокрушенно вздохнула – ее мысли были заняты другим. На муху не оставалось сил. Мерзавка на окне вновь подала голос. Резкая в движениях Инга сделала затяжку, оставила сигарету в пепельнице, решительно встала, подхватила стоявшую рядом табуретку, поставила ее у окна, мигом забралась и отдернула тюль.

– Где эта тварь? – Инга была неформалкой: ходила в черной коже, носила короткую белую стрижку. Много колец на руках, по два в каждой мочке уха. По тонкой и сильной шее девушки татуировкой расходилась зловещая паутина – сам паук коварно прятался под самым ухом, за мочкой. Инга работала в салоне тату «Анаконда» и по чужим лекалам искусно разрисовывала девушкам и парням тела. – Ага, вот она. Здоровая какая. Дай мне журнал.

Марина взяла со стола старенький «Эль» и, вытянувшись, подала его подруге. Чувствуя опасность, встревоженная муха нервно забилась и тем самым последний раз обнаружила себя – теперь ее смерть приближалась стремительно.

– Окно не запачкай, – посоветовала Марина.

– Помоешь, – ответила Инга.

Дождавшись, когда большая зеленая муха отползет от рамы, Инга размахнулась и метко звезданула по насекомому. С коротким щелчком оно упало на подоконник.

– Готово.

– Размазала по стеклу?

– Ага. – Инга спрыгнула с табурета и вернулась за стол.

Ее взгляд, обращенный к подруге, был требовательным и негодующим. Девушка-неформалка вновь зажала в пальцах тающую сигарету.

– Что? – подняв брови, вопросила Марина.

– Да плюнь ты на него, вот что! – Инга неаккуратно сбила пепел с сигареты, и тот разлетелся по столу. – Зачем он тебе дался? Сама же говорила: холодный, ледяной. Ну?

– Ты аккуратнее с сигаретой – дом сожжешь, – машинально кивнула Марина, думая совсем о другом.

– Не боись – потушим. – От возмущения она едва находила слова. – Ну и на кой он тебе сдался, раз ледяной? Владислав то, Владислав сё! А он на тебя ноль внимания. Какой парень сам тянется, хочет тебя, того и бери, не прогадаешь.

Марина аккуратно собрала пальцами комочки пепла и бросила их в пепельницу, вытерла влажной тряпкой руку.

– Ты его не видела – он такой… такой…

– Ну какой? Какой он?

– Неприступный. И очень красивый. Как Аполлон. Это бог такой у древних был – греческий красавчик.

– А-а! Ну прям заинтриговала. Художница, блин.

– Мы его сейчас как раз рисуем.

– Кого?

– Аполлона. В гипсе.

– Молодцы. Выходит, у вас сразу два Аполлона? Живой и каменный? И оба холодные. Везучая ты, Маринка, на мужиков!

– Он мне нравится, понимаешь? Его только разморозить надо. Я уже и так его касалась, и сяк. И за руку брала… на улице, месяц назад.

– Ну и как рука?

– Что?

– Температура какая? Тридцать шесть и шесть?

– Холодная рука. Если честно. – Марина не сдержала печальную улыбку. – Но очень красивая. И сильная, кстати. Мужская.

– Вот у Вадьки Комарова рука – мужская. Кипяток. Ладонь пылает. А на голую спину положит, сама загораешься. А на живот и ниже – все, пипец, огонь везде. Сразу хочу.

– Твой Комаров – дубина неотесанная. Животное. А Владислав – произведение искусства. И художник – супер. Талант.

– Говорю тебе: плюнь на него, произведение это. Ты сама – произведение. Конфетка. А сохнешь по ледышке. – Инга взяла руку подруги. – Была бы я лесби – сама бы соблазнила тебя.

– Да ну тебя, – выдернула руку Марина. – Не могу я плюнуть, – обиженно насупилась она. – Говоришь: зачем он мне сдался? Сдался, и все. Хочу я его. Понимаешь меня? Как женщина, в смысле?

– Понимаю, – после затяжки сказала Инга и раздавила окурок в пепельнице. – В смысле, как женщина. Типа того.

– Прошу тебя: давай проследим за ним. А? Не могу я одна, Инга? Ты подруга или как?

– Подруга, подруга. – Та вдруг стала снисходительнее.

И впрямь, чего девчонку пытать, если приспичило. Даже интересно – растопить сердце ледяного принца. Заодно поглядеть на произведение искусства.

– Ну вот. Проследим?

– Пиво доставай из холодильника и пойдем топить Аполлона. В смысле, следить. Но вначале – пиво.

Родители улетели в Питер, к родне, и Марина вела себя дома по-хозяйски. По-взрослому. Могла взять пива, даже вина, привести подругу и говорить с ней по душам сколько угодно. Хоть всю ночь. Привела бы и принца, но тот ее всячески игнорировал. Хозяйка открыла бутылки, они сделали по паре глотков.

– Завтра у нас как раз живопись. Ага? – призывно кивнула Марина.

– Ага. И где следить будем?

– Говорят, он выходит из нашей художки и как будто домой идет, а на самом деле – нет. Ходит по городу и будто нарочно следы путает. Его наш однокурсник Сенчуков неожиданно увидел поздно ночью – на тачке проезжал со своей подругой. Владислав возвращался откуда-то. И потом второй раз увидел – ночью в том же районе. И шел наш Влад такой весь прямо окрыленный! Как после романтического свидания.

– Ну, выследим мы его, и что тогда?

– Тогда я и поставлю точку. Посмотрю, с кем он, и поставлю.

– Честно? Слово даешь?

– Честное слово, подруга.

– Без скандалов? Без истерик?

– Ну ты что, я не такая, – чуть не обиделась Марина.

– Ради такого дела стоит рискнуть. Чтобы ты развязалась. Соскочила. А то ведь как присевшая, наркоманка, блин. – Она закурила новую сигарету, с улыбкой прищурилась сквозь дым. – Хочешь, я тебе татушку сделаю? Паучка на попке?

– Себе сделай паучка на попке.

– А муху, вот как эта? – Она через плечо кивнула на окно. – Мушку?

– И мушку тоже себе.

– Ну ладно, а бабочку? – Инга миролюбиво подняла брови: – Махаончика? А то у тебя ни одной татушки на теле. Ты как из прошлого века. Ну?

– Мое тело – храм, – сказала Марина. – Оно для любви, и уродовать я себя не дам. Даже тебе, подруга! Я не такая.

– Ага: я не такая – я жду трамвая, – усмехнулась Инга.

На следующий день Марина писала в художественной школе портрет – им позировал худенький паренек, студент политеха из провинции, зарабатывая на хлеб насущный. Работали углем, соусом и сангиной. Девушки из группы с ним заигрывали, он смущался. Строгий бородатый педагог, который нашел застенчивого натурщика, пресекал лишнюю болтовню.

– Сосредоточься на линии его лица, Пашкина. Он и так худощавый, а у тебя совсем тощий, – советовал он ученице; ребята посмеивались, а натурщик заливался краской. – Линия губ должна быть резче, Сорокина, и глаза выразительнее, а у тебя они расплываются и смотрят на все четыре стороны, – поучал он другую, и вновь в группе оживленно смеялись. – Семенов, он что у тебя – икона?! – взрывался педагог. – Почему лицо плоское? Следи за светотенью, объем держи. Разгоню я вас и сам уволюсь к чертовой матери, если лажать будете! Подойдите к мольберту Владислава Ольшанского и посмотрите, как линию держать надо и объем. Подойдите, подойдите, не стесняйтесь.

Первый красавчик группы, а может, и всей художественной школы то и дело вытягивал руку с карандашом, с прищуром что-то мерил по вертикали и горизонтали, переносил увиденное на бумагу. Он совершенно не отреагировал на похвалу педагога, будто она его не касалась. И от этого он становился еще независимее, притягательнее, недосягаемее. Марина то и дело поглядывала на Владислава. Должна была шугать скромного худого парнишку-натурщика, а смотрела на красавчика в синей рубашке и в светлых джинсах в обтяжку. Его каштановая шевелюра упрямыми волнами уходила до самых плеч, излом бровей и острый взгляд миндалевидных глаз безжалостно порабощал сердце юной художницы. Нет, не Аполлон – все куда хуже! Нарцисс! Бездушный и самовлюбленный!

Марина Зорькина испытывала к Владиславу запутанные, но очень сильные чувства, которых боялась сама и о которых лишь частично рассказала Инге. Во-первых, непреодолимое притяжение, ведь недоступный плод, как известно, особенно сладок. Марина знала, что хороша собой, и привыкла всем нравиться. Во-вторых, раздражение и гнев – его недоступность и равнодушие бесили ее, лишали душу равновесия. Влюбленность юного сердца и молодой плоти, готовой вспыхнуть и сгореть в огне неудовлетворенных желаний, сводили ее с ума с первого дня, когда она заглянула в глаза Владислава, оценила его изысканную привлекательность. Теперь Марина была готова броситься в объятия Нарцисса или схватить первый попавшийся под руку предмет, даже самый тяжелый, и запустить им в голову независимого красавчика.

– Владислав, поучи их уму-разуму, – проходя мимо Ольшанского, педагог похлопал ученика по плечу. – Как линию держать. Вон, Зорькина с тебя глаз не сводит. Зорькина, ты первая; иди к нему, иди, не стесняйся…

– А я и не стесняюсь, – ответила Марина и тотчас оказалась за спиной Владислава. – Ну, показывай, как ты держишь линию, наш Леонардо. Давно хотела узнать.

Владислав обернулся к ней и сразу выдал свое волнение: чересчур сильно покраснел, и от похвалы и от назойливого внимания девушек, которые уже обступали его мольберт. Но от цепкого и неотступного внимания Марины он смутился в первую очередь. Слишком много чувственности, давно взбудораженной и неутоленной настырности было в ее внимании к нему. Если бы он был влюблен в нее, другое дело, а так…

«Заполучить его или убить на месте», – думала Марина, стоя с ледяной улыбкой за спиной Владислава.

– Так ты будешь меня учить мастерству или как?

– Постараюсь, – тяжело проглотил слюну юноша.

– И меня, и меня! – наперебой загалдели и другие однокурсницы.

В этот вечер они с Ингой превратились в сыщиков. Марина упорно пряталась за ее спиной, но Владислав, шагавший впереди среди многочисленных прохожих, и не думал что-то подозревать, оборачиваться, чувствовать себя неловко. Его помыслы были заняты чем-то иным. Свиданием! – всем женским чутьем понимала Марина. И злилась, бесилась от этого.

– Не хочешь повернуть назад? – перекрикивая шум вечерней улицы, через плечо спросила Инга. – С головушкой подружиться?

– Не хочу, – холодно ответила подруга.

– Ладно, идем. Раньше увидишь – раньше оклемаешься.

Владислав делал и делал круги, обходя одни и те же кварталы, заходил в кафе, а они ждали его, прятались и караулили. Луна исчезла за плотными облаками. Повеяло холодом. Инга подняла голову и обнаружила, что все небо уже обложено тучами, грядет дождь. А вот Марине и дела до того не было. Хоть снег, хоть град! Ее мысли занимал ненормальный красавчик.

– А может, он того, твой художник? – раздраженно спросила Инга. – Свихнулся? А мы тут паримся?

– Вполне может быть, – искренне и охотно согласилась Марина.

Для нее это было бы облегчением – холодность молодого человека стала бы понятна.

Но вот он вышел на новый круг и двинулся по Дворянской улице, сверкавшей огнями. Близилась ночь. Пешеходы рассасывались, тем более в ощущении близкого ливня, и теперь увидеть девушек было куда проще.

– Мы как на ладони, – грозно сказала Инга.

Приближалась большая витрина салона модной одежды «Афродита» – она так и сверкала, заливала ночной тротуар ярко-лимонным светом. Владислав остановился у яркой витрины и сам оказался в потоке света. Его застывшее в упоении лицо казалось восковой маской, которая выражала восторг, глаза безумно сверкали, глядя в одну точку. Словно чувствуя опасность, Инга прихватила Марину за руку и потащила к стене, под козырек скромного парадного галантерейного магазина. Вовремя – Владислав нервно завертел головой, высматривая, не преследует ли кто его, и вновь уставился на витрину.

– Куда он смотрит? – спросила Инга.

– Понятия не имею. Может, там, за стеклом, продавщица?

– И что, они вот так и пялятся друг на друга? День за днем? Она на него, он на нее? В свете прожектора? Не пугай меня.

– Я тоже хочу увидеть, что там.

– И я хочу. Но теперь мы точно себя сдадим.

Пешеходы совсем разошлись, виной тому были преддождевая прохлада и запах сырости, говорившие о скором ливне. Возможно, он уже двигался сюда. Где-то на границе с городом полыхнула молния, и скоро гром прокатился над крышами домов. Пошел мелкий дождь, укрывая тротуар сверкающей в неоне влагой.

– И что дальше? – спросила Инга.

– Ждем, – целеустремленно ответила Марина.

А Владислав пялился и пялился на витрину. Он будто не чувствовал дождя! Ничто не касалось его.

Инга пришла в бешенство – возмущение накатило волной.

– Да ведь он псих! – прошипела она. – Маринка, слышишь?

– Слышу.

– Если мы быстро спрячемся за «газельку», – кинула Инга, – то все увидим сами.

У тротуара стояла продуктовая «Газель», разрисованная фруктами, с надписью «Апельсин», и как будто приглашала девушек-сыщиков спрятаться за капотом. Но тогда их слежка стала бы совсем явной. Инга не выдержала, настойчиво схватила Марину за руку, и обе рванули к фургону. Спрятавшись за капотом, они осторожно выглянули, но смотрели не на молодого человека, словно охваченного гипнозом, а на витрину. За стеклом стоял манекен – длинноногая изящная дама в короткой белой шубке. Одинокая, очень красивая и будто с живыми глазами. Владислав стоял и смотрел на нее, залитую лимонным светом, очень сексуальную, почти живую. О да, он был влюблен в безжизненную красотку!

– Он и впрямь псих, – теперь уже тихо и ровно сказала Инга. – Ужас.

– Ага, – довольная, кивнула Марина. – Полный псих. Законченный. Класс!

Она еще не знала, что здесь ее приятель по художке останавливается уже в сто пятьдесят первый раз! За этот месяц он провел тут немало времени. Иногда совершал променад по городу и подходил к этой витрине не один и не два раза на дню, а три или даже четыре!

Дождь становился интенсивнее, девушки уже смахивали с лица капли, слизывали воду с губ. Инга надвинула на голову капюшон ветровки. Пешеходы исчезли все – на улице остались только они втроем: завороженный Владислав и две заинтригованные девушки.

– А она красивая, – вдруг прошептала Инга. – Эта кукла. Вот почему этот псих тут зависает. Она как живая. Он хочет ее, ну, типа, вожделеет, воображает. Как он с ней…

– Фу, – поморщилась Марина и перехватила языком каплю.

– Тоже вообразила?

– Фу, говорю.

– А что, сейчас модно трахаться с силиконовыми куклами. Многие пары покупают таких подружек. Для тройничка. Молчаливая, доступная, на все согласна.

– Ты издеваешься?

На этот раз гром расколол небо над соседним кварталом. Девчонки вцепились друг в друга, и молния полыхнула куда сильнее.

– Это ты издеваешься, заставляя меня бегать за придурками, да еще в такую погоду.

Дождь становился все сильнее. Инга первой потеряла терпение:

– Ну все, удовлетворилась? Красавчику лечиться надо. Пошли?

– Ага. Только бы он нас не увидел…

Но изворачиваться не пришлось. Дождь наконец достучался и до юного художника. Он взглянул вверх и, смахнув с лица капли, поднял воротник куртки. Еще раз запечатлев взглядом красотку за стеклом, Владислав едва заметно поцеловал воздух в направлении манекена, повернулся и поспешно зашагал прочь.

– Вот теперь пора, – сказала Марина. – Я под навес!

У ее куртки капюшона не было. Она метнулась к тротуару под железный козырек парадного галантерейного магазина, но Инга осталась стоять на месте. Сдвинуться не могла, шага ступить. Пусть издалека, но она заметила то, от чего ноги ее стали ватными. Манекен повернул голову вслед молодому человеку!

Инга глазам своим поверить не могла! Но такого быть не могло. Слишком долго они пялились на лимонный свет, и он сыграл с ними шутку. Нет! Проводив живыми глазами своего обожателя, манекен вернул голову в прежнее положение. У Инги сердце готово было вылететь из груди. Показалось – второй раз?! Она сорвалась с места и метнулась под козырек, где сейчас ежилась Марина.

– Что с тобой? – спросила та.

Инга едва проглотила слюну, но проговорить ничего не смогла.

– Да что случилось-то? – повторила вопрос Марина.

– Она живая. Кажется…

– Кто?

– Кукла.

– Какая кукла? – поморщилась та.

– Ради которой мы здесь.

– Чего? – еще сильнее сморщилась Марина. – Издеваешься?

– Она посмотрела в сторону твоего Владислава, когда он уходил.

– А-а, – кивнула девушка, – решила поиздеваться надо мной? Поглумиться? Отомстить за ливень.

– Да, подруга, мечтала!

– Значит, глюки?

– Хорошо бы. Пойдем посмотрим на нее вблизи?

– Не хочу я на нее смотреть. Владушка помешался, с тобой тоже не все ладно, не хватало заразиться!

Дождь уже вовсю долбил по железному козырьку парадного.

– А я пойду – не пропущу такое.

– Не страшно? – усмехнулась Марина.

– Я всякого в жизни повидала – не из пугливых. Назло пойду.

Инга вышла из-под козырька и направилась к витрине магазина.

– Ладно, я с тобой, – сказала Марина, вытащила из сумочки большой фирменный полиэтиленовый пакет, накрылась и поспешила следом.

К витрине они осторожно подошли вместе. Стоя под нарастающим дождем, девушки уставились на манекен. Искусственная молодая дама, изящная и грациозная, смотрела поверх их голов карими глазами. Лимонное каре, короткая шубка, волнующей формы ноги.

– Ну и дуры мы, – сказала Марина.

– Точно, – откликнулась Инга.

Дождь быстро перешел в ливень – на такой хорошо смотреть из окна или беседки с прочной крышей, но не стоять под ним беззащитным. Он так и долбил по пакету над головой Марины. Но теперь Инга будто не замечала дождя, как совсем недавно Владислав. Тощий капюшон облепил ее худощавое лицо, вода лилась с нее, как с драной кошки, но взгляд впился в глаза манекена. Она словно пыталась заглянуть глубже, узнать большее, перешагнуть незримую черту, понять то, что ей не дозволено.

Марина не выдержала первой.

– Дождь обдолбил уже – у меня сейчас сотрясение мозга будет, – поспешно бросила художница и рванула под навес. – Пошли уже!

Но Инга не услышала ее. Затянув капюшон у подбородка, смахивая с лица струи воды, фыркая и щурясь, она упрямо смотрела в ярко освещенное лицо манекена. Инга словно бросала вызов этому опасному существу, на первый взгляд бездушному, но искусно прячущему свои тайны. Только какие? Неведомую силу? Опасное притяжение? Что? Полыхнула молния, расколола ночное небо над кварталом и над головой Инги. Девушка мгновенно оцепенела, сжалась в комок. Пронзительно задрожали стекла в домах, нервно завыли сигнализациями несколько машин. Над городом во все стороны грозными волнами покатился сокрушительный раскат грома.

А Инга, только вздрогнув, втянув голову в плечи, смотрела и смотрела! Ждала и ждала! Чуда! Его повторения! Ведь не сошла же она с ума! Видела! Инга требовала ответа: проклятая бездушная красотка в белой шубке, кто же ты?!

Вдруг манекен ожил, повернул голову к ней – и с хищной улыбкой посмотрел на нее в упор. Этот взгляд сразу и остро пронзил сердце девушки, заставив ее заледенеть. Взгляд куклы мог свести с ума. Инга закричала что есть силы, но ее голос потонул в уходящих раскатах грома. Чудо оказалось кошмаром. Девушка шарахнулась назад, оступилась, споткнулась и упала в лужу. Она села, отбросив руки, и как помешанная стала отползать спиной к бордюру. Марина бросилась к подруге, лишь мельком оглянувшись на манекен. Она схватила Ингу за руку, но та бешено отдернула ее. Не сразу поняла, кто перед ней!

– Ты чего?! – закричала Марина.

– Чего?

– Того!

– Я видела, – прошептала Инга. Взглянула на манекен, а потом на подругу: – Я видела, – повторила она.

– Видела? Молодец! Так и будешь в луже сидеть? – спросила Марина. – Да что с тобой? Спятила, Инга?!

Марина помогла ей подняться. Оглянулась на витрину: всего лишь изящная пластмассовая кукла в лимонном свете ярких ламп. Дама в шубке, как и прежде, смотрела поверх голов девушек. Марина потащила свою спутницу под козырек.

– Ну и что ты увидела, что?

Инга беспомощно моргала и отрицательно качала головой, словно не желая соглашаться с происходящим, а потом уставилась себе под ноги. Марина тряхнула ее за руку.

– Она посмотрела на меня – эта мертвая кукла, – подняв голову и заикаясь, пробормотала Инга.

– Как это?

– Вот так: опустила голову и посмотрела. Потом улыбнулась – как хищный зверь. Страшно.

– Ха, – холодно кивнула Марина. – Ха-ха.

– Представь себе.

– Очень смешно.

По лицу Инги уже катились слезы отчаяния.

– Я видела: все так и было. Было, Маринка! Было! – От нее, всегда стойкой, волевой, натянутой как струна, ждать такого не приходилось. – И теперь мне страшно. А знаешь, что самое плохое? Я тебе говорила: моя прабабка Агафья ведуньей была. Видела то, чего другие не видели. А бабка моя, Людмила, говорила, что ей этот дар не перешел, и дочке ее, матери моей, Наталье, тоже не перешел, а ко мне перешел.

– Ну помню, ты говорила. А дальше что?

– Мне этого тыщу лет было не надо, этого дара. Но я могу видеть! Так, вспышками. В детстве однажды смерть своего деда увидела, как дом соседский в деревне сгорит – тоже. И сейчас я увидела. Но другое совсем…

– И что же ты увидела?

– Это был демон в женском обличье – там, за стеклом. Он готов убить каждого, кто поймет его. Заглянет дальше, чем положено человеку. Планы у него большие на этот мир. Вот что я увидела.

– Столько всего сразу?

– Это наитие, понимаешь? Торкнуло меня.

Тут уже, хоть и чуя неладное, вознегодовала Марина:

– Хватит! Вызовем такси и поедем домой.

– Поедем.

– Примешь у меня душ. Вина горячего выпьем.

– Нет, я хочу к себе, – замотала та головой. – Курнуть хочу. У меня дома заначка.

– Уверена?

– Да.

– Как скажешь.

Под козырьком Марина вызвала такси. Дождь шел на убыль. Все это время девушки молчали. Главное было сказано. Каждая переживала свое. Говорить не хотелось. Быстро подъехавшее такси оказалось спасением. Они пробежали до машины, прыгнули в салон. И опять молчали, пока Марина не высадила Ингу у ее дома.

Когда Марина Зорькина поднималась по лестнице, мысли ее путались. Ненормальный Владислав, оказавшийся эстетом-извращенцем – да просто дураком, влюбившимся в куклу, – психоз лучшей подруги, страшная гроза, свалившаяся на их головы, все это издергало ее сердце и затуманило голову. Дома она выпила остатки вина. Потом долго не могла уснуть, но усталость, как это часто бывает, одолела вдруг разом, навалилась и унесла ее в кромешную темноту забытья.

Утром Марина пришла в институт совершенно разбитой. Лекции проходили мимо внимания, ее даже пару раз окликали преподаватели, но в голову ничего не лезло. Кроме нелепых и дурных мыслей.

В обед Марина позвонила Инге – справиться, как там подруга. Но та не взяла трубку – первый, второй, третий раз. Тогда Марина позвонила в салон тату «Анаконда». «Инга не пришла, – ответили ей, – на звонки не отвечает, клиенты, которым она назначила сеансы, недовольны. Надо быть ответственнее. Пусть так и скажет подруге». Марина пообещала.

Она равнодушно съела суп и пюре с котлетой в институтской столовой. «Бедная Инга, – думала Марина, отпивая чай и глядя в окно на желтеющий сад. – Вот как ее проняло-то…» Но что она там увидела, если такого нагородила? Ведь сама на себя не была похожа. Острое беспокойство закралось в сердце художницы, оно томительно ныло, тревожило каждую минуту, не давало отвлечься. Какая уж тут учеба! Еще раз перезвонила – снова молчок.

«После занятий поеду к ней», – решила Марина.

Глава вторая

Воришка Люся

1

В тот самый день, когда шел ливень и две девушки на улице зачарованно смотрели на женский манекен в белоснежной шубке, в примерочной кабинке этого магазина осталась запертой воришка Люся. Худышка, она за последние часы много чего надела на себя – дорогие бюстгальтеры, ночные комбинации, юбки, фирменные майки и джемпера, даже пару мужских кожаных курток, от чего сильно поправилась, превратилась в настоящий колобок или, вернее, кочан капусты. Через плечо висела большая спортивная сумка с дорогими сапожками и туфельками-лодочками для самых требовательных модниц, дорогими джинсами для обоего пола. Бедняжка взопрела и с трудом передвигалась.

У девушки был тайный план, как выбраться из магазина незамеченной. Конечно, не она сама его придумала. Ее милый друг Коля Спичкин был тем еще прохвостом, попросту мелким жуликом, а его старший брат Лёня, тоже ловкач на все руки, к тому же работал мастером по сигнализациям и слыл в своей профессии большим докой. Именно он тщательно исследовал салон одежды «Афродита», изучил систему сигнализации, все тайком зарисовал и сфотографировал. А младший брат, пройдоха и барыга, тем временем изучил ассортимент товаров, основательно приценился и составил свой «модный каталог».

Воришку Люсю пошатывало от тяжести и духоты. Одна из кожаных курток, два джемпера и джинсы предназначались старшему брату Лёне, и еще десять процентов с продажи. Таковы были его условия. И впрямь, кто они без него? Одним словом, девушка получила от старшего брата, рассудительного профи, самые подробные инструкции: куда, когда и на какие кнопки нажимать, где что открыть и перерезать, чтобы безнаказанно выйти с ценным барахлом. Отход предполагался через окно второго этажа в небольшом коридоре, ведущем в кабинет директора. Ее должны были поймать в плащ-палатку предприимчивые братья-акробаты. И что с того? Люся была по уши влюблена в Колю Спичкина и ради него могла шагнуть в полымя. Или нырнуть в прорубь. Разве второй этаж – препятствие для любви? Она бы и с парашютом сиганула, если бы понадобилось.

Люся набрала номер возлюбленного, торопливо спросила:

– Колян?

– А ты кого хотела услышать, Люська?

– Тебя.

– Все взяла?

– Все, все. Еле двигаюсь! Готова выходить.

– Тут дождь как из ведра! Торопись, кисуля! Слышь меня? Ждем под окнами.

– Ага. Мне еще проводки нужно разрезать… А вдруг сорвется? Боюсь!

– Ну, тогда по этапу поедешь.

– Чего?

Вместо ответа Колян задорно, оптимистично и очень музыкально запел:

– Я – жиган ростовский, я – жиган московский, я – жиган азовский, я – король шпаны! Урки все на цырлах ходят предо мною, девочки вздыхают, лезут мне в штаны!

Слушая его, Люся уже расплывалась в улыбке – умел ее рассмешить Колян! Скоро, скоро они увидятся! Через пять минут!

– А дальше? – забыв о работе и о наворованном барахле, спросила она. – Пожалуйста!

– Но любил я Люську, Люську-хулиганку, – как ни в чем не бывало продолжал веселый Колян, – грудь ее в наколках, золотой оскал!..

– Хватит дурить! – оборвали певца – это был строгий Лёня. – Людмила! Будет у тебя грудь в наколках, если что не так разрежешь! – Он вырвал у брата телефон и заговорил в трубку: – Я вас обоих брошу, дураков! Делай и лезь!

– Ладно, ладно! – обиженно успокоила она Лёню. – Чо расшумелся?

– Она умница – все сделает, – заверил старшего брата Колян. – Моя ж кисуля!

Голос Коляна, как всегда, успокоил ее. Люся выдохнула, смахнула со лба капли пота и двинулась в зал с шубами и пальто – оттуда вел путь в спасительный коридор.

Пять шагов, десять…

Но в зале что-то случилось. Вернее, происходило прямо сейчас. Что-то страшное, от чего девушка оцепенела и буквально задохнулась. Это был ужас. Сердце остановилась. Она хорошо знала эти три манекена – смотрела на них много раз. Два по краям не представляли ничего интересного, обычные пластмассовые куклы, а вот средний – красотка в короткой белой шубке, с золотым каре, – заинтересовал ее не на шутку. И не только потому, что это была необычная кукла. Люся, едва увидев ее белую норковую шубку, обмерла от зависти. Она хотела такую же! И знала, что у нее никогда не хватит денег, чтобы купить такое чудо. И у ее Коляна не хватит. А вот слямзить ее можно – особенно теперь, когда она оказалась в этих хоромах. Подойти и стащить белоснежную шубку из редких шкурок, утащить в свою норку и крутиться в ней часами перед зеркалом, пусть даже не выходя из дома. Просто – обладать ею! Как произведением искусства. Люся набралась смелости и двинулась к манекену. Сейчас она выглянет на улицу, убедится, что там никого нет, и стащит с плеч пластмассовой красотки белоснежное чудо. А заодно прихватит берет с голубым шарфом. И пусть Колян попробует отобрать у нее эти чудеса!

Но едва она сделала десяток шагов по залу, как тут же вросла в пол. Манекен неожиданно пошевелился. Не коряво и угловато, как это бывает с механическими куклами, вдруг оживающими в фильмах с нелепыми роботами, а изящно и грациозно, как настоящая подиумная модель! Оттаявшая, в которую стремительно вошла жизнь. Или которая таила в себе жизнь, но не показывала ее до срока?

Это был не обман зрения! Манекен в дорогой белой шубке ожил и сошел с невысокого подиума. Похожая на кочан капусты, да еще с тяжеленной сумкой через плечо, Люся онемела от ужаса. «Так она была живая! – пронеслось у нее в голове. – Но как?! Почему?!» Может, она сторож в этом магазине? Ее специально оставили здесь, чтобы караулила таких вот воришек? Мысли у напуганной до смерти воришки Люси путались и сбивались, но это не помешало ей сделать шаг назад, потом еще один.

Хозяйка белой шубки попала в луч яркого света, падавшего в окно, и Люся поняла: перед ней не живая женщина, а нечто страшное, оно съест ее живьем, если увидит. Лицо красотки отливало серебристым и перламутровым светом, оно словно было слеплено из невиданного материала, при этом казалось живым, полным эмоций. Оно было живым! Уж лучше бы робот! Манекен к чему-то присматривался. Люся сделала еще пару шагов назад. Наконец неживая женщина нашла то, что искала. Она подошла к вешалке, сбросила шубку, оставшись голой, надела черный плащ, подвязала его широким поясом и подняла воротник. Шубку она отправила на пустую вешалку. Выбрала черный берет – таким он выглядел в темноте – и шарф, кажется, тоже черный, но в ярком свете, падавшем с улицы, он оказался с красным отливом. Остановилась у зеркала, оценивая себя. И только потом манекен направился к дверям. Несомненно, он – или она? – намеревался покинуть магазин.

И тут Люся выдала себя шорохом. Она уже приблизилась к коридору – ей осталось только шагнуть в темноту и быть таковой. Но не вышло! Манекен мгновенно обернулся в ее сторону, присмотрелся и двинулся на нее. К этому времени Люся уже сбросила сумку с плеча – она шестым чувством понимала, что сейчас ей придется бежать, и только это может спасти ей жизнь. Она повернулась и рванула куда глаза глядят.

– Стой! – услышала Люся металлический голос в спину.

Бывают случаи, когда человек не отдает себя отчета, куда он бежит и где прячется от опасности. Сколько раз человек взбирался на дерево не пойми каким образом, когда на него бросалась стая волков, и только потом обнаруживал себя в ветвях у самой верхушки, намертво вцепившимся в ствол…

Шаги – а манекен был на каблучках – все быстрее и четче стучали за ее спиной. Люся влетела в темную комнату с ворохом одежды, блестевшую швейными машинками, бросилась к шкафу и нырнула в тряпки. И сразу на пороге, судя по шагам, появился манекен. От ужаса и страха Люся превратилась в мышь. Только громко стучали зубы, девушка даже рот зажала, чтобы не было слышно этого стука. «Господи, клянусь, больше никогда и ничего не украду! – мысленно повторяла она. – Господи, спаси меня!..» И тут она услышала, как кто-то смертельно страшный подошел к шкафу, пытаясь услышать и угадать ее.

Створки шкафа уже медленно раздвигались – так кошка тихонько подбирается к мыши…

– Где ты, маленькая дрянь? – ледяным шепотом спросил манекен в двух шагах от нее. – И кто ты, маленькая дрянь? Просто воровка? Говори же, подай голос, мышка…

И вот тут, вот тут!.. Раздался звонок, но он где-то в коридоре, там, где Люся на бегу сбросила кожаную куртку. Она спрятала телефон в одном из карманов!

– Проклятие, эта тварь надула меня, – тем же шепотом, уже прямо над ней, сказал манекен и быстро рванул в коридор.

Телефон звонил и звонил. И тут послышался отдаленный удар в стекло – несомненно, это братья-воры вызывали ее, Люсю, сейчас едва живую от страха. Или уже неживую? Она бы и сама не ответила на этот вопрос. Потом телефон стих, зато раздался едва слышный перезвон колокольцев над входными дверями. Что это было?

Манекен уходил из магазина, как и хотел сделать вначале?

Закусив воротник второй куртки, Люся молилась, хоть и не знала ни одной молитвы. Не до того ей было, воришке, чтобы учить всякие ненужные премудрости. А вот бабушка-то, ох и строгая была старушка, настаивала, грозила наказаниями…

Кажется, на улице послышался крик – скорее вопль отчаяния, но Люся уже толком ничего не понимала. Она отключилась, оказавшись без сил, в первую очередь душевных. Все ушло в те минуты, когда ее преследовал манекен, открывал дверцы шкафа. Теперь она сама превратилась в бесчувственный кусок плоти, брошенную кем-то ненужную тряпку…

Сколько прошло времени, Люся не знала. Все эти часы – или мгновения, поди разбери! – она пребывала в беспамятстве, на пороге жизни и смерти. Какое уж тут время! Потом где-то за пределами шкафа послышались нервные голоса. Все слышалось, как через туман. Взорвались гневные причитания, затопали, завопили, заохали. В «ее» комнате раздались шаги, дверцы шкафа распахнулись. Долго ждали, и ждала в отупении Люся. Потом, как из пушки, кто-то громовым голосом крикнул: «Шевелится! Шевелится! Тут он, воришка!» – и с Люси сорвали покрывала.

И тогда, глядя на людей звериными глазами, она заорала бешено и страшно, словно ее бросили в огонь…

2

В ту памятную и трагическую ночь Инга вышла из такси у дома, где снимала квартиру, бросила подруге короткое: «Пока», – и двинулась к арке ворот. Марина ответила тем же скупым словцом и печально проводила ее взглядом, пока Инга не скрылась в арке.

«Вот бедняжка», – подумала Марина и, вздохнув, бросила шоферу:

– Теперь на Никитскую…

Через арку Инга шла осторожно, коротко озиралась. Во дворе все казалось чужим: очертания деревьев, лавок, водосточных труб, особенно садиков у подъездов. Тени от знакомых деревьев, которые она успела хорошо изучить за два года, казались в эту ночь враждебными, сами карагачи с узловатыми ветвями – лапами застывших драконов. Вот-вот оживут! Свет у подъездов – подозрительным. Лампочка у ее подъезда в круглом стеклянном плафоне тихонько потрескивала, свет нервно подрагивал, что сейчас было особенно неприятно. Воображение девушки разыгралось не на шутку. Чего ей только не казалось! Например, что в глубине двора, во тьме кромешной, где стояли два мусорных бака, прятались упыри, расползались по заборам, выискивали кого-то. Не ее ли?

Инга торопливо нажала на три кнопки, щелкнул замок. Она быстро оглянулась и вошла в подъезд. Закрыла со щелчком дверь и, застыв, прошептала:

– Господи, ну не чокнулась же я? Блин! Не спятила? Я же видела! Видела! Она смотрела на меня, эта тварь!

Инга поднялась на третий этаж, прислушиваясь к шорохам, отголоскам, нашла в сумочке ключ и вставила его в замочную скважину. Она снимала квартиру у старой женщины, которая из-за болезни переехала к сыну. Мать и отчим, жившие в областном городке, оплачивали Инге эту квартиру целый год, пока та не встала на ноги. Они были рады отделаться от своенравной дочки-падчерицы – она им попросту мешала, да и сама Инга была счастлива поскорее съехать от них.

Зайдя и подумав, девушка заперла дверь на все три замка и две щеколды – хозяйка дома была подозрительной и мнительной, в девяностые превратила квартиру в бункер. Инга, смелая по натуре, никогда не пользовалась этими дополнительными замками. Но и двухкомнатная квартирка с окнами во двор, которую она успела полюбить, встретила ее недобро – подозрительной тишиной. Инга снимала только одну комнату в этой квартире, вторая была наглухо заперта и таила в себе некую житейскую тайну. Сказали: там старая мебель, одежда, альбомы, воспоминания. И не нужно это все, а выкинуть жалко. Инга всегда проходила мимо нее безучастно, но только не сегодня. Пустующая комната с воспоминаниями затаилась, как и черные садики, и корявые деревья, и темнота в глубине двора.

Большой свет Инга включать не стала, только бра на кухне. Достала из холодильника плавленый сыр, намазала на хлеб, безразлично съела бутерброд. Запила бутылкой пива уже в комнате, у окна. Делая глоток за глотком, смотрела на слабо освещенный дворик между трех домов – ее и двух других, стоящих под углом напротив. Потом взяла из заначки сигарету, закурила и легла на тахту. Вот кто-то въехал во двор, и потолок осветили бегущие огни, потом пронеслась по двору с диким ржанием компания юнцов.

– Да пофиг, да по барабану, – выдыхая дым, сказала Инга, чувствуя, как приятно туманится голова. – Не было ничего… Не было же? – Она раздавила коротенький окурок, готовый обжечь пальцы, в пепельнице. – Не было.

Легкая дремота блаженно накрыла ее, продержала в своих путах, оставила одно нервное воспоминание и так же быстро прошла. Девушка открыла глаза и уставилась в потолок, на котором лежали несколько бледных отсветов от фонарей во дворе.

И вдруг она услышала словно через туман: «Посмотри в окно, девочка… Покажись! Я здесь! Где же ты? Где?… Не прячься от меня, не стоит… Посмотри в окно…»

Инга поморщилась: что это было? Померещилось? Остатки сна? Но короткий сон был подобен туману – он не оставил следов. Или оставил? Тут Инга вспомнила нечто тревожное, оно коснулось ее во сне, но она просто забыла. Там, в этом вязком забытьи, она мельком увидела женщину в черном: та будто выходила из этого тумана – именно к ней.

Инга сбросила ноги с кровати, встала, и ее даже качнуло после короткого забытья.

– Фу, – выдохнула она.

И вновь услышала тот же голос женщины, только более требовательный: «Посмотри же в окно – найди меня!»

Ингу странным образом потянуло к окну, но словно четкая преграда встала между ними. Подходить не стоило, но и забыть голос было невозможно. Хотелось понять: что это? Страшный вечер, странная ночь. Но ничего уже не забудешь, не вычеркнешь, не выжжешь никаким огнем. Тавро поставлено. Клеймо запечатлено на всю оставшуюся жизнь.

Девушка преодолела невидимую преграду и оказалась у окна. Она глянула вниз, на освещенный фонарем асфальтовый пятачок, тут же отпрянула – и, леденея, вновь приблизилась к стеклу. В центре пятачка стояла женщина в черном плаще, стянутом на узкой талии широким ремнем, с высоким поднятым воротником, в черном берете, заломленном набок, из-под которого выглядывало светлое каре, и красном шарфе, густо-кровавом, повязанном поверх воротника плаща. Страшно было то, что незнакомка сразу увидела ее! И теперь прицельно смотрела на нее. Инга все поняла: это была та самая женщина из ее недавнего короткого сна, лица которой она не успела разглядеть! И это был тот самый искусный манекен, который она так бесцеремонно разглядывала, пытаясь заглянуть в неведомые тайны, и который сам, будто все поняв, вдруг посмотрел на нее из витрины магазина. Женщина в плаще и берете подняла руку в черной кожаной перчатке и указала на окно Инги – будто бескомпромиссно говорила: «Я увидела тебя!» А потом женщина-манекен улыбнулась – и это была хищная змеиная улыбка, которую Инга запомнила еще вечером.

Женщина улыбнулась и двинулась в сторону ее подъезда…

Вот теперь Инге стало страшно по-настоящему. Позвонить в полицию? Но что им сказать? За ней охотится манекен? Она закрыла лицо руками. А может быть, это сон? Продолжение кошмара?

Непослушными руками она схватила телефон и набрала номер Вадьки Комарова.

– Алло? – сонно спросил тот. – Инга?

– Да, да!

– Секса хочешь?

– Нет!

– Зря.

– Меня преследуют, Вадька.

– Кто?

– Эта сука из магазина! Эта тварь! Манекен! Дьяволица!

– Манекен? Ты обкурилась, что ли?

Инга услышала шорохи за окном, будто кто-то пытался забраться по стене.

– Мне страшно, Вадька! Она лезет ко мне!

– Ну точно обкурилась. Только «Скорую» не вызывай – проблемы будут. Я потом приеду, детка.

– Сейчас приезжай!

– Я в отрубе, детка! Еле добрался до дома. Родители чуть не пронюхали. Ты успокойся, главное, не бери в голову…

И вновь шум за окном, но уже куда громче. Инга дернулась и выронила телефон. Но он больше не занимал ее. Сюда забирались?! На третий этаж?! Вот громыхнула водосточная труба, задребезжало стекло, а потом раскололось. Совсем рядом! Преодолев страх, Инга подлетела к окну, но ничего не увидела. И тут догадка поразила ее. Она выбежала в коридор, затихла и… прислушалась. В соседней комнате, наглухо запертой, с древними воспоминаниями малознакомых людей, кто-то был. Это там громыхнуло окно! И уже послышались тихие шаги – кто-то подходил к дверям. Инга отступила и уперлась спиной в вешалку – в плащи и пальто. За дверью годами запертой комнаты стояла тишина. И вновь Инга подумала, что она спит, это – ночной кошмар. На самом деле она сейчас мечется по кровати, в поту, комкает простыни, неистово крутит головой, пытаясь вырваться из цепких лап ужаса.

Замок запертой комнаты щелкнул, и дверь пошла вперед, открывая тьму и знакомый силуэт женщины…

Инга задохнулась, но не закричала. Конечно, это был кошмар! И сейчас она проснется, как всегда бывает, когда ночной ужас заполняет собой все.

Гостья вышла вперед. В черном плаще с поднятым воротником, в черном берете и красном шарфе. С той же улыбкой и цепким взглядом. Она и впрямь влезла по стене? Как кошка? Как змея? Как упырь, который взбирается по вертикальной плоскости, может проникнуть в любую щель и оказаться над изголовьем твоей кровати? Откроешь глаза – и он будет последним, кого ты увидишь?!.

– Ты ведь должна была догадаться, что я приду за тобой? – спросила женщина.

В ее голосе звучали металлические нотки. И очень человеческая насмешка.

– Кто ты? – заплетающимся языком пролепетала Инга.

– Тебе этого не понять, девочка, – ответила незваная гостья.

– Ты – не живая.

– Как знать, как знать…

Гостья не спеша развязала узел кроваво-красного шарфа на поднятом воротнике плаща и стала медленно стаскивать его с шеи.

– Ты – дьяволица, вот что я знаю точно, – сказала девушка.

– Ты слишком умна, – ответила женщина-манекен, накручивая на обеих кулаках кровавый шарф. – Слишком умна…

Инга уже сдавалась.

– Я же сплю, да?

– Разумеется.

– Я хочу проснуться.

– Скоро проснешься, скоро…

Гостья уже стояла около нее.

– Что ты сделаешь со мной? – тихо спросила Инга.

– А ты догадайся, девочка…

3

Старший лейтенант Яшин, следователь убойного отдела, смотрел на сидевшую перед ним восемнадцатилетнюю девчонку и диву давался: такого бреда он давно не слышал. Да нет, не слышал вовсе! Уши, как говорили в детстве, в трубочку сворачивались от ее откровений. Обкурилась, наверное, эта Люся Крутихина, так можно подумать, только в ее крови наркотиков не было и в помине, да и алкоголя тоже, и на учете в психдиспансере она тоже не состояла. Пока. И послал бы он ее к другим следователям, которые занимались мелкими кражами и такими вот юными мошенницами, больными на всю голову, пусть следаки рангом поменьше опыта набираются, тем более что девчонку взяли с поличным, но… выглядела она так, как пациентки желтых домов. Иначе говоря – психушек.

Она ничего не скрывала, ни отчего не отказывалась, чистосердечно признавала свою вину. Даже поклялась: больше никогда и ни за что не украдет ни одной майки! Сомневаться в ее искренности не приходилось. Но кажется, Крутихину все это волновало в последнюю очередь: кража, задержание, вина, возможный тюремный срок. Ее рассказ буквально ошеломлял. Заводил в тупик.

А еще были два трупа – молодые мужчины: пройдоха и вор Коля Спичкин, неоднократно привлекавшийся, любовник этой Люси, ее совратитель, как видно, и его двоюродный брат Леонид Зотов, тот еще деляга, мошенник, спец по сигнализациям. Ее старшие подельники, учителя. Они отправили дурочку «на дело». Десантировали в магазин, рассчитали каждый ее шаг. Старший научил, как смухлевать с сигнализацией, младший, видимо, что украсть. На ней одежды было как листьев на кочане капусты. Проинструктировали, как выбраться без последствий, и ждали ее на улице, под окнами магазина, где и должна была оказаться с добром воришка Люся. Там, под окнами, их и нашли со свернутыми шеями и выпученными от страха глазами.

Поэтому и досталось дело о краже убойному отделу и старшему лейтенанту Яшину, у которого уже был опыт в «очень запутанном деле» трехлетней давности. Тогда он послужил правой рукой легендарного следователя, капитана Андрея Петровича Крымова, давно и без причины уволившегося из органов.

Но вот какое дело – хоть следователь Яшин и получил за то дело старшего лейтенанта, мистику он не любил. Нет, посмотреть фильм ужасов он, конечно, мог. Посмеяться, даже по-детски поежиться, недаром же киношники делают свое дело, развлекают публику, работают на острых ощущениях. Но в жизни – нет.

Это было неприемлемо.

Только не в случае с воришкой Люсей Крутихиной…

Пару часов назад Яшина вызвал полковник, Иван Иванович Морозов, грозный начальник.

– Вот что, Костя, Константин Михайлович, возьмешь новое дело. Как раз для тебя. Там есть все: воровство, убийство с отягчающими плюс «секретные материалы», как говорит наша «большая Галя», – интригующе усмехнулся он.

– Что это значит, товарищ полковник?

– А ты догадайся.

– Призраки?

– В самую точку.

– Мистика? Правда?

– Правда-правда.

Яшин поморщился:

– Нет, не хочу.

– А я знаю, что хочешь. Конечно, был бы под рукой Андрей Крымов, я бы отдал дело ему, вот кто знал толк в «секретных материалах»! Но он спятил после того дела и пропал. Так что разбираться будешь ты.

– А «большая Галя»?

– Она по бандитам специализируется, сам знаешь. Они ее боятся. Майор Сырников занимается наркотиками. И почему я вообще с тобой об этом разговариваю, отчитываюсь? – нахмурился и повысил голос полковник Морозов. – Разболтал я вас. Теперь без лирики. В нашем ИВС тебя девочка дожидается, в одиночке, Люся, как ее там, фамилию не помню. Маленькая, хрупкая, испуганная, мне сказали, несет черт-те что. Бред сумасшедшей. Но факт есть факт. Ее в магазине обнаружили поутру с ворованным добром, а на улице два трупа – подельников, кураторов, так сказать. Им кто-то шеи свернул. Когда эту Люсю обнаружили, она завопила как резаная, словно ее убить собирались, искусала и исцарапала охранника и двух продавщиц. Она еще обмочилась со страху, но это раньше было, когда она от призрака пряталась. Призрак, кстати, там же, в магазине, стоит.

– Как это?

– Манекен, вот как, – вдруг рассмеялся Морозов. – Якобы это его она видела, и он за ней по магазину ночью бегал.

– Охренеть можно!

– В самую точку. Короче, бери ее в допросную и работай. Шагом марш.

– Есть, товарищ полковник, – вяло кивнул Яшин.

– Да, но вначале на место преступления смотайся. И посмотри на покойников. Говорят, рожи у них хоть куда. Испуганные!

– Так точно.

По дороге он думал: два трупа, спятившая воришка, призрак-манекен… Неплохая история вырисовывается. Эх, Крымов такой истории порадовался бы. Или послал к черту. Ладно, будем работать…

В десять утра он был в магазине модной одежды «Афродита». Тут по указанию полиции ничего не трогали. Вот сумка с ворованной одеждой, готовой навынос, вот подсобка со старой одежонкой, шкаф, где пряталась обезумевшая от страха Люся. Во дворе – два трупа под простынями. Яшин отвел край одной и поморщился – шея у покойника и впрямь была сломана, глаза выпучены, язык вывалился в сторону. Мерзкая картинка. Второй покойничек был не лучше. В сущности, обычная кража, если бы не двойное убийство. Кто их так приложил? Яшин распорядился отправить покойников в морг, на судмедэкспертизу. Своему помощнику лейтенанту Сонину приказал подробно описать место преступления на улице и место кражи, поискать свидетелей, фотографам тоже велел ничего не упустить.

– Я уехал, – сказал он. – Меня задержанная и главный свидетель в одном лице дожидается. Работайте.

И вот он сидел в допросной напротив восемнадцатилетней воришки Люси Крутихиной, которая сбивчиво поведала ему весь тот бред, о котором в двух словах упомянул полковник Морозов. Друзья подговорили ее обокрасть магазин, она спряталась в подсобке, ближе к ночи, когда гремел гром и лил дождь, надела на себя кучу всякого барахла и хотела завладеть белой шубкой из норки, в которой стоял тот самый манекен. Уже вошла в зал, но тут манекен ожил, переоделся в черный плащ, берет и решил уйти из магазина. Люся оступилась и обнаружила себя. Манекен двинулся за ней. Она бросила сумку, спряталась в подсобке. Манекен уже вошел за ней и даже заговорил. Это был голос женщины, такой металлический, страшный, что Люся едва с ума не сошла от ужаса, но потом зазвонил ее телефон в украденной и брошенной в коридоре куртке, а потом в окно магазина бросили камень. Манекен сорвался с места, потом ушел из магазина – звякнули колокольца у входа, и она, Люся, услышала приглушенный крик, как будто на кого-то напали. Она побоялась выйти, так и просидела под ворохом одежды, пока ее утром не обнаружили охранник и продавцы.

Все это она рассказывала очень долго, урывками, то и дело сбивалась, начинала снова, плакала, вспоминала подробности, добавляла несусветные детали, например, как манекен ледяным голосом сказал ей: «Где ты, маленькая дрянь? Говори же, подай голос, мышка…» Яшин поневоле вспомнил этот женский манекен – он сам обратил на него внимание, когда вышел из машины у дверей магазина. Еще подумал: искусная куколка, сексуальная! Дело рук настоящего мастера. Два других манекена рядом с ней – просто бревна. И шубка хороша на пластмассовой красотке. Можно понять воришку Люсю – раскатала губу девица.

А когда Люся узнала, что ее приятелей убили, особенно ненаглядного Колю, дико заистерила и залилась долгими рыданиями. Старший лейтенант занервничал. Когда Люся стала задыхаться и потеряла сознание, Яшин даже со стула подскочил. А вдруг околеет? Из этого состояния воришку с превеликим трудом вывел местный врач парой уколов. Придя в себя, Люся впала в апатию. «Это она моего Коляна убила – та тварь», – едва слышно прошептала Люся. Глаза у воришки были стеклянные, язык еле ворочался, ей определенно нужен был отдых, а еще лучше – больничная койка в местной психушке.

За эти часы старший лейтенант Яшин натурально извелся и сам был готов попросить о медицинской помощи.

– Вколи и мне что-нибудь успокоительное, Романыч, – в шутку попросил он у врача, когда Люся ушла в нирвану. – Убойное что-нибудь. Пять кубиков теразина, а?

– Не положено. Могу только витамин А, B и C. Хочешь?

– Себе коли витамины. Я в них не верю.

– Зря. Или Е, для потенции хорошо.

– С потенцией у меня все путем.

– Ну, как знаешь. А вообще я тебе не завидую, Костя, – собрав чемоданчик, сказал врач. – Дело мутное. Наши о нем уже растрезвонили. Крепись, дружище. Стакан коньяка выпей, – неожиданно оптимистично посоветовал он у порога. – Поможет. Для сердца и души.

– Спасибо, Романыч, – кивнул тот. – А это идея.

Яшин решил не издеваться над несчастной задержанной: Люсю отправили в санитарный пункт – отлежаться и поспать. Но сержанта к ней приставил. А сам вновь взял машину и поехал в модный салон «Афродита» – посмотреть на удивительный манекен.

Он стоял и наслаждался изяществом ног, грацией фигуры и красотой лица этой чертовой пластмассовой куклы. Вот что он сейчас сделает, сам с собой рассуждал Яшин. Спросит у директора магазина: не оживала ли ваша красотка? Не было ли прецедента? Хорош он будет в глазах работников салона! На смех поднимут. Константин Яшин вздохнул: у девушки Люси помешательство, маниакальный синдром; отец алкоголик, мать такая же, эту Крутихину лечить надо, а не наказывать.

Добрый был старший лейтенант Яшин. Иногда.

И все бы ничего, если бы не два трупа со свернутыми шеями – Коли Спичкина и его двоюродного братца Леонида Зотова. Такие сами кому захочешь шею свернут под покровом ночи.

К обеду лейтенант Сонин отчитался: никаких следов, кроме тех, что принадлежат работникам салона и Люсе Крутихиной, в магазине «Афродита» не обнаружено. Но все доказывает, что эта самая Крутихина и впрямь чего-то испугалась: бросила сумку, скинула на бегу ворованную куртку и забилась в кладовку. Несомненно, она от кого-то скрывалась. Буквально от призрака! А ведь ее ждали двое здоровенных парней с дурной биографией, такие могли защитить. Но кого же она увидела? Кто так напугал ее? От кого она пряталась?

– Все показывает на то, товарищ старший лейтенант, – заканчивал отчет Сонин, – что тот, кого она увидела, и свернул шеи обоим ворам. Но такой человек должен обладать немалой силой, сноровкой, – старательно загибал он пальцы, – опытом бойца. Просто легионер какой-то, спецназовец.

Яшин стучал пальцами по столу и задумчиво мычал. Ох, нечистое было дело…

И застряло бы оно на одном месте, стало висяком, если бы в тот день, когда старший лейтенант Яшин присматривался к уникальному манекену, позже слушал отчет подчиненного, а воришка Люся спала мертвым сном под присмотром охраны в санитарном кабинете, не случилось еще одно трагическое происшествие. Еще одно убийство! На улице Пантелеевской в съемной квартире был обнаружен труп девушки – ее задушили. Инга Саранцева, художница из салона тату «Анаконда». Ее нашли хозяева квартиры, которых растормошила подруга Инги – Марина Зорькина, беспокоившаяся о ее судьбе. И как оказалось, не зря. Но интереснее всего и загадочнее было то, что «дело Саранцевой» напрямую перекликалось с делом о грабеже салона «Афродита» и двумя жестоко убитыми ворами.

Интерлюдия

«Не всякому человеку дано ехать в Коринф!» – так высокопарно и насмешливо звучала отповедь всем любителям развлечений и плотских утех в Греции и за ее пределами. По всей ойкумене разносились эти слова эхом. А почему? На этот вопрос мог ответить любой – богач и бедняк, аристократ и плебей, работорговец и невольник. Ведь мир слухами полнится! Коринф, о котором на все голоса пела молва, самый роскошный и богатый греческий полис, гудящий улей, где проживали более трех сотен тысяч человек, чего не было ни в Афинах, ни в Спарте, ни в Эфесе, ни в Карфагене. И десятки тысяч путешественников гостили тут непрерывно, создавая в городе эффект вечно кипящего котла. В Коринф стекались лучшие товары со всего подлунного мира. Зерно и оливковое масло, пурпурные ткани, столь любимые гречанками, слоновая кость, ковры и украшения, редкие вина, изделия из стекла и парфюмерия приплывали из Карфагена и его средиземноморских колоний – Сардинии, Сицилии и Мальты. Изделия из серебра, железо и свинец прибывали из Иберии, медь из далекой Британии, оружие из Италии и Македонии, пряности из Азии. И отовсюду свозили в Коринф на здешние невольничьи рынки, бурлившие жадными покупателями, лучших рабов и рабынь – чернокожих из Ливана, белокожих из Фракии и Галлии, смуглых с Ближнего Востока. Все они быстро расходились по рукам будущих хозяев.

Но более всего Коринф был известен публичными домами, рассыпанными по всему городу и побережью. Как самыми дорогими, где за ночь с юной красоткой с богача брали десять драхм, просто приличными заведениями, где клиент платил за опытную миловидную жрицу любви одну драхму, так и самыми дешевыми, где совсем небогатый клиент, матрос или портовый носильщик, платил заезженной проститутке один обол.

Развлечься в Карфаген приезжали молодые аристократы, отпущенные сердобольными родителями перебеситься и набраться у дорогих гетер любовного опыта. Заезжие купцы попроще, из эллинской глубинки, спускали на любвеобильных жриц все свои состояния. За тем же приезжали сюда после долгих войн бывалые солдаты всех мастей и тоже оставляли здесь все, что было нажито страданием и кровью. Тут вволю расслаблялись известные эллинские атлеты, любимцы публики, участники знаменитых олимпийских игр или здешних истмийских, сюда приезжали поэты и драматурги из Афин, философы и скульпторы, чтобы наслаждаться и вдохновляться близостью с публичными девками, чьи формы и темперамент впрямь способствовали развитию и процветанию искусств. Всем была известна прекрасная гетера Лаиса, а также история ее неповторимой жизни. Знаменитый художник Апеллес, сраженный красотой юной девушки, выкупил ее из рабства, сделал своей моделью, писал и ваял с нее образ Афродиты, а потом с чистым сердцем и опечаленной душой отпустил молодую любовницу, как птицу из клетки, на волю. Так она попала в Коринф, поступила в школу гетер, где учили любви, искусству обольщения, поэзии, философии, музыке, риторике, и стала одной из самых известных гетер Коринфа, в объятия которой стремились попасть самые богатые и знаменитые мужчины Греции. Она даже занималась благотворительностью, конвертируя свою любовь в строительство храмов Афродиты – обширные любовные притоны, чьи двери были открыты для страждущих круглые сутки. Тем паче что именно Афродита, дочь Зевса, рожденная из морской пены в раковине и доплывшая на ней до острова Кипр, разом сразившая мир чувственной красотой, была главной покровительницей города-государства Коринф.

Но не все были такими счастливицами, как Лаиса. Иным приходилось бороться за свою клиентуру. Шлюхи в пестрых одеждах, напомаженные, с ярко подведенными глазами, с разукрашенными кадмием сосками, бесстыдно оголяясь, вызывающе двигая телесами, упругими и подвядшими, толпами бродили по портам Коринфа, чтобы первыми заполучить путешественников всех мастей, прибывающих в город. Они выглядывали идущие к берегу суда и буквально набрасывались на тех, кто сходил с трапов кораблей, говорили наперебой, кричали, набивая себе цену, нагло показывая свои достоинства, толкались, отбиваясь от сестер по профессии, только бы перехватить гостей Коринфа, да побогаче, и предложить подороже свои услуги. У изголодавшихся по женщинам моряков, месяцами болтавшихся по волнам Средиземноморья, они были нарасхват. Но что греха таить, все мужчины всех возрастов со всех концов Греции, с побережий Азии и Африки, аристократы, купцы, солдаты и моряки, у кого водилась монета, затем сюда и приезжали – за удовольствиями, развлечениями, незабываемым отдыхом в плену опытных женщин, способных истощить самого крепкого бойца и его кошелек.

И покровительствовал всем публичным домам Коринфа построенный на горе, в центре Акрокоринфа, «верхнего города», храм Афродиты – богини любви. Гора внизу по склонам сплошь обросла небольшими домиками, где днем и ночью обслуживали жителей и гостей полиса более тысячи жриц любви. В большинстве своем это были рабыни, выкупленные городом. Их «женский труд» представлял собой священный ритуал во имя Афродиты, а гонорары за него шли в казну Коринфа.

Именно сюда, в сердце города, к подножию Акрокоринфа, над которым плыл в облаках белоснежный храм Афродиты, мечтали попасть залетные гости со всей ойкумены, чтобы потом, вернувшись домой, гордо сказать друзьям: «Я был в Коринфе! Я видел все!»

Но жили в этих домах, что побогаче, совсем иные жрицы любви – свободные гетеры. Они сами распоряжались своей жизнью, решали, за какую цену продавать себя и кому. К таким гетерам просто так было не подступиться – золотые и серебряные драхмы должны были сыпаться как из рога изобилия.

И ходили слухи об одной из таких гетер, за ночь с которой нужно было расплатиться целым состоянием, но как говорили знающие люди, оно того стоило…

Триера из Афин медленно приближалась к порту, растянувшемуся вдоль побережья, покуда хватало глаз. Уже матросы снимали первые паруса. Белоснежный город на окраине Пелопоннеса, с величественными храмами, богатыми дворцами, выраставшими из пышных садов, тысячами домов, ютившихся среди фруктовых садиков, открывался путешественникам. И над ним, в глубине материка, поднималась пестрая гора с белоснежным храмом на вершине. Отсюда, с каботажного расстояния, были видны толпы людей – они заполняли прибрежные городские рынки, как правило, рыбные.

На борту корабля, жадно вцепившись в поручни, стоял молодой человек лет двадцати, в белой тунике и сандалиях из мягкой телячьей кожи, с кудрявыми темными волосами, которые сейчас трепал ветер. В белую тунику он облачился только что – ему хотелось выглядеть красавчиком на берегу, о котором ему все уши прожужжали бывалые путешественники, донельзя распалив его воображение. Недаром же он так рвался сюда и наконец выпросил у родителей эту поездку. С нарастающим любопытством и замирающим сердцем он смотрел вперед. Особенно его взгляд манил «город на горе», за крепостной стеной, и белоснежный храм Афродиты, выросший буквально на вершине скалы.

Рядом с юношей стоял его телохранитель и слуга, очень крепкий, средних лет, озабоченно глядя в ту же сторону и понимая, что сейчас придется с особым усердием оберегать молодого хозяина. Но слуга когда-то служил гоплитом, прошел немало войн, ему было не привыкать к атаке и обороне.

Проходивший мимо загорелый бородатый капитан в короткой грубой тунике и тертых сандалиях, с повязкой от солнца на голове бросил с усмешкой:

– Следи за юношей, Диодор, клянусь Зевсом, сейчас ему придется туго. – Прошедший все моря сицилиец знал все греческие порты как свои пять пальцев. – Отвернешься, и здешние шлюхи порвут его на части. В лучшем случае оберут до нитки. И тебя вместе ним, коль будешь хлопать ушами, – раскатисто хохотнул он.

Юноша обернулся, и быстрая краска залила его лицо. Но и улыбка пролетела по губам. Именно для этого он сюда и плыл – изведать все!

– Я им порву, – мрачно откликнулся Диодор, чье имя переводилось как «дар Зевса», и сжал мощный кулак. – Пара оплеух отучит любую потаскуху хватать то, что ей не принадлежит.

– Ну-ну. Здешние шлюхи подобны сиренам, а подойдешь поближе на сладкий зов, разобьешься в щепы об их корысть. Каждая становится горгоной, когда речь заходит о серебряной монете. Но любовью платят щедро, и всякий раз хочешь еще и еще. Мой тебе совет, малыш, – обратился капитан уже к юноше и доверительно положил широченную руку на его плечо. – Уж коли ты приплыл в Коринф и твои родители богаты, пользуйся всем, что даст это место. Но с умом. Не хватай первое, что просится в руку. Представь, ты заходишь в прекрасный яблоневый сад, где сотни деревьев с дивными плодами, но стоит ли брать плоды с первого дерева и набивать брюхо досыта? К тому же на первых деревьях они могут оказаться не самыми вкусными – одни еще зеленые, другие с червоточиной, а падалица под ногами хоть и съедобна, но подгнившая.

– Поучаешь уму-разуму? – усмехнулся Диодор.

– Разумеется. Пусть знает, чего ему ждать и что искать.

Веселые пенные волны разбивались о борт их триеры, брызгами разлетались в стороны и подкатывали вновь. Теплый соленый ветер обдувал лица.

– И что мне искать, капитан? – спросил юноша, понимая, что совет моряка не так прост.

– Мудрый пройдется по всему саду, оглядится не спеша и отыщет дерево, плоды которого станут истинным подарком любому гурману. Главное, не упустить свое. Не полениться. Вот что я тебе посоветую: не покупай ни в коем случае портовых шлюх, даже молодых и смазливых, все они, как собаки, которые рычат и дерутся за обглоданную кость. Не покупай шлюх в припортовых публичных домах, там точно такие же бестии, только берут в два раза дороже, потому что имеют хозяина, которому самому нужен кусок, за то, что предоставляет им крышу над головой. Переведи нынче дух и отправляйся со своим слугой, – он кивнул на мощного Диодора, – во-он туда, к подножию храма Афродиты на той скале. Коли у тебя есть деньги, не поленись прогуляться от одного дома к другому – эти девки стоят голышом у своих дверей, показывая себя со всех сторон. Из тамошних жриц любви огляди первую сотню, выбери первый десяток – и вот с ними наслаждайся столько, сколько твоей душе будет угодно. Да, и выбери домишко побогаче. Это будут лучшие гетеры всей Греции, они обольстят тебя по всем правилам: угостят лучшим вином, искупают и натрут маслами, усладят твой слух любовными стихами и музыкой, и когда сердце твое запоет, как никогда раньше, увлекут в свои объятия.

– Хочу так! – воскликнул юноша.

– Да ты поэт, капитан! – усмехнулся Диодор.

– Много странствовал и много видел, – ответил тот, – и слышал тоже немало. А еще я знаю, малыш, вот что. Среди первого десятка гетер в храме Афродиты есть самая дорогая жрица любви, доступная далеко не всем. Мне говорили о ней. Провести с ней ночь стоит целое состояние, но она способна подарить мужчине незабываемое блаженство. Знакомец моего знакомца был с ней и навсегда запомнил ее объятия и ее огонь. Она будто сама богиня любви, милостиво сошедшая до простых смертных и отдающая им себя.

– Врешь, конечно? – усмехнулся Диодор.

– Продаю за то, за что купил.

– Как ее зовут? – горячо спросил юноша.

– Мелисса, так мне сказали. – При этом имени сердце у юноши застучало в сто раз сильнее. – Что означает «пчела». Она жалит любовью и источает любовный мед. Но напиться этим медом означает познать все радости любви. Если тебе повезет, малыш, найди ее.

Юноша уже слышал это имя! У себя дома, в Афинах. Он подслушал разговор отца и одного бывалого полководца, который рассказывал о богоравной гетере Мелиссе из Коринфа. Но что было юноше до этой гетеры, откуда такое волнение? Он и сам не ведал. Но едва услышал это имя, все закипело у него внутри, и он сказал себе: «Я поеду туда! Добьюсь от родителей разрешения и поеду!»

– Но как мне найти ее? – стараясь не выдать своих эмоций, спросил юноша.

Бородатый капитан развел руками:

– Этого я не знаю. Слышал только, что она живет под горой, на которой стоит храм Афродиты, у нее небольшая вилла за высоким каменным забором и статуя фавна у фонтана. Она редко выходит на свет. – Он подумал и с таинственной усмешкой добавил: – А еще я слышал, что кожа ее светится в темноте. Она отливает то ли перламутром, то ли серебром, то ли изумрудно-золотым светом…

И вновь юноша задышал беспокойно.

– Как это? – вопросил он.

Полководец, друг отца, тоже говорил об этом! О светящейся золотом коже гетеры!

– Откуда мне знать? – пожал плечами капитан. – Как видно, служанки натирают ее особыми маслами, может быть, с пылью из серебра и золота, чтобы она казалась еще привлекательнее и походила на богиню. Не знаю, малыш.

– Бредни, – скривился Диодор. – Впрочем, от этого распутного города всего можно ожидать.

Скоро они попрощались с капитаном. Триера опустила паруса, подняла весла и пристала к деревянным бревнам, которыми была обшита длинная каменная пристань Коринфа. Кораблей тут были сотни, они едва нашли свободное место. Готовый к бою, Диодор вывел и в сопровождении еще трех слуг сопроводил молодого хозяина через строй вопящих торговцев, сводников и взывающих к плоти гостя портовых проституток, оголявших плечи и грудь, поднимавших туники так, что были видны не только бедра, но и все остальное. От этих картин у юноши чуть в глазах не потемнело. В скромных Афинах, откуда он родом, где жили философы и поэты, драматурги и скульпторы, такого дикого распутства не было. Нет, бордели в Афинах имелись, и предостаточно, их учредил еще мудрец Солон, чтобы укрепить семьи – совокупление с проституткой не считалось изменой. Но прилюдно смущать глаз горожан было нельзя. Они селились на окраинных улицах, в «кварталах любви», и там выставляли в окна свои достоинства, зазывали и смущали застенчивых новичков.

Носильщики и попрошайки тоже бросились в атаку на юного гостя Коринфа, но Диодор швырнул им горсть мелких медных монет, затем вторую, третью, и те принялись торопливо собирать их. По дороге, выложенной каменными плитами с пучками проросшего кустарника, гости поспешили в сторону города. Поймали повозку, запряженную двумя мулами, погрузили поклажу и двинулись к самому богатому гостиному двору в городе.

Ночью, после ужина, когда луна посеребрила белые колонны храмов, кругом легли ультрамариновые тени, а за стеной храпел усладивший снедью и вином утробу суровый Диодор, в дверь юноши постучались. Ему не спалось – разволновавшимися сердцем и плотью он предвкушал завтрашнее приключение. Поход в Акрокоринф, к подножию горы Афродиты, в дом гетер!

Юноша осторожно подошел к двери и спросил:

– Кто?

– Меня прислали за тобой, господин, – тихо и вкрадчиво ответил женский голосок.

– Кто?

– Моя госпожа. Она хочет видеть тебя. Отопри…

При словах «моя госпожа» его сердце екнуло. Юноша отодвинул щеколду засова и открыл дверь. На пороге стояла совсем юная рабыня, она низко поклонилась юноше.

– И кто твоя госпожа?

– Ты все узнаешь, мой господин, если пойдешь со мной.

– А ты не перепутала меня с кем-нибудь, милая?

– Нет, господин. Я получила точное указание от своей госпожи, куда и за кем должна сходить, кого должна привести пред ее очи. Тебя, мой господин. Ведь это ты прибыл из Афин сегодня днем?

– Я…

– Тогда все верно.

– Я разбужу своего слугу, и мы пойдем к твоей госпоже.

– Нет, со мной должен идти только ты, – строго предупредила рабыня.

– Хорошо, – неожиданно для самого себя согласился он.

Они шли по городу через ультрамарин ночи – лунный свет заливал белый камень, синие тени квадратами лежали повсюду, тянулись вдоль улиц. «Как же я глуп! – вдруг подумал юноша. – Даже не спросил, куда меня ведут! А вдруг возьмут в заложники и потребуют от отца выкуп? Или зарежут?! Как я мог поверить первой встречной девчонке!»

– Скажи, куда мы идем, – наконец повелел он. – Где живет твоя госпожа? Иначе я не пойду дальше.

– Мы идем в Акрокоринф, мой господин, – мягко ответила рабыня. – К подножию горы Афродиты, там живет моя госпожа.

Юноша затрепетал. Да что же он врал сам себе! Трус! Знал же, что это не просто вызов! Неужели приключения могут начаться раньше, чем он предполагал?! Но, боги, почему таким странным образом? И волнующим, от чего его сердце поет и трепещет одновременно! Ведь этот вызов ведет его к невидимым вратам, которые уже открываются для него.

Дорога вывела их к Акрокоринфу – «старому городу на горе», вокруг которого когда-то и разросся сам Коринф. Храм Афродиты, как показалось юноше, серебристо-золотой в лунном свете, вознесся высоко над головой в синеве ночи и сизых облаках.

Они беспрепятственно вошли в крепость и двинулись к подножию горы. Тут и там разносилась в ночи музыка – пели авлосы и флейты, нежные свирели, шел перестук тимпанов и звон цимбал, звучали кифары и лиры. Ночь полнилась звуками под горой Афродиты. Тут и там горели светильники, у домов и гротов, за кустарниками и садовыми деревьями. А еще разносились голоса и смех – шла любовная игра, предвкушали ласки и бурное соитие. Тут и там уже были слышны неистовые нотки в голосах женщин. Гора Афродиты жила своей повседневной жизнью – вызывающей, чувственной, манящей.

Они прошли по дорожкам и остановились у арочных ворот виллы, обнесенной высоким белокаменным забором, у деревянных двустворчатых дверей. Рабыня постучала, как было условлено, и ей открыл высокий старый привратник в грубом хитоне. Юноша сразу увидел, что тот одноглаз, его правое око намертво запеклось под сомкнутыми веками, но левое испытующе кололо, подобно острому шилу.

– Это мы, Ликург, – сказала рабыня.

– Она ждет вас, – кивнул тот. – Не слишком он юн?

– Ей лучше знать, – строго сказала она.

Долговязый слуга вновь кивнул:

– Во имя всех богов, Митра, ты права. Ступайте.

Они прошли через ворота и направились по аллее к дому. С замирающим в который раз сердцем юноша увидел за кустарником фонтан, посеребренный луной, мелодично журчавший, и статую рогатого фавна, обнимавшего сзади юную нимфу. Он сразу вспомнил рассказ капитана триеры! Неужели его привели в тот самый дом?! В который мечтали попасть многие, о котором он мечтал сам наяву и ночами, когда метался от страсти на скомканной постели, но просыпался в одиночестве? Сердце его разрывалось от тоски, болело, а душа пела горькую песню!..

Они поднялись по ступеням, миновали колонны, вошли в дом, так похожий на храм, только небольшой! Рабыня открыла двери, и они вошли в темный зал. По углам горели светильники. В храме Афродиты это место должен был занимать алтарь – тут стояло гигантское ложе. И на нем, растянувшись кошкой, укрытая легкой газовой тканью, лежала хозяйка. Она была обнажена, ее формы влекли, но она казалась неприступной – истинной богиней. Может, так оно и было? Ведь ее кожа мягко сияла золотисто-перламутровым светом, от нее шла великая сила, как показалось обомлевшему юноше, и даже благоухание…

– Вот он, моя госпожа, – сказала рабыня.

– Благодарю, Митра, а теперь оставь нас, – приказала та.

Рабыня поклонилась и быстро скрылась в дверях, закрыв их за собой.

– Здравствуй, милый Адонис, – совсем иным тоном произнесла женщина, лежавшая на огромном ложе. – Как долго я ждала тебя – целую вечность…

Да, теперь он знал наверняка, что это она звала его! Едва он повзрослел, звала долгими ночами! Именно поэтому он сел на корабль и оказался здесь! Ради нее!..

– Здравствуй, Мелисса, – тихо проговорил он.

– Тебе сказали мое имя?

– Я услышал его далеко от этих берегов – и с тех пор думал только о тебе. Не мог не думать…

Она приподнялась с подушек и протянула руку:

– Иди же ко мне, милый Адонис.

Он быстрым шагом направился к ее ложу, но вдруг она остановила его жестом:

– Разденься, сейчас же…

Он быстро сбросил тунику и оказался перед ней нагим.

– Дай я полюбуюсь на тебя… Как же ты прекрасен, – сказала хозяйка. – Боги слепили тебя не хуже, чем в первый раз, когда ты встретил меня в пустыне.

Огненная стрела поразила сердце Адониса при этих словах. Он вспомнил то, чего не мог узнать ни при каких обстоятельствах, но все это ясно встало перед его глазами. Ушла ненавистная тьма, осталась голая пустыня, залитая солнцем. И к нему из печального сгустка тьмы вышла прекрасная молодая женщина, обнаженная, с длинными черными волосами до бедер. Она привлекла его к себе – этот поцелуй и жадную тоску он пронес через столетия…

– Но ты другая, – вдруг сказал он.

И впрямь, эта женщина отличалась от той, которую он видел прежде. Кожа дивы была бледно-эбеновой, ярко блестели в лучах светильника белки глаз, манили резко очерченные, чуть вывернутые по-африкански губы. Она была наполовину эфиопкой, ливанкой.

– Конечно, милый, я могу быть разной. Это в моей власти. Но всегда прекрасной, согласись?

– О да! – воскликнул он. – Как же зовут тебя? Как твое настоящее имя – то, единственное? Данное при рождении?

– Лилит, меня всегда звали Лилит.

– Лилит… – очарованно произнес он, как имя божества, которому неистово поклоняются. – Нет лучше имени!

– А теперь иди ко мне, – сказала она. – Я награжу тебя за долгое ожидание, милый Адонис. Ты заслужил это. И я заслужила эту встречу!..

Она отбросила ткань с бедер и открылась ему. Он метнулся к ней, со всей юношеской страстью полетел в эту горячую и упоительную бездну…

Когда он оторвался от своей Лилит и в глазах еще дрожала тень испытанного наслаждения, она взяла его пылающее мокрое лицо в горячие ладони и сказала:

– Кем ты хотел стать в этой жизни?

– Ты будешь смеяться.

– Нет, милый.

– Конечно, будешь.

– Да нет же! Клянусь всеми богами Греции и Египта.

– Мой отец говорил мне, что я стану политиком и буду решать судьбу своего государства и соседних стран. Я должен стремиться именно к этому. Смешно?

– Твой отец очень умен. Но тебе самому это по душе, милый Адонис?

– Мне нравится. – Он задорно улыбнулся. – Я уже сейчас готов повелевать и отдавать приказы, наказывать и прощать…

Она привлекла его к себе, поцеловала в губы:

– Тогда я помогу тебе – и буду сопровождать всюду. Важно, чтобы рядом оказался тот, кто сможет подсказать правильный шаг. Какие дороги могут открыться такому счастливчику! – И вновь она впилась в его губы, распаляя юношу, жадно целовавшего ее, ласкавшего плечи и грудь своей богини. – На этот раз мы не расстанемся, любимый! Никто и ничто не сможет помешать нам!..

Часть вторая

Бывалый охотник

Глава первая

Отшельник из «Соснового бора»

1

Он давно стал одиночкой и даже не помышлял о светской жизни. Не желал больших городов, их суеты. Боялся вновь стать ранимым – человеком с сердцем и открытой душой, каким был раньше. По крайней мере, так ему говорили, и не раз, коллеги, друзья, соседи.

Бывает так, что выходящее из ряда вон событие ломает твою прежнюю устоявшуюся жизнь и заставляет, отринув прошлое, зажить по-новому. Стрелком он был отличным еще с юности – отец учил его, армия только укрепила эту науку. Он стал отшельником в медвежьем углу России, в Предуралье, и теперь работал старшим егерем в лесничестве «Сосновый бор». Название романтическое, но работа жесткая. Сюда приезжали богачи поохотиться на медведя и кабана, оленя и лося, волка и лисицу. Зайцы и белки не в счет. Он водил за собой жадных до опасных развлечений охотников, приглядывал за богатеями, щедро платившими за удовольствия. Когда-то его определил в это лесничество один миллиардер, с которым его связали загадочные и трагические обстоятельства. С той лишь разницей, что он, тогда сыскарь, знал их подоплеку, подоплеку, не поддающуюся разумному объяснению, был частью того шторма, а миллиардер видел только канву. А еще была женщина, которую они любили. И оба ее потеряли – она погибла от руки старого мерзавца и психопата, одержимого, чертова кукольника и колдуна, который тоже, как это ни странно, любил эту женщину.

«Сосновый бор» и спрятал его, и частично излечил. Спрятал от правосудия, излечил от любви. Почти излечил. Походи три года днями напролет по чащам и диким тропам, повыслеживай опасных хищников в их берлогах, которые, только недогляди, порвут тебя на части! Дышать станешь иначе, по-другому посмотришь на этот мир, небо откроется заново, и окружающие покажутся совсем иными, чем ты их видел прежде.

Но события тех лет, выходившие за пределы обычного понимания мира, не забыть. И нельзя было убедить себя, что все это ему приснилось. Все существование бывшего капитана убойного отдела Андрея Петровича Крымова те события искалечили, перевернули, беспощадно изуродовали, оставили сердце и душу в глубоких шрамах. А еще они сделали его хладнокровным убийцей, которому отныне приходилось скрывать, кто он таков на самом деле. Так было лучше и для беспечных людей, и для него самого.

Андрей стоял на крыльце своего деревянного дома в два этажа, крепко срубленного по всем правилам старой крестьянской архитектуры. Уральские дома – настоящие крепости испокон веку, когда кочевники совершали набеги из-за Камня, жгли, убивали, грабили. Надо было от них защищаться всеми силами. От них отбивались русские стрелки, выкладывая в окна стальные дула пищалей и паля по безбожному отродью. У Крымова была неплохая коллекция охотничьих ружей – двадцать пять штук, и он один мог бы положить десятка три врагов. Да только вот врагов не было, впрочем, как и друзей. Но кое-кого из прежних знакомых он в памяти и сердце оставил.

Стоял ноябрь в самом разгаре, он курил любимые сигареты, которые долетали сюда непростыми путями, и смотрел на опушку соснового бора. Величественная, вечнозеленая изумрудная стена. Крепость! С другой стороны дороги стоял лес смешанный, окрашенный яркими осенними цветами – пурпуром и золотом. Два этих массива пленили его, как только он их увидел. Андрей сразу купил на этом месте старенькую развалюху у одного старичка и отстроил свои двухэтажные хоромы. Миллиардер не скупился на зарплату своему егерю – их сближало слишком многое, а главное, тайна, скрепленная кровью.

Крымов щурился от ароматного дыма, когда ожил в кармане куртки сотовый. Номер был хорошо знаком.

– Алло?

– Привет, это Яшин. Не забыли меня? – пошутил бывший коллега.

– Узнал и не забыл. Здравствуй, Костя.

– Как вы, товарищ капитан?

– Мы договорились на «ты». Помнишь?

– Помню. Так как ты, Андрей Петрович?

Крымов сделал глубокую затяжку, поэтому ответил не сразу:

– Нормально.

– Курите?… Куришь?… Угадал?

– Угадал: курю.

– «Мальборо»? Как раньше?

Крымов усмехнулся:

– «Мальборо». Как раньше.

– Отсюда чую.

Крымов хитро прищурил один глаз, даже голос его изменился:

– Помнишь, Костя, я предупреждал тебя: должна быть веская причина тревожить меня на краю земли. Не просто так я сбежал от вас. Так помнишь?

– Помню, товарищ капитан, – с легким укором отозвался его бывший зам. – Хорошо помню. И не позвонил бы, не стал бы тревожить ваше… твое высочество, если бы не причина. Очень веская.

– Хорошо, говори.

– В городе случилось ЧП. Двойное убийство, а потом еще одно. А главное, оно по вашему профилю.

– Как это понять?

– «Секретные материалы», – особым тоном подчеркнул Яшин. – Так «большая Галя» говорила об одном роде преступлений. Сами знаете.

– Таинственных.

– О них.

– Как она, «большая Галя»? Жива-здорова?

– Ага, борется с организованной преступностью. Грудью на дзот.

– Ну так от ее груди все пули отскакивают.

– Именно. И даже легкие снаряды. Слушать будете?

– Разумеется.

Яшин коротко рассказал Крымову о грабеже магазина «Афродита», об убитых ворах, ожидавших поживы под окнами, и о воришке Люсе, которая несла чушь несусветную о манекене, который якобы преследовал ее.

– А теперь вторая часть этой истории. Она покруче будет. Две девчонки, Инга Саранцева и Марина Зорькина, преследовали парня, юного красавчика, художника, – ну, одна была влюблена в него, хотели узнать, куда он ходит. Ревность. Это мне Марина Зорькина рассказала, которой он нравился. И вдруг они видят, что парень пялится влюбленными глазами в витрину магазина в центре города. А какой магазин, смекаете?

– «Афродита»?

– Именно, он. Я видел этот манекен. Да, произведение искусства. Красотка из пластмассы в короткой белой шубке, голоногая такая, с золотым каре, эффектно смотрится. Я прям залюбовался.

– Как тот паренек, художник? – усмехнулся Крымов.

– Тот паренек, оказывается, был в нее влюблен. Как видно, он ходил туда каждый день и стоял часами напролет.

– Художники, что с них взять? Эротоманы. Тем более – юнец.

– Все так – он ее вожделел. Но на самом деле дело гораздо хуже, товарищ капитан.

– Продолжай.

– Пошел дождь, этот Владислав сбежал – послал воздушный поцелуй пластмассовой красотке, мол, до встречи, и утек. А девчонки спрятались под козырьком соседнего магазина. Потом эта Инга, из салона тату, девчонка решительная, как я понимаю, надумала посмотреть в упор на эту чертову куклу. Теперь слушайте внимательно…

– Я слушаю тебя очень внимательно. Не тяни кота за хвост.

– Рассказывает Марина. Ее подруга. Влюбленная.

– Я понял.

– Инга пялилась на этот манекен и вдруг шарахнулась от него, оступилась и повалилась на тротуар, в лужу. Марина решила ее вытащить, но та была сама не своя. Они вернулись под козырек. Инга, заикаясь, рассказала, что манекен, на который она смотрела, вдруг сам взглянул на нее…

– Да ни хрена себе? – Он отвлекся: – Ай! Черт!

– Пальцы обожгли?

– Точно, – избавляясь от окурка в далеком Предуралье, кивнул Крымов.

– Выходит, заинтересовал.

– Дальше, Яшин.

– Короче, Инга стала будто помешанная, все твердила, что эта кукла посмотрела на нее и хищно так улыбнулась: мол, еще свидимся.

– Ого.

– Именно – ого. Марина, конечно, ей не поверила. Потом они вызвали такси и поехали по домам. Утром Марина названивала подруге из института, но та не брала трубку. В конторе ее не видели. После учебы Марина поехала к Инге, стучала и звонила, но никто не открывал. Зорькина вышла на домохозяйку, сказала: отпирайте двери. Вызвали участкового на всякий случай. Несчастная Инга лежала на полу в коридоре. Ее задушили мягким предметом, следа четкого не было, может, простыней, может шарфом. Еще предстоит узнать медэкспертам. Самое главное, воришка Люся видела, как манекен переоделся в черный плащ – это было во время грозы, – надел черный берет, красный шарф и вышел из магазина. Потом смерть двух воров – Коли Спичкина и его старшего брата Лёни. В это самое время Инга как раз вернулась домой.

– А что манекен? Сейчас, в данный момент?

– Вы серьезно?

– Очень серьезно.

– Стоит за стеклом. В той же белой шубке. Правда…

– Ну? Есть еще что-то?

– Есть. Что-то, товарищ капитан.

– Ну, говори?

– Продавщицы нашли черный плащ – он лежал в коридоре. А должен был висеть на вешалке. Именно в таком, или похожем, манекен якобы выходил из магазина. Продавщицы решили, что воришка выбросила его, как сумку с барахлом и кожаную куртку. Это логично. Но эксперты сказали, что на этом черном плаще есть следы эксплуатации. Он немного измазан уличной грязью, будто его надевали. Ну так, разок, не больше.

– А где сейчас эта… воришка… Люся?

– У меня в ИВС. В одиночке. Правда, я в санчасть ее отправил – у нее нервный срыв был. Я знаю, как воры умеют врать. Наслушался! Но эта воришка не врала. Она видела именно то, о чем говорила. Или ей показалось, что видела. Второе, конечно, правдоподобнее, – хмыкнул Яшин. – Алло, Андрей, ты меня слушаешь?

– Слушаю. Никуда не отпускай ее. Стереги как зеницу ока.

– Уверены?

– Более чем.

– Кстати, ты уже говорил с тем пареньком?

– С каким?

– Из-за которого весь сыр-бор. С эротоманом.

– Нет пока.

– И не надо. Я вылетаю. Два часа на моторе до аэропорта. Помощник отвезет. Два часа перелет. Час на такси. В полночь буду дома. Утром можешь на меня рассчитывать.

– Уверены? – с надеждой в голосе спросил тот. – В смысле, уверен?

– Я все равно в отпуск собирался. Так что уверен.

– Ладно, товарищ капитан, – заметно повеселел Яшин, – буду ждать. Класс, свидимся!

– Жди, дружище, жди. Коньяк за тобой.

– Есть, товарищ капитан.

…Гул самолета убаюкивал. Наступающая ночь и приглушенное освещение усыпляли. Многие в салоне уже спали. Но ему спать не хотелось. Крымов смотрел в иллюминатор на плотные облака, по которым стелился красный закатный свет: пылающее волнистое поле до самого горизонта. Бежать бы по нему и бежать! А еще лучше на снегоходе с воздушной подушкой. И куда же? До самой небесной канцелярии? Ее еще пойди найди. Нет, с этим он как-нибудь повременит. Оттуда, как правило, звонят сами…

Крымов мечтал о таком деле. О звонке из прошлой жизни! Яшин выступил в роли вестника бога всех детективов. Хорошо, что позвонил. Из себя следака не выдавишь. Куда уж! Непроходимые леса – это замечательно. Дикая природа – супер. Опасные звери – тоже неплохо: кабаньи клыки, лапы медведя с когтями-кинжалами, жадные волчьи пасти. Но он отвык бояться. Его не могло напугать ничто из этого мира. Три года назад он побывал за его границами – перешагнул благодаря знакомству с той женщиной, имени которой не хотел вспоминать. И потом, у нее было много имен. И много ипостасей. Она провела его тайными тропами и показала иную реальность, которую большинству людей даже близко не удается узнать, потому что они не верят в существование зазеркалья. А он побывал и вернулся – одиноким, измученным, потерявшим практически все, кроме жизни.

И теперь ему предлагают разгадать новую загадку, очень похожую на ту, первую. Другой бы сказал: пустое, отстаньте. Быть такого не может. Но не Андрей Крымов. Он – бывалый. Повидал всякого. Приедет и посмотрит, что может быть, а что нет.

В полночь он был в аэропорту своего города. Поспать так и не удалось. Сошел по трапу и сразу окунулся в пронзительную осеннюю свежесть, взял такси и через полчаса въезжал в пределы города.

По дороге сказал водителю:

– Проедем по Дворянской улице, шеф. Хочу посмотреть – давно не был на родине.

– Без вопросов, – кивнул водитель.

– Кстати, а салон модной одежды «Афродита» знаете?

– Разумеется, знатный бутик. Дорогой, правда. Для буржуев.

– Ясно. Вот к нему и подвезите.

– О’кей. Будет сделано.

Они выехали на центральную улицу, горевшую неоном. Красные, синие, белые и золотые каскады света выливались из-за огромных стекол на мостовую. Горели чугунные фонари а-ля XIX век.

– Красота, – заметил Андрей.

– Ага, красотища, – подтвердил водитель. – Вот и он, бутик «Афродита».

Они остановились напротив сияющей витрины, в центре которой на ярко освещенном подиуме стояла грациозная длинноногая дама в короткой белоснежной шубке, прихватив воротник руками, трогательно сжав его на высокой груди. Изящное золотое каре сияло в свете ламп. Маняще смотрели будто живые глаза.

– Чудная шубка, – задумчиво сказал Крымов.

– И сама хороша, – кивнул на нее шофер. – Я и не замечал ее раньше. Как живая! Вот бы такую подружку, а? – хохотнул он. – Не-е, на такую бы штанов не хватило.

– Я покурю? – спросил Крымов. – Хочу шубку поближе рассмотреть. Для своей подружки. Замечу: живой, – уточнил он.

– Любой каприз за ваши деньги, – ответил водитель. – У меня вся ночь впереди – катайся, не хочу.

Крымов вышел, закрыл дверцу, вытащил из куртки пачку, щелкнул по донышку пальцем, зацепил сигарету губами. Прикурил от зажигалки и с первой затяжкой уставился на голоногую пластмассовую куклу – такую красивую и трогательную, с действительно живыми глазами.

«Кто же ты? – внимательно разглядывая ее, думал он. – Как смогла свести с ума девчонку-воришку? Почему ей почудилось, что ты гонялась за ней по магазину? И кто свернул головы двум негодяям? А главное – зачем?»

Андрей жадно оглядывал ее, и хотя внимание привлекала ее грация, частичная обнаженность и отточенное лицо, глаза были самыми интересными в этой кукле. Они и впрямь смотрели, но поверх его головы. Крымову казалось, еще немного, и она и впрямь улыбнется его нездоровому вниманию.

«Откуда в тебе эта энергетика? – продолжал размышлять он. – Ведь есть, есть! В чем природа твоей силы? Не-ет, эти вопросы надо задавать не тебе, милая девочка, если ты и впрямь пластмассовая, а тому, кто тебя купил и поставил тут, на этом подиуме».

Он докурил сигарету, бросил окурок в урну. Оглянулся на соседний магазинчик с козырьком-навесом над парадным. Несомненно, там прятались две девчонки во время ливня, одна из которых в ту ночь была убита – задушена шарфом. Оглянувшись на манекен и прошептав: «До скорого свидания, красотка!» – Андрей двинулся к машине. Забравшись в салон, он сказал водителю:

– Отличная шубка – редкая белая норка.

– Откуда знаете? – спросил тот.

– Я – охотник, много чего знаю о хищных зверьках.

– Завидую, – искренне откликнулся водитель.

Когда машина завелась и стала отъезжать от тротуара, случилось то, чего бывший капитан полиции Крымов, настоящий следак, увидеть никак не мог. Глаза манекена вдруг ожили, и взгляд устремился в сторону уезжавшего автомобиля. На лице появилась улыбка – злая, угрожающая, никак не подходившая ко внешности такой элегантной и сексуальной дамы. Пусть даже пластмассовой, как думали многие.

В час ночи Крымов был дома. Какое все здесь родное и непривычное одновременно! За это время квартира приобрела нежилой вид. Гостиница, да и только! Заброшенная. В этой квартире он был счастлив с той женщиной – невероятной, непредсказуемой, со множеством сердец, душ и лиц. Как же он любил ее! Сколько пережил с нею за те недолгие дни, что они были вместе. И сколько горя чуть позже перенес из-за нее.

Он так и не пережил чудовищного обмана, ее стихийных измен, еще не понимая, что это и была ее суть. Стихия! Обо всем этом он вспоминал, уже выпив две рюмки коньяку и упав на убранную кровать. Но сон, как и в самолете, по-прежнему не приходил. Самое чудовищное – в те последние часы ее жизни, когда им вновь выпало быть вместе, она вдруг, преодолев невероятные препятствия, стала вновь возвращаться к нему. Всем своим естеством. С прежней чувственностью и любовью, притяжением. Он стал узнавать ее, осязать каждую клеточку, но все прервалось внезапно и страшно, отняв ее жизнь и поломав его…

2

Марина Зорькина извелась за эти два дня. Ей хотелось немедленно обо всем рассказать Владиславу. Не просто поделиться, а потребовать от него объяснений. Ее подруга погибла, но успела сказать, что манекен за стеклом «Афродиты» – живое существо. Или полуживое. А он пялился на нее – часами! Днями, может быть, неделями напролет. Как такое могло быть? Есть у него объяснения или нет, она не знала, но потребовать ответа решила немедленно. Отныне плевать она хотела на самого красавчика, он стал ей отвратителен, но девушке нужна была правда. За всеми этими событиями скрывалось нечто большее, о чем и подумать было страшно. Просто в голову не лезло – в обычную нормальную человеческую голову.

В конце учебного дня, в художке, после урока живописи Марина не выдержала и решительно подошла к Владиславу.

– Нам надо поговорить, Влад, это очень важно, – сказала она таким уверенным тоном, которого молодой человек от нее никак не ожидал.

Владислав сразу побледнел, стушевался:

– Хорошо, если надо. А что случилось?

– Много чего. Ты даже себе не представляешь. Поговорим, когда выйдем из школы. С глазу на глаз. Это касается не тебя и меня. – Она сделала ударение на двух последних словах. – А жизни моей подруги и других людей. Но все это связано с тобой.

– Со мной?

– Поверь мне.

– Ладно, – совсем оторопев, смущенно ответил тот. – С тобой все в порядке, Марина?

– Надо же, ты мое имя запомнил. Поздравляю. – Последние два дня сделали ее смелой, отчаянной и злой. – Нет, со мной не все в порядке. Я только что потеряла лучшую подругу. До встречи на улице. На углу магазина «Лютик».

Уже через десять минут они встретились на том самом углу, где студенты частенько покупали колу или пиво.

– Пошли, – голосом старшей сестры приказала она.

И молодой человек, как напроказивший младший брат, послушно двинулся за ней. Он вдруг понял, что это и впрямь никак не связано с их прошлыми симпатиями-антипатиями, все куда серьезнее, оттого чувствовал себя еще более неловко.

– Куда мы идем?

– В наш парк через дорогу.

«Нашим» они называли парк, где молодежь из художки частенько собиралась выпить пивка, устроить перекур и поболтать, чтобы не дымить внаглую на глазах педагогов на парадном крыльце школы и не позволять подслушать все колкости, которые частенько отпускались в адрес бородатых наставников.

– Ладно.

Они перешли на «зебре», вошли в крошечный уютный парк, но до первой скамейки так и не добрались. Марина не выдержала – обернулась к нему, выстрелила взглядом.

– Что тебя связывает с тем манекеном? – напрямую спросила она.

– С каким манекеном? – опешив, спросил Владислав.

Он предательски вспыхнул – лицо пошло красными пятнами.

– С тем самым, в белой шубке! – грозно ответила Марина. – Не придуривайся, красавчик.

«Красавчик» было произнесено с величайшей издевкой!

– Т-ты о чем? – теперь уже с ужасом, заикаясь, спросил Владислав, будто кто-то открыл дверь в его исповедальню и увидел страшное: вместо образов святых – бесовские лики, рогатые и гогочущие.

– О том! – почти закричала Марина. – Ты знаешь, о чем! Вон как тебя перекосило. Мы видели, как ты пялился на тот чертов манекен в магазине. Да, представь себе, в салоне «Афродита». Под покровом ночи. Слюни пускал на нее!

– Я п-просто смотрел…

– Просто смотрел! Мы видели, как ты просто смотрел, а потом воздушный поцелуй ей послал. На прощание!

Лицо Владислава стало совсем пунцовым. Он был пойман с поличным, угодил с головой в капкан.

– А кто это мы? – вдруг несмело, но начал сопротивляться он.

– Я и моя подруга Инга.

– А почему вы шли за мной?

– Хотели – и шли. Проследить я решила, по ком же сохнет наш зазнайка Влад.

Молодой человек глухо негодовал, но пока что про себя. Выпад Марины не на шутку ранил его.

– Ну и что, остались довольны? Ты и твоя подруга Инга?

– О, еще как!

– Я рад за вас.

– Особенно Инга осталась довольна. Ее убили в ту же ночь – задушили.

– Задушили? – недоверчиво нахмурился Владислав.

– Да, задушили!

Несколько прохожих, топавших мимо, обернулись на них.

– Тише, – требовательно пробормотал парень.

– Да пофиг мне! Пусть наслаждаются! Все равно Инги больше нет – в морге она лежит. – Марина погрозила молодому человеку пальцем. – Да, и еще, самое главное…

– Что? – насторожился он.

– Когда ты ушел, а я спряталась под козырек от дождя, Инга увидела – ей показалось это, так она сказала, – что кукла в шубке повернула голову и посмотрела тебе вслед. Круто?

– Что? – Владислав даже в лице переменился.

Много чувств смешалось в его вопросе: страх, недоверие, боль и радость, но сильнее всего прозвучало озарение.

– А то, красавчик, что слышал.

– Не-ет, – покачал головой тот.

– Да, красавчик, да.

Он неожиданно рассмеялся.

– Ты ведь меня обманываешь, правда?

– Не обманываю – честное слово.

– Такого быть не может. Просто не бывает.

– Сама я не видела, Инга рассказала. А когда ты ушел, она не удержалась: тоже подошла к витрине и долго смотрела на пластмассовую тварь. Стояла под дождем и смотрела. А потом шарахнулась назад, упала в лужу и поползла. Я все это видела собственными глазами. Я ее поднимала. А когда она пришла в себя, то сказала мне, что эта тварь посмотрела и на нее – глазами своими стеклянными. Повернула голову и посмотрела. И улыбнулась хищно так, угрожающе.

– Быть не может.

– И я думаю, что не может. Сходят ведь люди с ума, чего им только не мерещится. А если нет? Уж больно это на Ингу не похоже. А если все так и было на самом деле?

– По-твоему, манекен – механическая кукла? Робот-андроид? Синтетический механизм?

– Я не знаю. Только Ингу-то задушили в ту же ночь. Поэтому мне и стало интересно, что у тебя за отношения с этим манекеном. С мертвечиной в шубке? Что за трогательная любовь?

Он не отвечал, только смотрел ей глаза в глаза.

– Но это еще не все. Ты готов?

– Готов, – кивнул Владислав. – История все интереснее.

– Есть еще двое убитых в ту же ночь, когда погибла Инга. Два дурака, им сломали шеи рядом с той же «Афродитой». Когда манекен, твой робот-андроид, по свидетельству одной дурехи-воровки, выходил из магазина. Как тебе это, фантазер?

– Манекен выходил из магазина? – с упоением, страхом и вдруг вспыхнувшей страстью вопросил он. – Она выходила?!

Что только не происходило сейчас в его глазах, какие только бури не проносились в них!

– Ого, как все запущено, – покачала головой Марина. – И ты веришь в это? А вдруг я и впрямь издеваюсь над тобой? Сочинила и теперь вру? Нет никакой подруги Инги, никто не погибал и твой манекен башкой не вертел, а? Это ж все фантастика. Страшилка на ночь.

– Ты не такая хорошая актриса, чтобы умело врать, – подумав, честно ответил он. И улыбнулся: – Скорее, ты никудышная актриса. А сейчас вышло хорошо.

Его слова неприятно задели Марину.

– Не умничай, зазнайка.

– А знаешь, мне безразлично, играешь ты или нет. Но про Ингу ты не соврала – я слышал разговор наших девчонок, они говорили, что у Марины Зорькиной подруга погибла. Ты сама им сказала. Значит, и другие смерти – тоже правда. И то, что видела твоя Инга. Что скажешь на это?

Теперь замолчала Марина. А Владислав улыбнулся очень загадочно:

– Она ведь как живая, да?

– Кто «как живая»?

– Сама знаешь кто. – Он перехватил инициативу в их диалоге. – Ты же ее видела?

– Еще как видела, – мрачно ответила Марина. – Кто она для тебя? Просто кусок пластмассы? Оживший кусок пластмассы? Или все гораздо хуже?

– Что может быть хуже робота-андроида, убивающего людей? – подняв брови и нарочито выпучив глаза, усмехнулся Владислав.

Это был и вызов, и насмешка.

– Восставшая из мертвых, например? – спросила Марина.

– У-у!

– Ага, – кивнула она. – В точку попала.

– Разумеется. Зомби круче любого робота.

– Куда круче. Так кто она для тебя, дамочка в белой шубке, на которую ты пялишься днями напролет?

– Для меня? – Владислав хитро прищурил глаза.

Теперь он готов был бросить вызов не только своей собеседнице, но и всему миру.

– Для тебя, фантазер. Не тяни.

– Богиня, – неожиданно смело и предельно убежденно ответил Владислав. – Она для меня богиня. – Это прозвучало вдохновенно и очень искренне.

Марина усмехнулась. Ей многое стало ясно.

– У тебя же нет девушки, и ты влюбился в эту чертову куклу. Да?

Он молча смеялся ей в глаза.

– А вдруг она влюбилась в тебя, дурачок? Не подумал об этом? Ты же у нас и впрямь красавчик. Втюрилась своей синтетической любовью? А? Что тогда?

– Тогда я буду самым счастливым человеком на земле.

– Спятил?

– Напротив – прозрел. – Он не отпускал ее глаз, но думал совсем не о ней. – Как я теперь все точно вижу…

– О чем ты?

– Вижу всю картину, почему именно я, почему она живая…

– Да о чем ты, чудила?

Владислав отрицательно покачал головой:

– Ты не поймешь.

– А ты объясни.

– Тебе объяснить? Тебе? Марина… – сокрушенно вздохнул он.

– Что?

– Ты же обычная дура, – презрительно усмехнулся Владислав. – Поэтому ты мне никогда не нравилась. Пустышка! – Каким высокомерным он сразу стал. – Тупая и простая, как скамейка. – Молодой человек кивнул на парковую скамью. – Посидеть на тебе только и можно, но мне даже этого не хочется. Что до моей богини и чувств к ней, то тебе, убогой тупице, этого просто не понять. Ни-ко-гда, – произнес он по слогам.

Теперь уже вспыхнула Марина.

– Сволочь, – пробормотала она. – Какая же ты сволочь… Чертов псих!

– Пошла вон, – повелительно и враждебно сказал он, глядя ей в глаза, а когда она с пылающим лицом двинулась прочь, бросил ей вслед: – И не подходи больше ко мне, мерзкая дура!

3

Утром Крымов был на прежнем месте работы. Сказать, что его встретили тепло, не сказать ничего. Сбежалось все управление – вернулся из небытия общий любимчик, отважный сыскарь, легендарный капитан, большой специалист по части «секретных материалов». Долго его тискала на своей огромной груди «большая Галя», всегда испытывавшая к Крыму особые чувства: полуматеринского-полуэротического характера. Трясли его мужественную руку ловцы бандитов, бывшие коллеги, нежно прижимались к симпатяге-спортсмену младшие офицеры женского пола и секретарши. Посмеивался в стороне старший лейтенант Яшин, вызвавший капитана в отставке как стороннего специалиста.

Полковник Морозов деловито спросил:

– Стосковался по настоящей мужской работе, Андрей?

– Так точно, Иван Иванович, очень стосковался.

– Молодцом. Это тебе не за бурундуками в лесу охотиться и не по зайцам палить.

– Да я все больше по волкам, кабанам и медведям специализируюсь.

– Ты меня флорой и фауной не пугай. Возвращайся на прежнее место работы, я тебе стаю волков, пару кабанов и одного медведя с ходу обеспечу.

– Подумаю, товарищ полковник, – заверил бывшего шефа капитан.

– Подумай, подумай, я не шучу.

Сколько раз он мечтал вернуться снова, надеть мундир – столько же говорил себе: этот путь для тебя закрыт. После того, Крымов, как ты стал охотником на бандитов по своему усмотрению и взялся на свой страх и риск вершить самосуд, да еще пошел в палачи, не бывать тебе больше честным сыщиком в погонах, служакой без страха и упрека, недостоин. Даже в глаза бывшим товарищам по службе смотреть не моги. Избежал суда – уже радуйся.

Но обстоятельства заставили вернуться.

Крымов пообещал бывшим сотрудникам устроить вечером дружескую попойку и вскоре сидел с Яшиным в одном из кабинетов напротив худенькой миловидной девушки с истощенным лицом и пустыми глазами.

– Люся, расскажи товарищу капитану, как все было, – попросил Яшин. – Мы даем тебе слово, что ко всему отнесемся с полной серьезностью. У него были подобные случаи в практике, которые не объяснить вот так, с ходу.

– Правда? – с надеждой спросила она.

– Правда, – кивнул Крымов.

Яшин продолжал:

– Он специально прилетел издалека, чтобы выслушать тебя. Ты немного отдохнула, было время собраться с мыслями. Говори и ничего не пропускай.

Ход был придуман обоими сыщиками неплохой – прибыл «специалист» именно ради нее, воришки, он будет слушать и отнесется серьезно к каждому ее слову.

Глаза Люси потеплели. Внешность капитана Крымова, похожего на положительного героя из ковбойских фильмов и полицейских боевиков, открытое лицо, ясные глаза, приятная улыбка – все это способствовало откровенности девушки. Она даже улыбнулась – и Крымов ответил ей сердечной улыбкой.

Отдохнув, Люся и впрямь пересказала всю историю от начала и до конца, но куда более четко и ясно, убедительно и логично. В первую очередь подкупала ее искренность. Было видно, что ей, воришке, не только не хочется ничего скрывать, напротив – необходимо поделиться увиденным, пережитым. И еще важнее понять, что ей верят. Не держат за дурочку или лгунью.

Да, история была фантастическая, но только не для капитана в отставке Крымова. Он-то знал, что фантастику и явь разделяет хрупкий порог, и перешагнуть его для иных – пара пустяков.

– Ты хотела стащить белую шубку, которая была на том манекене, верно? – спросил он.

– Да, – кивнула Люся.

– А черный плащ, ты брала его? Элегантный черный плащ?

– Нет. – Она отрицательно замотала головой.

– Точно?

– Точно. Две кожаные куртки брала – плащ нет.

– Хорошо, я тебе верю.

Люсе принесли колу, бутерброды и оставили перевести дух. Два сыщика вышли на улицу, закурили. Глаза Крымова живо блестели.

– Что скажешь, Андрей Петрович?

– Скажу, что девочка не врет. Она говорит то, во что верит. Я не сказал: в то, что она видела. Однажды я увидел перед собой в чаще стоящего на задних лапах медведя с поднятыми к бою лапами, готового к прыжку, и остолбенел. В сумерках, в грозу, в дождь. Это еще в начале моей егерской службы было. На несколько мгновений. До сих пор помню, как громыхнуло над головой, полыхнула молния. Я похолодел, ноги стали ватными, еле отступил. Я даже рык услышал в сопровождении грома. А потом понял, что передо мной двухметровый пень в два обхвата с двумя торчащими вверх обломленными ветвями.

– Круто.

– Вот именно. Я сфоткал этого «медведя», кстати, потом покажу. Многое может привидеться человеку. А если бы я развернулся тогда и побежал, то потом бы всем рассказывал, как наткнулся на атакующего медведя, услышал рычание за спиной и едва унес от него ноги. Но это был всего лишь старый пень. – Крымов сделал затяжку. – Несчастная девочка говорит о том, что пережила. И все бы можно списать на бред, если бы не два трупа со свернутыми шеями.

– Мы по-скорому прошерстили знакомых этих воров, Коли Спичкина и Лёни Зотова, – нет никого, кто способен на такое преступление. И у всех алиби.

– Я так и думал. И в пролетающего мимо Бэтмена мы тоже не верим. – Крымов сбил пепел, еще раз затянулся и бросил окурок в урну. – Нет, Костя?

– Не верим, Андрей Петрович. Шанс, конечно, есть, чисто гипотетический, но крайне малый. Через полтора часа у нас свидание с Мариной Зорькиной. Она попросила о встрече в каком-нибудь нейтральном месте, предложила кафе «Ласточка» в центре. Тут недалеко.

– Я знаю, где «Ласточка». Предлагаю договорить с Люсей Крутихиной, сказать, как мы благодарны ей за информацию, попрощаться и опередить Марину Зорькину на полчаса – успеем позавтракать и все обсудить.

– Принято, – кивнул Крымов.

Они отлично позавтракали в «Ласточке» сосисками с пюре и оладьями. Детективы уже пили кофе, когда Крымов, сидевший лицом ко входу, заметил:

– Боже, какая девушка! Костя… Одичал я в лесу, среди волков и медведей, а тут такая красота…

В кафе вошла длинноногая красотка в кожаной куртке и джинсовой юбке, в сапожках, с темно-русыми волосами, перекинутыми через одно плечо, в кепи, и требовательно завертела головой.

Яшин обернулся:

– А это и есть наша Марина Зорькина.

– Да ладно?

– Ага… Марина! – Привстав, он замахал рукой. – Мы здесь!

Она увидела знакомого следователя, тоже взмахнула рукой и пошла к ним.

Мужчины встали.

– Познакомьтесь, Марина, это капитан Андрей Петрович Крымов, следователь, настоящий сыщик и мой бывший шеф, будет нам помогать.

– Здравствуйте. – Крымов пожал девушке руку.

– Здравствуйте, – немного смутилась Марина новому знакомству и такому пристальному взгляду, обращенному на нее.

Яшин помог девушке снять куртку – Марина осталась в синем джемпере, который очень шел к ее бирюзовым глазам.

– Что вам заказать? – спросил Крымов. – Я сегодня утром просто мечтал угостить кофе такую красавицу, как вы.

– Смело, товарищ капитан, смело, – одобрительно кивнул Яшин.

– Я капитан в отставке, Марина. Теперь частный сыщик.

– Считайте, ваша мечта сбылась, товарищ частный сыщик. – Марина залилась легким румянцем от собственной смелости, улыбка так и цвела на ее губах. – Я буду капучино.

– Отличный выбор, – похвалил Крымов.

Втроем они пили кофе. Марина также все пересказала в подробностях, что уже Яшин поведал Крымову с ее слов по телефону. Поворот головы манекена, ошарашенная подруга Инга в луже под дождем, беспокойство за нее на следующий день и трагическое известие, сразившее наповал, что Ингу убили.

– Я все эти дни как во сне прожила, – честно призналась девушка. – До сих пор не верится…

– Понимаю вас, – кивнул Крымов. – Такое не каждый день случается. Но бывает, судьба будто годами тебя караулит, а потом как ушат ледяной воды на голову.

– В самую точку, товарищ капитан, – кивнула Марина.

Она была рада, что ее выслушали и поняли.

– Но у меня есть новости, – вдруг сказала она. – Вчера я говорила с тем молодым человеком, Владом, ну, Владиславом Ольшанским, который…

– За которым вы шли с Ингой в ту ночь? – опередил ее Яшин.

– Да, которого мы преследовали, – улыбнулась девушка. – Чего уж тут стесняться. Мы видели, как он смотрел на этот манекен, как послал ей, этой пластмассовой кукле, воздушный поцелуй. Я просто хотела узнать у него, что она для него значит. Три смерти, такие невероятные события. Он был в центре этих событий…

– И что же? – вопросительно кивнул Крымов. – Узнали?

– Пожалуй, да. Когда он услышал, что видела Инга – как манекен повернул голову ему вслед, а потом посмотрел на нее, да еще с хищной улыбкой, – Владислав переменился. Он как будто помешался прямо на моих глазах! Стал счастливым, расцвел, чуть не взлетел от счастья, узнав, что эта кукла живая. Я спросила: кто она для тебя? Он ответил: богиня! Представляете? И так высокопарно. А потом сказал загадочную фразу: «Как я теперь все точно вижу…» Я попросила его пояснить, что же он видит, но Владислав оскорбил меня, обозвал, разве что не плюнул в лицо…

– Вот мерзавец, – покачал головой Яшин.

– Да уж, меня там не было, а то я бы заставил его извиниться, – подхватил Крымов. – Честное слово, – кивнул он девушке.

Марине было приятно, что о ней позаботились два таких приятных и видных мужчины.

– Да, очень жаль, товарищи детективы, что вас там не было.

– Оскорбил, и что дальше? – кивнул Яшин.

– А что дальше? – Марина пожала плечами, сделала глоток кофе. – Я повернулась и ушла, а он продолжал что-то нести мне вслед… Ну, оскорбления, конечно. – Девушка обиженно надула губки. – Дурой меня назвал, хотя я совсем не дура, кстати. – Она посмотрела на Крымова. – Ни капельки.

– Даже не сомневаюсь, – покачал тот головой. – У вас глаза умницы и речь очень убедительная. Правда.

– Спасибо. – Марина опустила глаза. – Совсем спятил наш нарцисс, короче. Но я и сама хороша: назвала его в ответ «сволочью». Не вытерпела.

– Молодец, девочка, – похвалил ее Яшин. – Так и надо.

– Поддерживаю, – кивнул Крымов.

– Успокоили, мужчины, – облегченно вздохнула она.

– Кофе мы допили, – сказал Яшин, – обо всем поговорили. Предлагаю прогуляться по центральному парку и съесть по мороженому. Кто захочет, конечно. Погодка-то – чудо. Последние теплые дни. Сейчас прыгнем в мою машинку – и в парк.

Марина взглянула на Крымова. Тот улыбнулся:

– Я только за.

– И у меня есть час перед занятиями, – охотно и тоже с улыбкой сообщила девушка. – А потом – рисунок. У нас сегодня голова Юпитера.

Через пятнадцать минут они гуляли по центральному городскому парку, желто-багряному, ели мороженое и беседовали.

– Одно мне ясно, – рассуждал Крымов, – все, кто тесно соприкасается с этой историей, или погибают, или начинают вести себя совершенно странным образом. Это касается и вашей подруги Инги, Марина, и воришки Люси, натерпевшейся той ночью, и вашего однокурсника, нарцисса Ольшанского.

В куртке Марины зазвонил телефон. Она достала трубку.

– Вот придурок, наконец-то очнулся, – очень по девчачьи бросила она, а мужчины переглянулись. – Алло? Да, я тебе звонила. Да, на похороны ты опоздал. Что ты вспомнил?… Ну?… Что?! – Марина сделала большие глаза. – Когда она тебе звонила? В тот самый день, в ту ночь?! И что ты вспомнил?…

Марина остановилась, за ней и мужчины. Кажется, звонок был важным. Крымов интуитивно почувствовал, что он касается их дела. Достал пачку «Мальборо», но прикуривать не спешил. Смотрел на взволнованную донельзя Марину и ждал.

– Так, – повторяла она, – так… Это хорошо, что ты вспомнил. Я расскажу об этом следователям. Ладно, о тебе не буду. Курить надо меньше, балбес! – сказала она и дала отбой. – Ужас, господа сыщики. – Она даже плечиками передернула. – Просто кошмар какой-то…

– Да что случилось, Марина? – Первым не выдержал Яшин.

Крымов наконец-то щелкнул зажигалкой, сделал затяжку.

– Короче, это звонил друг Инги – Вадька Комаров. Тот еще балбес.

– Молодежь, – снисходительно пожал плечами Яшин. – Ну?

– Инга звонила ему незадолго перед смертью. Может, за минуты. Сказала, что ее преследуют. Он спросил: кто? Она была испугана. Сказала: эта сука из магазина. Простите меня, господа сыщики, это были слова Инги. Потом добавила: этот манекен, эта тварь.

– Ого, – пробормотал Крымов и взглянул на Яшина.

– Вот именно: ого, – откликнулся тот.

– Он был сам обкуренный, – продолжала Марина. – Решил, что и она обкурилась. А потом сказала: «Мне страшно, Вадька. Она лезет ко мне». Просила его немедленно приехать. Он решил, что у нее глюки.

– А она покуривала, Инга?

– Да, – вздохнула Марина. Поймала испытующий взгляд мужчин: – Я – нет, я не курю. – Отвесила легкий поклон Яшину, чем вызвала улыбку Крымова. – Только пиво. Или сухое вино.

– И что дальше? – кивнул Яшин.

– Он сказал, что в отрубе, еле до дома добрался, родители чуть не пронюхали. Посоветовал ей успокоиться и лечь спать. Или что-то еще. Говорю же, он не поверил ей. Утром решил, что все это ему приснилось. Только через день очухался.

– Вот это да, – покачал головой Яшин и кивнул на телефон в руке Марины. – Вот это звонок. Вот это подробности… Что скажешь, Андрей Петрович?

– Скажу, что такой звонок дорогого стоит.

– Но как это все объяснить? – спросила Марина.

– О, мы только в начале пути, – отреагировал Крымов, – верно, товарищ старший лейтенант?

– В самом начале, – подтвердил Яшин.

– Ну, тогда наберусь терпения. А пока мне в художку пора, господа сыщики, подбросите? – спросила Марина.

– Разумеется, солнышко, – кивнул Яшин.

У Художественной школы, когда перед ней окрыли дверцу и она гордо вышла на виду у своих однокурсниц, Марина сказала:

– Ладно, товарищ капитан, товарищ старший лейтенант, если что, звоните. – Она перехватила взгляд Крымова. – Мой номер, Андрей Петрович, есть у господина Яшина. Спасибо за мороженое и кофе.

Они попрощались. Сыщики забрались в машину.

– Хорошая девочка, – с улыбкой заметил Яшин.

– Очень хорошая, – честно подтвердил Крымов.

– И красотка.

– И красотка.

– И еще художница плюс ко всему. Творческая натура.

– И художница, – поддакнул Крымов. – Ты это к чему вообще?

– Как она на тебя смотрела, а? Позвони ей. Был бы я свободен, шанса бы не упустил. Ей нравился этот Нарцисс – Владислав, но уже разонравился. Юное сердце свободно.

– Сколько ей лет?

– Девятнадцать. Самое то. И взгляд, как ты сказал, умный. Позвони.

– Думаешь?

– Она ведь ждать будет твоего звонка. Точно говорю. Ты среди зверей одичал – такое лекарство просто необходимо.

– Даже не знаю…

Но на самом деле знал! По улыбке было видно. Яшин достал сотовый:

– Забей телефон девчули, «не знаю».

– Ладно, уговорил, – усмехнулся капитан в отставке.

Они остановились у дома Крымова.

– Что мы имеем на сегодняшний день, Яшин? Девочке-воровке кажется, что за ней по магазину бегает манекен, – задумчиво проговорил Андрей. – Затем два убийства. Потом манекен оказывается у дома Инги, которая за пару часов до этого смотрела на эту куклу и та ей злобно улыбнулась, как будто угрожала. Манекен забирается на третий этаж по пожарной лестнице, разбивает стекло, открывает окно. Убивает девчонку. Затем возвращается в магазин. Чудеса, да и только!

– Чертовщина какая-то, согласен. А если куклу на анализ? Вдруг в ней и впрямь какой-то механизм вставлен?

– Не изобрели еще такого механизма, Костя. Это тебе не фантастический фильм про жидких мимикрирующих терминаторов. В этой жизни гениальный японец Хироши Ишигура добился только того, что его двойник, робот-андроид, копия автора, может разговаривать на любые темы, двигать руками и даже мышцами лица, правда, сидя в кресле. Лазающих по стенкам роботов еще не придумано. Это дела будущего столетия, да и то я сомневаюсь. Ладно, мне предстоит встреча с директором магазина «Афродита», а ты просто обязан найти хоть какую-то зацепку, которая приведет к настоящим убийцам двух воров, что караулили Люсю у магазина. – Крымов мрачно усмехнулся. – Иначе…

– Нам просто крышу снесет, – закончил за него мысль Яшин. – Закипят мозги – и бац! Нет головы.

– Ваши опасения небезосновательны, товарищ старший лейтенант, – очень серьезно отреагировал Крымов. – Надо будет в гараж съездить, посмотреть, на ходу ли моя тачка.

– Съезди, посмотри. Кстати, – оживился Яшин, – вечером тебе еще проставляться, товарищ капитан. Люди ждут праздника. Со всем сердцем и открытой душой. «Большая Галя» сразу после обеда колбаску и сыр резать начнет, в этом она спец, а две ее лейтенантши – зимний салат и винегрет замутят, слово даю.

Оставшись один, Крымов набрал номер директора модного салона «Афродита» Соболевского.

– Анатолий Иванович?

– Да, – ответил бархатный голос. – С кем имею честь?

– Андрей Петрович Крымов, частный детектив, капитан убойного отдела в отставке. Очень бы хотелось с вами поговорить и как можно скорее. В интересах следствия, разумеется.

– Уж не о краже ли в моем магазине?

– Именно о ней. И о вашем загадочном манекене, он вызвал у нас особый интерес. Когда мы можем встретиться? Я бы предложил сегодня в обед. Что скажете? Наша встреча исключительно в ваших интересах.

– И в ваших тоже, если вас интересует история манекена, – загадочно усмехнулся директор.

Глава вторая

Когда тайные тропы сходятся

1

В два часа Крымов сидел напротив хозяина салона модной одежды «Афродита» Анатолия Ивановича Соболевского, тоже большого модника, в темно-зеленом замшевом пиджаке, с ярким шелковым платком на шее. Кресло хозяина с огромной спинкой, обтянутое рыжей кожей, с массивными подлокотниками было подобно императорскому трону. На холеных руках директора, лежавших на подлокотниках, красовалось по увесистому перстню. Одним словом, у Соболевского, мужчины в летах, но изящного, с благородной сединой, явно прочитывался вкус к вещам и жизни. И обстановка была та еще – буфеты с антиквариатом за стеклом, изящная керамика, картины в мощных рамах, гипсовые статуи греческих богов.

– Как у вас тут все со вкусом обставлено, – заметил Крымов. – Даже завидно.

– Такой уж я человек: «Noblesse oblige» – положение обязывает. Люблю красоту!.. Итак, откуда у меня этот манекен? – хитро усмехнулся директор. – Хороший вопрос. Это целая история. Были бы вы обычным сыщиком, вряд ли я бы стал откровенничать с вами. Но я оперативно навел о вас справки, Андрей Петрович, уж простите: вы известный в профессиональных кругах детектив, капитан в отставке, уникум в своем деле. Жалко, не встретил вас чуть раньше – предложил бы командировку в северную столицу. Были у меня запутанные дела в сфере искусства, которым я тоже балуюсь, вам бы понравилось.

– Премного благодарен за доверие.

– Из Питера я и привез мою удивительную Лолу. Так ее называл прежний владелец. Но не тот, у которого я купил Лолу, – наследник, а тот, кто владел ею всю свою жизнь.

– Почему Лола?

– Чувственное имя. Собирательный образ молодой вожделенной дамы. И потом, Лола – сокращенное имя от Долорес, а оно означает «боль» и «печаль». Я до сих пор уверен, что тот, истинный владелец, был влюблен в это произведение искусства. И оно принесло ему не только радость, но и горе.

– Вступление что надо, – честно признался Крымов. – Просто пролог к роману.

– Кстати, у меня вискарёк есть, для поддержания разговора, не желаете?

Андрей подумал: все равно сегодня пить, почему бы на начать заранее?

– А давайте, – махнул он рукой. – Рассказ да плюс вискарёк – буду благодарен.

– Отлично, отлично, – кивнул Соболевский, достал из бара початую бутылку «Джека Дениэлса», две рюмки и поставил их на стол. Разлил, открыл плитку шоколада.

– За что выпьем? – спросил он у гостя.

– За искусство, конечно. Ваша Лола – чудо.

– Да будет так. За искусство. И за Лолу.

Они выпили. Закусили дольками шоколада.

– Неплохой вискарик, – выдохнул Крымов. – Сразу греет, а это лучший признак.

– Фирменный, вот и греет.

Мужчины закурили – каждый свои сигареты. Один «Мальборо», другой «Пэл Мэл».

– Ну что же, слушайте, уважаемый господин сыщик. Лет пять назад я был в Питере у своего давнего знакомого, коллекционера китайских фарфоровых собачек. Только китайских, исключительно фарфоровых и только собачек. Чудак-старичок, дока в своем деле. У него был товарищ-антиквар, знаменитая в северной столице личность, он только что упокоился. С миром или нет, не знаю, – развел руками Соболевский. – Антиквара, тоже старика, звали очень грозно и ярко – Львом Григорьевичем Апраксиным.

– Серьезное имя.

– Очень. Этот самый Лев не сидел сиднем в лавке, как говорят, на груде антиквариата. Он, по профессии историк и археолог, когда-то много времени провел в поле. Обожал раскопки, с риском для жизни бродил по полуразвалившимся дворянским усадебкам, разбросанным по просторам России в несметном количестве. Тут крыша в любой момент может обвалиться, там – пол, а он копает, роет, ищет. И то и дело что-то находит. – Соболевский поднял указательный палец: – Он был удачливым малым, кстати. В шестидесятых годах они производили раскопки на территории Белоруссии, где, как известно, несть числа старинным рыцарским замкам. Как-никак, а Белоруссия была когда-то центром великого Польско-Литовского княжества, могущественного государства в Центральной Европе. Лев с товарищами исследовал на тот момент Старый Ляшский замок. Ляшский, как вы понимаете, означает Польский.

– Понимаю, Анатолий Иванович, – с улыбкой кивнул Крымов. – Не вчера родился.

– Прекрасно. И вот они находят гробницу. На первый взгляд фамильную, ничего особенного. Но когда решили открыть ее, были ошеломлены. Ее укрывала тяжеленная каменная плита. Этот камень краном сдвигали. Словно те, кто хоронил, не желал, чтобы покойник выбрался наружу. И спрятана она была непривычно глубоко. Но оттого еще интереснее. А в гробнице – прах. Вроде как останки женщины, судя по фигуре, плотно обернутые в дубленые кожи, много слоев. Прямо мумия, не иначе. И надпись на этой ссохшейся коже. Четко остались видны слова. Один из археологов понял, что это древнееврейский текст, но прочесть его не сумел. Тщательно сфотографировали. Разворачивать не спешили. Не было у молодых ученых такого опыта, да и мнения разошлись: сначала стоило бы прочитать надпись, вдруг она погибнет во время вскрытия? Нужно было найти специалиста. Лев Апраксин в тот день не отходил от гробницы. Палаточный лагерь они разбили рядом с замком. Все уже и поужинали, и наговорились, и под гитару попели у костра, наконец решили отойти ко сну, а Лев все что-то изучал, высматривал в гробнице при свете двух фонарей. Один из ученых пошутил: ты, мол, что, говоришь с ней? И как она, отвечает? Апраксин никого не услышал, но со стороны можно было решить, что это мумия говорит с ним. У Апраксина только губы и шевелились. «Тебя самого краном от нее оттаскивать надо», – сказали ему. Археологи разошлись по палаткам. У них был молодой аспирант, Венечкин. На подхвате. Этот Венечкин ночью просыпается, голову из палатки высовывает и видит: от замка в лунном свете идет к их лагерю обнаженная женщина удивительного телосложения. Грудь, бедра, ноги – само совершенство, сама красота. Черные волосы до ягодиц. Кожа как будто отливает изумрудно-серебряным светом и перламутром. Венечкин головой трясет, моргает, трет глаза – женщина все ближе! И вдруг он видит другое: в ее сторону от соседней палатки шагает мужчина, тоже обнаженный. Они сближаются, соприкасаются телами, начинают страстно обниматься, а потом ложатся в траву. Она оплетает его руками и ногами, и они неистово занимаются любовью. У Венечкина и дух перехватило, сердце выпрыгивает. Стоны, конвульсии – и вот уже любовники ложатся рядом, держась за руки. Луна освещает их обнаженные тела. Затем женщина поднимается, целует мужчину и как будто уходит, исчезает. Венечкин крутит головой – никого. Куда делась развратница? Из какой деревеньки она сюда пришла? И вдруг прямо над ним звучит голос: «Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что видел, умрешь, как и все твои близкие…» Он вскидывает голову: обнаженная красавица, чья кожа мерцает перламутром, стоит над ним и смотрит в глаза – насмешливо, с улыбкой госпожи, перед которой нерадивый глупый раб. Глаза у нее как будто изнутри светятся. «И смерть твоя и твоих близких будет мучительной, – добавляет она. – А теперь забирайся в палатку и спи. Крепко спи! Мертвым сном. И когда ты проснешься, ты забудешь о том, что видел. Ты понял меня?» Но Венечкин только хлопает глазами. «Ты понял меня, дурачок?» – куда более настойчиво повторяет она. Тут его как электричеством пробило, страшно стало. Не сон это был, – явь! А он-то подумал, что спит! «Да!» – горячо шепчет Венечкин и мигом скрывается в палатке. Когда он проснулся утром, у него осталось ощущение невероятно чувственного и немного страшного сна.

– Сильно, – честно признался Крымов.

– Еще по рюмочке? – хитро прищурил глаза директор салона.

– Будет в самый раз.

Они пригубили вискаря и вновь закурили.

– А утром… – Соболевский растягивал удовольствие, дым от сигареты так и вился по его седеющим бровям. – Э-эх! – Он выпускал его из резко очерченных губ нарочито медленно. – Вы даже себе представить не можете, Андрей Петрович, что было утром!

Преступно медленно говорил Соболевский!

– Помилуйте, так что было утром? – взбодренный очередной рюмкой виски и сигаретой, поторопил его Крымов. – Вы меня заинтриговали, Анатолий Иванович. Впрямь хочется узнать, и немедленно. А вы как Шахерезада, ей-богу!

– А утром археологи обнаружили, что гробница пуста. Хоть они и накрыли ее брезентом.

– Вот как?

– Да, именно так. Мумию похитили. Но почему обрывки кожи валялись в могиле? Их грубо распороли ножом. Горю ученых не было предела. Не страдал только один человек. Вы догадываетесь кто?

– Лев Апраксин?

– Разумеется. То есть он делал вид, что переживает. Но не очень убедительно. Разумеется, мумию мог похитить кто угодно. Черных копателей у нас всегда было море – и в советские времена, и нынче. А еще деревенские хулиганы, например. Тоже ловкачи еще те. Знакомый лингвист, специалист по древнееврейскому, перевел им надпись, начертанную на кожах, в которые была завернута мумия. Слава богу, ее успели сфотографировать. Надпись гласила: «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним». Это были строки из «Откровения» Иоанна Богослова.

– Ух ты! Кого же похоронили в этом склепе? Кто был обернут кожей?

– Можно только гадать. Кто-то очень недобрый, судя по надписи на кожах. Через неделю они уезжали обратно с какими-то археологическими безделушками, но без мумии. За это время Апраксин несколько раз уходил куда-то, оставлял их на полдня, на день. Он совершенно остыл к раскопкам. Купил в местном магазине одежду, как им сказали, женскую, но куда ее дел? Неизвестно. И в поезде вел себя странно. А когда они вернулись в Питер, на вокзале в то же самое время оказалась молодая женщина удивительной красоты, одетая неброско, но глаз от нее отвести было нельзя. Венечкин якобы прошептал: «Я где-то уже видел ее». Вместе с этой дамой Апраксин и ушел в закат. Скоро он бросил науку, остался педагогом на полставки, для вида: тогда надо было где-то работать, при Советах без трудовой книжки никак. А занялся он антиквариатом. Находил уникальные картины, скупал посуду, скульптуру. У него как будто чутье стало раз в сто сильнее на все эти штуки. Купил огромную квартиру у Грибоедовского канала. Обзавелся выгодными знакомствами. Он стал настоящим королем в своем деле. Как же ему завидовали! И рядом с ним всегда была та самая женщина, она работала у него секретаршей. А все потому, что Апраксину поразительно везло, вот в чем дело. Все, за что он ни брался, обращалось в золото. Почти как у царя Мидаса, – улыбнулся Соболевский. – Только без фанатизма.

– Откуда вы все это знаете? Вы будто были там? Но вам в ту пору и десяти лет не стукнуло.

– Вы правы, я в те времена под стол пешком ходил. Я-то не был, – он закурил новую сигарету, – а вот друг детства моего отца был. Суровин Виктор Федорович. Он работал врачом в той самой экспедиции и многое видел. И за Апраксиным наблюдал, и с Венечкиным разговаривал. Он эту историю моему отцу и рассказал. Это уже потом я услышал о Льве Апраксине, матером антикваре, богаче. Тогда и вспомнил эту историю. А выглядел он впечатляюще: как о нем говорили, намного моложе своих лет, крепок, статен. Из таких, знаете, «каменных» стариков, которые до самой смерти внушают уважение и даже трепет. В том числе и женщинам. И все говорили, что есть у него молодая любовница, от нее он и питается энергией. Что ж, я могу в это поверить. Случается кому-то встретить такую загадочную музу…

Крымов слушал Соболевского, смотрел на него, но видел перед собой иное – манекен за стеклом, сексуальную красотку в белой шубке, с золотым каре. Она была здесь рядом, в двух шагах. Он даже покосился на дверь, не стоит ли она там, за его спиной? А еще он отчетливо, хоть и обрывками, слышал голоса тех, с кем совсем недавно пришлось говорить о ней. Одна девочка готова сойти с ума от страха, потому что за ней идет, как зомби, ожившая женщина с витрины, другая рассказывает, как ее подруга падает в лужу, когда к ней вдруг угрожающе оборачивается все то же неведомое существо.

– Вы о чем-то задумались? – вежливо спросил Соболевский.

– Простите. Всему виной ваш рассказ, Анатолий Иванович. О замковых раскопках и обнаженной красотке. Тут без рюмки не обойдешься. Знал бы, сам пузырь прихватил, в качестве презента.

Соболевский рассмеялся.

– Не могу с вами не согласиться, Андрей Петрович. Но я обещал, что история будет еще та.

Они выпили бодрящего «Джека».

– Когда Апраксин умер, – продолжал Соболевский, – оказалось, что наследник у него один – племянник, которому антикварные страсти дяди до печки. И он стал распродавать все понемногу. Я успел к этой распродаже ровно пять лет назад. Свел нас тот самый общий знакомый, чудак-старичок, любитель фарфоровых китайских собачек. Я выбрал несколько вещей, в том числе и манекен. «Мою Лолу», как теперь ее называю. Она стояла в углу склада, в наброшенной холстине. Когда я стащил холст, то был, мягко сказать, удивлен ее грацией, чувственностью. Все дело в том, что манекен отлили по заказу Льва Григорьевича. Как мне рассказали, он был копией той женщины, которая сопровождала Апраксина по жизни. Эта романтическая история тронула меня до глубины души. На Лоле была старая джинсовая куртка, которую она сжимала на груди. Племяннику манекен оказался не нужен. Он так и сказал: «Эротические фантазии моего дядюшки, кроме отвращения, у меня ничего не вызывают. И легкого озноба. Особенно его Лола. Хотите купить – покупайте. За бесценок не отдам, охотников на это „чудо“ найдется немало, но и три шкуры драть с вас не стану». Мы договорились, и каждый остался при своей выгоде. Вот так Лола оказалась у меня и перекочевала уже в белой норковой шубке в витрину моего магазина. Это уже пятнадцатая шубка, которую она продала, – усмехнулся он собственной шутке, кажется, популярной в его среде. – Что скажете теперь, Андрей Петрович, узнав это историю?

Крымов изумленно покачал головой: история с каждым часом становилась все более изысканной, запутанной и демонической.

– Сюжет для любовно-фантастического романа, Анатолий Иванович. Крепкий сюжет.

– Соглашусь с вами на все сто.

– Благодарен вам за ваш рассказ, – честно признался Крымов. Ему пора было двигать на банкет. – Что ж, – он хлопнул по коленям, – мне пора за работу.

– Ну, если вы торопитесь, – заметил Соболевский, – тогда еще по рюмочке? На дорожку? Но смотрите: я-то домой поеду. Мне можно.

– С удовольствием по последней, – кивнул детектив. И усмехнулся: – Обнаженную диву с развалин старинного замка захочешь – не забудешь. Теперь буду о ней думать.

Соболевский разлил виски.

– Именно. Я много раз воображал, как она в свете луны идет от развалин к палаткам археологов. – Он драматично вздохнул. – Представлял себя на месте ее возлюбленного – Льва Апраксина.

– Уверены, что это был он?

– А кто же еще? Если, конечно, Венечкин не сбрендил.

Крымов встал, за ним поднялся и Соболевский, проводил гостя до дверей. Детектив обернулся:

– Анатолий Иванович, а вы не узнали, случайно, фамилию того искусника, который изготовил манекен? Вашу Лолу. По образу и подобию той загадочной дамы. Например, у старого антиквара, что специализировался по китайским собачкам?

– Пытался, конечно. Трофимов его фамилия, «собачника», в смысле. Семен Семенович. Увы, он не знал. Просто до него дошли слухи о кукле Апраксина, не более того. А племянника этот вопрос вообще не интересовал. Так что автор неизвестен, – развел руками хозяин модного салона. – Всего наилучшего, детектив.

Вместе с Яшиным они подкараулили молодого человека у строительного института, откуда тот выходил после занятий. Старший лейтенант еще переспросил:

– Ты уверен, что с ним стоит говорить? Такие говнюки заартачатся, а потом еще жалобу накатают.

– Мал он, чтобы жалобы катать, – ответил Крымов. – А пару вопросов я задать ему обязан.

– Ну смотри, как знаешь.

– Попробую – у меня сегодня клюет.

Крымов вышел из машины и направился навстречу молодому художнику.

– Владислав Ольшанский?

– Да, – насторожился молодой человек, увидев перед собой спортивного и собранного мужчину.

– Частный детектив Крымов, капитан в отставке, – представился сыщик. – Веду следствие вместе с управлением МВД. На пару вопросов ответите?

– А в чем дело?

Они встали посреди тротуара.

– Отойдем в сторонку? – предложил Крымов.

– Хорошо.

– Дело в трех убийствах, которые случились несколько дней назад. При очень таинственных обстоятельствах. И в центре этих обстоятельств – манекен в витрине модного салона «Афродита», как вы уже знаете.

Лицо Владислава разом стало злым.

– Не понимаю, о чем вы.

– Я многое знаю. И во многое готов поверить. Ответьте только на один вопрос: откуда у вас такое отношение к ней? К этой пластмассовой дамочке?

– Какое – такое?

– Как к живому существу. Откуда взялось это чувство?

– Ах, вот вы о чем, – усмехнулся молодой художник. – А вдруг она и впрямь живая?

– Шутите?

– Про Галатею знаете?

– Знаю. Художник Пигмалион так был влюблен в свою гениально вылепленную скульптуру, что боги сжалились над ними и оживили ее.

– Ну вот, что еще я должен прибавить?

– В смысле?

– Я тоже влюблен в нее. И жду, когда боги оживят ее ради меня.

– Только Галатея не убивала людей в окружении скульптора Пигмалиона, вот в чем дело.

– Откуда вы знаете? А может, убивала? Только история не донесла это до нас? Не подумали об этом, детектив?

– Нет, не подумал.

– А если серьезно? Вы, от бессилия в поисках настоящих преступников, ударились в мистику? – Мальчишка явно издевался над ним. – Это сейчас новая методика такая?

– Точно, я разработчик.

– Вот бы Шерлок Холмс удивился. У вас еще что-то ко мне?

– Нет, ничего.

– Хотите устроить мне очную ставку с манекеном? Я не против.

– Верю.

– Я свободен?

– Как ветер.

Владислав отвернулся от сыщика.

– Соболезную, товарищ капитан в отставке!

– И вам не хворать, Ольшанский!

Крымов забрался в машину, слишком сильно хлопнув дверцей.

– Чего бузишь?

– А он непрост и неглуп. За словом в карман не лезет. Колючий парнишка. Себе на уме.

– Отшил тебя?

– Ага. Вот засранец! Ну и молодежь пошла!

Яшин хохотнул:

– Я так и думал.

– Едем в управление, – сказал Крымов.

– Зато Марина – прелесть! – Выезжая на дорогу, Яшин нажал на газ. – Еще не звонил девуле? – Андрей отрицательно мотнул головой. – А зря! Уверен, она ждет!

Вечеринка в управлении УВД удалась на славу. Море выпивки и еды, сердечные разговоры, бесконечные расспросы, как там, в лесах, с кабанами и зайцами, лосями, бобрами и ежами. Крымов только успевал отвечать. «Большая Галя», как и юные дамы управления, интересовалась, не встретил ли Крымов в лесах Урала свою Олесю, дикую красавицу-нелюдимку. Он успокоил их: нет, бобры и ежи были, кабаны и лоси тоже, а красавицы не было. А иногда очень хотелось. Дикую, нелюдимую и хорошенькую Олесю.

В какой-то момент, когда от Крымова ненадолго отстали, он нашел время рассказать Яшину историю таинственного антиквара, везунчика и богача Льва Апраксина. Старший лейтенант слушал бывшего шефа с открытым ртом.

– Ну ни хрена себе, – только и сказал он. – Не думал я, что у нашей истории есть второе дно. Да еще такое, – кивнул он, – с начинкой. Да с какой. Ух!

– Уверен, что это десятое дно, Костя, или двадцатое, – закурив, подметил Крымов. – Между куклой из магазина и замурованной в гробнице мумией этих донышек не сосчитать. Вскрывать замучаешься.

– Надо взять Лолу на экспертизу, вот что я скажу, найти повод и взять. Сделать ей рентген.

– Найди повод, – согласился Крымов. – Ты на службе, есть все полномочия – тебе и карты в руки. А еще постарайся разыскать старого питерца Семена Семеновича Трофимова, коллекционера китайского фарфора, если он жив, конечно. Хотя в этом я не уверен.

– А себе какое задание дашь, Андрей Петрович? – вопросил старший лейтенант. – Без обид, просто интересуюсь. – Он пожал плечами.

– Что, начальник во мне проснулся?

– Ага.

– У меня будет более тонкая работа. Хочу поговорить с этим мальчишкой, Ольшанским, который нахамил милой девушке Марине. Что он увидел в этом манекене? Зачем неделями напролет таскался к магазину? Что хотел? Чего ждал от нее, пластмассовой Лолы? Такое вот будет у меня задание, Яшин… Да, скажи, кто тут у вас сейчас компьютерный гений. Мне нужен один адресок раздобыть, по нашему делу.

– Каверзнев Антон у нас новоиспеченный гений, начальник отдела, ты его не знаешь, недавно работает. Кстати, он тут, со всеми отмечает. Минералкой. Трезвенник. Во-он он, тощий такой, – кивнул Яшин.

– Тогда познакомь, и поскорее. И скажи, что у меня карт-бланш на любую инфу. На сотовые телефоны граждан в том числе.

– Будет сделано, товарищ капитан. Что за рыбу ловить будем? Или пока секрет?

– Пока да. Ты первым узнаешь, Костя.

Через пятнадцать минут Антон Каверзнев, худощавый очкарик, любитель минералки, очень собранный и деловой, нашел необходимую Крымову информацию. Тот поблагодарил специалиста и пошел в холл, где потише, звонить. В банкетной уже гремела музыка – правоохранители готовы были пуститься в пляс.

– Алло, – проговорил Андрей, – добрый вечер. Капитан полиции следователь Крымов. Это Роман Сергеевич Венечкин?

– Да, – ответили ему. – А в чем дело?

– Как мне поговорить с Венечкиным Сергеем Сергеевичем? Это ведь ваш отец, как я понимаю?

– Правильно понимаете.

– Итак?

– Вы точно следователь? – спросили на том конце с легким укором и откровенным смешком.

– Совершенно точно. А что?

– Папы давно нет – вы опоздали на двадцать лет.

– Простите, не знал…

– То-то и странно, что не знали. Как он мог вам понадобиться, если его и на свете-то нет, и зачем?

– Я все объясню, – поторопился Крымов. – Мы подняли одно старое дело, оно связано с покойным ныне Львом Апраксиным, известным антикваром. И с одной его экспедицией на территорию Белоруссии, на раскопки в Старом Ляшском замке. Это еще при Советах было. В экспедиции участвовал аспирантом ваш отец, это мне доподлинно известно. Тогда экспедиция Апраксина нашла одну очень странную гробницу под тяжелой каменной плитой… с мумией. Ну как в кино.

Сыщик почувствовал сильное напряжение, возникшее на том конце провода. Даже сюда долетело!

– Возможно, отец вам рассказывал об этом? – спросил Крымов.

– Вы продолжайте, – строго попросил Венечкин-младший, – не стесняйтесь.

– Хорошо. До следствия дошла одна странная история, не очень правдоподобная, увы, но крайне увлекательная. Она способна пролить свет на недавние трагические события.

– Какая история?

Крымов выждал паузу.

– Возможно, вы уже догадались?

И вновь смешок в трубке, а потом пауза.

– Про женщину, которую увидел мой отец однажды ночью? – вдруг спросили очень серьезно.

– Значит, вы знаете…

– Как она, обнаженная, шла от замка, а потом занималась с кем-то из археологов любовью? – продолжал Венечкин-младший. – Предположительно с тем самым Апраксиным?

– Ого, да вы в курсе дела!

– Я не просто в курсе, уважаемый господин Крымов. Это мрачная история, потому что имела мрачное продолжение. Но что интересно именно вам? Следствию?

Крымов думал, говорить или нет об этом незнакомому человеку, открывать тайны следствия, но интуиция сказала: можно. Открывай. А она, интуиция, никогда его не обманывала. Только один раз подвела, и то есть оправдание – любовь и страсть. Помрачение рассудка.

– Несколько смертей случились недавно, и ниточка привела к тем самым раскопкам. Расскажите, что знаете вы? Смерть вашего отца как-то коснулась этого?

Венечкин ответил не сразу.

– До сегодняшнего дня я думал – нет, я надеялся всей душой, – что ошибался и все это выдумки. Смерть моего отца тут ни при чем. Теперь вижу, что ошибся.

– Говорите, прошу вас.

– Двадцать лет назад мой отец однажды проснулся среди ночи, это мне рассказала мать, вскочил как ошпаренный и закричал на весь дом: «Это было! Мне это не приснилось! Она заворожила меня! Это было на самом деле!»

– Вы о том, что он видел?

– Да.

– И о том, что та самая женщина предупредила его держать все в тайне?

– Да, черт!

– Сказала, что если он начнет болтать, то его постигнет кара?

– Именно! Именно…

– Да, Роман Сергеевич, это сюрприз. Невероятно. Как умер ваш отец?

– Два десятка лет его мучила эта тайна. Он все видел наяву, но думал, что это был сон. Бывают же такие сны? Четкие, ясные, точь-в-точь как реальность.

– Бывают.

– А еще бывает, что опытный гипнотизер внушает вам какую-то грезу и вы с ней можете жить сколь угодно долго. Пока чары не рассеются. Если вообще рассеются. А мой отец обратился к знакомому психиатру, совсем по другому делу, но тот сдвинул камень с места. Сам того не желая. Спросил у отца: вспомните самую таинственную историю в вашей жизни, о чем вы боялись даже думать, что вычеркнули из памяти. И отец увидел свое прошлое таким, каким оно было. Сразу, внезапно, во сне. Оттого и проснулся, аж подскочил. Мне об этом мама рассказала. Она тогда перепугалась ужасно. Я жил в другом месте. А потом отец стал всем рассказывать об этом. И даже позвонил своему старому знакомцу Апраксину, только предварительно изрядно выпил. Сказал, что видел и его, и его голую подругу с волшебным телом, кожа которой серебрилась в лунном свете, как чешуя змеи. И спросил, мол: все мы думали, откуда же она взялась? Много чего он наговорил тому старому антиквару. А потом, потом…

– Что было потом, Роман Сергеевич?

– Однажды отец пришел с работы – он был к тому времени профессором исторического факультета в универе – и сказал, что за ним шла красивая женщина с очень знакомым лицом. Преследовала его.

– Он ее описал? Внешность?

– Да, сказал, у нее было светлое каре и широкий берет.

– Светлое каре?

– Да, а это что-то меняет?

– Возможно, пока не знаю. Продолжайте.

– Она была в плаще – стояла осень. В сапожках. Полная изящества. Походила на актрису. Или на роковую шпионку. Мама еще посмеялась: мол, не староват ли ты для таких-то радостей?

– Очень интересно, очень, а что дальше? – поторопил его Крымов.

– Спустя два дня отца нашли в парке с инфарктом миокарда. Он сидел на своей любимой лавке. Дворник, который работал в тот день, часто видел моего отца и даже здоровался с ним, заметил, как к нему подсела молодая женщина и заговорила с ним. Как со старым знакомым…

– Так?

– Дворник ушел, а когда вернулся, то обнаружил моего отца мертвым.

– Дворник описал ее?

– Это была та самая женщина, с белым каре, в плаще, в берете.

– Сильно. И страшновато.

– Такая вот история, господин Крымов. Понравилась?

– Именно такую историю я и мечтал услышать. Не надеялся – мечтал. И боялся. Но вы словно предугадали мои желания.

– Рад, что смог угодить.

– А вы сами никогда не видели такую женщину у себя за спиной?

Венечкин-младший усмехнулся:

– Это вы к тому, что обнаженная дьяволица пообещала моему отцу расправиться не только с ним, но и с его близкими?

– Вы догадливы – именно так.

– Ну раз я жив, стало быть, она изменила свои планы. Нет, я не видел за своей спиной такой женщины. Может, оборачивался редко? Не знаю.

Они поговорили еще немного и попрощались. Крымов пообещал посвятить Венечкина в курс дела, когда будет иметь на то право. Детектив вышел на свежий воздух и закурил. Наверху громыхала музыка – пляски были в самом разгаре.

Дело вырисовывалось и впрямь мрачное, Венечкин оказался прав, и задуматься было над чем. Все новые и новые тайные тропы расходились от основного пути, на который они вышли, и вели эти дорожки явно не на свет божий, а в глухие дебри – и что касается трагических событий и разрушенных человеческих судеб, и что касается времени. И теперь он, Андрей Крымов, стоит на перепутье и решает, на какую из этих тропок ему свернуть.

Но неожиданно яркий золотой свет упал из облаков на одну из таких тропок – капитан Крымов не ожидал такого, но вот же, случилось. Он вернулся в холл и, подумав, набрал еще один номер.

– Алло? – спросил мягкий женский голос.

– Марина?

– Да, а кто это?

– Не узнаете по голосу?

– Нет…

– Капитан в отставке, сыщик Андрей Крымов. Есть разговор. Можем встретиться? Если вы свободны, конечно.

– Сейчас? – голос прозвучал озадаченно.

– Ну да, время, кажется, еще детское. – Крымов взглянул на часы. – Девять вечера. Или вы уже баиньки?

– Нет, не баиньки. Совсем не баиньки.

– Тогда встретимся?

– А где?

– Да где хотите. В кабачке «Лапландия». Я заеду за вами. Через полчаса. Идет?

– Буду ждать, – очень оживленно ответила Марина.

Он вернулся к коллегам, нашел Яшина.

– Все узнал, что хотел?

– Даже более того.

– Расскажешь?

– Завтра расскажу. Сейчас ухожу по-английски.

– Почему?

– Так надо. Я им все равно уже не нужен. – Он кивнул на разгулявшихся коллег.

– А чего это ты так сияешь, капитан? – заинтригованно нахмурился старший лейтенант. – Как береговой прожектор?

Крымов и впрямь светился. Сердце-то билось чуток неровно, душа пела. Тихонько пока, но пела. Предвкушала.

– Что, так заметно, Костя?

Тот пожал плечами:

– Детективом быть не надо – тут и постовой бы догадался.

– Есть причина, есть.

– Ну, – кивнул Яшин, – посвяти.

– Не буду. Пока не буду.

Тот прищурил один глаз.

– Ну-ка, ну-ка, дай я угадаю… Ты ей позвонил? Красотке Марине? Не выдержал – набрал номерок?

– Не выдержал, – с улыбкой кивнул Крымов. – Позвонил.

– И что?

– И то. Сейчас поймаю такси и поеду. А там видно будет.

– Ха! Коньячок сыграл свою роль.

– Верно, так бы с ходу не решился.

– Но ты чуток подшофе, смотри.

– Именно благодаря этому и позвонил. Отпускаешь?

– Валяйте, товарищ капитан. Рад за вас.

– Нашим придумай что-нибудь.

– Ага. Но завтра жду рассказа. И по поводу адресочка питерского, и по поводу прекрасной Марины.

– Непременно, Костя. Но завтра. По поводу адресочка.

2

Она ждала его у дома. Сердце Андрея дрогнуло, когда он увидел ее ладную фигурку в коротком расклешенном пальтишке, в беретке, с сумочкой через плечо.

Такси остановилось, Андрей бойко вылетел из него, сказал:

– Привет еще раз, – поцеловал руку, открыл перед девушкой дверцу. – Прошу.

Ее лицо тоже светилось. Яшин оказался прав: каким тут следователем, не надо было быть даже постовым, чтобы догадаться – отвергнутая эгоистичным молодым человеком девушка, да еще выброшенная ради пластмассового манекена, бесконечно рада и этому знакомству, и предложению отужинать в ресторане.

Так не злоупотребляет ли он положением, думал Крымов. Не пользуется ли коварно ее ранимостью?

Нет, не злоупотребляет и не пользуется – он все делает с открытым сердцем. Истосковавшимся по женской привязанности. Да и для нее это будет бальзам на юное сердце.

– Эх, Андрей Петрович, – вздохнула она в машине, когда мимо потек назад ночной город, сверкавший огнями.

– Просто Андрей.

– Хорошо, Андрей… Как можно девушке давать всего полчаса на сборы? – Она понизила голос, чтобы шофер не стал невольным свидетелем их разговора. – Я же как пуля металась по квартире. Представляете?

– Простите, Марина.

– Да ладно уж, прощаю.

– Последние три года я провел в лесу и совсем отвык от светской жизни.

– Три года в лесу?

– В глухом лесу, замечу. Среди диких и опасных животных – волков, кабанов, медведей. Так что мне простительно. Тут я встречаю очаровательную молодую женщину, а рука все ищет винтовку с оптическим прицелом.

– Шутите так, да?

– Совсем чуть-чуть.

– Кстати, от вас спиртным пахнет.

– Разумеется, ведь я сбежал с вечеринки в честь самого себя – ради вас.

– Ради меня?

– Да, честное слово.

– Я польщена, Андрей, вашим вниманием ко мне. Только не возгордитесь.

– Не буду. – Он взял в темном салоне ее руку, сжал пальцы.

Она ответила ему тем же – сжала его каменную кисть.

– Ручища у вас – сильная.

– Каждый день с рогатиной на медведя, Марина, с кабаном один на один, волкам пасти рвать приходилось. Надо быть в форме, как иначе?

– Ну-ну, товарищ капитан.

Очень скоро они входили в ресторан с экзотическим названием «Лапландия». Его открыл друг детства и одноклассник Андрея Крымова. Как тот сам говорил, его прадедушка был саамом. Тут висели по стенам искусственные шкуры белых медведей, оленьи рога, скупленные по комиссионкам, луки, даже стояло в углу чучело пингвина. Этакий северный винегрет. И конечно, Дедушка Мороз, который, как известно, родился именно в Лапландии. Именно оттуда, подобно истребителю-штурмовику, но вооружась подарками, седобородый Дедушка совершал культурные налеты на Европу.

В ресторане всех встречал переодетый эскимосом пожилой, но все еще мощный актер Збруев. Его так и звали: «Эскимос». Иногда он пел густым баском «Увезу тебя, в тундру, увезу к седым снегам…» Как говорят в театральной среде: «сцена его любила». Несмотря на явный талант и богатый послужной список исполненных ролей, его выгнали из местного ТЮЗа за систематическое пьянство и частую отсебятину, которую он нес на сцене, забывая слова в той или иной пьесе. Особенно это раздражало режиссера, когда шли постановки классических произведений. Шекспир стал последней каплей. Попробуй преврати «Короля Лира» в комедию! У заслуженного артиста Збруева это получилось. Но его минусы в театре для кабака были не так страшны. Иные шли даже на пользу. В «Лапландии» ему разрешали выпить стакан коньяку в начале вечера и стакан к закрытию. За счет заведения, разумеется. Ровно так он поступал и в театре, только пил за свои и порой пропускал еще третий в антракте.

В ресторане тихонько пела инструменталка. ВИА снова входили в моду. Все ждали певичку Изабеллу.

– Здорово, Эскимос. – Сыщик протянул актеру руку. – Как оно?

– Здорово, Крымов, оно все путем. Ты где был? Говорят, в лесу ошивался? Отшельником стал?

– Верно говорят.

– Мир надоел?

– Даже не представляешь, насколько.

– Понимаю. В хижине жил? Травой и ягодами питался? Как святой отшельник?

Марина улыбнулась шутке артиста.

– Почти. Но ягоды и грибы были точно.

– Сочувствую. Озверел небось, бедолага. – Это прозвучало как утверждение.

– Немного, Эскимос, немного. Сам как?

– Нормально.

– Коронный номер будет?

– А то как? – Эскимос кивнул на Марину: – А что за юное создание ты привел? Какая принцесса рядом с тобой!

Крымов представил немного смущенную спутницу.

– Ну, такой цветочек тебя разом приведет в чувство, – хохотнул Збруев. – Ладно, ступайте, вон, у меня новые гости, – кивнул он на двери.

Их столик был в самом конце ресторана, как и заказывал Крымов. В прежние времена его тут хорошо знали. Марина сказала, что объедаться на ночь глядя не в ее привычках. Они заказали судака с белом вином, пару салатов – этого было достаточно. Тем более что рыбу в этом «северном» ресторане готовить умели.

Они выпили по бокалу вина. О причине столь экстренного вызова девушки на «допрос» в ресторан оба как-то позабыли.

– Расскажите, кто из зверей страшнее всех, – попросила Марина. – На охоте. В дремучем лесу.

– Каждый зверь опасен по-своему, – разделывая рыбу ножом, деловито сказал Крымов. – Кабан страшен клыками. Это две настоящие сабли. Если попадешь на них, тебе конец. Кабана еще зовут вепрем. Говорят: свирепый, как вепрь. Слышали, наверное?

– Конечно.

– Он разорвет тебя в два счета.

– Страшно.

– А потом еще и съест.

– Как это? Кабан, он же свинья? Да?

– Разумеется. Чистый свин.

– Они разве не вегетарианцы?

– Хо-хо, Марина! Девочка. Свиньи всеядны. Некоторые мафиози держат небольшие свинофермы, но сами этих свиней не едят. Бросишь таким труп своего врага – и через десять минут его нет. Свиньи сжирают его с костями в мгновение ока.

– Фу, гадость какая! И это за столом, товарищ капитан.

– Сами просили рассказать.

– Ладно, продолжайте. Но свинину больше есть не буду. Год. Нет, два.

– Так вот, хотите узнать, как надо охотиться на кабана? – интригующе спросил Крымов. – Интересно? Плюс случай из моей охотничьей практики.

– Ой, расскажите, расскажите, – захлопала в ладоши Марина. – Очень интересно.

– Надо помнить, что кабан – такой же охотник, как и вы сами. Только вы охотник с ружьем, а он с клыками, свирепой силой и бешеной скоростью. Стрелять картечью или дробью нельзя – это лишь взбесит кабана, ему хватит сил догнать и прикончить вас. Только крупнокалиберной пулей. В брюхо стрелять смысла не имеет. Он станет еще злее в сто крат, добежит до вас, порвет, а потом уйдет и где-нибудь истечет кровью и сдохнет. Но вам от этого будет не легче. Грудину тоже пробить сложно. Если стрелять в сердце, то только под углом. Только пойди еще найди сердце у этой туши, да еще когда кабан постоянно в движении. А носится он, как шаровая молния. Очень сложная задача! Знатоки стреляют под углом в позвоночник или в голову, но только не в лоб. Многие новички стреляют кабану именно в лоб, полагая, что это идеальная мишень, но потом сами становятся его жертвой.

– Почему?

– Кабаний лоб – это броня. У него кость твердая, как камень. И если ты стреляешь хоть чуть-чуть под углом, свинец уйдет рикошетом, а кабан… что, Марина, догадайтесь?

– Рассвирепеет и нападет на вас?

– В точку. Но если кабан уже летит на вас и от столкновения не уйти, то стрелять надо под самым прямым углом – и тогда есть вероятность, что свинец пробьет ему череп и поразит мозг. И тут как раз моя история…

– Налейте нам еще по бокалу, Андрей, – попросила Марина. – Будет в самый раз.

– Извольте, мадемуазель. – Он наполнил бокалы. – Так вот, кабан услышал, что я подбираюсь к нему, развернулся, как самосвал, захрипел и рванул на меня в лоб. Тут уже никак не подберешься – стрелять надо в голову или в грудь. У меня винтовка «Ланкастер» с оптическим прицелом. Решил опробовать новинку, но не знал, что встречу кабана-секача. Настоящего вепря. Кладу прицел на лоб, но кабан же не держит голову прямо, чтобы ему влепили пулю ровнехонько в самую серединку. Туда головой, сюда, пуля попадает в лоб, но под углом – срезает кожу и уходит в молоко. Кабан свирепеет – он уже ближе. Отступать я не могу. Стреляю второй раз – тоже в лоб – вновь пуля срезает с черепушки кожу и уходит в лес. Тут мне становится не по себе…

– Только тут?

– Только тут, но теперь по-настоящему. Третий раз стреляю в грудь – туда, где должно быть сердце. Но попадаю в кость, в грудину, пуля остается там. Четвертая врезается туда же. Кабан в двадцати шагах от меня…

– Боже! – Марина положила руку на сердце. – И что?

– Пятый выстрел… Я вновь прицелился в лоб. Расстояние было коротким – полет пули семьсот пятьдесят метров в секунду – пробиваемость мощная. Кабан хрипит, желтые клыки уже смотрят на меня.

– Андрей Петрович, мне сейчас плохо будет…

– Короче, в прыжке он зависает над землей и падает прямо мне под ноги. Если бы не зацепился клыками за землю и не вспахал последние три метра, то сбил бы меня и раздавил своей тушей. Кабан оказался у самых моих ног. Оказывается, я попал в самую десятку. Да, Марина, это было чудо… Я видел, как уходила жизнь из его маленьких свирепых глазенок. Стоял над ним, сердца не чуял. И не сразу понял, что оно-то колотится как бешеное, летает по ребрам. Я сел в пожухлые листья и еще минут пятнадцать таращился на него. А ведь мог оказаться на его месте. Скольких охотников зарезали кабаны! А потом еще и распотрошили от злобы. После того как отдышался, достал фляжку с коньяком и выпил половину залпом. А потом и вторую половину. Только тогда выдохнул и стал приходить в себя.

– Фу! Круто, товарищ капитан, – тоже с облегчением выдохнула Марина, как будто наверняка не знала, чем закончился поединок.

Они доели салат и рыбу, допили вино. Певица Изабелла исполнила несколько джазовых композиций, и они успели потанцевать. После каждого танца возвращались за стол окрыленными и ставшими друг другу чуточку ближе. Теперь Марина смотрела на Крымова мягкими, томными от вина и симпатии глазами. Но Андрей и сам глядел на нее, как на чудо природы, подарок свыше.

– Вот что я думаю, Марина…

– Что?

– И какой же болван этот Лошанский… или как его там?…

– О ком вы?

– Да ну этот, художник ваш, – поморщился Крымов.

– А-а! – Марина вскинула голову. – Ольшанский. Владислав Ольшанский.

– Точно. И как он мог отказаться от такой девушки, как вы? Это ж каким надо быть идиотом.

Краснея, она польщенно опустила глаза. Крымов недоуменно покачал головой:

– Да еще нахамить…

– Не хочу о нем вспоминать, правда. Совсем не хочу. Как рукой сняло. Представляете? Наваждение было.

– Представляю. Не будем.

Они выпили по последнему глотку. От славного ужина ничего не осталось.

– Товарищ капитан, скажите, только честно: зачем я вам понадобилась? – в открытую спросила Марина. – Сегодня вечером? Очень честно. Только как свидетель той ужасной сцены у магазины одежды, которого вы решили еще раз допросить, правда, очень странным образом, в ресторане, или… – Она с улыбкой опустила глаза.

– Или?

Она подняла голову и смело посмотрела ему в глаза.

– Как девушка, как… женщина?

В устах девятнадцатилетней привлекательной барышни слово «женщина» прозвучало упоительно, одурманивающе, с таким нежным вызовом, что у матерого сыщика и бывалого мужчины голова закружилась. Впрочем, он и впрямь одичал в лесах, со зверьем и совсем отвык от таких взглядов, такого голоса, такой улыбки.

Если бы он был абсолютно трезв, то, наверное, сказал бы уклончиво: «И то, и другое». А возможно, набрался бы смелости и признался: «Вы мне нужны как девушка». В слове «женщина» таилось куда больше откровения – прозвучало бы неприкрытое желание. Но Крымов был подшофе, раскован, а иначе не позвал бы на ночь глядя Марину в кабак. Он уже увлекся ею, и сердце его пело любовную песню, пока что только увертюру, самые первые волнующие ноты…

И он тоже очень честно сказал:

– Как женщина, Марина. Вы мне нужны как женщина.

– Слава богу, – с облегчением выдохнула она.

– То есть это прозвучало не слишком нагло?

Она решила быть смелой – сама протянула руку через столик и сжала его ладонь.

– Это офигенно прозвучало, товарищ капитан. Просто супер.

На этот раз уже Крымов ответил ей рукопожатием.

– Тогда погуляем? – спросил он.

– Ага, – кивнула она.

Но тут зазвучал бесконечно знакомый гитарный проигрыш.

– О, волнующие ноты! – поднял палец Крымов. – Ждем, Мариночка, ждем.

За ним последовали первые аккорды песни. Эскимос, уже на сцене, грянул баском: «Увезу тебя в тундру, увезу к седым снегам! Белой шкурою медвежьей брошу их к твоих ногам!..» Как она была сейчас кстати! Пели-то о любви, о счастье на далеком краю земли, где олени и северное сияние, в которое главный герой обещал обернуть свою возлюбленную.

Когда песня закончилась, Марина воскликнула:

– Здорово! Ретро. Первый раз услышала – и сразу влюбилась в эту песню. Наверное, мои родители ее хорошо знают.

– Даже не сомневаюсь в этом. Бабушка с дедушкой тоже. Есть они?

– Две бабушки и два дедушки.

– Счастливая вы. Ну что, встаем?

– Ага, – кивнула Марина, поднялась, одернула короткую шерстяную юбку и длинный плотный джемпер.

На выходе Крымов сунул в руку Эскимосу купюру.

– Держи, старина, угодил. И мне, и моей даме.

– Благодарствую, – баском ухнул старый артист. – Заходи к нам почаще, сыщик, не пропадай.

На улице Марина прихватила Крымова за руку и тесно прижала его локоть к себе. Это прозвучало: «Не отпускайте меня, товарищ капитан. Ни в коем случае не отпускайте!» Он чуть было не сказал вслух: «Не отпущу, девочка. Пусть кто-то попробует отобрать – руки и ноги вырву».

– Что нового вы узнали об этом деле? – спросила она и уточнила: – Я про манекен.

– Я понял, о чем вы, Марина. Кое-что узнал, я бы даже сказал: немало.

– Расскажете, Андрей?

– Обязательно, но не сегодня. Это как пытаться рассказывать сюжет романа, не дочитав и первой главы. Но все куда интереснее и страшнее, чем мы думали.

– Серьезно? Прямо страшнее?

– Ага, еще как. Скажу, что у этой истории есть долгое предисловие. И оно, как мне кажется, таится очень далеко.

– Круто. – Она еще теснее прижала его руку к себе. – Буду ждать. Хотя и очень страшно.

Они гуляли около получаса, болтали, пока холодный ноябрьский ветер не стал назойлив и не взялся подвывать-нашептывать: «Пора в тепло! Пора, гуляки!..»

– Тебя родители во сколько ждут? – спросил Андрей.

– Обычно к одиннадцати. Но сегодня не ждут совсем.

– Почему?

– Они уехали в Москву, к маминой сестре на две недели. Бросили меня одну.

Новость была интригующей.

– Ай-яй-яй, бросать такую красавицу-дочку одну опасно, – заметил Андрей. – Приведет компанию друзей, устроит соседям чистилище. Парни будут соревноваться за ее внимание…

Но сердце застучало куда возбужденнее.

– Я не очень люблю большие компании, – ответила Марина. – Я девушка с камерными запросами.

– Верю, что говорит о вашей рассудительности.

– Кстати, мой дом на следующем квартале, – вдруг сказала она, едва скрывая улыбку.

– Правда? Это случайность?

– Понятия не имею, о чем вы, – кокетливо ответила девушка.

Очень скоро они оказались у ее дома, потом у подъезда Марины. Сели на лавку, в тенек, подальше от назойливого света фонаря. Впрочем, листва обильно облетала с деревьев и прогалы становились все шире. Но здесь было холодно и неуютно.

– Так это случайность или нет? Что мы оказались у вашего дома?

Она вытянула губы трубочкой:

– Ну-у, как вам сказать… Вы же сыщик, товарищ капитан. Догадайтесь.

Марина встала, взяла его за руку. Он послушно поднялся за ней; и она подвела его к подъезду, магнитным ключом открыла дверь, завела Крымова в темноту.

– А-а, так это все-таки план? – спросил он, чувствуя на своих губах ее дыхание. – Хитроумный план?

– Я ведь уже говорила: догадайтесь, – повторила девушка заветную фразу.

Она открыла вторую дверь, шагнула в приглушенный свет подъезда. Они поднялись на два марша, остановились у окна.

– Я умею быть хитрой лисой, когда очень хочу чего-то, – тихо сказала Марина. – Как сейчас, товарищ капитан.

– Вижу, милая, теперь все вижу.

– Догадались?

– Вот ведь я тугодум, да?

– Совсем чуть-чуть.

Уже не раздумывая, он обнял ее, привлек к себе, нежно и властно поднял подбородок и поцеловал в губы. Она только и ждала того, чтобы оплести его шею руками. А целовал он ее жадно, стосковавшись и по тесным объятиям, и по такой красоте, и по обоюдному притяжению, и по прерывистому дыханию и стуку женского сердца.

– Пошли ко мне домой, сыщик, – шепнула она ему на ухо. – Я безумно хочу этого…

3

В тот день, когда Андрей Петрович Крымов встречался и говорил с персонажами загадочной драмы и получал одно волнующее известие за другим, молодой художник Владислав Ольшанский таскался по городу, но не бесцельно, как когда-то давно. Он был буквально намагничен, его непреодолимо тянуло в одно место. Желанное, чувственное, способное открыть для него двери в иной мир! Эмоции переполняли его. Он делал круги по центру, но боялся приблизиться к сокровенному, к святилищу, к алтарю. То, что рассказала ему «эта дура Марина», как он зло называл ее про себя, такой бурей пронеслось через его сердце, что дышать было трудно. Сердце прыгало, как израненная птица в клетке, когда ноги сами вынесли его на центральную улицу, Дворянскую, где шли сплошь модные магазины, рестораны и кафе. Пора! Надо набраться мужества и подойти! Он должен увидеть ее теперь же, сейчас, немедленно! Насладиться ее видом, мысленно упасть перед ней на колени. Он же верил, что она тут не просто так, в ней заложена великая сила, и хотел одного: чтобы она поделилась этой силой с ним. А еще – открылась ему.

И вот он стоял у витрины и смотрел на нее. Та же грация, та же сексуальная открытость, белая шубка и золотое каре. Сейчас ему было все равно – смотрят на него или нет, вызывает он снисходительные улыбки, глупые насмешки, грязные намеки. К черту всех! Пусть провалятся пропадом! Им не понять его. Он – избранный, а они – ничтожества.

Он оглянулся и с таким неистовым превосходством посмотрел на проходившую мимо девушку, что та шарахнулась от него, как от злой рычащей собаки, у которой из пасти течет слюна.

«Надо быть сдержаннее, – прошептал он. – Нельзя показывать то, что у тебя на сердце…»

И вновь Владислав смотрел на нее. Он был молод, но откуда взялось это чувство, что он знал ее всегда? Не эту свою короткую жизнь – вечность! Вот загадка.

Он подошел и коснулся рукой стекла. Простоял так долго, глядя на свою королеву, и вдруг… затрепетал! Ему показалось, что она вот-вот оживет! Тоже хочет протянуть руку и коснуться стекла с той стороны. Как же ему хотелось этого чуда! Ведь эта назойливая Марина говорила, что его дива повернула голову и взглядом проследила за ним. Зачем ей врать? Да и не смогла бы она так соврать! Но что будет, случись, что дива оживет? Как он поступит? Неутоленные страсти бушевали в нем, били колокола в сердце, пенные валы в растревоженной душе налетали друг на друга и взрывались мириадами брызг. Неожиданно молодой человек покачнулся: дух перехватило, потемнело в глазах! Владислав вдруг понял, что, не отойди он сейчас, не отступись, случится беда: сердце не выдержит, он упадет тут же, испустит дух. Так ничего не узнав и не поняв, не получив ответа, он сам будет как несчастный демон вечно скитаться по вселенной и страдать.

Бросив прощальный взгляд на вожделенную диву, он сорвался и бросился прочь от витрины…

Он плохо помнил, как оказался дома. Два года назад родители отпустили его в другой город, к двоюродной бабушке: жить, учиться и помогать старушке. С год назад бабушки не стало. Владислав стал привыкать к самостоятельной жизни, и она ему внезапно понравилась. Тем более что родители исправно присылали ему деньги. Как настоящему художнику, ему не было одиноко. Одну из двух комнат Владислав обустроил под художественную мастерскую. Он мечтал и рисовал. Творил и вновь предавался фантазиям. Сейчас его мастерская была завалена полотнами и рисунками – и на каждом только она: его Дама. Красотка из магазина «Афродита».

Его мечта. Застывшая богиня. Его любовь…

Владислав лег и долго смотрел в потолок. До самой темноты. Надеялся, что уснет, но сна не было. Он вяло встал и подошел к окну. Это был странный вечер. На улице сгустилась осенняя мгла. Туман стелился по безлюдной улице – ветке от шумной трассы. Тут и машины проезжали редко, улица заканчивалась тупиком. Мутно горели фонари. Из окна первого этажа все было видно как на ладони. Пробежал пес, остановился, оглянулся на юношу, смотревшего на него через стекло. Как он его учуял? Владислав ударил костяшками пальца по стеклу, пес вздрогнул и быстро побежал дальше. Молодой человек вновь лег и закрыл глаза. Он пролежал так долго, когда через неясный вязкий туман услышал: «Подойди к окну, милый…» Владислав открыл глаза, огляделся. На будильнике была полночь. Четко и тихо стучало сердечко часов. Все те же размытые тени и блики на потолке. И вновь он услышал: «Подойди к окну, милый, я жду тебя…»

Рывком он сбросил ноги с постели. Что это было?! Кто его звал? Он же слышал голос! Владислав поднялся. Осторожно ступая, как пугливый молодой кот, первый раз вышедший на разведку из дома без присмотра хозяина, он стал приближаться к окну. Еще шаг, еще… Первым, что он увидел на улице, был силуэт женщины… В десяти метрах от его окна стояла она – в черном плаще, стянутом на талии, с золотым каре, светившимся от мутного света фонарей, падавшего сзади. Только лица ее не было видно – оно оставалось в тени. Но Владислав и так мог понять, что на губах его дивы зовущая улыбка. Молодой человек обмер, во рту стало огненно сухо, перестало биться сердце. Только в ушах стоял глухой стук – там били в набат. Сколько они так простояли, глядя друг на друга, – пять секунд, десять, минуту, две? Владислав не знал. Вдруг она медленно подняла руку и протянула ее в сторону окна – в его сторону, как он это сделал совсем недавно, стоя у витрины, чувствуя ее близость, взывая к ней, желая ее, и думал, что вот-вот потеряет сознание.

На этот раз в глазах его потемнело страшно, тьма беспощадно накрыла сознание, он отступил на ватных ногах и, летя в пропасть, навзничь повалился на старый истертый ковер…

Интерлюдия

Конный отряд в пять человек вихрем ворвался в лагерь разгромленных венецианцев, чей флот только что почти целиком пошел ко дну на восточном берегу Пелопонесса. Во главе отряда была женщина в черном камзоле, высоких ботфортах, в заломленном набок черном бархатном берете, при узком мече у левого бока на широком кожаном поясе и кинжале у правого, в черном плаще. За ней тотчас спрыгнул со своего скакуна ловкий долговязый слуга с повязкой через правый глаз. Женщина устремилась к шатру незадачливого полководца республики – Джованни Дарио. Он только что поставил под удар свое государство, но был невиновен в этом. Просто гордая и заносчивая Венеция, привычная всегда выигрывать, не рассчитала свои силы. Не разглядела той тьмы, которая нагрянула на нее из Азии.

Женщина оттолкнула двух солдат с алебардами у порога шатра, и те не посмели помешать ей, по виду – высокой аристократке, отвела руками еще двух внутри. Она вступила в пределы шатра полководца – его скромных походных покоев.

– Меня зовут герцогиня Лилиана Савойская, сеньор Дарио, – поклонилась она, – соболезную по поводу вашей неудачи на бранном поле. Я ищу своего близкого родственника, участника битвы, маркиза Джованни-Альберто Риччи. Где он может быть?

Джованни Дарио пребывал в глубочайшей растерянности. За его спиной стояли безмолвные офицеры. Камзолы двух из них были забрызганы кровью, забинтованная рука одного покоилась на перевязи.

– Простите, сударыня, как вы сказали зовут вашего родственника? – поднял на нее уставшие глаза полководец.

– Маркиз Джованни-Альберто Риччи, – требовательно повторила незваная посетительница.

– Ах, вот кто, – вспомнив, кивнул он. – Этот храбрый юноша… Но разве он не погиб?

– Что?! – отступила женщина. – Как это погиб?!

– Как погибают в битвах, – пожал плечами полководец.

– Но этого не может быть!

– О, сударыня, на войне может быть все.

– Справьтесь, он должен быть жив! Вы не понимаете! – повторила она в гневе. – Должен!

– На войне никто никому ничего не должен. В сегодняшней битве я потерял половину своих офицеров. Бенедикт, – обернулся он к своему помощнику. – Узнайте, прошу вас.

Стоявший за спиной военачальника офицер щелкнул каблуками и удалился. Никогда еще для герцогини Лилианы Савойской время не тянулось так долго. И так мучительно для полководца Дарио. Эта красивая женщина походила на свинцовую тучу. Наконец его офицер вернулся, приблизился к адмиралу и что-то прошептал на ухо. Джованни Дарио с искренним состраданием взглянул на посетительницу и тяжело вздохнул.

– Проводите даму в лазарет, Бенедикт, – сказал он офицеру. – Он тяжело ранен, герцогиня, дай бог, поспеете вовремя, чтобы попрощаться.

– Этого не может быть, – едва слышно прошептала женщина. – Этого просто не может быть… Мне обещали, что он будет жив…

– Кто вам обещал, Бог?

В его тоне прозвучала горькая усмешка.

– Да, – четко ответила она.

Полководец потупил взор.

– Иногда нам только кажется, что Бог нас слышит. А на деле все обстоит иначе. Увы, герцогиня, сочувствую вам, но сегодня вся Венеция в трауре. Молитвы тысяч семей оказались напрасны.

Бенедикт вел герцогиню в сторону палаток, ставших лазаретом и последним пристанищем для многих воинов республики – и знатных, и простых солдат. Как известно, смерть не разбирается в титулах и званиях – она одинаково любит всех.

А дело было в том, что в эти самые месяцы шла вторая затяжная война между Венецианской республикой и Османской империей. Не так давно, в 1456 году, турки взяли православный Константинополь и его земли, а теперь решили разделаться с главным и самым богатым титаном Средиземноморья – Венецией. «Королева морей» неожиданно оказалась под ударом более сильного противника. Борьба за Морею – греческий полуостров Пелопоннес – оказалась проиграна. Венецианский флот был рассеян, множество бойцов и матросов республики со своими пылающими судами ушли на дно, другие чудом добрались на лодках до берега. Несть числа было раненым и умирающим.

Среди них находился и юный маркиз Джованни-Альберто Риччи…

Скоро, прогнав всех, в том числе доктора и слуг, она осторожно подошла к его ложу. Он был безнадежно изранен, голову тесно охватывала окровавленная повязка.

– Милый, милый, – проговорила она, и губы предательски задрожали. – Как же так?…

– Кто вы, сеньора? – с трудом повернув к ней голову, пролепетал раненый юноша.

– Значит, тебя нынче зовут Джованни-Альберто Риччи? – Герцогиня опустилась на колени перед юным маркизом. – Я носилась по миру, искала тебя, а ты оказался в моей дорогой Венеции! Какая несправедливость!..

В его глазах вспыхнула искра счастья:

– Вы искали меня? Но почему?

Она по-матерински взяла в ладони его лицо.

– Милый мой, ты весь горишь! – Слезы выступили на ее глазах. – Милый Джованни, я так давно ждала тебя, – дама перехватила его безжизненную руку в перстнях, прижалась к ней пылающими губами, – ждала очень давно, но ты не должен был оказаться вот таким… испускающим дух… Не должен!

– Кто же вы? Кто? – вновь пробормотал юный маркиз.

Он сморщился от боли – любое движение, даже попытка говорить приносили ему невыразимые страдания.

– Я твоя дама – вечно твоя госпожа и твоя служанка, – прошептала она. – Твоя любовь. – Она протестующее замотала головой. – Ждать столько столетий, найти и сразу потерять тебя?!

– Я не понимаю…

– Ты все понимаешь, просто пока не знаешь этого.

– А жаль! – вновь поморщился он. – Вы такая красивая, моя прекрасная дама…

– Именно так, и моя красота должна была принадлежать тебе. Ты сам часть меня, неотъемлемая часть. Но нас разлучили – эти проклятые небеса разлучили нас!

– О чем вы?

– Мной помыкают, а я этого не переношу. Ты должен был оставаться жив, мой вечный друг… Мой Бальтазар, мой Адонис, мой Джованни…

– Как вы меня назвали?

– Ты слышал, милый.

– Повторите эти имена, прошу вас…

Она горько улыбнулась:

– Бальтазар, Адонис, Джованни…

И тут лицо юноши преобразилось – глаза вспыхнули, возможно, последним в этой жизни огнем.

– Я знаю! Знаю эти имена! И знаю, кто вы! Кто ты!..

Она вновь приложила руку к его пылающему лбу:

– Тихо, тихо… Хорошо, милый, очень хорошо. Я счастлива, что ты узнал меня. Вспомнил. Я отомщу за тебя – отомщу им. – Она подняла голову к потолку палатки. – Чего бы мне это ни стоило!

– Отомстишь – кому и как? – не понял он.

– Я найду способ. И точно знаю, кому должна мстить. Закрывай глаза, милый. – Она потянулась к нему и коснулась губами пылающего оба. – Не трать понапрасну силы…

Герцогиня вышла из шатра через полчаса и бросила одноглазому слуге:

– Его больше нет. Он ушел. Его отняли у меня. Едем!

По февральскому небу над площадью Сан-Марко летел ангел – от верхнего окна Часовой башни до Дворца дожей. Многотысячная толпа взирала на это прекрасное действо, восторженно улюлюкала, ликовала. Карнавалу было уже добрых четыреста лет, но отправлять ангела небесного по этому маршруту придумали всего полстолетия назад. На толстом судоходном канате, который не порвать, спускали к подножию балкона дожа девушку в белоснежном платье, с крыльями за спиной, первую красавицу республики, которая своим появлением будто говорила: «Небо с вами, люди, с нашей Венецией, она любима Господом и будет существовать вечно!» Девушке было страшно, но восторг ревущей толпы, неистово ликующей, поддерживал ее, придавал юному сердечку отваги и силы.

А потом, ближе к вечеру, венецианцы и гости города надели маски, и начался карнавал. Маски были нужны для того, чтобы люди могли стать самими собою, как это ни странно прозвучит. Важный политик или чиновник, семьянин, порядочный прихожанин, в обычное время приговоренный к упорядоченной и рассудительной жизни, обязанный подавать пример всем своим существованием, этой ночью надевал носатую маску, закутывался в теплый плащ и становился распутником, соблазнителем, сатиром. Богатая матрона, уважаемая в республике дама, чья репутация была безукоризненна, надевала белоснежную и холодную маску дивы, становясь похожей на римских куртизанок, что забеливали свои лица до неузнаваемости, и превращалась в необузданную и похотливую волчицу, в Мессалину, готовую совокупляться где угодно и с кем угодно, лишь бы собрать урожай поклонников и получить как можно больше плотских удовольствий. Ведь это была ночь распутства, диких вакханалий, насквозь пропитанная эротикой и личной свободой.

Над центральным островом Венеции, над Большим каналом и его рукавами, над районом Риальто, где красовался недавно отстроенный новый деревянный мост, рвались разноцветные фейерверки – это было поразительное новшество, пришедшее в Европу из далекого Китая. По тесным каналам плыли огромные гондолы и лодки, в которых в эту февральскую ночь кутались в теплые плащи венецианцы, пили вино в тесных объятиях женщин, будоражили и распаляли воображение друг друга самыми смелыми речами, смеялись в голос, ждали бурного и жаркого продолжения в богатых дворцах и выраставших из воды домах Венеции. Каждому должно было перепасть этой ночью, как и следующими, ведь карнавал не утихал долгие две недели, во время которых жадные сердца получали всего в достатке. И тем более радостно и ненасытно пили из этой щедрой чаши венецианцы, потому что знали: их праздник оборвется ровнехонько с первым днем Великого Поста. Злостный распутник в одночасье станет примерным семьянином, зарвавшаяся блудница превратится в благонравную матрону. И мерно заскрипит привычное колесо жизни.

Той первой февральской карнавальной ночью, когда зимнее итальянское небо полыхало от взрывов фейерверков, а раскаты катились над островами в сопровождении музыкальных инструментов и восторженных людских голосов, у Большого канала, недалеко от деревянного моста Риальто, похожего на дом, нависший над водой, остановился паланкин черного дерева. Двое крепких молодцов в масках рабов-мавров опустили крытые носилки на мостовую, длинный слуга в черном плаще и носатой маске, размеренно шагавший за паланкином, обошел его и открыл дверь. Только потом он протянул руку, на которую легла женская в узкой черной перчатке до самого локтя.

Из паланкина вышла дама в черном бархатном платье, в плаще и капюшоне, в перламутровой маске, отполированной так, что в ней причудливо переливались отсветы огней фейерверка.

– Благодарю, Бартоломео, – сказала она слуге. – Жди меня.

Женщина направилась к чугунному парапету Большого канала, у которого одиноко стоял в темном плаще и берете молодой человек. Он уже успел оглянуться на паланкин и понял, что чем-то заинтересовал даму в карнавальной маске. У самого молодого человека маски не было – само лицо с тонкими чертами выглядело почти как своеобразная маска: бледное, одухотворенное, с большими печальными глазами. Словно и не было вокруг него той жизни, пестрой и живой, точно тело ползущей змеи, Большого канала, укрытого сотнями плывущих или дрейфующих лодок, с рвущими ночь факелами, тысячами голосов, звучащими лютнями и мандолинами, рожками, флейтами Пана, тамбуринами и бубнами с колокольцами, пришедшими с Востока и столь полюбившимися в Европе.

– Добрый вечер, сеньор Бьянки! Простите, что беспокою вас, – подойдя, проговорила дама. – Но я знаю, кто вы, и не просто так остановилась для разговора. Уделите мне несколько минут? Ведь вы художник Алессандро Бьянки, не так ли?

Молодой человек взглянул поверх плеча дамы на ее долговязого слугу в черном плаще и шляпе. Тот стоял в стороне и выглядел довольно грозно в своей носатой маске, да еще при шпаге и кинжале у пояса. Потом посмотрел на ее носильщиков – мнимых рабов-африканцев.

– Вы знаете, как зовут меня, но я не знаю, как зовут вас, сеньора, – смущенно проговорил он. – И я не вижу вашего лица и ваших глаз.

– Мне открыться?

– Если можно, сеньора. И если я не нарушаю запрета…

– Нет, не нарушаете, моя маска ради карнавала, а смотреть глаза в глаза – привилегия всех, кто ищет общения. – Женщина неторопливо сняла перламутровую маску и открыто улыбнулась молодому человеку. – Меня зовут герцогиня Лилиана Савойская.

У молодого человека даже дыхание перехватило, но не от громкого титула – в эту ночь многие важные особы инкогнито бороздили каналы Венеции в поисках новых знакомств. Так прекрасна, изысканна и печальна была случайная ночная знакомая! Теперь уже именно таковая – ведь он знал ее имя…

– Я к вашим услугам, герцогиня, – поклонился он.

– А вот этим словам я очень рада, сеньор Бьянки, ведь именно ваша услуга мне и нужна. О вас мне рассказали в церкви Святого Себастьяна, когда я пришла узнать, кто сегодня лучший художник Венеции. – Улыбка коснулась ее несравненных губ. – Мне назвали ваше имя.

Молодой человек смутился от такой явной похвалы, но она была произнесена столь искренне, что сердце его счастливо запело. Зачем этой важной даме лгать ему?

– Мне сказали, где я могу застать вас, у какого моста вы любите гулять; наполняя душу вдохновением, предаетесь самым возвышенным фантазиям.

Но что она от него хочет? Впрочем, нетрудно догадаться – его профессия говорила сама за себя.

– Зачем же я вам понадобился, ваше высочество? Расписать ваш дом? Дворец? Но я не простой декоратор: мое призвание – изображение святых.

– Знаю, знаю. Мне показали ваши работы.

– Так что же?

– Я хочу, чтобы вы написали мой портрет.

Молодой человек с пониманием кивнул – как он сразу не догадался!

– Это честь для меня. Но вам, наверное, сказали и другое, что я сейчас очень занят? Работаю над восточной стеной базилики Святого Себастьяна.

– Конечно, сказали. И я понимаю, как важен для отцов настоятелей, прихожан и вас самого ваш труд. Но вы не дослушали меня, а значит, не смогли пока понять. Два года назад в трагической битве на побережье Морея погиб дорогой мне человек, его звали маркиз Джованни-Альберто Риччи.

– Соболезную, герцогиня.

– Благодарю. Его похоронили в фамильной усыпальнице. Но я успела застать его живым – там, среди тысяч раненых и умирающих, в походной палатке. Моему горю не было предела. На краю смерти он высказал последнее желание, чтобы мой образ всегда был на его могиле. Я поклялась ему, что закажу свой портрет и поставлю его на мраморной плите, рядом с печальной нимфой, проливающей слезы о погибшем герое. Эти два года я была неутешна, но время лечит, я оправилась, и пришла пора исполнить свое обещание. Я хочу заказать портрет именно у вас, сеньор Бьянки.

– Я очень польщен, сеньора. Но роспись фрески, посвященной Спасителю и Божьей Матери, требует от меня полной самоотдачи. Я работаю над ней уже полгода, дни напролет, и пока что конца и края не вижу. – Он опустил глаза. – А за двух архангелов я еще и не брался. Моя душа в этой фреске. Вы понимаете меня? Это как обет, данный Богу. Его нужно исполнить.

– Конечно, я понимаю вас. Но не будет ничего предосудительного в том, если вы хотя бы час в день будете уделять другой работе. Я слышала, вы учились у самого мэтра Вероккио во Флоренции?

– Это так, – с гордостью кивнул молодой человек.

– Мне нужны только вы – сама судьба привела меня к вам. – Она взяла его руки в свои, сжала пальцы, и тотчас новый взрыв фейерверка озарил Большой канал. – Только один час в день, или в два дня, как вам будет угодно. Вы сделаете благое дело, сеньор Бьянки, и для покойного, храброго воина, отдавшего жизнь за Венецию, нашу с вами родину, и для живого человека, всем сердцем готового исполнить свой долг.

Отказать этой женщине было невозможно. Ее внешность, лицо и восхитительная грация, голос и печальные глаза – все манило молодого художника. И потом, что такое час в день? Несомненно, беседы с целомудренной скорбящей герцогиней скрасят и его жизнь, и его одиночество. Ведь он от природы был так застенчив и нелюдим, что старался все до последней минуты отдавать искусству и Богу.

Уже на следующий день герцогиня Лилиана Савойская переступила порог мастерской художника. То, что она увидела, к великой радости живописца привело ее в искренний восторг.

– Как прекрасен ваш мир, сеньор Бьянки! – воскликнула она. – Именно таким я его себе и представляла!

Его мастерская была миром ангелов. Они летали повсюду – на рисунках, готовых холстах и подмалевках.

– Да, это и впрямь тот мир, которым я живу, – ответил художник.

– И как я счастлива, что могу прикоснуться к вашему миру! – Она сняла перчатку и взяла его руку в свою: – Вот, уже коснулась…

Смущенный, Алессандро Бьянки покраснел до корней волос. Таким волнующим оказалось прикосновение этой женщины!

Чего он не заметил, так это первый взгляд, брошенный ею на светлых небожителей, когда открыл перед ней двери мастерской и пропустил ее вперед. Как больно резануло герцогиню это торжество небес! Будто ей нанесли звонкую, оскорбительную пощечину. Но она быстро взяла себя в руки…

Герцогиня Савойская приезжала в его скромную мастерскую каждый день, ближе к вечеру, когда он возвращался из церкви Святого Себастьяна, и привозила с собой не только хорошее настроение, интересный рассказ, но и корзинку с фруктами и вином, горячим хлебом, свежими овощами, запеченной рыбой, барашком или птицей. Как-то сразу повелось, что он стал уделять ей не один час, а два, потом и три, и четыре. Порой он совсем забывал, что его ждет фреска – Спаситель, Богоматерь и особенно архангелы, которые так и оставались пока лишь набросками на восточной стене, двумя бледными тенями, за спинами которых едва прочитывались крылья. Герцогиня Савойская! У нее, такой белокожей, изысканной, были роскошные рыжие волосы и зеленые глаза. Рисовать ее было величайшим наслаждением, и каждый раз он открывал ее заново. Молодой художник даже не мог помыслить о том, чтобы расстаться с ней. А ведь напиши он ее портрет, закончи его – и она исчезнет из его жизни. Он тянулся к этой женщине умом и сердцем, да и плотью тоже, все сильнее. Но кажется, и герцогине очень нравилось его общество. Она была только рада тому, как размеренно и неторопливо идет их работа. Конечно, герцогиня Савойская неизменно приезжала в черном траурном платье, но ее грация так упрямо говорила за себя, в каждом ее движении было столько женской чувственности и силы! У него голова кружилась, когда он мысленно – против воли, несомненно, и только на правах художника! – уже снимал с нее строгое платье, чтобы освободить красоту и показать ее миру такой, какой она и должна быть – первозданной, без единого лоскутка, какой ее создал сам Господь. Голос милой герцогини тоже стал для него необходимым музыкальным инструментом – он слушал ее, смеялся вместе с ней, потому что она любила и умела шутить. А сколько рассказов о ее путешествиях! Она объездила весь мир – было чем поделиться.

Однажды она оборвала утонченную шутку на середине и, закрыв глаза, внезапно разрыдалась. Он упал перед ней на колени, схватил ее руки в перстнях и сжал их, как что-то очень дорогое, бесценное.

– О господи, что случилось, дорогая сеньора? – вопросил он.

Герцогиня Савойская сокрушенно покачала головой.

– А вы догадайтесь, милый Алессандро. – Она давно уже называла его по имени. – Я не имею права смеяться, когда вы работаете над портретом, который должен украсить могилу близкого мне человека. Я должна только плакать, скорбеть, но мне все меньше хочется лить слезы и все больше хочется открыть для себя мир заново… Снова влюбиться в этот мир, – она подняла на него глаза, – заново полюбить…

Какой был у нее взгляд! И что творилось сейчас в сердце художника!

Но пора было двигаться вперед, и молодой художник сам подготовил холст, натянул на подрамник, покрыл его в пять слоев лаком, в три цинковыми белилами и взялся за дело. Портрет рождался очень быстро – против воли мастера и его модели. Просто это было вдохновение, полет творческого духа! Герцогине тоже хотелось, чтобы время замедлило ход – свершилось такое чудо. И вот был сделан рисунок, за ним подмалевок темперой, а потом художник перешел на масло, и образ его прекрасной дамы стал проявляться с невероятной быстротой.

Дни работы над портретом пронеслись незаметно – труд Алессандро Бьянки стремительно подходил к концу.

В тот ясный летний день, когда портрет был закончен, с каналов то и дело доносились волнующие звуки виол и мандолин, пение гондольеров, перевозивших с берега на берег пассажиров и за лишнюю монету услаждавших слух дам, Лилиана попросила его сходить на рынок Риальто за фруктами. Он с радостью поспешил выполнить ее просьбу. Но когда Алессандро вернулся, закрыл за собой дверь и вошел в скромную мастерскую, то выронил котомку… Она лежала на его диване – обнаженной, опершись на бархатные алые подушки, и смотрела на него совсем иначе, чем раньше. Это был покоряющий взгляд обожаемой и милостивой хозяйки. Всевластной языческой богини…

– Сегодня будешь рисовать меня такой, милый Алессандро, – сказала она. – Ты же не против? Я ведь знаю, о чем ты мечтал все эти недели. Как мысленно раздевал меня, писал нагой в своем богатом воображении. Так вот она – я, наслаждайся…

Он подошел, затем ближе, и еще. Ничего совершеннее он еще не видел. От ее улыбки, которая сегодня тоже была совсем иной, от вида налитой груди молодой женщины, линии ее бедер и круглого живота в глазах у художника помутилось.

– Иди же ко мне, милый, – попросила она. – Иди, не бойся.

– Не смею…

– Я хочу этого.

Он медленно опустился на колени и последние пять шагов прополз.

– Богиня! – шептал он, глядя на это сокровище. – Моя богиня! Моя Афродита!..

А какой аромат источало ее тело! Так, верно, пахнет в раю…

– Коснись же меня, милый, – вновь попросила она. – Коснись, не бойся…

Каким притягательно зовущим был ее полуоткрытый рот! Как сладострастно ожили крылья ее носа! И он не посмел ослушаться – ни ее воли, ни своей природы и желаний. В эти мгновения, когда он приложил щеку к ее груди, а потом стал целовать ключицы, шею, губы, он уже забыл о печальном портрете скорбящей аристократки, которым был увлечен последние две недели. А когда герцогиня, нацеловавшись с ним и сказав: «Сделай это», – нежно подтолкнула его, Алессандро Бьянки напрочь забыл о своей фреске, об ожидавших его Спасителе и Богоматери и тем более о двух грозных архангелах, за которых он толком и не брался. Все прежние сюжеты в мгновение ока перестали иметь для него значение.

Этот день и ночь они не размыкали объятий. Затем еще три дня, а за ними – неделю. Из храма Святого Себастьяна за художником прислали человека, но к нему вышла сеньора в траурном наряде, укрытая колпаком темной вуали, представилась тетей и сказала, что художник нездоров, пусть его в ближайшие дни не беспокоят. Но он и впрямь был нездоров – заболел страстью к герцогине Савойской. А сколько раз он называл ее так, как не осмелился бы прежде ни одну женщину – скорее, дал бы обет молчания на всю оставшуюся жизнь. В любовном пылу, в плену необузданной страсти, в огне сумасшедшего желания он звал ее «Моя мадонна!». Вновь и вновь приходили из церкви Святого Себастьяна, но их отсылали прочь.

А потом случилось нечто странное. Так, на горизонте полыхают молнии и гремит гром, говоря о том, что скоро непогода заявится и к вам. После аристократического бала, который давал дож Венеции, герцогиня Савойская вдруг пропала на целую неделю. А когда появилась, Алессандро, который уже извелся и не находил себе места, готов был сойти с ума, сразу отметил, какой отстраненной стала она. Едва ли не чужой. Колкий ледяной ветерок пронесся между ними. Теперь она приезжала к нему уже не каждый день, а если появлялась, то на час или два, а потом уносилась куда-то. Алессандро мучился, задавал вопросы, но она отговаривалась: у нее есть дела по наследству, назначены встречи, и вообще нельзя же заниматься только любовью. Она заметная в обществе особа, от нее зависят много людей, наконец, у нее есть друзья – должна успеть всюду. Но резкий холод, пролившийся между ними, был хорошо заметен и так обжигал, что даже ослепленный чувством человек мог бы признаться самому себе: у него появился соперник. С этой мыслью бедному, несчастному художнику справиться было невозможно.

Как-то они плыли на гондоле по черному, как ночь, каналу, в котором отражался только златоглавый Веспер. Мрачные дома нависали над ними подобно опасным прибрежным скалам, и все казалось враждебным и чужим, Алессандро спросил напрямую:

– У тебя кто-то есть, Лилиана? Скажи мне честно, во имя Бога.

– Ты вспомнил Бога? – усмехнулась она. – Своего благодетеля и заступника… Ах, милый юноша, ты же не думал, что мы будем жить вместе долго и счастливо и умрем в один день?

Он не ответил ей, хотя именно так он думал! Хотел верить в это всем сердцем!

– Мы очень разные, – сказала она. – Неужели ты не понимаешь этого?

– Мне казалось, что мы очень близки, – с великим трепетом ответил он.

– Так и есть, но мы не сможем быть вместе всегда. Рано или поздно я уйду.

– Куда?!

– Куда захочу, – жестко ответила она.

– Когда же это случится? – обреченно спросил он.

– Когда-нибудь так будет.

– Я не смогу без тебя.

– Хочешь, расстанемся прямо сейчас? – поймав его взгляд, напрямую спросила она. – Может быть, так тебе будет проще?

Все похолодело у него внутри.

– Нет, нет! – замотал он головой. – Нет же!..

Это прозвучало громко и с таким отчаянием, что даже Бартоломео на корме замер на секунды со своим проклятым веслом и уставился на жалкого кавалера выдумщицы-хозяйки. Вдруг Алессандро Бьянки вспомнил, что герцогиня не познакомила его ни с одним из своих друзей, никогда и никуда не брала его с собой, не приглашала в свой дом. Ведь он где-то был? А он, ее несчастный любовник, даже не спросил.

После этой ночной прогулки по каналам Венеции, казавшимися ему мертвыми рвами, залитыми черной водой, он полетел в пропасть. Она приходила теперь раз или два в неделю и утоляла его болезненную любовную страсть; во время соития она упрямо смотрела ему в глаза, а потом уезжала, даже не разделив с ним трапезы. Но теперь он заболел на самом деле – никуда толком не выходил, только ждал ее и ждал, чтобы почти тотчас отпустить…

О том, чтобы продолжить работы в храме Святого Себастьяна, не было и речи. Там все для него стало чужим. Святые лики, ничего не выражавшие, кроме страдания, стали враждебными.

А потом она пропала окончательно. Его любовь, его жизнь, его несчастье. Лилианы Савойской и след простыл.

Прошел год – приближался новый карнавал…

Через разных людей Алессандро Бьянки наконец-то узнал, где живет герцогиня Савойская. На одном из отдаленных восточных островов стоял ее небольшой дворец, купленный, как оказалось, совсем недавно. Добраться туда было трудно. Кутаясь в теплый плащ, уворачиваясь от холодного зимнего ветра, он поднялся по парадной лестнице и постучал в высокие створки дверей.

Ему открыл долговязый одноглазый слуга.

– Позови хозяйку, Бартоломео, – очень просто попросил художник.

Тот раздумывал, отказать мальчишке сразу или выполнить его просьбу.

– Ждите здесь, сеньор, – наконец сказал он и закрыл дверь.

Художник стоял и хватал ртом холодный воздух, задувавший с Адриатики. Он думал, что сейчас подойдет к одетому в камень берегу, перевалится через парапет и просто упадет вниз. Все закончится – невыразимые муки, страдания, непреходящая боль…

Но вот дверь открылась – и на пороге оказалась она, его герцогиня.

– Ты обещала любить меня, Лилиана, – проговорил он.

– Как ты посмел явиться сюда? – ответила она.

Ему был безразличен ее гнев.

– Ты обещала любить меня всегда, Лилиана, – переполняясь отчаянием, повторил он. – Всегда…

– Не слишком ли ты размечтался, юноша? – вновь спросила она. – Я подарила тебе себя – этого достаточно. Учись жить без меня. И вот еще что: если попадешься на глаза моему новому кавалеру, я за него не ручаюсь. Он – ревнивец и бывает очень резким, а то и жестоким.

– Твоему новому кавалеру?

– А как ты думал? Неужели решил, что провожу время одна? Такая женщина, как я, и одна? – усмехнулась она. – А теперь уходи, иначе Бартоломео поможет – спустит тебя с лестницы. Пошел прочь, мозгляк!

Дверь захлопнулась. Покачиваясь, как пьяный, он спускался со ступеней ее дворца. Художник не помнил, где и как нанял гондолу, чтобы добраться до Риальто. Только утром он обнаружил, что лежит у себя дома на ковре у остывшего камина. Лучше бы сразу утопиться прямо там, напротив ее дворца…

Он пил несколько недель. По полу его квартиры катались пустые бутылки. Потом что-то страшное, роковое проснулось в нем, и он взялся за работу. Вернулся к своим ангелам, но краски на его полотнах потухли. Прекрасные лики изменились. Мир из Божьего творения стал превращаться в свою противоположность, как, впрочем, и утверждали многие религии и мудрецы. Дьявольская сторона, проклятый край! Плотский мир, как наказание! Но художник Алессандро Бьянки пришел к этому сам, испытал все на собственной шкуре. Обманутый, оскорбленный, униженный. Над ним посмеялись и поглумились вволю. Теперь вместо ангелов на его картинах стали появляться демоны – они упырями лезли изо всех щелей, чтобы наводнить собой этот проклятый и жестокий мир. «Будь он проклят! – шептал художник, нанося быстрые мазки на холст – последние удары кистью. которые ему суждено было сделать в этой жизни. – Я помогу разрушить его! Будь же он проклят!..»

Последнее полотно было дописано накануне карнавала.

А утром в Большом канале, у моста Риальто, среди цветочных венков и бумажных кружев был обнаружен в черной холодной воде труп Алессандро Бьянки. Когда судебные приставы и священники открыли его дом, то, едва обойдя мастерскую, в ужасе бросились оттуда вон. Они вдруг поняли, что попали в ад – именно его увидел погибающий Бьянки и назло людям, ангелам и Богу изобразил его на всех полотнах. Но особенно поразил их последний холст, все еще стоявший на мольберте. На нем была изображена женщина в черном траурном платье… Дьяволица, прекрасный и страшный суккуб в теле женщины. Тот, кому суждено было взглянуть в эти глаза, увидеть эту хищную улыбку, уже не забыл бы их никогда в жизни.

– Странно, но она похожа на герцогиню Савойскую, – сказал один прелат другому. – А ведь я слышал, что нашего гения посещала какая-то аристократка. Что скажете, святой отец?

– Лучше бы я всего этого не знал, – уклончиво ответил второй прелат. – Не знал, не видел и не слышал. Но я встречал герцогиню, и скажу вам, ее красота, прости меня Господи, не от мира сего – это красота от дьявола. Слава Богу, что мы давали обет безбрачия и нас не коснулось сие искушение. Но какого художника мы потеряли! Это мог быть второй Леонардо! Второй Рафаэль. Какого гения темные силы отняли у Бога!..

В то февральское утро, когда труп художника Алессандро Бьянки вылавливали из Большого канала, там же остановился паланкин важной особы. Но он уже побывал здесь ночью, когда художник только шел к черной воде. Она должна была увидеть его последние мгновения. И теперь не удержалась, чтобы не посмотреть на тело бедняги. Но ей не было жалко его! Как Богу не было жалко маркиза Джованни-Альберто Риччи, которого отняли у нее так жестоко.

Волею небес, будь они прокляты!

Рука в черной перчатке отодвинула бордовую шторку, в сумраке крытых носилок замерло бледное женское лицо. Затем дама пощелкала пальцами – высокий худой слуга с повязкой на правом глазу обошел паланкин и замер у окошка.

– Вот что, Бартоломео, мы покидаем Венецию. У меня дурное предчувствие, что нам будут мстить. Не эти клоуны, – она кивнула на стражу и горожан, толпившихся у причала, где только что на плащ положили труп утопленника. – Я говорю о силах куда более опасных и роковых для меня. Будем искать другие земли.

– Как скажете, госпожа, – кивнул одноглазый слуга.

В день, когда утопленника Алессандро Бьянки отпевали в маленькой церквушке на окраине Риальто – ведь никто не мог доказать его самоубийства, а значит, он имел право на достойное упокоение, – в соборе Святого Себастьяна случилось нечто невероятное и страшное. Сторож, ставший тому свидетелем, надолго потерял дар речи, а когда та вернулась к нему, он, заикаясь, рассказал, о том, что видел. Неоконченная фреска, которую писал тот самый безумный художник, вдруг ожила. Не образ Вседержителя, не Мадонна, а два архангела по краям, которые были едва отмечены на подмалевке, вдруг шевельнулись. Они обретали плоть и объем. Их едва намеченные одежды заискрились белым сиянием, вспыхнули золотом волосы и венки на головах. А вскоре прямо из стены, отделившись от нее, вышли два существа в сверкающих одеждах. Они опустились на пол храма и грозно огляделись. На их лицах были скорбь и гнев. Существа двинулись к выходу – то ли шли, то ли парили по воздуху. Но их сандалии точно не касались земли.

Все посчитали, особенно священники, что рассудок сторожа помутился, ведь произошло столько мрачных событий.

На другом конце Европы, в далеком от Венеции великом княжестве Польско-Литовском, гостила прекрасная путешественница герцогиня де Монферрато. Она остановилась в замке у местного князя пана Ляховского и с первого же вечера заняла умы всех мужчин и женщин. С ней был только одноглазый высоченный слуга с лицом, будто высеченным из камня. Загадочная герцогиня и мрачный, словно шагнувший из преисподней спутник, над которым высокомерные и легкомысленные шляхтичи дружно посмеивались, были в княжестве проездом. Несмотря на веселый нрав герцогини и ее внешнюю беспечность, они словно боялись и торопились убежать от кого-то.

После очередного костюмированного бала, состоявшегося под молнии в грозу и ливень, герцогиня и ее слуга исчезли. И вновь произошедшему, как и в церкви Святого Себастьяна в Венеции, нашелся свидетель. Это был библиотекарь, ученый муж, накануне перебравший браги и уснувший в большом зале на сундуке. Он видел, как некая женщина, одетая в дорогу, вышла в зал в сопровождении кавалера с повязкой через один глаз. Неожиданно при очередной ослепительной молнии и раскатах грома над самой крышей замка решетчатое окно вылетело на пол зала, и там же, будто из ниоткуда, из огненного столба появились двое в светящихся облачениях: в туниках, кирасах и шлемах. Решив, что два карающих ангела пришли по его душу, чтобы наказать за пьянство, библиотекарь немедленно протрезвел и зарекся пить до конца дней своих. Но он был им не нужен…

Библиотекарь обо всем рассказывал сбивчиво, он и сам толком не верил себе и тому, что видел. Но он помнил, как это было. Один светящийся воин громовым голосом сказал обомлевшей женщине: «Слушай же, Лилит! За то, что отняла у Него святую душу, тебя ждет кара!» – «Нет! Нет же! – закричала женщина и упала на колени. – Я раскаиваюсь в том, что совершила! Я сделала это со зла! У меня отняли любимого! Пусть же Он смилостивится надо мной! Пусть смилостивится!» – «Трепещи и слушай! – сказал второй светящийся воин. – В наказание за содеянное неведомый тебе срок ты будешь лежать под могильной плитой – столетие за столетием – живая и страдающая! И помнить все! Он сказал: будет время подумать! А когда пройдет срок, ты станешь безмолвной куклой. Не скажешь ни слова, не бросишь ни взгляда! Если ты нарушишь этот приговор, тебя превратят в змею до конца времен! Будешь ползать и пресмыкаться в испепеляющих песках Ливана! Хочешь такой судьбы?» – «Пусть Он простит меня! Смилостивится надо мной!» – продолжала рыдать женщина. – «Пусть!..» Первый воин света направил руку в сторону одноглазого спутника женщины – вырвалась из его руки молния и поразила слугу, только пепел остался на плитах, его подхватил ветер из окна и развеял по залу. А второй указал рукой на пол, он разверзся, и женщина с отчаянным криком провалилась вниз. Конечно, библиотекарю никто не поверил – и пол был цел, и пепла не нашлось. И герцогини со слугой, которые, несомненно, уехали той ночью, тоже не было: беглецы кого-то боялись и пытались скрыться. А библиотекаря посадили на хлеб и воду на целый месяц, чему он совершенно не противился, потому что пить брагу все равно зарекся.

Все это случилось на территории Восточной Европы, в Польско-Литовском княжестве, в пятнадцатом веке от Рождества Христова, в Старом Ляшском замке…

Часть третья

Ослепительная и могущественная

Глава первая

Побег и таинственные письма

1

Свет падал через золотистые шторы в чудесную спальню с большим плюшевым мишкой на кресле, изумрудными и розовыми подушками, дивными растениями в подвесных горшках, гигантским фото с парящей бабочкой на стене, столиком с зеркалом в ажурной раме и еще много чем девчачьим. Оглядев все, на что вечером у него не хватило внимания – он был чересчур занят хозяйкой, – Крымов зевнул и потянулся.

– И где это я? – воодушевленно спросил он. – А-а, в раю! Как я мог забыть!

Рядом под простыней сонно и томно потянулась хозяйка комнаты.

– Если ты в раю, тогда кто я?

– Ангел, конечно.

Хозяйка засмеялась, но тоже сонно, и кокетливо спросила:

– Ангелы разве занимаются любовью?

– А ты не знала?

– Только догадывалась.

– Еще как – и ты вчера это доказала.

Марина хмыкнула в подушку.

– А что насчет утреннего секса? – спросил Крымов.

– М-м, – неопределенно и по-прежнему сонно промычала в подушку девушка.

– Что м-м? Как насчет утренних упражнений? – Он настойчиво забрался рукой под простыню.

– Ай! – ойкнула хозяйка. – Я еще сонная и зубы не чистила.

Он потянул простыню на себя. Она вцепилась в нее – это превращалось в игру:

– Потом, Андрей…

– Нет уж. – Крымов сдернул с нее простыню и крепко схватил, уже смеющуюся, нагую, дрыгавшую ногами. – Я так долго был в лесу, что не смогу дождаться, пока ты проснешься и умоешь мордашку. Буду тебя такой вот сонной и капризной…

– Ну это же насилие, товарищ капитан! – с хохотом забилась она.

– Я капитан в отставке, не забывайте об этом, – целуя Марину, нравоучительно изрек он. – И потом, в лесу забываешь о правилах приличия. А легкое сопротивление меня даже возбуждает.

– Маньяк!

– Совсем немного. И только с тобой.

После секса и душа они завтракали. Когда Марина разливала апельсиновый сок, трубка сотового ожила у правого локтя Крымова.

– Алло? Яшин, слушаю тебя. Да-да, доброе утро. Очень доброе, кстати! Добрее не бывает. Ну, говори… Так… Что?! Украли? Этой ночью? Заезжай за мной прямо сейчас. А, я не дома. В гостях. Какая улица? – прикрыв трубку ладонью, спросил он у Марины.

– Никитская, двадцать пять, двенадцать, – с улыбкой ответила она. – Передайте привет товарищу старшему лейтенанту.

– А можно?

– Нужно. Все равно ведь узнает.

Крымов назвал адрес.

– Тебе привет от свидетельницы, кстати, – он подмигнул девушке, – очаровательной Марины Зорькиной. Да, мы загуляли вчера, вина выпили, она милостиво позволила мне поспать на диване в гостиной. Рад за меня? Отлично. Жду, Яшин!

Крымов дал отбой.

– Что случилось? Кого украли? Или что?

– И кого, и что. Хозяин модного салона «Афродита» Соболевский только что позвонил Яшину: из витрины его магазина пропал манекен нашей сногсшибательной красотки.

– Как это пропал?

– Это и придется узнать. Стекла и замки целы. Была Лола и нет Лолы. Так ее звал хозяин, – пояснил он.

– А-а, – кивнула Марина. – Он ее одушевил?

– Что-то вроде того.

Через полчаса детектив обувался в коридоре. Набросив плащ, Крымов обнял Марину.

– Ну что, до вечера, девица-краса?

– А-га, – глядя ему в глаза, с расстановкой ответила та. – Еще как до вечера…

– Тогда я позвоню, когда освобожусь.

– Не отпускала бы я вас, товарищ капитан в отставке, – честно призналась Марина; она положила руки ему на плечи и, встав на цыпочки, поцеловала в губы. – Такие утра хочется проводить вместе с любовником – до обеда валяться. А потом до ужина. И еще чем-то заниматься, еще и еще. – Она нежно потерлась носом о его щеку. – И еще…

– Какая ты страстная, – усмехнулся он. – А маньяком меня называла.

– Долго ждала, чего ты хочешь?

– У тебя или у меня? Будем валяться и заниматься? – уточнил он.

Девушка пожала плечами:

– Да без разницы. У меня еще пять ночей квартира свободна.

– Ладно, солнышко, вечером и договоримся. – Он чмокнул ее на прощание. – Побежал!

Со старшим лейтенантом они ехали в салон «Афродита».

– Ну? – едва Крымов забрался в машину, хитро спросил Яшин. – Как все прошло?

– Я побывал в раю, вот как. Но без подробностей, я джентльмен.

– Как скажете, товарищ капитан. Без подробностей так без подробностей. Но «побывал в раю» – это уже говорит само за себя. Тут ничего и рассказывать не надо.

– Вот-вот, повоображай, – рассмеялся Крымов.

Хозяин салона модной одежды «Афродита» Анатолий Иванович Соболевский встретил их растерянным и даже подавленным.

– Не понимаю, как это могло случиться, – повторял он. – Будто испарилась! Понимаете? По мановению волшебной палочки. Была и нет!

Одновременно с капитаном и старшим лейтенантом приехала бригада криминалистов. Даже овчарку Раду привезли. Внимание к магазину было приковано особое, ведь с ним были связаны два убийства и «разные темные дела», как это называл полковник Морозов. Крымов сам десять раз обошел магазин, припомнил все, что тут произошло в ближайшие дни, попробовал сопоставить факты и прийти к какому-то заключению. Факты были, заключения – нет.

Старший криминалист вскоре тоже пожал плечами.

– Никаких следов, Андрей Петрович! Костя, – кивнул он Яшину, – сам видишь. И Рада след не взяла. Кукла словно испарилась. – Криминалист задумался. – Ответ только один: кто-то из своих все подстроил, чьи запахи тут и так годами живут. Чужаков не было.

– Спасибо, – кивнул Крымов. Когда криминалист пошел собирать свою гвардию, он сказал Яшину:

– Есть еще один ответ, Костя, но я не буду торопиться огорошить тебя и показаться полным психом. Вначале проверим еще одного персонажа этой истории. Вместе съездим.

– И кто это? Что за персонаж?

– Ты его помнишь: Владислав Ольшанский.

– Тот паренек, которого ты атаковал на улице? За ним следила твоя Марина?

– Моей называть ее пока что рано. Но если тебе так хочется, то да: нарцисс-художник, за которым следили моя Марина и погибшая Инга Саранцева.

– Да он на тебя точно в суд подаст.

– Пусть! Поехали.

Очень скоро они узнали, где проживает Владислав Ольшанский. Долго стучались в его квартиру-ателье, затем взяли ордер на вскрытие, и местный слесарь отпер им дверь. Квартира была не просто пуста – отсюда уходили явно в спешке. Кровать в беспорядке, простыни и одеяла взбиты.

– Тут сегодня кувыркались, – кивнул на творческое ложе Яшин.

– Вижу, и довольно бурно.

Платяной шкаф был приоткрыт – из него явно забрали самое необходимое: с полок – свитера и джинсы, с вешалок – верхнюю одежду. Мастерская во второй комнате оказалась пуста. Паренек явно сорвался и сбежал куда-то. Яшин позвонил во все службы такси – никто не останавливался около этого дома. Если уехали, то на леваке. Одна соседка сказала, что видела «патлатого зазнайку» и молодую женщину в черном плаще с капюшоном. У них были сумки, огромная папка, они вышли из двора и были таковы. Прежде-то он к себе никого не водил – холостяком жил. А тут – на тебе!

– Что? – усмехнулся Яшин. – Думаешь, манекен ожил, забрал художника и смылся с ним?… Молчишь, капитан?

– А если я и впрямь так думаю?

Яшин усмехнулся:

– Спятил, да?

– Если и спятил, то совсем немного. С чего ты взял, Костя, что манекен – это лишь кукла? Нам об этом Соболевский рассказал? А вот воришка Люся, прятавшаяся от нее, была другого мнения.

– Да она больная на всю голову.

– Инга Саранцева тоже другого мнения была. Правда, сама она этого уже не подтвердит. Обе видели манекен в действии. Последнее слово подчеркнуто.

– Шутишь?

– Кстати, моя Марина, как ты ее называешь, тоже иного мнения, ведь это Ольшанский называл манекен «моя богиня». Ты сам слышал. Может, вымолил он ее у богов?

– Не-ет, – хмурясь, настойчиво замотал головой Яшин. – Я так не играю. Это чересчур, товарищ капитан.

– Куда они могли поехать, вот вопрос. Владислав Ольшанский может выйти на родителей, а может и не выйти. Воспользуется картой и выбросит ее. Да скорее всего, он так и поступит. Это мы проверим, а если у них есть наличка? Сам он меня не интересует. Но ее, этого монстра, который совершит миллион бед, если захочет, мы сможем найти только через Ольшанского.

Ожил телефон Крымова. Капитан приложил трубку к уху.

– Алло? Да, Анатолий Иванович, слушаю вас. Что? Да ладно? Какая сумма? О-о, это большая сумма. Спасибо. Это было важно. Созвонимся. – Крымов дал отбой. – Новый поворот сюжета, Костя.

– Что случилось?

– Соболевского обчистили – украли бабло из сейфа.

– И сколько?

– Четыреста пятьдесят тысяч рублей. Он только сейчас догадался проверить.

– И никаких отпечатков и признаков взлома – наши ведь проверяли сейф снаружи.

– Вот именно, старший лейтенант. Такое мальчик по имени Владислав Ольшанский точно провернуть бы не смог.

– Такое нет.

– А что? – вопросил Крымов. – Четыреста пятьдесят тысяч рублей – на первое время хватит.

– Кому?

– Сам знаешь. Нашей парочке. И кредитки никакие не нужны. На леваке в другой город. Без паспорта. А можно и машинку угнать. Живи себе и радуйся пару-тройку месяцев в какой-нибудь глуши, а то и полгода. Но какие у них цели, вот что важно.

– Какие могут быть цели у манекена? – взмолился Яшин. – Андрей? Что ты, ей-богу?

– Вот и поглядим, какие. Надо разослать по всем отделениям фото мальчишки. Через два дня, если ничего не изменится, объявить в розыск. Фото манекена рассылать бессмысленно, что-то мне подсказывает: этот монстр может менять обличье.

– Вот даже как? – обреченно спросил следователь.

– А ты для чего меня вызвал, Костя? Было бы обычное дело – сам бы разобрался. Тут – другое. Или нет?

– Тоже верно.

Кажется, Яшин уже готов был сдаться. Слишком уверенно его бывший шеф Андрей Петрович Крымов развивал свою «теорию заговора».

– Но что ей от него нужно? – Этот вопрос, рассеянно глядя на улицу, капитан задал самому себе. – Что их связывает? Какие силы? И что ему нужно от нее? Это еще интереснее. Пока мы с тобой не ответим на эти вопросы, будем шарахаться в потемках и набивать шишки.

2

Они ехали в электричке через пригород. Она в черном плаще с откинутым на плечи капюшоном, с пронзительными сияющими глазами, с тем же каре, только волосы ее стали каштановыми с рыжим отливом. Вспыхнув серебристо-перламутровым светом, она изменилась на его глазах. Все это случилось еще дома. Сказала: «Устала быть блондой: пять лет однообразия – не шутка. Что скажешь, малыш?» Ему было все равно – цвет волос не имел значения. «Ты прекрасна», – ответил он. И теперь, под перестук колес, как жадно смотрел на нее! Как желал! Она видела и была рада этому. Или счастлива? Но могла ли она испытывать подобные чувства? Счастье, несчастье – это ведь для простых смертных. Или нет? Владислав до сих пор не верил в то, что это происходило с ним наяву, что чудеса сбываются. Перед ним сидела она – его вожделенная мечта, его дама, его любовь, ожившая и воплощенная, а теперь еще и его спутница. Но если желание и крик о помощи достигают самых отдаленных уголков вселенной, твои мечты могут воплотиться в реальность. Пробуйте – вдруг получится и у вас! У него – получилось. Не видеться так ДОЛГО, грезить друг о друге и наконец заполучить – это ли не высшее наслаждение: для сердца, тела, общего блистательного будущего. Для триумфа и бессмертия.

Улыбаясь, он вспоминал, как услышал шепот, зов, подошел к окну и увидел ее. Она стояла там, в мглистой осенней ночи, в десяти шагах от его окна; когда же он сообразил, кто перед ним, то отшатнулся и упал без памяти. А когда открыл глаза и пошевелился, то обнаружил, что она сидит на полу рядом с ним, а его голова лежит в ее ладонях.

«Не ушиблись, мой милый принц?» – с улыбкой спросила она.

«Как вы вошли?»

«Открывать любые двери – один из моих талантов, подаренных мне силами природы. Нет ни одного замка́, который я бы не смогла открыть. К любому дворцу, любому чертогу, любой эпохе, любому человеческому сердцу. Если я этого захочу – преград для меня нет».

«Но кто вы?» – трепетно спросил он.

«Твой дом уставлен моими портретами, а ты не знаешь, кто я? – Она встала первой. – Подымайся, малыш. – Гостья протянула ему руку, он осторожно взял ее, и она помогла ему, еще не пришедшему в себя от падения. – Вот так…»

Владислав сел на край кровати.

«Кто вы?»

«Обратись ко мне иначе».

Он понял, о чем идет речь.

«Кто ты?»

«Значит, ты пока не помнишь?»

«Нет…»

«Жаль».

«Я не договорил».

«Прости».

Владислав посмотрел в ее глаза.

«Но зато есть другое, что я знаю наверняка», – вдруг очень уверенно произнес он.

«И что же ты знаешь?»

«Что мы… принадлежим друг другу».

Она усмехнулась:

«На первый раз этого достаточно. Потом будет больше. Ты заново станешь открывать этот мир, и те знания, которые у тебя есть сейчас, покажутся такими же смешными, как человеку, который вылез из песочницы, в которой была сосредоточена вся его жизнь, и увидел звезды».

Молодой человек улыбнулся:

«Как же классно ты говоришь!.. Так красиво!»

«О, я многое делаю красиво. Кстати, как тебя зовут в этот раз?»

«Владислав».

«Владеть славой – то, что надо. И тебе, малыш, и мне. Как зовут меня, ты знаешь?»

«Лилит», – не сразу ответил он.

«Правильно».

«Я услышал это имя – и слышал его много раз».

«Это я нашептывала его тебе».

«Да, – кивнул он. – Теперь я понимаю, все понимаю! Это притяжение…»

«Сколько тебе сейчас лет?»

«Девятнадцать».

Прищурив глаза, она усмехнулась:

«Отличный возраст! Скажи, но только честно…»

«Да?»

«У тебя были женщины?»

Он опустил глаза.

«Ну?»

Владислав упрямо молчал. Наконец, подняв голову, спросил сам:

«А это имеет значение?»

«Так ты девственник? Чист, как утренний цветок?»

«Я не цветок». – Владислав еще упрямее уставился в пол.

«Тут нечего стесняться, – успокоила она его. – У каждого свой срок. Я знала много женщин, которые начинали очень рано и так же рано становились тертыми-перетертыми торбами, их покупали разве что за медный грош. И знала молодых людей, диких распутников, истекающих похотью, не пропускавших ни один публичный дом, которые с ранней юности вступали в связи со всеми подряд, мужчинами и женщинами, им было все равно, и тоже становились годам к двадцати пяти измочаленными, насквозь прогнившими, как тухлые баклажаны – нажми, развалится и потечет у тебя между пальцами».

«Откуда ты все это знала?»

«Долго живу на этом свете, – рассмеялась она. – И потом, твоя девственность лишь до срока. – Она провела ладонью по его щеке, и он загорелся. – Все исправимо, милый».

Она потянулась к нему, поцеловала в губы – и он вспыхнул таким огнем, какой уже не зальешь никакой рекой. Можно только дать выход любовному пылу!

«Я мечтал, чтобы ты стала моей!»

«И я стосковалась по тебе – не только по твоему горячему сердцу, но и по твоим рукам, по твоим ласкам, милый… Давай не будем говорить лишнего, а займемся любовью. Что скажешь?»

Владислав затрепетал.

«Мне так бы этого хотелось…»

«Позволь, я сама раздену тебя. Для меня это будет радостью, поверь. Поднимай руки. – Она стащила с него свитер, затем джинсы. – Встань передо мной. – Ночная гостья раздела его донага. – Ты всякий раз хорош, к моему удовольствию».

Он все еще трепетал. Но ее прикосновения совершили чудо.

«А ты?» – спросил он.

«Разумеется. Закрой глаза».

Он послушался. А когда открыл, она стояла перед ним обнаженной – у молодого человека дыхание перехватило. Свет фонарей падал из окна, обтекал ее тело.

«Как я тебе?»

И тогда он сказал все те же слова, потому что они были предельно точны:

«Ты прекрасна, Лилит…»

«Знаю, милый, знаю… а теперь иди ко мне, и возляжем, как мы это делали много-много раз…»

«Когда? Когда же?»

«Давно, очень давно, мой Владислав… – Она потянула его на ковер и привычным движением уложила на себя. – Ты вернулся домой, милый… Я – твой дом… А теперь люби меня, люби!..»

И вот теперь, став мужчиной, любовником, возлюбленным не простой смертной женщины, какой-нибудь набитой дуры, а богини, он ехал в притягательную неизвестность, но знал, что лишь для него это пока загадка. Его хозяйка и служанка, царица и рабыня, его Лилит, стократ возлюбленная, знает все, каждый их шаг. И он готов был подчиниться ей, как подчинялся сотни и тысячи лет назад. Не было ничего упоительнее этого подчинения! Добровольного рабства. Отказаться от него – все равно что мореплавателю не слушаться счастливого попутного ветра, который берется управлять его кораблем и обещает привезти к неведомым богатым землям.

За окном проносились перелески и поля до горизонта, озерца и протоки, дачные массивы с опустевшими по осени огородами и садиками. Они ехали в сторону счастья, назло всему миру, возможно, назло небесам, которым всегда слишком много надо. Но близость с богиней сделала его из юноши мужчиной, готовым к битвам. К черту всех, кто встанет у них на пути!

Огромная папка художника, распухшая, дорогая взору, лежала на деревянной скамейке рядом с Владиславом. Они забрали все его рисунки – ничего не оставили тем, кто скоро ворвется в его дом и станет вынюхивать, рыться, дознаваться. Где они? Что они? Кто они?! А ведь это рано или поздно произойдет, знали они оба. Никто не должен был увидеть ее портреты, понять, какое место в жизни юного художника занимало это неведомое существо. Пусть крысы делают свое дело.

А они, избранные, будут делать свое.

3

В обед Крымову принесли телеграмму. «Уважаемый Андрей Петрович на почте вас ждет ценный конверт информация срочная». «Ладно, – подумал он, – ценный так ценный». И ведь как подгадали – а будь он в уральском лесу? Всего-то в родном городе два дня. Поболтал по телефону с Мариной, поворковал, не смог отказать себе в этом удовольствии в обеденный перерыв. Обещал перезвонить к вечеру. Крымов ждал информации от Яшина и дождался, но она предсказуемо разочаровала его. Ни одно такси не забирало у дома, где жил Ольшанский, женщину и юношу с сумками. Также Крымов узнал, что банковская карточка Владислава нигде не всплывала. До закрытия он успел на почту, получил большой конверт и вернулся домой. Там Андрей обнаружил, что обратным адресом значилась областная библиотека. Что бы это значило?

Закурив на кухне, он с интересом распечатал толстый конверт.

– Ого, да тут целое собрание сочинений, – пробормотал он.

Присланное состояло из трех тонких пронумерованных пачек с документами, в основном ксерокопиями, и письма, адресованного ему, Андрею Крымову. Но едва он прочитал первые строки вложенного послания, как тотчас волнение захлестнуло его.

«Уважаемый Андрей Петрович!

Зная о вашем интересе к делу о пропавшей кукле из магазина „Афродита“ и всем сопутствующим трагическим событиям, посылаю вам три очень важных документа, касающихся их. Читайте в порядке нумерации, и вам откроется многое, о чем вы и не предполагали. Считайте меня искренним, крайне осведомленным и готовым прийти на помощь доброжелателем. Аноним».

Крымов поспешно проглядел все три документа, состоявшие из скрепленных скоросшивателем листов, а потом стал читать первый из них.

Это была биография известного, но рано ушедшего из жизни венецианского художника эпохи Возрождения Алессандро Бьянки. Ксерокопия была снята с какой-то старинной книги, несомненно, в подтверждение того, что сие не вымысел. Там шел готический шрифт, старый итальянский язык, который Крымов не прочитал бы и под страхом смерти, но, к счастью, был сделан и распечатан перевод. Имя художника ни о чем не говорило Крымову, но читать было интересно, и потом, он, опытный сыщик, уже предчувствовал находку.

Художник Алессандро Бьянки родился в Венеции во второй половине пятнадцатого века. С раннего возраста юноша проявил большие способности в рисовании, и тогда родители по совету настоятеля местной церкви с Риальто послали его учиться во Флоренцию – итальянскую столицу искусств, в школу самого мэтра Вероккио, скульптора и живописца, у которого в разное время учились такие гении Ренессанса, как Леонардо да Винчи, Боттичелли и Перуджино.

Алессандро Бьянки вернулся домой настоящим мастером, но он был скромен и решил посвятить себя росписи храмов. Тотчас на него появился огромный спрос – его приглашали поработать в разные храмы островного государства, и он с радостью откликался на каждый зов. Молва о нем среди настоятелей храмов быстро пронеслась по Венеции. И вот его вызвали расписывать только что отстроенный собор Святого Себастьяна в Риальто.

Когда художник работал над восточной стеной храма, где была фреска, на которой изображались Спаситель, Богоматерь и два главных архангела – Гавриил и Михаил, порог собора переступила некая дама, всегда ходившая в черном платье…

«И едва она переступила порог, как свет в храме будто погас, померкли краски и опечалились лики святых, увидевших ее…»

Это был демон, настаивал летописец. Суккуб! Бездушное существо в образе женщины! Но неискушенный в любовных делах и пагубных женских чарах молодой художник Алессандро Бьянки тотчас прельстился этим существом. Она представилась герцогиней Савойской. Такая герцогиня и впрямь существовала, но, по некоторым данным, чуть раньше умерла во время вспышки чумы. Та герцогиня Савойская совсем не была так порабощающе красива, а эта могла бы поспорить с любой языческой богиней. Словно в какой-то момент произошла подмена! Хитростью и чарами она обольстила молодого художника, всецело подчинила себе, сделала его своим рабом – он забыл о своем святом труде, да и невозможно служить двум господам сразу, – а потом беспощадно бросила его. Говорили, так она мстила Господу за то, что Он отнял у нее любимого, венецианского дворянина. Тот погиб на войне во цвете лет, и она дала клятву отнять у Бога верного и чистого слугу, а перед этим изуродовать его душу, заставить сполна выпить из проклятой чаши ее демонического зелья. И Алессандро Бьянки испил эту чашу! Когда она оставила его, светлые и солнечные краски на картинах художника померкли, от них повеяло тьмой и смертным холодом, а потом вместо ангелов на полотна стали сползаться демоны. Изуродованная душа художника порождала их, а на последней картине вошедшие в мастерскую святые отцы увидели ее – демона в женском обличье, беспощадного, обольстительного и бездушного суккуба. Ее взгляд был передан так точно и остро, что и священники, и стража в страхе бежали из дома Алессандро Бьянки, а самого живописца в ту ночь выловили из Большого канала у моста Риальто. Это был первый зимний день Венецианского карнавала. А один слепец, просивший подаяния у стены дома, словно увидел в ту ночь из своей кромешной тьмы, как от канала взлетела чистая ангельская душа и устремилась в ночное небо, ввысь над бурлящей и шумной Венецией…

Дело дошло до дожа Венеции. Было начато расследование, инквизиция нагрянула во дворец герцогини Савойской, на ее отдаленный остров, но дом оказался пуст, двери заперты, замки прочно закрыты. Демонесса сделала свое дело, решили наиболее мудрые отцы церкви, и унеслась прочь, вершить зло дальше.

Три раза Крымов обжигал пальцы, докуривая сигареты до самого фильтра. Что это было? Кто прислал письмо? И зачем? Какое оно имеет отношение к делу о пропавшем манекене? Но почему оно его так тронуло? Надо читать дальше!

И дальше обжигать себе пальцы.

Вторая рукопись пришла из следующего – шестнадцатого века, но уже из Восточной Европы, Польско-Литовского великого княжества, и также была написана латиницей. Поляк-летописец Адам Вишневский повествовал о странных событиях, случившихся в Старом Ляшском замке. К радости местной аристократии, в нем гостила женщина удивительной красоты – путешественница герцогиня Аделаида де Монферрато. Она объездила весь известный доселе мир: была в Эфиопии и Египте, Месопотамии и далекой Индии. Ее рассказам не было конца, и все слушали так, как прежде никого и никогда, уточнял летописец. Даже заезжего монаха блаженного Никодима-странника, а он побывал в Святой земле, пешком дошел с посохом и сумой, один-одинешенек, и ему было что порассказать засидевшимся в своих замках аристократам. Но что отметили обитатели Ляшского замка и его гости, герцогиня заметно нервничала, ее словно беспокоило что-то жизненно важное, будто она скрывалась от опасного преследования. И вот в один из дней, во время грозы и молнии, какие могут быть только в преддверии конца света, герцогиня и ее мрачный одноглазый слуга пропали. Все думали, что они покинули замок без предупреждения, но вечно пьяный библиотекарь, большой эрудит, между прочим, за что его и держали, стал свидетелем картины необычной, даже сверхъестественной и просто страшной: Он видел, как два ангела в доспехах с крыльями за спиной появились в рыцарском зале, куда только что вышли герцогиня и ее слуга, уже готовые к бегству, испепелили на месте слугу, а герцогиню низвергли в ад. Пол под ней разверзся, а потом встал на место, плита к плите, как и было. А спустя еще сто лет новый хозяин Ляшского замка, правнук того, что встречал «про́клятую герцогиню», решил обследовать свою вотчину и обнаружил в подземелье замка неопознанную и не упомянутую ни в одном семейном архиве могилу. Ее плита была так огромна и тяжела, что сдвинуть ее не представлялось возможным, хоть бери рычаг, хоть сто першеронов нагони в подземелье. Один из слуг увидел, что на плите есть надпись, скрытая под слоем пыли и грязи. Когда смели пыль, поняли, что четко вырезанная короткая надпись сделана на неизвестном древнем языке. Новый библиотекарь, тоже еще тот выпивоха и эрудит, посоветовал привести старого менялу из ближнего еврейского местечка, мудрого всезнайку-иудея. Тот пришел, попросил серебряную монету, долго морщился, а потом воздел крючковатый палец и прочитал нечто на языке предков. Его спросили: что это значит? Еврей-меняла не менее торжественно произнес: «Проклята навеки!» Он посоветовал более не касаться этой плиты, а лучше просто забыть о ее существовании. Так новый хозяин Ляшского замка и поступил, дав старому еврею еще одну серебряную монету за труд. «Сам я плиты этой не видел, – писал Вишневский, – но слышал о ней от тех людей, которым доверяю всецело».

Крымов готов был взбеситься. Да кто прислал ему этот конверт? Что это, розыгрыш? Форменное издевательство. Кто так шутит над ним? Он даже кулаки от ярости сжал. Издевательство и розыгрыш, если бы свидетели недавних событий не говорили в один голос об ожившем манекене, если бы он сам, Андрей Крымов, не знал того, что всего двенадцать часов назад этот манекен не исчез с девятнадцатилетним зазнайкой Владиславом Ольшанским в неизвестном направлении.

Сыщик еще раз взялся читать рукопись.

– Стоп-стоп-стоп, старый Ляшский замок, – вдруг пробормотал Крымов. – Да ведь это тот, о котором рассказывал хозяин салона «Афродита»! Археологическая экспедиция полувековой давности, Лев Апраксин, могила, в которой была захоронена какая-то мумия под плитой, которую едва сдвинули краном. Женская мумия!

У Крымова будто змея ледяная проползла по спине. Брр! А потом Лев Апраксин уехал с красивой женщиной, никому не знакомой, и она была с ним всю оставшуюся жизнь, помогла сделаться богатым и знаменитым в своей области, «львом», как сказал о нем Соболевский.

– Ау! – дернув обожженной рукой, тихонько вскрикнул Крымов и отправил окурок в пепельницу. – Опять двадцать пять!

Перед ним была третья рукопись.

– Так-так? – воскликнул он. – Вот он, Ляшский замок!

Эта рукопись касалась именно экспедиции Льва Апраксина и событий, о которых не могли написать в советских газетах, научных журналах или учебниках по истории и археологии. В СССР, как известно, Бога не было и ничего сверхъестественного не существовало. А в рукописи – очень даже, сыщик понял это с первых строк.

«Уважаемый Арсений Михайлович!

Можете верить или нет, но когда-то я стал свидетелем событий мистических, о чем прошу вас не распространяться, не то я окажусь посмешищем в нашей научной среде, а мне бы этого очень не хотелось. В тот год мы совершили путешествие в Белоруссию на раскопки в Старый Ляшский замок…»

Крымов взглянул в конец письма – от кого оно? «Ваш Суровин В. Ф.».

– Суровин… Суровин… – нахмурился он. – Знакомая фамилия. А-а, Суровин Виктор Федорович! Точно!

Сразу вспомнил слова Соболевского: «Он работал врачом в той самой экспедиции и многое видел. И за Апраксиным наблюдал, и с Венечкиным разговаривал. Он эту историю моему отцу и рассказал…»

И вот Крымову благодаря сердобольному Анониму представлялась уникальная возможность услышать эту историю от самого археолога и экспедиционного врача Суровина.

Соболевский на удивление хорошо все запомнил, хотя был мальчишкой. Но ничего удивительного: часто пожилые люди отчетливо помнят то, что было с ними пятьдесят лет назад, как будто только вчера смотрели этот фильм про себя самих. А вот то, что произошло вчера, или даже час назад, выключил ли он газ на кухне перед тем, как пойти в булочную, не помнят вовсе. Таковы злые шутки нашей памяти! И ее щедрые подсказки.

Одним словом, рассказ Соболевского подтверждался полностью: могилу открыли при помощи крана. На старинных задеревеневших кожах, в которые была завернута мумия, проступала надпись, исполненная библейскими проклятиями. Надпись на могильной плите зафиксирована не была, как видно, ее просто не обнаружили: буквы забились песком, глиной, землей и закостенели. Но вот что хорошо запомнил Суровин: именно Лев Апраксин оказался буквально заворожен открытием, болезненно очарован им. В тот вечер он прилип к могиле, вцепившись руками в каменные края, таращась на мумию женщины и пытаясь что-то узнать.

Проявилась удивительная подробность, неизвестная отцу Соболевского и поэтому не пересказанная детективу спустя десятилетия его сыном. Суровин подходил к Апраксину сзади, звал его к ужину – ребята уже накрыли стол на поляне, – но Лев не услышал доктора. Он вообще ничего не слышал, только что-то бормотал будто во сне, в бреду или под гипнозом. Суровин приблизился к коллеге и застыл у него за спиной. Он как будто подглядывал за тем, что был не вправе увидеть или услышать. Вначале ему показалось, что Апраксин говорит сам с собой, бормочет вслух, как это часто бывает с безумными учеными или еще более безумными поэтами. Но потом понял: нет! Именно так бормочут те, кто заворожен, является медиумом и транслирует чужие мысли. Вот что он услышал: «Скажи слова: Волей Господа прощающего отпускаю тебя на волю! Ты свободна! Открой меня, разверни покрывала, и ты увидишь, как я молода и прекрасна! Ты полюбишь меня и станешь мужем моим, а я стану женой твоей и пробуду с тобой, пока ты жив. Я исполню твои желания, я выведу тебя на дорогу удачи, с которой ты уже никогда не свернешь! Выпусти меня, и я подарю тебе такое счастье, о каком ты не мечтал никогда…»

Все это шептал как безумный наш руководитель экспедиции Лев Апраксин. Я предусмотрительно решил отступить, чтобы не обнаружить себя, – и ретировался из замка. Сидя у костра, я ничего никому не сказал. Столько откровения и страсти было в словах Апраксина, что я просто предал бы его, растрещав об этом эпизоде нашим ребятам. Всю ночь эти слова крутились в моей голове. Потом, уже глубокой ночью, я увидел на стене своей палатки странную преломленную тень обнаженной женщины – бедра, грудь, плечи, копну волос, которые трепал ветер. И услышал шепот: «Ты обо всем забудешь, все слова разлетятся к утру, как испуганная птичья стая, и ты никогда не соберешь их вместе». Я проснулся, и все вчерашнее показалось мне наваждением. Я пытался вспомнить слова, которые произнес у могилы Апраксин, но ничего не получалось – они и впрямь рассыпались и улетали. Я корил себя, что не записал их, но толку? Было поздно.

А потом кто-то завопил, что могила пуста. Мумия исчезла. И только Апраксин не был взбешен, сокрушен, подавлен. Спустя годы я узнал, что заметил в ту ночь Венечкин: обнаженную деву небывалой красоты, идущую к палатке Апраксина, а потом видел их, занимающихся любовью. Потом Апраксин покупал женскую одежду в местном сельпо, куда-то пропадал в поезде, когда мы возвращались, а на вокзале в Питере рядом с ним оказалась удивительной красоты женщина. Вроде как встречала его, но откуда она взялась? О ее существовании никто не знал.

Апраксин ушел с работы, стал коллекционером и антикваром, разбогател как Рокфеллер – по социалистическим меркам, – и вообще его жизнь изменилась. Он стал нелюдим, неприступен, могущественен, от старых друзей отошел. Рядом с ним до самой смерти была женщина, о которой говорили, что она вроде как не стареет. А потом уже другие уверяли, что эту женщину заменила ее дочь, точная копия. Что было правдой? Утверждали, что именно с той женщины он заказал у одного скульптора слепок.

После смерти Апраксина наследство досталось племяннику, который дядю терпеть не мог. Что до услышанного мною у могилы, в которой была захоронена мумия, то произошло еще одно чудо. Спустя много лет эти слова вдруг ворвались в мою память – а ведь я уже забыл о них! Даже не сразу понял, что это было. А когда сообразил, лихорадочно записал их. Но перечитывая те обрывки речи раз за разом, я стал приходить к заключению, что сам выдумал их. Где правда, а где ложь, дорогой Арсений Михайлович, я запутался. Но вам я решил открыться, чтобы вы знали, какая небывалая история произошла с нами в тот год в Старом Ляшском замке, имевшая продолжение в будущем…

Далее шли трогательные слова прощания, обращенные к бывшему коллеге, и на том письмо заканчивалось.

Заканчивалась у Крымова и пачка «Мальборо», которую он выкурил за полтора часа, пока читал присланные таинственным Анонимом тексты. Нетрудно было провести параллель от загадочной венецианки герцогини Савойской, по сути – демона в женском обличье, суккуба, путешествующего по миру и временам, – к беглянке герцогине Монферрато. От нее, про́клятой и низвергнутой в Старом Ляшском замке в подземелье, – к мумии, воскресшей через пятьсот лет по милости Льва Апраксина, ставшей его загадочной музой, и уже от этой музы – к манекену, купленному пять лет назад коллекционером Соболевским у племянника Апраксина. Если сложить всю мозаику, то получалось, что манекены оживают, ходят и разговаривают, превращаются в удивительных див, соблазняют мужчин и порабощают их души. А еще, возможно, среди прочих караулят одного-единственного, которому решили посвятить себя и свои демонические силы. Сделать смертному подарок, в том числе и назло Богу. Одним словом, или поверить в это, или сразу отправиться на другой край города в дом для умалишенных, по собственной воле попроситься туда на недельку-другую, а то и на месяцок – полежать, покумекать, попить таблетки и потерпеть уколы. А вдруг лиха беда минует?

Поскольку в желтый дом Андрей Петрович Крымов ложиться не собирался, даже консультироваться не думал, оставалось поверить, что под ликами манекенов иногда прячутся самые настоящие демоны в женском обличье. Он даже знал, как их называли во все века священники, отцы-инквизиторы, изгонители демонов: суккубами!

Глава вторая

Щедрая муза

1

Они остановились в старом двухэтажном доме, спрятавшемся в глубине некогда привилегированного дачного поселка, где в далеком прошлом селились партийные работники и советские чиновники средней руки, сбегая подальше от социалистических забот и строгих начальников.

– Нас будут искать в других городах, но только не здесь, – сказала она, когда они вошли в опустевший сад и поставили сумки на пожухлую траву. – Я оплатила жилье на полгода вперед – нам этого хватит. Потом перед нами – целый мир.

– А удобства тут есть? Ванная, например?

– Какая-то есть, не знаю только, работает ли. Как я скучаю по римским термам, вот кто знал толк в омовениях! И как же омерзительно было жить в грязном Средневековье. Моя человеческая суть очень притязательна к таким мелочам. Но ты не забивай себе голову такими мелочами, если что, я буду сама купать тебя в корыте. Уж оно у них точно должно быть!

– Я не против, – обернувшись к ней, усмехнулся он. – Чтобы ты меня купала.

– Еще бы. Главное, чтобы нам не мешали. Никто не мешал, – очень серьезно проговорила она. – Вперед, милый, осмотрим нашу хибарку.

Но его интересовала только спальня. Он сам повел ее к большой, застеленной покрывалом кровати.

– А ты осмелел, – усмехнулась Лилит. – И куда делась юношеская робость?

– Ты развеяла ее, – ответил Владислав. – Я за одни сутки как будто стал на десять лет старше. – Они повалились на кровать. Он обнял ее, сгреб очень по-мужски. – Что со мной? Мне кажется, сегодня я умею раза в два или в три больше, чем вчера. Смотрю на все другими глазами, понимаю то, чего не понимал вчера, мог только догадываться. Так что со мной?

– Сближаясь с тобой – телом и духом, я передаю тебе многие силы. В том числе знания. Я делюсь с тобой опытом – прошлых столетий и тысячелетий. Земная женщина, простая смертная, тоже могла бы поделиться с тобой, нуу-у… своим любовным опытом, тем, как варить щи, убирать постель после ночи, мыть пол. Я же дарю тебе целый мир, вечность, вселенную, которую знаю сама. Я умею не только давать, но и отнимать.

– Что отнимать?

– То, что даю, – силы, волю, саму жизнь по капле. У того, кого невзлюблю. Опустошать до самого донышка. – Ее глаза вдруг стали гаснуть, словно кто-то невидимый дунул на огонь в них ледяным дыханием. – Бывало и такое… Но это не про тебя, – вновь ожила она. – Ты – мой подарок вселенной. У нас впереди много работы, малыш, и торжества тоже много.

Он посмотрел в ее глаза – живые и пронзительные, ни с чем не сравнимые, переливавшиеся глубоко внутри перламутровым светом, – это были глаза божества.

– Но что ты хочешь от меня? – спросил он.

– Я – твоя муза, я подарю тебе крылья, они уже растут у тебя за спиной; со мной ты взлетишь к самому солнцу. Или к луне. Или к Большой Медведице. Куда захочешь. И со мной ты не обожжешь крыльев, не рухнешь вниз, как несчастный Икар. Его крылья были сделаны из перьев и скреплены воском, мои крылья – знание тайн Вселенной, владение ее силами.

– Как это будет? Расскажи…

– Проще сделать. Но я попробую объяснить. Кто может сказать, откуда берется у человека талант? Из каких источников он получает сверхспособности? Это просто происходит. А я знаю эти тайные реки и ручейки и направлю их в тебя. Сделаю все для воплощения твоего гения. Я вдохну в тебя силы, которые помогут стать первым из лучших. А потом перешагнуть ту границу, которая лежит между обычными людьми и всеми тайнами – непреодолимую для всех смертных. Во все я посвятить тебя не смогу – твой разум не выдержит такой ноши, – но многое открою обязательно. Тебя ждет небывалое путешествие!..

На следующий день к дому подъехала крытая «Газель». Привезли два мольберта, этюдник, холсты, штук двести разного формата, ватман, краски, пастель, акварель, уголь, два софита, упаковку с драпировками – короче, все то, что необходимо художнику для интенсивной работы.

– А если кто узнает? Догадается, в смысле? – спросил он, перетаскивая купленное в дом. – Мы столько всего заказали. Вдруг пойдут по следу?

– Они не настолько умны, – усмехнулась она, когда они вместе поднялись по крыльцу, вошли в дом и поставили коробки в углу прихожей. – И потом, тебе еще только предстоит стать тем, кем ты должен стать. – Она привлекла его к себе, поцеловала в губы. – На солнце обращают внимание, когда оно восходит поутру, выглядывает из-за края земли. Этого пока не случилось, но случится. Вот когда тебя возьмут на заметку. За тобой станут следить, пустят по твоему следу гончих – это тоже не исключено. Но пока ты только молодой человек с талантом художника. Кто вспомнит об этом? Разве кто-нибудь из них может понять, что думаю я? Как далеко смотрю? Нет, не того калибра эти существа. Они – пресмыкающиеся. Так было, поверь мне, веками. Пусть они наденут тоги или облачатся в варварские шубы, в кафтаны с белоснежными манжетами, но останутся все теми же дураками. Уж я-то знаю. А когда спохватятся, будет поздно. Мы с тобой к тому времени устремимся к звездам, малыш.

Как же притягательно звучали ее слова! Сколько уверенности было в них. И какой силой они наполняли его пока еще недостаточно опытное, молодое, но требовательное сердце, жадную душу, в которой его спутница уже успела похозяйничать.

Покупки были перенесены в дом, расставлены по углам самой дальней комнаты, бывшей гостиной с большими окнами, в которой когда-то прежние хозяева, наверное, собирали друзей и устраивали пиры, но теперь переделанной в мастерскую. Заперев дверь, Владислав растерянно уставился на груды холстов и два мольберта.

– А что мне рисовать? – вдруг спросил он.

– Меня, конечно, милый, – усмехнулась Лилит. – Для начала. Ты даже не представляешь, что может натурщица сделать с мастером. Особенно такая, как я. Как правило, мастер создает свою натуру, лепит из нее то, что хочет сам, но со мной все иначе. Я буду с каждым штрихом создавать тебя. С каждым мазком кисти, с каждым твоим вздохом. Уже скоро ты это почувствуешь, мой Владислав.

В тот день она как-то по-особому назвала его по имени. Она ведь знала и другие имена, но теперь приняла его таким, каким он был в этой жизни. Лилит тоже нужно было время, чтобы заново ощутить и понять его, принять заново – своим пылающим сердцем, своей нездешней душой, всем своим запредельным существом, о котором он пока так мало знал.

Владислав с особенной жадностью оглядел ее. Но не с тем одержимым желанием, с каким смотрел всякий раз, – бешеным желанием обладать, а иначе – теперь иначе. С таким восторгом смотрят на прекрасный закат, на величественные горные вершины, на сокрушительный дивный водопад. Это восхищение силами природы, а Лилит и была этой природой, первородной силой, рожденной в начале всех начал.

– О да, я чувствую это, – вдруг сказал он.

Она вопросительно взглянула:

– Что ты чувствуешь?

– Тебя, Лилит. И я хочу рисовать тебя.

– Прямо сейчас?

– Да, – уверенно кивнул он.

– Тогда вперед.

Мастерская, самая светлая из комнат, была готова к работе. В середину новый хозяин дома немедленно поставил мольберт, на него водрузил холст. Подвинул старенький диван так, чтобы он оказался в потоке солнечного света, падавшего в окно. Накрыл алой драпировкой, положил две подушки. Все это время Лилит наблюдала за ним, затаив дыхание. Именно таким она и желала видеть его – окрыленным, готовым к работе, понимающим ее. И нестерпимо жаждущим творчества.

– Ложись, – обернулся он.

Лилит послушно сбросила одежду и нагой легла на укрытый драпировкой диван.

– Спиной на подушки и чуть набок, ко мне лицом.

– Хорошо.

– Облокотись на правую руку, а левую забрось за голову, чтобы твоя подмышка была открыта.

– Так?

– Именно так! – горячо кивнул он. – Колени чуть вместе.

– Как скажешь, – исполнила она.

Кажется, ее увлекали повелительный тон и четкое знание того, что он делает.

– Все верно! – Он восторженно покачал головой: – Моя Лилит, моя богиня, моя прекрасная муза…

2

Вечером Андрей Крымов получил письмо, а на следующий день уже был в библиотеке. Он собирался пораньше, но романтическая ночь в объятиях Марины, от которой до сих пор голова кружилась, долгий завтрак и вновь постель сильно разнежили всегда собранного и готового к битвам детектива. Лечила его юная любовница от лесных привычек – иночества, нелюдимости, умения подавлять разные желания, думать только о деле. Хотя какое это дело: с утра до вечера таскаться по охотничьим тропам, палить из ружья и жарить кабанину на костре, будто он кроманьонец? Разве что у того копье и топор были, а не двадцать пять ружей. Хватит уже дикости, поотшельничал и будет. Нет, Мариночка на славу лечила его от всяких глупостей. Возвращала к нормальной мужской жизни. И он воспитывал ее, превращал из капризули, милой девчонки в настоящую женщину. Опыта хватало.

В областной библиотеке ему подсказали лучшего специалиста, главного библиографа.

– Простите. – Он подошел к худощавому мужчине лет сорока, с бородкой и в тонких очочках, сосредоточенно изучавшему с лупой толстый фолиант с черно-белыми ретрофотографиями на глянце. Он высматривал старинные уличные вывески с «ятями». – Я вчера получил этот конверт, обратным адресом значится ваша библиотека. Я – сыщик, капитан полиции в отставке, и просто уверен, что человек, приславший мне это письмо, не хотел называться своим именем. Желал остаться инкогнито. Но несомненно одно: он воспользовался фондами вашей библиотеки, сделал ксерокопии с редких книг и послал письмо. Мне просто необходимо выйти на его след. Поможете правоохранительным органам?

После слов «сыщик» и «капитан полиции в отставке» бородатый библиограф оставил старинные вывески, поднял голову и посмотрел на посетителя.

– Если человек не хочет, чтобы его тревожили, зачем вам это?

– В своем послании он рассказал слишком много и слишком мало. Так бывает. Мне сказали, что вы – лучший специалист в своем деле и знаете все фонды.

– Это верно. Но я бы, например, не хотел, чтобы меня беспокоили, если самому не хочется.

– Я понял вашу точку зрения, – кивнул сыщик. – Так поможете или нет?

– Дайте мне ваши ксерокопии, будьте так любезны, – попросил интеллигентный бородатый очкарик. Он уставился на них, рассмотрел, затем обронил мелкий смешок, что говорило о быстрой догадке, отрицательно покачал головой: – Вот эта книга крайне редкая, «Эсклавус суккубос» – «Рабы суккубов», у нас такой нет, – Крымов понял, что речь идет о фолианте, где рассказывается о дьяволице-искусительнице герцогине Савойской, – это вообще крайне специальная литература. И я единственный в этом здании, кто знает о ее существовании, кстати.

– Потому к вам и послали.

– Что за дело вы ведете?

– Гоняюсь за призраками.

– Я так и понял. Вот об этой книге, «Экзорцизмус дьяволус» – «Изгоняющие дьявола», я слышал, но такой у нас тоже нет, никому в голову не пришло обзавестись ею, – речь шла о другом раритете, где излагалась история герцогини Монферрато, заядлой путешественницы, низвергнутой в ад. Так что интуиция вас подвела, господин сыщик. Здесь ваш аноним эти книги взять никак не мог. Но он мог скачать их в Интернете и прислать вам распечатку. Сами не догадались?

– Догадался и нашел эту книгу, даже не одну. Но тень от моего листа на распечатке, когда кладешь книгу на экран и сканируешь ее, не совпадает ни с одной из Интернета. Вот я и подумал, что человек мог сам сделать ксерокопии. И еще, перевод, который был мне прислан, не совпадает с переводом из Интернета. Очень возможно, что мой аноним сделал его сам.

– Неплохо, неплохо. Стало быть, вы гоняетесь за истинным эрудитом.

– Очень на это надеюсь.

– Интересно быть детективом?

– И очень опасно – иногда.

– Особенно если гоняешься за призраками. Тогда зайдем с другой стороны, не возражаете? – предложил библиограф.

– Ни в коем случае.

– Отлично. У нас в городе есть трое серьезных библиофилов, у которых может быть такая книга. Иногда мы привлекаем их как сторонних специалистов для исследований тех или иных старинных изданий.

– И вы мне можете дать их телефоны? – спросил Крымов.

– Не должен, конечно, но все равно узнаете, так зачем я буду вставлять вам палки в колеса?

– Разумно.

Он достал из рабочего стола записную книжку, пролистнул ее.

– Готовы записывать?

Телефон уже был в руках Андрея. Спускаясь по широкой лестнице, ведущей в холл, Крымов думал: звонком не отделаешься – того, кто решил ускользнуть от него, отделаться от следствия заочным общением, надо брать живьем, тепленького, чтобы глаза в глаза. И никаких помощников, только сам.

Первым был известный профессор истории, популярный лектор. Детектив решил взять быка за рога и начал так: «Спасибо за ваше письмо, уважаемый Иван Иванович, жаль, что решили остаться незамеченным…» и так далее. По его лицу Крымов понял сразу – этот ни при чем. Да и потом, вникнув в суть, профессор сказал: «Дьявольщиной, молодой человек, не интересуюсь, уж простите. Я по крестовым походам специализируюсь».

Вторым знатоком оказалась старая-престарая дама, известный краевед, библиофил с пожизненным стажем. И вновь сыщик бодро начал: «Спасибо вам за помощь в расследовании, уважаемая Анна Ивановна…» Старушка очень обрадовалась визиту приятного молодого мужчины, но ксерокопии манускриптов ее тоже нисколько не тронули. Возможно, оба они были хорошими актерами и разыграли неведение, но интуиция сыщика говорила: нет, не они! Дальше!

К третьему пришлось ехать за город – этого специалиста звали Антон Антонович Долгополов. Яшин сбросил о нем информацию, но та была крайне скупа. Старый путешественник, библиофил, коллекционер, полиглот. Не местный. Вернулся в город лет десять назад. Затворник. Как и чем живет, неизвестно.

Там, где заканчивался город, сразу за бетонным мосточком через тонкую речку Полушку начинался поселок Яблоневый. Когда-то эти места принадлежали знаменитому купцу-виноделу, тут буйно росли его сады и работал винокуренный заводик. Затем плодовые деревца проредили и построили дачи. Позже на этом месте вырос поселок с частными домами, и от яблонь совсем ничего не осталось, кроме названия. Улица с нужным домом тоже именовалась характерно – Анисовая. Каменный домишко в два этажа за деревьями с опадающей листвой напомнил Крымову о его собственных охотничьих хоромах на Урале, и он подумал: «Надо бы сдать мои чертоги, я туда вот так запросто не вернусь». Дома оказалось куда интереснее.

Он поднялся на крыльцо, позвонил. Ему открыл маленький бодрый старичок с хитрым, но добрым лицом – такими полнятся сказки всех стран и народов. У кого-то они в колпаках гномов, в зеленых камзольчиках и сапожках с закрученными носами, у кого-то в беретах и клетчатых юбках, а у кого-то в поддевках и лаптях. Этот был в овечьей тужурке и ботиках. Но физиономия у всех одинаковая – лукавых всезнаек.

– Чем могу служить? – спросил хозяин.

Крымов решил «включить дурака»:

– Здравствуйте, Антон Антонович! Спасибо, что прислали мне документы по делу…

Произнося это, он уже понимал, что попал по адресу.

– Значит, нашли меня, Андрей Петрович? – перебив его, неожиданно рассмеялся старичок в теплой тужурке. – Я был первым в списке, вторым или третьим?

Вопрос отчасти обезоружил Крымова. Он не любил, когда кто-то мог просчитать его игру на пять, а то и десять шагов вперед, да еще легко, с подколом. Такие умники могут в два счета обвести вокруг пальца.

– Третьим.

– Логично, я ведь живу дальше всех.

– Вы специально вложили ксерокопии подлинников, чтобы я вышел на вас? – догадался Крымов.

– А вы как думали? Разумеется. В библиотеке вы этих книг не нашли, в Интернете таких оттисков не обнаружили. Да и переводы разнились – свой я делал сам.

Крымов усмехнулся: какой же он недотепа! Его, как глупого карася, выманили наружу. Цоп, и на крючке.

– Но зачем такие сложности, Антон Антонович?

– Мне нравится играть. Старенький я: развлечений мало осталось. Но на вас я ставку сделал. И хотя думал, что найдете меня только завтра-послезавтра, вы оказались куда смышленее.

– Это комплимент?

– А вы как думаете? Ну проходите, проходите, раз уж пришли. Угощу вас домашней рябиновой водкой. Будете?

– Буду, – кивнул Крымов.

И все-то его угощали, кто вискариком, кто водкой. Нравился, стало быть, он людям.

– Тогда прошу в мою библиотеку, предпочитаю баловать себя среди любимых книг.

Антон Антонович закрыл дверь, выдал гостю тапки и бодро зашаркал перед ним. В середине комнаты, куда они вошли, стоял круглый стол с выцветшей полиролью, большой настольной лампой под салатным абажуром и миской, доверху наполненной яблоками. Крымов огляделся. Библиотека была необычной – тут не стояли томики Толстого и Достоевского, Пушкина и Тургенева, как это обычно бывает в библиотеках у пожилых людей. Тут, в небольшой комнате с застекленными стеллажами, стояли особые книги.

Крымов потянулся к первым полкам.

– Да-да-да, – сказал за его спиной Долгополов. – Вы правы: это особые книги…

Сыщик обернулся: опять старичок будто читал его мысли!

– «Гримуары», или книги заклинаний, из разных веков, соответственно с разными рецептами: «Арс Алмадель», или четвертая часть «Малого ключа Соломона», или «Лемегетона», разумеется, «Молот ведьм», ну, это азбука демонологии, – Антон Антонович проходил мимо стеллажей и указывал пальцем на те или иные книги за стеклом, – исландский гримуар «Гальдрбук», Петр Могила, его «Евхалигион», или «Требник Петра Могилы», книга-инструкция по изгнанию бесов… А вот «Эсклавус суккубос» – «Рабы суккубов», а вот «Экзорцизмус дьяволус» – «Изгоняющие дьявола». О них наверняка упомянул главный библиограф Стечкин, он большой грамотейка. Упомянул?

– Да, этак свысока.

– Он такой у нас, зазнаистый! – усмехнулся Антон Антонович. – Эти две книги вам уже известны по главам, которые вы прочитали, и они вас, несомненно, заинтересовали.

Один шкафчик, врезавшийся в библиотечные стеллажи, нес особые функции: там хранилась старинная посуда – стояли четыре графина с темными и светлыми напитками. Один из них, с бордовым содержимым, достал шустрый Долгополов. К нему два фужера и два миниатюрных столовых ножа.

– Прошу вас, садитесь.

Крымов послушно сел. Долгополов разлил напиток.

– За полезное знакомство, – сказал хозяин.

Андрей еще плохо понимал, как вести себя с этим странным пожилым человеком и что ему надо от сыщика. Они выпили, каждый взял по яблоку.

– Они ведь заинтересовали вас, Андрей Петрович, – статьи из перечисленных мною книг? – прожевав отрезанную дольку яблока, спросил Антон Антонович. – Не так ли?

– Разумеется.

– Я очень рад, что сумел помочь вам, честное слово.

– Сумели, – согласился Крымов. – Но…

– Что «но»?

– Зачем вы помогаете мне?

– Вам нужна моя помощь. Вы – умный и храбрый человек, но знания никогда не помешают. Это и копье, и щит, как говорили древние мудрецы, смотря по ситуации.

– Откуда вы узнали про дело о манекене?

– Слухами земля полнится, таков будет мой ответ.

– Значит, все карты раскрывать не собираетесь?

– Ни в коем случае, – покачал головой старичок. – Я помогаю, но исповедоваться не собираюсь. Что вы? С какой стати? И потом, – усмехнулся он, – если я начну рассказывать правду, вы все равно не поверите.

– А вдруг?

– Нет, не поверите, – твердо ответил тот. – И давайте не будем тратить понапрасну время на дебаты. Лучше задавайте вопросы – с места в карьер.

– Хорошо, – кивнул Крымов. – Кто она – эта женщина? Расскажите…

– Это не женщина, – отрицательно замотал головой хозяин дома. – Она – суккуб и очень сильный, – просто и с улыбкой ответил старичок.

– Это ведь что-то демоническое?

– Именно так, молодой человек, – кивнул тот. – Суккуб и есть демон в женском обличье. Демон в мужском обличье зовется инкубом. Цели у них одинаковые: первые соблазняют мужчин, вторые – женщин. Суккубы – порождение хтонического мира, олицетворяющего дикую мощь самой земли и подземного мира, – второе, как вы догадываетесь, пострашнее. Одним словом, всего того, что противопоставляется миру света, или Царствию Небесному, если перевести на христианский язык. Суккуб на латыни – «лежащая внизу», если говорить напрямую – «под мужчиной». В современном понимании демонологии суккуб – прекрасная и коварная соблазнительница, чародейка. Она охотится за мужским семенем, обольщает и лишает мужчину разума безграничной любовью и чрезмерной страстью. Суккуб способен любить, кстати. И ненавидеть. Но суккуб очень своенравен и мстителен, как сиамская кошка. Может приласкаться, а может вцепиться в горло. Но того, кого полюбит, может щедро наградить…

– Чем же? – Крымов с хрустом откусил яблоко. – Исполнит три желания?

– Смешно. Но вы почти угадали. Сверхъестественными способностями, например. У человека есть музыкальные данные – суккуб поможет стать ему знаменитым пианистом или певцом. Иногда таких удачников злые языки обвиняют в сговоре с дьяволом, но они просто вступили в любовную связь с суккубом и сами того не заметили, как их карьера полетела вверх. В романтической традиции таких помощников называют музами, но это совсем другое. Музы – посланники ангельского мира, их помощь возвышает, а помощь суккуба демонизирует, дает силы повелевать душами и сердцами. Когда играл Паганини, экзальтированные люди кончали жизнь самоубийством – и мужчины, и женщины. Это как пить дать работа суккуба. Вокруг Николо крутилось много женщин! Парочка из них у меня под подозрением. Разумеется, все это не отменяет гения великого скрипача.

– Ну разумеется.

– Еще по рюмочке, Андрей Петрович?

– Несомненно.

Говорливый мудрый старичок разлил настойку, и они выпили.

– Кстати, римский папа Сильвестр Второй, живший на рубеже десятого и одиннадцатого веков, тысячу лет назад, – продолжал Долгополов, – на смертном ложе во время исповеди сознался, что всю жизнь ему помогал суккуб по имени Меридиана, он же позволил ему добиться сана первосвященника. Несмотря на всю видимую строгость церкви, это было крайне распущенное время. Многие священники имели целые гаремы среди своих прихожанок. Возможно, имелась такая вдохновительница и у папы. Была ли она демоном или простой женщиной, кто теперь скажет? Но на последнем вздохе папа Сильвестр раскаялся в том, что принял эту помощь.

– Если бы я однажды сам не столкнулся с явлением, выходящим за грань реального, не столкнулся лицом к лицу, не поверил бы ни одному вашему слову.

– Но вы же верите?

– Верю, – кивнул Крымов.

– Ну тогда и я вам скажу: если бы вы, Андрей Петрович, когда-то не столкнулись с явлением сверхъестественным и не готовы были бы мне поверить на слово, я бы и не переслал вам те отрывки из книг, не сделал бы так, чтобы вы приехали сюда, и не стал бы сейчас рассказывать все это.

– И вновь возникает вопрос: откуда вы знаете обо мне так много? Как я понял, дело не только в пропавшем манекене, который я взялся искать? Моя прошлая жизнь тоже сыграла свою роль?

– Именно так, но я не собираюсь вдаваться в подробности при всем уважении к вам. Хватит того, что я искренне готов помочь. Продолжаю. Согласно древнееврейским книгам, существуют четыре суккуба, демона в женском обличье: Лилит, Айшет Зенуним, Аграт бат Махлит и Наама. Последние три могут иметь детей, но носят на теле следы уродства – у одной из них явно виден хвост, у другой птичьи ногти на ногах, в смысле, коготки, у третьей – клыки, которые сколько ни пили, все равно прорастают. Они рожают детей, их зовут «камбионы» – как правило, это уроды, но обладают сверхспособностями. Только Лилит абсолютно совершенна, но она и бесплодна. Все четверо жаждут мужского семени, они принимают его любыми путями, которые доступны женщинам, это их вечная амброзия. Вот за кем охотитесь вы, Андрей Петрович. Вот кому бросили вызов. Так что ваш суккуб, бессмертное существо, мог и полтысячи лет пролежать под каменной плитой, и целую вечность. А потом встать, насытиться от мужчины и отправиться мстить этому миру.

– Вы разукрасили для меня мир новыми красками, – честно признался Крымов. – И я от них не в восторге.

– Что поделаешь, я предельно честен с вами.

– Последний документ касался Льва Апраксина, Ляшского замка и таинственной женщины, которая стала спутницей археолога и помогла ему сделаться сверхвыдающимся археологом, коллекционером, антикваром, превратила его жизнь в сказку. Я ничего не упустил?

– Все так, Андрей Петрович, все так.

– Это была благодарность?

– Разумеется. Пятьсот лет пролежать под каменной плитой живой и здоровой, с проклятием на груди, не позволяющим сбросить оковы и подняться. Без способности заняться любовью, насытиться привычным блюдом – семенем мужчины. Лежать, страдать и не знать, когда тебе дадут свободу и дадут ли ее вообще. Как вам такая участь?

– Печальная. Что может натворить такой суккуб, когда освободится?

– Сейчас вы задали самый правильный вопрос, господин Крымов. Такой суккуб может смириться, но может и мстить – всем живущим. В первую очередь он будет мстить Богу. Но самому ему отомстить напрямую невозможно. Бог всесилен. Только одним способом – так, как это сделала герцогиня Савойская, отняв у Создателя его преданного работника, любящего сына, художника Бьянки. Бог наделил человека свободой воли, подняв его выше самых могущественных ангелов, у которых ее нет. Но Он и дал право решать самому, по какой дорожке идти. Увы, человек часто выбирает темные тропы.

Они поговорили еще, допили бутылочку настойки.

– Что ж, о главном я вам рассказал, – заметил Антон Антонович. – Только не думайте, что сможете противостоять суккубу, – это вам не по силам.

– Какой тогда от меня толк в этом деле?

– Наблюдайте. И помните: характер суккуба, демона, как правило, и подводит его. За каждым денно и нощно наблюдают с небес и записывают деяния. В небесной регистрационной книге, – весело добавил он.

– Скажите, Антон Антонович, каков ваш интерес в этом деле?

– Очень хочется знать? – прищурил глаза хитрый старичок.

– Очень.

– А вы поверите? Даете слово?

– Даю честное слово.

– Ну хорошо. Существует тайный орден, его посвященные делают все, чтобы оградить людей от влияния суккубов и инкубов. Хотя бы сократить его. Открыть людям глаза. Не дать превратиться в рабов этих древних существ. Как вам такое откровение?

– Круто, – честно ответил Крымов.

– Еще как круто, – согласился старичок.

– И вы один из членов этого ордена?

– Сами догадайтесь.

– А кто вас уполномочил на эту службу?

– У-у, – мотнул головой Долгополов. – На этом вопросам пора положить конец.

– Тогда последний: я и в дальнейшем могу рассчитывать на вашу помощь?

– Непременно.

– Ладно, – кивнул сыщик. – Теперь пойду. Ну вы и подбросили дровишек в костер – гореть ему теперь не перегореть.

Старичок только усмехнулся. На пороге Долгополов сказал ему:

– Помните, сейчас она и ее слуга, тот молодой художник, послушный раб, уже готовят НЕЧТО. Что – я не знаю. Я не пророк. Вы узнайте! И действуйте!

– Как действовать? Вы же сами сказали: от меня ничего не зависит.

– Решайте на месте, Андрей Петрович!

3

Щедрая луна заливала лимонным светом их спальню. Владислав все еще тяжело дышал. Он только что вынырнул из короткой и стремительной любовной схватки. В его ушах все еще стоял пронзительный крик женщины, которую он крепко сжимал в объятиях. И так, сплетясь, они лежали долго…

Последние две недели он смотрел на это тело совсем иначе, чем прежде. Оно стало для него, еще совсем недавно абсолютно неопытного в любви юноши, упоительным источником не только наслаждения, но и всепоглощающего вдохновения. Ведь все это время он рисовал ее практически без перерыва – карандашом, углем, сангиной, соусом, акварелью; писал ее маслом. Десятки холстов уже сохли вдоль стен и на чердаке. Рисунки накапливались стопками на длинном столе. Он никогда так хорошо не чувствовал линию и цвет – словно прозревал, открывал мир заново, но уже юным мастером, а не учеником. Это все она, его Лилит! Он был доверху переполнен ею, она сама насыщала и наполняла его, как сосуд у заветного источника. А ночью они занимались любовью – и она тоже заполняла его собой. Лилит передавала ему свою силу и свой магнетизм, бесконечный опыт. Он чувствовал, как наливается новый силой его собственное тело, а сердце бьется иначе. Это был такой источник, о котором мог бы мечтать любой мужчина, любой творец, но она выбрала именно его. Наверное, когда-то он оказался первым, кого увидела низвергнутая во тьму богиня.

Он с любовью касался ее голых плеч, налитой груди, бедер и завороженно смотрел в ее глаза.

– Давно хотел спросить у тебя…

Он неожиданно осекся.

– Ну, спрашивай.

– Какое у тебя сердце, Лилит?

– Какое сердце?

– Да, из чего оно? Оно ведь не может быть обычным?

– Не может.

– Так какое оно?

– А ты сам как думаешь?

– Это нечестно, – скромно улыбнулся он, – ты непостижима, откуда мне знать такие великие тайны?

– Мое сердце – животворящий огонь, – ответила она. – Меня создала природа. Часть огня, подаренного Ра, часть взятого из костра Агни, немного украденного из печи Гефеста. Кстати, он и впрямь был хромым.

– Ты так шутишь?

Она провела горячей ладонью по его щеке:

– Тебе решать, милый, шучу я или нет. Много кто еще поделился своим пламенем, внес свою лепту, прежде чем появилась я.

– Покажи мне, какая ты на самом деле, – попросил он.

– Какая я на самом деле?

– Сейчас, со мной, ты человек. Я хочу увидеть тебя такой, какой видел прежде. В другие времена.

– Вот ты о чем. А твое сердце и рассудок выдержат мое перерождение? Ты уверен?

– Я не знаю… что увижу.

– Тогда лучше не рисковать.

– Нет, я уверен, – смело кивнул он. – Я уже получил от тебя многое. Эти знания защитят меня.

Она усмехнулась.

– Мудро, мой мальчик. Ты действительно взрослеешь с каждым днем. Ну хорошо, смотри, – Лилит поднялась и нагой встала перед ним. – Смотри, мой жадный малыш…

Она развела руки в стороны и чуть подняла голову. По ее телу побежали отблески – золотые, серебряные, перламутровые. Кожа переливалась. Она будто перерождалась на его глазах. Так оно и было! Лицо сохраняло прежние черты, но когда и оно заиграло отблесками, у молодого человека мурашки цепко покатились по спине. Глаза женщины-богини горели изнутри, как уголья неровно тлеют в глубине костра. Взмахнув руками, как птица крыльями, собираясь взлететь, Лилит стала обращаться в рваный столб сверкающего серебряного ветра, от которого у молодого человека дух перехватило и зарябило в глазах. Резким горячим воздухом полоснуло его по лицу, а когда сверкающий столб улегся, она стояла перед ним все так же обнаженной, но иной. Совсем иной! Если это вообще была она! Восточная красота, тонкая подвижная талия и вызывающе округлые женственные бедра, призывно выкатившаяся грудь, большие, темные, манящие глаза и черные волосы до ягодиц.

– Кто ты? – прошептал он.

Владислав даже не успел заметить, что в минуту этих метаморфоз он отполз назад и уперся в широкую спинку кровати. Ему было страшно – увидеть такое простому смертному не дано, – но восторга, кипевшего в его душе, оказалось куда больше, и сердце выпрыгивало; эти чувства мешали ему дышать.

– Такой ты увидел меня впервые три тысячи лет назад, когда адская тьма заволокла Египет, и я нашла лазейку выйти из вечного мрака, куда меня отправили силой. Ты стоял передо мной на песчаном холме растерянный и уже влюбленный в мою красоту. Я попросила тебя подойти, положила твои руки на свою грудь, а ты спросил мое имя.

– Можно я коснусь тебя… такой?

– Конечно, мой хороший. Не бойся, приблизься ко мне…

Владислав на четвереньках осторожно подобрался к ней по постели, как щенок, увидевший нечто опасное, волнующее и притягательное, оказавшееся на его пути. Но щенок осторожно тянется носом… Его пальцы коснулись ее груди, губы – твердых сосков, затем руки несмело прошлись по ее талии и бедрам, потом смелее…

И вдруг, отпрянув, он пробормотал:

– Я помню… Я помню это… Помню!

– Хорошо, – кивнула она. – Но тогда ты еще не получил ответа. Он был впереди… А теперь вернись на место – на всякий случай.

Он торопливо послушался. Она вновь взметнула руки и превратилась в серебристый воздушный вихрь, горячий ветер ударил в лицо молодого человека. Но теперь он уже не чувствовал страха – один всепоглощающий восторг! И когда серебристый ветер унялся, его Лилит вновь стала иной. Молочно-эбеновой дивой, с кровью египтянки, гречанки и эфиопки, с резко очерченными, чуть вывернутыми губами, яркими белками глаз на чрезмерно смуглом лице, черными вьющимися волосами, лежащими на плечах.

– А кто ты сейчас? – спросил он.

– Такой ты увидел меня в Коринфе, в моем доме на холме, под храмом Афродиты, в полусумраке, и тотчас влюбился… Мы занимались любовью, а потом я уехала с тобой… Я выполнила твое желание – ты стал предводителем своего государства, а я всегда была рядом, помогала тебе советом и сердцем. Ни один враг не смог противостоять тебе.

– И такой я помню тебя…

– Верю.

– А дальше?!

– Дальше? – Она кивнула с горечью. – Да будет так!

Вновь Лилит превратилась в серебряный ветер и вновь остановилась. Стала белокожей красавицей с рыжими волосами.

– Ну, что скажешь? Малыш?

– Нет, – морщась, он покачал головой. – Ничего не помню… Почему?

– Для этого есть основания. О герцогине Савойской мне горько вспоминать – я потеряла тебя, едва увидев. Тебя отняли у меня. Отняли то, что мне было бесконечно дорого. А я ждала так долго! Но я отняла у них, – это слово она произнесла с особым презрением, – то, что было дорого им. За это меня отправили на полтысячи лет в подземелье – под каменную плиту, завернутую в кожи, стиснутую по рукам и ногам. Положили заклинание на грудь, на плите выбили слова, ставшие для меня замко́м. Пока меня не нашли…

– Но как такое возможно?

– Возможно, поверь. Какой мне быть для тебя?

– Ты прекрасна во всех обликах, но я привык к той, в кого влюбился, в молодую женщину, стоявшую за стеклом витрины. Пусть даже с темными волосами.

– Да будет так, малыш.

Тотчас же из нового сребристого вихря вышла та, которую он хорошо знал, и кошкой легла к нему в постель.

– Мурр, милый, – сказала она.

– Я хочу снова, – сказал он. – Хочу тебя…

– Как мне понятны твои чувства, – она потянулась к нему, – бери же меня… – Она уже целовала его, оплетая руками и стискивая коленями. – Бери мою энергию – она безгранична, сколько хочешь. Бери мою огненную душу – это пламя горит тысячи лет!..

Пока что он писал только ее. Его работы становились все виртуознее. Владислав и сам не успел заметить, как вырос – вырос как художник. Будто он прошел уже три академии. Но даже окончив десять академий, без наития творца, того, что люди именуют «искрой Божьей», ты мало что сможешь создать толкового и уникального. В лучшем случае станешь отменным ремесленником. Но в нем эта искра была. При каких обстоятельствах она влетела в его сердце и там мгновенно вспыхнуло пламя, он толком не разбирался, да и зачем? Главное – огонь пылал в своем очаге. И приносил свои чудесные плоды.

Как-то утром, нагим после душа, он вошел в мастерскую, вдруг увидел свои работы будто со стороны – и у него дух перехватило. Он словно попал в галерею, где все картины принадлежали кисти неизвестного гения. И на всех была она – лежала обнаженной, стояла, сидела в шубке, перебросив ногу на ногу, смотрела на него с дивана или задрапированного подиума, который им привезли из столярной мастерской. На нем она лежала, изогнувшись, подобно отдыхающей змее. А на других полотнах была иной – восточной красавицей из египетской пустыни, эбеновой гетерой из Коринфа, рыжеволосой венецианской герцогиней. Она сполна напитала его – и теперь стоило двигаться дальше.

Лилит бесшумно подошла сзади и обняла его со спины.

– Ну, что скажешь, мой гений?

Она словно читала его мысли!

– Мне нравится, – честно признался он.

– Мне тоже. Пора познакомить мир с твоими работами. Отправь несколько фотографий по адресам, которые я приготовила для тебя. Отошли как аноним – и поглядим, что будет.

– Мне самому как-то неловко.

– Напрасно, учись быть смелым. Скоро тебе придется научиться представлять себя. Это тоже станет твоей работой.

– Ты права – к черту скромность, – очень по-взрослому ответил Владислав.

Он отослал фото полусотни работ, по его мнению, самых удачных, в десять галерей страны. В том числе и в три самые крупные галереи своего города. Вскоре отовсюду пришли ответы.

«Кто этот художник? Где он доселе прятался? Как с ним связаться? И кто его модель? Это ведь не женщина – богиня! – читая эти строки, честолюбец Владислав улыбался. – Как они умудрялись так долго оставаться в тени оба? Если вы их продюсер, господин аноним, мы готовы работать с вами!»

По совету Лилит он отписал всем адресатам, что скоро свяжется с ними.

– Я хорошо подготовила тебя, – сказала она ему. – И ты созрел, чтобы сменить натуру. Но ты и сам понял это. Пора открывать для тебя новые двери.

– Куда?

– В мир прошлого – этих дверей тысячи, но я покажу тебе главные. Нет ничего лучше, чем вспомнить все то, что уже прошло через твое сердце и разум. И сделать это прошлое – настоящим. Воплотить его.

Она усадила его обнаженным на постели, сама села сзади, прижалась к нему горячим телом, обхватила ногами и руками в крепкий замок. И стала говорить, огненно шептать, почти что петь. Это был гипноз, конечно, но ничего более удивительного он еще прежде не испытывал. Он нырнул в те волны, в которые мало кому дано попасть. Слабый духом из такого океана мог бы и не выплыть. Но он и рожден был сильным, непреклонным гордецом, а она превратила его в истинного героя.

День за днем Лилит помогала ему вспомнить все его ступени, по которым он поднимался, каждую из жизней. Молодой человек взрослел от полученных знаний, менялся на глазах. Иногда не узнавал себя в зеркале – он окреп и возмужал даже физически. Из утонченного юноши превращался в харизматичного красавца.

И все время, когда не поглощал знания, Владислав рисовал. Он работал день и ночь, почти без сна – тот оказался ему просто не нужен. Как он был не нужен Лилит. Ее энергия, которой она щедро делилась с ним, безжалостно испепеляла усталость и утомленность, которые так неотступно преследуют обычных людей, переполняла его животворящей силой. А новые успехи толкали его к достижению очередных вершин. Владислав вспоминал себя в разные времена, заново проживал те жизни – и это подталкивало его к работе. Одной темой стала история Египта и древняя библейская история о десяти казнях египетских; другая пришла из античности, где украшали мир строгие Афины и роскошный развращенный Коринф; третья – из раннего Ренессанса, там на полях битв погибали тысячи солдат, венецианцев и турок. А еще он писал черные каналы Венеции полутысячелетней давности. Он плавал по ним когда-то, закутавшись в черный плащ, искал ту, которую встретил так поздно…

Иногда Лилит оставляла его одного и уезжала по делам, а потом возвращалась с новостями – она находила агентов и меценатов, которые готовы были предоставить молодому гению залы для вернисажей. В их городе им с великой радостью предоставили одновременно две частные и одну муниципальную галереи.

К ним приехал знаменитый искусствовед из Москвы и, ошарашенный увиденным, то и дело бормотавший: «Все работы гениальны! Буквально все!» – предложил похлопотать о выставке работ Владислава Ольшанского в Манеже.

Им только это было и нужно. Когда он уехал, Лилит сказала своему гению:

– Нам надо срочно издать три тематических альбома. Первый мы назовем «Египетские ночи», второй – «Блудливый Коринф», третий – «Кровь Европы». Но будет и четвертый – я же не могла забыть о себе? Его ты назовешь очень просто: «Моя Афродита». Как ты догадываешься, вернисаж будет посвящен мне.

– Я заранее посвящаю тебе все будущие вернисажи, – честно сказал он. – Что бы я делал без тебя? – Владислав привлек ее к себе. – За что мне такой дар?

– Все очень просто: ты – моя судьба, я – твоя.

– Очень просто! Знаешь, какая ты?

– И какая же я?

– Ослепительная и могущественная. Моя богиня.

– И я сделаю все, мой милый, чтобы на этот раз победить.

Интерлюдия

…Много часов он простоял над этой могилой, его окликали друзья и коллеги, но он не слушал и не слышал их. Зато услышал другое: едва уловимый гул! Звук шел и шел к нему волнами. Это был голос, который еле доносился до его слуха, с великим трудом продираясь через пространства. Но он слышал его, внимал ему, ловил эти звуки! И чем сильнее прислушивался, тем сильнее становился этот голос, все яснее и настойчивее повторял одни и те же слова.

И вот Апраксин стал различать их: «Освободи меня, разверни покрывала, и ты увидишь, как я молода и прекрасна! Ты полюбишь меня и станешь мужем моим, а я стану женой твоей и пробуду с тобой, пока ты жив. Я исполню твои желания, я выведу тебя на дорогу удачи, с которой ты уже никогда не свернешь! Выпусти меня, и я подарю тебе такое счастье, о каком ты не мечтал никогда!..»

Еще были заветные слова, которые он должен был повторить. Его умоляли и заклинали произнести их во спасение!

И Лев Апраксин, тридцатилетний археолог из Ленинграда, произнес:

– Волей Господа прощающего отпускаю тебя на волю! Ты свободна!

И вдруг мумия ожила. Она задвигалась в тесных кожах, на которых были начертаны едва различимые слова из Писания, обрекающие несчастного на вечные муки. Что-то живое оказалось в этом проклятом коконе, и он услышал стоны – женские. Апраксин понял: не разрежь он эту проклятую оболочку, тот, кто в ней, просто-напросто задохнется. Он поспешно достал из кармана перочинный нож, открыл его и стал торопливо разрезать одну кожу за другой, сдирать их, как листы с кочана капусты. Скоро движения спрятанного человека стали куда интенсивнее, быстрее, уже можно было прочесть под кожами очертания рук и ног, бьющихся в тесной клетке. Апраксин не думал о том, что в эти минуты, может быть, он совершает святотатство, не задумывался, что такого просто быть не может в реальном мире, в котором он прожил всю свою жизнь, что он перешагнул в мир запредельный – и теперь на свой страх и риск действует там. В темной чаще, среди беспокойных теней, как несчастный Орфей, шедший выручать свою любовь в страну мертвых. Нет, ничего его не беспокоило! Хотелось только одного – освободить ее. Он уже знал, что в кожах замурована женщина и она изменит всю его жизнь. И когда он разодрал последние кожи, развалившиеся в его руках, то увидел то, что уже никогда не ушло из памяти. Еще секунды назад изломавшая себя в тесной оболочке, помогавшая ему, своему спасителю, что есть силы, с одной лишь целью – вырваться, освободиться, она лежала перед ним обнаженная, с тяжело вздымавшейся грудью и смотрела, как слепец, вдруг с ударом грома и блеском молнии получивший дар видеть. От ее молодого обнаженного тела, по которому пробегали перламутровые отблески, шел удивительный аромат – нездешний, волшебный, райский…

– Кто ты? – ошеломленно спросил Апраксин.

Она смотрела ему в глаза, и вся его жизнь менялась в эти мгновения. Она порабощала его. Он уже понимал, что эта женщина станет владычицей его жизни. И это предощущение было наслаждением. А потом улыбка осветила ее лицо.

– Я та, которую ты полюбишь; я та, которая теперь будет с тобой и станет служить тебе, – она говорила неровно, еще прерывистым было ее дыхание. – Я сдержу данное обещание, будь в этом уверен. А теперь иди и дай мне перевести дух. Жди меня – скоро я стану твоей наградой, очень скоро…

– Как зовут тебя, моя царица?

– Лилит… Иди же… Ступай… Жди меня…

Возвращаясь в палатку, он едва ли верил тому, что с ним произошло. Да и как можно было в такое поверить? Ожившая мумия? Прекрасная дева, зашитая в дубленые кожи и заточенная под могильной плитой? Проклятая и пролежавшая там века? Явившаяся ему в несравненной, с ума сводящей красоте и наготе? Разве такое может случиться с человеком в двадцатом атомном веке? Такое происходит только в сказках, которым сотни и тысячи лет, в сказаниях и мифах, в дивных легендах, которые повествуют о жизни богов и героев. В современном мире таким чудесам места нет.

Так он думал, пока не увидел, как от развалин замка к нему идет обнаженная женщина, по телу которой пробегают перламутровые и серебряные отблески, словно она была выплавлена из какого-то небывалого металла. Апраксин понял, что не прав, чудеса могут происходить и в его время, с ним, трезвомыслящим атеистом. Он уже знал, зачем она идет и что сейчас будет. Женщина остановилась недалеко от потухшего костра и протянула в его сторону руку. Он сбросил с себя одежду и двинулся к ней. Не говоря ни слова, они сплелись руками, телами и в затянувшемся поцелуе опустились в траву… Она была наездницей, упругой волной медленно и нежно танцевала на нем, плыла над ним, все быстрее и яростнее, и ее длинные медные волосы то захлестывали ее лицо, то открывали его, обнажая улыбку, хищный и одновременно нежный блеск зеленых глаз, и он тонул в ее любви, ничего более не желая…

Она упала на него, коснулась его губ и сказала:

– Ты сейчас подарил мне то, без чего я погибала столетие за столетием. Ты подарил мне жизнь…

– Я не понимаю, – прошептал он.

– Придет время, и ты поймешь. За нами наблюдает один из твоих друзей, – продолжала она, – я сделаю так, чтобы он забыл о нас, а ты сделай так, чтобы я оказалась рядом с тобой, когда мы вернемся в твой привычный мир.

– Я сделаю все, что ты просишь. Только не уходи от меня – никуда и никогда.

– Я не уйду от тебя – буду с тобой всю жизнь. Даю тебе слово, клянусь силами неба и земли, я пройду с тобой этот путь. Я обещала им быть паинькой, и я буду паинькой.

– Кому ты обещала? – спросил он.

– Хозяевам вселенной, – неопределенно, с той же улыбкой ответила она.

Что позже увидели друзья Льва Апраксина? Что узнали? Его не поразило исчезновение мумии. Зато он купил женскую одежду в местном сельпо и как можно скорее свернул экспедицию. В поезде он то и дело пропадал куда-то, а на вокзале в Ленинграде рядом с ним оказалась красивая женщина, которую прежде никто не видел. Он бросил археологию, старых друзей по науке и в течение нескольких лет стал знаменитым антикваром. Сокровища просто сыпались ему в руки как из рога изобилия. Рядом с ним годы напролет была все та же женщина. А потом, когда Лев Апраксин постарел, ее вдруг сменила другая – дочь. Куда делась первая, никто не знал. А когда умер сам Апраксин, то исчезла и дочь той женщины. Зато в мастерской по восстановлению картин, скульптур и антикварной мебели появился уникальный манекен. Но простоял он там недолго. Его купил заезжий коллекционер-любитель, хозяин салона модной одежды «Афродита», некто Анатолий Иванович Соболевский, увез в свой город и выставил в витрине магазина.

Часть четвертая

Весь мир в кармане

Глава первая

Погоня за ветром

1

– Андрей, скорее сюда! – закричала Марина с кухни. – Андрей! Скорее, а то пропустишь!

Он встал из-за рабочего стола и поспешил на зов.

– Иду, детка!

Марина давно переместилась жить в его квартиру. Родителям сказала, что уже взрослая, ей через три месяца двадцать, это раз; она встретила мужчину своей мечты, это два; а если они запретят ей уезжать из отчего дома, то все равно переедет к нему, это три. Так что пусть с ней не ссорятся.

«Что он за человек-то?» – сокрушенно вздохнула мать. «Капитан полиции, убойный отдел, рыцарь и джентльмен», – ответила взрослая дочка. «Боже, и как вы познакомились? – спросил отец. – Тебя арестовали, что ли?» У отца было специфическое чувство юмора. «Проходила свидетельницей по делу об убийстве… Инги, – добавила она. – Помните об этом?» – «Как не помнить? – Мать положила руку на грудь. – Ужас ведь какой, ты с ней была в тот вечер; я корвалола три флакона выпила». – «И я два, – кивнул отец. – Так что этот капитан? Что у него на уме?» – «Самые черные мысли! – сделала большие глаза Марина. – Да не забивайте вы голову – просто я люблю его, а он любит меня. Вот и все».

Первый раз Андрей явился с шампанским – познакомиться с родителями. Он немного стеснялся, но потом освоился, во время ужина очаровал матушку, вызвал симпатию у отца. Сказал: «Буду беречь вашу дочку как зеницу ока». А во второй раз уже приехал за своей пассией на «Форде», прихватил пару сумок мадемуазель и вместе с ней был таков. Родителям пришлось смириться с отъездом дочери. Когда двери были закрыты, мать не удержалась и сказала: «И все-таки она еще ребенок. Как мы ее отпустили?» – «Она длинноногая красотка, ладная вышла девчуля, и ей палец в рот не клади, – ответил отец. – А он мужик дельный, мне так кажется, глаз с нее не сводит, в обиду нашу принцессу точно не даст. – И тоже вздохнул: – Конечно, она еще ребенок».

После разговора с Долгополовым, взявшимся из ниоткуда мудрецом, «членом тайного ордена», Крымов долго не мог успокоиться. Старик и впрямь невероятно помог ему; ум Антон Антонович имел светлый, критический и на маразматика похож не был. Открыл глаза на события, из ряда вон выходящие, разжевал суть событий и направил по нужной дорожке. И все-таки от его рассказов тянуло такой небылью, такой фантастикой, таким бредом, что возмущение закипало в рациональном мозгу логика-детектива. Хотелось воскликнуть: «Что за игры, дамы и господа? Какие еще суккубы? Базар-то фильтруйте!»

С другой стороны, оживший манекен, убивающий неугодных и путешествующий с молодым художником по городам и весям, расслабляться не давал. Крымов попросил своих из Управления пробить данные Антона Антоновича теперь уже по-настоящему, до седьмого колена, но этот человек с определенного момента взялся будто бы из ниоткуда. Там появился, тут, еще где-то промелькнул, а что было раньше – иди гадай. Но если он был союзником Крымова, то и ладно. У каждого героя в сказке должен быть мудрый волшебник-наставник. Он своего нашел. Или наоборот.

Андрей едва успел войти в спальню, как Марина, сидевшая на краю постели, указала пальцем на экран:

– Это она стояла в витрине того магазина! Смотри же!

В местной телевизионной студии расположилась в кресле очаровательная молодая женщина в строгом жакете и юбке. Перебросив ногу на ногу, она говорила убедительным голосом: «О его работах уже восторженно говорят лучшие искусствоведы России, нам шлют письма из разных галерей. А скоро заговорят и первые искусствоведы мира…»

– Я – художница, Андрей, у меня глаз профессиональный, – тоже убежденно сказала Марина. – Если увижу лицо – уже его не забуду. А это точно она, понимаешь? Только волосы изменила. Другой цвет. Но все то же каре, Андрей!

– Да, это она, – вдруг согласился Крымов.

У него тоже был взгляд профессиональный, наметанный – глаз сыщика. Это была она, ожившая дамочка из модного салона одежды «Афродита». У него нашлось время разглядеть ее. Он долго простоял у витрины, дивясь на этакое произведение искусства. То же лицо, те же глаза. Как же грациозно она сидела, как говорила, как умела подать себя! И того, кого она решила наконец-то показать миру, презентовать свое творение. Сразу вспыхнули в памяти слова Долгополова, брошенные на прощание: «Помните, сейчас она и ее слуга, тот молодой художник, уже готовят НЕЧТО. Что – я не знаю. Вы узнайте! И действуйте!»

«Покажите нашего героя в его храме, в мастерской, где он работает, – попросила у ведущей элегантная дамочка. – Как же его обуревает вдохновение, как он преображается, когда берется за кисть! Смотреть на него – уже наслаждение. Его труд – своего рода медитация, – призналась она. – И что самое волнующее, нашему художнику, гению, дарована способность путешествовать во времени, проникать в любую эпоху, выуживать из нее исторические сюжеты и персонажей. Но как – это тайна, и для меня в том числе…»

– А вот здесь ты врешь, хитрая лиса, – тихонько пробормотал Крымов. – Это твоя работа.

– О чем ты говоришь? – спросила Марина, слушавшая и телевизор, и любовника.

– Смотри, солнышко, смотри, – кивнул на экран Андрей.

«Сейчас мы покажем вам, как мастер работает над батальной сценой, – объявила ведущая. – Он и его продюсер, уважаемая Лилиана Давыдовна Полонская, разрешили снять небольшой сюжет в мастерской великолепного маэстро».

«Вот, значит, как тебя зовут, – вновь подумал Крымов. – Больше вы не собираетесь скрываться от мира – вышли на большую дорогу».

«Это редкие кадры, – доверительно добавила роскошная Лилиана Давыдовна, – маэстро не любит камер и софитов – он предельно скромен и всячески избегает каких бы то ни было контактов во время своего вдохновенного творчества…»

На экране телевизора возник новый сюжет. Камера захватывала новые и новые живописные полотна и рисунки на ватмане. На одних был мир Древнего Египта, с чудесами и ужасами и окутавшей землю тьмой, из которой выползали рычащие дикие звери, с рыдающим фараоном у тела мертвого юноши. На других – античный мир, роскошные храмы и купальни, полководцы и купцы, рабы и рабыни и красавицы-гетеры, продающие свою любовь. На третьих – мир европейского Возрождения, насыщенный битвами, рыцарями и дамами, куртуазными танцами и любовной игрой…

– Супер, – не удержалась Марина. – Да он гений…

– Правда? – усевшись рядом, спросил Крымов.

– Еще какая правда! Я бы душу продала за такой талант.

– Не надо продавать душу, котенок, – предостерег он ее очень серьезно. – Ни за какие коврижки. Даже за такой талант. – Он обнял ее за плечи, привлек к себе. – Поняла меня, деточка?

– Ладно, не буду, – улыбнулась она. – Душу оставлю себе.

– Вот и молодец. – Он чмокнул ее в висок. – И маленький кусочек мне, да?

– Ага, – улыбнулась она. – Но он все равно так крут, Андрей!.. Когда его покажут? Если покажут…

И камера показала. Художник стоял спиной к объективу – в джинсах, босиком, в фартуке на обнаженном атлетическом торсе. Его спина так и поигрывала мускулатурой, темные кудри укрывали плечи и шею маэстро, волосы были схвачены тугой алой повязкой.

– Смотри-ка, прямо Аполлон, – честно отреагировала Марина. – И тут ему повезло, бывает же!

– Точно, Рембо, – непроизвольно усмехнулся Крымов. – Только я не пойму что-то…

– Чего ты?

– Многого не пойму…

– Ну какая спина, а? – восторженно покачала головой Марина. – А плечи? Его бы к нам в студию натурщиком…

Сыщик непроизвольно хмурился: а где тот мальчишка? Этот атлет никак не напоминал заносчивого паренька, с которым он разговаривал однажды – красавчика с больным эго и злющими глазами.

«Чему посвящено ваше новое полотно, Владислав, скажите нам?»

Художник обернулся на камеру. Рельефное лицо, черные миндалевидные глаза, четко очерченные губы, темные волосы по плечам, мощная шея и накачанный торс… Крымов неожиданно понял, что земля покачнулась у него под ногами и поехала мимо – это лицо он знал, запомнил его хорошо, но оно было совсем иным. От капризного мальчишки не осталось и следа – только общие черты еще напоминали о нем. Зато появился античный герой, Ясон или Тесей; этого молодого человека вылепили заново с помощью сил неведомых и необъяснимых, глубинной энергии, спрятанной от простых смертных, да и старше он стал лет на десять. В камеру смотрел зрелый молодой мужчина в расцвете сил. Но самое удивительное – его глаза с магнетическим взглядом, все понимающим, видящим насквозь, отчасти насмешливым, резким и чуть презрительным. Он чувствовал свое несокрушимое превосходство над всеми. Это была внешность демона, его глаза и взгляд. Крымову с каждым мгновением становилось все яснее: этот красавец только в начале пути – он будет взрослеть и дальше, постигая тайны вселенной!..

Марину как будто ножом полоснуло: до нее наконец-то дошло, кто на экране. Крымов обернулся – и его полоснул ее крик. Он совсем забыл, что девушка не была готова увидеть такое. Узнать в этом супермене своего недавнего приятеля по художественной школе, на которого она чуток запала. Она уже метнулась назад, к спинке кровати, вжалась в нее.

– Этого быть не может, Андрей! Не может! Не может! – твердила она, поджав колени к подбородку, сцепив ноги руками в замок. – Ведь это он, да?! – Ей необходимо было закрыться от мира, показавшего хищную, беспощадную, звериную усмешку. Таким враждебным она его прежде не видела. – Не может быть! Не может!..

Он потянулся к ней, но девушка стремительно отдернула ногу. Сейчас любое прикосновение казалось ей опасным, страшным.

– Увы, но это может быть, милая, – очень рассудительно ответил он. – Ты не сошла с ума – это он.

– Но как такое может быть?!

– Может, и все.

– И все?!

А художник, улыбаясь в камеру, сказал:

«Это сюжет на тему давней войны между Венецией и Турцией. В своем воображении я побывал там, все увидел – великолепное было путешествие! И кровавое, надо сказать…»

Даже голос его изменился – огрубел, словно поломался, стал низкого, бархатистого тембра, он обволакивал и подчинял, внушал желание слушать его и дальше. Несомненно, отменные гипнотизеры обладают таким властным и одновременно чарующим голосом.

– Не может этого быть… – отрицательно замотала головой Марина.

Но уже понимала, что Андрей прав. Ей просто не хотелось, чтобы все было так. Тем временем художник, новоявленный гений, взялся в подробностях объяснять сюжет своего полотна – о забытой войне Венеции и Турции, о грандиозном и трагическом для республики морском сражении у Пелопоннеса.

– Что она с ним сделала? – шепотом спросила Марина. – Эта тварь?

– Изменила его, – очень просто ответил Крымов. – Иди ко мне.

– Но зачем? Зачем ей это понадобилось?

– Ей так захотелось. Иди, говорю. – Он протянул ей руку.

Марина подползла к нему, забралась под руку, прижалась к своему мужчине.

– Кто она, Андрей?

– Ведьма, – очень просто ответил Крымов. – Колдунья.

– А ведьмы и колдуньи существуют?

– Как видишь.

– Вижу…

Не станет же он говорить своей возлюбленной, что перед ней на экране – суккуб, демон в женском обличье, пожирающий мужское семя, дарующий волшебство и счастье одним, приносящий горе и смерть другим. Зачем пугать хрупкую, нежную художницу с ранимой душой? Пусть будет ведьма, для милой и доброй Марины и этого достаточно.

«В следующем месяце в нашем городе откроются сразу три выставки Владислава Ольшанского в разных галереях, – продолжала самозванка Лилиана Давыдовна Полонская, – это будут тематические выставки, некоторые из картин зрители увидели уже теперь…»

Дальше шел рассказ о трех вернисажах, которые уже не за горами: «Египетские ночи» в галерее классического искусства «Омега», «Блудливый Коринф» в модернистском «Вавилоне», «Кровь Европы» в зале «Кассиопея». Также Полонская сообщила, что сейчас в типографии издаются три альбома к выставкам – они станут гордостью любой библиотеки, самого требовательного библиофила и коллекционера, культуролога и знатока изобразительного искусства. Приедут лучшие искусствоведы из Москвы и Питера, других городов, сообщила Полонская, будет пара иностранных специалистов, потому что новоявленным гением уже заинтересовались за границей.

Когда телевизионный сюжет закончился, они долго сидели в обнимку и молчали. Потом Крымов стал покачиваться, так баюкают ко сну маленьких детей.

– Так приятно, – шепотом пропела Марина.

– И мне.

– Думаешь, поможет? – спросила она. – Качалочка?

– Надеюсь.

– Правда лучше стало.

– Ага.

– Как она могла стоять днями напролет в витрине, если живая?

– Видимо, у нее способность вводить себя в состояние каталепсии, то есть обездвижения в любой позе без усталости и напряга. Это своего рода психическое отклонение. А как буддийские монахи вводят себя в состояние нирваны, сидят днями напролет в позе лотоса?

– Сравнил! Они так со вселенной общаются.

– Я о технике, а не о сути. Думаю, ловкая Лилиана Давыдовна именно так и вводила себя в подобное состояние.

Он лгал ей, а что поделать?

– Плохо верится, что все так просто.

– И тем не менее. И вводила, кстати, эта Давыдовна в заблуждение органы правопорядка.

– Вы ее арестуете?

– За что?

– За убийство тех двух воришек. И Инги. Это ведь она ее убила, потому что Инга раскусила ее, понимаешь? – Марина стремительно вынырнула из-под его руки, почти отпрыгнула в сторону, обернулась: – Ты понимаешь, Андрей? Все же ясно как белый день! Инга все поняла, когда смотрела на нее с улицы, тогда, под ливнем. И эта тварь тоже поняла, что ее разгадали! Вот что было. Пошла за ней, забралась в окошко, заползла, как змея, и убила.

– Мы обязательно возьмем ее, когда у нас будут прочные доказательства.

– А когда они будут?

– Когда мы их соберем – я работаю над этим и Костя Яшин тоже. Только он пока ничего не знает про сверхъестественные дела, просто не верит в них. Я-то был готов к такому повороту дела – а он нет.

Марина села на постели, подобрав под себя ноги.

– У меня вопрос…

– Слушаю, детка.

– Ну хорошо, она вводила себя в состояние этой каталепсии. Это то, что она проделывала с собой. Мало ли, какие у нее способности, у городской ведьмы. Но как у нее получилось это – с ним, Владиславом? Он же буквально переродился? Стал другим!

«А ты умная девочка, – думал Крымов. – Зря тебя этот нарцисс Владислав называл дурой. Никакая ты не дура и вопросы задаешь правильные: не в бровь, а в глаз».

– Вот это нам и предстоит выяснить, Мариночка.

Она понимающе кивнула.

– Он всегда хорошо рисовал – лучше других, я видела это. Мы давно занимались в одной студии. У него был особый талант. Но чтобы вот так, будто он окончил десять академий? Как это понять? Она что же, эта тварь Давыдовна, способна раскрывать в одаренном человеке все заложенные в нем тайные способности? – Марина вопросительно посмотрела на него. – Это так?

– Видимо, да.

– Но как он мог измениться внешне за эти месяцы? Что, под гипнозом тощий может превратиться в толстяка? Или наоборот? Не поверю я. Ну ладно, похудеть еще можно, – согласилась Марина, – и растолстеть тоже. Но как он из стройного молодого человека переродился в этого суператлета? У него же и лицо другим стало – киногерой, Тарзан, ему только по скалам лазить.

– Тарзан лазил по деревьям в джунглях, – поправил ее Крымов.

И вновь подумал: «Ты умничка, девочка моя, ничего не скажешь. Зришь к корень».

– Такое бывает, когда человек пьет анаболики и другие гормональные препараты, – попытался объяснить он перерождение Владислава. – У него мышечные ткани гипертрофируются.

– И сколько же заразы он выпил за эти полгода? Цистерну? Или две?

– Увижу его – спрошу, – попытался отшутиться Андрей.

Марина вздохнула.

– А чего они хотят? Эта ведьма и Владислав?

– А чего хотят все люди? Ну, большинство? Славы и денег, я думаю. Большой славы. Возможно, мировой. И очень больших денег. И с такими талантами, как я понимаю, он может все это получить. Что скажешь, художница? В этих вопросах ты разбираешься лучше меня.

Марина посмотрела ему в глаза, усмехнулась:

– С такими талантами может. Хоть вставай на лунную дорожку – и вперед, к звездам. – Она потянулась к нему, обняла: – Мне страшно, Андрей, если честно; очень страшно…

2

– Я разослала презентационные буклеты и приглашения в двадцать самых известных галерей мира, – входя в мастерскую, сказала Лилит. – Все получили твои работы. И что бы ты думал? Откликнулись все. Семнадцать из них уже готовы предложить тебе свои залы. Каково?

За мольбертом, ничего не замечая и никого не слыша, Владислав Ольшанский работал кистью – и каждый удар, каждый мазок, каждое тонкое прикосновение попадали в самую точку. Он создавал воистину совершенство. Сейчас это была Венеция, ночной город во время карнавала, с тысячами лодок, плывущими по каналам, фейерверками, и маски, маски – носатые, страшные, имитирующие клювы злых богов, и миловидные – ангельские личики, за которыми скрывали свою похоть юные, зрелые и пожилые венецианки, бросавшиеся в этот омут карнавала с головой, точно не зная, где вынырнут из него, как это случится и вынырнут ли вовсе. Праздник безудержной любви, дикой, не скованной никакими запретами. Только свобода, только страсть!..

– Ты меня слышишь, дорогой? – переспросила она.

Наконец он обернулся.

– Увлекся, милая, что ты сказала?

– Мировые галереи жаждут увидеть тебя и твои шедевры, вот что я сказала.

– Отлично! – легко ответил он. – Я рад!

– Отлично, он рад, – усмехнулась она. – Ты только послушай. Тебя зовет к себе музей Орсе в Париже, каково, а? – Она перебирала листы. – Тебя приветствует и желает с тобой поскорее познакомиться Музей современного искусства в Нью-Йорке на Манхэттене. Ты станешь соседом Ван-Гога и Сезанна. Тебя зовет Центр искусств королевы Софии, Прадо и Национальный музей Тиссена-Борнемисы в Испании – все три составляют «Золотой треугольник искусств»: Галерея Соломона Гуггенхайма в США тоже будет рада тебе, Музей современного искусства Стеделийк в Амстердаме, центр Помпиду в Париже, там тебя ждет в соседи и товарищи Пикассо. Кстати, в Чикаго перед тобой открывает двери Галерея Института искусств, а в Австралии – Музей современного искусства… Ты слушаешь меня, Владислав?

– Да, моя богиня, – делая точечные, выверенные удары кистью по холсту, ответил он.

– Не относись к этому легкомысленно: обретать славу – тоже великий труд. И впереди у нас много боев, которые я, несомненно, помогу тебе выиграть.

– Отлично, милая, я рад!

– Что-то не так? – подходя, спросила она.

Он обернулся.

– О чем ты?

– Любой другой художник запрыгал бы от счастья, узнав, какие у него перспективы на ближайший год. У нас весь мир в кармане. А ты будто бы и не замечаешь своих выгод.

– То есть не прыгаю? – рассмеялся он.

– Именно – не прыгаешь.

– А я не любой другой художник, любовь моя. Ты меня сделала «не любым другим». Когда-то я думал, что слава – это высшая благодать для творца. Признание, овации. Триумф! Оказывается, нет.

Она оставила распечатанные листы на столе, подошла к нему, положила руки на его обнаженные рельефные плечи.

– И что же высшее благо для творца?

– Само творчество.

Лилит снисходительно улыбнулась:

– Ну, это несомненно, процесс – великое дело. Но у каждой работы должно быть окончание. И радость завершения. Представь нашего чудесного Хозяина на небесах, который бы так увлекся процессом, что забыл о его завершении. Так бы и не дождался седьмого дня – до сих пор гонял воды по континентам и метался над ними. Нужен и результат, и отдых. Заслуженное удовольствие!

– Скучно – я о концовке.

– Ах, вот как? Какой же ты гурман?

– Творчество – это и есть сама жизнь, полет; когда я работаю над холстом, когда открываю перед собой те глубины, которые недоступны никому более, когда путешествую по временам, а потом со всеми знаниями возвращаюсь. Я как ловец жемчуга – ничто не заменит счастья увидеть в раковине сверкающую перламутровую звезду. А что дальше? Что можно купить на нее? Земные удовольствия, о которых говоришь ты? Жратва, секс и опять жратва? Почивание на лаврах? – Он презрительно скривился. – Для такого, как я, этого мало. Подобные удовольствия сгубили немало цивилизаций. Только они обжирались и упивались, трахались до смерти и укладывались ко сну, когда приходили другие народы, дикие и свирепые, которые искали свою судьбу, и приканчивали их. И так поколение за поколением и цивилизация за цивилизацией. Вдохновенный поиск – вот что самое главное.

Лилит задумчиво покачала головой:

– Я недооценила тебя, Владислав.

– О чем ты?

– Ты оказался куда богаче разумом и сердцем, чем я думала вначале. Ты превзошел все мои ожидания. И наверное, ты достоин большего, чем простая земная слава и жизнь победителя.

– Спасибо за похвалу. Но если и впрямь дело обстоит так?

– Очень может быть. Но к чему ты ведешь?

– Как-то ты мне сказала, что можешь поделиться только частью своих знаний, на самом деле – это лишь толика того космоса, который ты носишь внутри. Как бы мне хотелось, чтобы ты приоткрыла эти двери куда шире! Я хочу войти в них и увидеть тот, запредельный мир. Не картины из прошлого, а увидеть Вселенную от ее основания. Услышать музыку сфер. Увидеть и услышать, как сам Господь играет на своей флейте. Подсмотреть за ним! Как дьявол в аду бьет в свои огненные барабаны, отправляя в пламя целые народы и поколения.

– Ты хочешь пройти по стопам Данте?

– Что-то вроде того, любовь моя.

– Что-то вроде того, – сокрушенно и насмешливо покачала головой Лилит. – Есть вещи, которые простой смертный не может увидеть и остаться живым. Или просто не должен. Есть картины, от вида которых душа твоя надорвется, есть звуки, от которых сердце твое лопнет, как перетянутая струна. И есть смыслы, которые не выдержит душа смертного человека – он просто лишится рассудка. Я уже говорила тебе об этом.

– А я бы рискнул, Лилит, – очень серьезно сказал Владислав. – Я бы рискнул…

Она вдруг стала строгой, как заботливая учительница:

– Даже не заговаривай об этом – ты мне слишком дорог, и я не желаю потерять тебя. Понял?

Молодой человек пожал плечами:

– Понял, хозяйка.

– И не ерничай. Не стоит, милый. На следующей неделе мы открываем сразу три вернисажа – ты должен быть готов к первому триумфу. Будут интервью, тысячи вопросов, сразу появятся поклонники. Потом нас ждет Манеж в Москве и вернисаж «Моя Афродита», посвященный мне. Я с ними уже договорилась. Вот где тебя начнут прессовать: откуда такие женщины, портреты и тела, – она самодовольно провела рукой по телу, – откуда они? Это ваша фантазия, господин художник, или вы где-то нашли натурщиц, которые вдохновили вас на создание шедевров? И ты будешь отвечать – часами! Готов к этому?

– Я готов сдвинуть с места Китайскую стену, а с журналистами, обсуждая своих вымышленных натурщиц, как-нибудь справлюсь.

– Хороший ответ – мне нравится. Тогда прими душ, ты вспотел за работой – так махать кистью, – она провела ладонями по его плечам и рельефной груди, – и пойдем погуляем. Как видишь, на улице снег, – кивнула она на окно. – И нет ветерка. Чудный день. Возьмем бутылку вина и отправимся к нашей Зуевке, речушке, откуда видны проходящие поезда. Да, милый?

Он нежно поцеловал ее.

– Да, милая, мы так и сделаем. Только возьмем вина побольше. Напьемся на берегу Зуевки, вернемся и будем трахаться до изнеможения. Тебя все равно укатать невозможно – ты же богиня любви, – до моего изнеможения.

– Хватит. – Она властно оттолкнула его. – Ты мне сегодня не нравишься. Ты похож на цунами, а мне нужен помощник и соратник в наших делах! Подумай об этом и научись сдерживать эмоции.

3

В течение трех дней в городе были открыты три выставки. «Египетские ночи» в галерее «Омега», «Блудливый Коринф» в модернистском «Вавилоне», «Кровь Европы» в картинной галерее «Кассиопея». Бум превзошел все ожидания. «Египетские ночи» поразили всех грандиозной темой – десятью казнями египетскими. Расплатой за непокорность даже для властей предержащих, когда они идут против воли Создателя. От первой казни, когда воды Египта наполнились кровью, до того момента, когда мстительный фараон бросился со своим воинством по дну Красного моря, чьи волны отступили для Моисея и его народа, но утопили египетского владыку.

«Блудливый Коринф» вскружил головы своей распутной темой и откровенными сценами. Картина «Под горой Афродиты» заставила трепетать самые стойкие умы. Фантазия разыгрывалась у зрителей не на шутку. И хотя современный мир, полный самого вызывающего порно, насыщенный им, как губка водой, казалось бы, уже не давал повода для сомнений в своей развращенности, этот вернисаж показал: границ нет. Но! Можно превратить любые откровенные картины в высокое искусство, когда за дело берется истинный мастер. Его усилиями самое постыдное и открытое взору вдруг станет аллегорией, плодом для размышлений, и зритель будет долго стоять, забыв о времени, у такого полотна и получать наслаждение – для души в первую очередь.

Крымов и Яшин наблюдали за презентацией со стороны. Перед ними проходили два главных персонажа этой выставки: великолепный Владислав, за которым так и бегали стайки журналистов и женщин, и она – супервеликолепная Лилиана Давыдовна Полонская, или просто Лилит, демон во плоти, для всех – талантливый продюсер и наставница гениального художника. Крымов запретил Марине даже близко появляться там. Если Владислав заметит ее, узнает, он может об этом сказать своей хозяйке. А как та решит судьбу Марины, неизвестно. Знали они одну бедную девушку, которая увидела и поняла слишком многое, – ее задушили, и без жалости.

Телевидение, газеты, гости из Москвы и других городов. Известные искусствоведы. Искренний восторг. Завистливые взгляды коллег. И главный вопрос: где до сих пор скрывался этот художник? Столько гениальных работ, а о нем никто ничего не знал. Ответ был один: всякому плоду свой срок. Лилиана Давыдовна каждому уделила время, ответила на все вопросы.

Были на вернисаже и незваные гости – что поделаешь, слухами земля полнится. На первую выставку пришла толпа студентов и два педагога – бывшие товарищи и учителя Владислава Ольшанского. Последних едва не парализовало, когда они столкнулись со своим явно повзрослевшим учеником. И внешне едва узнаваемым, и превзошедшим их в мастерстве в сотни, тысячи раз. Девушки перешептывались, не зная, как вести себя с молодым человеком, который и без того был заносчивым одиночкой, ни на кого не обращал внимания, а тут, с убивающей на месте усмешкой и презрительным взглядом, совсем стал похож на демона-изгнанника.

Одна из них набралась смелости и спросила:

– Владислав, это правда ты?

Как-никак, он пропал почти на полгода, о нем никто ничего не слышал.

– Нет, это не я, – просто ответил он. – Того Владислава больше нет.

Ольшанский говорил правду. А что ему было скрывать? От кого прятаться? Он сам отказался от конспирации. Лилит предлагала ему изменить имя и фамилию, но он не захотел. За эти полгода у него выросли крылья, и он не желал быть послушным птенцом. Хотел сам принимать решения.

– Это действительно ваши работы, Владислав? – спросил первый педагог.

– Мои, – кивнул молодой художник.

– И вы все это написали сами?

– Разумеется.

– Без чьей-либо помощи?

– Если вы о том, кто держал в руке кисть, – исключительно я.

– Но как такое может быть? – задал более смелый вопрос учитель рисования. – Это же…

– Гениально?

Первый педагог промолчал, только потупил взор.

– Что же с вами случилось, Влад? – осторожно спросил второй. – Вы на себя не похожи. Болели все это время?

Ольшанский не выдержал и расхохотался.

– Что тут смешного? – спросил второй.

– Вам действительно сказать, что было со мной? – спросил художник.

– Конечно.

– Точно хотите знать?

Педагоги переглянулись и неожиданно ответили хором:

– Точно.

По лицам юных художников было ясно, что они хотят того же.

– Я продал душу дьяволу, – улыбнулся Владислав своим бывшим однокурсникам и педагогам. – Не верите? А хотите, я вам устрою прогулку по аду? У меня небольшой особнячок – построил по случаю. Там интересно! – Он дерзко и свысока издевался над ними. – И денег за экскурсию не возьму. Только есть одно условие: такие договора рано или поздно заканчиваются на раскаленной сковородке. Кого проводить первым? Или вы предпочитаете всей толпой? – кивнул он своим знакомым.

От Ольшанского вдруг дохнуло таким неестественным жаром и обжигающей энергией, что ученики и педагоги отступили.

К ним подошла грозная Лилит.

– А я и есть тот самый дьявол, которому он продал душу, – сказала она. – Только никому не говорите, старички и детки, а то вам не поздоровится.

Владислав благодарно кивнул:

– Все вопросы к моему продюсеру, – и пошел прочь. – Записывайтесь! – бросил он через плечо.

– Позвольте, – заикаясь, начал все тот же педагог. – Что все это значит? – Кажется, в его тоне прозвучало возмущение.

– Не позволю, – сказала она. – А сейчас я кладу печать на ваши уста: кто заговорит первым, тот умрет дома в полночь. Уходите отсюда и не возвращайтесь. Владислав не нуждается в вашем обществе. – Она понизила голос: – Увижу кого-нибудь – хуже будет.

Все потихоньку сдулись и ушли, и педагоги, и ученики. Дама-продюсер оказалась убедительной. Молчком – никому не хотелось загнуться в полночь.

Когда дело было сделано, Лилит подошла к нему, стоявшему у одного из своих полотен, сзади и резко предостерегла:

– Поменьше распускай язык, дорогой. Нам не нужны лишние вопросы. И я не хочу всякий раз разыгрывать комедию – это не мой стиль.

– Да к черту их, – не оборачиваясь, бросил он.

Два раза Крымов и Яшин пытались выследить художника и его хозяйку, но они исчезали с вернисажа и скрывались в неизвестном направлении. Каждый раз Владислав и его спутница садились совсем не в те машины, за которыми следила полиция, и выходило так, что они просто играют с возможными преследователями, как кошка с мышью. А ведь Крымову и особенно Яшину роль кошки нравилась куда больше.

– Гоняться за ними, как за ветром в поле, – констатировал Яшин.

– Если я тебе скажу, что они – исчадие дьявола, ты мне поверишь? – после очередного провала спросил Крымов.

– Нет, – покачал головой Яшин.

– Тогда и говорить не буду.

– Андрей Петрович, ты опять за свое? Посмотрел я на них – красивая пара. И картины супер. Так все говорят. Талантище этот Ольшанский. Согласен, в нем есть что-то демоническое, но ты уверен: Владислав и есть тот самый молодой пижон? По документам, конечно, он, мы же пробили, но совсем не похож. Может, его старший брат?

– Это его пропавший дядя из Бердичева.

– Шутишь, уже хорошо. Веселым ты мне нравишься больше. Ее документы тоже в порядке. Лилиана Давыдовна Полонская, двадцати восьми лет, дочь российского офицера и польки, родилась в Кракове, рано осиротела, окончила модельную школу, потом факультет менеджмента в университете. Не придерешься.

– Как и к самому дьяволу, – усмехнулся Крымов.

– Но хороша чертовка, – покачал головой старший лейтенант Яшин. – Да уж, парочка что надо…

Третья выставка «Кровь Европы» проходила в картинной галерее «Кассиопея». Опять телевидение, фотоаппараты корреспондентов, микрофоны, вопросы. Горящие глаза посетителей. Местные искусствоведы. И все те же столичные: они приехали, чтобы застать сразу все три выставки. Представитель Манежа еще до открытия говорил продюсеру Полонской: «Ах, Лилиана Давыдовна, жду не дождусь, когда мы устроим выставку вашего гения у нас. Но те картины, репродукции которых вы нам прислали, – он с пониманием улыбался, – будут еще круче этих трех выставок. Я вам обещаю такой бум и аншлаг, какого Москва и не видывала! Ох, как же быстро взлетит ваш Владислав! Но все-таки откройте тайну: где вы его нашли? Он же самородок, гений от природы. Как Гоген, Пикассо. Тут не искра Божья – тут целый факел!» При упоминании Бога продюсер Полонская как будто начинала нервничать. Или это только показалось искусствоведу? «Конечно, я вам открою эту тайну, но только во время вернисажа в Манеже, – отвечала дальновидная Лилиана Полонская. – Ждите, дорогой друг».

Тема войны на вернисаже «Кровь Европы» занимала огромное место. Особенно хорошо были написаны морские бои в Средиземном море, между Венецией и Османской империей, – с таким чувством, экспрессией, правдоподобностью, что у зрителей дух захватывало. Но были и мирные венецианские мотивы, словно художник долго жил в этом городе, только много столетий назад, и знал его душу как свою собственную. «Наверное, вы часто бывали в Венеции? – спрашивали автора знающие искусствоведы. – Или даже жили там? Так тонко передаете ее душу». – «Жил, долго жил». – «А когда?» – «Давно», – отвечал художник. «Как давно?» – «Очень давно. Лет пятьсот назад». Его ответам улыбались – он был большой фантазер, этот новоявленный гений. «И как же вас тогда звали?» – спрашивали его. «Меня тогда звали маркиз Джованни-Альберто Риччи». – «О, какое звучное имя! – нарочито восторгались искусствоведы. – Да вы и впрямь целиком погружены в тему и материал!» – «С головой, дамы и господа, погружен с головой», – отвечал Владислав Ольшанский. «И какое сражение вам запомнилось более всего?» – не отставали от художника. «Это была кровавая битва у берегов Пелопоннеса. Меня тогда смертельно ранили, я скончался чуть позже, уже на суше, на руках любимой женщины, герцогини Савойской. А вот и она, – он обнимал подходившую к ним и навострившую слух подобно кошке Лилиану Давыдовну Полонскую. – Не так ли, милая?» Она обворожительно улыбалась: «Каков фантазер, верно? – Искусствоведы широко улыбались. – Гениален во всем!»

В этот день Крымов оказался один, у Яшина от забот и нервотрепки прихватило желудок. Приходилось работать за двоих. Неожиданно рядом с ним кто-то встал и произнес:

– Невероятно! Как эта женщина похожа на мой пропавший манекен! Глупо звучит, не правда ли, Андрей Петрович? Здравствуйте.

Это был Соболевский, хозяин салона «Афродита».

– Вечер добрый, – откликнулся Крымов.

– Как продвигается следствие?

– Своим чередом, Анатолий Иванович. О пропавших деньгах думаете?

– И о них тоже.

– А вы обратитесь к Лилиане Давыдовне Полонской, – сам не ожидая от себя такой реакции, поддавшись импульсу, вдруг сказал детектив. – Спросите, как она ими распорядилась, вашими деньгами.

– Шутите, товарищ капитан? Или издеваетесь?

– Даже в мыслях нет.

– А мне кажется…

– Это и есть ваш манекен, Анатолий Иванович. Не верите? Подойдите и спросите у нее сами. Ожила она, бестия, и в мир пошла. Вот так скупать старое барахло у разных чудаков… Подождите-ка. – Он выставил ладонь. – Стоп-стоп-стоп… Простите Анатолий Иванович…

Андрей направился к «сладкой парочке» – Лилиане Полонской и Владиславу Ольшанскому. К художнику только что подошла длинноногая девушка. Крымов даже успел уловить ее вопрос:

– И почем нынче душа, а, Владислав? Сколько за нее берут в аду? Чтобы стать великим художником, например? Тариф есть?

Крымов врос в землю. Встретился взглядом вначале с художником, потом с Лилианой Полонской.

– Кто это? – спросила продюсер.

– Вместе учились, – ответил тот. – А такой ты мне нравишься больше, – кивнул он девушке. – С характером.

– Ты себя в зеркало видел? Рога еще не появились?

– Смелая, – кивнула Полонская.

– И совсем не дура, – заметил Ольшанский. – Так что беру свои слова назад.

– Как тебе жить с манекеном? – Девушка кивнула на спутницу художника. Ту даже перекосило от этого замечания. – Как она, горячая?

– Очень, – кивнул Владислав.

– Ну, все, – сказал Крымов и взял девушку за руку. – Марина, хватит, я сказал.

– А это кто? – спросила спутница художника. – Я его знаю.

– Да так, никто, какой-то сыщик. Доставал меня. Все разнюхивал, почему я таскаюсь к магазину «Афродита» и часами пялюсь на манекен.

– Вон оно что. Я его точно знаю, – повторила Полонская.

– Разумеется, знаете. – Крымов решил взять огонь на себя. – Вы смотрели из витрины на меня, я на вас. Все удивлялся, откуда такая красота взялась.

– И откуда же?

– Потом как-нибудь расскажу, – ответил Крымов. – Все, Марина, идем.

Та сдалась. Но, уходя, обернулась:

– Она тебя сожрет, Влад! И только облизнется!

Крымов уже тащил ее прочь. В дверях залы он столкнулся с Яшиным, чье бледно-зеленое лицо говорило само за себя.

– Напился таблеток и приехал, – признался старший лейтенант. – Как вы?

– У нас только что состоялся разговор, – сказал Крымов. – Чудный диалог. Марина и я с одной стороны, эта тварь с Владиславом – с другой. Теперь госпожа Полонская знает, что мы в курсе, и, возможно, будет действовать.

– Что значит – действовать? – спросила Марина.

– Вспомни свою подругу Ингу, – строго заметил Крымов. – Надо было думать и меня слушать, прежде чем устраивать такие сцены.

Девушка упрямо посмотрела в пол:

– Я должна была сказать ему все…

– Сказала?

– Да.

– Молодец. А теперь, Костя, бери Марину, езжайте ко мне домой и ждите.

– А ты? – спросил Яшин.

– А у меня еще дела есть.

– Какие?

– Неотложные. Головой за нее отвечаешь, – кивнул он на Марину.

Она только сейчас поняла, что натворила и что может случиться в самое ближайшее время – и с ней, и с другими людьми, ставшими свидетелями этой сцены.

Спустя полчаса Крымов преследовал на своем «Форде», который подготовил к погоне, черный внедорожник. Джип вылетел из города и стремительно двинулся по трассе. Крымов умел вести слежку – шел на расстоянии, сильно не приближаясь. Он понимал: если дьяволица захочет, то раскроет его. Сверхъестественное существо, все чувства, если их так можно назвать, обострены до предела. Как у кошки, которая с первого этажа слышит, что мышь на чердаке поводит хвостом. И тем не менее на свой страх и риск он решил преследовать их до победного конца.

Два часа спустя сыщик въехал в темный, готовый ко сну дачный поселок Крутихино, выследил внедорожник, заметил, у каких ворот он остановился, и только тогда устремился по тем же улочкам на трассу. Подумать только, как близко они были! А они их искали в других городах! До чего все просто. Но поди поспорь с таким существом, как Лилиана Полонская. Бросив с обочины взгляд на поселок, где поселился демон в человеческом обличье, Крымов на полном газу рванул в сторону города. Он уже знал, что вернется сюда утром, и не один…

Дома он был к полуночи – его ждали и нервничали. Марина, увидев его, бросилась на шею. Извелся и стойкий Яшин, которого оставили охранять возлюбленную старшего детектива и гадать на кофейной гуще.

– Спасибо. – Крымов пожал товарищу руку. – Не забуду.

– Ты выследил их?

– Да. Это поселок Крутихино, в ста пятидесяти километрах от города.

– Знаю такой.

– Хорошо. Я не уверен, что остался незамеченным. И понятия не имею, что они задумали. Мы имеем дело с опасными существами. Именно существами, Костя.

Они говорили на кухне, но Марина услышала их. Встала в дверях, кивнула:

– Андрей прав, Константин, это именно существа. Я уже поняла.

– Устами младенца, – кивнул на нее отставной капитан.

– Я не младенец, – спокойно возмутилась Марина.

– Извини, солнышко. Езжай домой, отоспись, – посоветовал Крымов коллеге. – Постарайся, по крайней мере. Утром возьми машину и с подмогой ко мне. Поедем в Крутихино.

– А может, не надо вам туда? – спросила Марина.

– Предлагаешь точечный удар ракетой? – усмехнулся Андрей.

– Я даже не знаю – жестоко, конечно. – Девушка усмехнулась. – А что, можно? Есть такая услуга? За Ингу?

– Нельзя, детка, никак не получится. До завтра, Костя.

– До завтра, товарищ капитан, – кивнул Яшин.

Глава вторая

Низвергнутые в пропасть

1

Теперь они летели по трассе в известном направлении на казенном автомобиле старшего лейтенанта Яшина. За ними на расстоянии следовала еще одна машина полиции. Им сказали: будете прикрывать, но готовьтесь к событиям экстраординарным. «Это что значит?» – резонно спросили сыскари. «Фильм „Терминатор“ смотрели?» – спросил Крымов. «Ну», – ответили те. «Вот к этому и готовьтесь». – «К смерти, что ли?» – поинтересовался старший из помощников. «И к смерти тоже», – мрачно обрадовал их Крымов.

Марину они оставили на всякий случай в отделении – решили перестраховаться, отдали под присмотр «большой Гали»; эта в обиду не даст, любого порвет, знал он.

Вот и дачный поселок, тихие мирные улочки, чуть косая деревянная ограда, нужный дом. Метрах в пятидесяти от них остановился и другой автомобиль с сыскарями.

– Оставайся здесь, я пойду один, – сказал Крымов. – Поверь мне, количеством их не возьмешь.

– Кого мы все-таки ловим?

– Ты же сам тогда сказал: ветер в поле, – мрачно усмехнулся Крымов.

– Я пошутил, капитан.

– А я говорю совершенно серьезно.

Андрей вышел, хлопнул дверцей и направился по раскисшей весенней земле и остаткам снега к калитке, за которой стоял голый сад, а за ним – скромный двухэтажный деревянный дом. Как удачно он затерялся в большом дачном поселке! Но именно тут рождался гений, ковались будущая слава и обладание миром искусства. Колдовство и магия таились именно здесь.

Калитка была не заперта. Крымов осторожно вошел, огляделся, обернулся на Яшина. Тот как раз выбрался из машины и привалился к ней спиной. Поднял руку: мол, все путем, работаем. Крымов кивнул в ответ. Тропинка вела к дому. Андрей двинулся по ней. Недалеко от крыльца тропинка раздваивалась, левый рукав уходил за дом. По этому кривому рукаву и решил пойти Андрей Крымов – на голоса и отдаленный смех…

Он вышел и сразу остановился. На заднем дворике хозяева, мужчина и женщина, тепло одетые, только что разожгли мангал. Одно кресло из трех пустовало. Они будто поджидали гостя.

Лилит обернулась:

– А, капитан! Прошу! Мы ждали вас! Идемте же к нам!..

Он двинулся к ним – а куда было деваться? Они ждали его, конечно! Когда твои ходы известны противнику, превосходящему тебя по всем параметрам, можно и расслабиться. Не свистеть же в полицейский свисток, который на всякий случай дал ему предусмотрительный старший лейтенант Яшин.

На мангале дымились, источая ароматный запах, шашлыки. На столике были закуски, овощи, хлеб, бутылка водки и вино. Роскошный атлет в синем джемпере и джинсах, в теплой куртке с меховой подбивкой, с вьющейся шевелюрой, уложенной по плечам, с той же насмешкой, как и на выставке, поглядывал на него. Крымов злился: никому он не позволял так смотреть на себя. Но что поделать с демоническими силами? Как им сопротивляться? В милицейской школе этому, увы, не учили.

– Скажите, капитан, что вам от нас нужно? – напрямик спросила госпожа Полонская. – Чего вы добиваетесь?

– Справедливости, возмездия, суда, – ответил он. – Вы убили людей…

– Хватит, капитан, – морщась, прервал его Владислав. – Полноте! Правительства убивают людей каждый год десятками тысяч в разных концах земли. Ну так возбудите против них дело. У вас бумаги не хватит засвидетельствовать все преступления против человечества.

– Это другое…

– Да все то же самое! Лилит, скажи ему…

– Прошу вас, садитесь, – сказала она, указав на пустующее кресло. – Оно для вас, господин Крымов.

– Благодарю, – сыщик послушно сел.

– Выпьете чего-нибудь?

– Не откажусь от водки.

Хозяйка улыбнулась.

– Вот это другой разговор. Влад, налей нашему гостю.

– С удовольствием, – сказал тот и наполнил приготовленную стопку. – Свою команду вы оставили за калиткой?

– Да.

– Правильно. Чужие уши нам не нужны. Разберемся по-свойски. За что пьем?

– За то, чтобы никто больше не пострадал, – сказал Крымов.

– Отличный тост – принимаю, – согласилась хозяйка.

– А вы хитрец, – кивнул ему хозяин. – Ведь пострадать могут многие, особенно когда такие, как вы, норовите сунуть свой нос в каждую щель, и поглубже.

– Такова моя профессия, – сказал Крымов. – Совать нос по щелям.

– Плохая профессия, – констатировал Ольшанский. – Могут и прищемить, – рассмеялся он.

Крымов промолчал. Они выпили по второй.

– Я устраняю только тех, кто встает на моем пути, – снимая готовое мясо с шампуров в большую миску, с чувством собственного превосходства объяснила хозяйка. – Я так поступала и буду поступать, потому что никто не имеет права ставить мне палки в колеса.

– Вы уверены? – вдруг, тоже с вызовом, спросил Крымов. – Что никто не имеет права?

– А разве это не так? – она подняла брови.

– Совсем не так. Вы меня морочите, госпожа Полонская.

Она села в раскладное кресло.

– Объяснитесь.

– А как же пятьсот лет, проведенные под землей, в каменной могиле, с заклятием на груди? Это была шутка?

Хозяйка переглянулась с Владиславом.

– Как же много вы обо мне знаете, Крымов!

– Такова моя работа – знать.

– Ваша работа ловить жуликов, а не вторгаться в борьбу престолов между небом и землей. Кто же с вами поработал? – Она хитро прищурила глаза. – А-а, я догадываюсь… Тот проклятый старый гном, который по велению небес сам написал на кожах заклинание и положил его на мою грудь, да? Это он? Еще один путешественник во времени. И я ничего не могу с ним поделать, потому что он чертов Наблюдатель! Посланник небес! Мой проклятый хвост, который я никак не могу сбросить, как ящерица. И не убить его, и не прогнать – только терпеть.

Крымов усмехнулся самому себе:

– Он, конечно, старенький, но я не думал, что настолько.

– Уж будьте уверены – очень старенький. Так зачем я вам, Крымов? Вы сами можете ответить на этот вопрос? Или просто тупо бегаете за мной и моим любовником? Пытаясь найти – что? Ответы на вопросы? Так вы сто жизней проживете, но не найдете их! – Она кивнула на тарелку. – Съешьте шашлыка. И выпьем еще.

Крымов ткнул пластмассовой вилкой в кусок мяса и отправил в рот. Он не боялся, что отравят. Если бы эта дамочка захотела, она бы вырвала его сердце и тут же съела его, как кусок шашлыка, – на глазах у своего любовника и слуги в одном лице. Он в этом даже не сомневался.

– Выпьем, – сказал Крымов. – Каковы же ваши планы на ближайшее будущее, Лилиана Давыдовна?

– Правильно, – кивнула она. – Вопрос мне нравится, Крымов. Зачем биться головой в стену? Это удел дураков. А вы мне дураком не кажетесь. Наши планы грандиозны! Мы с Владом решили завоевать весь мир – с его талантом и моими способностями продюсера эта задача выполнима. Завтра – Манеж в Москве, послезавтра – Париж, Нью-Йорк, Мадрид, Лондон. И никакого криминала. Все респектабельно и чинно. Он станет новым Леонардо да Винчи своей эпохи. Никакого злодейства. Так что вы можете возвращаться к себе домой, к вашей милой девушке Марине, и забыть о нас.

– Забыть о вас никак не получится, в этом все дело. Вы мне теперь сниться будете. В страшных снах, – добавил Андрей.

– Так уж и в страшных? – рассмеялась Полонская.

– Как только подумаю, что вы с ним сделали, – он кивнул на Владислава. – Из мальчишки вылепили за полгода этого киногероя, который к тому же стал небывалым мастером живописи, дух захватывает.

– И правильно, – кивнула Полонская.

– А как это происходит? Старичок мне говорил в общих словах, мол, такая помощь обостряет все таланты художника, дает ему самому силы повелевать душами и сердцами простых смертных. Но так хочется услышать от вас что к чему.

– Да, в сущности, тот старый гном был прав, – заметила хозяйка. – Не так ли, Владислав?

– Пожалуй, да.

– Выпьем еще по рюмке? – спросил Крымов у молодого хозяина. – Мне до краев, – попросил он.

– Конечно, – ответил тот. – Как вас разобрало-то, а, капитан?

Ольшанский сам разлил по рюмкам водку. Они выпили. Крымов закусил шашлыком.

– Но где тот предел, когда из безобидных гениев, играющих в изобразительное искусство и меценатство, вы превратитесь в тех, кому всего будет мало? Когда вам не хватит просто картин и успеха?

– Вы издеваетесь над нами? – спросила Полонская.

– Как бы я посмел, Лилиана Давыдовна?

– Тоже верно. И все же я не верю вам. Договаривайте.

– Когда вы превратитесь в монстров, которые захотят получить этот мир. Со всеми его несмышлеными обитателями? Завладеть их сердцами, душами, подчинить себе? Сам не верю в то, что говорю, – усмехнулся Крымов, – увести их у Создателя, как конокрад под покровом ночи – табун лошадей.

– Вот вы о чем, – кивнула Полонская. – Теперь мне ясно.

Крымов встал.

– Спасибо за угощение.

– На здоровье, – кивнул Владислав. – Я думал, вы просто детектив, а вы – мыслитель.

– Если я не забуду о вас – пойду дальше? – вдруг спросил Андрей. – Если я так решу?

– Пойдете дальше? – голос Полонской вдруг стал ледяным. – Насколько?

– Много дальше, госпожа Лилит.

– Тогда вам конец. Я же сказала: никого не терплю на своем пути и не испытываю жалости к соперникам. Потом, что вы можете сделать мне, капитан? Вы же смертный. Как сможете уязвить меня?

– Еще не знаю, будущее покажет.

– Будущее – это моя епархия! – грозно сказала она.

– Я так не думаю. Герцогиня Савойская, наверное, тоже так считала, отправив в могилу несчастного художника Бьянки. А герцогиню де Монферрато упаковали на полтысячелетия под землю, – усмехнулся сыщик.

Что-то змеиное, драконье отпечаталось на ее лице.

– Не смейтесь – это совсем не смешно.

– Конечно, это горько. Но за все надо платить. И герцогиня платила. Вам тоже не дано знать будущее. И мир принадлежит не вам, госпожа Полонская. Демон, четвертый суккуб по имени Лилит, кто вы там еще?

– Я первый из четырех, – отчеканила она, и даже голос ее изменился, в нем появились металлические, резонирующие отзвуки.

– Верю. Первый так первый. Вы зависите от своих желаний и страстей, но над вами всегда занесен дамоклов меч. Клинок Господень. И вы боитесь, что в любую секунду он обрушится на вашу шею. Вы не хозяйка своей судьбы. Все время ходите по краю – и каждый шаг, захлестни вас гордыня, может стать роковым.

Лилит встала – ее тронули за живое слова детектива.

– Ну все – уходите, Крымов. Не злоупотребляйте нашим гостеприимством.

– Да, конечно, – сказал он, поднялся и сделал несколько шагов по дорожке к дому. – Так что будет, если я не отстану от вас? – обернулся он.

– Что будет? – усмехнулась хозяйка.

Крымов застыл на месте – по ее лицу вдруг пробежали перламутровые отблески, она как будто теряла человеческую суть и обретала иную, ему непонятную. А потом на его глазах превратилась в серебряный вихрь и рассыпалась в эфире, словно ее сдуло ветром. Одежда лежала в растоптанном снегу. Даже Владислав подскочил с места – он не ожидал такого.

– Что я с вами сделаю, подумайте сами! – услышал Крымов незнакомый гортанный голос за спиной.

Он тотчас обернулся. На него смотрела другая женщина – восточная красавица с горящими угольями глазами, обнаженная, с черными волосами до ягодиц, от которой буквально шел жар.

Крымову стало очень страшно, но он сумел разлепить губы, язык еле ворочался:

– Вот вы какая на самом деле, Лилит…

– Да, я такая на самом деле. А теперь убирайтесь с моей территории. Не с этого двора, а вообще, – с угрозой повторила она. – А не то вам и вашим близким будет худо.

– Я ухожу, – смиряясь, кивнул сыщик. – Ухожу.

Не оборачиваясь, он дошел на ватных ногах по раскисшей тропинке до угла дома; каждую секунду Крымов думал о том, что это мгновение может стать последним в его жизни. Разгневанный демон, которого он так опрометчиво раздразнил и заставил показать себя, окажется перед ним или позади и уничтожит его. Но он шагал вперед, и ничего не происходило. Почему же демон позволил ему уйти? Крымов сам отвечал себе: из-за опасения поломать всю игру, которая уже была расписана у демона Лилит по ходам. Суккуб понимал, что несчастный смертный и слова не произнесет, никому не расскажет о том, что видел. Иначе и впрямь быть беде: и для него самого, и для всех, кто ему дорог.

Впереди за косым забором уже маячил автомобиль и волновавшийся не на шутку Яшин. Увидев Крымова живым и здоровым, старший лейтенант выдохнул свободно. Было видно, как расслабилось его хмурое лицо. Крымов поднял руку, мол: все хорошо! Дал отмашку и его коллега.

– Как все прошло? – спросил тот, когда Андрей приблизился.

– Да нормально. – Он со скрипом отворил калитку. – Поговорили, шашлыки поели. По-семейному все прошло. Культурно.

– Ну вот, а ты говорил, будут эксцессы, – выдохнул Яшин. – Ребят зря гоняли.

– Это точно, Костя, ребят мы гоняли зря. Если что, управились бы своими силами.

– А теперь? Что им надо? – Яшин кивнул на дом: – Этим?

– Им нужен весь мир.

– Как это?

– Вернисажи в лучших галереях мира. Слава, деньги.

– Хо! А кто не хочет? Это я так, риторически. Нам слава и деньги не грозят, с нашей-то работой.

– Ладно, умник, за руль – едем домой.

– Опаньки, стоят. – Яшин вновь кивнул за спину Крымова, но на этот раз куда более красноречиво.

Андрей резко обернулся. В воображении демон в облике обнаженной красавицы все еще был у него за левым плечом. У дома стояли его хозяева – самозванка Полонская в теплой куртке и ее новоиспеченный Тарзан. Лилит, обретшая прежний облик, прощально махнула рукой. Владислав обнял ее за плечо, трогательно прижал к себе. Крымов не ответил.

– Милая пара, – констатировал Яшин. – Плюс три висяка, три мокрухи по нашу душу.

– Едем, – повторил Крымов. – Марина там уже извелась, наверное.

Девушка и впрямь испереживалась в Управлении, но за ней хорошо ухаживали – поили чаем, угощали конфетами. Она проходила по статье как «важная свидетельница». «Большая Галя», грозовая туча, лично охраняла ее. Она рассказывала Марине, какие отважные и умные Крымов с Яшиным, им все по плечу.

Марину забрали, Яшин забросил их к Андрею домой.

– Будь осторожен, – предупредил товарища Крымов.

– Ты тоже, товарищ капитан, – откликнулся второй детектив.

Когда они остались одни, Марина спросила:

– Ты говорил с ними?

– Говорил.

– И что?

Он не знал, сказать ей или нет, открыть все, что знал сам, или оставить девушку в спасительном неведении. Но в его-то голове это едва умещалось, ему до сих пор не верилось в то, что он увидел на заднем дворике той скромной дачи. Да и было ли это на самом деле? Может быть, он просто бредит? Перешагнул черту, за которой ирреальный мир, и теперь живет в иллюзорном пространстве, населенном гномами, говорящими манекенами, монстрами, переродившимися тарзанами, суккубами и демонами. Теперь еще схватить за руку Марину и потащить ее в этот дикий мир? Нет, так жестоко он с ней не поступит. Не вправе. Да и опасно – проговорись он, что будет дальше и с ним, и с ней? Что мешает этой демонессе воплотиться из эфира и оказаться у него за спиной в любой день и час, в любом месте?

– Твой бывший однокурсник решил покорить мир своими работами, только и всего. Я так понимаю, они скоро уберутся отсюда. Думаю, даже из страны. – Он прижал ее к себе как можно теснее и нежнее. – Продадут его работы, которые и впрямь великолепны, купят какой-нибудь островок, будут жить себе, поживать и в ус не дуть.

– Дай бог, чтобы все было именно так, – ему в плечо прошептала Марина. – Дай бог… Не хочу о них даже вспоминать, Андрей.

2

У Манежной площади она вышла из такси истинной королевой – в коротком черном пальто, черных брюках, в черном берете и больших темных очках. Гордой модницей, готовой покорить всех, вошла под своды галереи и направилась к директору. Они познакомились на выставке Владислава Ольшанского, договорились о встрече. И выставке, разумеется. Как менеджер новоявленного гения, Лилиана Давыдовна приехала осмотреть помещение, рассказать, каким она видит будущий вернисаж, и поставить подписи на всех документах. Одно ее смутило, что в Манеж заносили чьи-то упакованные работы. А ведь этот зал должен был с трепетом дожидаться гениальных полотен Владислава Ольшанского и никого другого.

– Лилиана Давыдовна! – Директор встал из-за стола и простер к ней руки. – Приветствую!

Она протянула обе руки дородному холеному мужчине:

– Карен Маратович, как я рада! Добрый день! Добрый весенний день!

Он облобызал ее руки, посадил напротив и нараспев сказал:

– Все в восхищении от репродукций, которые вы мне прислали.

– Надеюсь. – Она положила очки на стол. – Наш художник стоит этого восхищения.

– Еще как стоит! – Он скромно улыбнулся. – Есть у нас пара поборников нравственности, но даже они растаяли, когда увидели на полотнах всех этих женщин. Искусство есть искусство!

– Да, именно так, а Владислав Ольшанский и есть воплощение искусства в чистом виде. Его концентрат.

– Как точно сказано! Да, – замялся он, – но худсовет решил перенести выставку на месяц.

– Почему? – непритворно удивилась гостья.

– Внезапно появился еще один художник, тоже очень талантливый и буквально из ниоткуда, – сладко улыбнулся директор. – Просто звездопад новоявленных гениев!

Тень пролетела по лицу гостьи.

– И вы так легко предпочли его?

– Не я – худсовет. И не легко. После дискуссии. Это ведь своего рода конкурс. Двенадцать человек, лучшие искусствоведы, галеристы, профессора и академики решают, кто пойдет первым, а кто вторым и третьим. Таковы наши правила. Но если бы дело касалось только меня, я бы ни на минуту не усомнился, кого пустить первым; разумеется, вашего Владислава с его потрясающими Афродитами.

– И как зовут вашего гения?

– Пантелеймон Кожемякин. Да вы разнервничались, честное слово. Ничего страшного, Лилиана Давыдовна. Так бывает, – пожал плечами директор. – Отыграем его выставку и займемся вами.

– А можно мне посмотреть на его работы? Вашего Кожемякина?

– Разумеется. Вас проводить?

– Я прогуляюсь одна, а потом вернусь к вам, и мы подпишем договор.

– Отлично. Там сейчас искусствовед и экскурсовод, Алла Михайловна, она будет представлять выставку Кожемякина. Поможет художнику развесить его работы. А скоро и сам он приедет – поучаствовать.

– Спасибо, я на десять минут.

– Не торопитесь, там есть на что посмотреть: ангелы, горний мир…

– Ангелы?

Теперь уже четкая тень легла на лицо гостьи.

– Да, очень трогательно и одухотворенно! Да что с вами?

– Обожаю ангелов, – сказала Лилиана Давыдовна. – Подготовьте пока документы – я все подпишу.

Она вошла в огромный павильон с десятками стендов; тут уже на медленном огне закипала выставочная работа – осторожно распаковывали работы, оставляя их у пустых стен, вносили новые упакованные картины.

Лилит остановилась у одного из стендов, где уже стояли готовые для экспозиции художественные полотна. Семь холстов. Да, это был мир ангелов! Удивительный, легкий, одухотворенный – и такой ненавистный ей мир! Которому она противостояла так долго и не по своей воле, просто ее создали такой – вечной соперницей света. Она стала заложницей божественной судьбы. Но одно она знала точно и за это ненавидела своих врагов еще сильнее: ангельский мир выше ее, сильнее, и если она и могла обойти его, то ловким и дерзким обманом, искушением смертного и только на время. Расплата всегда стояла у нее за спиной – и с этим можно было лишь смириться. Этого она не умела – смирение не входило в ее добродетели и таланты, и ему она не хотела учиться. Поражение для нее равнялось смерти.

– Пантелеймон Кожемякин, – сказал рядом с ней густой женский голос. – Светлый мастер! Лучезарный гений!

Лилит обернулась. Крупная добродушная дама в роговых очках с умилением качала головой.

– Вы тоже засмотрелись, и правильно – он и вправду несравненный гений. Певец горнего мира. Рафаэль двадцать первого века. Мастер света и самых возвышенных существ, созданных Богом. Наш мир полон зла и боли, но есть и лекарство – вот оно, – высокопарно сказала она, кивнув на полотна. – В худшую годину, когда ничто материальное уже не способно помочь, а горсть золотых монет стоит не более горсти песка, человек обращается именно к этому миру. Взывает, умоляет, просит!

Лилит захотелось быстро, как повар курице, свернуть толстухе-говорунье шею, но она усмирила свой порыв.

– Это его работы привезли в той машине?

– Да. Вы искусствовед?

– Пожалуй. А сам он, художник? Где он? Вот бы с ним познакомиться…

– Он сейчас здесь. Только что приехал. Но пока не отвлекайте его – он должен сосредоточиться и решить, где и какая работа будет висеть. Пантелеймон каждый выставочный зал превращает в храм.

– В храм? Ясно. Но мне сказали, что здесь должна была проходить другая выставка – Владислава Ольшанского…

– А-а, это распутство! Его девки – больной плод юношеской фантазии! Хоть и гениально написанные, но шлак! Дрожжи для похоти! Брр! – поежилась крупная дама. – Слава богу, мой голос и Пал Палыча перевесили, независимое жюри из двенадцати специалистов выбрало именно Пантелеймона. Этому Ольшанскому с его разноплеменными шлюхами пришлось потесниться.

Теперь Лилит едва сдерживалась, чтобы не свернуть шею заносчивой дамочке прямо тут, при всех. Конечно, она бы исчезла, превратилась в вихрь, только ее и видели, но про выставку можно было бы забыть. И про многое другое, возможно, даже личную свободу.

– Нет, вы не искусствовед, вы покупатель, – вдруг констатировала дама. – Вас я вижу насквозь.

– Как вы догадливы.

– Да и прикид у вас слишком хорош для искусствоведа. Мы выглядим поскромнее, – рассмеялась она. – Но хороший покупатель должен быть и неплохим искусствоведом. На кого работаете, уважаемая?

– Представляю очень известного коллекционера.

– А-а, ясно! Инкогнито. Приехали прицениться к Ольшанскому, а тут вдруг Кожемякин подвернулся. Верно?

– Вы очень догадливы. Все именно так.

– Я знаю, – самодовольно кивнула дама. – И вы решили: почему не приобрести пару работ этого певца ангелов? Не голые бабы, конечно, но тоже неплохо. Для души тоже что-то нужно.

Развязный панибратский тон стал еще одной каплей, чтобы сосуд терпения Лилит переполнился и назойливая голова говорливой искусствоведки полетела бы прочь.

– В точку.

– А знаете, как он начинал? Наш Пантелеймон?

– Нет, расскажите.

Лилит то и дело смотрела по сторонам, не появится ли художник. Она была уверена, что узнает его – такие люди не похожи ни на кого.

– История для романа. Он начинал как иконописец, но потом решил объединить иконопись и светскую живопись. Ему приснился ангел – тот пришел во сне и объявил, кем ему быть и что делать, чему посвятить свою жизнь. Проснувшись, Пантелеймон взялся за работу. С тех пор каждый его день – это созидание собственного мира. Нас уже приглашают лучшие галереи мира, кстати, – заметила искусствовед. – Сразу после Манежа – Франция, Испания, Италия, Лондон, а потом США. Начнем с центра Помпиду в Париже.

– Вот как?

– Да, нашему одиночке придется поработать на публику. Я его учу общаться с людьми. Сами знаете, без этого никак. Да где же он? Только что проходил за вашей спиной…

Лилит резко оглянулась – никого, только двое рабочих в фартуках.

– Алла Михайловна! – громко позвал женский голосок, тотчас аукнувшийся в пустом помещении. – Где вы? Подойдите сюда, пожалуйста!

– Простите, голубушка, – сказала толстуха и двинулась на голос. – Ты где, Лизонька?

Лилит оставила летающих крылатых существ, вышла в большой проход и тоже двинулась вдоль стендов. Она успевала подмечать новые работы, уже распакованные, и пыталась увидеть «лучезарного гения», выцепить его взглядом.

Но случилось иначе. Эта картина остановила Лилит, как выстрел. Ее взгляд, когда нужно, пронзающий любые пространства, стрелой вошел в это полотно, в каждый его сантиметр, охватил все разом, и только потом, не сразу сделав первый шаг, Лилит стала медленно подступать к нему. Так крадется опытная кошка к чему-то новому, вставшему у нее на пути, возможно, очень опасному, но жизненно важному. Мимо чего не пройти.

Лилит остановилась у полотна. Замерла, онемела, застыла, как умела застывать в витрине магазина на глазах у тысяч прохожих. И одновременно затрепетала. Принимая женский облик, она умела и любить, и ненавидеть, и трепетать. Это был Ангел, летящий над темными каналами хорошо знакомого спящего города. Когда-то она жила в нем и знала все его закоулки, была влюблена в канал и каждый мосток над ним, в дворцы и притоны. Везде она побывала! Везде насыщалась она, обретая человеческое тело, везде пылала страстью ее огненная душа! И пытали сердце и облик ее – другие сердца, мужчин и женщин. И вот теперь этот город вернулся на полотне. Его изображал и Владислав, много раз и тоже великолепно, во времена карнавала и войн, но тут было другое – метафора, иносказание, горечь и боль. Ангел над ночной землей! Лилит всматривалась и внимала всему, что хотел сказать гениальный мастер. Не просто Ангел, нет! Это была душа художника, отлетевшая от тела. Устремленная ввысь! А в одном из каналов, далеко внизу, расплылось темное пятно – это застыла тень утопленника с разбросанными руками и ногами. Душа погибшего человека возвращалась к Богу, а несчастное бренное тело оставалось внизу, в мертвой воде.

Лилит вспомнила, будто все было вчера, как это произошло на самом деле. Она знала, что в ту ночь, сломленный, с убитой душой, он погибнет. Бросится в один из каналов на его любимом месте, где он привык гулять, у моста Риальто. Только в ту ночь шел карнавал, и на него некому было обратить внимание. Ее паланкин остановился в стороне. Через штору она видела, как он обреченно шел к мосту, долго стоял и смотрел вниз. Затем нашел место, где не было ограды, и черная вода, усыпанная цветочными венками, оказалась совсем рядом. Он покачнулся и упал вниз головой. Фейерверки взрывали ночное небо. Никто не заметил несчастья. Никому до него не было дела.

Через минуту она вышла из своего миниатюрного убежища и подошла к краю набережной. Он плавал там, в черной воде, вернее, то, что от него осталось. Пустышка, кукла, прах. Она подняла голову и посмотрела в небо: знала, что Алессандро Бьянки сейчас устремился туда. Что ж, отняли у нее, отняла и она. На свой страх и риск, может быть, будущие муки и пытки. После этого она и стала беглянкой, но знала, всякий день и час знала, что кара рано или поздно настигнет ее. Так и случилось в далекой от Венеции польской земле, в Старом Ляшском замке. Но самым страшным на полотне было особое пятно – темное, в проулке между домами, черно-ультрамариновой тени. И Лилит разглядела, что пряталось там. Это был паланкин, который держали в руках двое слуг. Она знала, кто сейчас прятался в этих носилках. Герцогиня Лилиана Савойская!

– Он не вынес горечи этого мира, – сказали у нее за спиной.

Лилит стремительно обернулась. Перед ней стоял молодой человек с открытым лицом и ясной улыбкой, копной светлых волос и синими живыми глазами. Правда, очень печальными.

– Вижу, – сказала она. – А кто вы?…

Впрочем, зачем этот вопрос? Она же знала, знала!..

– Пантелеймон Кожемякин, – ответил молодой человек. – Художник, автор этого полотна. Равно как и всех остальных… Как вы странно смотрите на меня?…

Она как можно глубже заглянула в эти глаза, и ее пробило током! Ей понадобились все силы, чтобы не отступить и не рухнуть на пол. Столько было в нем силы, и она знала ее природу. Он вернулся, и вернулся именно теперь, когда она освободилась и решила шагнуть широко и смело, очень далеко.

– Очень приятно, Пантелеймон. Я Лилиана Полонская. – Она протянула ему руку. – Искусствовед и покупатель.

Он взял и поцеловал ее руку – в эти мгновения, когда он ее коснулся губами, его лицо тоже изменилось. Он непроизвольно посмотрел на нее.

– Мы не могли видеться раньше, Лилиана?

– Конечно, ведь мы же из одной тусовки, не так ли?

– Верно, из одной… Но у меня такое ощущение, что я знал вас без богемных тусовок, на которых, кстати, совсем не бываю. И давно, очень давно. С колыбели, – улыбнулся он. – Но откуда же?

– Скажите, как в вашем воображении родилась эта картина? – кивнув на полотно, спросила она. – «Ночной полет над Риальто»?

– Я черпаю вдохновение из своих снов. С этой картиной связано очень много боли. Когда я засыпаю, будто иду в кинотеатр и возвращаюсь оттуда с новыми сюжетами. Остается только поставить холст на мольберт и взять карандаш и кисть. Я, знаете, очень легко работаю. Просто летаю. Некоторые говорят, что это дар Божий, но я не задумываюсь над такими сложностями. Только с этой картиной все было иначе. Я писал ее с тяжелым сердцем. Как будто эта летящая в небо душа…

– Да?

– Моя душа.

– Вы просто очень впечатлительный, Пантелеймон.

– Может быть.

Невероятное откровение вдруг посетило Лилит: он всегда будет впереди, на их с Владиславом горизонте, и всегда будет успевать первым, как сейчас. Вначале его выставка в Манеже, потом Ольшанского. Вначале этот Пантелеймон отправится со своими картинами в мировое турне, а потом уже они. Над ней вновь смеялись. Ей мстили…

Его нужно убрать. Но как? Бьянки она убивала неделями и месяцами, привораживала, врастала в него всем своим существом, заговаривала его сердце и душу, а потом отсекла по живому. Времени на такие игры сейчас не было. Все надо было решать быстро.

– Что с вашими глазами? – спросил художник.

– А что с моими глазами?

– Они как будто потускнели – из них ушли краски…

– Вот ты где, Пантелеймоша, – ухнула за их спинами дородная Алла Михайловна. – Идем, птенчик, без тебя не обойтись.

– Еще минуту, Алла Михайловна, прошу вас, – сказала Лилит, цепко взяла Пантелеймона за локоть и отвела в сторону. – Я сама не покупатель, только выполняю поручения. Работаю на очень влиятельного и богатого человека, который заинтересовался вашим творчеством. Поэтому я здесь. Очень богатого и очень влиятельного, – настоятельно повторила она. – Он хотел бы создать галерею ваших картин в центре Москвы.

– Мою личную галерею?

– Да, именно так. Есть же галерея Пабло Пикассо, например.

– Ну! – Он польщенно вскинул голову.

– Вас это удивляет? Разве вы этого недостойны?

– Я не знаю…

– Но вам интересно это предложение?

– Пожалуй, – кивнул художник.

– Тогда слушайте, Пантелеймон. Я сегодня буду в Москва-Сити, у меня там офис и встреча с важными людьми в башне «Империя». Приезжайте в восемь часов вечера – и мы поговорим. На обзорном этаже. Вот моя визитка.

– Хорошо, – сказал он. – Я приеду и сразу позвоню.

– Отлично. Уверена, мы с вами до чего-нибудь договоримся. Все расходы мой клиент берет на себя, разумеется.

– А где будет зал? – спросил художник. – Интересно же.

– Там же, в Москва-Сити. Только пока никому об этом ни слова.

– Договорились, – понимающе кивнул он. – Я буду.

– До вечера. Всего наилучшего, Алла Михайловна, – поклонилась Лилит.

– И вам не хворать, милочка. На кого же вы работаете? – с прищуром поинтересовалась она.

– Секрет.

– Секрет, надо же, – усмехнулась искусствовед. – Ну пошли, гений.

На Манежной площади, встав столбом, оцепенев от гнева и ненависти, она вдруг не выдержала – зарычала! Сквозь голос человека прошли иные нотки – стальные, резонирующие, и перламутровые отблески пронеслись по ее лицу. Мать с девочкой, проходившие мимо, шарахнулись от нее в сторону. «Тетеньке плохо, да? – услышала Лилит голос девочки за спиной. – А ты видела, что у нее с лицом?» Мать не ответила. Да, тетеньке было плохо. Лилит понимала, что в очередной раз столкнулась с силами, превосходящими ее, и она хорошо знала их природу. Но знала она и другое: пойдет на конфликт, чем бы ей это ни грозило. Как в последний раз. Как всегда. Такова была ее суть.

В семь пятьдесят вечера она вышла на смотровую площадку башни «Империя» и стала ждать. За огромными окнами погружалась в сумерки весенняя Москва. Горели огнями трассы. Столица зажигала огни в домах. Лилит сделала так, чтобы в этот час их никто не побеспокоил. Сила внушения великая. Площадку закрыли ровно на полчаса – этого ей должно было хватить. Открылся лифт, и вышел ее новый знакомый, светловолосый, улыбчивый, немного запыхавшийся художник.

– Привет! – Он поднял руку. – Вот и я.

– Привет, – кивнула она.

Он сразу подошел к панорамному окну.

– Ух ты! А тут классно! Вся Москва как на ладони!

– Да, так и есть.

– И до неба рукой подать.

– Хорошо сказано. Очень хорошо. Как ты думаешь, небо тебя любит?

– Хотелось бы верить. О чем будем говорить?

– О твоем будущем, конечно. В этом городе, в мире.

Нет, в этот раз у нее не было времени на обольщение! И ей не хотелось разводить эту бодягу. Она все сделает быстро, стремительно, как умеет. Лилит уже представляла, как сейчас ударная волна разобьет гигантское непробиваемое стекло, оно вырвется наружу тысячами осколков. А вторая волна вытолкнет наружу этого ангела – и он вновь полетит вниз, только не в черную воду канала, а на асфальт, брызнет там, как раздавленный под каблуком лягушонок, а потом пусть уже его душа взлетает, стремится домой, к Хозяину. А что будет с ней? Да плевать! Главное – сделать то, что она обязана. Лилит уже приготовилась к стремительному перерождению, когда человеческое начало отступит, а иные силы возобладают в ней; возможно, по лицу ее уже пробежали перламутровые отблески – Пантелеймон непроизвольно насторожился, глядя на нее, – но сделать ничего не успела.

По круговой линии башни к ним шла девушка. Лилит нахмурилась. Откуда она взялась, кто ее впустил? Светловолосая, стройная, в синем пальтишке и красной беретке. Ну просто куколка. Отличница. Маменькина дочка и бабушкина внучка. Красная Шапочка.

И взялась она тут неспроста, как уже понимала Лилит.

– О, а вот и Анастасия, – представил девушку Пантелеймон. – Моя невеста, познакомьтесь. – Та подошла, он нежно обнял ее, а она его. Девушка едва доходила молодому человеку до плеча. – А это Лилиана.

– Очень приятно, – приветливо улыбнулась девушка.

– И мне приятно. Как вы прошли? – спросила Лилит.

– Я всегда прохожу там, где хочу, – сказала та. – Такая способная.

Она посмотрела на Лилит – глаза в глаза. Какими же синими они были, будто для нее зачерпнули ковшиком из неба. Лилит знала ее! Хорошо знала! Но признаваться себе в том, что может последовать дальше, не стала. Полетит вместе с ним! А там что будет.

Художник как раз отвернулся к окну – кто-то с крыши соседнего небоскреба с хлопком выпустил алую ракету, и та устремилась в вечернее небо. Ракета достигла высшей точки и распалась на сотни искр, став сверкающим букетом.

– Красота, – выдохнул Пантелеймон. – Супер!

У Лилит был последний шанс. Она подняла руки и ударила волной в двух молодых людей. Но ее опередила хрупкая девушка Анастасия, и волна вернулась назад, заставив Лилит отступить, едва не упав на пол. Она в ярости бросилась на юную пару, но девушка вновь выставила руку, и Лилит ударилась о непреодолимую преграду. Каменную стену! Но то, что последовало за этим, было куда страшнее. Зазвучал голос – знакомый голос! – и шел он через эту проклятую девчонку! Лилит узнала его, она слышала его много раз – это был Метатрон. От его голоса, а не от жалких труб иудеев рухнули стены Иерихона, просто звуки слились. Но сейчас его слышали только двое: Лилит и Анастасия. «Уходи прочь отсюда! – протрубил глас. – Или ты вернешься в свою могилу, но уже навсегда!»

Анастасия по-прежнему смотрела ей в глаза и ждала. Все было кончено. Лилит повернулась и пошла к лифту. Все заняло не более полуминуты. Когда Пантелеймон обернулся, он увидел только, как закрываются двери лифта.

– А где Лилиана? – спросил он.

– Ушла.

– Почему?

– Понятия не имею. Мне кажется, она просто запала на тебя. Ты же гений. – Анастасия встала на цыпочки, взяла в ладони голову юноши, поцеловала в губы. – Вот так приглашать хорошеньких подружек на деловые встречи с молодыми хищницами!

– Она была хищницей?

– Еще какой! Я таких сразу вижу – меня не проведешь.

Лилит ехала на лифте вниз, но ей казалось, что она стремительно несется в ад, под землю, в кипящие недра, откуда и вышла в начале всех времен. Это был Ангел-хранитель, теперь она наверняка знала, в этот раз его послали вовремя. Но что теперь будет с ней? Простят или нет? Кого ей ждать? Но ненависти и гнева было в ее огненном сердце куда больше, чем страха. Впрочем, как всегда. Она презирала страх и стремилась только к победе.

На одной из московских улиц Лилит достала телефон, набрала номер.

– Владислав?

– Да, милая, он самый.

– Нас отшили.

– В каком смысле?

– Перенесли твою выставку на месяц. А вперед поставили другого молодого гения.

– И что с того?

– Что с того? Нас обошли, разве ты не понимаешь? Меня обошли.

– Ну, сделаем выставку месяцем позже. У нас впереди их пруд пруди. Я и так уже устал общаться с репортерами, искусствоведами, любителями живописи, студентами, хочется взять огнемет и сжечь их на фиг. Иногда вместе с моими картинами, – вдруг добавил он.

– Что?!

Возникла пауза.

– Мне этого мало, Лилит. Понимаешь? – В его голосе прозвучали отчаяние и гнев. – Давно уже мало. Я не хочу стоять годами напролет с кистью в руке и укладывать краску на холст. Я хочу другого!

Мимо проносились машины, все сверкало вечерними огнями, а в глазах Лилит уже начиналась карусель. Негодование, гнев пытали ее пылающее, взбешенное сердце, застилали горячей мутью глаза.

– Чего же ты хочешь, милый?

– Ты знаешь, чего я хочу. Все эти путешествия в прошлое здорово утомили меня. Я хочу истинного полета, который ты можешь мне дать. Хочу попасть во все уголки вселенной, к началу мира, пройтись по всем временам, узнать те тайны, которые знаешь ты и тебе подобные, но не дано узнать человеку. Вот чего я хочу. Знать, что все это существует рядом, и не иметь возможности получить – мука! Толкаться в передней и слышать, как за дверями царит бал, чертова пытка, Лилит! Я устал. Я уже готов сжечь все свои холсты, потому что смотреть на них не могу. Мне нужен полет – истинный полет!..

Ей стоило великого труда вернуть себе ясность мысли.

– Не наделай глупостей, милый, я уже еду домой. Прямо сейчас.

– Хорошо, я подожду, милая. Постараюсь в ближайшие сутки не сжечь дом, хотя очень хочется. Почему – не знаю. Нет, знаю! Я чувствую себя Прометеем, которого приковали к скале. Каждый день прилетает коршун – мое незнание – и выклевывает мне печень.

– Очень постарайся не сжечь дом и сохранить себя, – на прощание сказала она.

3

Она вошла в сад. Уже набухали почки. Было раннее утро. Дышалось особенно легко. Он стоял на пороге крыльца и кутался в теплую куртку. Смотрел на нее и хмурился, в глазах читался вызов.

Лилит подошла к нему.

– Как видишь, дом цел, – сказал он.

– Вижу, спасибо.

– Картины тоже.

– И за это спасибо.

Она молчала, искала слова. «Как же трудно с этими людьми, – думала Лилит, – эгоистичными, вздорными, которым дали свободу воли. Теперь они пользуются этим благом и проклятием. Назло всем, на беду себе».

– Ну, говори, – кивнул он.

– Ты же знаешь, любимый, твой разум может не выдержать. Ведь знаешь? Сколько раз я говорила об этом. Не потому что я жадная и не хочу делиться с тобой всем тем, что знаю сама. Просто я оберегаю тебя!

– К черту.

– Ты можешь превратиться в овощ после такого полета! Понимаешь? В дикого зверя. Все закончится психушкой – на всю оставшуюся жизнь!

– К черту! К черту! Я ничего не боюсь. А если суждено сдохнуть – значит сдохну. Я же не ты – я смертный. Рано или поздно придет срок… Что решила ты?

Лилит вспомнила, как их только что обокрали, не дали расправиться с врагами.

– Я готова дать тебе то, что ты просишь.

Он посмотрел ей в глаза.

– Ты уверена?

– Уверена.

– А тебе позволят?

– Я – хозяйка своей судьбы. Меня могут наказать. И тебя – за твою жадность.

– Как именно?

– Как Прометея. Прикуют к скале, и каждый день в означенный час будет прилетать коршун, выклевывать твою печень. Страшно?

– Если честно, да. Но не настолько, чтобы я отказался.

– Я всегда верила в тебя – в твою силу и волю. Ты всегда был исключительным смертным. Я поняла это еще тогда, в египетских песках, когда встретила милого юношу, сына купца из Сирии, юношу по имени Бальтазар.

– А ты составишь мне компанию в этом полете?

– Разумеется.

– С тобой мне ничего не страшно, любимая.

– Тогда идем.

Она поднялась на крыльцо, он открыл перед ней двери. В темном коридоре Лилит спросила:

– А если ты погибнешь?

– Узнать и погибнуть – не так уж плохо. Лучше, чем жить с завязанными глазами. Я готов, моя Лилит… Я готов…

Эпилог

Крымов ехал на своей машине в поселок Крутихино. Он никого не взял с собой, даже Яшина. Не хотел подвергать опасности. В прошлый раз он едва унес из этого дома ноги, и вот вновь тут. Зачем? А всему виной было письмо:

«Уважаемый Андрей Петрович!

Думаю, это мое последнее послание вам, по крайней мере, на данном отрезке времени, который исчисляется десятилетиями, а то и столетиями. Вам необходимо съездить туда, где вы уже были, в Крутихино, и как можно скорее. Я там не должен появляться по особым причинам, а вы можете и должны. Не удивляйтесь тому, что увидите. Будьте крепки духом. Впрочем, это ваше кредо. Если я вам когда-нибудь понадоблюсь, сходите в областную библиотеку и оставьте послание на мое имя. Правда, в ближайшие лет двадцать пять, думаю, я у вас не появлюсь. Много дел! А вам желаю счастья и удачи. Ваш Долгополов».

«Двадцать пять лет? – усмехнулся Крымов. – Неплохо. У старика с чувством юмора все путем».

Заканчивался апрель, солнце уже вовсю сушило землю. Несмело пробивалась первая листва. Знакомый сад смотрелся одичалым. Что-то сиротское появилось в доме, словно его бросили на растерзание времени или вот-вот собирались. Крымов прошел по тропинке, поднялся на крыльцо, постучался, но дверь сама подалась внутрь.

– Это Крымов! – объявил он. – Я вхожу!

Ему не ответили. Андрей прошел по коридору, заглянул в гостиную, потом на кухню и только затем в мастерскую, которая находилась в глубине дома и выходила окнами на внутренний двор.

В мастерской еще теплилась жизнь… В кресле-качалке сидел глубокий, седой как лунь старик. Когда-то он был мощным, атлетически сложенным мужчиной, может быть, даже красавцем. Но все, что еще жило, представлялось жалкими остатками былой роскоши. Его ноги неровно укрывал плед. Кресло замерло – у старика не было сил подтолкнуть его и качнуться. Лицо изрезали морщины, но уставшие глаза еще горели живым огнем.

– Где она? – спросил Крымов.

– Ушла.

Андрей поморщился:

– Куда ушла?

– У нее свой путь, детектив.

– Если вы знаете – скажите. Какие теперь могут быть игры?

– И то правда. За ней пришли…

– Но кто? Кто?

– Ангелы…

– Ангелы?! Вы бредите?

– О нет! – слабо улыбнулся старик. – Они были в сияющих одеждах. В шлемах и кирасах, с крыльями за спиной. Грандиозное зрелище! Жаль, у меня уже не будет сил написать его!

– Это правда, Владислав?

– Я попросил взять меня с ними, – как ни в чем не бывало продолжал он, – умолял не разлучать с любимой, но они только презрительно посмотрели, словно меня и не было вовсе. Я подумал, что если оскорблю их, то они изменят свое решение, но они оставили меня здесь одного. Умирать. «Твой суд еще впереди, – сказал один из них, – но пока тебя судить не за что, смертный». Эх, Крымов! Какими же гулкими были их голоса! Услышал бы я их прежним, до знакомства с моей Лилит, умер бы от страха. Но не теперь, не теперь! «А как же моя гордыня? – спросил я у них. – Судите меня за нее!» – «Гордыня смертных? – еще презрительнее вопросил второй Ангел. – У Прометея – гордыня, у Люцифера – гордыня. А у несчастных, которым милостивый и добрый Господь дал свободу воли? Вы ею живете, вашей ничтожной гордыней, она для вас как амброзия, отними ее, и что останется? Немного похоти, щепотка жалкой любви да горстка пепла». Я услышал что-то вроде того. Но говорили они куда торжественнее! – слабенько рассмеялся старик. – Они моралисты, эти ангелы! «Жди своего часа, смертный! – на прощание сказал первый. – Он близок!»

– А что сказала она, Лилит?

– На ее уста наложили печать молчания. Она смотрела на меня и молча ревела, как девчонка, которую поставил в угол строгий учитель. Учитель с небес! Куда более могущественные силы взяли ее в оборот. А еще она ждала своей страшной участи – быть погребенной заживо на веки вечные. С огненным сердцем, так страстно желавшим одного – любви. И сейчас, я это знаю, она где-то плачет о своей судьбе; надеюсь, господин сыщик, обо мне она плачет тоже.

– Но что приключилось с вами?

– Она дала мне все, что могла. Успела. Я познал этот мир и увидел другой, за его пределами. Я узнал то, что не дано ни одному простому смертному. Объяснить невозможно – это теперь со мной. Но я бы не отказался ни за какую земную славу. Она и гроша ломаного не стоит. Познавший божественную суть сам становится немного богом…

– Вон вы куда метите.

– Не судите меня – вы не можете оказаться на моем месте.

Кажется, их недолгий разговор подходил к концу.

– Вызвать «Скорую помощь»? – спросил Крымов.

– Вот чего не надо делать, так это вызывать «Скорую помощь», – ответил Владислав Ольшанский. – Просто оставьте меня одного – и будет достаточно. Эту ночь я уже не переживу.

Андрей Крымов кивнул:

– Да будет так. Прощайте. Я ухожу.

– И вы прощайте меня, – сказал глубокий старик.

Несчастный, брошенный, одинокий, но по-своему счастливый. И хранивший столько тайн, что, наверное, хватило бы на целое человечество.

Старик, которому едва исполнилось двадцать лет…

…Когда Андрей возвращался в город, ему позвонили. Марина.

– Алло, привет! Слушай, ты далеко?

– Через полтора часа буду дома. Что случилось? Ты какая-то встревоженная. Или нет?

– Или да. Папа и мама уезжают в Индию на пять лет. В Дели. По контракту. И зовут меня с собой. Мне подворачивается место в Делийском институте искусств имени Рабиндраната Тагора, факультет живописи. Представляешь?

– Пока не очень.

– Поедем вместе в Индию, а?

– Поедем, – ответил он. – Я буду подрабатывать рикшей. После основной работы – мусорщиком. Говорят, в Индии мусора – завались.

– Ну, я серьезно, Андрей.

– И я серьезно. Я сильный, сама знаешь. Могу и по три человека зараз возить. А сколько мусора соберу!

– Ну хватит, а?

– Скоро приеду и поговорим.

– Ладно. Жду.

Крымов вел машину через зацветающий весенний пригород. Когда-то он стал свидетелем событий, выходящих за границы реального. Попал в центр тайфуна и смирился с этим, сохранив в сердце неизбывную горечь и боль. Теперь же он столкнулся с силами, которые даже объяснить было невозможно, хотя в главной книге любого народа мира мудрый книголюб мог бы натолкнуться на подобные явления. Но трезвый современный читатель, свято верящий в двигатель внутреннего сгорания, который он понимает, и в компьютер, действие которого он не понимает вовсе и не поймет никогда, так и останется пользователем-лопухом, не готовым поверить в Божественное провидение.

«Как же я расфилософствовался! – думал Крымов. – А куда деваться? Когда попадаешь в такой силок, как бедный воробей, и бьешься там что есть силы!..» Последние месяцы напрочь измотали его. Надо поскорее добраться до дома, принять горячий душ и выпить коньяку. Полюбить Марину, его ласточку, перетереть за Индию, куда он ее, конечно же, не отпустит, а позже, ближе к полуночи, позвонить в «Скорую помощь» и назвать адрес. В эти самые минуты там отправится в свое главное путешествие один жадный до приключений старик. А вот куда он отправится, в какие края, этого Крымов не ведал. Но точно знал: душа человека будет год за годом, столетие за столетием во тьме и одиночестве, в неизбывной горечи плакать и звать свою несчастную и гордую Лилит…

Content

Артур Гедеон
Лилит
Огненная душа куклы

Пролог

Часть первая Одинокое сердце

Глава первая Шел по городу мечтатель

Глава вторая Воришка Люся

Интерлюдия

Часть вторая Бывалый охотник

Глава первая Отшельник из «Соснового бора»

Глава вторая Когда тайные тропы сходятся

Интерлюдия

Часть третья Ослепительная и могущественная

Глава первая Побег и таинственные письма

Глава вторая Щедрая муза

Интерлюдия

Часть четвертая Весь мир в кармане

Глава первая Погоня за ветром

Глава вторая Низвергнутые в пропасть

Эпилог