Владимир Виленович Шигин

Расстрельное дело наркома Дыбенко

…Близ одного города завелся дракон. Он обложил данью местное население, кроме того, каждую субботу требовал себе юную девицу, которую съедал. Однажды в город забрел солдат, возвращавшийся с войны. Жители стали просить избавить их от дракона. Солдат сразился с драконом и убил его. А потом… сам стал драконом, поскольку свято место пусто не бывает…

Древняя истина

Глава первая

Ранние годы героя

Согласно официальной биографии, Павел Ефимович Дыбенко родился в феврале 1889 года в селе Людков Черниговской губернии в семье батраков. Увы, в первой же строчке своей автобиографии Дыбенко не удержался от вранья. Дело в том, что у «батрака» Ефима Дыбенко была и лошадь, и две коровы, и около пяти гектаров земли, т. е. на самом деле он являлся крепким середняком и, конечно же, ни на кого не батрачил, так как при таком хозяйстве впору было управиться на собственной земле. Впоследствии, сама не желая того, Дыбенко уличила в обмане его жена Александра Коллонтай, которая, побывав в гостях у свекра, честно написала: «Хатка середняка. Много икон… Вряд ли он (отец Павла. – В.Ш.) в душе за советскую власть».

Заметим, что после ареста в 1938 году, на одном из допросов, Дыбенко также неожиданно (хотя его об этом и не спрашивали) заявил: «Мой отец был зажиточным крестьянином в Ново-Зыбковском районе, нынешней Черниговской области. Моя мать – дочь мелкого помещика Черниговской губернии, дворянка». Так что на самом деле никаким батрачеством в семье Дыбенко и не пахло, а маленький Павлик всегда в детстве и сытно ел, и сладко пил.

Разумеется, что происхождение человека никак от него не зависит, и ставить это в вину просто глупо. Кстати, следователь этого в вину Дыбенко и не ставил. Он просто констатировал факт очередного дыбенковского обмана. А обман был, и весьма серьезный. Во всех своих анкетах, на всех митингах, во время выборов и назначения на руководящие посты Дыбенко всегда напирал именно на то, что он по происхождению из беднейших крестьян, а сам что ни на есть пролетарий из пролетариев.

Вообще, в своей книге воспоминаний, патетически названной «Из недр царского флота к Великому Октябрю», Дыбенко привирал почти на каждой странице, придумывая себе мифическую революционную биографию, которой на самом деле у него никогда не было. При этом делал это не всегда убедительно. Так, уже рассказывая о своих школьных годах, он в красках описывает «зверства» своей учительницы (разумеется, поповской дочери!), которая не столько учила, сколько его избивала. Видать, чуяла поповна будущего ниспровергателя царизма! Может, поповская дочь и вправду слишком много била Павла линейкой по голове, но три начальных класса он едва одолел за пять лет. Что и говорить, маленький Паша явно звезд с неба не хватал! Свой первый прокол в биографии впоследствии Дыбенко, конечно же, попытался приукрасить. Он писал: «Будучи учеником городского училища в 1905 г., еще не отдавая точного отчета, что именно происходит, принимаю участие в забастовочном движении учеников реального, технического и городского училища, за что… привлекался к ответственности стародубским окружным судом. На суде был оправдан». Вот такой малолетний революционер-второгодник! Как и следовало ожидать, никто впоследствии никаких документов о причастности 10-летнего Дыбенко к стародубским «революционерам» так и не нашел.

Как бы то ни было, но после получения начального образования отец пристроил Павла работать рассыльным в казначейство в городе Новоалександровске, «где казначеем был один из родственников». О том, что он работал в казначействе именно рассыльным, Дыбенко, разумеется, не упоминает. Ну а кем еще могли назначить подростка, едва осилившего за пять лет три класса начальной школы, не вести же учет расходных ордеров и платежных поручений!

В казначействе Дыбенко проработал недолго и был изгнан. По одной версии, его выгнали за воровство денег, по другой – за вопиющую безграмотность, а может и за то и за другое. В биографии Дыбенко этот грустный факт, разумеется, подан иначе. По версии самого Павла Ефимовича, он был изгнан как… член некой мифической нелегальной организации. Что это была за тайная нелегальная организация, так и осталось загадкой для потомков.

Оказавшись за воротами казначейства, Павел подается в неблизкую Ригу. Почему именно туда? Рига в то время был портовым городом средней руки, и в рижском порту у Дыбенко работали земляки. Официально считается, что Дыбенко работал портовым грузчиком и одновременно посещал курсы электротехников. Что на самом деле делал Дыбенко в Риге, неизвестно. Известно лишь то, что, будучи от рождения крепким физически, он часто избивал портовых рабочих, впрочем, порой и сам бывал ими бит. Вполне возможно, что никаким грузчиком Дыбенко не был, а являлся обычным бойцом-рэкетиром, выбивающим деньги за «крышу» с портовых рабочих и мелких предпринимателей.

* * *

Однако в 1911 году настало время призыва в армию. Ну а так как защита Отечества в планы Павла никак не входила, наш герой уклонился от призыва. Разумеется, в мемуарах Дыбенко написал, что не желал служить в армии исключительно по идейным соображениям. Какие именно это были соображения, он почему-то не пояснил. В конце концов полиция все же поймала уклониста в одном из рижских притонов и силой водворила на службу. В официальной биографии Дыбенко значится, что вначале он якобы как «революционер-уклонист», попал на штрафной корабль «Двина» и только через полгода оказался в минной учебной школе, а уже потом был направлен на линкор «Павел Первый», где сразу же (кто бы сомневался!) и вступил в подпольную группу большевиков. Таким образом, и Дыбенко, и его не очень грамотные биографы стремятся уверить потомков в том, что еще до призыва на службу наш герой был уже почти профессиональным большевиком.

Здесь все неправда. Дело в том, что на учебное судно «Двина» отправляли не штрафных матросов, т. е. совершивших уголовное преступление во время прохождения воинской службы, а учеников той же минной школы для получения практических знаний о корабле и для приобретения первичных навыков корабельной службы. Так как Дыбенко, по его же рассказам, в начале службы никакого преступления не совершал, а в момент уклонения от службы еще не принимал присяги, то никакого уголовного наказания он не мог нести.

Кстати, Дыбенко в своих воспоминаниях сам опровергает легенду о том, что его, как «революционера-уклониста», сразу же упекли на плавучую тюрьму. Из воспоминаний Павла Дыбенко: «Лейтенант в сопровождении кондукторов и врача обходит новобранцев и опрашивает, чем занимался до службы, грамотен или нет, где жил, был ли под судом и если был, – за что. Дошла очередь и до меня. Отвечаю:

– Окончил четырехклассное городское училище, жил в Новоалександровске Ковенской губернии, в Риге, Либаве.

Председатель комиссии прерывает:

– Во Второй Балтийский…»

Но ведь 2-й Балтийский экипаж – это обычная воинская часть.

Во многих источниках Дыбенко представлен этаким Гераклом. Кто первый пустил в обиход эту байку, сказать сложно, возможно, что и сам Дыбенко. На самом деле он имел рост лишь несколько выше тогдашнего среднего роста мужчины, а по сегодняшним меркам вообще среднестатистический – два аршина, семь и четыре восьмых вершка. Это около 175 сантиметров. Брал же Дыбенко другим: он имел зычный голос, был физически хорошо развит, имел крепкие кулаки, которые пускал в ход по первому поводу и без повода. Легенды, опять же, не имеющие конкретного источника, говорят, что он якобы обладал неимоверной силой и мог гнуть кочергу. Возможно, что так все и было, а возможно, и здесь не обошлось без легендирования образа Дыбенко.

Остаток 1911 года Дыбенко провел в Кронштадте в минной школе. В летнюю морскую кампанию следующего, 1912 года был в плавании в Финском заливе на учебном корабле «Двина», где познавал азы корабельной службы. Из воспоминаний от службы на «Двине» у Дыбенко остался, конечно же, только негатив. В данном случае он запомнил лишь ордена на груди унтер-офицеров, участвовавших в 1906 году в подавлении мятежа. В декабре 1912 года наш герой окончил минную школу. Наступала пора корабельной службы.

Глава вторая

Служба на линкоре «Император Павел Первый»

Линейный корабль «Император Павел Первый» принадлежал к двум последним балтийским линкорам преддредноутного типа. Служить на «Павле», на котором весьма часто поднимал свой флаг не только командир бригады, но и командующий Балтийским флотом адмирал Эссен, было достаточно почетно и для офицеров, и для матросов.

Согласно мемуарам самого Павла Ефимыча, на «Павел» он попал в декабре 1912 года. По словам Дыбенко, он очень быстро освоил свою специальность и завоевал огромный авторитет на корабле, даже среди старослужащих матросов. Как именно он завоевывал авторитет, Дыбенко не пишет, но скорее всего не обошлось без кулаков. Силу уважают везде, в том числе и на флоте. Но уважение это, мягко скажем, специфическое…

В начале 1933 года писатель Е. Юнга встречался с Дыбенко, работая над статьей о нем для газеты «Красная звезда». В той давней статье был впервые приведен знаменитый разговор Дыбенко с адмиралом Эссеном. Е. Юнга так описывал своего лихого героя: «…(Вот) слова адмирала фон Эссена, в свое время командовавшего Балтийским флотом, сказанные во всеуслышание на линейном корабле “Император Павел I” (впоследствии “Республика”) еще в 1915 году. Произошло это на практических стрельбах, которыми управлял командующий флотом. Дыбенко, служивший на этом корабле, стоял на своем посту у дальномера и неоднократно поправлял ошибавшегося в расчетах адмирала. Раздосадованный Эссен рявкнул:

– Тебе или на моем месте быть, или в тюрьме сидеть!..

– Есть, ваше высокопревосходительство, – невозмутимо ответил Дыбенко. – Могу делать и то и другое…

Волей революции и победившего народа история зло подшутила над издевательским пророчеством царского адмирала барона фон Эссена…»

История эта, по словам писателя, была в свое время рассказана самим Павлом Ефимовичем. Отметим, что линкор «Павел Первый» являлся на тот момент лучшим кораблем Балтийского флота по артиллерийской подготовке и из года в год завоевывал призы по стрельбе, а адмирал Эссен, как известно, являлся выдающимся флотоводцем с громадным боевым опытом и прекрасным морским глазомером. А потому потуги Дыбенко показать себя чуть ли не как лучшего артиллериста Балтийского флота выглядят не только смешными, но и наивными.

Однако эту сказку вот уже много десятилетий рассказывают и пересказывают историки и писатели. Возникает вопрос, а где истоки этой легенды? Как оказывается, источник всего один – Евгений Юнга, он же Евгений Семенович Михейкин.

Но получается, что, кроме самого Юнга, артиллерийский талант и наглость в общении со знаменитым адмиралом Дыбенко подтвердить никто не может. Эссен, как известно, умер в 1915 году. Дыбенко, как известно, был впоследствии расстрелян. Так можем ли мы на слово верить Е. Юнга или же имеем право в его словах усомниться?

Начнем с датировки времени. Е. Юнга утверждает, что это знаменательное событие произошло в 1915 году. Но все выходы в море командующего Балтийским флотом вице-адмирала Н.О. Эссена в 1915 году документально известны, тем более что их было немного. Дело в том, что к началу морской кампании 1915 года вице-адмирал Н.О. Эссен был уже серьезно болен. До середины апреля он вообще не мог покинуть морем Гельсингфорс (где стояли линейные корабли) из-за трудной ледовой обстановки. Финский залив до конца апреля был весь во льду, и никакие линкоры выходить на практические стрельбы в море просто не могли. Впрочем, в конце апреля нетерпеливый Эссен все же отправился в Ревель на ледоколе «Сампо». У Ревеля он перешел на эсминец «Видный», на котором осмотрел ревельские береговые батареи, посетил готовившиеся к отправке в Рижский залив канонерские лодки «Сивуч» и «Кореец». Затем поднял флаг на стоявшем на зимовке в Ревеле крейсере «Громобой», проверил готовность к кампании минной дивизии контр-адмирала П.Л. Трухачева. Затем на эсминце «Видный» адмирал вернулся в Гельсингфорс, где, уже почти не вставая с постели, занимался наращиванием сил на Або-Оландской позиции на случай прорыва немцев в этом направлении. 1 мая, вопреки советам врачей, уже умирающий Эссен убыл на эсминце «Видный» в Ревель, чтобы ускорить отправку эсминцев к Ирбенскому проливу, а уже 7 мая скончался на борту эсминца «Пограничник».

Так что ни о каком учебном выходе на линкоре «Павел Первый» в забитый льдом Финский залив для каких-то практических стрельб у Эссена просто не было времени. Так что относительно присутствия вице-адмирала Эссена на стрельбах «Павла Первого» в 1915 году Е. Юнга однозначно лжет. Но может быть, Дыбенко давал свои мудрые советы Эссену на каких-то других стрельбах, а его восторженный почитатель просто запамятовал дату?

Теперь разберемся и с самими артиллерийскими стрельбами. Возможно, что Дыбенко повествует о некой другой артиллерийской стрельбе корабля, на которой присутствовал Эссен. Юнга пишет о 1915 годе, но все же посмотрим все артиллерийские стрельбы «Императора Павла», на которых присутствовал Эссен. Таких артиллерийских стрельб было несколько. Обстоятельства и результаты каждой из них сегодня достаточно известны.

Прибыв на корабль в начале кампании 1912 года, молодой гальванер Дыбенко участвовал в артиллерийской стрельбе 1912 года, которая выявила рассогласование прицелов, крепления которых оказались слабыми в сравнении с более тяжелыми новыми указателями высоты прицелов системы завода Гейслера. Но это была проблема конструктивная. О ней знали на «Павле» и без Дыбенко. Данную проблему Металлический завод решил к 1913 году. В состязательных стрельбах на императорский приз 1912 года линкор «Павел Первый» занял третье место среди десяти кораблей, уступив только линкору «Цесаревич» и крейсеру «Адмирал Макаров». Прекрасный результат. Ни о каких ошибках при стрельбе не было и речи.

4 июля 1913 года состоялась полубригадная стрельба линейных кораблей «Император Павел Первый» и «Андрей Первозванный» в присутствии императора Николая Второго и, разумеется, командующего флотом адмирала Эссена. Но во время этой стрельбы Дыбенко не мог ничего «советовать» Эссену, так как и без его советов стрельба была выполнена с блеском, оставив Николая Второго в полном восторге. В том же году происходила и состязательная стрельба плутонговых командиров четырех линейных кораблей и крейсера «Рюрик» на высочайше утвержденный переходящий приз. По итогам этой стрельбы линкор «Павел Первый» завоевал первый приз. За лучшее управление огнем 120-мм пушек мичман Рязанов был дополнительно награжден особым призом. Именно мичман Рязанов, а не полуграмотный артэлектрик Дыбенко в данном случае работал на приборах управления артиллерийским огнем.

28 июля 1914 года состоялся поход главных сил флота к берегам Швеции. При этом свой флаг во время этого похода Эссен держал на броненосном крейсере «Рюрик»» и никак не мог встретиться с Дыбенко. 26–27 августа 1914 года, в ответ на проводившуюся у Либавы демонстрацию германского флота, Эссен вывел эскадру в море, но снова держал флаг на «Рюрике».

Вообще при отработке возможного боя на Центральной позиции «Павел Первый» неизменно считался лучшим артиллерийским кораблем как до появления на нем Дыбенко, так и при нем. Совсем не случайно в ноябре 1914 года именно на «Павла Первого» легла задача передачи своего искусства ведения точного артиллерийского огня только что входящему в боевой строй дредноуту «Севастополь». Как ни крути, но и тут никак не получается, чтобы Дыбенко имел возможность лично давать советы неумелому вице-адмиралу Эссену.

Во время первой военной зимовки 1914–1915 годов команда «Павла Первого» была занята проведением тактических игр, ремонтом техники, освоением носовых тралов, выставлением сетевого заграждения. В свободное время матросы катались на коньках на сооруженных рядом с кораблями катках и ходили в лыжные походы (по два раза в неделю!). Катался ли на коньках и лыжах Дыбенко, нам неизвестно. В своих воспоминаниях он на сей счет промолчал.

В апреле 1915 года командир корабля капитан 1-го ранга А.К. Небольсин ушел на повышение, став командиром бригады линейных кораблей. Командиром «Павла» был назначен капитан 1-го ранга С.Н. Дмитриев 5-й, герой обороны Порт-Артура, георгиевский кавалер, награжденный золотой саблей «За храбрость».

* * *

Что касается самого Е. Юнга, то, несмотря на флотский псевдоним, он, судя по всему, имел о реалиях военно-морского флота самое смутное представление. Например, о каком определении дистанции стрельбы орудий главного калибра «на глаз» вообще могла идти речь, когда в 1914 году дистанция возможного артиллерийского боя линкоров определялась в 100–110 кабельтовых? Определить точность дистанции на таком удалении возможно исключительно с помощью специальных приборов – дальномеров. А может, Дыбенко был дальномерщиком? Увы, как бы кому-то ни хотелось притянуть нашего героя к дальномеру, это не получится. Свою специальность Дыбенко обозначил в мемуарах весьма туманно как гальванера. Однако гальванеры (т. е. специалисты, обслуживающие сети электропитания) были на кораблях как артиллерийские, так и минные. Поэтому Дыбенко теоретически мог обслуживать и общие электрические системы корабля, и артиллерийские электрические цепи, а мог вообще отвечать за подачу электропитания на приборы центральной наводки. Помимо этого, были и обычные электрики, которые обслуживали общекорабельные электросети. Последних также в быту именовали гальванерами.

При этом в описываемый период в русском флоте дальномеры обслуживали не какие-то непонятные гальванеры, а особые специалисты-дальномерщики из числа высокоподготовленных сверхсрочников в чине унтер-офицера или кондуктора, имевших к тому же особое стереоскопическое зрение (!), для того чтобы иметь возможность совмещать риски в окулярах дальномера. К тому же дальномеры были установлены, как известно, не на ходовом мостике, а в артиллерийских башнях и на особом дальномерном боевом посту, располагавшемся на мачте в т. н. курятнике, с тем чтобы с высоты лучше обозревать морское пространство.

Если судить о его «инциденте с Эссеном», то, возможно, Дыбенко был ответственным за приборы управления артиллерийским огнем. Что ж касается его почитателя писателя Е. Юнга, то он, не будучи сам профессиональным моряком, просто перепутал ПУА с дальномером. Впрочем, если верить тому же Дыбенко, несколькими страницами далее в мемуарах он пишет, что отвечал за состояние электропроводки на корабле, чинил розетки и выключатели, вкручивал лампочки, т. е. исполнял обязанности общекорабельного электрика. Каждый служивший на флоте человек понимает, что обслуживание ПУА и общекорабельных электрических систем – это совершенно разные специальности.

Заметим, что после своего последнего ареста на первом же допросе, 15 мая 1938 года, Дыбенко был вынужден рассказать, кем же на самом деле служил на «Императоре Павле». Цитирую Дыбенко: «Я был рядовым электриком». Еще позднее Дыбенко рассказал и о том, что в его служебные обязанности входил исключительно ремонт электропроводки во внутренних помещениях корабля и не более того. Итак, все становится на свои места. Это значит, что Павел Ефимович был, по сути дела, электриком «куда пошлют». Учитывая скандальный и невоздержанный характер Дыбенко, его склонность к дракам, определение для него именно такого круга служебных обязанностей вполне логично. В самом деле, пусть вкручивает лампочки и чинит выключатели с пакетниками, чем натворит дел на боевом посту, от которого зависит успех в бою.

Так каким же образом Дыбенко вообще оказался у дальномера, когда для этого имеется специальный сверхсрочник-дальномерщик? Может быть, к дальномеру Дыбенко поставили за какие-то особые заслуги или достижения в службе? Но когда Дыбенко успел стать классным гальванером? Даже по его официальной биографии видно, что он, то бунтовал, то сидел на гауптвахте, где уж тут заниматься повышением профессионального мастерства!

Теперь подумаем, а что вообще мог делать электрик «куда пошлют» на ходовом мостике рядом с командиром корабля и командующим флотом? Вкручивать лампочки? На ходовом мостике при нахождении корабля в море посторонние люди находиться просто не могут, тем более во время проведения артиллерийских стрельб, тем более во время присутствия там командующего флотом. Ходовой мостик – это не проходной двор, а место, почитаемое на корабле особо. Даже офицер, поднимаясь туда, обязан получить «добро» у старшего должностного лица, находящегося в этот момент на мостике. Поэтому реального Павла Ефимовича на мостик не допустили бы и близко, тем более что в это время у него было много и собственной работы. Дело в том, что при стрельбе из 305-мм орудий главного калибра линейные корабли испытывали такое сотрясение, что с переборок отлетала старая краска и крошка, лопались лампочки, возникала опасность коротких замыканий в корабельных электросетях. А потому, если чем и занимался во время артиллерийских стрельб гальванер Дыбенко, так только тем, что бегал по внутренним помещениям линкора, вывинчивал патроны лопнувших лампочек и вкручивал новые. Все остальное – это лишь плод буйной фантазии Е. Юнга и самого Павла Ефимовича, если он в действительности рассказывал о своем «геройстве» перед неумехой Эссеном писателю и другим таким же наивным слушателям.

Известный военно-морской историк Р.М. Мельников, автор монографии о линкоре «Павел Первый», вообще утверждает, что на самом деле Дыбенко служил на «Павле» в должности баталера, на которую был переведен из гальванеров из-за своей… профнепригодности.

И еще один нюанс легенды о разговоре Дыбенко и Эссена. Приводя в предисловии к книге воспоминаний П.Е. Дыбенко «Из недр царского флота к Великому Октябрю» эту историю, Е. Юнга, видимо, в глубине души понимал, что в этом рассказе что-то не так, а потому в конце рассказа поместил ссылку, обозначенную за № 12. Однако если посмотреть в примечания данной книги, то обнаруживается, что адрес данной отсылки отсутствует. В этом странном факте может убедиться каждый читатель, найдя в интернете текст мемуаров Дыбенко.

Как ни крути, но рассказ Е. Юнга о морских талантах Дыбенко и его лихости в общении с адмиралом Эссеном выдумка. В том, что это сочинил Е. Юнга, я сомневаюсь. Легенда была запущена самим Павлом Ефимовичем. Но для чего она понадобилась? А для того, чтобы поднять свой революционный статус. Ведь далеко не каждому балтийскому матросу довелось нахамить знаменитому адмиралу и якобы заставить этого адмирала признать ум и лихость Дыбенко.

* * *

Отметим, что если Эссен, согласно версии Дыбенко, испытывает восторг по отношению к нему, то сам Дыбенко был об Эссене совершенно иного мнения. Вот что пишет П.Е. Дыбенко: «22 июля командующий Балтфлотом фон Эссен, окруженный жандармами, появился на боевых судах. В час ночи, когда почти вся команда на кораблях спала, за исключением тех, кто дежурил и ожидал получить боевой сигнал о восстании с броненосца “Цесаревич”, фон Эссен вместе с жандармами стоял на верхней палубе броненосца “Император Павел I”, где в первую очередь должно было вспыхнуть восстание. Отдавая старшему офицеру список зачинщиков, фон Эссен приказал немедленно их арестовать.

Офицеры, кондуктора вместе с жандармами вытаскивали в одном белье бунтарей. На верхней палубе взоры мятежников встретились с яростным взглядом фон Эссена. Арестованные поняли свою участь. Их построили во фронт в непривычной на кораблях форме – в белье. Их слух ловил рычанье фон Эссена:

– Вы, сволочи, вздумали делать бунт против царя. Прикажу всех расстрелять, сгноить в тюрьмах, на каторге! Я не остановлюсь ни перед чем, хотя бы мне пришлось взорвать весь флот!»

Воистину надо было иметь воспаленную фантазию, чтобы писать о том, что Николай Оттович Эссен посещал корабли вверенного ему флота лишь в сопровождении жандармов. Никогда не поверю, что Эссен публично обзывал матросов сволочью и грозился взорвать (!) вверенный ему Балтийский флот.

Весьма тенденциозно и лживо описывает Дыбенко и общую обстановку на кораблях Балтийского флота в преддверии Первой мировой войны: «На кораблях царил неудержимый произвол. Шпики шныряли во всякое время и по всем уголкам корабля. Потянулись суровые дни царской службы. Свободного времени у команды не было: ей не давали одуматься и оценить то, что произошло в ночь на 22 июля. Начальство заставляло выполнять самые нелепые работы: ежедневно чистить деревянную палубу стеклом, чистить “медяшку” во время дождя, привязав шлюпку, заставляло часами грести на месте. Карцер и сидение на хлебе и воде стали частым явлением. Команды кораблей изнемогали под уродливой тяжестью службы. Многие предпочитали попасть в тюрьму, только бы не оставаться на корабле. Кошмарная жизнь матросов еще более ухудшалась скверной пищей. Суп с крупой и протухшее мясо с червями, которое среди матросов называли “606”, – были обычным явлением. Жаловаться на плохую пищу не смели. На всякую жалобу был один ответ: “Бунтовать вздумали!” Пробовали показывать врачу суп с червями – тот с иронической улыбкой отвечал:

– Что ж, черви разве не мясо? Чем больше червей, тем лучше должен быть суп».

О каком произволе на кораблях Балтийского флота ведет речь Дыбенко? О том, что у него было мало свободного времени? Так он для того и призван на флот, чтобы осваивать вверенную ему технику и оружие, содержать корабль во всегдашней готовности к бою. Почему Павел Ефимович считает ежедневную приборку верхней палубы со скоблением тиковой палубы офицерской блажью? Можно подумать, что в советском флоте не драили и не скоблили палубу и не чистили «медяшку», невзирая на наличие дождя. При чем дождь, когда есть установленный распорядок и чистота корабля не зависит от капризов природы? Почему отработка слаженной гребли на шлюпке Дыбенко считает идиотизмом? Можно подумать, что он сам был первоклассным гребцом! Что касается плохого питания матросов, то здесь Дыбенко вообще превзошел во лжи самого себя. На кораблях российского флота в предвоенные годы кормили очень хорошо. Кстати, недовольство матросов в 1916 году на линкоре «Гангут» произошло только потому, что им один раз выдали перловую кашу с мясом вместо любимых «макарон по-флотски». О червивом мясе я уже и не говорю. Павел Ефимович натужно пытался нарисовать себя и своих сотоварищей этакими «потемкинцами». Для чего он писал эту заведомую неправду? Да для того, чтобы оправдать все последующие зверства, которые спустя несколько лет произойдут на «Павле Первом». Во вранье Дыбенко есть своя логика – да, матросы в феврале 1917 года перебили своих офицеров, но сделали они это не просто так, а потому, что те кормили их все время червивым мясом. Все, как на знаменитом мятежном броненосце «Потемкин». Так сказать, революционная преемственность…

Дальше в мемуарах Дыбенко пускается в пространные рассуждения: «А разве “Император Павел I” лучше Кронштадта?.. Ведь это с него в ночь на 22 июля фон Эссен, угрожая расстрелом, отправлял моряков по тюрьмам и на каторгу. Среди моряков броненосец “Император Павел I” иначе как плавучей морской тюрьмой и не называли. Он выделялся среди всех кораблей жестоким режимом, суровой дисциплиной. Его кочегарки и трюмы напоминали удушливую, затхлую могилу, где изредка, шепотом, озираясь кругом, говорили о всех пережитых днях и втихомолку мечтали о новом свете».

Вообще, линейный корабль «Император Павел Первый» был самым обычным кораблем, и кочегарки и трюмные помещения на нем были точно такие же, как на других кораблях. Да и вообще, в чем именно видит Дыбенко каторгу? В том, что на корабле поддерживался строгий уставной порядок и дисциплина? В том, что по ночам играли ученья? Так для того, извините, и создаются боевые корабли, чтобы находиться в полной боевой готовности и иметь отработанные команды, а не для кайфования и пьянства матросов, как думалось Дыбенко. И почему матросам, чтобы потравить байки, надо озираться кругом?

А вот еще одни откровения бравого матроса: «Угасли благие надежды… Везде хорошо – где нас нет. Разница только в том, что в минном отряде мы учились, а здесь несли вахту и стояли в карауле. В промежутках же, то мотор от вентилятора исправляешь, то выключатели чинишь или новую проводку ладишь. Без работы не бываешь. Развлекаться некогда и нечем. От поры до времени по указке командира “святому” делу поучали: читали лекции по истории по учебнику Рожественского, рассказывая родословную царей, а иногда и поп “святыми” мучениками угощал да о похождениях Иисуса Христа рассказывал. Только в кубрике, завалившись в койку…»

Что и говорить, нелегко служилось будущему наркому по морским делам. Чего стоят только вопиющие издевательства командира, который, вместо того чтобы потакать пьянству и дракам, читал матросам лекции по истории России, рассказывал родословную правителей России, изучал «Евангелие». Дыбенко жалуется на трудную службу, на то, что ему приходилось стоять вахты, нести караулы, чинить вентиляторы и выключатели. Но согласитесь, что все это гораздо легче, приятнее и, главное, безопаснее, чем кормить вшей в залитых водой окопах, ходить в штыковые атаки на пулеметы и задыхаться от германских газов. Впрочем, Дыбенко особо и не скрывает, что во время войны ему не хватало одного – развлечений.

* * *

А вот как описывает П. Дыбенко начало Первой мировой войны на Балтике на линейном корабле «Павел Первый»: «Война началась. На кораблях – невообразимый хаос. Не знаю, как на других, а на “Императоре Павле I” командир совсем растерялся: приказал перед походом к острову Даго выкатить из судового погреба вино на верхнюю палубу, разрешил команде пить, играть и веселиться, а сам стоит в судовой церкви и богу молится. Правда, он слишком набожный был. Старший же офицер Гертнер оповестил команду, что в 8 часов будет первое сражение, а потому все то, что быстро воспламеняется, надо уничтожить и сбросить за борт. Смотришь – ничего не понимаешь: в жилой палубе богу молятся, и поп заунывно напевает о спасении в царстве небесном грешной души; с верхней палубы за борт летят бочки с бензином, керосином – сбрасывают все, что может быть лишним на корабле. В офицерских каютах даже занавеси срывают, боясь, что и они могут быстро воспламениться и помешать сражению. Наблюдая все это, не знаешь, воевать ли идут или заранее себя погребают. А ведь только вчера, осеняемые “святым крестом”, так патриотически-воинственно потрясали шпагами. Сегодня все ждут смерти… Только маленькая группа моряков, собравшись в уголке, обсуждает: теперь настанет момент для нашей работы, нужно все пустить в ход и агитировать против войны. Но как начать? Нет никаких указаний, а сами путаемся, не знаем с чего начать».

Что тут сказать? Удивительно безграмотный наш Дыбенко, если даже в 30-е годы все еще не понимал, что от легковоспламеняющихся и горючих материалов лучше избавиться до боя, чем они будут гореть во время него. И дело тут вовсе не в неком «самопогребении», а в элементарной предусмотрительности. Вообще, все, кто готовится к возможному бою, по мнению Дыбенко, идиоты, а те, кто, еще не начав воевать, уже желают смыться с войны – это самые что ни на есть хорошие люди. Жалко, конечно, что пока «это маленькая группка», но подождите, лиха беда началом! Сам же Дыбенко, надо понимать, также был из числа тех, кто отлынивал от корабельных работ в неком «уголке» и думал, как бы ему не попасть-то на эту опасную войну.

Но вот Эссен выводит эскадру в море, и хотя встречи с германским флотом не предвидится, адмирал хочет отработать эскадренную организацию.

Вот как это выглядит в интерпретации Дыбенко: «Эскадра в море. По пути встречаются сторожевые миноносцы. За Гогландом мимо нас быстро промчался эскадренный миноносец “Новик” и сообщил, что он успел потопить несколько неприятельских торговых пароходов. Будто все как по маслу идет. Только командир, капитан 1-го ранга Небольсин, сам не свой: трусит невероятно. Все молит бога, как бы избежать встречи с немцами. Своим видом на всех панику наводит. Зато старший офицер Гертнер, типичный морской волк, браво расхаживает по верхней палубе и нетерпеливо ждет, когда наконец начнут сыпаться снаряды. Командир в боевой рубке от страха выпил три бутылки содовой воды и допивает четвертый стакан черного кофе. Замучил вестовых. Бедняги без боя убиты. Рулевой, боцманмат Павлов, злобно нахмурив брови, смотрит на своего командира и шепчет: “С бабами тебе воевать, а не на море”. Дежурим с ним в походной рубке и поражаемся воинственности “патриота”. Наконец командир выбился из сил и совсем занемог. Ушел в каюту отдохнуть. Хорошо, если проспит до утра. Всю вахту спокойно простояли бы.

Два часа ночи. Горнисты играют боевую тревогу. В палубах невообразимая толкотня: все впопыхах бегут по своим местам. Несется и командир, но – о, ужас! – в одном нижнем белье… Что значит долг защиты “царя и отечества”, даже штанов некогда надеть… Все смолкло. Кругом гробовая тишина. Сотни пытливых взоров смотрят в ночной мрак. Ничего не видать. В боевую рубку важно, с достоинством входит старший штурман лейтенант Ланге, докладывает:

– Господин капитан, на горизонте замечена эскадра противника, сигнальщики и наблюдатели выясняют число вымпелов. Что прикажете?

Совсем зарапортовался: какой черт ночью «горизонт»?

Дрожащим голосом командир отдает распоряжение:

– Прикажите зорко следить и докладывать через каждые пять минут, а мы повернем на зюйд-вест.

– Слушаюсь!

Штурман лейтенант Ланге уходит. Вслед за ним вбегает растерянный ревизор лейтенант Левицкий:

– Аркадий Никанорыч! Как быть с буфетом и продуктами? Нельзя ли из буфета перед боем раздать все сладости команде?

Командир согласен. Он даже забыл, что команда занимает посты по боевой тревоге. Кто же будет разносить ей буфетные лакомства?

– Да, да, Сергей Владимирович, это очень умно. Вы великолепно придумали. Но нужно как можно скорее… Мы сегодня, наверное, погибнем. Нужно все раздать команде. Она любит сладкое. Пусть матросы знают, как о них заботится командир…»

В описании Дыбенко его командир полный идиот. На самом деле в сравнении с Небольсиным полным неучем выглядит именно Дыбенко, который, как мы знаем, и три класса начальной школы смог-то осилить за пять лет. Что касается А.К. Небольсина, то его отличала широкая эрудиция и передовые взгляды, проявившиеся в составлении обстоятельнейшего «Описания» своего корабля, знание двух языков (английского и французского), разносторонняя теоретическая подготовка. За плечами опытнейшего офицера была учеба по гидрографической специализации в Морской академии, штурманский класс, курс военно-морских наук. Помимо этого, весомый служебный и боевой опыт (старший офицер броненосца «Ростислав» и старший офицер «Авроры» в 1904–1905 гг. во время перехода 2-й Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток и участник Цусимского сражения). Отличился Небольсин и на военно-дипломатическом поприще, будучи морским агентом в США в 1905–1909 годах.

Что касается описываемой Дыбенко ситуации в море, то это была всего лишь учебная отработка маневрирования эскадры на Центральной минно-артиллерийской позиции, прикрывавшей вход в Финский залив. И полным бредом выглядит утверждение Дыбенко, что Небольсин причитал: «Мы сегодня, наверное, погибнем!» С чего погибать-то, когда главных сил германского флота вообще нет в Балтийском море, и все об этом знают! Кстати, об опытности Небольсина как командира. Хорошо известно, что во время цусимского сражения, когда был убит командир «Авроры» капитан 1-го ранга Егорьев, крейсер возглавил именно Небольсин, причем командовал он «Авророй» достойно.

Ну а тот факт, что Небольсин несколько суток не сходит с мостика «Павла», поддерживая свои силы горячим кофе, а, услышав звонки боевой тревоги, стремглав прибегает в ходовую рубку, не успев даже одеться, говорит о нем как об ответственном и опытном командире. Да и о подчиненных он не забывает. Так как кофе матросам не был предусмотрен, то командир распоряжается, чтобы на боевые посты доставили сладости из буфета и матросы, вчерашние мальчишки, могли хоть чем-то себя порадовать. Все это почему-то вызывает у Дыбенко смех, вот ведь как смешно, что и командир все время наверху, а матросы угощаются конфетами и шоколадом. Вот если бы командир дрых беспробудно в своей каюте, а матросы сидели сутками без пищи, тогда бы и на корабле легче было бы затеять бузу, да и голодные матросы куда революционнее, чем матросы, объевшиеся конфетами.

Кстати, на этом выходе в море на «Павле Первом» действительно произошла неприятность, о которой Дыбенко почему-то не вспомнил. Дело в том, что, уже возвращаясь в Гельсингфорс, «Павел» коснулся необозначенного на карте камня у Базановской косы, получив по правому борту продольную вмятину днища длиной 53 метра. Если Дыбенко пишет, что все время видел и слышал, что делает командир корабля, то почему-то это событие прошло мимо него, а вот раздача конфет и шоколада запомнилась. Как говорится, кому что ближе…

Очень странно, что, работая над своими мемуарами уже в 30-е годы и имея доступ к архивным материалам, командарм 2-го ранга Дыбенко вполне мог бы доподлинно выяснить, что же происходило на его корабле, да и вообще на Балтийском флоте, на самом деле. Но не удосужился.

В целом же Дыбенко здорово повезло, ибо за три года войны его корабль не сделал по врагу ни одного боевого выстрела. Так почти всю войну в Гельсингфорсе наш герой безвылазно и просидел, только пил казенную водку, хлебал флотский борщ да материл начальство. Тот факт, что за шесть лет флотской службы, являясь якобы уникальным специалистом, Дыбенко не дослужился даже до первичного чина младшего унтер-офицера, говорит о том, что никаким лучшим специалистом он никогда не был. Ну а о том, каким был Дыбенко революционером, разговор особый.

Глава третья

Во главе мифического восстания

Позиционируя себя в мемуарах как активного борца с царизмом с дореволюционным стажем, Дыбенко надо было иметь хоть какие-то доказательства. Разумеется, придуманное участие в неких детских подпольных группах или братание с люмпенами в Рижском порту в зачет пойти не могло. Надо было предъявить товарищам по партии куда более существенное и весомое доказательство. Таким доказательством могло быть только участие в каком-нибудь мятеже или хотя бы в локальной «бузе» во время службы на флоте.

Павлу Ефимовичу пришлось ждать долгих три с лишним года, прежде чем представилась возможность отличиться на ниве революционной борьбы. В октябре 1915 года произошел знаменитый «макаронный бунт» на новейшем дредноуте «Гангут». И снова облом, хотя «Гангут» стоял на том же гельсингфорсском рейде, что и «Павел Первый», но там как-то обошлись без Павла Ефимовича.

Впрочем, Дыбенко в собственных мемуарах все же самым активным образом участвует в событиях, происходивших на чужом корабле, находясь при этом почему-то на своем.

Дело в том, что Дыбенко, не имея совершенно никакого отношения к событиям на «Гангуте», умудрился расписать все так, что именно он был чуть ли не руководителем этого бунта. Как говорится, за неимением лучшего приходилось шить белыми нитками хотя бы то, о чем хоть краем уха слышал.

Перед нами письмо главнокомандующего Северным фронтом от 5 января 1916 г. № 159 начальнику штаба Верховного Главнокомандующего. «Секретно: 17 декабря 1915 г. в Кронштадтском военно-морском суде разбиралось дело о беспорядках на линейном корабле “Гангут”; суду было предано 34 матроса, из коих двое были присуждены к смертной казни, 24 к каторжным работам на разные сроки и 8 человек оправдано. Как выяснилось на судебном следствии, обстоятельства этого дела заключались в следующем. Неудачи наших войск на сухопутном фронте, совпавшие с отсутствием активной деятельности линейных кораблей, в непобедимости которых уверены матросы, породили среди них толки, что это является следствием измены служащих в армии и флоте немцев, которые “продали Россию”. На этой почве в командах кораблей появилось глухое недовольство против офицеров с немецкими фамилиями, а 17 октября 1915 г. в гальюне “Гангута” было обнаружено воззвание ко второй бригаде линейных кораблей с призывом к беспорядкам с целью потопить всех таких офицеров. Об этом обстоятельстве было доложено командиру корабля, флигель-адъютанту Кедрову, который приказал произвести расследование для доклада Начальнику эскадры. 19 октября команда корабля “Гангут” грузила уголь. На ужин в этот день, по случаю тяжелой работы, ожидались макароны, но так как их не оказалось в продаже, то баталер Подкопаев распорядился готовить кашу. Узнав об этом, команда осталась очень недовольна и отказалась ужинать, о чем старший офицер корабля, старший лейтенант барон Фитингоф, доложил командиру корабля. Последний, однако, не придав особенного значения случившемуся, приказал ничего больше не давать матросам, и сам съехал на берег. Между тем после вечерней молитвы матросы отказались брать койки и ложиться спать, а большинство их надели бушлаты и вышли на палубу. Здесь среди групп матросов стали раздаваться крики: “долой немцев”, “давай другой ужин”, “из-за немцев наши большие корабли не действуют” и т. д. Когда же ротные командиры, по приказанию старшего офицера, отправились к своим людям в помещения рот и стали уговаривать их прекратить беспорядки, то матросы там также сильно волновались, слышались одиночные голоса: “да что с ними разговаривать”, “бей его в рожу”, “выходи все наверх”, а в двух офицеров были даже брошены полена, причем один из них был задет по ноге. В это время находившаяся на палубе толпа матросов направилась к кают-компании за винтовками; заметив это, старший лейтенант барон Фитингоф преградил им дорогу и, угрожая револьвером, принудил остановиться; но, когда из задних рядов толпы послышались крики: «долой немцев, пускай стреляет» и стало ясно, что возмущение матросов направлено, главным образом, против барона Фитингофа, который не пользовался симпатиями команды за свою строгость, то другие офицеры уговорили его уйти, и сами принялись уговаривать матросов образумиться и ложиться спать. Однако матросы долго не подчинялись уговорам, продолжали оставаться на палубе, бранили немцев, звонили в судовой колокол и требовали, чтобы к ним присоединились товарищи, оставшиеся в ротных помещениях. Беспорядки прекратились только к 11 часам ночи, когда на корабль вернулся отсутствовавший командир корабля флигель-адъютант Кедров, успокоивший команду и разрешивший выдать ей вместо ужина консервы и чай. Следственная комиссия, назначенная Командующим флотом Балтийского моря для выяснения обстоятельств дела, установила, между прочим, что между офицерами и командой нет достаточной связи, взаимного доверия и уважения, что создает возможность вредной агитации среди матросов. Свободное от занятий время начальствующие лица и младшие офицеры предпочитают проводить на берегу, хотя замеченное брожение среди команд, казалось бы, обязывало их оставаться на судах и иметь за ними наблюдение. Между тем, когда старший офицер барон Фитингоф командировал в штаб эскадры с докладом о беспорядках на “Гангуте” инженер-механика капитана 2-го ранга Тона, то последний не привез на судно никаких инструкций, ибо ни начальника эскадры, ни начальника штаба его на “Петропавловске” не оказалось. Озабочиваясь восстановлением нормальных отношений между офицерами флота и матросами, а также поддержанием должного порядка и дисциплины в судовых командах, мой предшественник, генерал-адъютант Рузский, в письмах к вице-адмиралу Канину от 16 и 28 ноября 1915 г. изложил свои соображения по поводу данных расследования о беспорядках на “Гангуте” и рекомендовал ряд мер, необходимых для поддержания авторитета офицеров в глазах нижних чинов и наилучшего осведомления о настроении последних. Однако до сих пор в штаб вверенного мне фронта не поступало сведений о том, насколько эти меры в настоящее время проведены в жизнь и какие достигнуты ими результаты. Со своей стороны я нахожу, что наложенные на командира и офицеров линейного корабля “Гангут” дисциплинарные взыскания не соответствуют совершенным ими проступкам, о чем мною ставится в известность Командующий флотом Балтийского моря. Приложение: копии трех писем и приказа. Вр. Главнокомандующий армиями Генерал от кавалерии Плеве.

И.д. Начальника штаба Генерал-майор Бонч-Бруевич».

По факту беспорядков на линкоре «Гангут» было проведено расследование, которое выявило серьезные упущения в действиях офицерского состава корабля. В ходе расследования обстоятельств дела 95 матросов было арестовано, 34 из них привлечены к суду. 26 матросов были приговорены к каторжным работам на срок от 4 до 15 лет, а 8 матросов судом были оправданы. Приказом командующего Балтийским флотом были объявлены взыскания и командному составу.

Из воспоминаний кандидата исторических наук Н. Красильникова: «Я пришел на флот в 1938 году. Первую морскую практику проходил на линкоре “Октябрьская революция” – такое имя получил “Гангут” в 1925 году. В первые же дни нам, молодым курсантам, рассказали о волнениях на корабле в 1915 году. Участников тех событий на “Октябрьской революции” уже не было, а вот в нашем военно-морском училище такие ветераны еще были. В минном и торпедном классах демонстрантами (лаборантами) служили двое старшин (помнится, Кабанов и Баранов, мы их часто путали), активные участники бунта, избежавшие, однако, ареста и суда. Они долго не хотели говорить о “Гангуте”, считая, что в газетах, журналах и книгах искажается правда о тех событиях.

– Не было никакого революционного восстания, никакой партийной ячейки, – говорили они. – Брожение было, команды не выполнялись, офицеров били, но не сильно. А всего нас бунтовало человек 100–150 из тысячной команды. Большинство матросов пошло на камбуз, взяли хлеб, чай и пошли спать, пока на корабле не сыграли общий сбор».

Ну а теперь посмотрим, как в своих мемуарах Дыбенко описывает то, как он «возглавил восстание» на линкоре «Павел Первый» в поддержку восстания на «Гангуте»: «В ночь на 18 ноября (откуда Дыбенко взял эту дату, совершенно непонятно, т. к. на самом деле “буза” произошло вечером 19 октября. – В.Ш.) на броненосце “Император Павел I” по инициативе товарища Марусева и моей было созвано собрание в броневой палубе всех активных работников среди моряков. В 2 часа ночи на собрание явилось до 130 человек. Кроме того, у орудий, пороховых погребов, винтовок, на телеграфе, у машин и в походной рубке были поставлены свои люди. Ключи от погребов, где хранились револьверы, были в наших руках. По радиотелеграфу была установлена связь с “Гангутом”, телефонную связь держали с броненосцами “Андрей Первозванный” и “Цесаревич”. Там в эту ночь тоже происходили собрания. Мы должны были решить: присоединиться ли к “Гангуту” и поднять всеобщее восстание или пожертвовать командой “Гангута” и выждать более удобного момента? Мнения разделились. Мое предложение – немедленно приступить к активным действиям, уничтожить офицерский состав и поднять всеобщее восстание – было большинством отвергнуто. Принято предложение товарища Марусева: выждать, установив тесный контакт с Кронштадтом и петроградскими организациями. Свое решение мы передали на другие корабли. Однако тут же написали воззвание: оказывать активное противодействие при арестах. Принятое решение и написанное воззвание в корне противоречили друг другу. Спор между собравшимися обострялся и затягивался. Время приближалось к побудке. Кроме того, наше собрание могло быть ежеминутно открыто, тем более, что дежурным офицером в эту ночь был лейтенант Ланге. В 5 часов утра собрание разошлось. Команды на кораблях были наэлектризованы. Можно было ожидать дезорганизованных выступлений. Однако уже к вечеру 19 ноября повстанцы на “Гангуте” были арестованы и под усиленным конвоем жандармов отправлены на берег. Ждали арестов и на других кораблях. У нас на корабле было арестовано только два человека – Марусев и Ховрин. Это объяснялось тем, что многие из офицеров были против арестов, они считали, что аресты могут вызвать общее восстание».

Лихо закрутил Павел Ефимович! Если верить его словам, то на сутки раньше погрузки угля на «Гангуте», он, Дыбенко уже знал, что там начнется большое восстание, так как на «Гангут» вовремя не завезут макарон, которые гангутцы очень любят. Не очень верю я и в то, что на боевом корабле ночью в каком-то закутке может собраться чуть ли не четверть команды и заседать несколько часов. Для этого надо, чтобы на корабле вообще отсутствовала дежурно-вахтенная служба и офицеры отстранились от выполнения своих обязанностей, чего по определению не могло иметь место в российском флоте, да еще во время войны. А где были вахтенный офицер корабля, дежурный по низам и т. д.? А как же командир, который, по свидетельству того же Дыбенко, каждую ночь обходил весь корабль и проверял кубрики на наличие команды? Неужели и он не заметил отсутствия сразу 130 человек? В целом все написанное Дыбенко выглядит фантастично.

Ну, ладно, допустим, каким-то образом, матросы все же собрались, чтобы обсудить волнующие их вопросы. Но для чего выставлять людей к погребам, у машин и т. д.? Еще никто ничего не решил, никто ничего толком не знает и не понимает. Но кто-то без согласия «братвы» уже до собрания единолично принял решение о готовности к мятежу и даже начал претворять этот план в жизнь. Кто же мог приказать команде исполнять его приказы и вместо сна торчать у орудий, одновременно скрываясь от глаз начальства. Да и зачем их сторожить? Неужели их могут унести или выбросить за борт? Это полный бред.

Далее Дыбенко утверждает, что именно по его приказу телеграфисты «Павла» установили связь с «Гангутом». Если это так, то можно представить, какой кабак творился в телеграфной рубке на образцовом «Павле», а ведь это строго режимное помещение, куда вход посторонним заказан, а каждая телеграфная передача фиксируется и заносится в журнал телеграфной связи. Ведь в разгаре война, и враг не дремлет. Неужели на «Павле», в отличие от всего остального Балтийского флота, где связь находилась под строжайшим контролем не только органов контрразведки, но и лучшей на тот момент в мире службы связи во главе с капитаном 1-го ранга Непениным, все было так запущено? Не верю!

Казалось бы, кто мог подтвердить, давал ли тогда в реальности какие-нибудь команды на «Гангут» Дыбенко. Но вот незадача: матрос с «Гангута» Д.И. Иванов, оставивший мемуары об этом мятеже, оказалось, отвечал именно за связь с другими кораблями… Вот что он пишет: «По поручению Полухина распоряжения восставшим передавал машинист Павел Петров… Увидев меня, Петров крикнул:

– Бери, Иванов, людей – и на бак, сигнальте кораблям!

Я вбежал на бак, ударил в колокол, Талалаев с Питляком (матросы “Гангута”. – В.Ш.) стали кричать в мегафон:

– “Гангут” восстал! “Гангут” восстал! Власть в наших руках. Присоединяйтесь к нам, павловцы! Присоединяйтесь, рюриковцы! Все присоединяйтесь!

Сменяя друг друга, мы долго звонили, долго кричали, но Гельсингфорсская бухта не отзывалась. Словно и не стояли здесь корабли 1-й и 2-й бригад. Подавленными спустились на кормовую палубу…»

Конечно, Иванов с сотоварищами в данном случае действовали как настоящие провокаторы, обманывая команды других кораблей, будто у них произошла не «буза» из-за макарон, а самое настоящее восстание. Я уже не говорю, о том, что они якобы уже захватили власть на корабле, которую, как нам известно, никто вообще не собирался брать. Но речь наша сейчас все же о Дыбенко, который, обманывая своих читателей, нагло врет о том, чего никогда не было. Ведь если не было никакой связи с «Гангутом», то вообще непонятно, зачем собирались 130 человек глубокой ночью накануне «макаронного бунта»?

Перед нами еще одни любопытные мемуары «Балтийцы идут на штурм!» известного матроса-большевика с дореволюционным стажем Н.А. Ховрина. Для нас они интересны тем, что Ховрин и Дыбенко служили на одном корабле. Но удивительно, что фамилию такой яркой личности, как Павел Ефимович, Ховрин, рассказывая о годах службы на «Павле Первом», упоминает только один раз, да и то не слишком лицеприятно. О себе Ховрин при этом пишет как об одном из руководителей корабельного подполья вместе со своим другом матросом Марусевым. Факт того, что именно Ховрин и Марусев были в рядах главных заговорщиков на «Павле», признает и Дыбенко. Однако, в отличие от Ховрина, к этим двум вожакам Дыбенко добавляет и третьего – себя.

Странная ситуация: Дыбенко утверждает, что являлся руководителем корабельного подполья, а те вроде как его и не замечают. Как же так, как могли они не заметить рядом с собой такого пламенного революционера и вожака матросских масс? Дело в том, что Дыбенко был действительно весьма известен на «Павле Первом», но не как революционер, а как пьяница и дебошир. Именно поэтому такие признанные «авторитеты», как Ховрин и Марусев, к своим делам его близко не подпускали.

Реальность «бузы» на «Павле» в 1915 году не признал даже известный своей тенденциозностью историк революционного движения в российском флоте С.Ф. Найда. Скорее всего имела место ночная сходка нескольких матросов, на которой якобы звучали антиправительственные лозунги (версия историка С.Ф. Найды, да и то лишь со ссылкой на воспоминания Дыбенко). Здесь тоже много неясностей. Неужели собравшиеся в каком-то трюме матросы наперебой выкрикивали антицарские воззвания и вовсю горланили революционные песни? Если все обстояло именно так, то в своем ли уме они были? Ну, собрались, ну, пошептались, и тихонько разошлись. Впрочем, нет никаких свидетельств, что ночные бдения нескольких матросов на самом деле имели революционный оттенок. Известно лишь то, что они нарушили распорядок дня и ночью где-то собрались гурьбой – вот и все. А раз так, то почему бы не предположить, что собравшиеся старослужащие-«годки» могли просто организовать себе ночной ужин с распитием горячительных напитков (как это, кстати, нередко бывало и в советские времена). Затем они были застигнуты на месте преступления и подвергнуты наказанию за нарушение дисциплины.

Заметим, что, в отличие от Дыбенко, в своих мемуарах тот же Ховрин ни словом не обмолвился и о «тайной вечере» на «Павле» то ли в ночь на 18, то ли в ночь на 19 октября 1915 года. А ведь, по словам Дыбенко, именно Ховрин, Марусев и Дыбенко были инициаторами этого ночного сборища, которое Дыбенко гордо именует «восстанием». Ховрин в своих воспоминаниях, разумеется, пишет о массовом недовольстве матросов на «Гангуте», но однозначно утверждает, что на «Павле», обо всем случившемся они узнали значительно позднее, да и то лишь отрывочно, так как пользовались лишь слухами. Вот ведь как получается: один вожак подполья чуть ли не руководит неким восстанием, а второй в тот момент не имеет об этом ни малейшего представления!

Итак, Дыбенко принять участие в «бузе» 1915 года на «Гангуте» не мог. И все же Дыбенко сумел до революции реально отметиться в матросском подпольном движении, впрочем, совсем не так, как ему бы хотелось рассказать в своих поздних воспоминаниях.

* * *

В своих мемуарах П.Е. Дыбенко пишет: «У нас на корабле было арестовано только два человека – Марусев и Ховрин». Если верить Дыбенко, двух руководителей корабельного подполья, Ховрина и Марусева, арестовали непосредственно после «бузы» на «Гангуте», т. е. в октябре 1915 года. Однако, как оказалось, один из арестованных, Ховрин, о своем аресте в октябре 1915 года ничего не знал и в своих воспоминаниях об этом аресте даже не вспомнил! Кому прикажете верить в данном случае? Может быть, Дыбенко что-то запамятовал или была причина, чтобы ввести заблуждение читателей? Как оказывается, причина для вранья у Павла Ефимовича имелась.

Для начала восстановим цепь событий. Итак, вскоре после инцидента на «Гангуте» линейный корабль «Павел Первый» совершил переход в Кронштадт на плановый ремонт. И Ховрин, и Марусев в это время как ни в чем не бывало продолжали службу на корабле.

Более того, Ховрин даром времени в Кронштадте не терял и занимался антигосударственной деятельностью. Из воспоминаний Н.А. Ховрина «Балтийцы идут на штурм!»: «Наша центральная пятерка поручила каждому члену партии через знакомых и родных узнать, что только можно о кронштадтских большевиках. Первым радостную весть принес нам матрос четвертой роты Василий Ломакин. На берегу он встретил своего двоюродного брата Федора, который тоже служил на флоте… Он сообщил, что на “Павел” придет представитель кронштадтского подполья… Кронштадтцы передали нам манифест Циммервальдской конференции и другие материалы… Стал известен нам и взгляд ленинцев на выход из войны: только превращение ее в войну гражданскую может дать демократический мир. Полученные материалы легли в основу нашей агитационной работы… Наконец, в один из вечеров Дмитриев и Марусев отозвали меня в сторонку и сообщили, что завтра на линкор придет представитель кронштадтской большевистской организации Иван Давыдович Сладков. Вести переговоры с ним поручалось мне… Основная цель визита Сладкова на наш корабль состояла в том, чтобы договориться о способах связи в дальнейшем, когда “Павел” вернется в Гельсингфорс. Мы просидели с ним часа два. Для маскировки на столе стояли чайник и кружки. Но чаепитием нам некогда было заниматься – мы составляли шифр. Так, крейсер “Рюрик” условились называть Антоном, линейный корабль “Гангут” – Гаврилом, крейсер “Диану” – Дашей. Фраза “мама жива и здорова”, например, обозначала, что в организации все обстоит благополучно… Шифр составили в двух экземплярах – один для Сладкова, другой для меня. Все черновики были тут же уничтожены. Сладков рассказал, что через несколько дней из Петрограда должны поступить прокламации, и обещал занести пачку к нам на корабль. В случае, если к тому времени “Павел” уйдет, политические листовки будут доставлены в Гельсингфорс».

Можно по-разному относиться к деятельности Ховрина, но следует признать, что он действительно был реальным вожаком матросского подполья на линкоре «Павел Первый», причем работал весьма активно. В воспоминаниях Н. Ховрина о его службе на «Павле», в отличие от воспоминаний Дыбенко, есть конкретные факты подпольной работы, которые напрочь отсутствуют в воспоминаниях последнего. Отметим, что в своих мемуарах Дыбенко именует матроса Марусева своим ближайшим соратником по революционному делу. При этом Дыбенко практически нигде не упоминает Ховрина. Самое интересное в том, что Марусев погиб в начале 1918 года и не мог свидетельствовать, чей же он в действительности был друг и соратник – Ховрина или Дыбенко. При этом именно Марусев в воспоминаниях Дыбенко – главный свидетель всех его дореволюционных подвигов. Что и говорить, брать в свидетели покойника – прием далеко не новый, хотя и не слишком убедительный.

Заметим, что после возвращения «Павла Первого» в Гельсингфорс на линкоре произошло весьма странное событие, главным действующим лицом которого на сей раз оказался именно Дыбенко.

Предоставим слово Н.А. Ховрину: «В это время произошло событие, которое едва не закончилось трагически. В центре его оказался матрос Павел Ефимович Дыбенко. Высокий, плечистый, быстрый в движениях, он отличался шумным и общительным нравом… По специальности Дыбенко был электриком, следил за исправностью электрических сетей. Имея доступ во все уголки корабля, он успел завести немало приятелей среди специалистов самых разных служб. Дыбенко смело и убедительно критиковал существовавшие порядки. Он мог бы стать прекрасным большевистским агитатором. Но нас смущало одно обстоятельство – уж слишком открыто выражал он свои мысли. Порой ругал царя и правительство со всеми его министрами даже в присутствии малознакомых людей. Бывало даже, вступал в споры с офицерами, в присутствии непроверенных людей позволял себе нелестно высказываться о командовании. Из-за этого мы воздерживались давать ему какие-либо поручения. Однажды декабрьским вечером Дыбенко вернулся на корабль из увольнения очень возбужденным и начал собирать вокруг себя матросов. Через некоторое время ко мне прибежал взволнованный Марусев. С трудом переводя дыхание, он сказал:

– Срочно собирай центральную пятерку!

– А что случилось?

– Дыбенко агитирует матросов начать сегодня восстание.

От этой новости я чуть не сел на палубу. Звать команду к неподготовленному выступлению – значило бессмысленно подставить людей под пули, обречь восстание на неизбежное поражение. Я помчался по кубрикам, разыскал Дмитриева, Чистякова, Чайкова и других членов комитета. Мы подошли к группе, в центре которой находился Дыбенко. Он рассказывал, что побывал в “Карпатах” (так у нас называли скалистое место за городом, где обычно собирались матросы, желавшие быть подальше от глаз начальства). Дыбенко говорил, что в “Карпатах” состоялось собрание военных моряков. Оно постановило сегодняшней ночью подняться на всех кораблях и освободить ожидавших суда матросов “Гангута”. Мы видели, что идея пришлась многим по душе. Даже отдельные члены нашей организации поддержали мысль о восстании. Эти горячие головы могли наломать немало дров. Некоторые из них предлагали не дожидаться ночи, а начать действовать немедленно. С большим трудом нам удалось унять разгоревшиеся страсти и уговорить матросов подождать, что скажут представители всех рот корабля. Созывать многолюдное собрание было, по меньшей мере, неосторожно. Однако в сложившейся ситуации мы, скрепя сердце, вынуждены были пойти на это. Собраться договорились на броневой палубе. После отбоя пробирались туда с большой осторожностью, торопливо спускались в единственный люк. Когда пришли все, выделили товарищей, которые в случае опасности должны были предупредить нас, и собрание началось. Дыбенко изложил суть дела. В заключение сказал, что первым выступить предстоит экипажу нашего линкора. На вопросы, кто присутствовал на сходке в “Карпатах”, Дыбенко не мог ответить толком. Разогрелись ожесточенные споры. Решить задачу было сложно. Если восстание на других кораблях в самом деле начнется, то мы не имели права остаться в стороне, обязаны были выступить вместе со всеми. Если же это была затея лишь группы не в меру горячих голов, то, поднявшись, мы подставим под удар сотни матросов, провалим с таким трудом налаженную организацию. Представители рот, в конце концов, поддержали точку зрения комитета – сейчас не выступать. Расходились не спеша, по одному, по двое. Вышедший за мной Дмитриев заметил:

– Больше никакой такой неосторожности допускать нельзя! Стоило только одному шпику выследить нас и захлопнуть люк, как весь актив очутился бы в мышеловке.

Он был прав. Но, к счастью, все обошлось благополучно. Я думаю, что никто из матросов не заснул в ту тревожную ночь. Лежали молча, чутко прислушиваясь – не донесутся ли звуки выстрелов с соседних кораблей. Однако на рейде было спокойно.

Прошло утро, за ним день – никаких событий. Члены нашей организации, увольняющиеся на берег, получили задание разузнать все, что возможно, о собрании, которое, по словам Дыбенко, происходило в «Карпатах». Выяснить ничего не удалось. На Дыбенко стали смотреть косо. Не знаю, как сложились бы наши отношения с ним дальше, но вскоре он был отчислен в батальон морской пехоты, направляемый на фронт. Я вспоминаю об этом вовсе не для того, чтобы как-то опорочить человека, который впоследствии так много сделал для революции, стал одним из крупных военачальников Красной Армии. Мне и самому приходилось впоследствии работать с Дыбенко бок о бок, и действовали мы дружно. Скорее всего, тот случай был следствием нетерпеливости и горячности Дыбенко, который, не подумав, как следует, решил своим вмешательством ускорить события, поднять матросов “Павла”, а там, дескать, и весь флот поддержит…»

В своих воспоминаниях Н.А. Ховрин, разумеется, смягчает формулировку истинного отношения к Дыбенко и затеянной им провокации, но это ему до конца не удается. Если внимательно прочитать написанное Ховриным, то получается, что Дыбенко, которого не подпускали к серьезной подпольной работе, так как не доверяли, решил перехватить инициативу и фактически придумал мифическое совещание, чтобы самому встать во главе очередной «бузы» на «Павле». При этом Ховрин пишет, что никакой закадычной дружбы Дыбенко с Марусевым не существовало и в помине. Более того, именно благодаря активным действиям Ховрина и Марусева удалось вывести на чистую воду Дыбенко, как реального провокатора. После этого встал вопрос: что же делать дальше с провокатором Дыбенко? Думается, что его ожидал нож под ребро в трюме или падение ночью головой на лед с верхней палубы. По крайней мере Ховрин намекает на то, что он и его соратники горели желанием разобраться с провокатором.

Помимо воспоминаний Ховрина, относительно предательства Дыбенко дела революции есть и определенная информация в Интернете. Конечно, Интернет – это не источник, которому следует полностью доверять. Однако уж больно все сходится там с осторожными выводами старого большевика Ховрина.

Итак, источник http: //maxpark.com/community/129/content/5132365 пишет: «Дыбенко показал на допросе, что в мае 1915 года, когда он работал в машинном отделении корабля “Император Павел I”, у него была обнаружена нелегальная литература, и он был арестован. На допросах ему было сделано предложение офицером Ланге сотрудничать в охранном отделении. Ланге предупредил, что в противном случае Дыбенко будет предан военному суду за подготовку восстания на военном корабле. Дыбенко на предложение жандармского офицера ответил согласием, в результате до февральской революции он был связан с указанным офицером Ланге и выполнял задания охранки по освещению революционных матросов на кораблях Балтийского флота. В частности, по заданию охранки он вёл наблюдение за революционными матросами корабля “Император Павел I” Ховриным и Марусевым… В ноябре 1915 г. Дыбенко выдал охранке планы организации большевиков во флоте по подготовке восстания на линейном корабле “Севастополь”, им же выданы организаторы этого восстания Полухин, Ховрин и Сладков».

Разумеется, что Владимир Карлович Ланге не был жандармским офицером, а являлся штурманским офицером на линкоре «Павел Первый». Впрочем, вполне возможно, что, стремясь не допустить беспорядков, он вполне мог вербовать осведомителей. Конечно, это выглядит не совсем благородно, но после кровавых мятежей на «Потемкине» и «Памяти Азова» офицеры стремились хоть как-то себя обезопасить. Надо признать, что в сообщении из интернета есть явная ошибка относительно В.Ф. Полухина, на самом деле он служил на линейном корабле «Гангут», а после «макаронного бунта» был не арестован, а разжалован из унтер-офицеров в матросы и переведен в службу связи Белого моря.

В целом же данные интернета дополняют воспоминания Ховрина, что руководители реального матросского подполья на «Павле» никогда не доверяли Дыбенко и сторонились его.

Из воспоминаний Н.А. Ховрина «Балтийцы идут на штурм!»: «28 декабря вечером, уже после отбоя, я лежал в койке и читал книгу. Другие матросы укладывались спать. Неожиданно в каземат вошел наш ротный командир мичман Князев в сопровождении фельдфебеля. В визите командира не было ничего необычного. Он обязан был время от времени посещать нас, смотреть за порядком. Но то, что вместе с ним был фельдфебель, сразу насторожило. Пришедшие подошли к старшине Веремчуку и что-то тихо у него спросили. Мне показалось, что была произнесена моя фамилия. Я быстро отложил книжку и притворился спящим. Мичман Князев вышел, а фельдфебель, приблизившись к моей койке, потряс меня за плечо.

– Одевайся! – приказал он.

Натягивая робу, я лихорадочно думал: “Что могло случиться?” Провожаемый молчаливыми взглядами товарищей, вышел вслед за фельдфебелем из помещения. Он направился к матросским рундукам. Похоже было, что сейчас начнется обыск. Тут я вспомнил, что у меня на одном кольце с другими ключами и ключ от нашей подпольной библиотеки. Хорошо, что спохватился вовремя. Когда спускались по трапу, мне удалось незаметно отцепить ключ от фанерного ящика и засунуть его в сапог. Подойдя к рундукам, фельдфебель спросил, какой из них мой, и потребовал открыть. Я повиновался. Среди вещей ничего крамольного не оказалось. Фельдфебель забрал только письма из дому и несколько старых журналов. По возвращении в каземат, он приставил ко мне матроса, объявив, что это мой выводной и без него я не могу никуда выйти. А выводному велел никого не подпускать ко мне. Но как только фельдфебель ушёл, меня сразу же окружили товарищи и начали спрашивать, в чем дело. А я и сам ничего не знал. Кто-то из подпольщиков тихо спросил, не приходилось ли мне в последнее время разговаривать с кем-нибудь из посторонних. Я отрицательно покачал головой. Не прошло и часа, как фельдфебель появился вновь.

– Забрать койку, – сказал он.

Это означало, что меня отправляют в судовой карцер. В нем я пробыл двое суток, безуспешно гадая: за что могли меня посадить, в чем проявил неосторожность? Держали в полной изоляции и никуда не вызывали. Лишь мельком удалось увидеть Марусева. Он воспользовался тем, что помещенным в карцер приносили пищу матросы их же роты. Передавая миску, он шепотом спросил:

– За что?

Я развел руками. Обеспокоенный Марусев забрал грязную посуду и ушел. Глядя на уходившего товарища, я не знал, что вновь встречу его только после Февральской революции… В тот же вечер под конвоем двух матросов и одного унтер-офицера меня сняли с корабля и пешим порядком отправили на гарнизонную гауптвахту. Затем арестовали и Марусева».

Тогда же якобы арестовали и Дыбенко. Но из-за чего конкретно арестовали Павла Ефимовича? Может быть, он слишком активно агитировал матросов за свержение государственной власти или его кто-то выдал? Оказывается, не первое и не второе. Дыбенко, по его словам в воспоминаниях, «погорел» на своей записной книжке, в которой он якобы писал что-то крамольное. Эту книжку у него нашли при обыске, и именно она стала основанием для ареста.

Историю с записной книжкой Дыбенко повторил и в своих показаниях много лет спустя, после ареста за участие в заговоре против советской власти. Однако на этом совпадение с мемуарами заканчивается. В мемуарах Павел Ефимович далее рассказывает о том, как трудно ему жилось в царской тюрьме, а затем весьма невнятно сообщает, что его вдруг как-то случайно выпустили, причем без всякого суда.

Казалось бы, признание исчерпывающее, но не будем торопиться! Во-первых, любопытно, какие именно тайные записи мог вести Дыбенко. Глубоко сомневаюсь, что в его записной книжке был расписан план мировой или хотя бы российской пролетарской революции, но даже план мятежа на отдельно взятом корабле или даже ховринские шифры. Какие именно записи о предстоящем мятеже вообще мог вести не посвященный ни во что матрос? Поминутный план захвата корабля, расстановки людей, тексты речей перед командой? Но это явно не уровень Дыбенко, для этого надо было быть настоящим, а не мнимым руководителем. Так какие же записи могли быть в его записной книжке? Перечень имен участников? Но это граничило с откровенным предательством!

Наверное, все служившие на нашем флоте в 70—80-х годах ХХ века помнят, что каждый уважающий себя матрос имел тогда при себе записную книжку, куда записывал то, что его больше всего интересовало в период флотской службы. Что же записывали советские матросы? Прежде всего, какую-ту информацию по своей специальности, ТТД своего корабля, самодеятельные матросские песни с гитарными аккордами, которые можно было бы выучить и потом спеть. Кроме этого, в записные книжки записывались поговорки и матросские афоризмы типа: «Призрак бродит по Балтфлоту – это призрак ДМБ» или «Дембель неизбежен как приход коммунизма», которые также можно было выучить и при случае блеснуть остроумием. Периодически эти записные книжки просматривались начальством во время проверки кубриков и рундуков на предмет наличия в них секретной информации. За такие записи наказывали. На остальное смотрели обычно лояльно, понимая, что доморощенные афоризмы и не менее наивные песни – это лишь дань матросской моде. Думаю, что и в матросской записной книжке Дыбенко «джентльменский набор» был примерно такой же. Истинную причину своего освобождения Павел Ефимович разъяснил лишь на допросе в 1938 году, после причитаний об ужасах царской тюрьмы, сообщив, что сразу же после ареста был завербован сотрудником контрразведки Балтийского флота.

В случае с Дыбенко записная книжка оказалась настоящей палочкой-выручалочкой. Так как в реальности никакой революционной работы он не вел, то записная книжка с некими мифическими записями (книжечку, кроме ее владельца, никто, разумеется, не читал) явилась формальным обвинением против него. В этом признается сам Дыбенко. При этом что именно было записано в пресловутой книжке, Дыбенко так и не упоминает, думается, также не случайно. Для офицера же контрразведки, осведомителем которого являлся Дыбенко, придуманная история с записной книжкой была идеальным вариантом для разгрома революционного корабельного подполья с последующим выводом Дыбенко из-под удара. Ну, нашли у неосторожного и лихого Дыбенко во время «шмона» записную книжку, что ж, такое бывает. Затем в книжке и кое-какие записи антигосударственные обнаружили, ну, это Павел Ефимович по наивности и неосторожности написал! К тому же, как рассказал сам Дыбенко, записи в записной книжке, которые вначале были предъявлены ему в качестве обвинения, затем, когда выданные им матросы-революционеры были арестованы, мгновенно стали поводом для его оправдания. Провокатора выпустили из-под мнимого ареста, и он «на голубом глазу» рассказал своим наивным сослуживцам, что при более тщательном прочтении его записей в книжке жандармы не обнаружили там ничего особо крамольного. Вроде как зазря и посадили. А так как, кроме самого Павла Ефимовича, разумеется, никто не знал, что именно он чиркал вечерами в своей книжице, то никаких конкретных обвинений в предательстве предъявить ему не могли. Впрочем, несмотря на отсутствие конкретных доказательств предательства, матросы все же его подозревали Дыбенко в провокаторстве. Как оказалось, подозревали не зря.

Дыбенко утверждал, что участвовал в подготовке восстания в 1915 году и даже был за это арестован. Но следов его участия в подготовке восстания, как и следов ареста, так и не нашли.

В деле о реабилитации П.Е. Дыбенко имеется справка Центрального архива управления ВМФ от 21 апреля 1956 года № 0419: «Секретно. Экз – 1. На запрос Главной военной прокуратуры сообщаем, что в документальных материалах архива сведений об аресте Дыбенко Павла Ефимовича за подготовку восстания на линейном корабле “Император Павел I” в 1915 году нет… В документах обнаружена резолюция общего собрания команды транспорта “Альфа” от 9 июля 1917 года, характеризующая Дыбенко с отрицательной стороны. Других сведений не обнаружено. Начальник ЦГА ВМФ полковник А. Самаров, начальник отдела А. Блинов».

Отсутствие документов об аресте за подготовку восстания на линейном корабле «Император Павел Первый» в 1915 году тоже настораживает. Ведь «царским сатрапам» уничтожать такие документы было явно ни к чему. Ну а после революции на них бы вообще молились, ведь это реальные факты «широты и глубины» революционного матросского движения в царском флоте! Да такой исследователь революционного движения в российском флоте, как генерал-майор С.Ф. Найда, эти листочки бы расцеловал! А как бы порадовался сам Павел Ефимович, положи перед ним работник архива доказательства его революционной деятельности при старом режиме! Но ничего подобного в архиве не оказалось. Может, плохо искали? Сомневаюсь, в 1956 году, при реабилитации, искали не просто хорошо, искали тщательно. Но почему тогда не нашли? А потому, что документов об аресте П.Е. Дыбенко в 1915 году «за подготовку восстания на линейном корабле “Император Павел Первый”» просто не существовало. Другие, может быть, в чем-то и участвовали, но только не наш герой. Вывод может быть только один – никакого ареста П.Е. Дыбенко в реальности просто не было, как и не было в реальности никакой его революционной деятельности, а была работа провокатором.

* * *

Много лет спустя, когда Дыбенко уже был арестован за участие в антисоветском заговоре, 15 мая 1938 года, на допросе, между ним и следователем состоялся весьма интересный диалог. Начав допрос, следователь спросил подследственного о том, занимался ли он когда-либо антисоветской деятельностью.

На это Дыбенко ответил следующее: «Антисоветской деятельностью никогда не занимался. Вам ведь известно, что я член партии с 1912 года и вел революционную работу при царизме.

Следователь: Не торопитесь…

Дыбенко: Я повторяю, что никогда против компартии и Советской власти не боролся. Я честный член партии с 1912 года. Я все время проводил активную революционную деятельность во флоте. Я подвергался репрессиям со стороны царского правительства во время моей революционной деятельности и отдавал свою жизнь за Советскую власть.

Следователь: При каких обстоятельствах вы вступили в партию?

Дыбенко: Находясь на военной службе в Балтфлоте, я в 1912 году в Кронштадте в минном отряде связался с большевистской организацией через артиллерийского унтер-офицера старого большевика Сладкова и с этого времени непрерывно проводил активную революционную деятельность и был настолько популярен среди революционных матросов, что с наступлением революции и был избран председателем Центробалта. За свою революционную деятельность, повторюсь, я подвергался репрессиям и дважды арестовывался, как организатор подготовления большевиками вооруженного восстания.

Следователь: Когда и за что вы арестовывались во флоте?

Дыбенко: Первый раз я был арестован в 1915 году, будучи электриком на военном корабле “Император Павел Первый”, за подготовку вооруженного выступления.

Следователь: При Вашем аресте были ли обнаружены какие-либо улики о Вашей принадлежности к революционной организации во флоте?

Дыбенко: Да. При обыске во время моего ареста в 1915 году у меня морская контрразведка обнаружила революционную литературу и некоторые записки, касающиеся подготовки революционного восстания.

Следователь: Вы были осуждены?

Дыбенко: Нет, я был освобожден.

Следователь: Как же так? В военное время Вы, военнослужащий флота – арестованы за подготовку вооруженного восстания, у Вас морская контрразведка обнаруживает документальные улики и вместе с тем Вы освобождены. Непонятно это, Дыбенко, скажите лучше правду.

Дыбенко: Нет, прошу мне верить. Я не был провокатором царской охранки. Мне просто удалось выкрутиться из этого дела, прикинувшись простаком. Я объяснил, что ко мне все это попало случайно, что я с революционными матросами вообще связался случайно, лишь по роду работы сталкиваясь с ними.

Следователь: Вторично за что Вы были арестованы?

Дыбенко: Второй раз я был арестован в 1916 году за большевистскую подпольную деятельность и революционную агитацию среди матросов Балтийского флота.

Следовательно: И, наверняка, опять были освобождены!

Дыбенко: Да, совершенно верно».

Ну не чудо ли это! Когда-то сразу арестовывают и на каторгу, а Павла Ефимовича даже после второго ареста почти сразу же отпускают без всяких последствий, и все потому, что он умеет гениально прикидываться простаком. Вы в это верите? Я нет!

На следующем допросе, 17 мая 1938 года, следователь продолжил выяснение прошлого Павла Дыбенко. Рассказал в тот день Павел Ефимович немало, причем поведал такое, от чего волосы могли бы стать дыбом… Потому и нам будет не лишне познакомиться с его откровениями. Итак, перед нами подписанные Дыбенко листы его допроса от 17 мая 1938 года:

«Дыбенко: Мне очень тяжело вспоминать мое темное прошлое, вспоминать свою позорную провокаторскую работу среди матросов Балтийского флота. Однако, решившись говорить правду, как бы мне не было тяжело. Я расскажу все до конца и ничего не скрою. Действительно, ни при моем аресте в 1915 году, в связи с тем, что у меня нашли документальные улики моего участия в подготовке восстания на судах Балтийского военного флота, мне грозил военно-полевой суд и расстрел. Это использовал офицер морской контрразведки на корабле “Император Павел Первый” старший лейтенант Ланге, который запугал меня и пообещал освобождения в случае, если я соглашусь выдать всех своих соратников и затем буду продолжать освещать, как он выразился тогда, революционную деятельность матросов военного Балтийского флота.

Следователь: Вы дали согласие?

Дыбенко: Да, я дал согласие и был освобожден.

Следователь: А как Вы это объяснили товарищам?

Дыбенко: Товарищам своим я сказал, что у меня ничего не было найдено при обыске, что при аресте я все отрицал и меня за отсутствием улик освободили. Это дало мне возможность продолжить пользоваться доверием революционных матросов и сообщать о деятельности большевиков на Балтфлоте в контрразведку через офицера Ланге.

Следователь: Какова была ваша агентурная кличка?

Дыбенко: Ланге при вербовке мне заявил, что я должен подписывать свои материалы каким-нибудь вымышленным именем и дал мне кличку «Хмара».

Следователь: Кого Вы именно выдали?

Дыбенко: По заданию Ланге я освещал работу большевиков “Императора Павла Первого” – Ховрина и Марусева. Затем, в связи с подготовкой восстания на линейном корабле “Севастополь”, мне старший лейтенант Ланге поручил связаться с большевиками этого корабля, и я выдал организаторов контрразведке большевиков (так в тексте. – В.Ш.) Полухина и Сладкова с броненосца “Император Александр Второй”. Все они были арестованы. Вместе с ними был арестован и я.

Следователь: С какой целью Вас арестовали?

Дыбенко: Арестовали меня, главным образом, для зашифровки моей, и вместе со всеми арестованными я был списан с корабля в баталеры на транспорт «Ща». В дальнейшем я систематически при встречах с Ланге сообщал ему о деятельности революционеров на кораблях, о большевистских агитаторах и обо всем, что мне было известно как члену партии большевиков.

Следователь: Где вы встречались с Ланге?

Дыбенко: Когда я работал (так в тексте. – В.Ш.) до 1916 года электриком на “Императоре Павле Первом”, я, под видом ремонта электропроводки, часто заходил в каюту старшего лейтенанта Ланге, или он посылал меня куда-нибудь на берег. И мы с ним в Гельсингфорсе встречались у него на квартире, а затем, уже, будучи на военном транспорте, я чаще всего встречался у него на квартире. Там я передавал ему все свои материалы, сообщал о революционной деятельности матросов на кораблях».

Некоторые историки утверждают, что арестованным в 1937–1938 годах органами НКВД придумывали преступления следователи, а те лишь послушно подписывали в протоколах. Но следователи не могли знать всех нюансов службы Дыбенко на «Павле», конкретных фамилий и т. п. Это мог знать только сам Дыбенко.

* * *

Итак, разобраться с провокатором Дыбенко Ховрину и Марусеву, как мы понимаем, не удалось именно из-за их ареста, санкционированного тем же Дыбенко. Возникает закономерный вопрос: не связаны ли внезапные аресты Ховрина и Марусева именно с их желанием призвать к ответу провокатора? Не об этом ли намекает в своих воспоминаниях Ховрин?

Что касается Дыбенко, то после его освобождения контрразведчики вполне разумно решили засветившегося агента обратно на «Император Павел Первый» уже не возвращать. Это было логично. Подозрения в предательстве на Дыбенко у «павловцев» уже имелись, и вполне вероятно, что они устроили бы Павлу Ефимовичу допрос с пристрастием, по-матросски. Зная же, что Дыбенко на расправу жидок и сразу во всем признается, не сложно было предугадать его дальнейшую судьбу. Утром следующего дня у борта корабля просто нашли бы труп утонувшего по пьянке матроса и на этом все бы закончилось. Стоило ли рисковать ценным агентом? А поэтому после освобождения Дыбенко направляется для дальнейшего прохождения службы на вспомогательный транспорт «Альфа», причем не в прежней заурядной должности рядового электрика, а в куда более престижной и сытной должности баталера. Между двумя должностями разница настолько разительная, что это, разумеется, не осталось без внимания следователей в 1938 году.

На вопрос следователя о том, что было с ним после освобождения, Дыбенко попытался прикинуться дураком, заявив: «Меня освободили и в наказание меня списали на военно-транспортный корабль баталером на хозяйственную работу.

Следователь: А до этого Вы были в каком чине?

Дыбенко: Я был рядовым электриком.

Следователь: А на транспорт Вы были назначены баталером. Это значит, что Вы получили повышение.

Дыбенко: Да, в некотором смысле это было повышение.

Следователь: Чем это объяснить, что при втором аресте Вас вновь освобождают и не только не репрессировали, но даже повышают в чине.

Дыбенко: И этот случай я объяснить не могу…»

И факт назначения Дыбенко баталером, и его поведение в бытность его баталерства на военных транспортах заслуживают осмысления для уяснения характера нашего героя и понимания его последующего жизненного пути.

Итак, после ареста за революционную пропаганду и затем стремительного освобождения Дыбенко переводят с боевого корабля на вспомогательный транспорт (где служба несравненно легче). При этом с должности рядового матроса-электрика на должность баталера, к которой наш герой не имел ранее никакого отношения. Что же представляла собой должность баталера в предреволюционном российском флоте?

В «Военной энциклопедии 1911–1914 годов» значится, что «баталер – это специальное унтер-офицерское звание, установленное в русском флоте Петром І для нижних чинов, исполнявших при судовых комиссарах обязанности помощников по заведыванию денежным довольствием, провиантом и обмундировкой команды. В настоящее время (имеется в виду как раз предреволюционное время. – В.Ш.) это звание приобретается путем прохождения избираемыми для этой цели матросами (в течение шести зимних месяцев) курса обучения в особой “школе писарей и содержателей”, по окончании которой нижний чин, успешно сдавший экзамены, получает право на производство в баталеры 2-й статьи, которые в течение своей службы повышаются в баталеры 1-й статьи и на общих для кондукторов флота основаниях производятся в старшие баталеры-кондукторы. На судах в помощь баталерам могут назначаться матросы, не прошедшие курса обучения, которым присваивается наименование баталерских юнгов».

Итак, по мановению ока Дыбенко из рядового матроса, только что привлекавшегося к уголовной ответственности, вдруг становится кандидатом в кондукторы, т. е., говоря современным языком, кандидатом в сверхсрочники. Но ведь в баталеры, как мы только что уяснили, был особый отбор. Кандидат в баталеры должен был быть грамотным и, что самое главное, очень честным человеком, а последнего сказать о Дыбенко было сложно. Кроме этого, будущих баталеров специально готовили на протяжении полугода, ведь он должен был разбираться в продуктах и вещевых аттестатах, уметь вести документацию и знать многое другое. Дыбенко, разумеется, ни в чем совершенно не разбирался. При этом уже первичное звание баталера 2-й статьи являлось в современном понимании не матросским, а старшинским званием.

Можно было бы еще понять, если бы Дыбенко просто перевели с должности рядового электрика на должность баталерного юнги, куда, как мы читали выше, брали матросов без специального обучения. Но ведь Дыбенко сам заявляет, что он был переведен именно баталером и сам оценивает это (хотя и с явной неохотой), как явное повышение в своей службе. Заметим, что для рядового матроса такое назначение – это не просто повышение, это фантастический карьерный взлет. Думается, что здесь офицеры контрразведки поступили достаточно опрометчиво, т. к. от матросской общественности такое стремительное превращение вчерашнего никому не нужного рядового электрика в престижнейшего баталера не укрылось и симпатий к Дыбенко не добавило. Матросы тоже ведь не последние дураки были и понимали странность ситуации – несколько человек арестовали, как заговорщиков, затем всех отправили на каторжные работы, а Дыбенко выпустили, и он получил повышение по службе. Вряд ли назначение Дыбенко баталером произошло по инициативе офицеров контрразведки. Скорее всего это было условие самого Дыбенко, которому казалось, что, удрав с боевого корабля на тыловое судно и дорвавшись до должности, которая позволит ему жить и служить в свое удовольствие, он воплотит в жизнь свою мечту. А мечта у Павла Ефимовича была вполне конкретная – держаться подальше от фронта, сытно есть, хорошо пить и весело проводить время в ожидании неизбежной демобилизации. Для осуществления такой мечты лучшей должности, чем должность баталера на вспомогательном транспорте, трудно и придумать.

При этом Дыбенко знал, куда просился, ведь с начала войны все вспомогательные транспорта Балтийского флота фактически безвылазно стояли в тыловых портах из-за опасения атак подводных лодок противника и подрыва на минах. Линейный корабль «Император Павел Первый», на котором до этого служил Павел Ефимович, также в боевых действиях не участвовал, однако по мере продвижения немцев вдоль балтийского побережья все реальней становилась перспектива генерального сражения главных сил Балтийского флота с линейным флотом Германии на т. н. Центральной минно-артиллерийской позиции перед входом в Финский залив. Не будь Февральской революции, такое сражение вполне могло бы произойти, и в нем «Император Павел Первый» участвовал бы обязательно. А потому рисковать Дыбенко не собирался. Он оказал контрразведке услугу, пусть теперь и она в ответ окажет ему то же.

Любой служивший на флоте или в армии читатель знает, что самыми уважаемыми в матросской (солдатской) среде всегда были сослуживцы, имевшие доступ к распределению материальных благ, – коки, хлеборезы, всевозможные каптерщики и штабные писари, то есть все те, кто мог подкинуть лишний кусок масла или солидный «масел», выдать лишнюю тельняшку, содействовать во внесении фамилии товарища в приказ командира части о поощрении и т. д.

Так что в 1916 году и Дыбенко попал на дело. Впрочем, возникает вопрос, а каким именно баталером был назначен Павел Ефимович – вещевым или продовольственным? Если вещевым, то тогда ему сподручнее было торговать ворованной формой одежды, если продовольственным, то соответственно продуктами. Из резолюции команды транспорта «Альфа», с которой мы познакомимся чуть ниже, становится ясно, что назначен был Дыбенко на должность баталера продовольственного, и, весьма быстро войдя в курс дела, пустился во все тяжкие.

В 1956 году в ходе кампании по реабилитации Дыбенко, как «жертвы сталинского произвола», был сделан запрос о его дореволюционном прошлом на Балтийском флоте в Центральный государственный архив ВМФ. Передо мной ответная архивная справка за номером № 0419 от 21.04.1956 г. Надо ли говорить, что в 1956 году запросы КГБ выполнялись архивами с максимальной тщательностью. Итак, познакомимся с ответом архива ВМФ: «…В документах обнаружена резолюция общего собрания команды транспорта “Альфа” от 9 июля 1917 года (после расстрела июльской демонстрации и роспуска Центробалта) характеризующая Дыбенко П.Е. с отрицательной стороны». К архивной справке в деле Дыбенко приложена и копия самого документа: «Резолюция общего собрания команды транспорта “Альфа”. Мы, команда транспорта “Альфа” на общем собрании 9 сего июля, обсудив вопрос о положении в России и о последних событиях в Питере, а также возможных эксцессах в Гельсингфорсе, пришли к выводу, что во главе Центрального комитета Балтийского флота председателем состоит бывший наш сослуживец Павел Дыбенко, которого мы, команда, не можем аттестовать, как человека достойного, в виду того, что при совместной службе Дыбенко запятнал себя как-то: взяточничеством, торговлей вином, выхватыванием денег без согласия на то хозяина их и не возвращение их впоследствии ему обратно, а так же шулерством в карточной игре. Дальше со слов самого Дыбенко видно, что он служил до службы во флоте в полиции (!!!) и взгляд его совершенно не демократический возмущал команду постоянно. Команда транспорта “Альфа” требует расследования о деятельности Дыбенко на транспортах “Альфа”, “Анадырь”, “Ща” и “Твердо”. Председатель судового комитета транспорта “Альфа”… Секретарь… Подписи…»

При всей лаконичности резолюции команды транспорта «Альфа» для нас она имеет огромное значение, как единственно реальный документ, в котором рядовые матросы выражают свое истинное отношение к Дыбенко, причем не голословно, а говорят о его конкретных прегрешениях. Что и говорить, познакомившись с резолюцией, проникаешься негодованием к Павлу Ефимовичу. Еще бы, что может быть более мерзким, чем взяточничество, спекуляция ворованным казенным вином, шулерство и особенно открытый грабеж сослуживцев. При этом заметим, что речь идет о службе Дыбенко на транспорте «Альфа» в 1916 году, когда ни о какой революции никто и не помышлял. Это уже многим позднее возмущенные внезапным стремительным возвышением своего бывшего баталера матросы «Альфы» напишут свое гневное письмо, на которое, кстати, революционеры не обратят никакого внимания.

Теперь вопрос: мог ли подобными делами заниматься настоящий матрос-большевик, ведущий подпольную агитацию? Ответ очевиден. Логичен и вопрос, а мог ли Дыбенко творить все свои безобразия на «Альфе» в одиночку. Вряд ли. Матросам всегда присуще чувство коллективизма, и, начни Дыбенко свои грабежи и прочие гадости по приходе на «Альфу» в одиночку, думаю, с ним поступили бы жестко. В лучшем случае отлупили, в худшем вообще бы ночью отправили в мешке за борт. Да и сам Павел Ефимович не был полным идиотом, чтобы нарываться на серьезные неприятности. Поэтому Дыбенко, несомненно, сплотил вокруг себя несколько таких же, как и он, уголовников. С ними Дыбенко делился ворованным вином и «жратвой», те в свою очередь почитали его как пахана, запугивая, грабя и избивая недовольных.

* * *

А вскоре Дыбенко покинул «Альфу», перебравшись служить на другой транспорт, потом на третий. Так он постоянно меняет свое место службы, пока, наконец, во время прорыва фронта немецкими войсками у Риги, Дыбенко (по его словам) неожиданно оказывается в составе некого добровольческого морского батальона, который был брошен на ликвидацию этого прорыва.

Хотелось бы верить нашему герою на слово, что он добровольно отправился на сухопутный фронт, но снова не получается. Дело в том, что никаких добровольческих морских батальонов в 1916 году просто не существовало. С боевых кораблей, а тем более с линкоров, никто личный состав в морскую пехоту тогда не снимал. Солдат в 1916 году и так хватало. Однако матросский батальон на Рижском фронте действительно существовал, однако был он не добровольческий, как рассказывает нам Дыбенко, а штрафной. Этот батальон в 1916 году дрался под Ригой.

Но как же там оказался агент Дыбенко? Дело в том, что подозрения сослуживцев в провокаторской деятельности Дыбенко накапливались, а потому вовсе не случайно за несколько месяцев до Февральской революции Павел Ефимович успел поменять четыре судна, потом послужить на берегу, и в конце концов вообще дезертировать. По сути дела, его все время перемещали с одного судна на другое, явно не давая их командам пристальнее присмотреться к новому сослуживцу.

Сказка Дыбенко о его добровольческом геройстве понятна, это попытка показать, что он не был трусом и добровольно пошел на сушу бить ненавистного германца. На самом деле никаким добровольцем Дыбенко не был. На берег он попал в числе других штрафованных за дисциплинарные нарушения (за какое именно, мы, к сожалению, не знаем) и был отправлен в окопы кровью искупать свою вину. Впрочем, вполне возможно, что Дыбенко специально совершил какое-то правонарушение, чтобы побыстрее списаться на берег и избежать разбирательства с матросами-большевиками.

Отдельный батальон Балтийского флота в составе трех стрелковых рот и пулеметной команды был направлен в район Сарнанайса, где держала оборону 12-я армия генерала Радко-Дмитриева. Генерал пополнению обрадовался. Он по наивности считал, что «братишки» поднимут дух стрелков 2-го Сибирского корпуса. Но «братишки» генеральских надежд не оправдали. Прибыв на позиции, они начали пьянствовать и дебоширить. От участия в боях отказывались наотрез, крича:

– Офицеры пропили наше жалованье, а потому мы в атаку не пойдем!

Впрочем, может быть, это кричали другие, а сам Дыбенко проявил себя на фронте героем и мы зря к нему придираемся? Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «В декабре началась запись в этот отряд добровольцев-моряков. Вербовка скоро закончилась. В этот отряд попали многие из активистов, записавшиеся с согласия активно действующих групп. С этим отрядом ушел и я… Недолго продержали отряд моряков на фронте. Они и там сыграли свою роль. С первого же момента прибытия на участок “Пулеметной Горки” мы начали агитацию среди солдат против войны. Через несколько дней в отряде вспыхнул бунт из-за несвоевременной выдачи жалованья и из-за пьянства командного состава. Отряд был переброшен на другой участок, и его попытались ввести в бой. Но отряд отказался… Той же ночью он был снят под предлогом переброски на другой фронт и отправлен в Петроград. По дороге отряд был обезоружен, раздет. Многие были арестованы, некоторые дезертировали».

Вы что-нибудь из написанного Дыбенко поняли? Я ровным счетом ничего! Зачем он вообще шел якобы «добровольцем» на флот, наверное, чтобы сражаться с врагами? Но если это так, то зачем же творить то, что творил он? Мятеж из-за несвоевременной выдачи жалованья на фронте в боевых условиях – это не что иное, как самая настоящая измена. За такое Дыбенко и его дружков следовало тут же расстрелять перед строем. Представьте, что стало бы с солдатами, затеявшими подобное в годы Великой Отечественной войны? А ведь к этому времени Первая мировая война стала для нас именно войной Отечественной. Да и зачем солдату и матросу в окопе деньги? Кормят и обмундировывают его и так, да еще и сто граммов наливают. Если деньги матросам на Рижском фронте и были нужны, то только для одного – чтобы раздобыть спиртного. Видимо, от страха Дыбенко с товарищами в окопах действительно не просыхал, а когда деньги закончились и купить алкоголь стало не на что, тут-то они и подняли очередную «бузу».

Итак, факт остается фактом: едва прибыв на фронт, «доброволец» Дыбенко сразу же уклонился от участия в бою, а потом начал подговаривать к дезертирству и сдаче в плен немцам матросов и солдат 45-го Сибирского полка. Вовремя вмешавшееся командование, однако, приняло соответствующие меры, и небоеспособный штрафной батальон отвели на переформирование, а некоторых матросов арестовали. Что касается Дыбенко, то он и здесь обвел всех вокруг пальца. Подставив товарищей под военно-полевой суд, сам же он (по его воспоминаниям) «под видом болезни» оказался на два месяца в госпитале, т. е. попросту симулировал несуществующие недуги и уклонялся от фронта. Что и говорить – и доброволец, и герой! Затем Дыбенко вернули на флот, где сразу же за очередное пьянство он получил 40 суток гауптвахты. Когда же Дыбенко отсидел положенное на гауптвахте, его сразу же подхватил вихрь Февральской революции. В жизни Павла Ефимовича начинался новый этап.

Глава четвертая

Кровавый февраль

Участие Павла Дыбенко в Февральской революции – отдельная тема в непростой и запутанной биографии нашего героя. Дело в том, что штрафной матрос Дыбенко (по его словам) во время событий Февральской революции был, что называется, в «свободном плавании», т. е. вне своего корабля, ездил куда хотел и делал что хотел. Как и почему такое вообще могло произойти? Как и почему все произошедшее в последние дни февраля и первые дни марта 1917 года с Дыбенко так и осталось для историков великой загадкой? Попробуем разобраться в этой непростой ситуации.

Казалось логичным, если бы в своих мемуарах Дыбенко описал свое участие в февральских событиях 1917 года на своем корабле, что именно он, а не кто-либо другой подвигал матросов на новую «бучу» и поднимал красный флаг, взывал к убийству офицеров и первым срывал с них погоны. Тем более что на «Павле Первом» на самом деле происходило в те дни немало событий, вызвавших большой резонанс в стране. Но наш герой почему-то никогда не желал распространяться на эту тему. В своих мемуарах он писал нечто почти фантастическое. Дыбенко утверждал, что именно 23 февраля (надо же, какое счастливое совпадение!) он был отправлен в одиночку (!) по каким-то особо важным служебным делам (!), и именно в столицу.

Итак, только что дезертир Дыбенко отсидел 40 суток на гауптвахте, и после этого, в награду за совершенное преступление, его внезапно отпускают из неблизкого Гельсингфорса (ныне Хельсинки) в Петроград по непонятным, но «чрезвычайно важным делам», причем в одиночку! Какое такое важное дело могли поручить дезертиру Дыбенко начальники – привезти на корабль партию электрических лампочек? Но для этого существовала вполне отлаженная работа службы снабжения. Починить электропроводку на питерской квартире какого-нибудь начальника? Думаю, не нашлось бы такого начальника, который доверил бы свою квартиру дезертиру, пьянице и дебоширу, за которым тянулся шлейф нарушений и преступлений. Поэтому в сообщение Дыбенко о неком «важном деле», которое якобы было ему поручено, я не верю. Странно и то, почему Дыбенко не пишет, какое конкретно дело было ему поручено. Кстати, если мы почитаем воспоминания Павла Ефимовича, то увидим, что в реальности никакого поручения он и не собирался выполнять. Тогда возникает вопрос, зачем вообще его посылали в Питер? Так, может, все обстояло иначе и Дыбенко вообще никто никуда не посылал? В очередном вранье Дыбенко я вижу лишь два возможных варианта.

Вариант первый. На самом деле Дыбенко ни в какой Петроград не ездил, а в период февральско-мартовских событий находился на родном линкоре «Павел Первый». Как флотский офицер с большим стажем службы, еще раз ответственно заявляю, что ни один здравомыслящий командир никогда бы не отпустил дезертира, да еще одного, да еще в столицу, да еще в столь неспокойное время. Разве на линейном корабле не было, кроме Дыбенко, дисциплинированных матросов или унтер-офицеров? Если все обстояло именно так, то почему же Дыбенко постеснялся рассказать о своем участии в февральских событиях на «Павле» потомкам? Гадать здесь нечего, так как причина такой забывчивости очевидна. Все дело в том, что из всех стоявших тогда в Гельсингфорсе кораблей наиболее жестоко расправлялись с офицерами именно на «Павле Первом». Их там не только убивали, им крушили головы кувалдами и вспарывали животы кухонными ножами. Это было настолько жутко, что впоследствии все революционные партии, и в первую очередь большевики, как могли открещивались от своего участия в этих кровавых событиях. Поэтому, если Дыбенко действительно находился в те кровавые дни на «Павле Первом», ему тоже пришлось откреститься. Ведь никто бы не поверил, что такой старый борец с царским режимом, такой «матросский авторитет», как Дыбенко, мог остаться в стороне от происходившего в те дни на залитой кровью палубе «Павла»? Именно поэтому и пришлось сочинять сказку о неком «важном задании» и своем срочном откомандировании в Петроград.

Вариант второй. Дыбенко действительно оказался 23 февраля в Петрограде, но его туда никто не посылал. Дезертир Дыбенко, просто отсидев свои 40 суток, снова подался в бега. Только на этот раз он решил, что ему будет проще затеряться в многолюдном Петрограде. Если все было именно так, то пребывание нашего героя в столице действительно могло иметь место.

Но пора послушать и самого Павла Ефимовича о его участии в событиях февраля 1917 года. Вот что пишет сам П.Е. Дыбенко: «Вечером 23 февраля еду по делам службы в Петроград… На дебаркадерах, где раньше шумной толпой неслась к поезду публика, медленно шагают один-два жандарма… Непонятна обстановка. Во всем резкая перемена. Как-то инстинктивно тянет скорее в Петроград…

Но не прошло и получаса, как послышалась ружейная стрельба. По улице промчались два грузовых автомобиля с вооруженными рабочими, студентами, женщинами. Стрельбой полицейских автомобили были остановлены. На автомобиле падает раненая женщина. Остальные быстро выскакивают, прячутся за автомобиль и начинают отстреливаться. Кто-то около автомобиля возится с пулеметом. Подбегаю, схватываю пулемет и открываю стрельбу по полицейским. А из-за заборов и угла улицы в полицейских летят камни и поленья. Через несколько минут полицейские сдаются. Двое из них убиты. Ко мне обращается студент:

– Вот хорошо, вы, конечно, с нами поедете, не правда ли?

– Да, я с вами. Но скажите, что творится в городе?

– В городе восстание. Есть сведения, что присоединился Волынский полк и выступил на улицу.

Едем в Московский полк. Подъезжаем к казармам. Около казарм стоят грузовые автомобили с красными флагами. Полк колеблется. После кратких переговоров полк переходит на сторону восставших.

Революция началась… Судорожно сжималось сердце при мысли: как хорошо было бы теперь бросить хотя один отряд моряков в Петроград! Началось ли восстание во флоте? Ведь никто ничего не знал! Кто руководит восстанием? К кому обращаться? На эти вопросы никто в эти минуты не дал бы ответа. Народ поднялся стихийно, без руководства, без указаний и управления. Петроград объят пламенем восстания. На улицах льется кровь. Воздвигаются одни за другими баррикады.

Не забыть этой первой ночи, когда все восставшие, объятые пламенным восторгом, сметали устои царского престола! Они не знали преград и не оглядывались назад. Толпы восставших с каждой минутой все ширились и росли. Квартал за кварталом переходил в их руки. Для них не было ночи. Они были на улицах, в борьбе. Стихийно вырастали штабы, лазареты, перевязочные пункты, скорая помощь, питательные пункты… Далеко за полночь, после освобождения Тучкова моста от жандармов, с поручениями от Выборгской стороны еду в Таврический: там, говорят, главный штаб, еду связаться, доставить донесения и получить указания. Но, увы! В Таврическом полная неразбериха. К утру, уже выбившись из сил, мертвецки уснул на перевязочном пункте Выборгской стороны. Проснулся около 12 часов. Возле дома шла усиленная трескотня. Засевшие на чердаке полицейские и один священник отстреливались из пулемета и винтовки…»

Попробуем прокомментировать данный отрывок воспоминаний нашего героя. Начнем с того, что если военнослужащий по официальным документам едет в командировку, то ему нет никакого дела до каких-то жандармов, т. к. все документы у него в полном порядке, а вот если он дезертир, то тогда появление жандармов и возможность проверки документов, несомненно, вызывает страх, что и чувствуется в откровениях Дыбенко. Далее рядом с Дыбенко начинают происходить события, достойные голливудского боевика: мчащийся автомобиль, перестрелка, эффектно падающая женщина, злодеи полицейские… И тут появляется он – красавец матрос в эффектно расстегнутом бушлате. Оттолкнув неумеху пулеметчика, «роковой красавец» начинает палить из пулемета по «плохим парням». Разумеется, что появление Дыбенко сразу решает исход боя и «плохие парни» сдаются. Спасенные им студенты (а это оказывается именно они гоняли по улицам на авто с пулеметами, из которых не умели стрелять) слезно просят Павла Ефимовича возглавить их отряд. Конечно, наш герой сразу же соглашается, ведь боевого опыта у него хоть отбавляй! Далее Дыбенко, уже во главе отряда, мчится в Московский полк, солдаты которого еще думают, что им делать дальше. Однако, увидев Дыбенко и услышав его революционные призывы, они больше не колеблются и теперь все как один готовы умереть за революцию. Именно с этого момента сама Февральская революция, собственно, и начинается. Дыбенко так и пишет: «После кратких переговоров (которые, как следует из текста, ведет именно Дыбенко), полк переходит на сторону восставших. Революция началась…»

Если вы раньше думали, что кто-то иной начал Февральскую революцию, то теперь, после прочтения данного пассажа, в точности знаете, что истинный руководитель Февральской революции в Петрограде – не кто иной, как Павел Ефимович.

Между тем революция ширится, а вместе с тем нашего героя уже одолевают мысли глобальные, он мечтает о матросских отрядах, которые бы наводнили столицу и быстро навели бы в ней матросский порядок. Неким образом наш герой мгновенно становится уполномоченным от Выборгской стороны (там что, своих проверенных и толковых людей не нашлось?) с какими-то донесениями в Таврический дворец. Как видно из текста мемуаров, с Таврическим дворцом у нашего героя что-то не выгорело, там его донесения оказались никому не нужны. Он явно обижен, к тому же еще и выбился из сил, а потому где-то засыпает. Когда же просыпается, то, как настоящий супермен, сразу бросается в бой. Снова неравный поединок с «плохими парнями». На этот раз противостоят Дыбенко не кто-нибудь, а самые что ни на есть главные враги трудового народа – мордовороты полицейские и подлый поп, который, залегши за пулеметом (!), поливает горячим свинцом свою паству… Тут, надо признать, что наш герой несколько увлекся, потому что поп-пулеметчик – это уже явный перебор.

Из дальнейших пространных воспоминаний Дыбенко явствует, что на самом деле никакого реального участия в событиях февраля 1917 года в Петрограде он не принимал. Просто шлялся по городу и собирал слухи. Заметим, что в данном случае Павел Ефимович не упоминает ни одной конкретной фамилии тех, с кем он контактировал в эти дни. Только какие-то безымянные студенты и некие лица, дававшие ему некие поручения. А потому возникает законный вопрос – случайна ли такая забывчивость? Может, и не было в реальности никакого лихого боя с жандармами и с попом-пулеметчиком? Ведь все, что пишет Дыбенко, является кратким содержанием популярных брошюр о Февральской революции, и не более того.

Далее Дыбенко описывает свое возвращение в Гельсингфорс, попутно пересказывая все небылицы, которые услышал в дороге: «Вечером уезжаю в Гельсингфорс… По дороге масса всевозможных рассказов, разговоров. Рассказывают, как Вирена в Кронштадте выводили на Соборную площадь и ставили под винтовку. Стронский стоял под винтовкой с полной выкладкой; в Гельсингфорсе, прямо к пристани, было прислано несколько распечатанных вагонов водки и спирта, но матросы пить не стали, а все уничтожили (в этом я серьезно сомневаюсь. – В.Ш.). Командир бригады, бывший командир броненосца “Император Павел I”, стоя на коленях, просил отпустить его и обещал раздать все из буфета и выдавать на обед двойную порцию… Когда началось восстание и корабли уже были в руках матросов, новый командир броненосца “Император Павел I” капитан Дмитриев 5-й попросил вывести его на верхнюю палубу посмотреть, что творится на белом свете. Увидев везде красные огни, перекрестился и со слезами на глазах сказал: “Так и нужно”. Торжественнее всего было избрание нового командующего флотом – адмирала Максимова».

После прочитанного возникает подозрение, что Дыбенко даже на «Павле» служил именно баталером, а не гальванером. Помните, что запомнилось ему в день объявления войны? Только то, что командир хотел раздать матросам сладости из буфета и корабельной лавки. Теперь он рассказывает нам басни о том, что Небольсин якобы унизительно выторговывал себе жизнь за две миски борща. Так рассуждать мог только баталер, мерящий человеческие отношения пайками борща и котлетами. Что касается Небольсина, то, разумеется, Дыбенко врал, герой Порт-Артура перед своими убийцами не унижался.

Честно скажу, я не понимаю, зачем надо было Дыбенко пересказывать заведомую чушь при написании своих мемуаров в 30-е годы, когда все обстоятельства расправы с адмиралами и офицерами в Гельсингфорсе и Кронштадте были уже хорошо известны, в том числе и самому Дыбенко.

* * *

Итак, если верить мемуарам Дыбенко, в самые горячие февральские дни 1917 года его в Гельсингфорсе не было и ко всему тому, что там происходило, он не имел никакого отношения. В это время Дыбенко «руководил Февральской революцией» в Петрограде. Ну а что же происходило в это время на бывшем корабле Павла Ефимовича линкоре «Павел Первый»?

Читая воспоминания участников и свидетелей тех кровавых событий, возникает впечатление, что именно линкор «Павел Первый» являлся основной базой террористов и убийц на Балтийском флоте. На других кораблях тоже безобразничали и даже убивали, но не столь массово и зверски, как на «Павле». Мало того, не удовлетворившись убийством своих офицеров, негодяи с «Павла» ходили по другим кораблям, убивая офицеров и там. Где-то им это вполне удалось, где-то матросы с кораблей грудью встали на защиту своих офицеров от озверевших «павловцев». Кстати, на однотипном с «Павлом» линкоре «Андрей Первозванный», несмотря на происходивший там мятеж, офицеров все же не убивали. Таких зверей, как на «Павле», там не нашлось.

Военно-морской историк Р.М. Мельников пишет о преддверии событий на линкоре «Павел Первый» так: «Здесь на корабле (на линкоре «Павел». – В.Ш.) была создана глубоко законспирированная ударная группа, которая на диво слаженными действиями при полном неведении офицеров сумела организовать подачу питания на башни, взять на себя управление, поднять на корабле боевой флаг и привести в действие мгновенно рассыпавшиеся по кораблю группы боевиков… Очевидно, что меры “отеческого отношения” к матросам или хотя бы элементарного политического надзора на корабле отсутствовали или были слишком слабы. От адмирала В.А. Белли, служившего в те годы на “Цесаревиче”, автор как-то услышал рассказ о том, как, будучи за старшего офицера, он с полного одобрения офицеров заставил прибывающего по какому-то делу жандарма дожидаться ответа у трапа, но не пустил его на корабль. Быть в стороне от “политики” считалось среди офицеров знаком хорошего тона, и теперь за этот неуместный снобизм им пришлось расплачиваться самым жестоким образом. Роковой просчет власти, дважды, в 1915 и в 1916 гг., не решившейся перебазировать додредноуты в Рижский залив, отчего они, стоя в Гельсингфорсе, подверглись интенсивному революционному разложению, отразился на “Павле I” особенно успешной деятельностью подпольных организаций. Для командира и офицеров зревший на корабле мятеж оказался полной неожиданностью. В отличие от 1912 г., когда в команде нашлось немало матросов, считавших своим долгом предупредить офицеров о подготовке мятежа, в 1917 г. такой информации офицеры, похоже, не получали. Не было, как видно, и попыток “отеческого отношения” к матросам, о чем не раз скорбел в своих “Воспоминаниях” министр И.К. Григорович, но к налаживанию которых не приложил никаких усилий. И мятеж, организация которого до настоящего времени остается совершенно не освещенной никакими документами и исследованиями, произошел так же вдруг, как это было на “Потемкине”, но вовсе не стихийно, а по сигналу хорошо законспирированных организаторов».

Большинство матросов стоявших на зимовке в Гельсингфорсе кораблей, и в первую очередь линкоров, за время войны не сделали по врагу ни единого выстрела, так как командование держало крупные корабли в резерве на случай прорыва германского флота к Петрограду. Несколько лет существования в постоянной готовности к бою, но вне реальных боевых действий, строгая дисциплина, нечастые выходы в море, а больше всего активная разлагающая деятельность революционеров всех мастей – всё это в известной степени обостряло противоречия между офицерами и матросами. Практически на всех линейных кораблях действовали подпольные ячейки различных партий, причем первенствовали в этом вопросе эсеры и анархисты. Впрочем, пока не было мощного толчка извне, ситуация находилась под полным контролем командования. Этим толчком стало внезапное для всех отречение от престола Николая Второго.

Как известно, 3 марта матросам стало известно об отречении царя. Вице-адмирал Непенин издал приказ по флоту, объявляющий об отречении императора и одновременно напоминающий о дисциплине, о том, что идёт война, а потому требуется сохранение спокойствия и порядка. Командирам кораблей было приказано вечером зачитать текст манифеста об отречении и приказ командующего перед строем команд. Таким образом, Непенин надеялся предотвратить возможные волнения среди команд, но вышло все как раз наоборот, именно оглашение манифеста и спровоцировало последующие кровавые события. Ряд историков считают, что роковой ошибкой стала попытка командующего флотом вице-адмирала Непенина задержать объявление манифеста об отречении Николая Второго почти на сутки. Думается, что действия Непенина в данной ситуации мало что могли изменить.

Первым «отличился» линкор «Император Павел I», где подпольщики только и ждали повода для новой «бузы».

Около 20 часов 3 марта 1917 года, как свидетельствует флагманский исторический журнал 1-й бригады линейных кораблей, «линейный корабль “Павел I” поднял боевой флаг и навел башни на стоявший рядом с ним линейный корабль “Андрей Первозванный”, после чего на “Андрее” был также поднят боевой флаг. На обоих кораблях были слышны выстрелы». За ними боевой флаг подняла стоявшая рядом «Слава» и почти тотчас же – дредноуты «Севастополь» и «Полтава». Мятеж охватил весь флот, не исключая «Гангут», на кораблях не прекращались крики и выстрелы. С оказавшегося во главе мятежа «Павла I» на флагманский «Петропавловск» клотиком передавали: «Расправляйтесь с неугодными офицерами, у нас офицеры арестованы». На «Андрей» и «Петропавловск» с «Павла» были отправлены делегации для ускорения ареста тех офицеров, кто избежал уже совершившихся расправ.

Из воспоминаний очевидца событий с линкора «Полтава»: «После ужина в 19 часов в кают-компанию быстро вошёл старший офицер В. Котовский. – Взбунтовалась 2-я бригада, подняли красные флаги. – Выйдя на палубу, я увидел такую картину: на кораблях 2-й бригады – “Императоре Павле I”, “Андрее Первозванном” и “Славе”… раздавались частые беспорядочные винтовочные выстрелы и слышались крики. На мачтах этих кораблей виднелись поднятые красные флаги… На “Павле” замигал белый клотиковый огонь … с призывом: «Расправляйтесь с неугодными офицерами, у нас офицеры арестованы!”»

После этого начались убийства. После убийства первого офицера, на его предсмертные крики на верхнюю палубу выбежал старший офицер линкора старший лейтенант Яновский, но ничего не успел сделать, так как был схвачен, избит до полусмерти и выброшен с борта на лед. Затем во внутреннем коридоре был остановлен лейтенант Славинский. Несколько матросов предупредили его, чтобы он не ходил наверх, так как там начали убивать офицеров. В этот момент сзади к Славинскому подбежал некто кочегар Руденок (из полтавских крестьян, работавший до в призыва забойщиком скота на бойне) и кувалдой нанес удар в затылок. Тот упал. Матросы якобы хотели отнести тяжело раненного офицера в лазарет, но Руденок не дал им этого сделать и несколькими ударами кувалды буквально размозжил голову Славинскому. Затем все тот же Руденок настиг и убил кувалдой лейтенанта Шиманского и мичмана Булича.

Из воспоминаний уже известного нам подпольного вожака «Павла» матроса Н. Ховрина: «По приказу еще не вышедшего из подполья комитета большевистской организации матросы захватили винтовки в караульном помещении и бросились на палубу. Вставший на их пути мичман Булич был убит. Против него никто не имел зла. Но он преградил дорогу восставшим, и его убрали. Командира 2-й роты лейтенанта Шиманского застрелили, когда он открыл огонь по матросам из своей каюты. Вслед за ним погиб старший офицер Яновский. Возле карцера матросы прикончили лейтенанта Славинского, отказавшегося выпустить арестованных. Вскоре линкор был в руках революционных моряков. На клотике мачты вспыхнул красный огонь… На “Павле I” убили всего нескольких офицеров, тех, кто пытался оказать восставшим сопротивление. Исключение составляет лишь старший офицер Яновский. С ним рассчитались за прежние издевательства».

В воспоминаниях Ховрина есть неточности, т. е. к моменту мятежа на «Павле» он уже давно находился под арестом. Однако ряд моментов в его воспоминаниях весьма любопытны. Это прежде всего попытка присвоить своей партии честь начала «бузы» и захвата оружия. На самом деле среди подполья на «Павле» преобладали эсеры, и именно они доминировали на линкоре долгое время, а никак не большевики. При этом, называя инициаторами беспорядков своих товарищей по партии, Ховрин, сам того не понимая, делает большевикам медвежью услугу. Пройдут годы, и правящая партия в СССР будет всеми силами открещиваться от былых массовых убийств офицеров, сваливая все на анархиствующих и хулиганствующих матросов.

Разумеется, что Ховрин постарался обелить своих соратников в совершенных ими убийствах. Если внимать логике его рассуждений, то все офицеры сами виновны в своей смерти. Нечего, мол, было нарываться на неприятность! Кстати, командир корабля капитан 1-го ранга Дмитриев никак не пытался вмешаться в события, не пытался успокоить команду, а всю ночь провёл в своей каюте.

В течение суток на всех находившихся в Гельсингфорсе линкорах офицеры были арестованы и изолированы в своих каютах, причём в этот процесс активно вмешивались убийцы с «Павла», свободно заходя на корабли и требуя расправы над офицерами. На трапе линкора «Андрей Первозванный» был застрелен в спину недавний командир «Павла» контр-адмирал Небольсин, причем, опять же, в него стреляли именно «павловцы». Убили его, как и других офицеров, подло – пулей в спину. Командующий флотом вице-адмирал Непенин пытался хоть как-то образумить матросов, но из этого ничего не получилось.

* * *

Убийства продолжились и утром 4 марта. С линкора «Император Павел I» в 05 час. 30 мин. утра была принята радиограмма: «Товарищи матросы! Не верьте тирану… от вампиров старого строя мы не получим свободы… нет, смерть тирану и никакой веры!» Тираном матросы «Павла» почему-то назвали Непенина. Почему? А для оправдания уже задуманного убийства комфлота. Сигнал с «Павла» был услышан: в воротах порта, когда там появился направлявшийся в город Непенин, он и был убит выстрелом в спину. Любопытно, что впоследствии известный советский писатель-маринист Борис Лавренев (на флоте никогда не служивший), будучи сам бывшим офицером, оправдывал убийство Непенина, совершенное «революционным матросом» Гулявиным с «Петропавловска», как акт законной пролетарской мести.

Тем временем по льду замерзших бухт вовсю рыскали бродячие группы матросов с «Павла», убивая всех попадавших им на пути офицеров. Действовали они на редкость подло. Так утром толпа вооруженных матросов во главе с «павловцами» подошла к транспорту «Твердо». У командира и офицеров отобрали оружие, после чего командир транспорта лейтенант фон Стихт был расстрелян. При схожих обстоятельствах был убит командир сетевого заградителя «Зея» лейтенант Подгоричани-Петрович. Около полудня «павловцы» подошли к посыльному судну «Куница» и стали требовать от его командира лейтенанта Ефимова, чтобы офицеры сдали своё оружие. Едва тот дал согласие, его тут же расстреляли из винтовок.

Затем настал черед эсминцев. Первой жертвой стал «Эмир Бухарский». Убийцы беспрепятственно вошли на миноносец и спустились в кают-компанию. Там сидели за обедом три офицера: старший лейтенант Варзар, мичман Лауданский и мичман Нейберг. Все они были расстреляны прямо за столом. Затем были ранены и еще живыми брошены в прорубь офицеры транспорта «Наш». Убили «павловцы» и попавшегося им случайно на пути старшего офицера крейсера «Диана» капитан 2-го ранга Рыбкина. Тяжелораненного из винтовки, его добили ударами прикладов. Считается, что всего в те дни погибло до 100 офицеров.

Впрочем, иногда матросам других кораблей все же удавалось защитить своих офицеров от убийц с «Павла». Из воспоминаний капитана 1-го ранга Г.О. Гадда, командовавшего в те дни линкором «Андрей Первозванный»: «Вдруг к нашей толпе стали подходить несколько каких-то матросов, крича: “Разойдись, мы его возьмем на штыки”. Толпа вокруг меня как-то разом замерла; я же судорожно схватился за рукоятку револьвера. Видя все ближе подходящих убийц, я думал: мой револьвер имеет всего девять пуль: восемь выпущу в этих мерзавцев, а девятой покончу с собой. Но в этот момент произошло то, чего я никак не мог ожидать. От толпы, окружавшей меня, отделилось человек пятьдесят и пошло навстречу убийцам: “Не дадим нашего командира в обиду!” Тогда и остальная толпа тоже стала кричать и требовать, чтобы меня не тронули. Убийцы отступили… Позже выяснилось, что, когда шайка убийц увидела, что большинство команды на моей стороне, она срочно собрала импровизированный суд, который без долгих рассуждений приговорил всех офицеров, кроме меня и двух мичманов, к расстрелу. Этим они, очевидно, хотели в глазах остальной команды оформить убийства и в дальнейшем гарантировать себя от возможных репрессий. Во время переговоров по телефону с офицерами, в каземат вошел матрос с “Павла I” и наглым тоном спросил: “Что, покончили с офицерами, всех перебили? Медлить нельзя”. Но ему ответили очень грубо: “Мы сами знаем, что нам делать”, – и негодяй, со сконфуженной рожей, быстро исчез из каземата. Скоро всем офицерам благополучно удалось пробраться ко мне в каземат, и по их бледным лицам можно было прочесть, сколько ужасных моментов им пришлось пережить за этот короткий промежуток времени. Сюда же был приведен тяжелораненый мичман Т.Т. Воробьев. Его посадили на стул, и он на все обращенные к нему вопросы только бессмысленно смеялся. Несчастный мальчик за эти два часа совершенно потерял рассудок. Я попросил младшего врача отвести его в лазарет. Двое матросов вызвались довести и, взяв его под руки, вместе с доктором ушли. Как оказалось после, они по дороге убили его на глазах у этого врача…»

Войдя во вкус убийств, бандиты с «Павла» продолжали подобные дела и в дальнейшем. Теперь они, однако, стали уже осторожнее и старались не оставлять свидетелей. Так несколькими днями позднее пропали без вести трюмный механик и водолазный офицер «Павла», скорее всего они также были убиты.

16 апреля «Император Павел Первый» за большие заслуги перед революцией был торжественно переименован в «Республику». Отсед

Матросы «Павла Первого» вообще трепетно оберегали свое революционное лидерство. При этом команда вскоре практически разделилась на две группировки. Часть ее, 520 человек, в апреле 1917 года объявили себя социал-демократами (т. е. большевиками и меньшевиками), остальные 400 – эсерами. Впрочем, цифра приверженцев к той или иной партии чуть ли не ежедневно менялась, так как после каждого очередного митинга матросы десятками переписывались из одной партии в другую, порой по несколько раз в день. Все большую популярность приобретали анархисты с их простыми и понятными лозунгами. В это время помимо уже знакомых нам по предшествующим событиям матросских лидеров Ховрина и Марусова выдвинулись такие матросы, как Светличный, Алпатов, Чайков, Чистяков. Заметим, что Дыбенко в лидеры революционного подполья «Павла» не попал даже в трудах историков. Да, его упоминают, как служившего на линкоре, но никогда как вожака матросских масс. На это Павел Ефимович был, похоже, без посторонней помощи неспособен.

Заметим, что тема кровавой расправы с офицерами проходит красной нитью через все первые главы мемуаров нашего героя. При каждом удобном случае Дыбенко пишет, что скоро он будет убивать офицеров. Хотелось бы верить, что это он писал фигурально…

Возникает законный вопрос, а за какие такие прегрешения жаждал наш герой обильной офицерской крови? И это при том, что в своих воспоминаниях Дыбенко не приводит нам ни одного конкретного случая издевательств офицеров над матросами, а уж тем более лично над собой. В его описании лишь общие обвинения в том, что офицеры – это офицеры, а корабельная служба тягостна и нерадостна.

Но офицеры являются офицерами при любом режиме и при любой власти, а корабельная служба одинаково нелегка и сопряжена с определенными лишениями и при царизме, и при социализме. Так какие конкретные претензии были у Дыбенко к царской власти? А собственно говоря, никаких конкретных претензий и не было, было лишь желание поучаствовать в хорошей «бузе» и заработать на этом себе авторитет среди сослуживцев, о котором Дыбенко очень страстно мечтал и которого у него, несмотря на все его усилия, так и не было. Что же касается убийств офицеров, то если бы Дыбенко был 3 марта на борту «Павла Первого», то, судя по его мемуарам, он бы с радостью помогал таскать кувалду неутомимому кочегару Руденку… Но на самом деле Дыбенко оказался хитрее.

* * *

Из воспоминаний Н. Ховрина: «Нам было известно, что жандармское охранное отделение на каждом корабле имело своих людей, и поэтому держали ухо востро. Агенты-осведомители служили вместе с нами и ничем не выделялись из общей массы. На крупных кораблях с охранкой обычно был связан и кто-либо из офицеров. У нас на “Павле” таким жандармским прихвостнем был старший штурман Ланге (лейтенант В.К. Ланге – штурманский офицер линкора “Император Павел Первый”. – В.Ш.). Этот человек, разумеется, скрывал свое истинное лицо не только от матросов, но и от командного состава: многие офицеры, даже из самых заядлых монархистов, брезгливо относились к таким типам. Осторожный Ланге однажды допустил довольно грубый промах, благодаря которому нам и удалось его раскрыть. Штурмана подвел разорванный конверт, оставленный им в офицерском гальюне. На измятом клочке хорошо были видны фамилия Ланге и штамп жандармского управления. Находка попала в руки вестового матроса, входившего в одну из наших пятерок. Он немедленно уведомил об этом своих товарищей, а связной сообщил в руководящую группу. Мы организовали наблюдение за штурманом и теми, с кем он чаще всего общался, надеясь выявить провокаторов. Однако сделать это нам не удалось. А в том, что агенты на линкоре есть, никто из нас не сомневался. Мы даже подозревали нескольких человек. Но прямых улик против них не было… Старший штурман Ланге в момент восстания был на берегу. На борт вернулся, когда все уже было кончено. Едва он появился на палубе, его окружила группа разъяренных моряков. Услышав их возгласы, Ланге понял, что ему угрожает. Он стал умолять, чтобы ему сохранили жизнь. Признался, что шпионил за матросами, но не один. – Вы и не подозреваете, кто еще ходит среди вас, – выкрикивал Ланге. В этот момент его кто-то ударил прикладом по голове. Упавшего штурмана добили. В ту минуту все считали такой поступок естественным. Лишь потом многие стали высказывать мысль, что договорить Ланге не дал один из тех, кто сам был связан с охранкой. Разоблачить этого человека не удалось».

В воспоминаниях Н.А. Ховрина обращает на себя внимание сразу несколько фактов. Во-первых, он подтверждает информацию П.Е. Дыбенко о связях Ланге с жандармами и его неофициальной деятельности на корабле как внештатного контрразведчика. Во-вторых, Ховрин утверждает, что в момент массовых убийств офицеров на «Павле» Ланге там было. По утверждению Дыбенко, тогда на линкоре не было и его. Спустя некоторое время Ланге возвращается на «Павел». Спустя некоторое время туда же возвращается и Дыбенко. Если Дыбенко действительно являлся информатором Ланге, то Ланге был смертельно опасен для Дыбенко, потому что если бы он заговорил, да еще к своим словам приложил соответствующие бумаги, то Дыбенко бы просто растерзали.

В свою очередь и Дыбенко был смертельно опасен для Ланге, так как было понятно, что он постарается уничтожить лейтенанта как можно быстрее, пока тот не заговорил. В такой ситуации задача Ланге сводилась к тому, чтобы как можно быстрее рассказать правду о Дыбенко. Задача же Дыбенко была совершенно противоположной – уничтожить лейтенанта, пока тот не открыл рот.

В рассказе Н.А. Ховрина все происходит именно в соответствии с тем, что стремились сделать и Ланге, и Дыбенко. Едва Ланге попадает к матросам, он тут же заявляет, что готов назвать имя провокатора, который находится среди них. Он готов дать информацию взамен на жизнь. При этом фраза «Вы и не подозреваете, кто еще ходит среди вас» говорит о том, что информатором являлся не какой-то безвестный кочегар или ученик машиниста, а весьма популярный и знакомый всей команде человек, которого никто никогда и не подумал считать предателем. Итак, Ланге делает свой ход первым. Еще несколько мгновений, и он может спасти свою жизнь, назвав имя провокатора. Но инициативу перехватывает противоположная сторона, и лейтенант тут же получает смертельный удар прикладом по голове. Согласитесь, чтобы хладнокровно и расчетливо убить человека прикладом, причем убить в самый нужный момент, ни раньше, ни позже, надо обладать не только огромной силой, но и определенными навыками. Разумеется, сам Дыбенко прикладом Ланге не убивал. Во-первых, у него не было таких навыков, а во-вторых, он был весьма заметной фигурой на корабле, чтобы стоявшие вокруг матросы не увидели, кто именно убивает. В-третьих, убив Ланге, Дыбенко бы просто подставился.

Однако навыки подобных убийств имелись у уже известного нам кочегара Руденка, который, как мы помним, ходил и убивал попавшихся ему на пути офицеров чугунной кувалдой. При этом бил всегда именно по голове. Именно кочегар Руденок являлся для убийства Ланге идеальной фигурой. Было очевидно, что матросы воспримут еще одно его убийство как данность – всем известный кочегар-садист кончает в порыве злости еще одного золотопогонника. Ну поторопился, ну погорячился. Ну это же Руденок, что с него взять!

Вполне возможно, что ситуация развивалась следующим образом. Узнав о прибытии Ланге на корабль, Дыбенко срочно находит Руденка и уговаривает его, за некие будущие преференции, совершить еще одно убийство. Условие одно – убить лейтенанта следует немедленно, пока Ланге не начал порочить некоторых честных людей. Уговаривать Руденка долго не пришлось. Кувалды под руками не оказалось, и Дыбенко сунул палачу винтовку.

Я не поверю, что матросы не видели, кто именно долбанул Ланге по голове прикладом. Все всё видели. Но так как Руденок не мог быть провокатором, в силу своей дебильности, никто ничего доказать и не смог. Думаю, что данную ситуацию хорошо понимал и Н.А. Ховрин. Поэтому он и говорит о естественности такого поступка для садиста Руденка. При этом активисты были весьма раздосадованы тем, что провокатор ускользнул у них из рук.

Что касается садиста с линкора «Император Павел Первый» кочегара Руденка, то во время допроса в мае 1938 года Дыбенко, рассказывая о своих художествах во время Гражданской войны, неожиданно проговорился, выдав следующую фразу: «С 1918 со мной на фронтах были мои верные товарищи, которых я знал еще по службе в царском флоте – матросы Омельчук, Пиянский и Руденок. На них я мог положиться как на самого себя». Руденок – фамилия не слишком распространенная, поэтому с большой долей уверенности мы можем утверждать, что верным товарищем, на которого он мог положиться «как на самого себя», был уже известный нам неутомимый убийца с линкора «Император Павел Первый» кочегар Руденок. Становится понятной и та причина, по которой Дыбенко так приблизил к себе палача Руденка. После окончания Гражданской войны следы кочегара-садиста навсегда теряются в круговерти Гражданской войны.

Как мы уже знаем, о своих подозрениях в провокаторстве Дыбенко Ховрин намекал и в других местах своих мемуаров. Большего позволить себе он не мог. В 30-е годы, когда Н. Ховрин первый раз издал мемуары, Дыбенко ходил в героях и был при власти, а потому с легкостью бы свел счет со своим старым недругом. При переиздании же мемуаров в 60-х годах над Павлом Ефимовичем уже витал ореол жертвы сталинского произвола, а сам Н.А. Ховрин был в слишком преклонных годах, чтобы начинать разоблачать Дыбенко, не имея при этом к тому же никаких реальных доказательств. Впрочем, кое-что Н.А. Ховрин нам все же поведал.

Ну а теперь вспомним в этой связи показания Дыбенко на допросе в 1938 году, когда он признал факт того, что был завербован как осведомитель именно лейтенантом Ланге. Имя штурмана всплыло тогда совершенно неожиданно.

17 мая 1938 года, на допросе П.Е. Дыбенко, следователь не обошел вниманием весьма немаловажный вопрос: каким образом Дыбенко удалось скрыться от разоблачения после Февральской революции? На это Дыбенко ответил следующее: «Обстоятельства сложились для меня в этом отношении очень удачно. Все же, несмотря на это, я всю жизнь вплоть до ареста боялся разоблачения. В момент Февральской революции восставшие матросы убили Ланге вместе с другими 15 офицерами этого корабля. Таким образом, единственный живой свидетель исчез. В том же 1917 году моряки в Гельсингфорсе разгромили и сожгли здание, где помещалось охранное отделение, в котором чаще всего бывал с моими материалами старший лейтенант Ланге. Таким образом, я предполагаю, были уничтожены все документы, обличающие меня. Среди моряков, симпатизирующих большевикам, я пользовался славой революционера, арестовывавшегося, преследовавшегося царским правительством и это дало мне возможность в первые же месяцы после революции выдвинуться на пост председателя Центробалта, а после Октябрьской революции на пост Наркома Морских Сил».

На допросе Дыбенко заявляет, что и убийство Ланге, и поджог охранного отделения в Гельсингфорсе стали для него счастливой случайностью и что ни к тому ни к другому он не приложил свою руку. Данное утверждение сомнительно. Относительно убийства Ланге мы уже говорили выше. Что же касается поджога охранного отделения в Гельсингфорсе, то, по-видимому, оно было организовано или Дыбенко, или другими такими же, как он, еще неразоблаченными провокаторами, с целью сокрытия своих преступлений перед матросами. Для Дыбенко уничтожение охранного отделения являлось вопросом жизни и смерти, и он наверняка сделал все возможное, чтобы уничтожить все улики. Поэтому думаю, что, говоря, что после Февральской революции «обстоятельства сложились для него в отношении возможного разоблачения очень удачно», Павел Ефимович, по своему обыкновению, лгал. Не обстоятельства сложились удачно, а сам Дыбенко сделал все от него зависящее, чтобы они сложились именно так, как ему было нужно.

Но, думается, говоря о том, что после смерти Ланге о его провокаторской роли больше никто не знал, Дыбенко обманывал следствие. На самом деле о нем, как об агенте, должны были знать и вышестоящие над Ланге офицеры контрразведки. Что стало с этими, слишком много знавшими, офицерами, мы не знаем. Вполне возможно, что все они в скором времени были физически устранены боевиками Павла Ефимовича. Председателю Центробалта такие свидетели были совершенно не нужны. Кстати, уже в 1918 году, незадолго до ухода Балтийского флота из Гельсингфорса, там при таинственных обстоятельствах был убит начальник контрразведки Балфлота генерал И. Симонич. Обстоятельства его убийства неизвестны до сих пор. Любопытно, что дочь генерала – Кира Симонич стала впоследствии женой маршала Советского Союза Г.И. Кулика. Судьба дочери главного контрразведчика Балтийского флота была также трагичной. В 1940 году она бесследно пропала. Впоследствии утверждали, что ее похитили и тайно убили сотрудники НКВД. Последнее, разумеется, к нашему герою не имеет никакого отношения. Однако тот факт, что генерала Симонича убили не в 1917, а в 1918 году и именно перед уходом флота из Гельсингфорса, говорит о том, что кто-то «зачищал» напоследок наиболее осведомленных, а потому и наиболее опасных контрразведчиков. Убить именно перед уходом флота – это значит исключить всякое расследование преступления. Конечно же заказчиками такого убийства вполне могли быть как немцы, так и белофинны, мог быть заказчиком убийства и Дыбенко.

Глава пятая

Восшествие во власть

Итак, Дыбенко, согласно его воспоминаниям, возвращается в Гельсингфорс. Казалось бы, Дыбенко не повезло, ведь во время самых «интересных» событий на «Павле» он там отсутствовал. Тут бы посочувствовать вернувшемуся дезертиру. Но вот чудо, «блудный сын» мгновенно оказывается кем-то востребован во власть и самым невероятным образом становится членом городского Совета. Кто же его туда выбрал? Может, матросы «Павла Первого» или всей бригады линкоров, или матросы с транспортов, на которых он числился в последнее время? А может, Дыбенко выбрали вообще от всего Балтийского флота, стоящего в Гельсингфорсе, так сказать, кого первым на улице поймали, того и избрали? Если вы думаете, что сам Павел Ефимович прояснил в своих мемуарах свое невероятное мгновенное вознесение во власть из небытия, то вы глубоко ошибаетесь. Наш герой пишет совсем об иных вещах.

Из воспоминаний Дыбенко: «Сегодня, собравшись в городском театре, они (матросы. – В.Ш.) решают свою судьбу… Театр переполнен. Оживление царит во всех уголках. Спорят о многом, только не о партийных группировках. Этот “соблазн” еще не проник в толщу матросских и солдатских масс. Ярко и отчетливо бросается в глаза картина: в сторонке, плотно сомкнувшись, небольшие группы офицеров втихомолку что-то обсуждают; рядом – группа матросов, солдат и рабочих с радостными, задорными лицами доказывают друг другу, кто больше сделал для переворота и кто теперь должен стать у власти. В группу офицеров влезает матрос и сразу же переходит в наступление. Видно, как офицеры, слабо, уклончиво парируя матросу, постепенно отступают, расходятся. Продолжительный, громкий звонок. Взвивается занавес. Ярко освещенная сцена, убранная красными флагами, привлекает всеобщее внимание. Оркестр играет революционный гимн. Из глубины сцены несется приятный, звучный и властный голос председателя Совета.

– Товарищи, объявляю третье заседание Гельсингфорсского Совета рабочих, матросских и солдатских депутатов открытым…

В театре – гробовая тишина. Ее прерывают громкие крики “ура”, несмолкаемые аплодисменты. Все встают. Взоры всех обращены в одну сторону. По театру идет мощный человек с поседевшими волосами и радостной улыбкой на лице. Это – любимец матросов, вновь избранный ими командующий Балтийским флотом – адмирал Максимов. Он смущенно раскланивается, но твердой, уверенной походкой приближается к сцене. Его появление на сцене вызывает новый взрыв аплодисментов и криков “ура”. Наконец все смолкает. Председатель громко произносит: “Товарищи из президиума, прошу занять места”.

Матросы, солдаты и рабочие с просветленными, радостными лицами, чисто одетые, мягкими шагами подходят к большому столу, покрытому красным сукном. Председатель оглашает число жертв, погибших во время переворота в Гельсингфорсе. Все встают и стройно, с проникающей в душу скорбью, поют: “Вы жертвою пали”… Оркестр играет похоронный марш. В ушах еще долго звучит последний аккорд. Председатель оглашает ряд телеграмм и сообщений о ходе революции. Опять аплодисменты и радостные крики “ура”. Затем оглашается повестка дня. Повестка принята…

Заседание продолжается. Обсуждается резолюция. Бурные дебаты и споры по различным вопросам и предложениям… Резолюции со всевозможными поправками и дополнениями, наконец, приняты. Заседание закрывается. Поют “Марсельезу”. Театр медленно пустеет…»

Сколько патетики в воспоминаниях Дыбенко! Здесь и ярко освещенная сцена, и взвивающийся занавес, и председатель с приятным голосом, и члены президиума, идущие «мягкими шагами»! А чего стоит оркестр! Он то революционный гимн играет, то похоронный марш, то «Марсельезу». Не собрание, а концерт. Офицеров, чтобы группами не шушукались, разгоняют «влезающие» матросы. Обо всем написал Дыбенко, только не о том, как именно он попал в члены Гельсингфорсского совета. Может, именно поэтому он начинает описывать работу совета не с первого его заседания, что было бы логичным, а только с третьего. Но почему именно с третьего, а, например, не с пятого или с десятого?

Дело в том, что писать о причинах своей стремительной карьеры Дыбенко явно не желал, для этого у него имелись веские основания. Так как же Дыбенко попал в Гельсингфорсский совет? Об этом никакой информации нет. Возможно, что вместо беготни с таинственными пакетами по улицам Петрограда он на самом деле занимался несколько иными делами. Каким-то образом наш герой вышел на представителей новой власти и предложил им свои услуги, как «вожака матросов Гельсингфорса». При этом Дыбенко оказался первым, кто такие услуги предложил. У лидеров государственного переворота в тот момент была масса других, куда более важных проблем, чем разбираться в том, кем в реальности является наглый визитер (действительно ли он любимец матросских масс, как утверждает), и предложение Дыбенко было принято. Возможно, что кто-то просто подписал подсунутую ему Дыбенко соответствующую бумагу. Поэтому в Гельсингфорс Павел Ефимович возвращался, уже имея на руках соответствующий документ от новой власти. Далее все логично. С подписанной в столице бумагой Дыбенко сразу же оказался на голову значимее всех местных матросских авторитетов. Кто из них мог еще предъявить персональный мандат от новой власти? Именно поэтому Дыбенко и пробрался в члены городского совета, лихо обойдя таких признанных авторитетов, как Ховрин и Марусев.

То, что в своих воспоминаниях Дыбенко не упомянул о мандате от капиталистов, вполне объяснимо. Если ты заявляешь, что являешься членом партии большевиков ни много ни мало, а с 1912 года, то о каком сотрудничестве с классовыми врагами может идти речь! То, что впоследствии о сотрудничестве Дыбенко с министрами-капиталистами напрямую не написал и Ховрин, тоже объяснимо. Вначале, как мы уже говорили, Дыбенко был большим начальником, а потом и сам Ховрин загремел на нары. Когда же он вышел из тюрьмы, вокруг Дыбенко был уже мученическо-героический ореол.

Но и это не все! Еще во время своего недолгого пребывания на фронте Дыбенко сколотил ватагу лично преданных ему матросов, с которыми он и пил, и гулял. Теперь эта анархиствующая братия стала его своеобразной гвардией, способной не только драть голос за своего вожака, но в случае необходимости и лязгнуть затворами. Чего, например, стоил лишь один кочегар Руденок с его окровавленной кувалдой! В этом не было ничего удивительного. К власти на флоте пришли полубандитские элементы, которые привнесли с собой законы блатного мира. Своя «бригада» была у Дыбенко. Свои «бригады» были и у Ховрина, и у Марусева. Такие же ватаги имели тогда все сколько-нибудь авторитетные вожаки на Балтийском флоте.

Между тем в Гельсингфорсском совете началась отчаянная борьба сторонников различных партий. Состав Гельсингфорсского совета был весьма пестрым: левые и правые эсеры, большевики и меньшевики, а кроме того, анархисты и просто бунтари, не признающие никого. Борьба обострялась с каждым днем, и враждующие стороны в средствах не стеснялись.

Из воспоминаний П. Дыбенко: «В апреле группировки в Совете резко обозначились; стали отчетливо проявляться разница во взглядах на революцию и интересы отдельных групп. К меньшевикам примыкали, записывались в их партию почти исключительно офицеры, писаря, баталеры. До поры до времени они в Совете являлись сильнейшей группой, но нас это не огорчало. Свою работу мы направили непосредственно на корабли, в матросскую гущу… Там мы постепенно отвоевывали себе первое место. Уже к концу апреля многие корабли, как-то: “Республика”, “Петропавловск”, “Севастополь”, “Андрей Первозванный”, “Аврора”, “Россия”, а также Свеаборгская рота связи, почти целиком стояли на нашей платформе. На этих кораблях начали выносить резолюции недоверия своим представителям в Совете и требовали переизбрания последнего. Параллельно с нами усиленно боролось за свои взгляды и нарождавшееся левое крыло эсеров; однако левые еще не порывали связи с правым течением своей партии. Меньшевики же, ослепленные своим пребыванием у власти, не замечали, что вокруг них постепенно увеличивалась пустота. Они теряли массу. По существу же среди меньшевиков было мало таких, кто хорошо знал бы психологию матроса, тонко понимал бы его чувства, умел бы считаться с ним, учесть его настойчивость и упорство в требованиях. Между тем именно знание этих свойств матросов, а не формальная численность членов той или иной партии имело решающее значение. Матрос – это вечно бунтарская душа, рвавшаяся к свободе; он не мог через неделю после революции примириться с “тихой пристанью”. Его мятежная душа рвалась вперед, она чего-то искала, она толкала его к действию, к активности. Между тем матрос видел несоответствие между делами и словами меньшевиков и эсеров и терял доверие к этим “вождям” февральской революции. Это прекрасно знала и учитывала наша маленькая группа, вышедшая из тех же матросов, и потому-то матросам удалось постепенно захватить власть в свои руки. Считается, что Временное правительство потеряло свое влияние и свою власть над Балтийским флотом только в конце сентября 1917 года; это неверно. Власть Временного правительства над Балтфлотом фактически была потеряна еще в апреле…»

Матросам безусловно импонировала показная бравада псевдовожака, его громогласный рык и отборная матерщина, показная бесшабашность и пудовые кулаки. С этой точки зрения Дыбенко был просто идеальной кандидатурой. Что касается автора, то я не уверен в том, что Павел Ефимович с первых дней пребывания в совете занимал там твердую большевистскую позицию. Если даже после взятия власти большевиками в октябре 1917 года он будет выкидывать самые невероятные фортели, то весной 1917 года он вообще имел смутное представление о социал-демократии, не говоря уже о таких тонкостях, как большевизм и меньшевизм. А поэтому, я думаю, что действовал Дыбенко несколько иначе. Он чутко улавливал настроение матросских масс и всегда старался ей угодить, чтобы остаться на плаву. Как известно, в первые месяцы после февраля 1917 года наибольшей популярностью пользовались эсеры, а потому Павел Ефимович скорее всего в данное время больше симпатизировал эсерам, чем социалистам. При этом до поры до времени своего членства он ни в какой партии официально не декларировал.

Любая революция – это время наглых и беспринципных людей, могущих постоять за себя и готовых идти по головам других к пьянящей власти авантюристов. Именно таким и был наш герой, обладавший всеми необходимыми для этого качествами – силой, статью, крепкими кулаками, цинизмом, склонностью к дракам и пьяным дебошам. Кроме этого, Дыбенко считался страдальцем, так как сидел на гауптвахте (кто там знал, что сидел он вовсе не за политику, а за военное преступление – дезертирство!), так что в глазах большинства матросов он был безусловным героем-бунтарем.

Теперь Дыбенко пребывал в своей стихии. Он почти каждый день выступал на митингах, перекрикивая и матеря своих оппонентов, а порой и просто сшибая их с трибун кулаком. Он демонстрировал свою преданность всем революционерам без разбора – и социалистам, и эсерам, и анархистам. Тогда ему было абсолютно все равно, за кого драть горло. Если кого и понимал Дыбенко лучше всех, то это анархистов. У тех все было просто – ни государства, ни армии, и каждый живет, как ему вздумается. Но записываться и в анархисты Дыбенко тоже не торопился. Главное сейчас было не ошибиться и поставить именно на ту партию, которая может вскоре оказаться во власти. А пока Дыбенко набирал очки. Зная матросскую психологию, он задабривает «братву» всяческими посулами, не забывая при этом крутиться возле представителей Временного правительства, быстро учась новой жизни и приспосабливаясь к новым обстоятельствам.

Глава шестая

Во главе Центробалта

Следующей ступенью во власть для Дыбенко стал Центробалт. И сегодня, вспоминая Павла Ефимовича, мы прежде всего ассоциируем его имя с этим высшим выборным органом Балтийского флота 1917 года.

Сразу же после февраля все революционные партии начали массово вербовать сторонников в свои ряды, одновременно стараясь пробраться в выборные органы. Это была естественная борьба за выживание. Хуже всего ситуация в это время складывалась у большевиков. Из-за пораженческой политики во время войны они в значительной мере подрастеряли свой электорат, в результате этого партия была довольно малочисленна, в том числе и на флоте. Поэтому уже 7 марта в Петрограде на заседании городского комитете РСДРП(б) была создана военная комиссия, с задачей работы среди местных солдат и в первую очередь среди матросов-балтийцев. Члены комиссии отправились по флотским базам рекрутировать себе сторонников. Однако вербовка шла не слишком успешно в сравнении с конкурентами – меньшевиками, эсерами и, в особенности, с анархистами. Лозунги последних были матросам не только понятней, но и приятней. Выигрышным было для большевиков лишь то, что их небольшая партия была достаточно сплоченной и, что самое главное, весьма дисциплинированной, жестко структурированной по вертикали и полностью подчиненной своему лидеру В.И. Ленину.

Тот факт, что матросам в 1917 году было в большинстве случаев глубоко наплевать, за какую именно резолюцию голосовать, признают и сами участники тех событий. Из воспоминаний П. Дыбенко: «…Но беда одна: что ни собрание или митинг – предлиннейшая резолюция. А разве за месяц научишься составлять такие резолюции, да тут же на месте, в несколько минут? Не то, что теперь – на ходу составишь, особенно по текущему моменту. Иногда матрос голоснет за резолюцию, думает, что все так же понимают и того же требуют, что и он, а смотришь – не то: вместо недоверия вышло доверие Временному правительству, а то еще хуже – война до победного конца. Причина: резолюцию составляли другие, кто революцию понимает так, как ее оценили господа родзянки и колчаки. Но где нет ошибок? “Лес рубят – щепки летят”».

Другими словами, Дыбенко черным по белому признается в том, что анархиствующая братва ходила на митинги, как в цирк, и всегда была рада проголосовать за программу очередного зычного и веселого оратора. Сегодня, например, приехал выступать большевик, ругал последними словами царизм и войну, просил принять его резолюцию, а почему бы и не поднять руку – с нас не убудет, а человеку приятно. Завтра приехал эсер со скабрезными анекдотами про шашни императрицы с Гришкой Распутиным, насмешил, животы обхохотали, так почему бы и за его резолюцию не «голоснуть». Ну а послезавтра анархисты прикатят, будут рассказывать, как хорошо всем будет жить, когда вообще никакого начальства сверху не будет, как за таких не проголосовать?

А потому никто особенно не удивлялся, почему это на крейсере «Адмирал Макаров» команда вдруг объявила его «кораблем смерти» и вывесила помимо Андреевского флага еще и черный флаг с черепом и костями – то ли Веселый Роджер, то ли символ готовности умереть в бою с германским флотом за дело новой России. Кто-то, по недомыслию, воспринял это всерьез – и зря! Потому как уже через неделю-другую настроение «макаровцев» вдруг разом снова переменилось, и умирать в боях за правительство они дружно передумали, а потому черный флаг с черепом спустили, и все поголовно записались в левые эсеры, так как те обещали крестьянский коммунизм.

В начале марте 1917 года агитировать за большевиков в Гельсингфорс приехал А.В. Антонов-Овсеенко. Ему пришлось нелегко, так как основная часть матросов большевикам не слишком симпатизировала. При этом никаких авторитетных матросов-большевиков в тот момент в Гельсингфорсе не было – они еще не успели вернуться из царских тюрем. Зато Антонов-Овсеенко встретил Дыбенко, который к этому времени еще не определился в своей партийной принадлежности и считал себя просто стихийным бунтарем за матросскую свободу. Дыбенко согласился помочь заезжему агитатору и организовал для него пару митингов на кораблях, продемонстрировав свой авторитет и неплохие организаторские способности. Антонов-Овсеенко быстро нашел с Дыбенко и общий язык, рассказав о планах своей партии, пообещав собеседнику хорошую партийную карьеру, если тот станет выразителем большевистских идей в Гельсингфорсе. Идея пришлась Дыбенко по вкусу, и между ним и Антоновым-Овсеенко быстро установились неплохие личные отношения. Впоследствии знакомство с Антоновым-Овсеенко еще не раз сослужит Дыбенко хорошую службу. Антонов-Овсеенко, собственно, и нашел Дыбенко, первым выделив его из толпы матросов-бузотеров как весьма перспективного кадра, с которым надо работать и которого было бы неплохо заполучить в свои партийные ряды.

К середине марта в Кронштадт начали постепенно возвращаться ранее арестованные за революционную пропаганду матросы Т. Ульянцев, И. Сладков, С. Пелихов, В. Полухин – все большевики с реальным дореволюционным стажем, которым Дыбенко и в подметки не годился.

Вернулись на «Павел Первый» и Н.А. Ховрин и В.М. Марусев. У обоих, как мы помним, были свои счеты с Дыбенко. И тот, понимая, что его больше ничего хорошего на «Павле Первом» не ждет, обосновался на транспорте «Ща». Там вожаков линкоровского уровня не было, и Дыбенко уже через короткое время, действуя где демагогией, а где и кулаками, выбился в корабельные авторитеты, став практически недосягаем для бывших сослуживцев.

5 апреля Ховрин с Марусевым создали Гельсингфорсский комитет РСДРП. Туда, помимо них, вошли матрос Дмитриев с «Петропавловска», недоучившийся студент Технологического института социал-демократ Борис Жемчужин, генеральский сын, журналист А. Ильин-Женевский и сын богатого еврейского коммерсанта Семен Рошаль, изгнанный за неуспеваемость из гимназии. Любопытно, что все трое – и Жемчужин, и Ильин, и Рошаль – прятались в Финляндии от фронта. Рошаль даже изображал шизофреника в психоневрологическом институте. Теперь же все трое были «мобилизованы» в вожди балтийских матросов. Думаю, что и лидеры большевиков прекрасно понимали, кого они посылают для укрепления своих рядов на флот, но выбирать тогда было просто не из кого. Отметим, что о включении Дыбенко в члены Гельсингфорсского комитета РСДРП не шло даже и речи. Ховрин с Марусевым его туда бы и на порог не пустили.

Вечером 3 апреля в Петроград прибыл в «пломбированном вагоне» В.И. Ленин с ближайшими соратниками. К этому времени большевики значительно проигрывали в сравнении с конкурентами (меньшевиками, эсерами и анархистами), и теперь приходилось наверстывать. Большевистские агитаторы начали без устали выступать на фабриках и заводах. Что касается матросов-большевиков П. Хохрякова, В. Кавицына, И. Колбина и С. Пелихова, то всех их Ленин даже инструктировал лично, так как ставки были слишком велики. Дыбенко он почему-то не инструктировал…

* * *

А действия только что созданного Временного правительства уже начали раздражать почувствовавших свою силу матросов. 18 апреля министр иностранных дел Милюков обратился к главам Антанты с нотой о готовности его правительства выполнить все ранее заключенные Россией договора и вести войну «до победного конца». Вообще-то это был вполне логичный и естественный шаг, но матросам он пришелся не по вкусу. Воевать «до победного конца» они не желали. Причем не желали именно те, кто за всю войну не сделал ни одного выстрела по врагу, а отсиживался в тыловых базах. Матросы реагировали на «ноту» весьма бурно, и до десяти тысяч их вышло в Кронштадте на демонстрацию против продолжения войны. Любопытно, что эсеры и меньшевики «ноту Милюкова» приняли, тогда как большевики и анархисты высказались против. Таким образом, партия Ленина, продемонстрировав матросам свою революционность, сразу же завоевала определенные симпатии среди них. В это время в Кронштадте агитировали Ф. Раскольников, С. Рошаль и Т. Ульянцев. А последовавшая вскоре отставка Милюкова и не менее ненавистного Гучкова была воспринята большевиками и их сторонниками как первая победа в борьбе за флот. Влияние большевиков несколько упрочилось, хотя все еще значительно уступало влиянию конкурентов.

Между тем в Гельсингфорсе, Кронштадте и в Ревеле с каждым днем множились конфликты, грозившие вот-вот перерасти в кровавые разборки. Судовые комитеты выясняли отношения с командным составом кораблей, матросы кораблей конфликтовали с матросами и солдатами береговых частей. Серьезные разногласия наметились между матросами военно-морских баз северного побережья Балтики с военно-морскими гарнизонами южно-балтийских баз, где в авторитете были исключительно меньшевики и эсеры. Началась нешуточная конкуренция и между кораблями. Так матросы «Республики» («Павел Первый») считали себя организаторами революции, тогда как на эту же роль претендовали не менее амбициозные матросы с линкора «Петропавловск». Серьезные разногласия были между просидевшими в тылу всю войну командами линкоров и крейсеров и реально воевавшими командами миноносцев и подводных лодок. Первые желали бунтовать и убивать офицеров. Вторые желали воевать с врагом вместе со своими офицерами, с которыми прошли огонь и воду. Ситуация требовала немедленно создания некого выборного органа, который бы взял ситуацию в свои руки.

Инициаторами создания общефлотского выборного органа стали матросы «Республики» и их оппоненты с крейсера «Адмирал Макаров». Команды этих кораблей обратились с призывом ко всем матросам Балтики: «…Флот раскололся на несколько частей, вырабатывающих каждая отдельно свои правила взаимоотношений жизни и службы на судах и в командах… Мы для пользы общего дела, полного единения чинов флота, демократической свободы и защиты России полагаем необходимым иметь общий Совет депутатов Балтийского флота, в котором были бы представители всех судов и дивизионных комитетов… Этот Совет будет выразителем воли личного состава всего флота…»

Обращение команд линкора «Республика» и крейсера «Адмирал Макаров» нашли отклик у матросов. Все желали установления какого-нибудь порядка в своей среде. Если отсутствовали законы, то матросы желали, чтобы ими руководили их же «авторитеты» «по понятиям». Наиболее инициативные матросы под началом Н. Ховрина и Г. Силина разработали проект будущей организации Центрального комитета Балтийского флота, сразу же прозванного Центробалтом. Дыбенко почему-то и в этой группе не было.

Именно в эти неспокойные апрельские дни 1917 года в Гельсингфорс в качестве большевика-агитатора приехала Александра Коллонтай. В этой поездке ее сопровождал Федор Раскольников, который был к Коллонтай неравнодушен. Имея чин мичмана, но ни дня в реальности не служивший на флоте, Раскольников был в партии большевиков главным специалистом по матросскому вопросу. Однако в Гельсингфорсе Коллонтай неожиданно обнаружила, что никакого реального авторитета Раскольников среди матросов не имеет. Едва он начинал говорить, его непременно освистывали и сгоняли с трибуны. Зато ее приятно удивил матрос, которого ей рекомендовал Антонов-Овсеенко, уверяя, что тот пользуется авторитетом у матросов и может помочь организовать митинги. Этим матросом и был Павел Дыбенко. В тот день он показал, что авторитет у него действительно есть. Он одним зычным окриком мог в одну минуту привести в чувство матросскую толпу и заставить ее слушать оратора. И хотя авторитет этот строился именно на нахрапистости и угрозе применения физической силы, выбирать Коллонтай не приходилось. Как бы то ни было, но именно Дыбенко обеспечил Коллонтай массовость на митингах и лично сопровождал ее по кораблям, на которых Коллонтай выступала. При этом по шатким корабельным трапам он переносил ее на руках. Именно тогда Коллонтай и положила глаз на красивого, сильного и молодого матроса. Именно тогда она поняла, что партия в лице Дыбенко может заполучить хорошего матросского вожака, поддержка которого в надвигающейся борьбе за власть может стать определяющей. Кроме этого, красавец матрос понравился ей и как мужчина. Так начался знаменитый и скандальный роман, растянувшийся на шесть бурных лет. В своем дневнике Коллонтай запишет, что во время первой встречи Дыбенко «рассеянно оглядывался вокруг, поигрывая неразлучным огромным револьвером синей стали». Тут уж классика учения Фрейда, когда подсознание рождает соответствующие образы…

Началу бурного романа способствовало и то, что Коллонтай, несмотря на свои сорок пять, еще сохраняла черты красоты и элегантность аристократки. При этом она была одержима идеями «свободной революционной любви», «любви пчел трудовых» – доступной и ни к чему не обязывающей, а также была готова проверить эти идеи на практике. К тому же Коллонтай всегда нравились молодые мужчины, а Дыбенко был моложе ее на семнадцать лет.

Что касается Дыбенко, то у него никогда не было женщин такого уровня, как Коллонтай. На тот момент Коллонтай являлась одним из самых авторитетных членов партии большевиков, членом Исполкома Петроградского совета, участвовала в работе 7-й (Апрельской) конференции РСДРП(б) 1917 года. Она была в числе немногих делегатов, полностью поддержавших позиции В.И. Ленина, изложенные в «Апрельских тезисах», а потому пользовалась особым доверием Ильича. Через каких-то полтора месяца Коллонтай станет и членом ЦК РСДРП(б).

Для Дыбенко было очевидно, что, установив отношения с Коллонтай, он сможет обеспечить себе такое будущее, о котором не смел раньше и мечтать. Кроме этого, Коллонтай была дочерью генерала и бывшей женой генерала. Для матросской массы этот факт был также весьма весомым. Кто еще из матросов мог похвастаться, что спит не только с известной революционеркой-большевичкой, но и с дважды генеральшей? Я уже не говорю о том, что в чисто интеллектуальном плане Коллонтай находилась на несколько порядков выше предмета своего обожания, а потому сразу же принялась ненавязчиво учить Дыбенко теории и практике революции, надолго став для него мудрым наставником.

Называя вещи своими именами, в апреле 1917 года Коллонтай и Дыбенко просто нашли друг друга. Оба были просто необходимы один другому в плане революционной борьбы, необходимы друг другу для повышения личного авторитета и дальнейшей личной карьеры. Что касается влюбленности Коллонтай в Дыбенко, это у меня никаких сомнений не вызывает. Был ли по-настоящему влюблен Дыбенко, сказать сложно, но, по крайней мере, революционерка-генеральша была ему на тот момент симпатична. Так партией большевиков была одержана внешне незаметная, но на самом деле весьма важная победа в труднейшей борьбе за матросские массы – приобретен чрезвычайно ценный и перспективный союзник.

Уже во время первой встречи Дыбенко рассказал Коллонтай о скорой организации Центробалта и о том, что, в случае своего избрания туда, он будет твердо отстаивать среди матросов большевистскую линию.

Вернувшись в Петроград, Коллонтай сразу же рассказала товарищам по партии о своей находке и что Дыбенко необходимо ввести в организуемый Центробалт. Дело в том, что только что вернувшиеся на флот матросы-большевики, несмотря на свой личный авторитет среди матросов, в высших кругах партии большевиков пока никакого веса не имели, так как последнее время провели в тюрьме. В ЦК их просто не знали. Помимо всего прочего, Александра Михайловна была тогда и одним из руководителей большевистской военной организации, т. е. непосредственно занималась партийными организациями в армии и на флоте. И уж если она лично нашла для партийной работы на Балтийском флоте подходящего человека и ратует за него, то кто же будет против? Разумеется, что при такой мощной поддержке ЦК единодушно рекомендовал большевистской организации Гельсингфорса кооптировать Дыбенко в члены Центробалта. Вот так, достаточно случайно, Павел Ефимович и стал главной надеждой и опорой большевиков в Гельсингфорсе.

Думаю, что для гельсингфорсских большевиков указание ЦК о выдвижении Дыбенко в члены Центробалта стало неожиданностью. Но приказ есть приказ, тем более что именно партия большевиков выделялась тогда наиболее крепкой партийной дисциплиной.

* * *

А страсти в Гельсингфорсе все разгорались. На пленуме местного совета депутатов армии, флота и рабочих с докладом выступил левый эсер матрос Силин. Против проекта высказались офицеры, меньшевики и правые эсеры. Но сторонников образования Центробалта было больше. 30 апреля Центробалт был создан. От партии большевиков, как и было рекомендовано, в него вошел и Павел Дыбенко. Местом пребывания матросские депутаты избрали вполне комфортабельный транспорт «Виола».

Первое, что сделали члены Центробалта, – приняли устав, исключавший зависимость от породившего его Гельсингфорсского совета. В совете преобладали меньшевики и правые эсеры. В Центробалте левые эсеры, анархисты и большевики, которым конкуренты были совсем не нужны. Над «Виолой» «центробалтовцы» подняли придуманный ими флаг – красное полотнище с перекрещенными якорями и вышитыми буквами «Ц.К.Б.Ф».

Создание Центробалта стало звездным часом для Дыбенко. Именно он был избран его первым председателем, причем как делегат от транспорта «Ща». Выборы председателя проходили путем открытого голосования. При этом каждый из тех, кто желал занять этот пост, выступал с речью и своей программой деятельности. Речь Дыбенко (подготовленная для него Коллонтай), его громкий голос, властные манеры, нарочитая воинственность и бескомпромиссность произвели впечатление на депутатов, и за него проголосовало большинство. Это была большая победа не только лично Дыбенко, но и Коллонтай, и всей партии большевиков. Отныне под их контроль переходил весь Балтийский флот.

И все же почему именно Дыбенко выбрали председателем Центробалта? Говорить о том, что его якобы в 1917 году знал и обожал весь Балтийский флот, что он был необыкновенно популярен (как постоянно любил хвастаться наш герой), мягко говоря, некорректно. Если Дыбенко к тому времени и могли знать, то только на тех кораблях и судах, на которых он фактически служил. Интернета в то время не существовало, к тому же в условиях затяжной тяжелейшей войны команды кораблей и личный состав береговых частей существовали весьма изолированно друг от друга. Спросите у любого из служивших на флоте матросами ветеранов, много ли они знали матросов на других кораблях, в других соединениях и в других военно-морских базах? Максимум кого они могли знать – сослуживцев по учебному отряду, по своей боевой части и отчасти по кораблю, если тот был не лишком большим, ну, может быть, еще несколько земляков на ближайших кораблях. Вот и все. И это в советское время, когда на лучших матросов регулярно выпускались специальные агитлистовки, когда о лучших матросах писались статьи во флотской печати, а на первых полосах печатались их портреты. Что же тогда говорить о Балтийском флоте 1917 года? Да и чем вообще мог завоевать популярность у реально воевавших матросов баталер с какого-то вспомогательного судна, никогда в жизни не участвовавший в морском бою? Тем, что грабил сослуживцев и торговал ворованным вином? Об истинной, а не выдуманной «популярности» Дыбенко нам уже поведала резолюция общего собрания команды транспорта «Альфа». Так что все рассказы самого Павла Ефимовича и его записных биографов о небывалом авторитете Дыбенко на Балтийском флоте – это не больше чем сказки.

Для большевиков, с подачи Коллонтай, Дыбенко в тот момент стал как бы «своим», для анархиствующих матросов он был «своим» и раньше, по хулиганской и хамской манере поведения, для контрразведки Балтийского флота, а через нее и для командования флота он, как старый провокатор, также в некотором роде был «своим». Думается, что именно этим и объясняется стремительный взлет Павла Ефимовича, которого толкали наверх как матросские низы, так и офицерские верхи, да еще и большевистское руководство в лице Антонова-Овсеенко и Коллонтай.

Возникает вопрос: а почему, вернувшись после февраля 1917 года с каторги, матросы-революционеры не свели с провокатором Дыбенко свои счеты? Ответ лежит на поверхности. Когда большинство каторжан вернулись, достать Дыбенко было уже невозможно, т. к. бывший сослуживец-провокатор к этому времени возглавлял Центробалт, приобрел огромные связи в руководстве партии большевиков и стал для них недосягаем. Любое выступление против него грозило обернуться против самих заявителей как по линии большевистской партии, так и в виде мщения со стороны самого Дыбенко и его боевиков. Поэтому вернувшиеся с каторги Ховрин, Сладков и другие сочли за лучшее заключить с Дыбенко негласный нейтралитет. К тому же практичный Павел Ефимович сделал все от него зависящее, чтобы ввести преданных им сослуживцев в руководящие матросские органы, компенсируя им, таким образом, свое недавнее предательство. Перед бывшими каторжанами стал выбор: или, рванув на груди тельняшку, пытаться доказывать практически недоказуемое, рискуя вообще остаться вне центробалтовской кормушки, или же согласиться на предложенные им условия. Выбор был очевиден. Единственно, что они смогли сделать в дальнейшем, – презрительно игнорировать Дыбенко в своих мемуарах, в то время как тот, в своих, наоборот, хвастался их крепкой дружбой.

Товарищами (т. е. заместителями) председателя Центробалта были избраны матросы Ф. Ефимов и Р. Грундман, секретарем М. Заболоцкий, членами исполкома Центробалта матросы И. Соловьев, Лопатин, А. Штарев, П. Чудаков и А. Синицын. Помимо этого, при Центробалте была создана комиссия под началом матроса Г. Силина для подготовки общебалтийского флотского съезда. Большевиками из первых членов Центробалта являлись только И. Соловьев и П. Дыбенко (по его собственной версии). В ряде изданий говорится, что большевиком был и матрос А. Синицын.

Уже немного зная нашего героя, совершенно не удивительно, что едва началось формирование первого высшего выборного органа матросских коллективов Балтийского флота – ЦК Балтийского флота (вошедшего в историю как Центробалт), как Дыбенко сразу же сделал все возможное, чтобы оказаться там. Причем не на каких-нибудь вторых ролях, а в должности председателя Центробалта, человека фактически разделившего власть над флотом с его официальным командующим. Теперь зададимся вопросом, мог ли Дыбенко случайно попасть на столь высокую и важную в то время должность? Конечно же, нет! Оказаться на ней мог только «свой» человек, которому зачинатели революции могли доверять. При этом смешно говорить, что Дыбенко обладал в то время неким особым авторитетом, а тем более реальными заслугами и флот его знал. Конечно, имидж «матросского люмпена» импонировал части матросов, но, согласитесь, что для избрания на пост председателя Центробалта этого все же явно недостаточно. Для этого нужна еще и серьезная поддержка сверху. Но кого именно? О большевиках здесь говорить не приходится. Они были заинтересованы в выдвижении Дыбенко и сделали для этого все, что могли. Но они тогда были не в большом авторитете. Реальную популярность на Балтийском флоте имели в то время, как мы уже говорили, эсеры и анархисты. В том же ЦК Балтфлота первого состава из 33 членов было всего шесть большевиков, остальные же объявили себя левыми и правыми эсерами или анархистами.

Отметим, что, получив назначение на столь высокий пост, «большевик» Дыбенко сразу же объявил о своем полном признании верховенства Временного правительства над флотом и о неукоснительном исполнении всех правительственных решений. Да иначе и быть не могло, ведь именно для этого его и назначили на этот пост. Вполне возможно, что Дыбенко в то время честно отрабатывал мандат, выданный ему первыми представителями Временного правительства в Петрограде. По крайней мере, это объясняет и его «избрание», и то, с каким усердием он проводил в жизнь все директивы из столицы.

Однако вскоре ситуация в Центробалте серьезно изменилась. Прибрав власть к рукам, Временное правительство начало понемногу наводить порядок на флоте. Дыбенко не показался Керенскому достойной фигурой, и он начал активно подыскивал ему замену. Это, разумеется, не понравилось Дыбенко и другим анархиствующим членам Центробалта. Понимая, что дни его сочтены, Дыбенко из союзников Временного правительства немедленно перешел в лагерь его противников.

Официальная историография утверждает, что Дыбенко вступил в одну из большевистских организаций еще в 1907 году в Риге. В других источниках пишут, что членом партии Дыбенко стал в 1912 году на Балтийском флоте. Что касается самого Дыбенко, то в своих мемуарах он явно темнит, туманно намекая, что знался с большевиками и в Риге, и в Гельсингфорсе, но уклоняясь от конкретного ответа на вопрос о точном времени своего вступления в партию большевиков. Понять его можно, Павлу Ефимовичу очень хотелось, чтобы его считали большевиком с дореволюционным стажем, это давало право именоваться «старым большевиком» и быть причисленным к этой немногочисленной партийной элите, что давало серьезные политические преференции перед теми, кто вступил в партию в более позднее время.

Впрочем, сам Дыбенко, объявив себя в июле 1917 года главным представителем большевистской партии на Балтийском флоте, реально чувствовал себя все же больше анархистом, чем представителем партии Ленина. По этой причине и общаться он предпочитал с близкими ему по духу развеселыми и разудалыми анархистами, нежели с суровыми и дисциплинированными большевиками.

* * *

С созданием Центробалта на Балтийском флоте возникло опасное двоевластие. С одной стороны, командующий флотом и его штаб и вся вертикаль командной власти, а также назначенные на флот комиссары Временного правительства. С другой стороны, Центробалт и вся вертикаль замыкавшихся на него судовых и полковых комитетов.

С самого начала было очевидно, что взаимопонимания и доверия между этими структурами не будет. Чего стоило только желание «центробалтовцев» «демократизировать офицерский состав»! На деле это значило, что только Центробалт может утвердить того или иного офицера на новую должность. Без решения Центробалта командующий флотом был бессилен осуществлять кадровые перемещения офицеров, которых теперь не назначали сверху, а избирала сама команда. Порой «центробалтовцы» «либеральничали» и даже (опять же, в обход комфлота!) присваивали избранному командой командиру внеочередные звания. Но это были скорее исключения из правил.

Чем вообще занимался Центробалт первого созыва? Он утверждал решения комитетов кораблей и береговых частей, организовывал всевозможные совещания, собрания, митинги, осуществлял контроль за порядком на кораблях и в частях, присматривал за офицерским составом, и прежде всего за командующим флотом и его штабом.

При этом даже члены Центробалта понимали, что полностью доверять братве корабли нельзя. В протоколах Центробалта сохранилось исчерпывающее высказывание П.Е. Дыбенко на одном из заседаний, где речь шла о передаче матросам всей власти на кораблях: «В комитетах собрался народ хороший, стойкий, но ведь утопят корабли, если за ними не надзирать».

Появление Центробалта вызвало понятное раздражение центральной власти. С самого первого дня образования ЦКБФ было ясно, что он станет головной болью для правительства, так как матросы наглядно продемонстрировали, что не желают вообще никому подчиняться. Поэтому в противовес Центробалту в Петрограде был создан Центрофлот как высшая инстанция, объединяющая центральные комитеты Черноморского, Балтийского флотов, Сибирской и Северной флотилий.

В Центрофлоте преобладали матросы – сторонники левых эсеров и меньшевиков. Там находились матросы-большевики Н. Маркин, Н. Пожаров, И. Сладков, В. Полухин, Е. Вишневский и А. Штарев, однако они имели минимальное влияние. Центрофлот позволял более-менее сдерживать радикалов из Центробалта и других флотских комитетов.

Заметим, что Центрофлот сразу же отказался утвердить устав Центробалта. Впрочем, балтийцам на решения столичных начальников было глубоко наплевать. Они рулили так, как им хотелось. Напряженную борьбу вел Центробалт и с породившим его Гельсингфорсским советом. Повод нашелся быстро, т. н. «займ свободы». Совет выступил за займ на войну, Центробалт – против. В конце концов совет все же переборол «центробалтовцев», но всем было ясно, что это только начало противостояния.

Между тем Центробалт продолжал набирать очки в своей популярности среди матросов. Это не осталось без внимания Временного правительства, и уже 9 мая в Гельсингфорс прибыл военный и морской министр А. Керенский. Причем если командование флотом готовило министру положенную ему по должности торжественную встречу, то Центробалт демонстративно вынес решение об отмене всякого торжества. Тогда за организацию встречи взялся Гельсингфорсский совет. Отношения между конкурирующими структурами стали еще напряженней. После выступления Керенского на совете там была принята резолюция о революционной войне с Германией до победного конца.

Тем временем на «Виоле» собрались все члены Центробалта в ожидании Керенского. Настроены они были решительно. Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «Накануне приезда Керенского представители Финляндского областного исполнительного комитета совместно с командующим Балтфлотом и несколькими членами Центробалта устроили совещание о порядке встречи министра. На совещании было принято следующее решение: для встречи министра выделить от всех частей флота и армии почетные караулы, выстроив их шпалерами от вокзала до здания Гельсингфорсского исполнительного комитета. Встречать министра на перроне при выходе из вагона будут: командующий флотом, председатели областного исполнительного комитета, Гельсингфорсского исполнительного комитета, представители от меньшевиков и эсеров и в последнюю очередь – представитель от Центробалта. В связи с принятым решением по флоту был отдан соответствующий приказ. Однако через несколько часов после состоявшегося совещания вернулись из командировки большинство членов Центробалта и, узнав о состоявшемся решении, созвали пленум Центробалта. На заседании было принято следующее решение. Приказ командующего о параде в части, касающейся флота, отменить. Министра могут встречать по своему желанию гуляющие на берегу. Командующему флотом поручается согласовать вопрос, с пехотным командованием о посылке на вокзал к приходу поезда оркестра. Получив решение Центробалта, командующий флотом, представители областного и Гельсингфорсского Советов, меньшевистские и эсеровские лидеры, негодующие, явились к нам на маленькую “Виолу”. Грозя Центробалту от имени министра репрессиями, требовали отменить принятое решение. Центробалт остался непреклонен, оставив в силе принятое решение…

К перрону медленно подходил поезд с министром… на перрон вышел Александр Федорович (Керенский. – В.Ш.)… Рапортую, стараясь точно выразить требования и пожелания Балтфлота. Поморщился министр, но, видно, на народе не счел удобным прервать не по душе пришедшийся ему рапорт. По окончании приветствий министр в сопровождении командующего флотом и представителей местной власти в автомобиле отправился в здание Гельсингфорсского Совета на торжественное заседание. Центробалт не был приглашен на торжественное заседание в знак наказания за непокорность. Возвратившись на “Виолу”, доложил о происшедшем Центробалту. Приверженцы Керенского остались весьма недовольны. Они были уверены, что теперь Центробалту несдобровать. Министр соизволит за непочтение нас арестовать и разогнать. Торжественное заседание длилось около трех часов. В эти столь длинные, «томительные» часы мы все же не теряли надежды, что в конечном итоге министр смилуется и соизволит посетить маленькую “Виолу” и ее обитателя – непокорный Центробалт…

Вдруг телефонный звонок. Подхожу к аппарату:

– Слушаю. Центробалт.

– У телефона секретарь народного министра Керенского – Онипко. Министр Керенский приказал всему Центробалту ровно к четырем часам дня явиться на “Кречет” к командующему Балтийским флотом.

– Помилуйте! Центробалт ведь учреждение. Мы полагаем, что не учреждение ходит к министру, а министр – в учреждение. У нас ряд срочных и существенных вопросов, требующих немедленного разрешения. Доложите министру, что мы просим его зайти к нам…

…Министр, выйдя из Совета, прямо направился на “Виолу”. Встретили его по старому морскому обычаю – с фалрепными, рапорт отдали и пригласили на заседание. Министр нервничает и заявляет, что у него только полчаса свободного времени, которое он и может уделить нам…

– Слово для приветствия предоставляется народному министру Керенскому.

С жаром, с дрожью в голосе, с нотками плохо скрываемой злобы, красноречиво приветствует и тут же “по-отечески” пробирает нас министр. Говорит красно, да не о деле. Вдруг, забыв дисциплину, встает один из членов Центробалта, матрос Ховрин, и заявляет:

– Товарищ председатель! Я полагаю, что мы собрались не для митингования, а чтобы разрешить ряд практических вопросов. Полагаю, что господину министру следовало бы прямо перейти к делу.

– Товарищ Ховрин, я вам ставлю на вид, что вы позволяете себе прерывать министра.

Но Керенский уже потерял равновесие; судорожно сжав кулаки, он обрывает свою речь и бросает:

– Состав Центробалта придется пересмотреть. Адъютант, запишите.

Соглашаюсь с ним, что, и по нашему мнению, некоторые элементы (подразумеваю меньшевиков) следует удалить, ибо они мешают планомерной работе.

Между тем один за другим, с готовыми резолюциями, подкладываем проекты и доклады, в том числе и злосчастный устав. Не знаю, что повлияло на Керенского, может быть, просто не доглядел, но на уставе появилась его подпись и надпись: «Утверждаю».

Итак, матросы, дымя папиросами и перебивая министра, когда им этого хотелось, вставляли свои замечания. Думаю, что его специально провоцировали. Не выдержав, Керенский сорвался и заявил, что состав Центробалта надо пересмотреть. На этом все, собственно, и кончилось. Освистанный “центробалтовскими”, он в спешке покинул “Виолу”».

В своих воспоминаниях Дыбенко, как мы видим, отдает должное Ховрину, но на первом месте в конфликте все же выставляет себя. Он и говорит с помощником министра от имени всего Центробалта, именно он, а не кто-либо другой и самого Керенского ставит на место.

Выпячивание собственных заслуг в своих воспоминаниях для Дыбенко вообще характерно. При каждом удобном случае в своих мемуарах Павел Ефимович пытается показать, что он был самым главным матросом в Гельсингфорсе. Вот только один такой пример. После долгого рассуждения в Центробалте о вреде митинговых резолюций он неожиданно пишет:

«– Марусев, Ховрин, пора издавать свою газету.

А те сразу:

– Ну, что же? Надо начинать работать. Меньшевики уже выпускают свою. Организуют и партию. Везде вывесили объявления и приглашают всех записываться в их партию. Условия у них что ни на есть простые – только деньги вноси. И эсеры не отстают от них. Офицерство в эти партии так и прет. Имеют свою уже типографию и во главе печатного дела поставили Расторгуева, агитатор неплохой. Как же быть?

– Хотя нас мало, всего трое, средств нет, указаний нет, но начинать работать надо.

Шагаем на транспорт “Ща”. Немного помолчав, Марусев (с линкора “Республика”) предлагает:

– Пока пришлют нам кого-нибудь из Петрограда, нужно взять дело в свои руки. На “Республике” сделаем сбор средств, Светличного (матрос с “Республики”) отправим в Петроград, чтобы скорее кого-либо прислали, а пока на “Ща” откроем маленькую типографию. Будем работать на ротаторе. Редактора найдем. В первую очередь, выпустим воззвание и на кораблях приступим к организации ячеек.

Через два дня вышел первый коротенький бюллетень. Печатное дело двигалось туго. Только через неделю захватили в Гельсингфорсе соответствующее помещение вместе с типографией и, охваченные радостью, ожидали редактора из Питера. Наконец от ПК прибыл редактор Жемчужин. С его приездом нам казалось, что мы в десяток раз стали сильнее, что мы, наконец, станем на ноги, дадим кораблям вместо эсеровской стряпни свою газету. Уже вечером в типографии кипела работа. Линкоры “Республика” и “Петропавловск” щедро помогали. Утром вышла своя газета “Волна”… Наши ряды быстро росли и увеличивались не только по числу читателей газеты, но и по числу партийных руководителей: прибыли Владимиров, Старк и несколько позднее – Антонов-Овсеенко. Антонов-Овсеенко быстро овладел матросской массой и стал ее любимцем».

Хитрый Дыбенко напрямую не называет «некого неизвестного», который приказным тоном велит двум известным матросским авторитетам немедленно начать издавать газету и те тут же принимают приказ «неизвестного» к сведению, как подчиненные принимают приказ начальника. Но авторитеты туповаты и до конца не в силах понять глубокой мысли того, кто им приказывает, а потому глуповато спрашивают: «Как же быть?» На что тут же получают глубокомысленный ответ, что, мол, хотя никаких указаний еще нет, но начинать работать надо. С таким серьезным аргументом они, конечно же, соглашаются. При этом «приказывающий» напоминает двум матросам-большевикам с дореволюционным стажем, что их, настоящих вожаков, очень мало, по сути, их вообще всего трое. Двух из этой троицы – Марусева и Ховрина автор называет по фамилиям и с ними читателю все понятно. Но кто же третий, тот, который из троицы самый главный? Впрочем, нам дают информацию, что этот третий ведет первых двух не куда-нибудь, а именно на транспорт «Ща», то есть на судно, на котором обитал Павел Ефимович Дыбенко после своего возвращения в Гельсингфорс из Петрограда, так что читателю совершенно ясно, что третий – главный – это Дыбенко.

Можете посмотреть воспоминания Ховрина. Но и там относительно деятельности Дыбенко мы не найдем ни одной строчки. Словно его никогда в этом совете и не было. Что-то не запомнил Ховрин, как бодро шагал рядом с ним Дыбенко на транспорт «Ща», как говорится, запамятовал…

* * *

Однако вернемся к событиям 1917 года. В тот же день освистанный Керенский помчался на линкор «Республика», чтобы исправить ситуацию и заручиться поддержкой хотя бы там. Судя по всему, Керенский вообще не понимал, куда он попал и что происходит вокруг него. На «Павле» Керенского встретили еще хуже, чем в Центробалте, и выставили перечень вопросов, скорее похожих на ультиматум. Балтийцы потребовали у правительства немедленного уравнения пенсий, субсидий и пособий без различия чинов и званий, отделения церкви от государства и школы от церкви, поддержку пропаганды социалистических идей, повсеместного образования крестьянских Советов, заключения мира без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов, немедленной передачи всех помещичьих и монастырских земель крестьянским комитетам. Это были не просто политические вопросы, это была целая политическая и социальная программа. Были и личные нелицеприятные вопросы к министру. Керенский попался в настоящую ловушку. Как он ни изворачивался, но был освистан. Матросы объявили его ответы «неудовлетворительными» и прогнали морского министра с корабля.

По существу, в данном случае матросы выступили уже как самостоятельная политическая сила, имеющая и собственные политические задачи, и свою конечную политическую цель. Понял это или нет Керенский – неизвестно, но тот факт, что после этого он не убыл в Петроград, а еще раз попытался исправить положение, говорит о том, что скорее всего так ничего и не понял. Иначе бы министр повел себя совершенно иначе, ведь с каждым новым посещением кораблей он только ухудшал отношение матросов к себе. Разумеется, что полным провалом закончились визиты Керенского и на линкор «Петропавловск», и на крейсер «Россия», где ему даже не дали выступить.

Отныне между Временным правительством и лично Керенским, с одной стороны, и матросами Балтики – с другой, началась открытая конфронтация. Злопамятный Керенский сразу же напечатал серию статей о «предателях дела революции с линкоров “Республика” и “Петропавловск”». Судком «Республики» выступил тут же, в печати, с решительным протестом против «гнусных обвинений буржуазных и черносотенных борзописцев» и опубликовал заданные Керенскому вопросы. Вслед за этим прошло собрание судкомов всех стоящих в Гельсингфорсе кораблей, на котором был выражен протест против «клеветы буржуазной печати». Война с правительством, таким образом, была начата, но до ее победного конца было еще очень далеко. Впрочем, первый бой матросы выиграли вчистую. После столкновения с Керенским авторитет Центробалта в глазах матросов заметно вырос.

Затем в атаку на правительство ринулся Кронштадт, где матросы не желали довольствоваться вторыми ролями в разыгрываемом грандиозном политическом спектакле. Началось с того, что 13 мая Кронштадтский совет решил, что отныне начальник городской милиции должен выбираться кронштадтцами. Тогда же было определено, что по всем вопросам, касающимся города и дислоцируемого в нем флота, Временное правительство должно контактировать исключительно с советом. Однако 16 мая кронштадтцы передумали и залепили Временному правительству еще одну оплеуху, постановив: «По делам государственного значения Совет входит в сношение с Петроградским Советом, кроме этого было решено, что уже не только начальник милиции, а вообще все административные должности в городе замещаются членами исполнительного совета или же ими назначаются».

Реакция была предсказуемой. И Временное правительство, и Петроградский совет расценили решение кронштадтцев, как акт отложения Кронштадта от России. В прессе заговорили уже о независимой «Кронштадтской демократической матросской республике». Поднялся большой шум, причем критика была во многом справедлива, так как кронштадтцы действительно перегнули палку в своем революционно-демократическом рвении. Однако эффект получился совсем не такой как ожидали авторы травли Кронштадта. Как и в феврале, Кронштадт стал популярен по всей стране. О нем говорили, спорили, его проклинали, им восхищались, но равнодушных в отношении его не было. Со всей России в Кронштадт потянулись делегации, чтобы лично удостовериться в существовании «Кронштадтской республики».

Выступление кронштадтских матросов застало революционные партии врасплох. Партия эсеров посчитала, что кронштадтцы зарвались и раскачивают политическую ситуацию в сложный для Отечества момент. Меньшевики в более мягкой форме, но были с ними согласны. Анархисты, разумеется, были за Кронштадт, так как в их представлении только последовательная демократизация могла в конечном итоге привести к полной анархии. Что касается большевиков, то в лице В.И. Ленина война Кронштадта с официальным Петроградом только приветствовалась. Вождь РСДРП(б) рассматривал Кронштадт как детонатор новой революционной волны. Именно в это время, имея в виду именно Кронштадт, он писал, что «на местах революция зашла дальше, чем в Питере».

Между тем Временное правительство лихорадочно искало средства воздействия на мятежников. Решено было политически разоружить Кронштадт, раскассировав его главарей по отдаленным гарнизонам. Но это легко было решать в столичных кабинетах, однако никто не подумал, как все будет выглядеть в реальности. 21 мая в Кронштадт выехали председатель Петроградского совета лидер меньшевиков Н. Чхеидзе и член ЦК партии эсеров А. Гоц. Через день эту бригаду усилили министрами-«социалистами» Скобелевым и Церетели. Прибывшие потребовали от Кронштадтского совета отменить резолюцию от 16 мая. Однако все закончилось для гостей плачевно. Их почти сразу же выдворили с острова, а матросы обратились с воззванием «К народу всей России», заявив, что кронштадтцы остались на левом фланге великой армии русской революции, что они верят в то, что вскоре вся власть в стране перейдет в руки Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов.

Что касается Гельсингфорсского совета, то он полностью поддержал кронштадтцев, отпечатав их воззвание и распространив его среди матросов и солдат. Выразил свою полную поддержку Кронштадту и Центробалт. Таким образом, весь Балтийский флот фактически публично заявил о совсем неповиновении Временному правительству, как правительству, которое не проводит никаких реальных демократических реформ. Что касается самих кронштадтцев, то они вовсе не собирались отсиживаться на острове, а сразу же направили во все военно-морские базы флота и армейские части своих агитаторов. В составе делегаций были по большей части большевики, левые эсеры и анархисты: мичман Ф. Раскольников, матросы Н. Измайлов, И. Колбин, С. Семенов, Н. Баранов и т. д. Хуже всего приняли посланцев Кронштадта в Ревеле, где местные правые эсеры и меньшевики были весьма популярны, а матросы поддерживали правительство.

Но правительство не собиралось так легко сдаваться. Для приведения в чувство балтийцев решено было использовать законопослушных черноморцев, среди которых в тот момент преобладали правоэсеровские и меньшевистские настроения. Вскоре из Севастополя на Балтику прибывает делегация, отобранная командующим флотом вице-адмиралом Колчаком и его комиссаром эсером Бунаковым-Фундаминским. Возглавляли делегацию личности весьма колоритные: нацепившие на себя чужие тельняшки одесситы эсер Федор Баткин и меньшевик Константин Фельдман. Последний «прославился» в 1905 году, когда с дружком Березовским (дедушкой будущего олигарха!) возглавил мятеж на броненосце «Потемкин», а потом, бросив на произвол судьбы поверивших ему матросов, веселился в Германии на казенные потемкинские деньги со своей любовницей Розой Люксембург.

Видя лояльность черноморской делегации Временному правительству, Керенский возложил на делегацию тяжелую миссию: вылечить Балтфлот от «анархии». Делегация черноморцев была весьма представительной – почти две сотни агитаторов. Черноморцам был оказан торжественный прием в столичном цирке Чинизелли, где выступал бельгийский министр Вандервельде, эсерка Брешко-Брешковская и другие не менее колоритные личности. Присутствовавшие на митинге американский посол Френсис и английский Бьюкенен клятвенно заверили россиян в получении новых займов на войну. После митинга приободрившиеся черноморцы разъехались по балтийским военно-морским базам.

Как оказалось, гостей уже ждали и по указанию Центробалта готовили достойный прием. Едва посланцы Черного моря начинали выступать на митингах, как их дружно освистывали, а то и вовсе стаскивали за бушлаты с трибун. Даже вполне лояльный к столице Ревель и тот не воспринял черноморского ура-патриотизма. Одновременно Центробалт послал приветственную телеграмму в Севастополь с сообщением, что балтийцы просят принять и их делегацию для ознакомления с положением в Черноморском флоте под началом анархиста матроса Чугунова.

Обиженный на неуважение балтийцев, бывший «потемкинец» Фельдман обрушился с оскорблениями в адрес хозяев на страницах правительственной газеты «День». В ответ балтийцы пообещали переломать посланцу братского Черноморского флота ноги. В конце концов часть делегатов была распропагандирована балтийцами и заявила, что Фельдман никакой не моряк, а самозванец и они от него отмежевываются.

Не теряя времени, на Черноморский флот отправилась делегация балтийцев. Действовали в Севастополе балтийцы нахраписто и на редкость цинично. Первым делом они отчитали черноморцев за то, что те еще не поубивали своих офицеров, дали практические советы, как это лучше организовать. При этом вели себя в Севастополе посланцы революционной Балтики не как гости, а как хозяева. Они задирали офицеров, поносили адмиралов, пили и дебоширили. Такая удаль пришлась по вкусу многим местным матросам. Итогом поездки балтийцев в Севастополь стала резкая радикализация матросов Черноморского флота, приведшая спустя несколько месяцев к печально знаменитым «Варфоломеевским ночам» – массовым расстрелам офицеров.

П.Е. Дыбенко признает: «Посланные нами представители в Черноморский флот по прибытии на место оказались, с одной стороны, “плохими” дипломатами, а с другой, как говорится, забравшись в чужой огород, начали по-своему хозяйничать. Делегация Балтфлота, прибыв в Севастополь и ознакомившись с настроениями моряков на кораблях, на обширном митинге потребовала убрать адмирала Колчака как самого отъявленного контрреволюционера и предателя революционных моряков. Результатом деятельности делегации Балтфлота и чернофлотцев явилось перерождение чернофлотцев, которые, сорвав шпагу со своего властелина адмирала Колчака (странно, что прослуживший на флоте уже пять лет Дыбенко так и не узнал, что морские офицеры носят кортики, а не шпаги. – В.Ш.) и, бросив ее за борт корабля, потребовали от Временного правительства убрать из Черноморского флота Колчака. Действия нашей делегации не обошлись без “неприятностей” для Центробалта: черноморские комитетчики по телеграфу запросили подтвердить правильность полномочий делегации и в первую очередь – ее председателя товарища Чугунова, угрожая в противном случае арестом делегации. Много потом Центробалту пришлось писать “дипломатических писем”, дабы оградить свою делегацию от возможности ареста на обратном пути в Балтфлот с докладом о своей работе. За “разложение” черноморцев Керенский еще пуще прежнего стал метать огненные стрелы против Балтфлота и в первую голову – против Центробалта…»

В целом обмен делегациями между братскими флотами особого удовольствия не доставил ни тем, ни другим, но определенные последствия имел. Из воспоминаний Дыбенко ясно, что «центробалтовцы» к предстоящей схватке за власть готовились основательно, без лишних сантиментов, отбросив в сторону такие понятия, как демократичность, честность и порядочность. Конечная цель, как говорится, оправдывала средства.

* * *

Следующим этапом борьбы за власть стал 1-й съезд моряков Балтийского флота. Решение о проведении общебалтийского съезда было принято 2 мая 1917 года. Это было инициативой Центробалта. В результате съезда «центробалтовцы» хотели упрочить свои позиции на флоте и стать полноценным руководящим органом флота.

Драка на съезде предстояла нешуточная. Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «На съезде придется выдержать неравный бой: против маленькой группы большевиков будут выступать ревельцы, представители коалиционного правительства, заместитель военного и морского министра Лебедев, делегация черноморцев во главе с лейтенантом Вербовым и лжематросом Баткиным, с ними же комиссар Керенского Онипко и враждующие соседи – Гельсингфорсский Совет. Антонов-Овсеенко подбадривает. С ним мы разработали тактику нашей группы во время съезда и мероприятия для обработки делегатов. Решено прибывающих делегатов из Ревеля разместить в общежитии вместе с кронштадтцами и поручить кронштадтцам обработку ревельцев. К выступлению Лебедева пропустить побольше матросов с “Республики” и “Петропавловска” и в нужный момент сорвать его речь. Черноморцам не давать решающего голоса».

Сам съезд начался 25 мая в Гельсингфорсе и работал две недели. Всего собралось 220 делегатов от всех военно-морских баз, корабельных соединений и береговых частей. В советское время писали, что более трети делегатов были большевиками и им сочувствующими, около четверти – эсеры, меньшевики и анархисты, а остальные – беспартийные. Однако понятие «сочувствующие» – это большая натяжка. В то время, когда даже членство в партиях матросы меняли по несколько раз в неделю, а порой и по несколько раз в день, после очередного оратора на митинге, серьезно говорить о неких сочувствующих не приходится. Думается, что большевиков на съезде было не больше чем представителей их конкурентов по политической борьбе.

Как и следовало ожидать, представители всех революционных партий развернули на съезде упорную борьбу за упрочение своих позиций. Съезд, как председатель Центробалта, открыл Дыбенко. Однако первоначально в президиум его не выбрали. Против списка Центробалта весьма яростно выступили представители Ревеля и других баз южного берега Балтики. В итоге долгих споров и ругани президиум съезда возглавил эсер с крейсера «Адмирал Макаров» Рубанин, а его товарищами (т. е. заместителями) стали Дыбенко и матрос Маркин. Едва началась работа съезда, сразу же возникли серьезные разногласия между делегатами. Ревельцы потребовали от съезда доверия Временному правительству и выполнения всех приказов военного и морского министра Керенского. Ревельцев поддерживали представители Петрограда и Або. Однако большинством голосов их претензии были отклонены. Этот день был посвящен отчетам Центробалта за месяц его существования. Чтение отчета «О взаимоотношениях Центробалта со штабом флота» Дыбенко перемежал с нападками на командующего флотом и его штаб, обвиняя их в игнорировании Центробалта, а также на Гельсингфорсский совет, проводивший политическую линию меньшевиков. Из-за этого Рубанин едва не подрался с выступавшим. Разобиженный Дыбенко в знак протеста демонстративно покинул президиум, обложив напоследок председателя отборным матом. Однако предложенная Дыбенко резолюция была съездом все же принята. Отныне Центробалту официально предоставлялось право контролировать деятельность командующего и его штаба.

Затем и председатель Рубанин также был смещен со своего поста. На его место избрали более нейтрального командира линкора «Андрей Первозванный» эсера капитана 2-го ранга Лодыжинского. Центробалту все же удалось устоять, хотя порой перепалки грозили перейти врукопашную.

Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «…Огласили регламент. Взялись за повестку дня съезда. Опять споры. Требуют поставить утверждение устава Центробалта вторым вопросом. Невыгодно для нас. Провалят. Пока не устали, да и достаточно не обработаны, ревельцы будут придираться к каждому слову. Пришлось прибегнуть к обману и хитрости, ударить по самолюбию, и особенно ревельцев: как же такой важный вопрос будем решать без А.Ф. Керенского, который обещал приехать на съезд?.. Согласились. Кричат: “Правильно!” Отстояли свое».

Дыбенко откровенно хвалится, как он ловко хитрил и обманывал на съезде своих оппонентов. Какая же здесь большевистская честность и революционная справедливость…

Камнем преткновения стало предложение большевика Николая Маркина утвердить жесткую вертикаль подчинения судовых комитетов Центробалту, которое так и не утвердили. Снова схватились за грудки Рубакин с Дыбенко. Эсер Рубакин всячески поносил и Центробалт, и лично Дыбенко, обвиняя последнего в любовных шашнях с большевичкой Коллонтай и в предательстве общематросских интересов в пользу узко большевистских. Но драку снова удалось предотвратить, а большинством голосов съезд все же высказался за доверие к Центробалту.

Затем обсуждали устав Центробалта. Опять скандалили ревельцы, требуя принятии устава, разработанного штабом флота и комиссарами Временного правительства и ограничивавшего права Центробалта, делая его подчиненным комфлоту. После «бурного заседания» (как гласят документы) «центробалтовцам» удалось отстоять свои права, при 48 голосах против. В принятом уставе значилось, что Центробалт есть высшая инстанция для всех флотских комитетов и высший выборный орган и что «ни один приказ, касающийся жизни флота, исключая чисто оперативной и, связанной с ней технической деятельности, не имеет силы, без одобрения ЦКБФ».

Сам же Центробалт стал отныне подотчетен исключительно съезду моряков Балтийского флота. Таким образом, сепаратизм от центральной власти был оформлен юридически. Но матросы не забыли и о правительстве. Была выбрана делегация, которой поручалось заставить Керенского утвердить устав Центробалта. В нее вошли матросы: Маркин, Соловьев и Бурмистров из Кронштадта, Алексеевский с крейсера «Россия», Коринфский от порта Котка, Штарев от линкора «Севастополь», Марусев от линкора «Республика» и Олич с линкора «Гангут».

Затем на съезде появился управляющий морским министерством Лебедев, который повел себя весьма недальновидно, не оценив ситуации в зале. Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «К концу съезда прибыл Лебедев. Вскочив на трибуну, он, что называется, рвал и метал. Он усиленно подчеркивал, что принятие устава в таком виде означает непризнание правительства. Грозил немилостью А.Ф. Керенского и вынужденным роспуском съезда и Центробалта как вредных учреждений. Язык Лебедева оказался его же врагом. Он явно переборщил. Делегаты окрысились, а их еще больше подзадоривают выступавшие один за другим матросы с «Республики» и «Петропавловска». Как? Нами созванный съезд и избранный Центробалт будет разгонять нами же поставленный у власти министр! Разгонять нас, народных представителей! Нет! Этого моряки не допустят… Рассвирепели матросы. Лебедева исключили из списка почетных председателей съезда. Тут-то мы и перешли в решительное наступление. Предварительно принятый устав был поставлен на окончательное голосование. Приняли его почти единогласно. С этих пор немилость министра А.Ф. Керенского действительно стала витать над головами центробалтовцев. Но съезд целиком одобрил нашу работу и вынес резолюцию, что права Центробалта, выраженные в постановлениях съезда, моряки будут отстаивать в случае надобности силой оружия».

Здесь я верю Дыбенко, когда он пишет о матросах, которые «окрысились» и «рассвирепели» на представителя официальной власти. Думаю, что Лебедеву еще повезло, а то и приколоть штыками могли прямо у трибуны, с них бы сталось! Обратим внимание, что и на съезде в качестве своих боевиков «центробалтовцы» использовали наиболее революционных матросов с «Республики» и «Петропавловска». Но самое любопытное, что, начав с взаимных приветствий, к концу съезда вопрос уже встал о вооруженном мятеже против правительства. При этом матросы об этом открыто заявили властям, а те в бессилии лишь развели руками. А что им еще остается делать, когда совладать в открытом противостоянии с Гельсингфорсом и Кронштадтом им было не по зубам.

В ответ на своевольный созыв съезда балтийцами и не дожидаясь его окончания, Керенский неожиданно для всех сместил с должности выбранного матросами командующего Балтийским флотом вице-адмирала А.С. Максимова, назначив на это место крупного масона контр-адмирала Д.Н. Вердеревского.

Известие о «самоуправстве» Керенского вызвало вполне понятную ярость у матросов. Так команда линкора «Петропавловск», в знак протеста против нарушения матросской воли, демонстративно подняла вице-адмиральский флаг Максимова и направила делегатов на штабной «Кречет», где поднял свой контр-адмиральский флаг Вердеревский. Делегаты предъявили ультиматум – Вердеревский должен спустить свой флаг и убираться на все четыре стороны. Все это происходило на фоне работавшего съезда и еще больше накалило обстановку.

Поэтому по требованию делегатов на заседание съезда прибыли сразу два командующих: бывший – Максимов и только что назначенный – Вердеревский. Адмиралы с большим трудом успокоили разгневанных матросов, причем А.С. Максимов призвал их принять своего сменщика. Однако уже на следующий день Д.Н. Вердеревский наотрез отказался подписать антиправительственный устав Центробалта. Страсти снова накалились. Тогда, после бурных дебатов, по предложению Маркина было решено, что устав вступает в силу и без адмиральского одобрения.

Но это еще не все! Как раз в это время пришло известие о том, что ответная делегация балтийцев на Черноморском флоте по распоряжению Керенского в полном составе арестована. Съезд потребовал немедленно освобождения своих товарищей, грозя местью. Керенский пошел на попятную и балтийцев сразу освободили.

Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «Заключительный аккорд в решениях съезда Балтийского флота дал величайшее оружие в руки Центробалта, который и до этого фактически являлся хозяином флота. 1-й съезд, на который мы не возлагали больших надежд, явился благодаря неумелой политике чиновников Временного правительства первым звеном в цепи последовательной работы по обработке и созданию единой, сплоченной матросской семьи балтийцев, которые действительно умели ценить и отстаивать вынесенные ими решения. Группа делегатов съезда во главе с капитаном 1-го ранга Ладыженским (командир линкора “Андрей Первозванный”) и капитаном Муравьевым не смогла добиться своей цели – расколоть балтийцев и противопоставить кронштадтцев и гельсингфорсцев ревельцам, абовцам и петроградцам. После 1-го съезда состав Центробалта усилился большевиками и левыми эсерами. Занимавшие до того непримиримую позицию ревельцы, главным образом из-за недружелюбного отношения гельсингфорсцев к командующему флотом адмиралу Вердеревскому (выдвиженец ревельцев), подчинились решениям съезда. Оборончески настроенные ревельцы, неоднократно выносившие верноподданнические резолюции поддержки Временному правительству, после обработки их на съезде и после посещения стоявших на Ревельском рейде кораблей кронштадтской делегацией постепенно, по выражению комиссара Временного правительства Онипко, перерождались, обольшевичивались. После решений съезда власть командующего во флоте была сведена на нет. Вердеревский, зарывшийся в ворохе бумаг на «Кречете», фактически являлся безвредным орудием в руках Центробалта».

В целом, несмотря на бушевавшие на съезде страсти, Центробалту удалось решить все свои вопросы и стать рупором Балтийского флота. При этом противоречия между правительством и матросами-балтийцами, которые пытались устранить на съезде, еще больше обострились до степени прямой конфронтации.

Разумеется, что Временное правительство было представлено не самыми достойными людьми, начиная с масона и авантюриста А.Ф. Керенского. Однако шла тяжелейшая война, в которой к тому времени уже наметился победный перелом (если брать общее соотношение сил Антанты и Тройственного союза). Надо было лишь еще немного выстоять, чтобы Россия получила все выгоды, причитавшиеся победителю. На таких позициях находилось и большинство революционных партий, которые умоляли матросов прекратить разброд и анархию, немного потерпеть и если уж не воевать самим, то хотя бы не мешать это делать другим.

Что касается большевиков, имевших, как известно, с Германией свои собственные отношения (пресловутый «пломбированный вагон», деньги германского Генштаба на революцию и т. д.), то их задачи и цели в данном случае полностью совпали с взглядами балтийцев. Это открывало перед большевиками хорошие перспективы к будущему взаимовыгодному сотрудничеству.

* * *

Несмотря на определенные успехи, далеко не все для матросской братии было так радужно. Почти одновременно с проведением 1-го съезда моряков Балтийского флота была образована оппозиционная общественная организация – Союз офицеров, врачей и чиновников (Промор). Возглавили Промор весьма авторитетные на Балтике командир линкора «Севастополь» капитан 1-го ранга П.В. фон Вилькен и капитан 2-го ранга Г.К. Граф. Новый союз сразу нашел полное взаимопонимание с Центральным комитетом Всероссийского военного флота (Центрофлотом), где руководящие позиции надежно держали в своих руках представители правых эсеров и меньшевиков.

Факт отставки матросского ставленника популиста вице-адмирала А.С. Максимова (по национальности финна) и замена его на верного Временному правительству контр-адмирала Вердеревского следовало считать значительной победой правительства, Центрофлота и Промора над Центробалтом и поддерживающими его матросскими массами.

Разумеется, противостояние этим не закончилось. В ответ на образование Промора и на позицию Центрофлота Центробалт начал публично аннулировать распоряжения морского министра Керенского. Поразительно, но во время подготовки летнего наступления на фронте 1917 года, которое должно было стабилизировать фронт и облегчить военную ситуацию, Центробалт занял откровенно пораженческо-предательскую позицию по отношению к своей стране. Центробалтовцы не только заявили, что Балтийский флот в этом наступлении никакого участия принимать не будет, но и написали об этом в печати. Учитывая, что германская разведка работала весьма профессионально, данный факт не чем иным, как откровенным предательством государственных интересов и своего народа, назвать невозможно. Впрочем, Центробалт это нисколько не волновало, так как его члены считали себя не только самым революционным «учреждением», но и самым демократическим. Ну а там, где полная демократия, там, как известно, разрешено все.

Выступил Центробалт против применения смертной казни за воинские преступления и уголовные преступления. Этим революционные матросы также внесли свой существенный вклад в развал армии и флота. Как можно не иметь такого инструмента воздействия в стране, ведущей тяжелейшую и кровопролитнейшую войну? Что касается ратований «центробалтовцев» за отмену смертной казни уголовникам и убийцам, то здесь тоже все логично. Ведь если расстреливать убийц, то, следовательно, надо было дать правовую оценку своим же сотоварищам, убивавшим офицеров в феврале 1917 и творившим другие беззакония! Пойди на это Центробалт, он сразу же потерял бы доверие уголовной части матросского электората, который был в тот момент весьма значителен. Да и сами «центробалтовцы» тоже были кое в чем замешаны, так что блюли в данном случае и личную безопасность.

По-прежнему Центробалт боролся и за свое исключительное право контролировать служебную деятельность офицеров, смещать и перемещать их по своему усмотрению, исходя из их политических, но никак не профессиональных качеств, за исключительное право самому выбирать на командные посты понравившихся Центробалту либералов и демократов. Надо ли говорить, что в условиях войны такая кадровая политика была равносильна смерти.

Когда в июне 1917 года Керенский подписал распоряжение Балтийскому флоту сформировать шесть ударных батальонов из добровольцев-матросов для отправки на фронт, Центробалт ответил ему откровенно издевательской резолюцией: «Ввиду недостатка специалистов на кораблях и угрозы наступления немецкого флота ни один матрос, верный революции, не может покинуть корабль. Излишек офицеров может быть, в порядке приказа, откомандирован на сухопутный фронт. Тот, кто добровольно покинет корабль, исключается из списков флота и считается дезорганизатором последнего».

Дыбенко знал, что делал. Дело в том, что резолюция, о которой тут же, разумеется, узнал весь Балтийский флот, способствовала дальнейшей популярности Павла Ефимовича.

Кстати, реально на тот момент на флоте действительно имелся переизбыток рядового состава, т. к. учебные отряды и школы работали на полную мощность, принимая все новых и новых призывников. Флот готовился принять в свой состав новейшие линейные и легкие крейсера, эсминцы и подводные лодки и предстояло комплектовать их команды. Кроме этого, перекомплект личного состава заранее планировался с учетом возможных потерь в боях. Но новые корабли в строй так и не вошли, а потери почти невоюющий флот нес минимальные. Если в чем и был дефицит, так это именно в профессиональных офицерских кадрах. Выпускников Морского корпуса катастрофически не хватало. Именно поэтому был в срочном порядке создан Севастопольский морской корпус и курсы т. н. «черных гардемаринов» (ускоренные курсы подготовки флотских офицеров), осуществлялся призыв офицеров запаса и назначение на офицерские должности гражданских штурманов и механиков. Так что иначе как откровенным издевательством над здравым смыслом (не говоря уже о гражданской позиции) данную телеграмму Центробалта назвать просто нельзя.

Еще раз повторюсь, что в это время шла не просто война, а война на территории Российского государства, ставшая к этому времени по своей сути уже ВОЙНОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ! Поэтому, называя вещи своими именами (а не прикрываясь революционными лозунгами), в тот момент Центробалт выступал как верный союзник германского кайзера.

В целом все резолюции Центробалта в то время носили ярко выраженный популистский характер, имея лишь одну цель – любой ценой заручиться поддержкой матросских масс. Боятся матросики за свои кровавые делишки в феврале – вот вам индульгенция об отмене смертной казни за ваши преступления. Не желают матросики защищать Отечество и рисковать своими драгоценными жизнями, а желают хорошо спать и сытно кушать в тыловых Гельсингфорсе и Кронштадте – вот вам индульгенция о запрещении воевать на сухопутном фронте.

Дальше больше. Пытаясь хоть как-то навести порядок против анархии и произвола в государственных масштабах, Временное правительство принимает закон о преступлениях против государственного спокойствия, согласно которому организаторы массовых антигосударственных выступлений наказывались каторгой. С точки зрения любого государства, все, безусловно, правильно и, главное – совершенно законно. Назовите мне хотя бы одно нормальное государство, поощряющее антигосударственную деятельность. Но то, что было нормально для всех, было ненормально для Центробалта. Братишки сразу же разглядели в данном законе опасность для себя, а разглядев, немедленно отреагировали гневной резолюцией, указав, что статьи закона «направлены специально против революционного, трудящегося класса и что это есть посягательство Временного правительства на народную свободу, свободу слова, печати…». Помимо этого, было постановлено «препятствовать всеми имеющимися у нас средствами проведению в жизнь 129-й и 131-й статей (статьи о наказании за организацию массовых беспорядков. – В.Ш.). Напоминаем коалиционному министерству, что оно обязано исполнять волю народа, а не приказывать ему».

Так-то оно так, написано патетично и красиво, и любое правительство в идеале на самом деле обязано выполнять волю народа. Однако оно же обязано и эффективно руководить этим же народом. А еще никто в истории человечества (и Центробалт в том числе) не придумал, как можно руководить государством без законов и приказов, без дисциплины и порядка в стране.

На фоне резкого обострения отношений с государственными властями отношения матросов Балтики с партиями правых эсеров и меньшевиков (поддерживающих эту власть) также ухудшились, и авторитет этих партий начал падать. Матросы по своей обычной привычке стали массово покидать ряды этих партий и искать для себя другие, более для них привлекательные. Свято место, как известно, пусто не бывает, и образовавшуюся пустоту немедленно заполнили конкуренты – большевики, левые эсеры и анархисты. Все эти три леворадикальные партии были настроены, так же как и Центробалт, агрессивно против Временного правительства, требуя продолжения революции до ее полной победы. Большевики при этом подразумевали диктатуру пролетариата, левые эсеры видели в качестве главного движителя революции не малочисленный российский пролетариат, а многомиллионное трудовое крестьянство. Что касается анархистов, то их просто не устраивал сам институт государства. В целом идеи леворадикальных партий и балтийской братвы на данном этапе полностью совпадали. При этом обе стороны сейчас еще и весьма нуждались друг в друге. Балтийцам нужна была опора на определенные политические теории, чтобы их беспредел обрел хоть какой-нибудь теоретический базис, леворадикалам же был нужен Центробалт и Балтийский флот, как реальная вооруженная сила, которая обеспечила бы им будущий вход во власть. Начался самый настоящий политический торг, во время которого каждая из сторон преследовала свои личные интересы, рекламировала свой «товар» и интриговала против конкурентов. Центробалт в каком-то смысле уподобился богатой невесте, которой предстояло сделать выбор между искушавшими ее женихами.

В данной ситуации наиболее предпочтительные шансы «пойти под венец» с Центробалтом оказались у большевиков. Причин тому было несколько.

Во-первых, в сравнении с конкурентами РСДРП(б) имела хорошо отработанную внутреннюю организацию, опытных функционеров, строжайшую внутреннюю дисциплину, необходимые финансовые средства и, безусловно, выдающегося руководителя в лице В.И. Ленина. Что касается левых эсеров, то они все еще представляли лишь одну из фракций формально все еще единой эсеровской партии (окончательно левые эсеры порвут со своими правыми коллегами лишь в ноябре – декабре 1917 года), а потому по всем позициям были слабее, чем большевики. Об анархистах и говорить нечего, т. к. сами принципы их учения отрицали и жесткую партийную организацию, и дисциплину.

К июню 1917 года авторитет большевиков на Балтийском флоте значительно вырос. Но еще раз напомним, что вырос он исключительно по причине взаимной ненависти к Временному правительству, а не по какой-либо иной. Как известно, ничего лучше не сплачивает, как наличие общего врага. Но что произойдет, когда этот общий враг исчезнет? Тогда этого сказать не мог никто…

Официально «обручение» Центробалта и большевиков произошло на Всероссийской конференции военных фронтовых и тыловых организаций РСДРП(б), проходившей в Питере с 16 по 23 июня 1917 года. Делегатов Балтийского флота там представляли член Центрофлота большевик Н. Маркин, член Центробалта Н. Ховрин, член гельсингфорсской делегации большевик М. Афанасьев, лидеры кронштадтских большевиков матросы Е. Зинченко и И. Егоров. Наибольшей активностью из них отличался Н. Маркин, имевший, как сын убитого жандармами революционера, большие связи в большевистской партии. На конференции Маркин озвучил цифру – 4 тысячи членов большевиков среди матросов Балтийского флота, из которых почти полторы тысячи служат на линейных кораблях. Если названные Маркиным цифры были даже завышены, если при этом большая часть этих членов партии вступили в нее всего несколько дней назад, после выступления очередного оратора, все равно Маркин наглядно продемонстрировал весьма возросшее влияние большевиков на Балтийском флоте. Отметим и сохранившуюся тенденцию – наиболее радикальными (в данном случае пробольшевистски настроенными) по-прежнему оставались команды никогда не воевавших кораблей, прежде всего линкоров. На эсминцах и подводных лодках, а также в Ревеле и Або влияние большевиков было, как и раньше, не слишком значительным.

После завершения конференции все делегаты отправились в Кронштадт, чтобы продемонстрировать местным матросам свою значимость и силу. На Якорной площади был собран 20-тысячный митинг, на котором кронштадтцы огласили свое приветствие конференции большевиков. Приезд столь представительной делегации РСДРП(б) и грамотная работа делегатов на кораблях и в частях еще больше упрочили положение большевистской партии в таком стратегически важном для них гарнизоне.

Из Кронштадта часть делегатов, не теряя времени, поспешила в Гельсингфорс. Там тоже прошли демонстрации в поддержку большевиков, а для делегатов была организована достойная встреча на «Виоле», с накрытием столов и здравицами в честь Ленина и Центробалта.

Ободренные поддержкой большевиков, «центробалтовцы» решают снова поднять вопрос о выборности командующего флотом. Новая резолюция, по словам члена Центробалта Н. Измайлова, «дышала ненавистью к Временному правительству». Лозунги были, как и обычно, самые популистские, но общий тон стал еще более жестким. Чтобы хотя бы немного утихомирить страсти, командующий флотом Вердеревский встретился с членами Центробалта. Характерно, что Дыбенко на эту встречу сотоварищи не взяли, боясь его неадекватного поведения. Возможно, именно поэтому командующему и матросам удалось договориться «не допускать крайних вооруженных мер борьбы против Временного правительства». Фактически Вердеревский уговорил матросов хотя бы временно отказаться от вооруженного мятежа против государственной власти, к чему их откровенно провоцировали большевики. Соглашение, подписанное восьмью «центробалтовцами», вызвало гнев Дыбенко и его группы. Обиженный неуважением Дыбенко стал требовать перевыборов Центробалта, чтобы изгнать из него представителей эсеров, меньшевиков и анархистов. 30 июня под нажимом большевиков Центробалт поставил вопрос о сложении своих полномочий. Когда же на «Виолу» прибыли вновь избранные в гарнизонах «центробалтовцы», старые отказались покидать уютное судно. Теперь на заседаниях Центробалта рядом заседали представители сразу двух созывов: «старики», уже отстраненные от власти, но еще не сдавшие свои полномочия, и «новички», уже вступившие во власть, но еще не взявшие фактически бразды правления в свои руки. Так как «старики» наотрез отказались покидать «Виолу», то новые члены Центробалта перебрались на куда более комфортабельную бывшую императорскую яхту «Полярная Звезда», специально переведенную для этой цели из Петрограда в Гельсингфорс. На гафеле яхты подняли флаг Центробалта, но точно такой же флаг реял и над «Виолой», где засели «старые центробалтовцы». Лишь через несколько недель «стариков» удалось спровадить по своим частям, очень уж им не хотелось отрываться от сытной кормушки.

Что касается Павла Ефимовича, то он, разумеется, как преданный большевик, остался в новом составе Центробалта. Теперь Павел Ефимович по праву расположился в яхтенных апартаментах Николая Второго, где его и навещала Александра Коллонтай.

Между тем Временное правительство, понимая, что дальнейшее попустительство смерти подобно, все же начало действовать. На фронте была введена смертная казнь, часть наиболее анархиствующих полков была расформирована, начались аресты наиболее одиозных агитаторов и сторонников поражения России в войне. Впереди была решительная схватка за власть между руководством страны и левыми политическими партиями, впереди была схватка между Временным правительством и балтийцами. Впереди был июль 1917 года…

Глава седьмая

Июльский путч

Еще с апреля 1917 года на флоте ходили слухи о готовящемся грандиозном наступлении наших войск на фронте. Слухи горячо обсуждались. И Центробалт, и большинство судовых комитетов были против наступления.

Вот, например, весьма типичная резолюция митинга команды учебного судна «Африка» от 29 июня 1917 года, опубликованная в большевистской газете «Волна»: «Мы, матросы учебного судна “Африка”, в количестве 345 человек, обсудив вопрос о наступлении, начатом русскими войсками по настоянию англо-франко-американской и русской буржуазии, находим это наступление вредным для дела революции… Мы категорически протестуем против такого наступления и выносим строжайшее порицание всем этим кровожадным и ненасытным народной кровью – министрам-капиталистам и вместе с тем министрам-социалистам, идущим против демократической программы, по тем же, грабительским договорам, заключенным Николаем Кровавым… Мы полагаем, что один только единственный выход из этой кровопролитной войны, – необходимость перехода всей власти в руки трудящегося народа С.Р.С.Д. и немедленного предложения справедливого мира всем народам… Председатель собрания Измайлов, секретарь Лазуткин».

Резолюция в самом деле грозная, но и прелюбопытная. Во-первых, что это за такая «Африка», команда которой решает столь стратегические вопросы, как целесообразность фронтовых наступлений? Учебное судно «Африка» было в 1917 году уже столь старой и проржавевшей лоханью, что ее уже боялись выпускать даже за пределы аванпорта. С началом войны «Африка» встала на мертвый якорь в Кронштадтской гавани, и лишь дно вокруг нее все больше заполнялось выброшенным за борт мусором. Не найдя для ветерана лучшего применения, его приспособили для обучения водолазов.

Итак, «африканцы», ни разу в жизни не видевшие не то что живого немецкого солдата, но не слышавшие даже отдаленных орудийных залпов, собравшись скопом, толкуют «на майдане», как следует вести войну мирового масштаба, в ходе которого находят принятое высшим командованием решение на активизацию боевых действий вредным и выносят им свое строжайшее порицание. При этом при штатной команде в полторы сотни человек резолюцию митинга подписывает почему-то вдвое большее количество людей… То, что команда «Африки» на самом деле занималась словоблудием, а не боевой подготовкой, говорит тот факт, что уже в следующем году пароход оказался в столь плачевном состоянии, что был списан в плавучий склад.

Обращают на себя внимание и ругательства в адрес министров Временного правительства. Отметим, что их совсем не случайно поносят и как капиталистов, и как социалистов. Почему? Да потому, что в правительстве более удачливые конкуренты большевиков, левых эсеров и анархистов – правые эсеры и меньшевики. Подписывают резолюцию соответственно матросы-большевики Измайлов и Лазуткин. Именно поэтому данную «правильную» резолюцию печатает и большевистская газета. Однако митинг есть митинг. На следующий день на проржавевшую «Африку» приедут агитаторы анархисты, соберут все тех же «африканцев» и те столь же легко проголосуют за резолюцию анархистов-коммунистов, которая будет не менее революционной, чем нынешняя, но продемонстрирует всем, что на «Африке» все почитают не Маркса с Лениным, а Кропоткина с Бакуниным. Ну а послезавтра на «Африке» объявятся и припоздавшие левые эсеры, и все повторится снова.

На самом деле матросов интересовало только одно – чтобы их не послали на фронт. Отсюда и отношение к стратегическому наступлению – а вдруг будут большие потери и тогда начнут снимать лишних людей с кораблей и отправлять в окопы? Ну а кого еще снимать, как ни лишних ртов с никому не нужной «Африки»! А потому «африканцы» голосовали дружно и однозначно, голосовали не из-за переживаний за все человечество («справедливый мир всем народам»), голосовали за спасение собственных жизней…

Сегодня историки доказали, что наступление июня 1917 года было блестяще подготовлено командованием, но провалилось из-за катастрофического падения дисциплины в русских войсках. В первые дни был действительно достигнут серьезный успех, но развить его не удалось. Отборные ударные части, начинавшие наступление, к этому моменту были в основном выбиты. Обычные же пехотные части отказывались наступать. Войска стали обсуждать приказы в «комитетах» и митинговать, теряя время, или вовсе отказывались продолжать воевать под самыми разнообразными предлогами – вплоть до того, что «своя артиллерия так хорошо поработала, что на захваченных позициях противника ночевать негде».

Потери были невелики, но в данном случае имели катастрофические последствия, так как они пришлись прежде всего на отборные, «ударные» части. С выбытием из армий всего «здорового» элемента оставшаяся солдатская масса окончательно потеряла военный облик и превратилась в совершенно неуправляемую вооружённую толпу, готовую бежать от малейшего нажима неприятеля.

Из хроники событий: «Армия настолько утратила боеспособность, что атака 3-х немецких рот опрокинула и обратила в бегство две русские стрелковые дивизии: 126-ю и 2-ю финляндскую. Противника пытались сдерживать более дисциплинированные кавалерийские части, офицеры-пехотинцы и одиночные рядовые. Вся остальная пехота бежала, заполнив своими толпами все дороги и, как описал это генерал Головин, «производя… величайшие зверства»: расстреливая попадавшихся к ним на пути офицеров, грабя и убивая местных жителей, без различия сословия и достатка, под внушённый им большевиками лозунг «Режь буржуя!», насилуя женщин и детей. О том, какого масштаба достигло дезертирство, можно судить по такому факту: один ударный батальон, присланный в тыл XI армии в качестве заградотряда, в район местечка Волочиск, задержал 12 000 дезертиров за одну ночь».

Как это ни покажется странным, но на Северном фронте лучше всех дрались как раз моряки-балтийцы. В отличие от гельсингфорсцев и кронштадтцев матросы Ревеля имели на ход войны свое отличное мнение. Большинство из них, в отличие от представителей тыловых баз, уже участвовали в боях и знали почем фунт лиха. Вот из таких матросов и был в начале 1917 года сформирован в Ревеле морской батальон, который в дань моде того времени назвали «Ревельским батальоном смерти». Плохо обученные сухопутным приёмам боя, моряки-ударники понесли большие потери, но с честью выполнили поставленную боевую задачу. Вот что писала газета «Биржевые ведомости» от 18 (31) июля 1917 года: «Всероссийский центральный комитет по организации добровольческой армии сообщает о действиях ревельского батальона. Получив задачу прорвать две линии окопов, батальон прорвал четыре линии, желая закрепить захваченное, батальон попросил поддержки, но вместо поддержки батальон был обстрелян своими же. Под двойным огнем батальон начал отход на первоначальные позиции. Потери были громадны: из 300 моряков, входивших в состав батальона, не ранено всего 15 человек. Три офицера: подпоручик Симаков, мичман Орлов, мичман Зубков, не желая отступать, застрелились. Командир батальона штабс-капитан Егоров скончался от полученных им 13 ран».

Вечная память этим офицерам и матросам-ревельцам. Но кто сегодня знает о подвиге Ревельского батальона? Историки их оболгали, как «наймитов» все тех же министров-капиталистов, а товарищи, сидевшие в тыловых базах – и вовсе их предали…

* * *

В конце июня 1917 года, когда до Петрограда дошли известия о провале наступления, там начались волнения. Первыми взбунтовались солдаты 1-го пулемётного полка, не желавшие отправки на фронт, а желавшие оставаться в тыловом Питере. На самом деле «полк» насчитывал более 11 тысяч солдат и являлся учебным депо по формированию маршевых рот и пулеметных команд для фронта. Однако начиная с февраля никто из солдат идти на фронт не желал, поэтому численность полка постепенно достигла 12 тысяч человек, проводящих время в безделье, пьянках и слушании бесконечных агитаторов. К большевикам «пулеметчики» относились нейтрально, так как вообще особо в революцию не лезли, желая лишь отсидеться в теплых казармах до окончания войны. В реальности пулеметный полк представлял собой огромную вооруженную банду, которая являлась для правительства такой же головной болью, как и Центробалт. Усугубляло ситуацию и то, что квартировал полк на Выборгской стороне, где располагались заводы и рабочие районы. К июлю месяцу Выборгская сторона стала почти суверенной республикой, не подчиняющейся центральному правительству. Представители власти туда старались лишний раз не показываться.

Одновременно с анархиствующими «пулеметчиками», начались волнения и на заводах, где рабочие под влиянием большевиков и левых эсеров выдвинули уже политические требования немедленной отставки Временного правительства, передачи власти Советам и переговоров с Германией о заключении мира. Выступления рабочих были, разумеется, немедленно поддержаны и враждебным правительству Центробалтом.

Левые партии, пользуясь слабостью власти, усиленно раскачивали ситуацию, стремясь ее дестабилизировать. Конкретных планов, что делать дальше, у них пока не было. Именно в это время В.И. Ленин сказал свою крылатую фразу о том, что главное ввязаться в драку, а там уже по ходу дела разберемся, что к чему. Так как большевики были еще крайне слабы для самостоятельного выступления, поэтому пока они решили объединить под антиправительственными лозунгами всех недовольных и посмотреть, что из этого может получиться. Именно этим и объясняется двойственная позиция РСДРП(б) в июле 1917 года. Что же касается левых эсеров, то в тот момент они все еще занимались внутрипартийной борьбой со своими пришедшими во власть правыми коллегами и только-только вырабатывали самостоятельную политическую программу. Не дремали и анархисты, организовавшие штаб на даче Дурново, вблизи металлического завода и завода Промет. Помимо старых идейных анархистов, там крутилось большое количество и новообращенных, среди которых преобладали матросы.

Между большевиками, левыми эсерами и анархистами шла настоящая драка за воинские части Питера. Однако никто из них серьезного перевеса над конкурентами так и не добился.

ЦК партии большевиков считал, что настала пора напомнить обществу о своем существовании, т. к. авторитет их среди народных масс оставлял желать лучшего. Так, на состоявшемся в июне Первом Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов подавляющее большинство получили эсеры и меньшевики, а большевики потеряли даже то влияние, которое имели до съезда. Более того, делегаты дружно отвергли курс большевиков на прекращение войны и уничтожение системы «двоевластия» (правительство – Советы). Отказался съезд проводить и массовую антиправительственную демонстрацию, которую пытался организовать В.И. Ленин. Обозленный Ильич обозвал делегатов «соглашателями», впрочем, что ему еще оставалось?..

Наряду с борьбой за «пулеметчиков» борьба шла и за Кронштадт, который также мог оказать реальное влияние на расклад сил в случае вооруженного противостояния. К июлю в Кронштадте первенствовали анархисты. Большевики занимали вторую позицию по популярности, но в затылок им уже горячо дышали левые эсеры. Большевиков в Кронштадте представляли Ф.Ф. Раскольников и С.Г. Рошаль. Выбор этот был, прямо скажем, не слишком удачным, так как первый был недоучившимся мичманом и матросы относились к нему с подозрением, а второй – вовсе недоучившимся студентом. Но других кадров у Ленина просто не было. Единственным авторитетом для матросов на тот момент являлась Александра Коллонтай, но она, «приручив» Дыбенко, окучивала Гельсингфорс и Центробалт и на Кронштадт просто не могла разорваться.

Именно тогда состоялась и первая встреча П.Е. Дыбенко с В.И. Лениным. Вот как описал ее сам Дыбенко: «Пробираюсь из комнаты в комнату (речь идет об особняке Ксешинской. – В.Ш.), спрашиваю, можно ли Ленина видеть. – А вы кто такой? – Я председатель Центробалта! Стою, расспрашиваю. Из соседней комнаты выходит человек средних лет, среднего роста, внимательные, с усмешкой глаза.

– Это Ленин.

Подхожу к нему.

– Разрешите получить от Вас кое-какие указания и информацию для нашей работы, а то много ходят слухов о готовящемся вооруженном выступлении.

Говорю, кто я; деловито, коротко обмениваемся парой фраз. От Ленина узнал, что никакого выступления не готовится, предполагается демонстрация.

– Уж тут следите сами, – сказал Ленин. – Но смотрите, не набедокурьте, а то я слышал, что вы там с правительством не ладите. Как бы чего не вышло…»

Если верить Павлу Ефимовичу на слово, то с Лениным он разговаривает на равных (деловито, коротко обмениваемся парой фраз…). По существу, Дыбенко интересовался у Ленина, не пора ли браться за оружие и убивать министров-капиталистов. Ленин просит его этого не делать, причем просит ласково и даже несколько заискивающе (не набедокурьте, а то я слышал, что вы там с правительством не ладите…). Финал беседы Дыбенко с Лениным вообще потрясающ неуважением председателя Центробалта к лидеру большевиков. Чтобы понять это, достаточно вспомнить, что фраза «как бы чего не вышло», это слова учителя Беликова из рассказа А.П. Чехова «Человек в футляре», которые обычно цитируются как определение трусости и паникерства. Вот так, не больше и не меньше! И дело даже не в том, говорил или не говорил эту фразу В.И. Ленин в действительности. Дело в том, как ее подал в своих мемуарах Павел Ефимович. Из-за этой финальной фразы Ленин в воспоминаниях Дыбенко однозначно предстает трусоватым слабаком, сам же он – как мужественный и решительный революционер.

Тем временем в Петрограде, вопреки решениям съезда Советов, прошли массовые демонстрации, возглавляемые обиженными на власть анархистами и большевиками под лозунгами «Долой десять министров-капиталистов!», «Пора кончать войну!», «Вся власть Советам!».

Назвать эту демонстрацию мирной было сложно, так как сторонники левых партий вышли на нее вооруженными. Особенно воинственно вели себя анархисты. Они ворвались в тюрьму «Кресты», где освободили десяток своих сторонников, а заодно выпустили на свободу и несколько сотен уголовников, как «близких по духу».

Временное правительство вызов приняло и санкционировало разгон штаба анархистов, разместившихся на бывшей даче генерал-адъютанта Дурново. Анархисты отчаянно сопротивлялись выселению, взывая к рабочим о помощи. У дачи Дурново разразился настоящий бой. В результате дача была взята штурмом. Во время перестрелки был убит видный анархист Аснин, а вожак защищавших дачу матросов-анархистов Анатолий Железняков был ранен. После разгрома анархистского гнезда было схвачено более 60 анархистов, большую часть из которых составляли матросы. Известие «о пленении братьев» министрами-капиталистами вызвало негативную реакцию в Гельсингфорсе и Кронштадте.

Местные рабочие поддержали «мучеников дачи Дурново» забастовками. Правительство же, выкинув анархистов из дачи Дурново, взялось и за большевиков, которые к этому времени захватили под свою резиденцию дворец балерины Кшесинской. Однако выгнать большевиков из апартаментов знаменитой балерины не удалось, они там засели намертво. Выбить можно было только штурмом, но на него у правительства сил в столице не имелось. Одновременно кто-то распустил слух, что Временное правительство якобы вызывает с фронта 20 тысяч казаков для наведения порядка в столице. Этим воспользовались анархисты, которые бросились к «пулеметчикам» с криком, что казаки идут в Питер для того, чтобы заставить «пулеметчиков» ехать на фронт. «Пулеметчикам» такая перспектива не улыбалась, и они заволновались. Буквально на следующий день анархисты уже фактически контролировали пулеметный полк. В данном случае большевики оказались не на высоте, так как конкретные призывы анархистов пришлись солдатам по душе больше, чем теоретические рассуждения о будущей земле и мире.

* * *

Весь июнь в Гельсингфорсе кипели страсти. Приказ и призыв Керенского об июньском стратегическом наступлении на фронте, а также посылка им на флот агитаторов за наступление вытянули всю матросскую массу и солдат местных пехотных полков на Сенатскую площадь Гельсингфорса. Сенатская площадь в течение двух недель являлась ареной политической битвы: с одной стороны, меньшевики и правые эсеры, призывавшие последовать призыву Керенского, с другой – большевики, левые эсеры и анархисты. В результате этой длительной тяжбы матросы почти единогласно вынесли резолюцию недоверия Временному правительству и Керенскому. Центробалт выпустил воззвание против наступления и требовал смены правительства. Атмосфера во флоте к моменту июльских событий была настолько напряженной, что достаточно было малейшего необдуманного шага со стороны Временного правительства, чтобы матросы подняли вооруженный мятеж.

В Петрограде понимали, что с матросами надо держать ухо востро.

3 июля 1-й пулемётный полк и анархисты прислали своих делегатов в Кронштадт с призывом вооружиться и двинуться на Петроград, для совместной «революции». Не найдя поддержки в Кронштадтском совете, где преобладали левые эсеры и большевики, «пулеметчики» отправились на проходившую в это время лекцию анархиста Хаима Ярчука в Сухопутном манеже. Там им сравнительно легко удалось «зажечь» матросскую аудиторию, в результате чего был созван митинг на Якорной площади. Несмотря на все попытки членов исполкома Кронштадтского совета удержать массы от выступления, митинг единодушно принял решение поддержать братьев-пулеметчиков. Решающую роль сыграли доводы делегата 1-го пулеметного полка о том, что «кронштадтцы постоянно шли в авангарде революции и постоянно были первыми…», а также матроса Машинной школы большевика Ф. Громова о том, что «иначе нас могут принять за изменников». То, что Ф. Громов числился большевиком, а выступал за анархистов, было обычным делом, так как многие матросы состояли сразу в нескольких партиях

С большим трудом Ф.Ф. Раскольникову, бывшему тогда зампредседателя совета, и другим исполкомовцам удалось уговорить собравшихся не ломиться в столицу толпой, а отправить делегацию для выяснения обстановки.

Ф.Ф. Раскольников, как он пишет, позвонил Г.Е. Зиновьеву в Таврический дворец, заявив, что «вопрос стоит не так: выступать, или не выступать, а в другой плоскости: будет ли проведено выступление под нашим руководством или оно разыграется без участия нашей партии – стихийно и неорганизованно». Г.Е. Зиновьев попросил подождать несколько минут. Во дворце Кшесинской лихорадочно совещались, что делать. Затем Зиновьев сообщил, что «ЦК решил принять участие в завтрашнем выступлении и превратить его в мирную организованную демонстрацию». После этого и матрос левый эсер Б. Донской, позвонив своим партийным лидерам в Таврический дворец, также принял решение об участии в демонстрации. Свидетельство Ф.Ф. Раскольникова о том, что ЦК большевиков принял решение об участии в выступлении под влиянием решения кронштадтцев, лишний раз говорит о матросах как о самостоятельной политической силе. Хотя, очевидно, к этому моменту и сам большевистский ЦК уже в значительной степени «созрел» для такого решения из-за давления рабочих депутаций и сепаратных действий в этом направлении своей Военной организации во дворце Кшесинской.

К этому времени в Кронштадте была создана комиссия по руководству демонстрацией. Чтобы не остаться вне процесса, Раскольникову и Рошалю пришлось войти в ее состав. Остальные семь членов комиссии были эсерами и анархистами.

Одновременно в Питере Зиновьев требовал от Петроградского совета взять всю полноту власти в свои руки, стремясь столкнуть таким образом совет с правительством. Члены совета были тоже не лыком шиты и в ответ потребовали от большевиков, чтобы те помогли остановить «бузу» пулеметного полка. Окончательно разругавшись, стороны так ни к чему и не пришли. Тогда большевики, уединившись, наскоро избрали некое «Бюро рабочей секции», от имени которого объявили, что Временное правительство должно быть свергнуто. Решено было перехватить инициативу у конкурентов анархистов, для чего на следующий день самим поднять вооруженный мятеж, двинуть на Таврический дворец и разогнать упрямцев из Петроградского совета, доизбрать новых членов, после чего уже от их имени объявить о передаче верховной власти Советам и назначении нового правительства.

Однако сохранить в тайне свои планы большевикам не удалось, и командующий войсками округа генерал П.А. Половцов вызвал к штабу округа и Зимнему дворцу казаков и верные правительству пехотные части.

Между тем большевики собрали совещание ЦК. Известие о введении в столицу верных правительству войск сразу поубавило их пыл. В результате чего большинством голосов было решено отказаться от вооружённой демонстрации. Впоследствии на это ссылались советские историки как на доказательство непричастности партии ко всем последующим событиям. Однако решение решением, а машина мятежа была уже запущена.

Первыми, как и следовало ожидать, поднялись «пулемётчики». Вечером они были уже у дворца Кшесинской. Около 11 часов вечера, когда «пулеметчики» проходили мимо Гостиного двора, впереди раздался взрыв гранаты, и началась стрельба. Солдаты открыли ответный огонь. Появились убитые и раненые. К полуночи возглавляемые анархистами толпы заполнили улицы вокруг Таврического дворца. Петроградский совет был взят в осаду. Теперь, если бы большевики решились на столь явный захват совета, то совет совместно с правительством вполне легитимно могли арестовать большевиков, как врагов революционного государства. С другой стороны, если бы народ вышел на улицы и был бы подкреплен солдатами и матросами, появился бы шанс на самостоятельный захват власти.

Большевики все время лихорадочно совещались, решая, как выйти с наименьшими потерями из создавшейся ситуации. После полуночи у Таврического дворца было уже более 30 тысяч человек. А позвонивший из Кронштадта Раскольников сообщил, что вооруженные матросы во главе с анархистами уже грузятся на плавсредства и к утру тоже будут в столице. Только после этого ЦК решился на участие в «вооруженной демонстрации». По существу, это было решением о вооруженном захвате власти. Одновременно был отправлен посланец за В.И. Лениным в Финляндию, где тот прятался от властей.

Из набора газеты «Правда» было срочно изъято обращение ЦК с призывом к сдерживанию масс, и на следующее утро газета вышла с белой «дырой» в тексте. Сам Ленин позднее объяснял, что решение участвовать в вооружённой демонстрации было принято исключительно «для того, чтобы придать ему (выступлению. – В.Ш.) мирный и организованный характер». Но поверить в это сложно.

Тем временем около 10 тысяч вооруженных кронштадтских матросов, пройдя на вспомогательных судах Морским каналом и устьем Невы, высадились на пристани Васильевского острова и Английской набережной. С этого момента уже именно матросы начали играть ведущую роль во всех происходящих в столице событиях. Одновременно в городе начались грабежи и погромы.

По воспоминаниям Ф.Ф. Раскольникова, к нему подбежал большевик Флеровский и сообщил маршрут дальнейшего шествия матросов. «Мы, прежде всего, должны были идти к дому Кшесинской, где тогда сосредотачивались все наши партийные учреждения».

Под анархистскими лозунгами «Долой Временное правительство!», «Безвластие и самоустройство» «вооружённая демонстрация» (численностью, по разным оценкам, от нескольких десятков до пятисот тысяч человек) двинулась к Таврическому дворцу. Во главе ее шли матросы с винтовками. «Красный мичман» Раскольников впоследствии заявил на допросе следователю Временного правительства, что оружие было взято демонстрантами «для защиты от контрреволюции».

Матросы жаждали драться, но им нужны были руководители. Пройдя по Университетской набережной, Биржевому мосту, матросы перешли на Петербургскую сторону, и, миновав Александровский парк, их колонна двинулась к зданию ЦК РСДРП(б), т. е. к дворцу Кшесинской. С балкона особняка Кшесинской перед демонстрантами выступили большевистские ораторы, в том числе Свердлов и Луначарский. Свердлов призывал демонстрантов требовать «изгнания министров-капиталистов из правительства» и передачи власти Советам, т. е. фактически призывал к свержению власти. Но матросы хотели послушать Ленина.

Историк М.А. Елизаров по этому поводу пишет: «Для большевиков настал решающий момент: делом подтвердить свои прежние призывы на право быть политическим руководителем кронштадтцев. Во дворец М. Кшесинской из пригородной дачи В.Д. Бонч-Бруевича только что приехал В.И. Ленин, настроенный против выступления. У него не было желания встречаться с кронштадтцами. Кронштадтцы же жаждали услышать от “самого” Ленина “самой” революционной речи и не могли уйти, не увидев знаменитого вождя, который в отличие от всех других вождей русской революции так ещё ни разу не побывал в Кронштадте. Группа моряков разыскала его во дворце и, несмотря на все доводы В.И. Ленина о “болезни” и т. п., добилась его появления перед кронштадтцами на балконе дворца. В.И. Ленин сказал то, что только и можно было сказать в данной обстановке: поприветствовал матросов, выразил уверенность в том, что наш лозунг “вся власть Советам” победит и призвал их к выдержке, стойкости и бдительности. Кронштадтцам выступление В.И. Ленина не могло прийтись по вкусу. В основном оно показалось им “водянистым”. Во время выступления В.И. Ленина имели место выкрики: “Довольно, товарищ, кормить нас одними только словами…”»

Фактически матросы силой вытащили В.И. Ленина на балкон и заставили выступать. Свою знаменитую речь В.И. Ленин говорил в плотном окружении вооруженных матросов. При этом, когда речь лидера большевиков перестала нравиться матросам, они называли его не только «товарищем», но и другими более привычными их уху словами, а напоследок еще и освистали.

Историк М.А. Елизаров продолжает: «Долгожданная первая встреча вождя со своим стратегическим союзником по революции, кронштадтцами, стала далёкой от взаимных восторгов. Но ценой испорченных отношений пыл кронштадтцев был остужен. После выступления вождя матросы в нервном и испорченном настроении двинулись дальше к Таврическому дворцу. Большевистские руководители демонстрации были скомпрометированы. Левые эсеры отказали им в поддержке и покинули колонну. Руководством колонной всё больше овладевали анархисты, прибывшие из Кронштадта на отдельном буксире с чёрным знаменем и вооружённые с ног до головы».

На углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы отряд матросов подвергся пулеметному обстрелу из окон одного из домов. Три матроса были убиты, десяток ранен. В ответ матросы начали беспорядочно стрелять во все стороны. До сих пор остается тайной, кто первым пролил кровь.

По словам историка В. Родионова, столкновения были спровоцированы большевиками, рассадившими на крышах своих стрелков, начавших пальбу из пулемётов по демонстрантам, при этом наибольший урон пулемётчики большевиков нанесли как казакам, так и демонстрантам. Историк А. Рабинович же считает, что скорее всего в вооружённом столкновении в равной мере повинны «все – воинственно настроенные демонстранты, провокаторы, правые элементы, а подчас и просто паника и неразбериха». Думается, что второе мнение все же ближе к истине. После этого до дворца демонстранты дошли уже без всякого порядка «озлобленной, нервной толпой».

Любопытно, что именно в это время кто-то атаковал здание контрразведки на Воскресенской набережной. В итоге здание было разгромлено, уничтожены многие досье. Случайностью это, разумеется, быть не могло.

…Наконец, матросы прибыли к Таврическому дворцу, где тогда размещалось Временное правительство. Помимо матросов, у дворца было много солдат и рабочих. При этом собравшаяся толпа никем не управлялась. Большевики, нагнав такое количество людей, просто не справились с их управлением. Организовать толпу пытался Троцкий, который кричал: «Товарищи кронштадтцы, краса и гордость русской революции!» Однако ситуация уже вышла из-под контроля. И его никто не слушал. Не смогли что-то реальное сделать и воинственные анархисты.

Дворец был фактически взят кронштадтцами в осаду. А вышедший к ним с призывами к выдержке «крестьянский министр» В.М. Чернов был сразу же матросами арестован и едва не убит. Пытавшихся заступиться за министра членов ВЦИК били ногами. Появившемуся Л.Д. Троцкому все же удалось убедить матросов отпустить В.М. Чернова. Действиям Троцкого и помогавшего ему Раскольникова особенно препятствовали кронштадтские анархисты-коммунисты. Они призывали матросов немедленно идти освобождать находившегося в тюрьме любимца матросской анархии Анатолия Железнякова, громить редакции буржуазных газет и т. п.

Но в демонстрации участвовали уже не все кронштадтцы, большая часть матросов занялась к этому времени более приятным делом – грабежами. Позднее они хвалились, что только за полдня успели ограбить в Петрограде до трехсот «буржуев».

Узнав по телефону о бесчинствах матросов в Таврическом дворце и в городе, командующий войсками военного округа генерал Половцов решил, что пора переходить к активным действиям.

Вскоре к Таврическому дворцу был подтянут верный правительству лейб-гвардии Волынский полк. Начались переговоры. Демонстранты выделили делегатов для переговоров с ЦИКом. Рабочие требовали, чтобы ЦИК немедленно взял всю власть в свои руки, тем более что Временное правительство фактически распалось. Лидеры меньшевиков и эсеров пообещали через две недели созвать новый Всероссийский съезд Советов и передать всю власть ему.

Препирательства закончились несколькими холостыми орудийными выстрелами. Этого оказалось достаточно, чтобы вся огромная толпа бросилась бежать в разные стороны. Матросы тоже не стали исключением. Большая часть из них, собравшись у своих плавсредств, решила, что на этом их революционная миссия в Петрограде закончена и пора возвращаться обратно в Кронштадт. Но покинули столицу далеко не все.

* * *

3 июля помощник военного министра капитан 1-го ранга Б.П. Дудоров прислал на имя командующего Балтийским флотом телеграмму следующего содержания: «Временное правительство по соглашению с Исполнительным Комитетом Советов рабочих и солдатских депутатов приказало принять меры к тому, чтобы ни один корабль без вашего на то приказания не мог идти в Кронштадт. Предлагаю не останавливаться даже перед потоплением такого корабля подводной лодкой, для чего полагаю необходимым подводным лодкам занять заблаговременную позицию».

По воспоминаниям П. Дыбенко, помимо этой телеграммы на имя командующего флотом и состоявшего при нем комиссара Временного правительства Онипко был получен ряд секретных распоряжений и инструкций в зашифрованном виде, которые в первый момент были скрыты от Центробалта. Он пишет: «Права Центробалта были нарушены, и Центробалт… 3 июля арестовал комиссара Онипко и назначил при командующем флотом, в связь, минную оборону и на отряд подводных лодок своих комиссаров». Фактически это был политический переворот, так как отныне вся деятельность командующего уже не декларированно, а фактически находилась под контролем Центробалта.

Вслед за первой телеграммой Дудорова в Гельсингфорсе была получена и другая: «С. Секретно. Комфлоту Вердеревскому. Временное правительство по соглашению с Исполнительным комитетом приказывает немедленно прислать “Победитель”, “Забияку”, “Гром”, “Орфей” в Петроград, где им войти в Неву. Идти полным ходом. Посылку пока держать в секрете. Если кто из миноносцев не может быстро выйти, не задерживать других. Начальнику дивизиона по приходе явиться ко мне. Временно возлагает… и если потребуется противодействие прибывающим кронштадтцам. Если, по вашим соображениям, указанные миноносцы прислать невозможно совершенно, замените их другим дивизионом, наиболее надежным».

На экстренном заседании Центробалта было решено созвать пленарное заседание совместно с судовыми комитетами, объявить всему флоту о провокации Временного правительства, поставить вопрос о немедленной передаче власти Советам, а также о посылке делегации от кораблей с требованием ареста Дудорова и Лебедева.

П.Е. Дыбенко вспоминает: «Гельсингфорсский Совет 4 июля с утра до позднего вечера искал формулы компромиссного решения об отношении к Временному правительству. Перед ним стояла неразрешимая задача: меньшевистское и эсеровское болото, составлявшее большинство совета, обязано было, с одной стороны, настаивать на вынесении решения полного доверия и поддержки Временному правительству, а с другой стороны – вся матросская и солдатская масса требовала передачи полноты власти Советам. К вечеру незначительным большинством Совета была принята резолюция, порицавшая тех, кто выступит для участия в демонстрации с оружием в руках. Такое решение вызвало возмущение присутствовавших членов Центробалта и представителей судовых комитетов. Представители Центробалта заявили, что они решили послать корабли в Петроград, не только не по приказу Временного правительства – для борьбы с кронштадтцами, а для поддержки последних, причем было заявлено, что решение о посылке судов принято на дневном заседании Центробалта. Заявление членов Центробалта произвело ошеломляющее впечатление на всех присутствовавших меньшевиков и эсеров. Дальнейшее заседание Гельсингфорсского Совета было прервано, и все присутствующие на заседании направились на “Полярную Звезду” для участия в открывающемся заседании Центробалта совместно с судовыми комитетами. В течение 4 июля вследствие нерешительности и растерянности местных гражданских властей в городе царило полное безвластие. Центробалт вынужден был во избежание эксцессов выслать вооруженные патрули. К вечеру на всех судах и в пехотных частях царило весьма возбужденное настроение: требовали посылки в Петроград на помощь петроградским рабочим и кронштадтцам кораблей в целях предъявления требований о передаче власти Всероссийскому Съезду Советов, а также ареста Лебедева и Дудорова. В 19 часов 30 минут на “Полярной Звезде” Центробалт открывает пленарное заседание совместно с судовыми комитетами и представителями от всех воинских частей и Гельсингфорсского Совета. Меньшевики пытались вести перед заседанием агитацию среди собравшихся матросов, но тут же были удалены самими матросами. Исход заседания был предрешен. На повестке дня стоял один вопрос: о передаче власти Советам. На заседание был приглашен командующий Балтийским флотом, которому перед основным докладом было предоставлено слово для оглашения полученных телеграмм и распоряжений за подписью Дудорова и Лебедева. После оглашения телеграмм и отказа командующего выполнить распоряжения Временного правительства собранием была принята единогласно при одном воздержавшемся резолюция Центробалта. На этом же собрании была избрана делегация, которая, получив резолюцию и наказ, отправилась на четырех миноносцах в Петроград».

Рано утром 5 июля, когда первые лучи восходящего солнца осветили залив, к «Полярной Звезде» подошли «Победитель», «Забияка», «Гром» и «Орфей». На них пересела делегация во главе с матросами Н. Ховриным и Н. Измайловым. Именно они должны были возглавить всех матросов в Петрограде и вершить дела так, как желал Центробалт, игнорируя представителей всех партий. С развевающимися красными знаменами миноносцы вышли из гавани. С кораблей их провожали криками «ура». Все были уверены в полном успехе предприятия. Что касается П. Дыбенко, то он в Петроград не пошел, а остался на царской яхте. В течение суток все в Гельсингфорсе с напряжением ждали ответа от посланной делегации. Поздно вечером были получены разноречивые сведения, которые поставили в тупик Центробалт. Стало известно о демонстрации и перестрелках с казаками и юнкерами, а также о возвращении кронштадтцев обратно к себе на остров.

* * *

Из тех матросов, что остались в Петрограде, наиболее серьезной силой являлся двухтысячный отряд, оставленный для охраны дворца Кшесинской (комендантом дворца был назначен Ф.Ф. Раскольников), считавший, что сложившиеся условия позволяют вести вооруженную борьбу с «контрреволюцией». На самом деле большевики упросили матросов прикрыть их от возможной атаки правительственных войск. На самом деле правительство вовсе не собиралось атаковать дворец, а матросы, как сразу же выяснилось, вовсе не горели желанием проливать кровь за большевиков. К этому времени все находившиеся в столице кронштадтские плавсредства ушли и матросы оказались в западне, но разоружаться и сдаваться они тоже боялись. Чтобы убедить матросов безоговорочно капитулировать и сдать оружие, в район дворца Кшесинской были направлены верные правительству войска. Узнав об этом, кронштадтцы, бросив большевиков на произвол судьбы, перебрались из дворца в Петропавловскую крепость, намереваясь держать там оборону, и категорически отвергли предъявленные им ультиматумы о сдаче. Вместе с матросами в крепость прибыла и часть солдат 1-го пулеметного полка. К этому моменту стало понятно, что Временное правительство не собирается обстреливать из орудий и атаковать дворец Кшесинской, а лишь пытается выдворить из столицы вооруженных матросов. Теперь и большевики уже были заинтересованы поскорее избавиться от соседства с непредсказуемыми и озлобленными кронштадтцами.

Уговорить матросов отказаться от вооруженного сопротивления удалось после прибытия к ним 6 июля представителя ВЦИК Б.О. Богданова и представителя ЦК РСДРП(б) И.В. Сталина, которые дали кронштадтцам гарантии безопасности. Матросы были крайне озлоблены, но решили подчиниться.

Тем временем в Петроград на эскадренном миноносце «Орфей» прибыла делегация Центробалта во главе с матросами Н. Ховриным и Н. Измайловым. Они пытались успеть к решающим событиям, чтобы возглавить кронштадтцев, но опоздали. Большая часть кронштадтцев к этому времени уже покинула столицу, а последние вели переговоры о сдаче в Петропавловской крепости.

Раздосадованные руководители Центробалта направились прямо в Таврический дворец с требованием созыва экстренного внеочередного заседания ВЦИК Советов. В случае отказа они пригрозили расправой. Ослушаться матросов никто не решился. Депутатов, однако, собрали лишь к вечеру, вел заседание меньшевик Чхеидзе. Сразу же началась словесная перепалка. Меньшевик Войтинский обвинял матросов в измене Родине, те в ответ обвиняли его в измене делу революции. Н. Ховрин требовал от имени Центробалта и Гельсингфорсского совета передать всю власть в стране Советам и немедленно арестовать помощника морского министра Дудорова, на которого у матросов «был зуб». Его выступление было освистано меньшевиками и эсерами. На этом Чхеидзе и закрыл заседание. Делегаты Центробалта остались ни с чем. Матросы вернулись на стоявший у Николаевского моста эсминец «Орфей». Но пока они думали, что делать дальше, утром по решению правительства были арестованы и отправлены в тюрьму «Кресты». Для привыкших к вседозволенности членов Центробалта это стало настоящим ударом.

Что касается большевиков, то они решили, что далее оставаться во дворце Кшесинской опасно, и сдались правительственным войскам без единого выстрела. Большинство руководителей успели сбежать, но нескольких арестовали. Что касается В.И. Ленина, то он, сменив к этому времени пять конспиративных квартир, вместе с Г.Е. Зиновьевым (Радомысльским) бежал на озеро Разлив в Финляндии. Из Разлива Ленин прислал указание снять лозунг «Вся власть Советам», т. к. сами Советы к этому времени полностью вышли из-под влияния большевиков.

* * *

В 15 часов 5 июля в Гельсингфорсе была получена телеграмма: «Временное правительство и Исполнительный Комитет указывают на недопустимое поведение частей Балтийского флота в лице береговых и судовых команд Кронштадта, арестовавших министра-социалиста Чернова, освобожденного только после настойчивых уговоров, исходивших от Троцкого, и выступивших против распоряжений органов всероссийской демократии, Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, угрожая своими действиями революции и действуя против верных революции войск, чем был вызван ряд кровавых столкновений на улицах Петрограда. Дудоров».

Телеграмма морского министра, а также отсутствие всяких известий от делегации Н. Ховрина взвинтило и без того накалённую до предела обстановку в Гельсингфорсе. Все обсуждали приказ Дудорова, вспомнили и о его предыдущей телеграмме, приказывающей торпедировать в случае необходимости революционные корабли подводными лодками. Даже куда более «лояльные» приказы Временного правительства встречались матросами с протестами, доходящими до анархических действий. Теперь же на руках у Центробалта имелись доказательства, что Временное правительство действительно замыслило уничтожить революционных моряков. Боясь повторения самосудов, подобных случившимся во время Февральской революции в Гельсингфорсе, контр-адмирал Вердеревский принял решение не исполнять указания Дудорова, о чем и сообщил на заседании Центробалта. Но, несмотря на заявление Вердеревского, обстановка на заседании сразу накалилась. Дело в том, что именно в это время пришло известие и об аресте посланной в Петроград делегации. Гневу матросов не было предела. Представители судовых комитетов, присутствовавшие на заседании, предлагали двинуть весь флот на Петроград и разогнать Временное правительство. Члены Центробалта колебались.

В 5 часов вечера 5 июля судовые комитеты вновь потребовали созвать пленарное заседание совместно с Центробалтом. На этом заседании была принята следующая резолюция: «Центральный комитет Балтийского флота, собравшись 5 июля 1917 г. совместно с судовыми комитетами… постановил: вторично довести до сведения Центрального Исполнительного комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, что нами будет признана только власть, выдвинутая из состава Всероссийского Съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Поворота к прежнему быть не может. Мы напоминаем, что всякое промедление смерти подобно. Каждая минута безвластия наносит удар революции». Требования, выработанные на объединенных заседаниях Центробалта совместно с судовыми комитетами, содержали крайне радикальные требования: немедленную передачу власти Советам, арест капитана 1-го ранга Дудорова, постановление комиссару Временного правительства в Гельсингфорсе немедленно покинуть свой пост и т. п. Это были минимальные требования, которые удовлетворяли матросов. Резолюция принята единогласно против одного. Голосовало за 246 человек.

По воспоминаниям члена Центробалта матроса П. Чудакова, требования отправляемых из Гельсингфорса делегаций подкреплялись телеграммами в Петроград такого примерного содержания: «Если что, то будут разговаривать пушки». Это был уже настоящий ультиматум. Впрочем, в Гельсингфорсе еще не знали, что ситуация в столице серьезно изменилась и ни о каких ультиматумах уже не может быть и речи.

Из воспоминаний П. Дыбенко: «После принятия этой резолюции в Центробалте решено было послать новую делегацию с двумя миноносцами. 6 июля на рассвете вышли еще два миноносца. Около 10 часов вечера мы проходили Кронштадт, а к 12 часам вошли в Неву. На прибывших за сутки до нас миноносцах в Петроград, из команды никого не было. Точных сведений получить было неоткуда. Едва успели мы выйти на берег, чтобы направиться в Центрофлот для получения справок о местонахождении нашей первой делегации, нас плотным кольцом окружили юнкера, арестовали и повезли на грузовом автомобиле в Зимний дворец. Юнкера далеко не гуманно обошлись с нами при аресте: некоторых избивали прикладами, в том числе автора этих строк, угрожая тут же расстрелять, как зачинщиков восстания во флоте. Около Зимнего дворца юнкера снова принялись избивать нас прикладами. В этот момент проходил министр “социалист” Церетели, к которому я обратился с вопросом:

– Что, господин министр, это по демократически? Так народные министры расправляются с революционными моряками?

Церетели прошел мимо, не удостоив ответом, хотя лично знал меня. Вечером 6 июля я встретил многих знакомых моряков, но уже не в Центробалте, а в казематах “Крестов”».

Так избитый юнкерами Дыбенко оказался на долгих 45 суток в петроградской тюрьме «Кресты». Так и над ним наконец-то воссиял нимб мученика за дело матросской свободы. Что касается Коллонтай, то она в это время находилась в Стокгольме, решая финансовые вопросы партии. Узнав об аресте Дыбенко, Коллонтай поспешила вернуться в Россию, но была арестована на станции Торнео на шведско-финской границе и посажена в женскую тюрьму.

«Дело Дыбенко» вел весьма профессиональный морской следователь Фелицын, уже имевший немалый опыт в работе с революционными матросами в 1905–1906 годах. Судьба П.Е. Дыбенко теперь зависела исключительно от того, насколько принципиально отнесется правительство к мятежникам. Впрочем, Керенский идти до конца все же не решился. Через три дня он распорядился выпустить всех арестованных делегатов, кроме членов Центробалта. В отношении Дыбенко, Ховрина, Измайлова, Лооса, Крючкова, Разина и Берга было решено передать их «на рассмотрение судебной власти для формулирования обвинения». Впрочем, за обвинением дело не стало, и уже спустя пять дней военно-морской следователь подполковник Шубин закончил следствие и вынес постановление о передаче дела центробалтовцев в военный суд. Обвинения им были предъявлены весьма серьезные. Члены Центробалта обвинялись в государственной измене, которая выразилась в их противодействии отправке вооруженной силы в Петроград по требованию правительства и ВЦИК Советов и в самочинном приводе кораблей с боевых позиций в тот же Петроград, а также в шпионаже в пользу германского Генерального штаба. Обвиняемым грозила реальная смертная казнь.

7 июля Керенский, стремясь сохранить за собой инициативу, издал приказ по армии и флоту, в котором обвинил балтийцев в измене Отечеству. Персонально обвинялся Кронштадт, линкоры «Республика» и «Петропавловск». Одновременно приказ требовал распустить Центробалт и немедленно его переизбрать. Также Керенский требовал немедленного ареста и препровождения в столицу главных смутьянов с «Республики» и «Петропавловска».

Власти, пользуясь моментом, перешли в решительное наступление. Немедленно было запрещено распространение в действующей армии большевистских газет. Первый пулемётный полк был расформирован и отправлен на фронт, а его полковой комитет арестован. При этом часть солдат, разумеется, дезертировала.

Июльские события на какое-то время фактически привели к сворачиванию режима «двоевластия»: благодаря своим жестким методам в июле Временному правительству удалось на несколько месяцев оттеснить совет. Что касается эсеро-меньшевистского Петросовета, то он сразу же признал новый состав Временного правительства «правительством спасения революции».

В результате июльского кризиса было сформировано второе коалиционное правительство, возглавляемое А.Ф. Керенским, который при этом сохранил посты военного и морского министров. Состав правительства стал преимущественно социалистическим, в него вошли эсеры, меньшевики и радикальные демократы.

Что касается матросов, то, по мнению лидера партии конституционных демократов П.Н. Милюкова, именно матросы в июльских событиях были «зачинщиками движения». По мнению В.И. Ленина, наряду с казаками они – «две главные и особенно ясные группы». По мнению меньшевика Н.Н. Суханова, именно матросы были «главной – не только технической, но, можно сказать, политической силой». Заметим – самостоятельной политической силой!

Уже 6 июля Временным правительством была создана особая следственная комиссия для расследования восстания и привлечения виновных к ответственности. Согласно приказу Временного правительства, аресту подлежали: Ленин, Луначарский, Зиновьев, Коллонтай, Семашко, Парвус, Ганецкий и другие. Затем последовал арест и контр-адмирала Вердеревского «за невыполнение приказания министра».

В ответ на приказ о роспуске Центробалта в Гельсингфорсе было немедленно собрано заседание Центробалта в составе членов первого и второго созывов под председательством матроса-большевика А. Баранова. Оглашение приказа Керенского было встречено свистом, топотом ног и отборным матом. Приказ Керенского был расценен как попрание матросских прав и провокация.

Разумеется, что ни о каком выполнении требований Керенского не могло быть и речи. Особенно возмутило матросов обвинение их в шпионстве на Германию. Вышедшая на следующий день гельсингфорсская газета «Волна» опубликовала передовицу по этому поводу: «Против наших идей окажутся бессильными все ваши каторжные законы. С полной и твердой верой в свою правоту и конечную победу мы повторяем: “Нас не запугаете!”» Прокатились митинги и по кораблям, где возмущенные самоуправством Керенского команды заявили, что никогда изменниками они не были и по-прежнему будут защищать свои политические требования и полностью поддерживать Центробалт. Но дальше лозунгов у матросов на этот раз дело не пошло. Вскоре одна за другой были закрыты флотские газеты: в Гельсингфорсе «Волна», в Кронштадте «Голос правды», в Ревеле «Утро правды» и «Кийр». По воспоминаниям матроса-большевика В. Залежского, в Гельсингфорсе из активных большевиков остался лишь он и агитатор Б. Жемчужин. Остальные поспешили переписаться в другие партии.

Примерно так же развивались события и в Кронштадте. Временное правительство ставило задачу полностью разоружить Кронштадт, сделать из него, как признавал Керенский, просто «базу снабжения, место для разных складов и т. д.». 13 июля с намерением «ликвидировать Кронштадт в ближайшие дни» был назначен новый «решительный» комендант крепости. Правительство потребовало от кронштадтцев выдачи и местных большевистских лидеров. Вначале Кронштадтский совет в ответ на требование Керенского о выдаче «контрреволюционных подстрекателей» заявил, что о таковых ему «ничего не известно». Но после угрозы подвергнуть Кронштадт блокаде и бомбардировке матросы «попросили» сдаться властям Федора Раскольникова. Затем матросы передали властям студента Рошаля, Антонова-Овсеенко и редактора газеты «Волна» Старка.

Тем временем для «поддержки» распоряжений правительства и создания угрозы бомбардировки Кронштадта были отданы приказы занять форты Красная Горка и Ино. В сам Кронштадт был прислан отряд самокатчиков с двумя броневиками и эскадроном кавалерии. Кронштадтцы, уступая силе, пошли на попятную и притихли. Они сами закрыли газету «Голос правды», освободили ранее арестованных офицеров. Кронштадтцы продемонстрировали свою лояльность, а в ответ Керенский отозвал из Кронштадта самокатчиков и комиссию, присланную для расследования бесчинств матросов в Питере. Наступило шаткое затишье. Победители укрепляли вертикаль власти, проигравшие анализировали причины неудачи июльского путча.

В целом попытка большевиков в июле 1917 года на волне стихии толпы захватить власть полностью провалилась. Июль стал одним из самых больших просчетов в жизни Ленина, который чуть было не привёл к уничтожению всей большевистской партии.

Что касается большевиков, то они извлекли из июльских событий все необходимые уроки для правильной тактики борьбы с властью и преодоления левацких настроений, что обеспечило им успех в скором будущем. VI съезд большевиков, работавший с 26 июля по 3 августа 1917 года, уделил внимание не столько самому курсу на вооруженное восстание, сколько выдержке и организованности в осуществлении этого курса. В докладах из военно-морских баз на съезде представители от Гельсингфорсской организации РСДРП(б) В.П. Залежский и от Кронштадтской – И.П. Флеровский констатировали значительный перелом в левацких настроениях на флоте. Залежский отмечал: «…События 3–5 июля многому научили матросов, показали, что одного настроения еще недостаточно для достижения цели». Флеровский, вторя ему, подчеркивал – «к активности должна прибавиться революционная осторожность». Раскольников, Рошаль и другие большевистские лидеры, оказавшиеся вместе с группой матросов в тюрьме за июльские события, стали более популярными как «мученики революции».

В результате подавления анархо-большевистского выступления в июле произошёл резкий крен общественного мнения вправо, вплоть до неприязни к Советам и вообще ко всем социалистам, включая умеренных эсеров и меньшевиков. Однако Временному правительству, одержав временную политическую победу над большевиками, так и не удалось исправить стремительно ухудшающееся экономическое положение и выправить положение на фронтах. Время явно работало против них.

* * *

Тем временем в Гельсингфорсе шли нешуточные дебаты относительно перевыборов членов Центробалта в соответствии с распоряжением Керенского. Второй состав Центробалта, который предстояло переизбрать, проработал всего какие-то две недели и ничего толком сделать не успел.

Вопреки ожиданиям большевиков, в новом (втором) составе Центробалта им не удалось не только набрать подавляющего большинства, но даже повторить успех прошлых выборов. Из 53 новоизбранных членов, по данным советских историков, «большевиками и им сочувствующими» значилось всего 20 человек. В состав Центробалта второго созыва из твердых большевиков входили: Ф. Аверичкин, А. Баранов, А. Белышев, П. Мальков, Э. Берг, М. Меркулов, А. Лоос, А. Кабанов, Н. Разин, П. Дыбенко и Н. Ховрин. Мы уже выше говорили, что понятие «сочувствующий» относилось к беспартийным матросам, которые время от времени голосовали за программы самых различных партий, которым они в данный момент «сочувствовали». Поэтому прибавление категории «сочувствующих» к членам РСДРП(б) делалось историками по единственной причине – показать потомкам авторитет большевиков.

В ответ на приказ Керенского распустить второй состав Центробалта ему вначале ответили через Центрофлот, что Центробалт только что приступил к исполнению своих обязанностей, а члены первого созыва только сложили свои полномочия. Этим матросы пытались показать, что никаких реальных оснований для еще одного переизбрания их выборного комитета не имеется. Но центральная власть шутить на сей раз не собиралась. Уже на следующий день новый командующий Балтийским флотом контр-адмирал Развозов дал распоряжение Центробалту немедленно сложить свои полномочия. Посовещавшись, центробалтовцы решили на сей раз не вступать в конфронтацию, а уступить требованиям Петрограда, надеясь, что новый состав Центробалта будет столь же оппозиционен власти, как и предыдущие. Об этом центробалтовцы и известили флот. Левацки настроенные члены Центробалта (в том числе и большевики) считали, что в условиях победы «реакции» идти на открытое столкновение с Временным правительством опасно. Это могло привести к разгону демократической организации моряков-балтийцев вообще.

В извещении о сложении полномочий говорилось: «Центральный Комитет просит всех сохранять спокойствие и никаких выступлений не делать, а приступить спокойно к выборам нового состава членов в ЦКБФ на прежних началах в срочном порядке».

Поняв хитрость матросов, Керенский 12 июля потребовал от Развозова и генерального комиссара Балтийского флота Онипко, чтобы они обеспечили выборы Центробалта и туда пришли новые, более лояльные правительству люди, чем прежде. Одновременно Керенский отменил устав Центробалта. Но одно дело приказать, а как данный приказ выполнить, когда выбирать членов комитета будут те же матросы, которые выбирали и два предыдущих состава?

В тот же день Развозов приказом № 6 объявил о роспуске Центробалта и предложил преступить к новым выборам. При этом он открыто предложил «произвести, где будет признано необходимым, изъятие из среды чинов флота, подозрительных лиц, призывающих к неповиновению Временному правительству и агитирующих против наступления». На новые выборы флотского комитета отводилось 10 дней. Одновременно в Центробалт прибыла специальная ликвидационная комиссия, которая приняла дела от членов комитета.

К указанному сроку матросам удалось выбрать всего 35 членов нового Центробалта, которые и собрались 25 июля на «Полярной Звезде». Почувствовав за собой поддержку центральной власти, Развозов уже заговорил с новым Центробалтом совсем по-иному, чем раньше. На первом же заседании он обратился к избранникам с речью, в которой рекомендовал им поменьше заниматься политикой, сплотиться вокруг законного правительства и беспрекословно выполнять все их распоряжения. По его мнению, отныне Центробалт должен был заниматься исключительно внутренними делами – проверять мандаты прибывающих на флот, решать вопросы быта, распорядка на кораблях и т. п.

Советские историки признают, что во второй половине июля 1917 года влияние большевиков на кораблях и в частях Балтийского флота значительно ослабло. В этом они винят прежде всего «разгул реакции и лживой агитации эсеров и меньшевиков». На самом деле, думается, все обстояло несколько иначе. В июле большевики потерпели поражение, а побежденные, как известно, ни у кого не вызывают особой симпатии. Массам нравятся только победители. Именно поэтому третий состав Центробалта в начальный период своей деятельности оказался почти вне большевистского влияния. Центробалт нового созыва первоначально занял «соглашательскую» позицию и стал демонстративно послушен командованию. Впрочем, это не помешало новым членам комитета сразу же вступить в новую конфронтацию с властью по той лишь причине, что матросам к этому времени уже не нравилась любая власть над ними. Уже на первых десяти заседаниях, вопреки пожеланиям Развозова, центробалтовцы занялись решением политических вопросов. И хотя они голосовали в основном в духе Временного правительства, в целом тенденция была для власти опасная. При этом наряду с членами комитета третьего созыва с «Полярной Звезды» никуда не делись и члены Центробалта первого и второго созывов. Им так понравилось командовать флотом, что они не имели ни малейшего желания возвращаться на свои корабли и части. «Старые центробалтовцы» сидели на заседаниях, выступали, внося неразбериху в работу флотского комитета.

Разумеется, что одним из первых вопросов, который был поднят новым Центробалтом, стал вопрос освобождения своих арестованных в Петрограде предшественников. С этой целью в Петроград были отправлены матросы Д. Морейко и Ф. Кузьмин. Тогда же флотские комитетчики решили снова поднять над «Полярной Звездой» собственный никем не утвержденный флаг Центробалта. Этот, казалось бы, второстепенный вопрос вызвал больше волнение на флоте. Когда Центрофлот отказал Центробалту в собственном флаге, что было вполне законно, то матросы 1-й бригады линкоров (по наущению центробалтовцев) послали еще одну делегацию в Питер.

А затем Центробалт перешел в наступление. Уже 31 июля он вынес решение, в котором говорилось, что «ни один приказ, касающийся жизни Балтийского флота, не должен быть опубликован без рассмотрения его Центробалтом, если таковой не касается оперативной или навигационной части». Другими словами, матросов интересовали прежде всего вопросы политические, в которых они считали себя специалистами, а не оперативные и навигационные, на знание которых они пока не претендовали.

С первых чисел августа политическая обстановка на флоте стала понемногу меняться. В Центробалт все чаще с кораблей и береговых частей начали поступать резолюции судкомов с выражением недоверия Временному правительству. Одновременно стал расти и авторитет большевиков, как партии столь же откровенно ненавидевшей правительство, как и сами матросы.

Это позволило большевикам при довыборах в члены Центробалта провести некоторое количество своих сторонников. Отныне позиции РСДРП(б) там стали достаточно прочными. Этот факт не остался без внимания руководства Морского министерства. Поэтому управляющий министерством Лебедев выступил с заявлением о том, что «безответственная часть Центробалта снова вносит смуту во флоте» и потребовал от Временного правительства не оставить это безнаказанным.

Центробалт в долгу не остался и принял собственную резолюцию, в которой назвал заявление Лебедева гнусной провокацией против дела революции. Однако боязнь Лебедева относительно радикализма Центробалта была излишней. Уже на следующий день после грозной отповеди ему тот же Центробалт опротестовал выступление против правительства сразу нескольких кораблей и береговых частей. Дело дошло до драки между представителями противоборствующих партий. В результате рукопашного противостояния был переизбран президиум комитета. Власть в нем захватили на этот раз большевики. Однако общий расклад сил в Центробалте пока был не в их пользу. Из 78 членов комитета всего лишь 15 являлись последовательными большевиками. 8 были эсерами, а 18 меньшевиками. Остальные 27 членов комитета являлись беспартийными и при голосовании весьма часто меняли свои взгляды. Поэтому в большинстве случаев эсеро-меньшевистская группировка одерживала верх.

Однако большевики и здесь не растерялись. Вначале им удалось добиться решения о расширении состава комитета еще на семь человек. Когда же начались сами довыборы, матросы-большевики занялись этим вопросом конкретно, в отличие от своих конкурентов, пустивших довыборы на самотек. В результате все семеро довыбранных оказались большевиками. Это вызвало скандал в Центробалте, но эсеры с меньшевиками ничего изменить не смогли, так как формально вся процедура выборов была соблюдена. Таким образом, большевистская фракция составила уже 22 человека. Помимо этого, большевики привлекли к себе и 8 человек из состава беспартийных, которые теперь в большинстве случаев стали их поддерживать.

А вскоре на кораблях и в частях уже обсуждали статью В.И. Ленина «К лозунгам», в которой вождь большевиков предлагал снять лозунг «Вся власть Советам» и готовиться к вооруженному мятежу. Статья пришлась матросам по вкусу – это было именно то, что они желали в июле, – вооруженный мятеж и захват в свои руки всей власти в стране. В бесхребетных Советах матросы и сами уже давно разочаровались, как и в демократическом правительстве, а вооруженная буза была им по вкусу. Авторитет большевиков сразу резко пошел вверх. Во-первых, они, так же как и матросы, больше всех пострадали от карательных санкций Временного правительства. Во-вторых, они тоже теперь желали получить все и сразу с помощью оружия. Числившиеся ранее в эсерах и меньшевиках матросы начали дружно переписываться из «плохих» партий в «хорошие». Впервые с февраля месяца образовались большевистские организации на линкорах «Гангут», «Севастополь», «Андрей Первозванный», броненосных крейсерах «Рюрик», «Россия», «Громобой», крейсере «Диана». Разумеется, лидеры большевиков прекрасно понимали, что, являясь малоуправляемой и капризной массой, балтийцы не могут долго поддерживать РСДРП(б). Рано или поздно их пути должны были обязательно разойтись. Во-первых, лозунги и задачи, решаемые большевиками, не всегда соответствовали желаниям и капризам матросов. Во-вторых, соперники большевиков по политической борьбе, хотя и потеряли определенную часть своей паствы, но были полны желания взять реванш и также стать любимцами матросских ватаг.

Что касается самой РСДРП(б), то она готовила свой 6-й съезд. Важную роль в подготовке и организации съезда должны были сыграть Кронштадт и Гельсингфорс, где матросы-большевики имели доступ к типографиям для издания партийной литературы и возможности для ее распространения. Матросы еще раз продемонстрировали большевикам свою незаменимость.

Съезд собрался в Петрограде 26 июля. В историю КПСС 6-й съезд РСДРП(б) вошел как съезд, взявший курс на вооруженное восстание. Разумеется, что вопрос о как можно более тесном союзе с матросами Балтики был одним из самых важных. Именно от надежности этого союза зависело, решатся большевики на вооруженный мятеж или нет. В своих выступлениях представители флота заверяли делегатов, что ненависть матросов Балтики к правительству столь сильна, что им достаточно просто бросить клич к выступлению. При этом матрос В. Залежский пояснил, что самыми революционными по-прежнему являются команды линкоров и крейсеров, тогда как команды миноносцев и подводных лодок занимают оборонческие позиции.

Но влияние большевиков, несмотря на возросшую популярность среди матросов, не было абсолютным. Например, в столь авторитетном органе, как Кроншдтский совет, они так и не получили большинства. Да и сам Кронштадт все еще оставался в большей степени вотчиной эсеров и меньшевиков. Именно поэтому сразу же после окончания съезда, 3 августа, было решено привезти в Кронштадт «на экскурсию» делегатов съезда с пробольшевистски настроенными рабочими Петрограда. Возглавил «экскурсию» член ЦК РСДРП(б) Алеша Джапаридзе. Разумеется, что «экскурсия» в реальности вылилась в серию митингов и активную агитацию большевиками кронштадтцев. Последние встретили прибывших дружелюбно, внимательно слушали их на митингах, но особого прорыва большевикам добиться так и не удалось.

Но большевики не отчаивались. 18 августа Н.Ф. Ховрин и другие большевики-центробалтовцы выступили с предложением снова принять первый устав комитета, что давало большинству в Центробалте карт-бланш в решении наиболее важных вопросов, хотя полной власти над Центробалтом у большевиков все еще не было. Между тем ЦК РСДРП(б) постоянно требовал от своих партийцев на флоте любой ценой подчинить себе Центробалт. Это было важнейшим условием победы в затеваемом вооруженном перевороте, к подготовке которого приступил В.И. Ленин.

Интриги большевиков членов комитета не остались без внимания их соперников. Межпартийная ситуация внутри Центробалта обострилась до крайности и большевики намеревались решить его путем созыва общебалтийского съезда, который, по их мнению, должен был нанести удар по политическим соперникам и обеспечить полную гегемонию их партии на флоте. Своих намерений большевики не скрывали. Из выступления Н.Ф. Ховрина: «Надо действовать решительно и осмотрительно и даже кой кому объявить войну, а не стоять щитом у одних и быть в недоверии у других… ЦКБФ теряет связь не только с массами, но и с Советом депутатов Гельсингфорса и авторитет его с каждым днем падает. Чтобы не прикончить своей деятельности, ЦКБФ должен созвать Общефлотский съезд».

Неизвестно, как сложилась бы ситуация в дальнейшем, но все изменили события, вошедшие в историю как «корниловский мятеж».

Глава восьмая

Корниловский мятеж

Антиправительственное выступление только что назначенного верховным главнокомандующим генерала Л.Г. Корнилова произошло на фоне острого общественно-политического кризиса в России и падения авторитета Временного правительства. В этих условиях Л.Г. Корнилов потребовал отставки правительства и предоставления ему чрезвычайных полномочий. Он выдвинул программу «спасения Родины» – доведение войны до победного конца, переформирование армии, ликвидация революционно-демократических организаций, введение смертной казни и т. д.

А.Ф. Керенский в целом был согласен со многими взглядами Корнилова на положение в стране и пути выхода из него. Но введение военной диктатуры и разгон Совета делало лишним самого Керенского и ставило под угрозу его политическое выживание.

На государственном совещании, проходившем в Москве 12–15 августа, Корнилов ярко проявил свои политические претензии. Тем временем положение на фронте ухудшалось. 21 августа германские войска взяли Ригу. Уже в дни Московского совещания начались угрожающие передвижения верных Корнилову частей. Создавался плацдарм для похода на Петроград.

26 августа представитель правительства князь Г.Е. Львов встретился с Л.Г. Корниловым, который передал через него свои условия Керенскому. Условия были решительные и жесткие: объявить Петроград на военном положении, передать всю власть, военную и гражданскую, в руки Верховного главнокомандующего, далее отставка всех министров, не исключая самого Керенского.

Вечером 26 августа в Кронштадте стало известно, что Корнилов направил пехотную бригаду с артиллерией на Ораниенбаум. Пехотинцы должны были предъявить кронштадтцам ультиматум о разоружении крепости и переходе всех матросов и солдат на материк. Данное решение с радостью санкционировал председатель Временного правительства Керенский, наконец-то решивший таким образом разделаться с ненавистным ему флотским гарнизоном.

Разумеется, разоружаться и покидать свои насиженные места кронштадтцы не пожелали. Кронштадтский совет решил послать один отряд моряков для усиления форта Красная Горка и второй для противодействия войскам Корнилова в Ораниенбаум. Кронштадт был приведен в состояние полной боевой готовности, и у посланной в Ораниенбаум пехотной бригады не было никаких шансов принудить к капитуляции эту морскую крепость.

Одновременно началась деятельная работа Центробалта по мобилизации матросов на борьбу с поднявшей голову контрреволюцией. Балтийцы Корнилова ненавидели, так как видели в нем опасность возрождения власти генералов и адмиралов. На совместном заседании Гельсингфорсского совета и Центробалта было решено «считать Корнилова, и примкнувших к нему, изменниками революции и страны и стоящими вне закона». Было решено создать «из своей среды ответственный перед указанными организациями (Гельсингфорсским советом и Центробалтом. – В.Ш.) революционный комитет». По существу, это был первый ревком в России. От Центробалта в состав первого ревкома вошли матросы Н. Измайлов, А. Баранов, П. Гордеев, М. Торнин-Митрофанов. Одновременно было решено на все корабли в береговые части назначить комиссаров. Отныне предполагалось не выполнять ни одного из приказов командования, не подтвержденных соответствующими комиссарами. По мнению гельсингфорсцев, это исключало контрреволюционные мятежи на кораблях и в частях. Накануне этих событий состоялись и очередные перевыборы Кронштадтского совета, в котором большевикам удалось захватить большинство мест.

Вечером 26 августа на заседании правительства Керенский квалифицировал действия Верховного главнокомандующего как «мятеж». Была спешно составлена телеграмма, посланная в Ставку за подписью А.Ф. Керенского, в которой Л.Г. Корнилову было предложено сдать должность генералу А.С. Лукомскому и немедленно выехать в столицу.

Ответом Корнилова на заявления Керенского было формальное объявление войны Временному правительству. Корнилов категорически отказался сдать должность главнокомандующего, а генерал Лукомский принять её. На требование остановить движение корпуса генерала А.М. Крымова последний телеграфировал А.Ф. Керенскому: «Остановить начавшееся с Вашего же одобрения дело невозможно». Отказался остановить эшелоны и командующий Северным фронтом генерал В.Н. Клембовский.

28 августа последовал указ Правительствующему сенату, объявляющий Корнилова мятежником и изменником. Со своей стороны Л.Г. Корнилов заявил, что принимает на себя всю полноту власти. При этом Корнилов обещал «спасти Великую Россию» и «довести народ путём победы до созыва Учредительного Собрания», заявлял о сговоре правительства, большевиков и Германии. Командующие четырьмя фронтами объявили о своей солидарности с Верховным главнокомандующим.

Между тем корпус генерала А.М. Крымова продолжал движение на Петроград. 28 августа войска Крымова заняли Лугу, разоружив местный гарнизон. У станции Антропшино корниловская Туземная дивизия вступила в перестрелку с солдатами Петроградского гарнизона. В условиях угрозы власти правительства Керенский ищет возможности для переговоров, но его отговаривают ехать в Ставку из-за опасности расправы – ходят слухи, что Керенскому в войсках вынесен смертный приговор. Помощь в подавлении выступления правительству предложили Советы. Из левых партий наибольшую активность демонстрировали большевики, рассматривавшие отпор Корнилову как репетицию собственного будущего военного переворота.

Временное правительство было вынуждено прибегнуть к услугам большевистских агитаторов для контакта с восставшими частями и раздать оружие петроградским рабочим, начавшим формировать отряды собственного ополчения – Красной гвардии. Керенский издал указ об отчислении от должностей и предании суду «за мятеж» генерала Корнилова и его сподвижников.

Наиболее опасными матросы считали подходивших к Петрограду казаков. Распропагандировать казаков 5-й казачьей дивизии был послан член Центробалта Н. Измайлов и член ревкома матрос П. Гордеев. Решено было действовать хитростью. Делегаты направились к казакам, не без труда собрали митинг, где предложили казакам избрать двух человек в ревком. Когда выборы состоялись, Измайлов с Гордеевым предупредили командира дивизии, что отныне он обязан беспрекословно исполнять все распоряжения ревкома и его комиссаров, в противном случае он будет арестован, как пособник Корнилова.

В дни Корниловского мятежа Центробалт заседал ежедневно. 29 августа для ликвидации мятежа из Гельсингфорса были направлены четыре эсминца, затем еще два – «Разящий» и «Боевой». Помимо этого, из Кронштадта на пароходах в столицу были переброшены около четырех тысяч вооруженных матросов. Разумеется, что реальная боевая мощь матросов минной и артиллерийских школ была почти нулевая. Однако опоясанные пулеметными лентами, с гранатами за поясом тысячи матросов внушали уважение. Впрочем, и прибыли кронштадтцы в столицу вовсе не для того, чтобы участвовать в реальных боевых действиях, а для того, чтобы продемонстрировать свою революционную решимость и Корнилову, и правительству. Из газеты «Рабочий» от 30 августа: «Вчера прибыли из Кронштадта отряды товарищей матросов. Отрадно было смотреть, как эти верные сыны революции, вооруженные с ног до головы, стройными рядами шествовали по Невскому проспекту, вызывая бодрящее настроение у рабочих и явно неприязненное отношение у обычной буржуазной публики, слоняющейся по этой людной улице нашего города».

Пока кронштадтцы демонстрировали свою решимость умереть за революцию, матросы расквартированных в Петрограде гвардейского и 2-го флотского экипажей начали обыски и аресты казавшимся им подозрительными офицеров. Разумеется, не обошлось без грабежа и пьянок. Несколько десятков случайных офицеров были брошены в застенки. Одновременно матросы взяли под охрану телефонную станцию, почтамт, Смольный и Таврический дворец. По существу, власть в столице фактически сама собой перешла в руки матросов. Правительству оставалось лишь ждать, чем все закончится. Победит ли Корнилов или матросы, и какова будет их собственная дальнейшая судьба.

Затем отличился член Центробалта матрос Ф. Кузьмин. Узнав, что в составе 2-го флотского экипажа имеется рота, которая в прошлом году воевала на фронте совместно с ингушами, он во главе этой роты выехал навстречу подходящей к столице Кавказской туземной дивизии. Официально считается, что в результате этих переговоров ингуши и матросы заключили перемирие. Дивизия остановилась, а затем и вовсе отказалась идти на Петроград. По другой версии, одновременно с матросами к ингушам выехали представители правительства, которые выложили перед сынами гор немалую сумму, после чего те и потеряли всякий интерес к происходящему. Последнее кажется автору более правдоподобным, так как те же ингуши-«текинцы» в скором времени показали себя как самые преданные соратники Корнилова (наплевав на всякую революционную пропаганду), готовые идти с ним до конца.

Как бы то ни было, но продвижение корниловских войск было остановлено 29 августа на участке Вырица – Павловск, где противники Корнилова разобрали железнодорожное полотно. Благодаря агитаторам, посланным для контактов с восставшими частями, удалось добиться того, что те сложили оружие. Генерал А.М. Крымов после встречи с А.Ф. Керенским застрелился. Л.Г. Корнилов отказался от предложений покинуть Ставку и «бежать» и был арестован. Были арестованы командующий Юго-Западным фронтом генерал А.И. Деникин, генерал С.Л. Марков, генерал И.Г. Эрдели и другие. А.Ф. Керенский объявил себя Верховным главнокомандующим.

Провал Корниловского выступления имел своим последствием именно то, чего так стремились избежать и Корнилов, и Керенский – прихода к власти большевиков. Если большевики и Советы в августовские дни выступили в глазах масс как спасители революционной демократии, то Временное правительство и лично Керенский серьёзно дискредитировали себя, продемонстрировав беспомощность и готовность к сговору с «контрреволюцией». Правый политический фланг был разгромлен организационно и дискредитирован морально – для Керенского это означало, в частности, то, что он более не может проводить прежнюю политику и отныне зависит от поддержки Советов. Но сами Советы все более и более переходили в руки большевиков, которые благодаря активной организации сопротивления Корнилову не только полностью оправились и реабилитировали себя в глазах масс после июльской катастрофы, но и перешли в активное наступление. Вскоре Керенский вынужден был освободить из тюрем арестованных большевиков, а также прекратить гонения на ушедших в подполье. При этом большевикам была предоставлена возможность совершенно легально вооружаться и создавать боевые структуры, чем они и воспользовались, сформировав отряды Красной гвардии. Но помимо большевиков наибольшие политические дивиденды получили в результате разгрома Корниловского мятежа и матросы. Именно они были в первых рядах переговорщиков с корниловцами, именно они в основном и распропагандировали их. При этом общая борьба с контрреволюционерами еще больше сблизила матросов с большевиками. Данный союз обещал России скорые социальные потрясения.

* * *

А 31 августа произошло новое противостояние на заседании Центробалта. Да какое! Скандал был вызван желанием большевистской фракции установить контроль над оперативной деятельностью штаба флота. Эсеры, меньшевики и анархисты выступили единым фронтом против своих идейных противников. Дело дошло до рукопашной.

Пока в Центробалте дрались между собой, на кораблях братва снова решила пустить кровь офицерам, причем без всякого на то повода, а просто так, для профилактики. Началось с того, что команда линкора «Петропавловск» приняла на митинге резолюцию с осуждением действий Л.Г. Корнилова. Однако четыре офицера линейного корабля отказались подписаться под этой резолюцией, мотивируя свой отказ тем, что они не в курсе всех деталей происходящего. Отказ офицеров был расценен матросами как открытая контрреволюция. При этом среди неподписантов были совсем молодые офицеры, не занимавшие сколько-нибудь значительных должностей: лейтенант Тизенко и три выпускника Морского корпуса 1917 года, мальчики-мичманы Кандыба, Кондратьев и Михайлов, только несколько дней назад прибывшие на корабль. Несмотря на всю абсурдность обвинения, все четверо были приговорены на матросской сходке к расстрелу. Расстрельщиков определили по жребию. После этого конвой с приговоренными высадился на Северной набережной Гельсингфорса и там же расстрелял ни в чем не повинных офицеров.

Жуткая и бессмысленная казнь товарищей вызвала понятное возмущение офицеров Гельсингфорса. Центробалту пришлось начать расследование. На «Петропавловск» была направлена делегация под началом матроса-большевика Н.Ф. Ховрина. Казалось бы, дело было совершенно ясным – на борту «Петропавловска» совершено уголовное преступление, виновные в котором должны быть наказаны, как уголовные преступники. Но не тут-то было! Из воспоминаний члена Центробалта Н.Ф. Измайлова: «Расследование показало, что самосуд на “Петропавловске” явление не случайное. А следствие обострения классовой борьбы на флоте, результат безрассудной политики Временного правительства во главе с Керенским, обрушившего репрессии на революционно настроенные команды флота, в том числе на команду “Петропавловска”».

Итог работы большевика Н.Ф. Ховрина был таков – матросы в совершенном ими расстреле совершенно невиновны, так как расстреливали они офицеров не по личным мотивам, а исключительно из-за своей повышенной революционности и классовой ненависти к господствующим классам. И революционность, и классовая ненависть поселилась в матросских сердцах из-за преступных деяний Временного правительства и мятежных генералов. А потому в расстреле офицеров виноваты исключительно Керенский и Корнилов.

Однако петроградский Центрофлот вынес резолюцию, осуждавшую самосуд на «Петропавловске», и потребовал привлечения виновников к самому строгому наказанию. Эта резолюция стала предметом долгих дебатов в Центробалте. Эсеры и меньшевики настаивали на наказании виновных, большевики с анархистами во всем обвиняли только государственную власть. После этого меньшевики обвинили большевиков в заигрывании с преступным элементом среди матросов. Дело опять едва не дошло до драки, после чего председатель Центробалта меньшевик С. Магницкий заявил о сложении с себя обязанностей председателя. Для большевиков демарш противников стал настоящим подарком, т. к. теперь у них появилась реальная возможность протолкнуть в председательское кресло своего представителя.

Одновременно начались выборы во Всероссийский Центральный исполнительный комитет Советов. И здесь не обошлось без матросов. От Балтийского флота были избраны большевики матросы Н. Флеровский и И. Рыбаков, меньшевик И. Куканов, эсер А. Руднев, беспартийные П. Вербитский и Н. Веселков. На этом, собственно говоря, борьба балтийцев против Корнилова и закончилась.

* * *

Активность в противостоянии попытке захвата власти Корниловым большевиков способствовала резкому росту их популярности не только в Петрограде, но и на Балтийском флоте.

По настоянию большевиков – членов Центрофлота и Гельсингфорсского матросского депутатского собрания П. Дыбенко и остальные делегаты были 5 сентября освобождены из «Крестов» с запретом выезжать в Гельсингфорс. Разумеется, через несколько дней все они были уже там и включились как в работу Центробалта, так и в подготовку 2-го съезда Балтийского флота.

С середины сентября 1917 года большевики могли уже контролировать и работу Гельсингфорсского совета, хотя еще не полностью. При перевыборах руководящего состава Центробалта тайным голосованием новым его председателем был избран Ф. Аверичкин, замами – А. Баранов и А. Романдин, секретарями – Н. Бурмистров, Ф. Петрушев и А. Солонский. Теперь в составе президиума преобладали большевики и переметнувшиеся к ним беспартийные.

После освобождения П. Дыбенко доизбрали, как «страдальца за дело революции», в новый состав Центробалта, хотя уже рядовым членом. Однако тот факт, что через А. Коллонтай Дыбенко имел прямой выход на первых лиц партии большевиков, все равно делал его весьма влиятельной фигурой как в Центробалте, так и в среде матросов-большевиков в целом. Теперь даже ветераны партии, много знавшие о далеко не безгрешном прошлом Павла Ефимовича, помалкивали в тряпочку, чтобы не оказаться за бортом партийного руководства. Поэтому неофициально вся фракция большевиков в Центробалте замыкалась не на Ф. Аверочкина, а на П. Дыбенко.

Вообще создается впечатление, что любое распоряжение правительства вызывало недовольство матросов. Наверное, если бы даже Временное правительство было самым революционным, то оно все равно бы раздражало балтийских матросов просто самим фактом своего существования. Поэтому неудивительно, что, когда в начале сентября правительство опубликовало новый декрет о создании «Российской республики», это сразу же вызвало бурю негодования среди революционных матросов. Они заявили, что это «поход против выборных революционно-демократических организаций на флоте». Честно говоря, читая декрет, трудно понять, в чем его контрреволюционность. Матросы считали, что в том, что в названии нового государственного устройства отсутствует слово «демократичная». Но это не все, матросы требовали, чтобы полное наименование будущего Российского государства было следующее – Российская Федеративная Демократическая Республика. Таким образом, матросская братва требовала пересмотра основополагающего принципа создания и построения Российского государства – перехода от унитарного устройства к федеративному, когда регионы получали политическую самостоятельность. Чем это грозило при отсутствии сильной и авторитетной центральной власти, говорить не приходится. Требуя федеративности России, матросы фактически требовали ее расчленения, а в перспективе и неизбежного распада и самоуничтожения. Было ли это проявление собственной глупости и упрямства, или исполнением чьей-то чужой злой воли, нам неизвестно. Однако жесткость и своевременность постановки вопроса навевает мысль о неслучайности такого демарша.

Разумеется, что эсеры и меньшевики были против федеративности, тогда как большевики приветствовали демарш, стараясь хоть мытьем хоть катаньем, но загнать Временное правительство в угол. Что касается анархистов, то будучи вообще убежденными противниками всякого государства, они конечно же были и за расчленение, и за самоуничтожение России, видя в этом высшую революционность.

В знак протеста судкомы кораблей, базирующихся в Гельсингфорсе, решили поднять красные боевые флаги и не спускать их до тех пор, пока правительство не утвердит вместо Российской республики Российскую Федеративную Демократическую Республику. Как всегда в последнее время, первым поднял красные стеньговые флаги «Петропавловск». Это был очевидный шантаж, понятный даже членам Центробалта. Поэтому на очередном заседании комитета там разгорелись горячие дебаты. От «Петропавловска» выступал матрос Хайминов: «Мы являемся инициаторами подъема флагов… Мы подняли флаги с тем, чтобы ни один контрреволюционер не посмел поднять восстание во флоте. Они будут висеть, пока не будут удовлетворены наши требования об установлении настоящей, демократической республики. Не имеет смысла давать доверие Временному правительству, так как нам до сих пор не дали земли и ничего другого. Мы по первому зову пойдем за вами. Смелее действуйте!» В результате долгих споров тридцатью голосами против десяти Центробалт принял резолюцию, в которой предлагал в 8 утра 8 сентября «поднять на стеньгах всех судов Балтийского флота, а также и береговых частях красные флаги и не спускать таковые до установления Федеративной демократической республики».

В ответ Временное правительство отреагировало не лучшим образом. В Гельсингфорс был отправлен карательный отряд в составе резервного Преображенского полка и бронедивизиона. Но отряд до Гельсингфорса так и не дошел, так как его командир генерал Полковников просто не представлял, как ему штурмовать дредноуты. После столь беспомощной попытки навести порядок на флоте матросы еще больше уверились в своей всесильности.

Спустя некоторое время красные флаги все же спустили. Эсеры и меньшевики дали бой большевикам в Центробалте и добились своего. Сохраняя лицо, центробалтовцы объявили, что «поднятие красных флагов было всего лишь смотром революционных сил флота, продемонстрировавшее его революционное единение».

Временное правительство, обеспокоенное демаршем балтийцев, который произвел большое впечатление на всю Россию, решилось на проведение демократического совещания, в ходе которого представители всех партий и общественных организаций, профсоюзов, земств, представителей воинских частей России обсудили бы будущее устройство государства.

Казалось, что мера эта правильная и действительно весьма демократичная. В.И. Ленин, однако, увидел в самой идее совещания серьезную опасность для своей партии, так как в случае выработки принципиального решения о будущем устройстве России и поддержки этого решения всеми слоями общества идея вооруженного переворота становилась нереальной. Поэтому вождь РСДРП(б) объявил намечаемое совещание «ловушкой со стороны эсеров и меньшевиков». Одновременно большевики отказались в нем участвовать.

Разумеется, вопрос о том, «как нам обустроить Россию», обсуждался и на Центробалте. Как всегда, споры были жаркими с переходом на личности. После долгих дебатов матросы большинством голосов решили, что власть в стране должна быть передана Советам солдатских, рабочих и крестьянских депутатов. О демократичности и федерализации России в пылу споров как-то позабыли.

Между тем недавний авторитет большевиков в Центробалте снова стал падать. Это признает член Центробалта матрос-большевик Н.Ф. Измайлов, впоследствии вспоминавший о сентябрьских днях 1917 года: «При каждой своей неудаче эсеро-меньшевистская часть Центробалта обвиняла большевистскую часть его, создавая у масс впечатление о неурядицах в этом революционно-демократическом учреждении флота. Это, конечно, не могло не сказаться на авторитете Центробалта».

Между тем матросская масса требовала все новых и новых шагов в сторону углубления и расширения революции в стране. Воистину, в те дни девизом балтийских матросов могли бы стать строки: «Есть у революции начало, нет у революции конца…»

Понятно, что по-настоящему политизированной была лишь небольшая часть матросов. Остальные исходили из того, что гораздо лучше митинговать на площадях и ходить с транспарантами по улицам, чем воевать с немцами, подвергая свои драгоценные жизни смертельной опасности.

14 сентября В.И. Ленин решил, что пора начинать новую схватку за власть. В опубликованной 14 сентября статье «Большевики должны взять власть» он писал: «Получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки».

Новая атака на правительство была хорошо спланирована. Уже на следующий день матросы Кронштадта на 15-тысячном митинге на Якорной площади вынесли пробольшевистскую резолюцию с требованием немедленного созыва 2-го Всероссийского съезда Советов. В телеграмме правительству было и требование освободить из тюрем всех большевиков. Тогда же кронштадтцы вынесли и резолюцию о недоверии Центробалту, с требованием немедленного созыва съезда моряков Балтийского флота. В резолюциях Якорной площади легко угадывается попытка большевиков не только спровоцировать правительство на ответные действия, но и произвести кардинальную перетряску Центробалта, без которой нельзя было рассчитывать на поддержку матросов в готовящемся вооруженном перевороте.

19 сентября объединенное заседание Центробалта, судовых комитетов и матросской секции Гельсингфорсского совета РСД под председательством П. Дыбенко приняло резолюцию, в которой заявляло, что Центробалт не признаёт власти Временного правительства.

Глава девятая

Октябрьская революция

Итак, партия большевиков решилась на вооруженное восстание в Петрограде. Знаменитая фраза В.И. Ленина «вчера было рано, а завтра будет уже поздно» относится как раз к последним дням октября 1917 года. Но сил у самих большевиков было в столице не густо. Солдаты гарнизона были ненадежны, особо драться за кого-то не желали, соблюдали нейтралитет и мечтали вернуться по домам. Отряды красногвардейцев были немногочисленны, к тому же не имели никакого боевого опыта и в военном отношении также стоили немного. С казаками, юнкерами тягаться было им не под силу. Единственной силой, которая могла переломить ситуацию, были матросы. В.И. Ленин, не скрывая этого, открыто говорил: «Восстание невозможно без мощи Балтийского флота».

Сам Дыбенко годы спустя написал об этом не без патетики: «Пришло время показать, как надо умирать за революцию! Лучше умереть за свободу и чувство собственного достоинства, чем жить без того и другого».

В отличие от других членов своего ЦК В.И. Ленин, прибыв в Смольный, где большевики разместили свой штаб, действовал решительно. Первым делом он связался по телеграфу с председателем Совета солдатских, матросских и рабочих депутатов Гельсингфорса Шейнманом и приказал тому немедленно захватить корабли и подлодки, дислоцированные в Петрограде. В ответ Шейнман заявил, что ему придется вызвать Дыбенко на провод, поскольку приказ Ленина – это военно-морская задача. Однако Ленин по какой-то причине обращаться напрямую к Дыбенко не захотел и продолжал убеждать Шейнмана помочь большевикам. Но тот снова отказался. Тогда Ленин вышел на связь с заместителем председателя Центробалта Измайловым (опять же, почему-то минуя Дыбенко!), призывая послать в Петроград линкоры-дредноуты. Измайлову пришлось объяснять Ленину, что дредноуты имеют слишком большую осадку и не смогут даже бросить якоря в Корабельном канале. Когда же Ленин утомил его уговорами, матрос Измайлов завершил разговор довольно грубо:

– Короче, пусть с этим разберутся матросы и их командиры.

Переговоры Ленина с Шейнманом и с Измайловым показали, что матросы отнюдь не являются частью большевистской партии, а потому могут в любой момент переметнуться на сторону эсеров или анархистов. Думаю, что для Ленина уже было очевидно, что матросы уже в самом ближайшем будущем станут для большевиков серьезной политической проблемой и с ними надо держать ухо востро.

Но почему Ленин не обратился напрямую к Дыбенко? Однозначного ответа на этот вопрос у меня нет. Возможно, Ильич знал реальную расстановку сил в Центробалте и то, что Дыбенко там не в особом авторитете, а в наибольшем авторитете кронштадтский матрос Измайлов. Возможно, что уже тогда Ленин не особо доверял «протеже» Коллонтай.

Между тем на собрании демократических организаций Гельсингфорса, где также обсуждался вопрос о вооруженном свержении Временного правительства, эсеры и меньшевики выступили против переворота, как несвоевременного в условиях войны. Взобравшись на трибуну, Дыбенко, по своему обыкновению, обматерил соглашателей и заявил, что Центробалт никаких компромиссов не признает и берет всю ответственность на себя. После этого левые эсеры единогласно поддержали председателя Центробалта. Дыбенко и Измайлову удалось вернуть власть в Центробалте. В тот же день в Гельсингфорсе были арестованы все представители Временного правительства. Пока в Петрограде большевики еще решали, выступать им или нет, Гельсингфорс фактически объявил войну существующей власти. Обратного хода уже не было.

Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «Наш сигнал о выступлении – телеграмма на мое имя из Петрограда за подписью Антонова-Овсеенко: “Выслать устав”. Это значит – выслать в Петроград миноносцы и десант в 5 тысяч человек. В секрете держу пароль. Планомерно, без излишней суеты, ведем подготовку. Времени осталось немного. Через несколько дней – съезд Советов. День открытия его – роковой момент. Постепенно, один за другим, в Петроград направляем для ремонта вышедшие из строя в последних боях корабли. Наивный Вердеревский, уже не говоря о Керенском, не совсем понимал, почему вопреки его воле посылаются корабли в Петроград. Тревога за “Аврору”… Крейсер “Аврора” спешно заканчивал ремонт и предназначался к отправке в Гельсингфорс на присоединение к своей бригаде. Необходимо его как можно дольше задержать в Петрограде, передаю от имени Центробалта председателю судового комитета “Авроры” Куркову: “Не выполнять распоряжения Временного правительства, если последует приказ о выходе “Авроры” на рейд. Ждать санкции Центробалта. Распоряжения Центробалта будут адресованы на ваше имя”. Установили условные переговоры.

В Петрограде один только флотский гвардейский экипаж да оборончески настроенный Центрофлот еще дышат керенщиной. Направляем и туда наших преданных и стойких товарищей.

За два дня перед открытием съезда еще раз проверили, все ли на местах. Где может быть задержка? Все как будто в порядке. Несколько тревожил вопрос своевременного окончания ремонта миноносцев, предназначенных для похода в Петроград. Чтобы не ослабить защиты подступов с моря, боеспособные корабли должны остаться на своих местах. Они должны еще более зорко следить за внешним врагом.

Наступали последние дни. Все ждали развязки. В ночь на 22 октября телеграмма с “Авроры”: “Приказано выйти в море на пробу и после пробы следовать в Гельсингфорс. Как быть?”

Центробалт отвечает: “Авроре” произвести пробу 25 октября”. Несмотря на угрозы и посылку к ней броневиков с юнкерами, “Аврора”, получив в подтверждение распоряжения Центробалта приказ Петроградского революционного комитета, категорически отказалась выполнить приказ Временного правительства…

17 октября. На повестке заседания Центробалта… принимается единогласно следующее постановление: «Центральный комитет Балтийского флота поручает судовым комитетам линейных кораблей и крейсеров, а также береговых частей, имеющих команды более 200 человек, срочно организовать постоянные боевые взводы, которые по первому требованию поступают в распоряжение Центробалта. О сформировании взводов срочно сообщить Центробалту, указав взводных командиров. Техническая сторона – постановка и сформирование таковых – поручается военному отделу Центробалта. Примечание. О тех кораблях и частях, где не имеется вооружения, срочно сообщить Центробалту»… Затем состоялись дополнительные выборы делегатов на Всероссийский Съезд Советов и выработан был наказ делегатам, едущим на съезд. Избранными оказались: Мальков, Сутырин и Дыбенко (большевики), Рямо (сочувствующий большевикам)…

20 и 21 октября проверяются боевые взводы и назначенный командный состав. Подвозится необходимый запас продовольствия и вооружения для подготовляемых к отправке в Петроград отрядов…

23 октября. С утра ведутся переговоры с левыми эсерами о совместном вооруженном выступлении… Они не уверены в успехе и предлагают вести переговоры с меньшевиками… К вечеру созывается общее собрание Совета, судовых и полковых комитетов. Собрание одушевлено одним желанием немедленного свержения коалиционного правительства. Меньшевики и правые эсеры пытаются на собрании протестовать, вносят свои предложения, предостерегают от “анархии” и “погромов”…

В ночь на 24 октября арестовываем остатки представителей коалиционного правительства. Перед арестом Набокова перехватываем его разговор по прямому проводу с князем Львовым, в котором князь Львов сообщает, что в Петрограде начинается анархия. Большевики готовят вооруженное свержение правительства. С фронта вызваны войска… Связь с Петроградом целиком перешла в наши руки. В Гельсингфорсе царили полное спокойствие и тишина. Сопротивляться было некому, за исключением анархистов, которые пытались захватить здание матросского клуба, но вызванными с “Республики” патрулями были частью арестованы; остальные поспешили убраться. Город охранялся усиленными патрулями матросов и солдат».

На совещании 24 октября П.Е. Дыбенко объявил об открытии в Петрограде 2-го съезда Советов, тогда же было принято решение, что Балтийский флот «поддержит борьбу съезда за власть всеми своими вооруженными силами». Комиссару эсминца «Самсон» матросу Г. Борисову было поручено доставить решение Центробалта на съезд. Ночью в Петроград ушло несколько эшелонов, заполненных вооруженными матросами. Чтобы командующий флотом Развозов не противодействовал действиям Центробалта, ему и всем офицерам штаба флота было объявлено, что если определенные Центробалтом эсминцы не выйдут вовремя в Петроград, они будут расстреляны. Утром четыре эскадренных миноносца – «Меткий», «Забияка», «Самсон» и «Деятельный», а также посыльное судно «Ястреб» вышли курсом в устье Невы. Уходящих провожали оркестром и криками «ура».

Матрос Н. Измайлов в своей книге воспоминаний «Центробалт в дни восстания» пишет следующее: «24 октября 1917 года отряды моряков, отправлявшиеся из Гельсингфорса в Петроград, захватили с собой оружие и использовали его потом для борьбы с контрреволюционным правительством Керенского, для победоносного вооруженного восстания пролетариата. Членам Центробалта были розданы револьверы. Вскоре они возглавили отряды моряков и были посланы на корабли и береговые части, чтобы привести их в боевую готовность. Все с нетерпением ожидали шифрованной телеграммы из Военно-революционного комитета при Петроградском Совете. Наконец, 24 октября была получена лаконичная телеграмма: “Центробалт. Высылайте устав”. Условный пароль означал – начать немедленно отправку боевых кораблей и отрядов моряков из Гельсингфорса в Петроград в распоряжение Петроградского Военно-революционного комитета для участия в вооруженном свержении Временного правительства. Это было поздно вечером… Состоялось экстренное короткое заседание Центробалта. Обсуждалась телеграмма… Центробалт вынес следующую резолюцию, копия которой сохранилась у меня: “25 октября открывается Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, открытие которого революционная демократия ждет с огромной надеждой. Крах коалиции и рост контрреволюционного движения в стране ставит перед революцией задачу – передать власть в руки громадного большинства русского народа, в лице его органов – Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Только эта власть может спасти страну и революцию. Принимая все это во внимание, Центральный комитет Балтфлота приветствует Всероссийский съезд Советов и выражает твердую уверенность, что съезд достойно решит выпавшую на его долю почетную задачу. Балтфлот со своей стороны заявляет, что он поддержит борьбу съезда за власть всеми своими вооруженными силами”».

Помимо «Забияки», «Самсона», «Меткого» и «Страшного», в Петроград прибыли из Кронштадта и долгожданные большевиками минные заградители «Амур» и «Хопёр», яхта «Зарница», учебное судно «Верный» и устаревший линкор «Заря свободы». На них находилось около трех тысяч вооруженных матросов.

Несмотря на то, что в целом силы восстания значительно превосходили по численности войска, оборонявшие Зимний дворец, где находилось Временное правительство, штурм его все откладывался. Это было связано с тем, что все еще не прибыли отряды матросов из Гельсингфорса.

В 8 часов вечера комиссар ВРК Г.И. Чудновский прибыл в Зимний дворец парламентером с ультиматумом о сдаче, который был отвергнут. Красная гвардия, революционные части гарнизона и матросы были готовы начать штурм. В 9 часов 40 минут вечера по сигнальному выстрелу из пушки Петропавловской крепости был произведён холостой выстрел носового орудия «Авроры», оказавший психологическое воздействие на защитников Зимнего дворца. После этого вновь вспыхнула перестрелка между осаждавшими Зимний и его защитниками.

Матрос Н. Измайлов в своей книге воспоминаний «Центробалт в дни восстания» пишет: «Вся ночь с 24 на 25 октября 1917 года прошла в самой напряженной боевой работе по сбору и организации всех ранее созданных и вооруженных матросских отрядов и боевых взводов от кораблей и частей Балтийского флота. Одновременно спешно формировались специальные эшелоны для отправки моряков из Гельсингфорса в Петроград. До сих пор помню текст посланного 24 октября телеграфного распоряжения Центробалта кораблям и частям, расположенным в Петрограде: “Крейсеру “Аврора”, заградителю “Амур”, 2-му Балтийскому и Гвардейскому экипажам и команде острова Эзель всецело подчиняться распоряжениям Революционного комитета Петроградского Совета”.

В ночь на 25 октября из Гельсингфорса были отправлены один за другим три эшелона балтийских моряков общей численностью около четырех с половиной тысяч человек. Рано утром 25 октября в Петроград вышли эскадренные миноносцы “Забияка”, “Самсон”, “Меткий” и “Деятельный”. Всего Центробалтом из Гельсингфорса, Ревеля и Кронштадта было послано в Петроград для участия в вооруженном восстании пролетариата и свержении Временного правительства 15 боевых кораблей с вооруженными матросами».

К 10 часам вечера корабли из Гельсингфорса наконец-то прибыли в Петроград. Сошедшие на берег матросы сразу же присоединились к восставшим. Теперь можно было начинать и захват Зимнего дворца. Около 11 часов ночи из Петропавловской крепости был начат обстрел Зимнего боевыми снарядами, хотя большинство из них и не попадало непосредственно в здание. 26 октября в первом часу ночи во дворец проникли первые крупные отряды осаждавших. К часу ночи уже половина дворца находилась в руках восставших.

Из воспоминаний участника штурма Зимнего анархиста Федора Другова: «Стоило мне только предложить матросам штурмовать баррикаду, как тотчас же вокруг собралась целая рота добровольцев. Они только и ждали инициатора, который бы что-нибудь такое затеял. Я взял на себя командование. Объяснил боевую задачу, как нужно себя вести при наступлении, и мы широкой цепью двинулись вперед… После неудачной попытки атаковать баррикаду я решился приблизиться к дворцу со стороны Миллионной улицы. Перебежками вдоль стены штаба мы добрались до угла и присоединились к солдатам Павловского полка, укрывавшимся за гранитными статуями Эрмитажа. Взяв с собой группу матросов, я направился для разведки к боковым воротам Зимнего. Подкравшись к воротам, мы увидели ударниц женского батальона и вступили с ними в переговоры… Ударницы начали выходить с полным вооружением, складывая винтовки в кучу. Проходя через строй рабочих и красногвардейцев, молодые ударницы бросали задорные, кокетливые взгляды своим бывшим “врагам”. Беспечный вид смазливых девчонок, плотно натянутые шаровары которых выдавали соблазнительные формы женского тела, развеселил нашу публику. Посыпались остроты и комплименты. Матросские лапы потянулись к шароварам пошарить, не спрятано ли там оружие. Ударницы не догадывались, в чем дело, и покорно позволяли гладить свои ноги. Другие же догадывались, но нарочно щеголяли своим телом, насмешливо наблюдая за движением матросских рук и, как только эти руки переходили границы возможного, так моментально получали шлепок, и пленница со смехом убегала. Растроганный матрос безнадежно вздыхал: “Эх, хороша Маша, да не наша”… Воспользовавшись путем, которым вышли из Зимнего юнкера, матросня ворвалась во дворец и рассеялась по бесчисленным коридорам и залам дворца. Поднявшись по лестнице наверх, я с группой матросов стал пробираться по залам внутрь. Вперед мы выслали разведку, которая тщательно осматривала все помещения по пути. Двигаться было очень опасно. За каждой дверью, за каждой портьерой мог встретить притаившийся враг. Наконец, нас просто могли атаковать с тыла, отрезать выход. Нас была небольшая группа, остальные разбрелись неизвестно куда. Та часть дворца, куда мы попали, оказалась пустой. После сдачи юнкеров и ударниц у Временного правительства не нашлось сил заполнить этот прорыв. Наша цель была – проникнуть изнутри к главным воротам и атаковать баррикаду с тыла. Вдруг на площади поднялась страшная стрельба. Откуда-то распространился слух, что прибыли казаки Керенского. Матросня бросилась назад к выходу. Как я ни успокаивал – не помогло, и мне пришлось самому удирать. Не зная расположения дворца, я побежал за двумя последними матросами, чтоб не остаться совсем одному. Вбежали в какой-то чулан или кухню, а дальше бежать некуда. Неизвестно куда ведущая дверь оказалась запертой. Пробили прикладами дыру и вылезли на лестницу. Дверь во двор тоже оказалась на замке. Попробовали бить прикладами – не поддается – прочная. Мы попались в западню, как мыши. Нужно искать путь, которым мы пришли во дворец. Бежим наверх. Взломали еще одну дверь и какими-то помещениями пришли к выходу. Выскочив за ворота, мы сейчас же должны были залечь в нише Зимнего дворца, так как нас обдало потоком пуль. На площади стоял сплошной гул от стрельбы. Мы лежали друг на друге в три этажа. И нижний едва переводил дух под нашей тяжестью, но зато он был в самом безопасном положении. Когда поток пуль несколько ослаб, мы перебежали к Эрмитажу. Укрывшиеся там матросы и красногвардейцы стреляли по баррикаде. Выяснилось, что никаких казаков нет, а просто стихийно поднялась стрельба. Я предложил прекратить бесполезную стрельбу и вновь двигаться во дворец. Матросы рассказали, как один из них, забравшись на какой-то чердак и сбросив оттуда бомбу на собрание юнкеров, убежал. Нескольких матросов будто бы юнкера захватили в плен и расстреляли. Публика рассвирепела: “Как, расстреляли наших товарищей! Даешь Зимний, братва!” И вся эта орда бросилась во дворец… Бомба, брошенная в самой середине здания, навела на юнкеров такой панический страх перед наглостью матросов, что они, завидев в дверях пару матросов, наводящих на них винтовки, моментально поднимали руки вверх и сдавались… По открытому нами пути во дворец вошел народ, рассеиваясь в бездонном лабиринте его помещений. Чувствуя безопасность, во дворец устремились толпы любопытных, к которым примазались темные личности, почувствовавшие удобный случай поживиться. Мне сообщили, что во дворце обнаружено громадное количество пулеметов, боеприпасов и вина и что в подвале начинается пьянство…»

Как только в 2 часа 10 минут ночи сопротивление прекратили последние юнкера, Зимний дворец был взят. В Малую столовую рядом с Малахитовым залом, в которой находились члены Временного правительства, вскоре прибыл В.А. Антонов-Овсеенко с отрядом матросов-дыбенковцев.

Дело в том, что еще в дни, предшествующие Октябрьской революции, Дыбенко приблизил к себе некого молодого прапорщика С.Д. Павлова. Весной 1917 года Павлов получил назначение в 176-й запасный пехотный полк, дислоцированный в Петербурге. По распоряжению Дыбенко Павлов стал начальником его личной гвардии, основу которой составили матросы 2-го Балтийского флотского экипажа. Этот отряд вошел в историю под названием «Северный летучий отряд». Именно Павлов возглавил отряд матросов, арестовывавших членов Временного правительства.

Из воспоминаний участника штурма Зимнего анархиста Федора Другова: «…Я с группой кронштадтцев пробирался по огромным залам дворца, увешанным картинами… Прибегает матрос и заплетающимся языком сообщает, что стены в погреб опять сломаны и народ растаскивает вино. Я приказал ему опять заложить отверстие, закрыть дверь и охранять погреб. Матрос, пошатываясь, ушел. Пробираясь дальше в глубь здания, я заглянул в одну из боковых зал и вижу, как двое штатских, отворив крышку громадного ящика, роются в нем. На полу валяются различные серебряные предметы. Я вхожу и, направив на них маузер, командую: “Ни с места!” В ответ они моментально выхватывают наганы и открывают по мне стрельбу. Я успел укрыться за дверью и крикнул своих матросиков, несколько поотставших от меня. Учуяв неладное, мародеры хотели улизнуть через другую дверь и скрыться с награбленными ценностями, но матросы нагнали их. Отобрав у них ценности, я приказал кронштадтцам вывести мародеров на улицу и расстрелять, что и было сделано. Наконец, стрельба прекратилась и кто-то сообщил, что главные ворота взяты. Вскоре мы встретились с солдатами, которые проникли во дворец уже через ворота. Здесь мне сообщили, что Временное правительство сдалось…»

В результате победы восстания 26 октября вся власть в Петрограде перешла к Петроградскому военно-революционному комитету. На 2-м съезде Советов рабочих и солдатских депутатов был продекларирован переход власти к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а 27 октября было сформировано новое правительство России – Совет Народных Комиссаров во главе с Лениным, в состав которого вошли только большевики. Однако к тому моменту советское правительство вовсе не контролировало всю территорию государства, а сопротивление сил «контрреволюции» только начиналось.

Предпринятая Керенским, уже после падения Зимнего дворца, отчаянная попытка остановить матросов с треском провалилась. Матрос Н.Ф. Измайлов в своей книге воспоминаний пишет: «27 октября, в связи с вызовом председателя Центробалта П.Е. Дыбенко в Петроград для назначения его народным комиссаром по морским делам, состоялись выборы нового президиума Центробалта, в состав которого вошли Машкевич, Логинов и пишущий эти строки. На этом же общем собрании Центробалта я был избран его председателем.

Эскадренные миноносцы “Меткий” и “Деятельный”, пришедшие в Петроград 26 октября, также получили указание поступить в распоряжение Военно-революционного комитета при Петроградском Совете. В пути следования в Петроград крейсер “Олег” получил приказ-радиограмму за подписью Керенского, в котором говорилось, что все корабли, идущие без разрешения Временного правительства в Петроград, будут потоплены подводными лодками, которые получили соответствующее приказание. Само собой разумеется, что это была чистейшая провокация. Матросы подводных лодок смеялись над шутовской радиограммой Керенского. В связи с получением этой наглой радиограммы Керенского, в эфир, по моей инициативе, было передано следующее заявление Центробалта: “Всем, всем. Товарищи! Центральный комитет Балтийского флота во всеуслышание заявляет, что он стоит на страже завоеваний революции и прав угнетенного класса, и что всякое выступление против народной власти будет подавляться в корне всеми имеющимися средствами и мощью Балтийского флота”. Крейсер “Олег” и эскадренный миноносец “Победитель” 29 октября встали на якорь в назначенном месте».

Так произошел Октябрьский переворот. Количество жертв вооруженного противостояния было незначительным – с обеих сторон было 6 убитых и полсотни раненых. Ночь переворота стала звездным часом для всех революционных матросов, в том числе и Дыбенко. Никто из вождей большевиков не сделал в те дни для победы новой революции столько, сколько сделал Центробалт. Именно «матросская армия» стала авангардом мятежа, своеобразной временной «преторианской гвардией» большевиков.

Ну а в Петрограде победители уже начали праздновать победу. Из воспоминаний участника штурма Зимнего анархиста Федора Другова: «Военно-революционному комитету сообщили, что матросы, охранявшие Зимний, перепились вином, переполнявшим подвалы дворца. При этом в подвалы Зимнего допускаются только матросы… остальных отгоняли штыками. При этом у матросов начались разборки с солдатами Павловского полка. Так как Павловский полк был ближе всех расквартирован к Зимнему, его солдаты считали, что все вино в Зимнем принадлежит им, и регулярно присылали своих каптенармусов за вином. Если же матросы не пускали их к вину, павловцы высылали на помощь вооруженный отряд. Тогда караул павловцев к вину пропускал, и они напивались все вместе. Некоторые члены Комитета предлагали разогнать пьяниц во дворе Зимнего броневиками и пулеметами. Об осуществлении этого дикого проекта не могло быть и речи, это могло привести к немедленному восстанию матросов. Был проект под предлогом перевозки вина в Кронштадт отправить его в Швецию, которая предлагала несколько миллионов рублей золотом. Но кронштадтцы и слышать об этом не хотели. Последнее решение – разлить вино в подвале и выкачать в Неву – тоже потерпело фиаско. Член комитета ВРК Галкин предложил объявить, что вино из царских подвалов в ознаменование победы отдается матросам и солдатам гарнизона и будет ежедневно отпускаться представителям частей из расчета две бутылки на человека в день. Таким образом, пьянство было узаконено и введено в рамки. Потом матросы вспомнили, что помимо царского вина есть еще вино в других подвалах города. Так как на матросов никакой надежды не было, большевикам пришлось обратиться к латышским стрелкам, которые до той поры сохраняли нейтралитет. Среди латышей имелись коммунисты, но большая часть симпатизировала анархистам. Но прекратить погромы винных складов было непросто, матросы и солдаты были при полном вооружении, а иногда даже с пулеметами. На улицы, где кутили матросы, нельзя было высунуть носа, кругом носились пули, это матросы отпугивали штатских от вина. Случайно подвернувшихся солдат матросы силой затаскивали в погреб и накачивали вином. Погромная волна продолжалась несколько месяцев и кончилась только после того, как все винные склады были уничтожены».

* * *

Ну а что П.Е. Дыбенко? Что делал он в эти судьбоносные для России часы? Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «24 октября. С самого утра в городе спокойно. Получены сведения о нападении белой гвардии финнов на поезда и о движении их на Гельсингфорс. Для ликвидации белогвардейцев срочно высылается отряд под командой Измайлова. К 12 часам из Петрограда получены одна за другой телеграммы о готовящемся выступлении. Телеграммы Революционного комитета передаются Северо-Западному фронту. Связь с последним установлена. Обо всем информируем друг друга. В Центробалте – для руководства избрана тройка в составе Дыбенко, Аверочкина и Измайлова. На всех кораблях, во всех командах и пехотных частях отдано распоряжение держать наготове дежурные боевые роты; кроме боевых рот, приказано на кораблях держать наготове еще по одной роте в полной боевой готовности. Погрузка огнеприпасов и продовольствия, подвоз их к товарной станции заканчиваются. Эшелоны для погрузки отрядов приказано составить к 18 часам. Идет усиленная спешка с ремонтом миноносцев; ремонт должен закончиться к утру 25-го.

В 16 часов созывается пленарное заседание Центробалта и судовых комитетов, где еще раз все корабли заявили о своей полной готовности и требовали немедленной посылки достаточных сил в Петроград. К 20 часам получена телеграмма из Петрограда: “Центробалт. Дыбенко. Высылай устав. Антонов-Овсеенко”.

Флоту отдается приказание: боевым ротам прибыть на вокзал к 24 часам. На вокзале установлена наша комендатура. С утра 24 октября установлена наша комендатура на всех станциях – до Петрограда. Порядок погрузки и следования эшелонов передан коменданту и старшим эшелонов…

23 часа 24 октября. Из Петрограда вызывает Баранов Алексей. Подхожу к аппарату.

Баранов: Настроение тревожное. Можем ли надеяться на своевременную поддержку? Центрофлот в наших руках… Правительство растерялось. С минуты на минуту может начаться выступление. Не опоздаете ли прийти на помощь?

– На рассвете выйдут миноносцы. Отправляю отряды.

…25 октября 2 часа ночи… Тихо, бесшумно, без сирен подходят к пристани один за другим катера и буксиры. Бесшумно высаживаются боевые роты. Как бы по безмолвной команде выстраиваются и мерными, но твердыми, уверенными шагами, твердой поступью идут к вокзалу… Вагоны переполнены. Мерный стук колес паровоза – и один за другим отходят эшелоны. Оркестры играют “Марсельезу”. С отходящих эшелонов как бы в ответ спящему городу несется громовое, радостное, долго не смолкающее “ура”. В 8 часов отходит последний эшелон… Спешим в Центробалт… Медленно, выравниваясь в кильватерную колонну, один за другим мимо “Полярной Звезды” Центробалта проходят миноносцы. Их стеньги украшены красными стягами с надписью: “Вся власть Советам”. Команда на миноносцах и остающихся кораблях стоит во фронт. Оркестры музыки и громовые раскаты “ура” провожают уходящих в Петроград….

С “Республики” и “Петропавловска” беспрерывно звонят по телефону и спрашивают:

– А мы разве не пойдем в Петроград?

– У нас все готово. Мы ждем приказания.

Стараюсь успокоить:

– Вы – резерв. Потребуетесь, и вас пошлем. Пока будьте на страже.

…В 20 часов у аппарата товарищ Баранов Алексей: “Правительство Керенского свергнуто. Петропавловская крепость в наших руках… “Аврора” ведет себя геройски. До сих пор из Гельсингфорса нет поддержки. Ленин избран главой правительства. Состав военной коллегии: Антонов-Овсеенко, Крыленко и ты. Ты должен немедленно выехать в Петроград”…

На следующий день товарищ Баранов вызывает к аппарату и передает распоряжение Антонова-Овсеенко о высылке еще подкрепления и артиллерии и снова требует меня в Петроград.

Около 23 часов 26-го снова вызывают к прямому проводу из Петрограда. Подхожу к аппарату.

У аппарата товарищ Ховрин: В Петрограде, помимо съезда, образовался “комитет спасения родины и революции”, в состав которого вошло большинство оборонцев, представителей городской управы, меньшевики и эсеры, ушедшие со съезда, и представители Центрофлота, за исключением меньшинства его членов. Я говорил с Крыленко частным образом – есть идея распустить его, организовав из членов съезда временный морской революционный комитет, который завтра собирается. Арестованный Вердеревский находится в Петропавловской крепости; кроме того, имел разговор с Крыленко в Революционном комитете, который высказался, что есть намерение привлечь Вердеревского в министерство. Конструкция власти будет коллегиальная. В состав морской коллегии намечены кандидаты: Антонов-Овсеенко, Дыбенко и Крыленко. Ответь на эти вопросы.

Дыбенко: Вошли в “комитет спасения” представители от Балтики? По флоту объявлено постановление – исполнять приказания только Центробалта, в оперативных делах – комфлота. Почему у аппарата стоят типы кадетского направления в виде Клименко, который не дает совершенно никаких сведений. Если у вас мало людей, верных революции, то мы пришлем от Балтики. Сообщи полностью, какие перемены. Пришли ли нами посланные миноносцы и эшелоны, отправленные из Гельсингфорса? Для них послана провизия шестьсот пудов. Наведи справку, если нужна провизия, пришлем еще. Миноносцы и эшелоны отправлены в распоряжение Петроградского революционного комитета. Команду Балтики, охраняющую Центрофлот, убрать.

Ховрин: Часть членов Балтики вошла в “комитет спасения”. Я назначен комиссаром в Морское министерство. Караул подчиняется только мне. С завтрашнего дня мы назначаем своих комиссаров. Посылать что-либо обождите, за исключением провианта. Все части войск, посланные вами, находятся в распоряжении Революционного комитета, в том числе и миноносцы. Положение везде до некоторой степени выясняется. Части войск, направленные против Петрограда, присоединяются к нам. Керенский утром 25 октября выехал из Петрограда в Гатчину, призывал войска идти на Петроград. Войска отказались… Ответь на вопросы о Вердеревском в Центрофлоте.

Дыбенко: Центрофлот объявить неправомочным, ввиду того что Балтийский флот лишил мандатов своих представителей, защищающих Керенского. Вердеревский под сомнением. Вопрос не обсуждался. Узнай, где Дмитриев 5-й. Требуется бригадный командир на крейсера. Из каких частей представители Балтики вошли в “комитет спасения”? Укажи фамилии; если сейчас не знаешь, то постарайся узнать. Финляндия объявлена на военном положении, ввиду того что буржуазная гвардия покушается произвести нападение на наши войска. Приняты все меры… Флот – в возбужденном настроении и рвется в бой на баррикады. Приходится сдерживать. Комиссары Временного правительства Онипко и Франкфурт устранены…

Ховрин: О Вердеревском желательно решить вопрос в положительном смысле. Завтра предполагаем его освободить. Военная коллегия сегодня, может быть, будет утверждена съездом… В состав морской коллегии предполагается пригласить Вердеревского и других. Можешь ли ты, не принося ущерба делу, приехать в Петроград?

Дыбенко: Намечены ли окончательно кандидаты в министерства?

Ховрин: Главой правительства назначен Ленин…

Дыбенко: Скажи, сколько убитых и раненых у дворца.

Ховрин: Убито пять матросов и один солдат. Раненых много.

Поздно ночью сформированные новые отряды с артиллерией направляются для погрузки. К рассвету погрузка закончена, и эшелоны направляются в Петроград.

27 октября утром оставляю своим заместителем в Центробалте товарища Измайлова и выезжаю в Петроград. По пути обгоняю эшелоны с артиллерией, отрядами моряков и солдат. Настроение у всех бодрое, боевое. Все уверены в успехе…»

Глава десятая

Нарком по морским делам

Уже на следующий день после захвата Зимнего дворца П.Е. Дыбенко назначают членом Военно-морской коллегии. Это была личная благодарность В.И. Ленина за помощь матросов в организации восстания. Ряд историков считают, что именно П.Е. Дыбенко в первые часы после захвата Зимнего дворца выполнил весьма деликатную операцию по изъятию в Министерстве юстиции судебного дела «о немецких деньгах для партии большевиков», что открыло Временное правительство. Насчет «первых часов» историки явно преувеличили, т. к. Павел Ефимович в то время находился еще в Гельсингфорсе. Итак, по версии историков революции, Дыбенко изымает все компрометирующие документы, а Ленин и Коллонтай тем временем уничтожили документы германских и шведских банков, которые проливали свет на «революционную аферу». Честно скажу, что в эту историю я не слишком верю. Прежде всего потому, что не с образованием Павла Ефимовича было разобраться в секретных бумагах российского минюста, содержащих документы на немецком и английском языках. Для этого в распоряжении Ленина имелись куда более подготовленные и куда более доверенные люди, чем недавно прибившийся к партии любовник Александры Коллонтай. Если Дыбенко и участвовал в данной операции, то не больше чем начальник вооруженного караула. Впрочем, в силу своей близости к Коллонтай, которая была непосредственно замешана в получении и переправке германских денег, Дыбенко вполне мог находиться в курсе событий. Хотя и занимался делами более для него близкими и понятными.

Что касается Керенского, то еще до взятия Зимнего дворца 7 ноября министр-председатель Временного правительства бежал в штаб Северного фронта, расположенный в Пскове. Керенский рассчитывал найти в окрестностях Петрограда вызванные с фронта верные Временному правительству части, однако их не оказалось ни в Гатчине, ни в Пскове. Все попытки Керенского в штабе Северного фронта организовать движение на Петроград хотя бы какой-то группы войск наталкивались на сопротивление командующего фронтом генерала В.А. Черемисова. Черемисов занял «нейтральную» позицию – он отказался снимать с фронта части для подавления большевистского восстания и заявил, что не гарантирует безопасности самого Керенского.

Комиссар Северного фронта В.С. Войтинский с большим трудом сумел сговориться с командиром 3-го конного корпуса генералом П.Н. Красновым о том, что несколько казачьих полков пойдут против большевиков в Петроград. Об этом сообщили Керенскому, и он тут же присоединился к Краснову. При этом Керенский двинулся на революционный Петербург во главе войск, ранее поддерживавших мятеж Корнилова, т. е. против тех, кого он совсем недавно объявлял мятежниками. Офицеры открыто презирали Керенского, а солдаты ненавидели. А потому уже с самого начала затеянная авантюра была обречена на неудачу.

8 ноября А.Ф. Керенский отдал приказ о движении войск на Петроград. Вечером первые эшелоны казаков проследовали через Псков на Гатчину. Для похода на Петроград Краснов собрал лишь около 10 сотен казаков 1-й Донской и Уссурийской дивизий, дислоцировавшихся в районе штаба корпуса в городе Остров, к которым позднее присоединилось около 900 юнкеров, несколько артиллерийских батарей и бронепоезд.

9 ноября казачьи части без боя заняли Гатчину, охранявшуюся ротой Измайловского полка и небольшим отрядом матросов. 10 ноября казаки после небольшой перестрелки и длительных переговоров с солдатами стрелковых полков, составлявших гарнизон Царского Села, заняли Царское Село, выйдя на ближайшие подступы к столице.

В воскресенье 11 ноября Краснов активных действий не предпринимал, оставаясь в Царском Селе и дав отдых казакам. В этот день в Петрограде произошло юнкерское восстание, завершившееся поражением.

Оборону столицы возглавил большевистский Петроградский ВРК. 8 ноября ВРК предписал железнодорожникам заблокировать передвижение в сторону Петрограда эшелонов с казаками генерала Краснова, что и было выполнено. 9 ноября ВРК отдал приказ о боевой готовности Петроградского гарнизона; к Красному Селу и Пулкову были выдвинуты революционные полки, отряды матросов и красногвардейцев.

В ночь на 10 ноября ЦК РСДРП(б) и СНК создали специальную комиссию во главе с В.И. Лениным для руководства обороной Петрограда и ликвидацией мятежа. Главнокомандующим войсками округа был назначен Н.И. Подвойский. В созданный военный штаб вошли: В.А. Антонов-Овсеенко, К.С. Еремеев, К.А. Мехоношин и П.Е. Дыбенко. Петроград объявлялся на осадном положении. Были приведены в боевую готовность отряды Красной гвардии, а также отряды матросов в Петрограде, Гельсингфорсе, Выборге, Кронштадте и Ревеле.

В своих мемуарах Дыбенко представляет себя главным спасителем революции: «Выйдя из кабинета Подвойского, встречаю в соседней комнате Владимира Ильича. Он спокоен. На лице никогда не покидающая его ленинская улыбка. Увидев меня, спрашивает:

– Ну что, как дела на фронте?

Сообщаю о положении и заявляю:

– Я еду в Морской революционный комитет и сейчас двину матросские отряды, которые должны сегодня же прибыть из Гельсингфорса; в противном случае Керенский может быть в Петрограде.

Владимир Ильич безмолвным кивком головы одобряет мое предложение…»

По указанию В.И. Ленина Дыбенко направил на Неву боевые корабли, чтобы прикрыть силы большевиков корабельной артиллерией в случае городских боев. В Кронштадте формировались дополнительные отряды матросов. 11 ноября Троцкий и Дыбенко приехали на Пулковские высоты.

В тот же день меньшевистско-правоэсеровский «Комитет спасения Родины и революции» поднял мятеж в самом Петрограде. Основной силой мятежа стали юнкера Николаевского инженерного училища. Возглавил мятеж бывший командующий Петроградским военным округом генерал Г.П. Полковников. Восставшим удалось захватить телефонную станцию и отключить Смольный, арестовать часть комиссаров ВРК и начать разоружение красногвардейцев. Однако основная масса войск Петроградского гарнизона к восстанию не присоединилась. Затем удача оставила мятежников. Верные большевикам матросы отбили телефонную станцию и превосходящими силами окружили Инженерный замок, где размещались юнкера. Окончательно выступление было подавлено к утру 12 ноября.

Реальное командование войсками, направленными на подавление выступления Керенского и Краснова, осуществлял М.А. Муравьёв (будущий организатор мятежа в Самаре). К началу решающего столкновения силы большевиков насчитывали 10–12 тысяч бойцов. В состав Пулковской группы войск входил и отряд матросов.

Утром 12 ноября войска Краснова, поддерживаемые артиллерией и бронепоездом, начали наступление в районе Пулкова. У Красного Села оборону держали матросы Дыбенко.

С Пулковских высот матросов и красногвардейцев поддерживала артиллерийская батарея, доставленная с одного из кронштадтских фортов Ф.Ф. Раскольниковым.

Главный удар Краснов наносил по центральному боевому участку в надежде на то, что отряды красногвардейцев не выдержат сильного натиска казаков и оставят занимаемые позиции. Однако красногвардейцы, успешно отбив все атаки противника, после многочасового боя сами перешли в решительную контратаку. Краснов ждал подкреплений, но они не подходили, хотя Керенский обещал, что на помощь вот-вот подойдут части 33-й и 3-й Финляндских дивизий. Тогда Краснов приказал отойти в Гатчину и ждать подкреплений там.

Пока Краснов запрашивал из штаба Северного фронта подкрепления, казаки, которые не горели желанием участвовать в братоубийственной бойне, начали переговоры с прибывшими в Гатчину Дыбенко и матросом Трухиным об условиях перемирия.

Охрана провела П.Е. Дыбенко и сопровождавших его матросов в барак, где отдыхали казаки. Дыбенко спросил, там ли Керенский, и предложил казакам взять его под стражу, если тот решит спасаться бегством. Несколько часов Дыбенко и матросы говорили с казаками о предательстве Временного правительства, о Советах рабочих, солдатских и матросских депутатов, как о настоящей народной власти. Матросы пытались убедить казаков в том, что они такие же трудящиеся, как рабочие и матросы, и новая власть отвечает их интересам. Наибольшее впечатление на фронтовиков-казаков произвела новость о декретах Советского правительства относительно немедленного окончании войны, передаче земли крестьянам и простым казакам и о запрете смертной казни на фронте.

Генерал Войтинский, бывший свидетелем процесса переговоров, вспоминал впоследствии, что видел за столом напротив двух матросов десять представителей казаков: «Один из матросов был большой, удивительно красивый мужчина, известный Дыбенко, вожак Балтийского флота».

К 8 часам утра матросам удалось убедить казаков прекратить поддерживать буржуя Керенского. Последние согласились на это, при условии, что получат одобрение казачьего комитета. Был составлен текст соглашения, состоявший из 9 пунктов. Суть подписанного соглашения состояла в том, что матросы пропускают казаков на Дон, а большевики арестовывают ненавистного всем Керенского, сохраняют свое правительство, но не включают туда Ленина и Троцкого.

Так как переговоры проходили в весьма доверительной обстановке с употреблением горячительных напитков, Павел Ефимович, расслабившись в какой-то момент, предложил казакам вообще решить дело «по понятиям»: казаки выдают матросам Керенского, а матросы выдают им в обмен Ленина. И пусть каждый делает со своим пленником все, что захочет. Впоследствии Дыбенко «с пеной у рта» утверждал, что сказанное им тогда на переговорах с казаками относительно обмена Ленина на Керенского было просто неудачной шуткой. Но ему никто так и не поверил.

Кстати, когда предложение об обмене на Ленина стало известно Керенскому, тот воспринял новость совсем не как шутку. Переодевшись матросом, Керенский немедленно бежал на автомобиле из расположения войск Краснова.

– Не знаете, правда ли, что тут действительно Дыбенко? Он мой самый опасный враг! – якобы волновался Керенский, натягивая на себя флотский бушлат.

14 ноября Гатчина была занята отрядами красногвардейцев и матросов. Мятеж прекратился сам собой. Казаков отпустили, сам же генерал Краснов сдался большевикам и под «честное слово офицера, что не будет более бороться против Советской власти», был отпущен.

Говоря о причинах неудачи похода казаков Краснова на Петроград, историк М.В. Васильев пишет: «Заранее обречённый на поражение поход казаков Краснова наглядно показал всей России слабость армии, колоссальный раскол нации и полную деморализацию всех здоровых сил, способных, но не желающих сражаться. Усталость от войны, социалистическая пропаганда, проблемы с железнодорожным транспортом, недоверие, а порой и ненависть к столь непопулярному А.Ф. Керенскому, – это лишь немногие причины поражения антибольшевистского похода на Петроград».

Н.И. Подвойский впоследствии вспоминал в своих мемуарах: «Краснов выговорил у Дыбенко право свободного проезда ему и казакам на Дон. Между ними было заключено соглашение об этом, состоявшее из 8 пунктов». На самом деле Подвойский задним числом, уже после заключения соглашения, исключил важнейший 9-й пункт, гласивший: «Товарищи Ленин и Троцкий, впредь до выяснения их невиновности в государственной измене, не должны входить как в министерство, так и в народные организации», Керенский же согласно этому пункту передавался «в распоряжение революционного комитета для предания гласному народному суду».

Однако согласиться с Подвойским, будто Дыбенко «связал руки» Совнаркому, нельзя. Участник событий с противной стороны Чеботарев писал, что в Смольном «сразу заявили, что ничто из того, что говорил или на что соглашался Дыбенко, теперь не имеет силы, так как мы, позволив Керенскому бежать, не выполнили своей части соглашения». Большевик В.М. Ажогин вспоминал: «Я, конечно, понимал, что это наше соглашение ломаного гроша не стоит, но зато мы выигрывали время». Поэтому ни Ленин, ни Троцкий исполнять данные относительно них обещания Дыбенко казакам не собирались и из правительства не ушли. Подписанный Дыбенко договор был объявлен недействительным и немедленно аннулирован.

При этом, узнав о том, что какой-то председатель Центробалта самовольно вычеркнул его из состава правительства, и тем более узнав о том, что Дыбенко предложил обменять его на Керенского, Ленин был в ярости! Ему было совершенно очевидно, что и Дыбенко, и его матросы рассматривают Совнарком во главе с ним как своих заложников, от которых можно при необходимости легко избавиться. Это был первый звонок о том, что с матросской вольницей надо что-то решать. Вначале ослепленный яростью Ленин потребовал для Дыбенко немедленно трибунала. Троцкий, Подвойский и другие согласились. Но затем Ленин несколько поостыл. Дыбенко обладал в тот момент слишком большой военной силой, чтобы его можно было просто так арестовать. Даже сама попытка ареста могла привести к мятежу матросов и, как следствие этого, падению самих большевиков. Поэтому дело об аресте Дыбенко быстро замяли, но с этого момента у Ленина уже не было доверия ни к Дыбенко, ни к его матросам. Оставалось лишь дождаться удобного случая, чтобы избавиться от чересчур амбициозного матросского вожака.

Окончательно убедившись, что Дыбенко и Центробалт – это бомба замедленного действия, В.И. Ленин решает уничтожить Центробалт, переподчинив флот на себя. Именно поэтому он призвал к созыву съезда матросов. Был продуман и весьма надежный способ нейтрализации самого Дыбенко. Что касается Павла Ефимовича, то полагая, что это именно он спас Петроград от казаков, Дыбенко считал себя главным героем победившей революции, ожидая соответствующего признания и наград. Кроме этого, он уверовал, что может одной левой решать судьбу России. Тут у кого угодно голова пойдет кругом, а тем более у простого матроса!

Не отличаясь и раньше особой скромностью, Дыбенко громко хвастал на каждом углу, что это он лично арестовал атамана Краснова и лично спас революцию. И если авторитет среди матросов у него стал еще больше, то руководство партии всецело поддерживало Ленина в его отношении к Дыбенко. Популярные и своевольные герои, взлетевшие на пене событий, всегда таят в себе потенциальную опасность для любой власти, тем более для той, которая еще неустойчива.

* * *

Не прошло недели после подавления мятежа Керенского – Краснова, и П.Е. Дыбенко становится народным комиссаром по морским делам, т. е., по существу, морским министром России. Бумагу о его назначении подписывает лично В.И. Ленин. Официально считается, что назначен на пост наркома по морским делам П.Е. Дыбенко был 9 ноября 1917 года, прямо на 2-м Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов. На самом деле Дыбенко был включен в состав Совнаркома чуть позднее. Официально якобы из-за того, что был в тот момент занят борьбой с Красновым, а на самом деле, думается, из-за раздумий В.И. Ленина относительно его кандидатуры.

Зададимся вопросом, почему и Ленин, и вообще ЦК РСДРП(б) пошли на такой на первый взгляд неразумный шаг. Неужели они не понимали, что П.Е. Дыбенко не готов к столь серьезной стратегической должности, да еще в период мировой войны, что у него для этого нет абсолютно ничего: ни образования, ни опыта, ни прохождения соответствующих ступеней службы, нет даже элементарной грамотности. Конечно же, и Ленин, и остальные члены ЦК прекрасно понимали уровень Дыбенко и тот очевидный факт, что для должности наркома по морским делам он не подходит. Не мог забыть Ленин и о только что нанесенном ему Дыбенко личном оскорблении.

Причин назначения Дыбенко было несколько. Во-первых, своей победой в событиях ноября 1917 года в Петрограде большевики были обязаны именно балтийским матросам. А потому понимали, что матросы желают видеть в высших органах новой власти своих людей. Только тогда они успокоятся и на какое-то время останутся союзниками. В качестве именно представителя братвы и был заявлен в наркомы Дыбенко. Помимо этого, именно Дыбенко, несмотря на всю свою военно-морскую серость, в тот период имел реальные рычаги влияния на разношерстную и взрывную матросскую массу, которая не признавала над собой никаких авторитетов извне. Назначение Павла Ефимовича в таких условиях на пост наркома позволяло усилить его влияние на решение матросских дел, а так как в тот момент Дыбенко находился на позициях большевизма, это усиливало влияние партии на матросов. Помимо этого, назначение Дыбенко, вне всяких сомнений, стало результатом серьезной интриги А. Коллонтай, которая, пользуясь огромным влиянием на ЦК и лично на Ленина, протащила кандидатуру своего любовника в наркомы. При этом стоит оценить умение Коллонтай, которая, сделав наркомом Дыбенко, сумела и сама занять рядом с ним наркомовское кресло комиссара по социальному обеспечению. Отныне на заседаниях Совнаркома Коллонтай имела за собой уже два гарантированных голоса, что позволяло ей быть весьма независимой в суждениях и в оценках. Любовный союз двух наркомов, по общему признанию, олицетворял тогда романтику революции.

Помимо всего прочего, назначение Дыбенко имело и откровенно пропагандистскую составляющую. Простой матрос, ставший в один день морским министром, был лучшей рекламой большевикам, наглядной иллюстрацией к тексту «Интернационала»: «Кто был ничем, тот станет всем…»

И здесь большевики не ошиблись. Пропагандистский эффект от назначения Дыбенко был потрясающим. Назначение вызвало много шума. Если раньше его знали разве что на Балтике, то теперь о Дыбенко заговорила вся Россия. У матросов Дыбенко вызывал восхищение: «Он был такой, как и все мы! А теперь раз-два и из простых матросов стал министром! Вот она какая, наша матросская власть!» У обывателей назначение Дыбенко, наоборот, вызвало панику, так как в этом назначении угадывалось начало крушения всех государственных устоев. Любопытно, что имя Дыбенко стало очень популярным как среди матросов Англии, так и среди матросов воюющей с Англией Германии. И те и другие видели в Дыбенко символ матросской победы в борьбе за свои права. Особенно были потрясены в Англии – простой матрос стал первым лордом адмиралтейства!

Разумеется, что ничего не понимая в деле управления таким сложнейшим организмом, как военно-морской флот, Дыбенко был вынужден сразу же обратиться к специалистам. Такие специалисты нашлись. Это были прежде всего капитан 1-го ранга М.В. Иванов и вице-адмирал А.С. Максимов, а также ряд других старших офицеров, согласившихся служить новой власти.

Став наркомом, П.Е. Дыбенко не только покидал Центробалт, но и автоматически становился его оппонентом, т. к. именно Центробалт узурпировал к тому времени значительную долю командных функций и бывшего морского министра, и командующего Балтийским флотом. Таким образом, введя Дыбенко в состав Совнаркома, Ленин сталкивал лбами Дыбенко с его ближайшими вчерашними товарищами. Эта интрига обещала неминуемый раскол в рядах матросской братвы, снижение авторитета Центробалта и, как следствие этого, его быстрое упразднение. Данные процессы обещали снизить влияние матросов вообще. Помимо всего прочего, назначение Дыбенко позволяло надеяться хотя бы некоторое время на его управляемость. Да и тот факт, что буйный и своенравный вожак матросской вольницы отныне будет под присмотром «на коротком поводке», также было далеко не лишним. Что и говорить, В.И. Ленин, назначив П.Е. Дыбенко наркомом по морским делам, сделал сильный политический ход. Теперь оставалось только подождать, когда новоявленный нарком сломает себе голову, и тогда уже припомнить ему все.

Что касается самого Павла Ефимовича, то именно непродолжительное время его наркомства стало высшей точкой карьеры Дыбенкои всей его жизни. В дальнейшем при всех своих стараниях он уже никогда и близко не подберется к этой головокружительной властной вершине. Воспоминания о днях былого величия, как и мечты о возвращении на политический олимп, не покинут Павла Ефимовича до его смертного часа…

В 1927 году в «Анкете участника Октябрьского переворота» для Истпарта ЦК РКП(б) П.Е. Дыбенко написал: «6 ноября я снова вернулся из Гатчины в Петроград, сдав отряд тов. Сиверсу, и вступив в исполнение обязанностей народного комиссара по морским делам… Примерно одна треть всего прежнего состава морского министерства отказались работать, саботажники были арестованы и вместо них назначены преданные революции моряки. С первых же дней своей работы в Морском комиссариате пришлось организовывать отряд моряков под командованием матроса Мясникова… Назначением этого отряда явилась борьба с контрреволюцией и саботажем».

Мы уже знаем, что особенностью Дыбенко была его поразительная наглость и хамское отношение к окружающим. Став же наркомом, Павел Ефимович мог позволить себе и куда большее.

Н.К. Крупская в «Воспоминаниях о Ленине» писала, что сразу же после назначения Дыбенко наркомом между ним и Лениным началась еще более сильная конфронтация, причем по самым разным поводам. Фактически Дыбенко откровенно задирал Ильича, показывая ему, кто в доме хозяин. Из воспоминаний Н.К. Крупской: «…Мы сидели за чаем, разговаривали с приходящими товарищами. Я помню, что среди них были Коллонтай и Дыбенко. Началось все в 4 часа вечера. По пути в залу Ильич вспомнил, что оставил револьвер в кармане пальто. Он вернулся, но револьвера не было, хотя никто чужой в квартиру не входил. Очевидно, его взял один из охранников. Ильич сделал выговор Дыбенко за отсутствие дисциплины среди них. Дыбенко был крайне огорчен. Когда Ильич вернулся из прихожей, Дыбенко протянул ему револьвер, возвращенный охранником».

В чем суть скандала? А в том, что Ленин после Октябрьской революции фактически оказался под присмотром матросов. При этом матросы вели себя не как телохранители, а как конвоиры. Разумеется, что умный и проницательный Ильич не мог не понимать, что, взяв власть в России, он сам неожиданно оказался заложником у матросской вольницы, а, следовательно, и заложником у Дыбенко. Последний же, чувствуя за спиной поддержку братвы, вел себя с Лениным на равных, позволяя себе не только откровенно фрондировать, но и столь же откровенно хамить. Вряд ли это Ленину нравилось, однако на первых порах изменить ситуацию он не мог, приходилось терпеть. При этом все, что требовалось от Дыбенко, тот выполнил. Должный пропагандистский эффект его сенсационное назначение уже произвело. Матросам также была кинута кость в виде «матросского наркома», и они ее ухватили. Центробалт доживал свои последние дни, а у самого Павла Ефимовича обострились отношения со многими матросскими авторитетами, которые не желали видеть его возвышения над собой.

В январе 1918 года в Петроград прибыла для переговоров о сепаратном мире германская делегация. После представления Дыбенко, как военно-морского министра, граф Кайзерлинг, как говорят, воскликнул: «Возможно ли, что этот человек – военно-морской министр? Он не может связать двух слов. Возможно, он храбрый человек, но видеть его в качестве министра – невероятно. Это же мощь плебея. Такого просто не может быть!»

Из показаний Дыбенко во время следствия в 1938 году: «Революция 1917 года вызвала у меня страх и опасность за свою судьбу, что меня разоблачат, как провокатора. Несмотря на убийство Ланге, я не чувствовал себя в безопасности. Однако волна революции вынесла меня на поверхность и я, считаясь старым большевиком, был избран председателем Центробалта, а затем, после Октябрьской революции Наркомом Морских Сил РСФСР. Такое мое повышение заставило меня вдвойне опасаться, что я могу потерять все. У меня создалось двойственное положение. С одной стороны я достиг того, о чем я не мечтал раньше, а с другой я находился в среде, которую привык считать вражеской мне».

Что касается А.М. Коллонтай, то после Октябрьской революции одновременно в правительстве оказались два ее любовника: бывший – Шляпников и нынешний – Дыбенко. В этот период Коллонтай много трудилась и на ниве интимных взаимоотношений мужчины и женщины в эпоху социальных революций, обосновывая свою знаменитую теорию «стакана воды», призванную навсегда уничтожить семью, сделать проблему сексуальных отношений столь же простой, как питье стакана воды. Коллонтай восторженно писала: «Брак революционизирован! Семья перестала быть необходимой. Она не нужна государству, ибо постоянно отвлекает женщин от полезного обществу труда, не нужна и членам семьи, поскольку воспитание детей постепенно берет на себя государство». Теоретические изыски Коллонтай возмутили даже В.И. Ленина, и он велел Коллонтай унять ее крылатый эрос. Обиженная А.М. Коллонтай посчитала необходимым заняться созданием домов для инвалидов войны. Решение замечательное, однако она не нашла ничего лучше чем отнять под инвалидный дом знаменитый монастырь – Александро-Невскую лавру. Монахи закрылись в монастыре, зазвонили в колокола. К стенам монастыря стал стекаться народ. Коллонтай вызвала на помощь красногвардейцев. Толпы людей, возмущенных действиями женщины-наркома, росли. Люди кричали: «Коллонтай – антихрист! Не дадим лавру!» Красногвардейцы, не решившись на конфронтацию, ушли. Тогда взбешенная Коллонтай вызвала на помощь дыбенковских матросов, которые штыками и прикладами разогнали верующих, а потом принялись за упрямых монахов.

Став «наркомшей», Коллонтай быстро вошла и во вкус хорошей жизни. Теперь если она куда и выезжала, то только на собственном лимузине или в спецвагоне с личным поваром и запасом лучших продуктов. Коллонтай без зазрения совести, например, реквизировала вещи знаменитой балерины Кшесинской. В конфискованном у балерины горностаевом манто она (по ее же собственному признанию) писала отказы на просьбах о помиловании. А вечерами откровенничала в своем дневнике: «Стреляют всех, походя, и правых, и виноватых. Конца жертвам революции пока не видно».

Уже в ноябре – декабре 1917 года анархиствующими и бандитствующими матросами было убито в Петрограде, Кронштадте, Гельсингфорсе и Ревеле около трехсот морских офицеров, столько же армейских и просто «буржуев». Войдя во вкус, многие братишки перешли вскоре к откровенным грабежам и убийствам простых обывателей, терроризируя Петроград так, что на его улицы стало опасно выходить даже днем. При этом правительство оставалось ко всему происходящему совершенно безучастно, терпя все эти преступления, так как конфликтовать с матросами было пока весьма опасно.

* * *

С 1 по 8 декабря 1917 года по инициативе В.И. Ленина был созван 1-й Всероссийский съезд делегатов военного флота. В повестке дня значилось рассмотрение реформы военно-морского департамента, упорядочение централизации и введение на кораблях и в частях института комиссаров.

Начался съезд с достаточно провокационного выступление известного анархиста матроса А.Г. Железнякова, который, сказав прочувствованную речь о расстрелянных в 1916 году в Тулоне матросах крейсера «Аскольд», призвал отомстить офицерам-убийцам, да и вообще заодно всем офицерам. Таким образом, предводитель анархистов декларировал принятие съездом постановления о продолжении массовых репрессий в отношении офицерского состава флота. Делегаты анархисты с восторгом встретили предложение своего вожака. Однако остальные его не поддержали. Затем началось обсуждение судьбы Центробалта и об офицерах позабыли.

На четвертый день съезда на нем выступил Ленин. «Съезд, – сказал он, – должен принять несколько серьёзных резолюций относительно поднятия дисциплины, назначения комиссаров на каждый корабль, отказа от системы избрания командиров и другие ограничительные меры». Съезд принял резолюцию, в которой говорилось, что «…вся мощь военного флота будет стойко и верно поддерживать власть Советов», осудил деятельность проэсеровского Центрофлота, поблагодарил пробольшевистский Центробалт.

Часть делегатов откровенно не желала разгона Центробалта, часть пребывала в смятении от новой линии большевиков. Но съезд тщательно готовили, и делегатов на него отбирали из наиболее лояльных большевикам матросов. Кроме этого, за линию партии высказался новоназначенный нарком по морским делам П.Е. Дыбенко. Не без труда, но переломить ситуацию на съезде все же удалось. Съезд одобрил резолюцию о новой административной организации флота, образовав верховную морскую коллегию, в члены которой вошли П.Е. Дыбенко (председатель), М.В. Иванов, Ф.Ф. Раскольников и В.В. Ковальский. Помимо этого, съезд избрал 20 делегатов во ВЦИК, составивших военно-морскую секцию ВЦИК, которая получила наименование законодательного совета морского ведомства и заменила адмиралтейств-совет. Председателем этой секции был избран матрос большевик А. Баранов. По решению съезда все руководство флотами и флотилиями переходило в руки центральных комитетов флотов и флотилий. В управления и учреждения морского ведомства, на флоты и флотилии были назначены комиссары-большевики. Военно-морской ревком был упразднен. Вместе с Центрофлотом был упразднен и Центробалт. Любопытно, что последним решением Центробалта в декабре 1917 года стало обсуждение письма вдовы вице-адмирала С.О. Макарова К.Н. Макаровой с просьбой о назначении ей пенсии. Заключительным вопросом сессии стало обсуждение действий Павла Дыбенко в борьбе за установление советской власти. Тот в красках рассказал, как матросы помогли большевикам взять власть в Петрограде и как он лично остановил войска генерала Краснова.

Завершился съезд настоящим панегириком в адрес П.Е. Дыбенко, которого группа матросов предложила, как нового министра, сразу произвести в соответствующий чин. Делегаты единогласно одобрили решение об оказании Дыбенко особых почестей и вынесли резолюцию «о присвоении ему высшего возможного морского чина – адмирала».

Проконсультировавшись в перерыве с Коллонтай, которая отрицательно отнеслась к этой матросской затее (вполне возможно инициированной самим Дыбенко), Павел Ефимович от предложения стать революционным адмиралом отказался.

«Павел Дыбенко был само обаяние, – вспоминал бывший солдат 3-го Кронштадтского полка. – Даже сейчас я всё ещё словно вижу его перед собой. Хорошо сложённый, примерно 28-летний высокий матрос, с живыми чёрными глазами и небольшой бородкой. Я до сих пор помню его заразительную улыбку».

15 января был обнародован декрет «О проекте социалистической армии», объявивший о формировании Красной армии, подписанный П.Е. Дыбенко, Н.И. Подвойским и В.И. Лениным. В текст была включена часть, озаглавленная «Демократизация флота», устанавливающая его реорганизацию. Написанная Павлом Дыбенко, она провозглашала независимость флота и такие его права, как свободу собраний, слова и религии. «Все матросы флота имеют право быть членами любой политической, национальной, религиозной, экономической или профессиональной организации, общества или союза. Они имеют право свободно и открыто выражать и признавать устно, письменно или печатным словом свои политические, религиозные и иные взгляды».

Выпуски новостей всего мира сообщали, что в декрете, изданном Дыбенко, содержится статья о проведении выборов всего командного состава всеобщим голосованием матросов русского флота. Все назначения должны в обязательном порядке подтверждаться Центральным военно-морским комитетом. Этим декретом Дыбенко подминал всю флотскую вертикаль лично под себя, полностью игнорируя при этом ЦК РСДРП(б).

Предчувствуя нехорошее, А.М. Коллонтай в те дни писала: «Дыбенко несомненный самородок, но нельзя этих буйных людей сразу делать наркомами, давать им такую власть. Они не могут понять, что можно и что нельзя. У них кружится голова».

Ответ Ленина был мгновенен: «“Приказ о субординации на флоте”, в котором указывается на то, что если рассматривать формулировку 51 параграфа декрета, то приходится признать ее неточной или основанной на неправильных представлениях, поскольку текст, в буквальном смысле, несет в себе отказ признания верховенства Советской власти». Кроме того, Ленин пообещал лично разорвать еще один проект Дыбенко, где тот требовал серьезных ассигнований на «образование матросов» и на содержание своего аппарата. Изгнание Дыбенко из Совнаркома и с флотского олимпа было предопределено. Оставалось лишь дождаться удобного момента.

Глава одиннадцатая

Братва выходит из подчинения

Между тем большевикам предстояло еще одно сражение. На этот раз за Всероссийское учредительное собрание. Дело в том, что большевики, совершив Октябрьскую революцию 1917 года, назвали себя Временным советским правительством, объявив, что берут власть лишь временно, исключительно до созыва Учредительного собрания и, в случае поражения на выборах, «уступят воле народа». На самом деле никто просто так отдавать власть не собирался. Что ж, В.И. Ленина можно было понять. Он всю жизнь сражался, создавал боеспособную политическую партию, организовывал восстания и мятежи, сидел в тюрьме, прозябал в ссылке и в эмиграции, скрывался в подполье, рисковал всем, организуя собственную революцию, и вот теперь, когда пришло время пожинать плоды, он должен был и «за просто так» отдать власть каким-то демагогам и случайным людям! Разумеется, что для большевиков было бы куда проще, одержи они победу на выборах в Учредительное собрание. В этом случае не нужно было бы ломать копий, и все устроилось бы само собой. Но этого не произошло. С 12 по 14 ноября 1917 года по всей России прошли выборы в Учредительное собрание. На выборах убедительную победу одержали эсеры. Откровенно против большевиков был настроен и Петроград. Из 715 депутатов избранными оказались только 183 большевика. Это стало серьезным политическим поражением, демонстрирующим то, что взятая власть в стране не поддерживается большинством россиян, а потому власть эта эфемерна и потерять ее можно в любой момент. Что оставалось в такой обстановке делать В.И. Ленину, чтобы удержать ускользающую власть? Только уничтожить само Учредительное собрание как политический институт. При этом действовать надлежало очень грамотно и ювелирно. При этом Ленин желал решить вопрос с Учредительным собранием по возможности мирно, так как откровенно насильственные действия могли спровоцировать гражданскую войну.

Известный историк Ю.Г. Фельштинский пишет: «Решено было подготовиться к разгону. Совнарком обязал комиссара по морским делам П.Е. Дыбенко сосредоточить в Петрограде к 27 ноября до 10–12 тысяч матросов». Последняя цифра говорит сама за себя. Для разгона самого Учредительного собрания такого количества матросов не требуется. Но они могут весьма пригодиться, если поднимется весь Петроград.

22 ноября 1917 года постановлением Балтийско-флотской по делам о выборах в Учредительное собрание комиссии членами Учредительного собрания оказались кандидаты списка № 2 РСДРП(б) П.Е. Дыбенко и В.И. Ленин. Дыбенко и Ленин получили соответствующие удостоверения. Итак, В.И. Ленин шел в Учредительное собрание именно по спискам Балтийского флота. Конечно, это не было случайностью. Только Балтфлот, только Центробалт и соответственно только Дыбенко гарантировали Владимиру Ильичу полную гарантию избрания его в члены Учредительного собрания. Более надежной военной организации тогда у большевиков просто не существовало. При этом заметим, что если Дыбенко проходил от Балтийско-флотской избирательной комиссии под № 1, то Ленин всего лишь под № 2. Уже один этот факт говорит о том политическом весе, который имел в конце 1917 года Павел Ефимович не только на Балтийском флоте, но и в высшей большевистской иерархии. И снова в глазах всей России и флота Дыбенко продемонстрировал, что он ровня Ленину.

Оговоримся, что при сосредоточении тысяч и тысяч матросов в Петрограде существовала определенная опасность, что балтийцы, которые уже начали быстро разочаровываться в большевиках, переметнутся на сторону депутатов, как левых эсеров, так и анархистов. Но иного выхода у В.И. Ленина просто не было. На тот момент матросы были единственной реальной вооруженной силой, к помощи которой большевики могли прибегнуть. А потому вся надежда была на Дыбенко и других авторитетных матросских вожаков, стоявших на большевицких позициях. Только они имели рычаги к управлению вечно клокочущей и непредсказуемой матросской массой.

Со своей стороны, опасаясь действий В.И. Ленина, ЦК партии правых эсеров признал необходимым организацию «всех живых сил страны, вооруженных и невооруженных» и постановил сосредоточить вокруг охраны Учредительного собрания «достаточные организованные силы», чтобы в случае надобности «принять бой с преступным посягательством на верховную волю народа».

Заседание Учредительного собрания было поначалу назначено на 28 ноября. В этот день 40 делегатам не без труда удалось пробраться через выставленную большевиками охрану в Таврический дворец, где они приняли решение отложить официальное открытие собрания до прибытия достаточного числа депутатов, и до того приходить каждый день в Таврический дворец. В тот же вечер большевики приступили к арестам делегатов. Сначала это были кадеты, но уже вскоре настала очередь и эсеров. Большевистский главнокомандующий В.Н. Крыленко, убывая в Ставку, в своем приказе по армии заявил: «Пусть не дрогнет ваша рука, если придется поднять ее на депутатов».

В начале декабря по приказу Совнаркома Таврический дворец был очищен и временно опечатан. В ответ на это эсеры призвали население поддерживать Учредительное собрание.

Таврический дворец, где должно было открыться Учредительное собрание, подступы к дворцу, район Смольного и другие важные позиции Питера было поручено охранять морякам. Командовал ими лично нарком по морским делам П.Е. Дыбенко. В Таврическом дворце Дыбенко расположил 100 матросов во главе с матросом-анархистом А.Г. Железняковым. В районе Николаевская академия – Литейная – Кирочная расположилось еще три сотни вооруженных матросов, а в Государственном банке – еще 450 матросов и красногвардейцев.

Учредительное собрание все же открылось 5 января 1918 года. Оно мало походило на парламент, как так галереи были заняты матросами Дыбенко. Эсер Чернов, избранный председателем, был демонстративно взят матросами на прицел, то же происходило и с теми, кто поднимался на трибуну. Но это были еще цветочки. После того как большинство Учредительного собрания отказалось признать руководящую роль советской власти, отказались утверждать «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и другие декреты большевиков, те в отместку покинули зал. Как пишет В.Д. Бонч-Бруевич, именно возможность того, что растущее раздражение матросов приведёт к беде, и вызвала решение большевистской фракции об её уходе с Учредительного собрания. Другими словами, большевики сами в определенном смысле боялись вышедших из подчинения матросов. Уходя, В.И. Ленин оставил П.Е. Дыбенко записку следующего содержания: «Предписывается товарищам солдатам и матросам, несущим караульную службу в стенах Таврического дворца, не допускать никаких насилий по отношению к контрреволюционной части Учредительного собрания и, свободно выпуская всех из Таврического дворца, никого не впускать в него без особых приказов. Председатель СНК». За большевиками в знак солидарности ушли и левые эсеры. Оставшиеся депутаты продолжали обсуждать вопросы о земле и власти.

Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «18 января (5 января). С раннего утра, пока обыватель еще мирно спал, на главных улицах Петрограда заняли свои посты верные часовые Советской власти – отряды моряков. Им дан был строгий приказ: следить за порядком в городе… Начальники отрядов – все боевые, испытанные еще в июле и октябре товарищи. Железняк со своим отрядом торжественно выступает охранять Таврический дворец – Учредительное собрание. Моряк-анархист, он искренне возмущался еще на 2-м съезде Балтфлота тем, что его кандидатуру предложили выставить кандидатом в Учредительное собрание. Теперь, гордо выступая с отрядом, он с лукавой улыбкой заявляет: “Почетное место займу”. Да, он не ошибся. Он занял почетное место в истории.

В 3 часа дня, проверив с товарищем Мясниковым караулы, спешу в Таврический. Входы в него охраняются матросами. В коридоре Таврического встречаю Бонч-Бруевича.

– Ну, как? Все спокойно в городе? Демонстрантов много? Куда направляются? Есть сведения, будто направляются прямо к Таврическому?

На лице его заметна некоторая растерянность.

– Только что объехал караулы. Все на местах. Никакие демонстранты не движутся к Таврическому, а если и двинутся, матросы не пропустят. Им строго приказано.

– Все это прекрасно, но говорят, будто вместе с демонстрантами выступили петроградские полки.

– Товарищ Бонч-Бруевич, все это ерунда. Что теперь петроградские полки? Из них нет ни одного боеспособного. В город же стянуто 5 тысяч моряков.

Бонч-Бруевич, несколько успокоенный, уходит на совещание. Около 5 часов Бонч-Бруевич снова подходит и растерянным, взволнованным голосом сообщает:

– Вы говорили, что в городе все спокойно; между тем сейчас получены сведения, что на углу Кирочной и Литейного проспекта движется демонстрация около 10 тысяч вместе с солдатами. Направляются прямо к Таврическому. Какие приняты меры?

– На углу Литейного стоит отряд в 500 человек под командой товарища Ховрина. Демонстранты к Таврическому не проникнут.

– Все же поезжайте сейчас сами. Посмотрите всюду и немедленно сообщите. Товарищ Ленин беспокоится.

На автомобиле объезжаю караулы. К углу Литейного действительно подошла довольно внушительная демонстрация, требовала пропустить ее к Таврическому дворцу. Матросы не пропускали. Был момент, когда казалось, что демонстранты бросятся на матросский отряд. Было произведено несколько выстрелов в автомобиль. Взвод матросов дал залп в воздух. Толпа рассыпалась во все стороны. Но еще до позднего вечера отдельные незначительные группы демонстрировали по городу, пытаясь пробраться к Таврическому. Доступ был твердо прегражден».

Разумеется, Дыбенко, как и обычно, в своих мемуарах много врет. На самом деле никто в воздух не стрелял, и все было намного трагичнее и кроваво. На самом деле в Петрограде по приказу большевиков была расстреляна мирная демонстрация в защиту Учредительного собрания. Считается, что убитых было до ста человек.

Газета «Новая жизнь» от 6 января 1918 года: «…Когда манифестанты появились у Пантелеймоновской церкви, матросы и красногвардейцы, стоявшие на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы, сразу открыли ружейный огонь. Шедшие впереди манифестации знаменосцы и оркестр музыки Обуховского завода первые попали под обстрел. После расстрела демонстрантов красногвардейцы и матросы приступили к торжественному сожжению отобранных знамен».

Пока на улице расстреливали мирных демонстрантов, в Таврическом дворце происходили события, не менее трагические с точки зрения их влияния на будущее России.

Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «После партийных совещаний открывается Учредительное собрание. Вся процедура открытия и выборов президиума Учредительного собрания носила шутовской, несерьезный характер. Осыпали друг друга остротами, заполняли пикировкой праздное время. Для общего смеха и увеселения окарауливающих матросов мною была послана в президиум учредилки записка с предложением избрать Керенского и Корнилова секретарями. Чернов на это только руками развел и несколько умиленно заявил: “Ведь Корнилова и Керенского здесь нет”.

Президиум выбран. Чернов в полуторачасовой речи излил все горести и обиды, нанесенные большевиками многострадальной демократии. Выступают и другие живые тени канувшего в вечность Временного правительства. Около часа ночи большевики покидают Учредительное собрание. Левые эсеры еще остаются.

В одной из отдаленных от зала заседания комнат Таврического дворца находятся товарищ Ленин и несколько других товарищей. Относительно Учредительного собрания принято решение: на следующий день никого из членов учредилки в Таврический дворец не пропускать и тем самым считать Учредительное собрание распущенным. Около половины третьего зал собрания покидают и левые эсеры. В этот момент ко мне подходит товарищ Железняк и докладывает:

– Матросы устали, хотят спать. Как быть?

Я отдал приказ разогнать Учредительное собрание, после того как из Таврического уйдут народные комиссары. Об этом приказе узнал товарищ Ленин. Он обратился ко мне и потребовал его отмены.

– А вы дадите подписку, Владимир Ильич, что завтра не падет ни одна матросская голова на улицах Петрограда?

Товарищ Ленин прибегает к содействию Коллонтай, чтобы заставить меня отменить приказ. Вызываю Железняка. Ленин предлагает ему приказа не выполнять и накладывает на мой письменный приказ свою резолюцию: “Т. Железняку. Учредительное собрание не разгонять до окончания сегодняшнего заседания”. На словах он добавляет: “Завтра с утра в Таврический никого не пропускать”».

Итак, Ленин взбешен своевольными действиями Дыбенко и Железнякова. Он пытается маневрировать в сложной для него ситуации с Учредительным собранием, чтобы хоть как-то сохранить лицо и решить дело миром. Но не тут-то было. Друзьям-матросам глубоко наплевать на высокую дипломатию Ильича. При этом «первую скрипку» играл, разумеется. Павел Ефимович, которому Ленин давно был не указ.

Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «Железняк, обращаясь к Владимиру Ильичу, просит надпись “Железняку” заменить “приказанием Дыбенко”. Владимир Ильич полушутливо отмахивается и тут же уезжает в автомобиле. Для охраны с Владимиром Ильичом едут два матроса. За товарищем Лениным покидают Таврический и остальные народные комиссары. При выходе встречаю Железняка. Железняк:

– Что мне будет, если я не выполню приказание товарища Ленина?

– Учредилку разгоните, а завтра разберемся.

Железняк только этого и ждал. Без шума, спокойно и просто он подошел к председателю учредилки Чернову, положил ему руку на плечо и заявил, что ввиду того, что караул устал, он предлагает собранию разойтись по домам.

Железняков: Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседания, потому что караул устал.

Голоса: “Нам не нужно караула”.

Чернов: Какую инструкцию? От кого?

Железняков: Я являюсь начальником охраны Таврического дворца, имею инструкцию от комиссара.

Чернов: Все члены Учредительного собрания тоже очень устали, но никакая усталость не может прервать оглашение того земельного закона, которого ждет Россия… Учредительное собрание может разойтись лишь в том случае, если будет употреблена сила!..

Железняков: Я прошу покинуть зал заседания!

Чернов: Объявляю перерыв до 5 часов вечера! Подчиняюсь вооруженной силе! Протестую, но подчиняюсь насилию!

“Живые силы” страны без малейшего сопротивления быстро испарились. Так закончил свое существование долгожданный всероссийский парламент. Фактически он был разогнан не в день своего открытия, а 25 октября. Отряд моряков под командованием товарища Железняка только привел в исполнение приказ Октябрьской революции… Двери Таврического дворца закрылись для членов Учредительного Собрания навсегда. В ночь с 6 на 7 января ВЦИК утвердил написанный ранее Лениным декрет о роспуске Учредительного Собрания».

Это версия П.Е. Дыбенко. На самом деле все выглядело несколько иначе. В.И. Ленин хоть и ненавидел оставшихся в зале заседания депутатов, но никакого приказа на их разгон не давал. При этом В.И. Ленин, при всей его напористости и уверенности, ничего не может поделать с матросским вожаком. Заметим, что Ленин не приказывает Дыбенко, он его униженно ПРОСИТ! А ведь просит не кто-нибудь с улицы, просит об одолжении глава взявшей власть в стране политической партии, просит глава действующего правительства. Но Дыбенко глубоко наплевать на первое должностное лицо. Он твердо уверен, что реальная власть в Петрограде не у большевиков, а у балтийских матросов с ним во главе, а потому и ведет себя как хозяин положения.

Поняв, что, кроме грубости, от Дыбенко ничего не добьешься, Ленин в бессилии кидается к Коллонтай, чтобы попытаться через нее заставить Дыбенко отозвать свой приказ. Но и Коллонтай не решилась перечить своему Павлуше, так как понимала, что для Дыбенко нет ничего важнее его уставших дружков-матросов. Не добившись успеха, Ленин снова повторил свою просьбу напрямую матросу Железнякову, пытаясь отменить приказ Дыбенко. Железняков немедленно доложил об этом Дыбенко.

* * *

В 4 часа 20 минут утра 6 января 1918 года, когда подходило к концу обсуждение вопроса о земле и с трибуны оглашали «Проект основного закона о земле», к Дыбенко подошел начальник караула Таврического дворца матрос А.Г. Железняков и доложил: «Матросы устали, они хотят спать». Фраза поистине гениальная и наглядно демонстрирует наглядный расклад сил в те дни. Большевики и левые эсеры покинули зал, остальные депутаты принимают не просто какие-то второстепенные законы, а важнейший для всей России закон о земле. Но матросам до этого нет никакого дела. Они уже изрядно «переработали» и желают спать, а потому им глубоко плевать и на большевика Ленина, и на эсера Чернова. И тот, и другой должны понять, что если матросы сказали, что они устали, значит, они устали и все должны сделать так, чтобы им не пришлось повторять, а то матросы могут и обидеться, и тогда мало никому не покажется.

Дыбенко, игнорируя ленинскую просьбу, велел Железнякову разогнать Учредительное собрание. Железняков занервничал и спросил: «Что случится со мной, если я не выполню приказ Ленина?» Железняков понимает, кто такой Ленин, и не хочет конфронтации с ним. На это Дыбенко его успокаивает: «Разгоняй Учредительное собрание, а завтра будем разбираться». Железняков подчиняется своему вожаку. Ему ничего не остается, как взобраться на трибуну и разогнать Учредительное собрание России. Думаю, что в те дни Павел Дыбенко искренне полагал, что именно он, а не какой-нибудь Ленин вершит мировую историю. Что касается В.И. Ленина, то, узнав о своеволии Дыбенко, он просит того отменить приказ. Дыбенко дерзко ответил: «Можете ли Вы, Владимир Ильич, гарантировать, что завтра на улицах Петрограда не падёт ни одна голова матроса?»

В этой фразе весь Дыбенко. Ему глубоко плевать, что рядом происходят эпохальные события, к которым Россия шла сотни лет, плевать на десятки расстрелянных накануне рабочих и студентов, плевать на попрание демократии, ибо насилие над избранными всей Россией депутатами и есть попрание всех демократических основ. Дыбенко не волнуют особо и большевики во главе с Лениным. Он вожак матросской братвы, а потому исполняет исключительно ее желания и действует исключительно в ее интересах. Ну а коли интересы матросов и большевиков начали расходиться, то тем хуже для большевиков.

Как знать, уступи Дыбенко Ленину, и история России пошла бы несколько иным путем. Может и не было бы миллионных жертв Гражданской войны, не было бы убитых, замученных, умерших от тифа и от голода, не было бы исхода части русского народа за рубеж. Но все произошло так, как произошло. И один из главных виновников этого – Павел Ефимович Дыбенко. Впрочем, В.И. Ленин, которого утром 6 января П.Е. Дыбенко и Ф.Ф. Раскольников (являвшийся тогда замом П.Е. Дыбенко по Морскому наркомату и зачитавший на заседании Учредительного собрания декларацию фракции большевиков об уходе с собрания) проинформировали «о жалком конце Учредительного собрания», как вспоминал в своих мемуарах Ф.Ф. Раскольников, «долго и заразительно смеялся». Действительно смешно…

При этом следует понимать, что, несмотря на все беззаконие большевиков с разгоном Учредительного собрания, его разгон все же в определенной мере отразил настроения самых широких масс, уставших от бесплодной демократии. Обратим внимание и на то, что роль матросов в разгоне Учредительного собрания была главенствующая, при этом матросы действовали гораздо более радикально и независимо от директив В.И. Ленина и СНК.

Доктор исторических наук М.А. Елизаров пишет: «В целом матросы, конечно, не были готовы для выполнения высокой миссии, которую они осуществляли, их “заносило” в крайнюю левизну. Но левацкое и “уголовное” поведение А.Г. Железнякова и матросов по отношению к правоэсеровским депутатам на собрании вовсе не было обусловлено только случайным стечением обстоятельств. Задачей А.Г. Железнякова и матросов во время поездки на Украину было проведение в жизнь лозунга “Власть Советам!”, и они хорошо представляли силу влияния этого лозунга на народные массы по сравнению с лозунгом Учредительного собрания. Военные моряки стремились соответствовать высоте, на которую вознесла их революция… Очевидно, матросов признавали выразителями народного сознания и правые депутаты, знавшие историческую цену и собранию, и матросам в революции. Поведение председателя собрания В.М. Чернова, подчинившегося А.Г. Железнякову, нельзя назвать трусливым. Он имел хорошее представление о происходящем. Полгода назад, 4 июля 1917 г., когда вооруженные матросы, и в том числе кронштадтские анархисты, участвовавшие в знаменитой июльской демонстрации, требовали освобождения из тюрьмы своего лидера А.Г. Железнякова (заключённого туда накануне) и взяли в осаду Таврический дворец с требованием к “соглашательским” Советам взятия власти, В.М.Чернов не побоялся выйти к ним с призывами о выдержке. Очевидно, правильная оценка ситуации сыграла свою роль в том, что роспуск собрания прошёл без крови, что имело большое историческое значение. Роспуск Учредительного собрания очень быстро продемонстрировал огромную значимость происшедшего, значимость революционной власти по сравнению с парламентской. Влияние этих событий глубоко затронуло эмоциональную сферу значительной части народа и, – конечно, А.Г. Железнякова с матросами, оказавшихся на вершине событий».

* * *

А затем произошло вообще нечто из ряда вон выходящее. Все началось с того, что 11 декабря, после прибытия в Петроград на открытие Учредительного собрания, были арестованы два бывших министра Временного правительства – Ф.Ф. Кокошкин и А.И. Шингарев. Их поместили в Петропавловскую крепость. Там здоровье министров ухудшилось, и после длительных ходатайств они оттуда в ночь с 5-го на 6-е января были переведены в Мариинскую больницу, где и были зверски убиты матросами. Кровавая расправа над двумя беспомощными стариками потрясла тогда всю Россию. А потому мы остановимся на этом преступлении подробнее.

По показаниям свидетелей, часть убийц была с посыльного судна «Чайка», а главную роль в убийстве сыграли матросы отряда А.Г. Железнякова и 2-го Балтийского флотского экипажа. Предпосылкой убийства стало недовольство солдат из охраны Петропавловки переводом их «подопечных» в больницу. Они пожаловались матросам на «двуличность власти». Солдаты, в свете обстоятельств роспуска Учредительного собрания, видимо, укрепились во мнении права матросов решать любые проблемы, а матросы решили «прямым» действием подкрепить это право. К тому же у них были свежи воспоминания о бегстве А.Ф. Керенского (при штурме Зимнего дворца) и Л.Г. Корнилова (при занятии Ставки) от матросского правосудия.

В ночь с 6 на 7 января 1918 года около тридцати матросов со вспомогательных судов «Ярославец» и «Чайка» с криками «вырезать», «лишние две карточки на хлеб останутся» ринулась к Мариинской больнице. Расставив на всякий случай посты на соседних улицах, около десятка матросов подошли к входу в больницу, стали стучать в дверь: «Сторож, открывай: здесь есть арестованные министры. Мы пришли на смену караула».

Увидев толпу вооружённых матросов, перепуганный сторож впустил их в больницу. Взяв у сторожа керосиновую лампу, анархист матрос Басов, зная расположение палат Кокошкина и Шингарева, повёл матросов на 3-й этаж. Сначала матросы ворвались в палату А.И. Шингарева. Здоровенный матрос-эстонец Оскар Крейс схватил его за горло, повалил на кровать и стал душить. Настигнутый врасплох, Шингарёв попытался спросить: «Что вы, братцы, делаете?» Однако матросы, крича, что «убивают министров за 1905 год, довольно им нашу кровь пить», стали беспорядочно в него стрелять из револьверов и колоть штыками.

Затем убийцы направились в палату Ф.Ф. Кокошкина, который уже спал. Тот же Крейс схватил его за горло со словами «товарищ» и площадной бранью, а другой матрос, Я.И. Матвеев, двумя выстрелами в упор – в рот и сердце – убил его. Исполнив «свой классовый долг», матросы и красногвардейцы покинули больницу.

Вышедшая на следующий день газета «Известия» осудила преступление, сообщив: «Помимо прочего, это плохо и с политической точки зрения, так как – сокрушительный удар, нацеленный на революцию, на Советскую власть». Большевистская «Правда» в «шапке» крупным черным шрифтом писала: «Везде и всюду великая рабочая и крестьянская революция побеждает! И ей не нужны дикие убийства!..» Что касается Дыбенко, то он по указанию Коллонтай номинально осудил акцию, написав при этом замечательный приказ: «Честь революционного флота не потерпит позорного обвинения революционных матросов в убийстве беспомощных врагов, да ещё содержавшихся под стражей. Я призываю тех, кто принял участие в убийстве… добровольно предстать перед Революционным трибуналом».

Зверское убийство министров стало последней каплей, которая переполнила терпение В.И. Ленина относительно матросских бесчинств. По его приказу была образована следственная комиссия в составе В.Д. Бонч-Бруевича, наркома по морским делам П.Е. Дыбенко и наркома юстиции, левого эсера И.З. Штейнберга. В течение нескольких дней комиссии удалось установить личности всех участников убийства и арестовать 8 человек (С.И. Басова, Куликова, Рудакова, Блюменфельда, Михайлова, Арметьева, Семенова, Розина).

Через несколько дней даже в провинциальных газетах можно было уже прочитать о результатах следствия с довольно подробным описанием картины убийства, о том, что имена убийц известны ЧК. Получалось, что осталось только схватить их. Один матрос-анархист (Дальский) был отдан под трибунал. Однако затем публикации об этом деле в советских газетах резко пошли на убыль и вскоре вовсе прекратились, причём как в советских, так и в антибольшевистских газетах. В.И. Ленин пошел на попятную. Причиной, видимо, было не только сопротивление матросских низов и в особенности недовольство 2-го Балтийского экипажа, и другие случаи обозначили противостояние матросов и большевиков. Именно матросы являлись в тот момент главным индикатором нараставшего недовольства со стороны значительной части народа тем, как большевики руководят страной. Не случайно тогда имели место слухи о возможном взятии власти матросами (даже при вариантах реставрации царской власти!). Позиция В.И. Ленина в этих условиях была неоднозначной. И. Штейнбергу, настойчиво добивавшемуся наказания виновных, Ленин говорил: «Мы что, должны драться с ними? …Именно потому, что матросы демонстрируют свой гнев и угрожают нам, мы не имеем права уступать… Берегитесь, а то в один прекрасный день и мы окажемся жертвами матросов».

7 января 1918 года Совнарком, заслушав доклад наркомюста Штейнберга, поручил ему «в кратчайший срок проверить основательность содержания в тюрьмах политических заключенных… всех же, кому в течение 48 часов не может быть предъявлено обвинение, освободить». Не удовлетворившись этим, левые эсеры подняли вопрос о привлечении в комиссию по расследованию убийства «представителей от Центральных комитетов всех партий».

Следы убийства, естественно, привели в отряд матросов-анархистов, расквартированный во 2-м флотском экипаже, которым командовал старший брат А.Г. Железнякова Г.Г. Железняков. Как было выяснено, идея расправы над министрами родилась у матросов-анархистов спонтанно, под влиянием алкоголя и желания «ускорить мировую революцию».

Разгон Учредительного собрания и творимое в Петрограде беззаконие матросов фактически одобрил 3-й Всероссийский съезд Советов, собравшийся 10 января. Началу его работы предшествовало исполнение оркестром моряков «Интернационала». От имени моряков съезд приветствовал встреченный на «ура» А.Г. Железняков, который в красках рассказал о разгоне «Учредилки» и подкрепил рассказ следующим левацким заявлением: «Мы просто и коротко, чтобы вконец сломить сопротивление воронов трудового народа, готовы расстрелять не единицы, а сотни и тысячи; я уверен, что мы не покинули бы Учредительное собрание до тех пор, пока там не пролилась бы наша кровь; за это мы и шлём Учредительному собранию своё презрение». После речи Железнякову была устроена бурная, длительная овация, сопровождаемая возгласами: «Да здравствует революционный флот!» Эти аплодисменты съезда означали также в значительной степени сворачивание расследования по громкому делу, в котором были замешаны матросы 2-го Балтийского экипажа и которое потрясло тогда всю Россию: убийство матросами в ночь с 6 на 7 января в Мариинской больнице видных российских общественных деятелей – бывших министров Временного правительства А.И. Шингарева и Ф.Ф. Кокошкина.

Обстановка в отношениях между матросами и большевиками была весьма напряженная. В.И. Ленин понимал, что матросский бандитизм следует как можно скорее остановить, иначе это могло погубить саму новую власть. С другой стороны, у большевиков еще не было реальной силы, чтобы противостоять матросам. Приходилось идти на компромиссы и пытаться решать вопросы на личных переговорах. Поэтому, когда кто-то из осведомителей позвонил из экипажа в Смольный и сообщил, что анархиствующие матросы поймали трех случайных офицеров и хотят устроить над ними публичную казнь, В.И. Ленин понял, что далее терпеть беззаконие нельзя. Он велел В.Д. Бонч-Бруевичу с рабочими комиссарами и популярным тогда среди матросов поэтом Демьяном Бедным поехать в экипаж и не допустить кровавой расправы, которая бы запятнала новую власть. В.Д. Бонч-Бруевич пишет, что они договорились с А.Г. Железняковым и экипажным комитетом о доставке «подозрительных офицеров» на следующий день в Смольный «для следствия». На самом деле поездка Бонч-Бруевича лишь спровоцировала матросов. Они сами провели «следствие», согласно которому двоих офицеров расстреляли, и бумаги об этом отправили в Смольный. Расстрел, по рассказу третьего офицера, был произведен после диких издевательств над арестованными. Третий офицер остался в живых исключительно благодаря деньгам своих родственников и знакомых, по адресам которых его возили матросы 2-го Балтийского экипажа. Этого офицера, как важного свидетеля, Смольному с помощью своих сторонников-матросов удалось тайно вывезти к себе, но после телефонных угроз «братвы» его пришлось спрятать под чужой фамилией в Петропавловке.

По воспоминаниям В.Д. Бонч-Бруевича, Г.Г. Железнякова («Жоржа») он нашел в состоянии наркотического опьянения и добиться ничего не смог. При этом 2-й Балтийский экипаж наотрез отказался выдавать и убийц министров матросов О. Крейса и Я.И. Матвеева, а потому оба к суду привлечены так и не были под предлогом, что «не были разысканы».

Обстановка накалилась до предела. Матросы митинговали, обзывая большевиков последними словами, и вполне серьезно собирались захватывать Смольный. Одновременно, как пишет В.Д. Бонч-Бруевич, были мобилизованы силы Смольного: отряд латышей, «самых стойких комиссаров» из рабочих, с десятью пулемётами, отправленных в близлежащие к экипажу дома. Сам Смольный приготовился к обороне. Не исключалось, что разъяренные матросы попытаются его захватить. Были приняты меры по обработке команды «Авроры» и других кораблей, стоявших на Неве, чтобы заручиться от них хотя бы нейтралитетом. Многое зависело и от позиции лидера анархиствующих матросов А.Г. Железнякова. Поставленный ходом событий перед альтернативой, что ему ближе – задачи мировой революции или власть в районе Благовещенской площади (ныне площади Труда), где располагался 2-й Балтийский экипаж, он, после определенных колебаний, выбрал первое. Впоследствии именно этот поступок обеспечит А.Г. Железнякову почетное место в пантеоне павших за советскую власть героев революции. Железняков-младший с частью матросов, под свист остальных, покинул экипаж и прибыл в Смольный. В обстановке внутреннего конфликта в самом 2-м Балтийском экипаже уже не могло быть речи о его выступлении против большевиков в столице. Поэтому часть наиболее активных матросов во главе с «Жоржем» выехала на Украину, чтобы делать там уже собственную «матросскую революцию» и сражаться с занявшими Украину германскими войсками. При этом часть отъезжавших удалось разоружить на Николаевском вокзале отряду под руководством присланного В.Д. Бонч-Бруевичем матроса-большевика М.Д. Цыганкова.

Что касается позиции матросов относительно столкновения Смольного со 2-м Балтийским экипажем, то основная их часть в Гельсингфорсе и Кронштадте, а также Морской наркомат во главе с П.Е. Дыбенко остались нейтральными. Да и сам Смольный искал точки соприкосновения с матросами на почве признания «идейного анархизма», который в это время выступал союзником в борьбе с бандитизмом и к которому тяготели матросы 2-го экипажа, разочаровавшиеся как в Учредительном собрании, так и в большевиках.

При этом 2-й Балтийский экипаж все еще не чувствовал себя проигравшей стороной, а наоборот. Так, матросы, уезжавшие на юг с Железняковым-старшим, считали себя уезжающими на революционный фронт, а у матросов, оставшихся в столице с Железняковым-младшим, как отмечает сам В.Д. Бонч-Бруевич, разложение «скоро пошло дальше. Беспробудное пьянство, ограбление прохожих, кражи в городе вновь обратили на них наше внимание», и в один из вечеров смольнинский отряд разоружил этих матросов. К этому времени сильно поредевший 2-й Балтийский экипаж уже не представлял большой опасности для власти. Что касается самого А.Г. Железнякова, то он также вскоре (к радости Ленина) покинул Петроград и выехал на юг, на Румынский фронт. Вместе с ним покинули Петроград и последние активные матросы 2-го Балтийского экипажа. Оставшихся же расчетливо прибрал к своим рукам П.Е. Дыбенко, включив их в свою личную гвардию.

Что касается арестованных по делу убийства министров, то все пятнадцать арестованных сразу же сознались в соучастии в убийстве и дали подробные показания. В конце января 1918 года Ленин, заслушав доклад следственной комиссии по делу об убийстве Кокошкина и Шингарева, выразил ей благодарность за быстрое завершение следствия и объявил комиссию распущенной. Наркому юстиции Штейнбергу было поручено в кратчайшие сроки провести это дело через органы юстиции, а наркому по морским делам Дыбенко – разыскать матросов, которые к этому времени не были еще найдены. Когда же ажиотаж вокруг убийства министров спал, дело было спущено на тормозах. По инициативе Дыбенко и с молчаливого согласия Ленина все фигуранты дела были отпущены на свободу.

8 ноября 1917 года Верховный Главнокомандующий российской армией генерал Н.Н. Духонин получил приказ Совета Народных Комиссаров, подписанный Лениным, о незамедлительном начале предварительных переговоров с немцами по поводу перемирия. Ставка Верховного главнокомандования русской армией предпочла не отвечать на эту депешу. Спустя сутки В.И. Ленин потребовал генерала к прямому проводу. Разговор длился два с половиной часа. Когда Духонину в ультимативной форме было отдано распоряжение немедленно подчиниться новому правительству, он ответил категорическим отказом. Духонин заявил, что никто не уполномочивал Совет Народных Комиссаров на принятие таких судьбоносных решений. В ответ Ленин продиктовал приказ: «Мы увольняем Вас с занимаемой должности за неповиновение». В Могилев, где располагалась Ставка Верховного Главнокомандующего, отправился Крыленко. Понимая, что ехать к генералам одному небезопасно, с ним отправилась и личная дыбенковская гвардия, т. н. «Северный летучий отряд» матросов под началом ближайшего друга Дыбенко мичмана С.Д. Павлова.

3 декабря 1917 года в Могилёв прибыл Н.В. Крыленко, который отдал приказ о своём вступлении в должность Главковерха и передал Духонину, что он будет отправлен в Петроград в распоряжение Совнаркома. Духонин был арестован и на автомобиле привезён на железнодорожный вокзал, где его отвели в вагон Крыленко. У поезда собралась толпа матросов, требующая выдать им Духонина. Крыленко прибыл к вагону и попытался остановить толпу, но уговоры не подействовали. В вагон ворвались матросы. Когда они вытащили Духонина из вагона и поставили его на площадку, генерал хотел что-то сказать, но в этот момент матрос, стоявший позади, ударил его прикладом по голове с такой силой, что раскроил череп и раздробил верхнечелюстные кости. Этим ударом генерал Духонин был сразу убит, и дальнейшие издевательства чинились уже над трупом. Мертвому Духонину выкололи глаза, вспороли живот, тело искромсали штыками. Потом труп генерала был привязан к поручням штабного вагона, а в рот мертвеца была вставлена сигарета.

Зверская расправа над Верховным Главнокомандующим российской армией потрясла всю Россию. Дальнейшие события показали, что дата захвата Ставки отрядами Крыленко была выбрана не случайно. Именно в этот день в Брест-Литовске должны были начаться переговоры о перемирии с немцами. И как только единственное препятствие в лице генерала Духонина было устранено, Троцкий с воодушевлением взялся за дело… Россия заключала сепаратный мир с Германией, одновременно начиная собственную Гражданскую войну. Иного выхода у большевиков, чтобы удержать власть в своих руках, уже не было.

* * *

29 января 1918 года состоялось обсуждение Совнаркомом вопроса о реорганизации ВМФ. На заседание приехала большая часть членов Центробалта. Вел заседание В.И. Ленин. Первым выступал Дыбенко с докладом «О переводе военно-морского флота на добровольческое начало» (текст доклада ему писала А.М. Коллонтай). Это был сильный ход, который сразу выбил почву из-под ног у оппонентов. Особых возражений относительно нового порядка укомплектования флота ни у кого не было. Проект декрета по флоту был одобрен и принят. Учреждение нового военно-морского флота упраздняло старое морское министерство, вместо него учреждался народный комиссариат по морским делам, а верховная коллегия была переименована в коллегию Народного комиссариата по морским делам. Членами коллегии были назначены И.И. Вахрамеев, Ф.Ф. Раскольников и С.Е. Сакс. Председателем и наркомом по морским делам был назначен П.Е. Дыбенко. В качестве определенного противовеса Дыбенко комиссаром Балтийского флота поставили его давнего недруга и конкурента Н.Ф. Измайлова, помощниками к Измайлову назначены матросы-большевики Е.С. Блохин, А.С. Штарев, А.Н. Кабанов и В.Я. Долгов.

Состоявшиеся назначения возмутили членов Центробалта, которые настаивали на выборности руководства флота, а не назначении сверху. Кроме этого, центробалтовцам не нравились и те, кто был назначен в новые начальники. Поэтому Центробалт принимает решение арестовать Измайлова с Блохиным. Фактически это было равносильно началу войны с советской властью. Неизвестно, как бы все обернулось, если бы неожиданно не пришло тревожное известие о быстром продвижении германских войск в Прибалтике и о готовящейся высадке немцев в Финляндии. Теперь надо было думать уже о том, как спасти корабли в Гельсингфорсе и других финских портах. Ситуация складывалась критическая, так как перевести корабли в Кронштадт было невозможно из-за льда в Финском заливе. Всем стало уже не до внутренних распрей. Надо было спасать флот.

Назначая Дыбенко на высшую военно-морскую должность, Ильич был не так прост. Первым делом после назначения П.Е. Дыбенко на пост наркома по морским делам он потребовал от него немедленной отправки наиболее преданных делу революции матросских отрядов в российскую глубинку для установления там советской власти и противодействия контрреволюционерам. Этим председатель Совнаркома решал сразу две задачи: создавал предпосылки для скорейшего установления власти большевиков на местах и одновременно избавлялся от присутствия в Петрограде и Кронштадте наиболее революционизированных и преданных Центробалту матросов.

По указанию В.И. Ленина Военно-морской революционный комитет и Морская коллегия направили в хлебные районы десять отрядов матросов по 50 человек в каждом. Отряды должны были занять крупные железнодорожные станции, пристани и направлять весь хлеб в Петроград. Общее руководство этими первыми продотрядами было возложено на матроса Т. Ульянцева. Действовали матросы весьма энергично и жестко. Кроме этого, отряды матросов занялись обысками петроградских хранилищ и подвалов, откуда было изъято 80 тысяч пудов муки, 50 тысяч пудов сахара и 30 тысяч пудов крупы.

К 1 января 1918 года с флота в различные отряды ушло более 40 тысяч матросов. На Южный Урал для разблокирования от войск Дутова железной дороги и обеспечения снабжения Петрограда продовольствием был отправлен весьма многочисленный сводный отряд балтийских матросов, т. н. «Северный летучий отряд», под началом мичмана С.Д. Павлова.

В конце декабря 1917 года отряд Павлова захватил Троицк, изгнав из него казаков А.И. Дутова, после чего был переброшен под Бузулук, где Павлова назначили командующим Оренбургским фронтом. Именно с отрядом мичмана Павлова связаны печально знаменитые приказы о национализации и обобществлении всех женщин городов, куда прибывали революционные моряки, от 16 до 50 лет. И хотя этот псевдореволюционный кураж продолжался недолго, свое дело в демонизации образа революционных матросов и их вождя Дыбенко он сделал.

С уходом большого количества старых матросов на кораблях Балтийского флота стала остро ощущаться нехватка специалистов. Ряд кораблей и судов, несмотря на военные действия, пришлось из-за некомплекта команд перевести в резерв. Так как большинство наиболее влиятельных матросов-большевиков сразу же после победы Октябрьской революции перебрались в Петроград, в Гельсингфорсе эсеры и анархисты вскоре захватили власть в Центробалте. Сложилась парадоксальная ситуация. Если в бытность Временного правительства Центробалт был пробольшевистским, то после захвата власти большевиками Центробалт почти мгновенно стал антибольшевистским. В новом (пятом по счету) составе Центробалта большевики были вынуждены перейти в оппозицию эсеровско-анархистскому большинству. Власть в Центробалте захватили анархисты и эсеры матросы П. Скурихин, В. Гнедин, Д. Жидик, Т. Курдюков. Испугавшись, что может остаться вне игры. П.Е. Дыбенко в сопровождении Ф.Ф. Раскольникова прибыл в Гельсингфорс. Выступая на яхте «Полярная Звезда», где размещался Центробалт, Дыбенко заявил, что готовит декрет об организации нового Советского военно-морского флота, который будет комплектоваться исключительно на добровольной основе. Кто не пожелает на нем служить, будут демобилизованы и отпущены домой. Выступал и Раскольников, членам Центробалта он пообещал серьезные привилегии и полномочия от новой власти. С большим трудом Дыбенко удалось успокоить эсеров и анархистов. При этом члены Центробалта свое решение о снятии Дыбенко с должности не отменили, но и на его немедленном исполнении не настаивали. В конце концов между Дыбенко и Раскольниковым, с одной стороны, и анархистским большинством Центробалта – с другой, было достигнуто шаткое перемирие. С этим Павел Ефимович и вернулся в Петроград. Но перемирие быстро закончилось. Уже 15 января 1918 года по инициативе анархистов Дыбенко был лишен полномочий председателя Верховной морской коллегии. Поводом для голосования послужил отказ Дыбенко в выдаче револьверов и спирта членам Центробалта.

* * *

В середине февраля 1918 года состоялось заседание Центрального комитета РСДРП(б) по вопросу заключения мира с немцами и подписания Брест-Литовского договора. Казалось бы, что за вопрос, Дыбенко должен двумя руками голосовать за прекращение войны. Ведь именно за это он агитировал в окопах под Ригой, об этом кричал на матросских сходках, под лозунгами немедленного прекращения войны он натравливал своих подручных убивать ненавистных офицеров. Думаю, что и В.И. Ленин считал так же. Но не тут-то было!

Неожиданно для всех давний пацифист Дыбенко сразу же озвучил свое неприятие соглашения о мире с немцами. Как нарком флота, Дыбенко представил Совнаркому доклад, озаглавленный «Стратегическая ситуация на море в случае активных действий Германии». Разумеется, автором доклада был не Павел Ефимович. Он его даже не смог озвучить, а просто передал бумаги.

В докладе, подготовленном в штабе Балтийского флота, обосновывался перевод боевых кораблей и судов Балтийского флота из Ревеля и Гельсингфорса в Кронштадт. Однако на заседании Центрального комитета Дыбенко был подвергнут обструкции. Ленин сразу же принял меры и до проведения голосования не дал ему слова.

Думаю, что в своих взглядах на продолжение войны с Германией Дыбенко не был самостоятельным, а слушался Коллонтай, которая была ярой противницей Брестского мира. Пока Дыбенко выступал на ЦК партии, она пыталась убедить матросов провести голосование о недоверии ленинской позиции по Брестскому договору в Гельсингфорсе. По словам представителя Финляндии в ЦИК Игнациуса, балтийские матросы стали теперь «вне контроля петроградских большевиков».

Политические разногласия между ленинской партией мира (теми большевиками, кто поддерживал подписание договора) и оппозицией (где ведущие места занимали Дыбенко с Коллонтай) были столь сильны, что несколько членов правительства пригрозили отставкой. В эту группу наряду с Дыбенко и Коллонтай вошли Крестинский, Володарский, Бронский и Бухарин.

Тем не менее В.И. Ленин, хоть и с большим трудом, но уговорил большинство поддержать его точку зрения. ЦИК большинством голосов принял решение заключить мир с немцами. Разумеется, противодействие П.Е. Дыбенко заключению договора не прошло незамеченным…

Американец Д. Леви, внучатый племянник П. Дыбенко, так писал о своем дальнем родственнике: «Еще до 23 февраля Павел Дыбенко показал себя “не заслуживающим доверия” ведущей политической структуры, поскольку продолжал отстаивать независимость флота и был, несомненно, одержим защитой плодов Октября. Такая позиция Павла Дыбенко представляла собой политическую угрозу, корни которой лежали не во второстепенных расхождениях или политической борьбе, а в его народническом и демократическом образе в глазах русского народа, вступившем в противоречие с целями ленинской фракции большевиков. Исторические этапы между Великим Октябрем и 23 февраля подтвердили нежелание Дыбенко проводить партийную линию и подчиняться Ленину… Среди политической переписки лидеров большевиков можно найти записи о нелояльности Дыбенко и о том, что ему нельзя доверять».

Наглость и упрямство матросского вожака угнетало Ильича, и он только ждал удобного момента, чтобы сбросить зарвавшегося матроса с политического олимпа, не вызвав при этом матросского мятежа, против которого у большевиков все еще не было сил. Как здесь не вспомнить мемуары В.Д. Бонч-Бруевича, который приводит фразу, брошенную Лениным еще в Женеве: «Партия не пансион для благородных девиц. Нельзя к оценке партийных работников подходить с узенькой меркой мещанской морали. Иной мерзавец может быть для нас именно тем полезен, что он мерзавец… У нас хозяйство большое, а в большом хозяйстве всякая дрянь пригодится».

Именно в это время Ленин начинает исподволь искать замену «преторианской гвардии революции», которой объявили себя балтийские матросы. Эту замену он увидел в латышских полках.

Парадокс, но в противовес максимально революционизированным матросам латыши были к революции предельно равнодушны. Дело в том, что после взятия немцами Риги оборонявшие ее латышские полки отступили к Петербургу. Во время революционных событий они держали нейтралитет, сохранив организацию и всех офицеров-латышей. Теперь же, среди всеобщей смуты и анархии, латышские полки являли собой образец порядка и дисциплины. Деваться латышам было особо некуда. Латвия была оккупирована врагами, но и в России они были чужими. Поэтому латыши держались друг за друга, образовав обособленное сообщество. Первый же зондаж В.И. Ленина относительно того, что руководство РСДРП(б) готово возвести латышей в разряд большевистской гвардии, с соответствующей оплатой за оказанные услуги, был встречен латышскими стрелками с одобрением. Куда лучше охранять большевистских вождей за хорошие деньги, чем гнить «задарма» в окопах под вражеским огнем. Однако сразу объявить о замене матросов на латышей Ленин побоялся. Разгневанная братва смела бы и латышей, и призвавших их в охрану большевиков. А посему переговоры с латышами происходили в строжайшем секрете. Да и «смену караула» решено было произвести не сразу, а позднее, в более подходящее время и в более подходящем месте. А пока Ленину и его окружению приходилось мириться со всеми безобразиями матросов и прежде всего с хамством и наглостью П.Е. Дыбенко.

К февралю 1918 года Балтийский флот уже почти полностью контролировался анархистами. Вторую по популярности позицию занимали эсеры. Что касается взявшей власть в стране партии большевиков, то она почти полностью утратила свои былые позиции и особой популярностью среди матросов уже не пользовалась. В силу этого большая часть еще недавних матросов-большевиков быстро перебежала в ряды анархистов. Положение для Дыбенко сложилось непростое. С одной стороны, он был большевистским морским министром и был обязан жестко проводить на флотах линию Ленина. С другой стороны, Павел Ефимович прекрасно понимал, что, начни он проводить эту жесткую линию, ему несдобровать. Вчерашние друзья-братишки измены не простят. Причем едва Дыбенко качнулся в сторону Ленина, как на матросских митингах стали раздаваться призывы сместить неугодного наркома по морским делам на того, кто будет лучше прислушиваться к мнению братвы. Понимая, что в случае большой бузы руководство партии большевиков легко пожертвует им для умиротворения матросской массы, Дыбенко снова стал заигрывать с матросами, демонстрируя верность флотскому братству и независимость от большевиков.

Отметим, что, переметнувшись от большевиков к матросам, Дыбенко начал пить и безобразничать. Это нравилось матросам. Еще бы, Пашка-министр, гуляет напропалую вместе с ними как с равными! Стало быть, есть он самый что ни на есть свой в доску братишка! Но такое поведение наркома по морским делам сразу же не понравилось Ленину и остальным руководителям партии. Стало ясно, что Дыбенко никакой не идейный большевик, а очередной временный попутчик, к тому же почти неуправляемый, да еще склонный к пьянству и дебошам.

Кстати, первым начал строчить доносы на Дыбенко, обвиняя его в пьянстве и «спаивании» матросов-балтийцев для «обретения дешевой популярности», Ф. Раскольников, которого Дыбенко именовал до этого не иначе как «друг Федя». Некоторые историки считают, что Раскольников завидовал стремительной карьере Дыбенко и стремился самому занять его кресло.

Все попытки Коллонтай доказать Ленину преданность Павла Ефимовича делу большевизма успеха не имели. Впрочем, к этому времени и политическое влияние самой Коллонтай после выступлений против заключения Брестского договора с Германией сильно пошатнулось.

Глава двенадцатая

Нарвская эпопея

Между тем германские войска продолжали свое продвижение на восток, почти не встречая сопротивления. Сражаться с захватчиками было некому. Старая армия была уже разогнана, а новой еще не существовало. К середине февраля стало очевидным, что если не принять срочных мер, то немцы вскоре подойдут вплотную к Петрограду. Общее руководство разрозненными силами на нарвском и ямбургском направлениях добровольно взял на себя генерал-лейтенант Д.П. Парский, надеявшийся, что большевики, захватив власть, будут проводить политику, отвечающую национальным интересам России.

20 февраля было созвано срочное заседание в военном министерстве, на котором присутствовали Подвойский, Дыбенко, Крыленко и представители Генерального штаба. Крыленко доложил о бедственной ситуации на фронте и сложностях, испытанных при мобилизации населения на защиту Пскова. Подвойский поставил тактический вопрос, спросив, стоит ли вести позиционную или партизанскую войну. Что касается Дыбенко, то он, как опытный стратег, поддержал идею партизанской войны и был несказанно удивлен, когда присутствовавшие на совещании генералы посадили его в лужу, доказав, что партизанщина только ухудшит дело. В конце концов на заседании было решено одобрить традиционную позиционную войну, как часть оборонной стратегии.

21 февраля Ленин пишет статью «Социалистическое отечество в опасности», в которой призывает все мужское население страны и все ресурсы полностью направить на службу нуждам революционной обороны, а всем советам и революционным организациям приказано защищать каждую позицию до последней капли крови.

Заметим, что от Дыбенко в те дни доставалось не одному Ленину. Так на пленарном заседании Павел Ефимович публично обматерил Троцкого, что тот сорвал переговорный процесс, который для него был «постыдным и унизительным». Однако Троцкий был не из тех, кто прощает подобные выходки в свой адрес. А потому уже 22 февраля началась явно срежессированная антидыбенковская кампания. Одновременно все контролируемые большевиками газеты напечатали статьи о полном развале дел в военно-морском флоте, полной его дезорганизации и захвате руководящих постов на флоте авантюристами-радикалами. Было очевидно, что время нахождения Дыбенко на вершине военно-морской власти подходит к концу.

Затем Дыбенко получает неожиданный приказ Ленина отправиться в Гельсингфорс и набрать там две тысячи матросов для организации отпора наступающим немцам у Нарвы. Командиром наспех собранной матросской вольницы Дыбенко назначает верного мичмана С. Павлова. Но желающих идти воевать оказалось мало. Вместо затребованных Лениным двух тысяч записалось лишь около тысячи.

– Матросы уже сделали две революции! – патетически выступил Павел Ефимович перед братвой. – Матросы спасут революцию и от любого врага, как внутреннего, так и внешнего!

Но вернуться в Петроград у Дыбенко не получилось, так как он получил новое распоряжение – лично возглавить оборону Нарвы. Здесь В.И. Ленину невозможно отказать в железной логике. Дыбенко с пеной у рта кричал за продолжение войны с немцами, рассчитывая отсидеться в министерском кресле. Что ж, коль ты такой патриот, так поезжай и повоюй лично, а мы поглядим, что у тебя получится.

Не думаю, что Дыбенко был от нового назначения в восторге. Но делать нечего. Собрав матросов «Северного летучего морского отряда», он погрузился в эшелон и прибыл в Нарву. Там он демонстративно отказался от совместных действий с армейскими частями, заявив, что не намерен подчиняться никому, а будет воевать самостоятельно, без чьих-либо советов и приказов, так как является народным комиссаром и выше всех по должности.

Из воспоминаний брата большевика В.Д. Бонч-Бруевича генерал-лейтенанта М.Д. Бонч-Бруевича: «Одновременно с назначением Парского из Гельсингфорса через Петроград на Нарвский фронт двинулся отряд моряков под командованием Дыбенко, бывшего председателя Центробалта… Ознакомившись с отрядом Дыбенко, едва он прибыл в Петроград, я впал в известное уныние. Отряд мне очень не понравился, было очевидно, что процесс разложения старой царской армии, как гангрена, поразил и военных моряков, которых еще совсем недавно и притом вполне справедливо называли “красой и гордостью революции”. Рядом с теми моряками, которые были и остались наиболее надежными и стойкими бойцами социалистической революции, нашлись матросы Балтийского флота, докатившиеся ко времени немецкого наступления на Петроград до организации анархистских, а то и заведомо бандитских групп. Разложение это чуть не погубило анархиствовавшего в то время матроса Железнякова, являвшегося председателем комитета части… Отряд Дыбенко был переполнен подозрительными “братишками” и не внушал мне доверия; достаточно было глянуть на эту матросскую вольницу с нашитыми на широченные клеши перламутровыми пуговичками, с разухабистыми манерами, чтобы понять, что они драться с регулярными немецкими частями не смогут. И уж никак нельзя было предположить, что такая “братва” будет выполнять приказы “царского генерала” Парского».

К этому времени в Нарве находился сильно потрепанный отряд матроса Булкина, отходивший из-под Ревеля. Остатки отряда Булкина присоединились к «Северному летучему морскому отряду». Первый бой, в котором участвовал отряд Дыбенко, произошел вблизи эстонской деревни Иввив. Вялотекущая перестрелка длилась весь день и всю ночь на 2 марта. Затем группа матросов на двух бронемашинах решила атаковать немцев. Однако уже в начале атаки один из броневиков был подбит, после чего матросы отошли.

Утром 3 марта немцы начали продвижение двумя колоннами. После нескольких вялых попыток остановить это движение у деревни Вайвара-Корф, матросы начали неорганизованно отходить. Дыбенко никем не руководил, а предавался своему любимому делу – пьянству с ближайшими друзьями.

Позднее в своих многочисленных мемуарах П.Е. Дыбенко будет рассказывать о том, как он с маузером в руке лично возглавлял контратаки по глубокому снегу. И только потеряв полтысячи убитых и множество раненых, был вынужден начать отход. Один из матросов отряда впоследствии вспоминал: «Высший военный совет и, особенно Бонч-Бруевич, устраивали провокации во многих случаях. Он, продолжая обещать обеспечить матросов всем необходимым для сражений, ничего не делал». По словам матроса, «части Красной армии не просто не помогали матросам, но намеренно препятствовали организации должной обороны. У матросов не осталось боеприпасов, у солдат Красной армии боеприпасов было с избытком, но поделились они ими только тогда, когда стало слишком поздно, чтобы ими воспользоваться». И только поэтому Дыбенко, Павлов и Булкин с остатками «Северного летучего морского отряда» отступили к Ямбургу.

Увы, никакими реальными документами мемуары Дыбенко и такие же тенденциозные воспоминания его соратников не подтверждаются. На самом деле неорганизованный отход быстро превратился в паническое бегство. Понимая, что на Дыбенко и на его анархиствующих матросов надежды никакой нет и надо срочно спасать ситуацию, Дыбенко молниеносно сместили с должности командующего, и вся полнота власти была наконец-то сосредоточена в руках генерал-лейтенанта Д.П. Парского.

Из воспоминаний генерал-лейтенанта М.Д. Бонч-Бруевича: «Мои опасения (относительно небоеспособности отряда Дыбенко. – В.Ш.) оправдались. Не успел отряд Дыбенко войти в соприкосновение с противником, как от Парского пришла телеграмма о возникших между ним и Дыбенко трениях. Вдобавок матросы начали отступать, как только оказались поблизости от арьергарда, прикрывавшего отход немцев к Нарве. Позже, когда специальный трибунал разбирал дело о позорном поведении отряда, выяснилось, что вместо борьбы с немцами разложившиеся матросы занялись раздобытой в пути бочкой со спиртом. Встревоженный сообщением Парского, я подробно доложил о нем Ленину. По невозмутимому лицу Владимира Ильича трудно было понять, как он относится к этой безобразной истории. Не знал я и того, какая телеграмма была послана им Дыбенко. Но на следующий день утром, всего через сутки после получения телеграфного донесения Парского, Дыбенко прислал мне со станции Ямбург немало позабавившую меня телеграмму: “Сдал командование его превосходительству генералу Царскому”, телеграфировал он, и, хотя отмененное титулование это было применено явно в издевку, в штабе пошли ехидные разговоры о том, что Дыбенко, якобы потрясенный тем, что сам Ленин выступил на защиту старорежимного генерала, с перепугу назвал его привычным превосходительством».

На допросе 15 мая 1938 года, когда дошла очередь до событий 1918 года, на вопрос следователя рассказать о сдаче Нарвы П.Е. Дыбенко заявил: «В 1918 году в конце февраля при наступлении немцев на Петроград, я, по приказу правительства, вместе со своим помощником бывшим мичманом Павловым выступил с отрядом моряков для удержания Нарвы и прикрытия Петрограда. Должен сказать, что отряд моряков и командование отряда весь поход до Нарвы систематически пьянствовали. По прибытии в Нарву я не организовал разведки и охранения, бросил весь отряд во главе с Павловым в количестве 300 человек для занятия следующей станции за Нарвой. Этот отряд попал под ружейный и артиллерийский огонь немцев и, понеся большие потери, в панике бежал. Я, не организовав защиты Нарвы, так же со всем отрядом бежал из Нарвы в Ямбург. За сдачу Нарвы, пьянство и разложение отряда правительство меня отстранило от командования отрядом. Прибыв в Петроград, я узнал от своей бывшей жены Коллонтай о назначении следственной комиссии и возможном моем аресте. В это время правительство переезжало в Москву, где открывался 3-й съезд Советов. Я поехал на съезд вместе с Коллонтай, но, опасаясь ареста, приказал мичману Павлову прибыть с отрядом в Москву, снявшись с фронта для того, чтобы в случае опасности для меня, принять меры к моему освобождению».

Во время другого допроса П.Е. Дыбенко добавил к вышесказанному следующее: «За сдачу Нарвы в 1918 году я был снят с поста наркома, отдан под суд и исключен из партии. Я прошу следствие поверить мне, что сдача Нарвы немцам не была умышленной». Вопрос здесь в том, что именно считать умышленной сдачей города – сговор с врагом или просто паническое бегство от него?

В передовице в газете «Правде» от 25 февраля 1918 года по поводу сдачи Нарвы В.И. Ленин с горечью отмечал: «Эта неделя является для партии и всего советского народа горьким, обидным, тяжелым, но необходимым, полезным, благодетельным уроком». В.И. Ленин писал о «мучительно-позорном сообщении об отказе полков сохранять позиции, об отказе защищать даже нарвскую линию, о неисполнении приказа уничтожить все и вся при отступлении; не говоря уже о бегстве, хаосе, близорукости, беспомощности, разгильдяйстве». И хотя фамилию Дыбенко в статье Ильич не называл, все прекрасно поняли, о ком идет речь.

Разумеется, что Дыбенко, даже при всем желании, вряд ли мог, в силу своей некомпетентности в военном деле, переломить общую ситуацию. Но все дело в том, что он и не пытался ничего делать. Более того, он сам первым бросил боевые позиции, возглавил удирающих в тыл. Дезертирство, а значит, и предательство дела революции было столь очевидно, что В.И. Ленин принял решение не только изгнать Дыбенко из народных комиссаров и исключить из партии, но и отдать его под суд.

Глава тринадцатая

Падение с Олимпа

Что же произошло вслед за статьей В.И. Ленина? Согласно одной из версий, отряд Дыбенко во главе со своим бравым командиром демонстративно проигнорировал распоряжение предсовнаркома прибыть к нему, а рванул в неблизкую тыловую Самару. На самом деле Дыбенко все же выполнил приказ В.И. Ленина и явился к нему в Петроград. Там он обнаруживает целый ряд влиятельных лиц, настроенных оппозиционно к ленинским планам подписания мира с Германией. Это ободряет его, и Дыбенко решает попытаться встать в открытую оппозицию Ленину. Дыбенко в Петроград прибыл не один, а вместе со своими матросами, которые сразу же начали безобразничать, ну а пьянствовать они и не прекращали. Несмотря на эту демонстративную вакханалию, трогать ни Дыбенко, ни дыбенковцев Ленин в тот момент не мог. Если бы он только попытался надавить на Дыбенко, тот сразу бы поднял на ноги всю питерскую и кронштадтскую «братву». Выход для Ленина был один – как можно быстрее бежать из Петрограда не только от приближающихся немцев, но и из-под матросской опеки туда, где можно было бы чувствовать себя в безопасности от «альбатросов революции», которые с каждым днем становились все более и более неуправляемыми.

Впрочем, в те дни Ленину было совсем не до позорно сдавшего Нарву Дыбенко. Дело в том, что немцы, взяв Нарву, объявили большевикам 48-часовый ультиматум – или принятие мира на германских условиях, или дальнейшее наступление на Петроград и юг России. 23 февраля 1918 года, в условиях германского ультиматума, прошло экстренное заседание ЦК РСДРП(б). Ленин требовал немедленного заключения мира на всех германских условиях, пригрозив в противном случае подать в отставку, что фактически означало раскол партии. Под влиянием этой угрозы Троцкий, несмотря на отрицательное отношение к мирному договору, выразил свою солидарность с Лениным. Несмотря на это, партия оказалась на грани раскола. Лидер «левых коммунистов» Бухарин заявил, что он против мира с немцами, объявил о своём выходе из состава ЦК и сложил с себя обязанности редактора «Правды». Его поддержали члены ЦК М.С. Урицкий, Г.И. Ломов (Оппоков) и А.С. Бубнов. В ходе голосования большинством в 7 голосов против 4 при 4 воздержавшихся было все же принято историческое решение о подписании Брестского мира. За договор проголосовали В.И. Ленин, Я.М. Свердлов, И.В. Сталин, Г.Е. Зиновьев… воздержались: Л.Д. Троцкий, Ф.Э. Дзержинский… Вместе с тем ЦК единогласно постановил «готовить немедленную революционную войну».

24 февраля Ленину с огромным трудом, 126 голосами против 85 при 26 воздержавшихся, удалось продавить своё решение через ВЦИК. 3 марта в Брест-Литовске мирный договор с Германией был подписан. Помимо огромных территориальных потерь и репараций, Россия обязывалась демобилизовать свою армию и флот. Что касается Балтийского флота, то он должен был быть выведен из своих баз в Финляндии и Прибалтике, Черноморский же флот со всей инфраструктурой и вовсе передавался Германии.

6—8 марта 1918 года на VII экстренном съезде РСДРП(б) Ленину также удалось «продавить» ратификацию Брестского мира. 10 марта В.И. Ленин и другие члены правительства покидают Петроград и переезжают в Москву, которая отныне становится столицей Советской России.

Разумеется, в советское время о причине переезда правительства из Петрограда в Москву писали, что это было сделано исключительно во избежание немецкой угрозы. На самом деле реальная угроза от немцев к тому времени уже была не так уж серьезна, так как «похабный» Брестский мир с Германией был к этому времени заключен. Но если угроза, таким образом, почти миновала, ей на смену пришла другая – матросская.

Бежать же правительству можно было только в Москву, имевшую статус второй столицы. Переезд правительства в Москву (а по существу, бегство) был осуществлен в величайшей тайне от всех, и прежде всего от матросов. Для охраны правительства в дороге был нанят за золото небольшой отряд латышей. Однако матросы о бегстве Ленина из-под их опеки все же прознали.

Надо же такому случиться, что как раз в эти дни покровительница и заступница Дыбенко Коллонтай тоже попала в опалу, да еще в какую! Не разобравшись в ситуации, она публично выступила против Брестского мира, за что мгновенно лишилась поста наркома, была выведена из ЦК партии, утратив свое влияние в руководстве. Вспоминая Коллонтай в эти дни, Жак Садуль[1] написал: «Весталка революции, она бы желала поддерживать пламя максималистских идеалов во всей чистоте. Она безрассудно бросилась в оппозицию, яростно критиковала жестокие меры, предпринятые товарищами против анархистов, негодовала из-за уступок умеренной и буржуазной оппозиции, ежедневно допускаемых правительством».

Поэтому в непростой для Дыбенко ситуации Коллонтай ничем помочь своему Павлуше не могла. По странному стечению обстоятельств и Дыбенко, и Коллонтай почти одновременно лишились своих наркомовских портфелей. Еще вчера всесильная парочка сразу же потеряла все. Однако Коллонтай все еще пыталась спасти ситуацию. Дыбенко она телеграфировала: «Отвечаю тебе на вопрос о выходе из Совета Народных Комиссаров… заявление сейчас не подавай… пока не побываешь в Гельсингфорсе и не наладишь здесь свои дела. Мое впечатление, что твое присутствие многое сгладило бы и наладило бы…» Это означало, что вначале Дыбенко должен заручиться поддержкой матросов в Гельсингфорсе и только после этого писать бумагу о выходе из состава Совнаркома, чтобы Ленин и все остальные поняли, что матросы Дыбенко не сдадут, а поняв, пошли на попятную.

Что касается тайного бегства правительства в Москву, то оно еще больше испугало влюбленных. Было очевидно, что отныне все важные дела в государстве будут решаться исключительно в Москве. Питер низводился до ранга обычного губернского города. Теперь, чтобы влиять на ситуацию и бороться за власть, следовало находиться не в опустевшем Смольном, а в Кремле.

Ленин же, прибыв в Москву, быстро пришёл к пониманию того, что триумвират, управлявший комиссариатом военных дел, в составе Крыленко, Подвойского и Дыбенко не сумел справиться с задачей создания регулярной армии. При этом и Крыленко, и Подвойский являлись верными сторонниками Ленина. Единственным членом триумвирата с «левыми» взглядами был Дыбенко, фрондировавший по любому поводу, в особенности же относительно Брест-Литовского договора. Ленин объявил, что триумвират недееспособен, так как придерживается левых взглядов на военную организацию, которые он не одобряет. После этого Ленин принял решение – Троцкому поменять портфель наркома иностранных дел на место председателя Высшего военного совета.

* * *

О секретном переезде правительства в Москву Дыбенко проболтался комендант Смольного матрос П. Мальков. Он же сообщил, что Ленин распорядился матросов в охрану правительственного поезда не назначать, а поручить это дело латышским стрелкам. Новость возмутила Дыбенко. Он приказал отправить для сопровождения правительственного поезда отряд матросов во главе со своим старым сослуживцем матросом В. Мясниковым. На это Мальков заявил, что Ленин будет против кандидатуры Мясникова, зная его близость к Дыбенко. Тогда Дыбенко предложил матроса Н. Антропова с минзага «Амур». Ленин об Антропове ничего не слышал, т. к. тот только вернулся из Рыбинска, где подавил контрреволюционный мятеж. В помощь Антропову был придан близкий к Троцкому «черный гардемарин» Иван Кожин. Матросов в «секретный отряд» набрали из «Северного летучего морского отряда» и остатков «приватизированного» Дыбенко 2-го Балтийского экипажа. Среди прочих был зачислен в «секретный отряд» и будущий известный писатель-маринист матрос Всеволод Вишневский.

Между тем Бонч-Бруевич распространил слух, что правительство перебирается на Волгу. Поверив в этот слух, в Самару и Ярославль двинулось несколько матросских эшелонов, чтобы успеть там занять свое «место под солнцем».

Что касается «секретного отряда», то когда он прибыл на Московский вокзал, оказалось, что в охрану правительственного поезда уже вступили латыши, а потому народные комиссары в матросах не нуждаются. Разразился скандал, едва не кончившийся перестрелкой. Матросы не желали отдавать латышам своих подопечных и грозились отбить комиссаров силой.

Так как Дыбенко и Коллонтай уже практически отстранили от руководства нарокоматами, на поезд Ленина они не попали. Это не помешало Павлу Ефимовичу приехать на вокзал и прямо на перроне в ультимативной форме потребовать от Ленина замены латышей на матросов. Но Ильич устоял. Он проигнорировал требование Дыбенко и молча скрылся за спинами латышских стрелков.

Едва же поезд дал ход, матросы попытались остановить его силой. Произошло вооруженное столкновение между ними и оставленным на вокзале отрядом латышей. В результате перестрелки было убито несколько матросов, среди них и давний сослуживец Дыбенко Василий Мясников.

Перестрелкой на Московском вокзале дело не ограничилось. После боя с латышами матросы захватили один из эшелонов и бросились вдогонку за Лениным. «Комиссарский поезд» они догнали на станции Малая Вишера. В историю этот эпизод вошел под названием «инцидент на станции Малая Вишера». Окружив поезд, полупьяные матросы стали требовать, чтобы Ленин вышел к ним и объяснил свое нехорошее поведение. Ленин благоразумно не вышел. Тогда разъяренные матросы решили взять поезд штурмом. Железнодорожникам, чтобы те не выпустили «комиссаров», пригрозили расстрелом. Положение спас В.Д. Бонч-Бруевич. Он вышел к матросам. Вместе с Бонч-Бруевичем встали матросы-большевики П. Мальков и М. Цыганков, заблаговременно взятые Бончем в поезд. Вид матросских тельняшек несколько разрядил обстановку.

– Граждане матросы! – сказал Бонч-Бруевич. – К сожалению, Ленин сейчас очень занят, но он обязательно выйдет к вам позже. Пока же, чтобы вы не скучали, Ильич дарит вам цистерну со спиртом!

Данную цистерну мудрый Бонч-Бруевич предусмотрительно прицепил к хвосту состава еще в Петрограде. На этом инцидент, собственно, и закончился. Матросы отцепили цистерну и быстро перепились, а правительственный поезд тем временем рванул на всех парах в Москву.

Из воспоминаний дочери В.Д. Бонч-Бруевича: «Организация переезда правительства была поручена моему отцу Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу. Приходилось соблюдать большую осторожность. Правительственный поезд отправлялся с Цветочной платформы Октябрьской железной дороги (бывшей Николаевской), ночью, в темноте. Наш состав должен был идти вторым, между двумя поездами, отправлявшимися с сотрудниками и имуществом аппарата Совнаркома с бывшего Николаевского вокзала. Отъезжали без гудков и свистков, в полной тишине. Латышские стрелки из Смольного охраняли поезд. В вагоне, в котором ехали Владимир Ильич, Надежда Константиновна и Мария Ильинична, собирались их ближайшие товарищи, пили чай, вели разговоры. На рассвете мы остановились на станции Малая Вишера. Рядом стоял поезд с матросами. Некоторые были анархически настроены и пытались помешать движению нашего поезда. Михаил Дмитриевич Цыганков, сотрудник и помощник Владимира Дмитриевича, сам бывший моряк, вместе с отцом унял расходившихся матросов, убедил их вернуться в теплушки. Инцидент был улажен, мы миновали Малую Вишеру. Большинство находившихся в нашем поезде спали и не знали об этом происшествии, даже Демьян Бедный, ехавший с нами в одном купе». Разумеется, маленькая девочка не могла понять всего драматизма ситуации, но внешнюю сторону конфликта увидела даже она.

Что касается матросов отряда Антропова, то, очухавшись от попойки и поняв, что их обманули, они бросились в погоню за сбежавшими комиссарами, но опоздали. Ленин был уже в Москве. Прибывший вслед за правительством «секретный матросский отряд» (основу которого, как мы помним, составляли главные «герои революции» – матросы 2-го Балтийского экипажа), поняв, что в Москве им диктовать свои претензии комиссарам будет намного сложнее, чем в Петрограде, потребовали от власти хотя бы признания своих революционных заслуг и привилегий. Эти требования были на руку Дыбенко, который вел в данном случае собственную игру. Именно поэтому находившийся в Петрограде Дыбенко немедленно переименовал несостоявшийся «секретный отряд» в «Береговой морской отряд при Народном комиссариате по морским делам». По существу, Дыбенко официально учредил свою личную гвардию в Москве, не подчиненную никому, кроме него. Очень скоро эта гвардия ему очень пригодится.

Что касается В.И. Ленина, то он на этот раз не собирался прощать Дыбенко его прегрешений, решив навсегда покончить с ним, как с оппозиционной политической фигурой. Поэтому почти сразу по прибытии в Москву Ленин провел специальное заседание Совнаркома, где официально предъявил Дыбенко обвинения в пьянстве, анархизме, дезертирстве и «в приверженности либертарианским идеям» (т. е. в левом уклоне). Отметим, что на этом заседании среди иных присутствовали: Крыленко, Троцкий, Раскольников и Сталин.

Из постановления заседания: «Принимая во внимание наличие достоверных и определённых случаев, которые следствие не могло опровергнуть, вроде наличия фактов пьянства, происходивших с позволения Дыбенко, мы – Совет народных комиссаров, приказываем:

1. Продолжить следствие.

2. Дыбенко временно (до окончания следствия) освободить от должности народного комиссара Военно-морского флота.

3. Обязанности народного комиссара Военно-морского флота передать товарищу заместителю…»

Тогда же В.И. Ленин и В.Д. Бонч-Бруевич направили телеграмму Ф.Э. Дзержинскому: «В свете информации, бросающей тень на народного комиссара Военно-морского флота Дыбенко, учитывая крайне серьёзные обвинения, выдвинутые против него, в связи с военной операцией под Нарвой в борьбе с немецкими войсками, Президиум и Центральный исполнительный комитет партии приказывают Вам немедленно задержать комиссара Дыбенко и проинформировать президиум ВЦИК о его задержании. Особая комиссия по расследованию отвечает за это расследование с установлением вины народного комиссара Дыбенко и оценкой достоверности полученных нами заявлений. Мы приказываем держать всё дело в строжайшей тайне под вашу личную ответственность». Телеграммой было приказано немедленно переправить Дыбенко в Москву – за самовольное оставление его подразделением военной позиции под Нарвой.

В это время в Петрограде Дыбенко, осознавая, что его могут освободить от обязанностей председателя правления народного комиссариата флота, «ушел в тину», не отвечая ни на один призыв. Ехать в Москву и предстать перед судом в конце концов Дыбенко уговорили мичман Павлов и Коллонтай. Аргументы Коллонтай были следующими: «Никоим образом этот военный трибунал не признает тебя виновным в чём-либо, кроме твоей любви к свободе русского народа».

* * *

Вместе с верным матросским отрядом мичмана Павлова, в сопровождении Коллонтай, Дыбенко через пару дней прибывает в Москву. Зачем двинулись Дыбенко и Коллонтай в Москву, да еще в окружении тысячного отряда вооруженных матросов? Для того только, чтобы потребовать у Ленина восстановить их в прежних должностях и наглядно продемонстрировать, что никакие переезды не спасут правительство от матросского диктата и контроля. При этом, покидая Петербург, Дыбенко подстраховался у матросов Балтики, что те его поддержат, а если будет надо, то даже открыто выступят против Ленина и его окружения.

Впрочем, Ленин тоже подстраховался, призвав в Москву отряд матросов под началом Ф.Ф. Раскольникова, который должен был бы стать противовесом дыбенковцам. Помимо этого, большевики активно продолжали переговоры с латышскими стрелками. Дело в том, что латышские полки сохранили полностью свою дореволюционную организацию и офицеров, а потому были в боевом отношении на голову выше всех полупартизанских матросских отрядов. К тому же латыши были вне политики, их интересовала только материальная сторона вопроса. А потому именно они куда лучше подходили на роль преторианской гвардии, чем обнаглевшие от своей безнаказанности матросы. Однако переговоры с латышами шли непросто, так как те запрашивали за свои услуги немалые деньги, которых у правительства тогда просто не было.

Любопытно, что по приезде в Москву Дыбенко с Коллонтай направились в гостиницу, где разместились члены правительства. В силу царившей неразберихи их вначале пустили, но уже спустя два дня самозванцы были изгнаны.

Народный комиссариат по морским делам и Главный штаб Военно-морского флота в те дни были размещены на Воздвиженке, в особняке бывшего нефтяного магната Ш. Ассадулаева. При этом, прибыв в Москву, Дыбенко как ни в чем не бывало занял кабинет наркома. У подъезда он приказал повестить красный флаг с придуманной им аббревиатурой «СФРР» (Свободный Флот Российской Республики). Сам Дыбенко разместился неподалеку в лучшем номере гостиницы «Лоскутная», которую велел переименовать в «Красный флот». В вестибюле (на всякий случай) он приказал поставить пулемет и усиленный матросский караул. Где разместился тогда основной отряд Дыбенко, автору неизвестно, но помимо него у Дыбенко имелись и личные телохранители – 47 лично преданных ему здоровенных матросов. Телохранители квартировали рядом с Дыбенко, готовые всегда защитить своего вожака.

14 марта в Москве начал работу 4-й чрезвычайный съезд Советов. На нем предстояло утвердить положения Брестского мира. С основным докладом о ратификации мирного договора выступил В.И. Ленин, затем развернулась дискуссия. Страсти на съезде разгорелись нешуточные. Часть делегатов выступила против ратификации. Среди выступивших против заключения мира были и Коллонтай с Дыбенко. Обиженные на Ленина, они решили показать, что тоже чего-то стоят, откровенно перейдя в лагерь левых эсеров. Однако и на этот раз влюбленные просчитались. Большинством в 724 голоса против 276 и при 118 воздержавшихся съезд 15 марта утвердил написанную Лениным и предложенную большевистской фракцией резолюцию о ратификации Брестского договора. Газета «Новая жизнь» 16 марта 1918 года писала, что на съезде особо рьяно выступал против Брестского мира Дыбенко, призывая организовывать партизанские отряды для борьбы с немцами. Впрочем, Дыбенко уже никто не слушал. Нарва напрочь уничтожила его авторитет.

А в заключительный день съезда Ленин занялся и влюбленными оппозиционерами. Он не скрывал, что разочарован в Коллонтай.

– Я нахожу сложным доверять женщине, которая путает свою политическую деятельность с личными отношениями! – якобы сказал вождь российской революции.

Первым делом было документально оформлено снятие Коллонтай со всех ранее ею занимаемых постов. Потом взялись и за Дыбенко. Делегаты рассмотрели вопрос о его преступлениях перед революцией. В ответ на это Дыбенко заявил о сдаче поста наркома, с которого он был уже и так снят. Вел он при этом себя весьма развязно. Такое поведение возмутило делегатов. Прозвучали предложения о революционном суде над зарвавшимся анархистом и даже о его расстреле. Лев Троцкий требовал проведения показательного процесса над Дыбенко за дезертирство и преступное легкомыслие, граничившие с предательством. Отметим, что, едва было заведено дело на Дыбенко, самым горячим обличителем «матросского наркома» стал Федор Раскольников, обвинивший своего недавнего приятеля в пьянстве, моральном разложении и «спаивании» матросов-балтийцев ради «обретения дешевой популярности». Что стояло за этим поступком Раскольникова, мы не знаем. Возможно, он на самом деле горел праведным гневом на отступника. Возможно, ревновал Дыбенко к его популярности у матросов. А может, он не мог простить бородатому матросу, что тот увел у него из-под носа Коллонтай.

Но призывы Раскольникова к расправе над Дыбенко повисли в воздухе. Дело в том, что на улице Дыбенко ждали полсотни вооруженных до зубов и не слишком трезвых матросов, а неподалеку в полной готовности располагался и весь «летучий» отряд мичмана Павлова. Что касается матросского отряда самого Раскольникова, то дыбенковцы там уже провели определенную работу и раскольниковцы обещали хранить нейтралитет. Поэтому трогать Дыбенко было по-прежнему опасно. Чтобы как-то выйти из создавшейся непростой ситуации, разбирать «дело Дыбенко» было поручено Совнаркому. Но и комиссары не знали, что им делать с дезертиром-бунтарем, а потому пять раз рассматривали вопрос о Дыбенко на своих заседаниях, не придя к единому мнению.

Не сидел без дела и сам Дыбенко. Уже 17 марта он выступил перед матросами своего отряда и матросами других находившихся в Москве отрядов, призвав их к выступлению против решения съезда и к протестам против назначения Троцкого наркомом военных и морских дел. После этого о поддержке Дыбенко заявили и матросы дотоле преданного правительству отряда Раскольникова. Матросская солидарность оказалась для братишек важнее солидарности партийной. О поддержке матросов заявили и московские анархистские отряды, лояльно отнеслись к демаршу матросов, а также левые эсеры. Обстановка сразу накалилась, так как за Дыбенко, неожиданно для большевиков, оказалась реальная боевая сила, совладать с которой в тот момент в Москве было некому.

Впрочем, большевики все же кое-что делать пытались. В тот же день, 17 марта, глава только что созданной Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) Ф.Э. Дзержинский приказывает арестовать Дыбенко за его прошлые «грехи» и подстрекательство к бунту матросов. Дзержинский обвинял Дыбенко и его матросов в многочисленных грабежах и даже… в попытке убить Свердлова. Дзержинский заявлял, что матросы угрожали покончить и с другими руководителями революции. Испытывая «отвращение к неумеренности матросов», Дзержинский угрожал «широко распространить информацию об аресте председателя Центробалта» и дошёл до утверждения, что «те, кто пытается освободить Дыбенко из заключения, должны считаться врагами и предателями народа». Разумеется, распоряжение «железного Феликса» так и осталось на бумаге. В реальности никто арестовывать Дыбенко не посмел.

Одновременно Совнарком обсуждал последствия «попытки» разрешения ситуации при вынесении краткой резолюции о «разоружении матросов». В разговоре с Жаком Садулем Коллонтай рассказала о своей встрече с Дзержинским, тот фактически приказал Коллонтай удержать Дыбенко и его матросов от «каких-либо возможных действий». Дзержинский закончил разговор, уверив Коллонтай, что он «желает избежать решительных шагов, допустимых для Всероссийской чрезвычайной комиссии».

* * *

Одновременно было назначено следствие, которое поручалось Николаю Крыленко, бывшему члену коллегии по военно-морским делам, члену следственной комиссии при ВЦИК Советов и недавнему сотоварищу Дыбенко. Крыленко уже сам имел печальный опыт общения с матросской братвой в Могилеве, а потому прекрасно понимал всю трудность своего положения.

Единственно, на что решился Крыленко, это обманом заманить Дыбенко в Кремль и там запереть его на несколько дней в подвале без пищи. Встревоженным матросам объявили, что их вожак скрылся в неизвестном направлении. Однако те не поверили. После этого матросы окончательно вышли из-под контроля правительства, и их мятеж мог начаться каждую минуту. Однако именно в это время Ленину удалось сговориться об оплате с латышами, и к Москве была подтянута полнокровная латышская дивизия. Вид мрачных и молчаливых латышей несколько охладил пыл матросов, но напряженности в ситуации не снял.

В те дни не сидела сложа руки и Коллонтай. Вначале она впала в отчаяние. В своем дневнике Коллонтай откровенно писала, что думала «вместе взойти на эшафот» с любимым или поднять восстание матросов. Куда делась сразу вся ее коммунистическая идейность! Коллонтай передала в тюрьму Дыбенко записку, призывая его не падать духом: «Всей душой, всеми помыслами, всем – с тобой и за тебя, дорогой, любимый. Я желаю, чтобы ты знал, что я могу жить и буду жить только с тобой. Ты можешь высоко держать голову, никакая клевета не повредит твоей красоте, чистоте и благородству». Почти ежедневно Коллонтай посещала Ленина, Троцкого и даже Крупскую, чтобы та, как супруга, воздействовала на добрые чувства Ильича. Однако особого успеха миссия Коллонтай не имела. Циничный Троцкий прямо заявил ей, что с любовницами дезертиров ему говорить не о чем.

Ответом Коллонтай стали публикации в газетах о том, что они с Дыбенко буквально на днях сочетались первым гражданским советским браком, и она теперь его законная жена. По этому поводу сама Коллонтай впоследствии написала: «Мы соединили свои судьбы первым гражданским браком в России. Я и Павел решили так поступить на тот случай, если революция потерпит поражение, и мы вместе взойдем на эшафот. Гражданское бракосочетание стало единственно законным, а формальности были простыми… Я не намеревалась легализовать наши отношения, но аргументы Павла (если мы поженимся, то до последнего вздоха будем вместе) поколебали меня. Важен был и моральный престиж народных комиссаров. Гражданский брак положил бы конец всем перешептываниям и улыбкам за нашими спинами…»

Пикантность решению Коллонтай придавало то, что именно она больше всех ранее доказывала буржуазность и порочность института брака и была яростным адептом свободной пролетарской любви… Но едва жизнь коснулась ее лично, как она напрочь забыла обо всех своих теориях во имя того, чтобы спасти любимого человека.

Многим позднее, когда отношения Коллонтай и Дыбенко уже изживут себя, она признается, что на самом деле никакой регистрации брака не было. Коллонтай просто обманула товарищей партийцев, опубликовав сообщение о несуществующем браке. Впрочем, обман этот был шит белыми нитками, так как все прекрасно знали, что жених в момент регистрации брака сидел в тюрьме.

Говорят, что когда новость о первом советском браке дошла до Ленина, вождь отнесся к этому достаточно иронично, якобы сказав:

– Самым страшным наказанием для этих новобрачных будет сохранение супружеской верности – хотя бы в течение года.

При всем при том должный эффект публикация Коллонтай произвела. Помимо этого, Коллонтай заверила всех, что Дыбенко после освобождения не сбежит из Москвы, а будет регулярно являться на все допросы и, что самое главное, дала «большевистское слово» за себя и за супруга, что никаких антиправительственных выступлений со стороны матросов больше не будет. После этого Дыбенко и был якобы освобожден.

Но это лишь одна из версий освобождения Дыбенко. Согласно другой версии, которой придерживается автор книги «Записки о большевистской революции» Жак Садуль, Дыбенко освободили совсем не из-за стенаний Коллонтай, а только после ультиматума матросов. Братишки заявили, что если Дыбенко не будет освобожден в течение 48 часов, они откроют огонь из орудий по Кремлю и начнут террор против всех большевистских лидеров без разбора. Одновременно, бросив Северный фронт, в Москву направилось и несколько отрядов матросов с намерением обеспечить освобождение Дыбенко. На станции Бологое их остановили и сказали, что все будет решено мирно и без них. Тем не менее матросы заявили, что обстреляют и захватят Кремль, а потом прикончат и Ленина с Троцким, если Дыбенко не будет освобождён или же будет подло убит. Матросы потребовали освобождения Дыбенко под свою ответственность и назначения нового суда, половину состава которого составят матросы. После долгих препирательств и переговоров, получив клятвенные заверения, что Дыбенко будет непременно освобожден, матросы все же повернули обратно.

Одновременно пришла и не менее тревожная телеграмма из Кронштадта, в которой было заявлено, что балтийцы отказываются принимать Троцкого как своего начальника и выполнять его приказы, пока эти приказы не будут заверены подписью Дыбенко. Вслед за Кронштадтом прореагировали и черноморцы. ЦК Черноморского флота заявил, что полностью поддерживает Балтийский флот, требует немедленного освобождения Дыбенко из-под ареста, а также направления его «для работы» на Черноморский флот. Пришло сообщение и с Украины от матроса Железнякова, который заявил, что, в случае ареста его друга, он двинет с Украины отряды матросов-анархистов на Москву.

Поэтому на самом деле в освобождении Дыбенко главную роль сыграла не брачная афера Коллонтай, а боязнь матросского мятежа. Коллонтай только помогла большевицкому руководству сохранить в данной ситуации лицо.

В столь дружном и быстром демарше «братвы» против советской власти дело было не только в самом Дыбенко. На тот момент именно Дыбенко (как первый в истории матрос, ставший министром!) олицетворял степень матросского влияния на большевиков и оценку их вклада в октябрьские события в Петрограде. Арестом лидера матросам указывали на их место у порога. Это никак не могло понравиться. Матросы уже вкусили сладость своего влияния и значимости и уступать завоеванное не собирались.

Как бы то ни было, но 25 марта Дыбенко выпустили «на поруки». Братва встретила освобождение своего лидера криками «ура», пальбой в воздух и, конечно же, грандиозной пьянкой с драками и грабежами, которая длилась двое суток.

После освобождения Дыбенко сделал заявление для прессы: «Моё революционное сознание не позволяет мне оставаться пассивным, когда со стороны и внутренних, и внешних врагов существуют угрозы всему тому, что мы завоевали такой кровью. Я обещаю явиться в суд и отвечать перед судьями и перед народом».

Впрочем, на суд Дыбенко не явился, а наоборот, внезапно исчез из Москвы. Вскоре он объявляется в Орле у своего брата Федора, который был там одним из руководителей местного Совета (определенный туда по рекомендации А. Коллонтай). Быстро поняв, что в Орле близок фронт и делать там нечего, Дыбенко развернул свой эшелон на Самару. В газетах тех дней писали о похищении Дыбенко 700 тысяч рублей казенных денег и о погромах его отряда на железнодорожных станциях.

После ареста П.Е. Дыбенко в 1938 году на допросе 15 мая дошла очередь и до событий 1918 года:

«Вопрос следователя: Вы были арестованы?

Ответ Дыбенко: Да, еще до прибытия Павлова с отрядом в Москву, я был арестован. Мичман Павлов, узнав от Коллонтай о моем аресте, предъявил требование от имени отряда моряков о моем освобождении, и отказался выступить на калединский фронт, несмотря на соответствующее распоряжение правительства. Опасаясь суда и расстрела, я, по приказу Свердлова, вынужден был написать записку Павлову, указав ему, что если отряд не выступит на фронт, я буду расстрелян. После ухода отряда, по ходатайству Коллонтай я был освобожден на поруки. За меня поручились Коллонтай и Муралов. В тот же день я, договорившись с Коллонтай, бежал из Москвы в свой отряд, находившийся в это время в Орле. Прибыв ночью в Орел, я узнал от своего брата – комиссара земледелия в Орловской губернии, активного эсера, что есть распоряжение правительства о моем вторичном аресте. Я немедленно отправился в отряд и при содействии своих друзей в отряде, в частности мичмана Павлова и других матросов эсеров и анархистов, добился того, что отряд переменил направление и выступил в Самару».

Что касается Коллонтай, то она, боясь возможного ареста (ведь это она гарантировала партии то, что Дыбенко никуда не сбежит!), также кинулась в бега, но уже в Петроград, под защиту местных матросов-анархистов.

Бегство Дыбенко и Коллонтай вызвало переполох в руководстве партии большевиков, т. к. беглецы могли привести в движение матросские массы как Балтики, так и Черного моря.

Призывы Ленина к Коллонтай и Дыбенко вернуться и сдаться властям были последними проигнорированы. Когда же Крыленко связался по телеграфу с Дыбенко, тот открыто пригрозил: «… еще неизвестно, кто и кого будет арестовывать». Поэтесса Зинаида Гиппиус в своем дневнике так описала сложившуюся трагикомическую ситуацию: «Да тут же еще Крыленко пошел на Дыбенку, а Дыбенко на Крыленку, друг друга хотят арестовать, а жена Дыбенки – Коллонтай – тоже отставная и где-то тут путается».

* * *

В апреле 1918 года Дыбенко объявляется в Самаре. Почему именно там? Дело в том, что в Самаре были особенно сильны позиции левых эсеров, максималистов и анархистов. Туда эвакуировались анархисты-максималисты с захваченной немцами Украины. В городе действовало несколько анархистских группировок, как идейных, так и т. н. «черных анархистов»-беспредельщиков. Там же оказалась и часть матросов Черноморского флота после потери Севастополя и Одессы. Еще 24 марта 1918 года в Самару прибыли два железнодорожных эшелона балтийского отряда гидроавиации (400 матросов и 4 бронеавтомобиля). Затем еще эшелон со 120 моряками и четырьмя гидросамолетами. Помимо этого, Павел Ефимович еще раньше предусмотрительно стянул в Самару анархистски настроенные матросские отряды. С зимы 1918 года в Самаре пребывал 1-й матросский анархический отряд, часть знаменитого «Северного летучего морского отряда» под командой матроса Смородинова, откровенно бандитский матросский отряд матроса Федора Попова, занимавшийся рэкетом и грабежами местного населения, 3-й «Матросский Северный отряд» и другие. Официально все они прибыли в Самару для борьбы с казаками атамана Дутова, но на самом деле Дыбенко исподволь создавал собственную вооруженную группировку в центре России, которая бы гарантировала ему личную безопасность.

Силы самарской фронды объединялись вокруг неприятия мира с немцами и против власти большевиков. Самарский губернский исполком также возглавляли левые эсеры, разругавшиеся с большевиками из-за Брестского мира. По замыслу Дыбенко, всю эту разношерстную оппозицию Ленину можно было собрать под своим знаменем.

Прибыв с эшелоном матросов в Самару, Дыбенко первым делом решил легализоваться и собрал митинг с участием местных властей. На общем митинге «левых» партий, к которым присоединились и «левые» коммунисты, было вынесено решение о неподсудности Дыбенко. Было заявлено, что самарская власть не выдаст его карательным органам. Вопрос решили простым голосованием.

Из воспоминаний генерал-лейтенанта С.А. Калинина. «Не помню сейчас точно, в конце марта или в начале апреля, в Самаре произошло событие, взволновавшее всю партийную организацию. В город неожиданно, без всякого предупреждения, прибыл эшелон балтийских моряков во главе с П.Е. Дыбенко. Вначале мы обрадовались новому пополнению. Но в тот же день в губком пришла телеграмма за подписью М.Д. Бонч-Бруевича. В телеграмме предлагалось немедленно задержать Дыбенко и препроводить в Москву за самовольное оставление вместе с отрядом боевой позиции под Нарвой». Телеграмма была положена под сукно.

На некоторое время Дыбенко становится неофициальным лидером «Самарской республики» и всей самарской оппозиции к власти большевиков. Ведет он себя весьма агрессивно по отношению к центральной власти. В самарской газете «Трудовая республика» он открыто призвал народ России «восстать против властей и понять, что их судьба находится в их же собственных руках».

Что касается Коллонтай, то, прибыв в Петроград, она попыталась переагитировать на свою сторону местных большевиков и матросов. Но особых успехов не добилась, а поэтому также поспешила в Самару к Дыбенко.

Теперь уже два бывших члена советского правительства вместе открыто выступали против Ленина и мира с немцами. Вокруг Дыбенко и Коллонтай начала формироваться достаточно серьезная антибольшевистская группировка, обладающая как собственной вооруженной силой, так и экономическими возможностями для противостояния центральной власти. Дело принимало серьезный оборот. При этом Дыбенко и Коллонтай вовсе не собирались защищаться, они собирались атаковать! Что касается Павла Ефимовича, то он сразу же забыл все свои обещания Крыленко держать язык за зубами и начал открытый шантаж московской власти.

В ЦГАВМФ хранятся телеграммы, которые рассылал Дыбенко. В них он сообщал, что его арест был вызван боязнью правительства перед разоблачениями, которые должен был сделать отстраненный от дел нарком на 4-м съезде Советов. Эти разоблачения касались истории «немецких денег» и злоупотреблений новой власти в расходовании средств, доставшихся ей от Временного правительства. Дыбенко стал первым обладателем «чемодана с компроматом» и первым разоблачителем коррупции новой власти.

Были ли на руках Дыбенко компрометирующие материалы или нет, нам неизвестно. Если да, то он становился весьма опасным разоблачителем для Ленина и его окружения, если же он блефовал, то и это должно было заставить нервничать обитателей Кремля.

В Самаре Дыбенко находился более месяца. Все это время его матросы, разумеется, и пьянствовали, и дебоширили. Одновременно шла напряженная переписка между Москвой и Самарой. Дыбенко угрожал, что в случае применения санкций к нему он двинет своих матросов, но не на Москву, а на Кронштадт под знаменем левых эсеров и тогда большевикам мало не покажется. Ситуация для Ленина на самом деле была непростая. То, что правительство успело бежать от матросов в Москву, перестав быть заложниками в их руках, являлось на тот момент его единственным козырем. Но в то же время мятежные матросы могли в один день захватить в свои руки и Петроград, и Кронштадт, и тогда судьба и Ленина, и его партии была бы предрешена. Выход был один – идти на примирение с Дыбенко.

Глава четырнадцатая

На скамье подсудимых

В.И. Ленин настойчиво попытался вернуть Дыбенко на суд в Москву. При этом Дыбенко заверяли, что его дело будет рассмотрено с максимальной лояльностью. Но Павел Ефимович ехать в Москву категорически отказывался, не без оснований опасаясь ареста и расстрела. Он требовал гарантий личной безопасности.

В результате новых переговоров с властями Дыбенко заявил, что готов прибыть на суд, но этот суд должен состояться только в Гатчине. В этом не было каприза, лишь трезвый расчет. От Гатчины рукой подать до Кронштадта, и это являлось определенной гарантией для Дыбенко. У большевиков выбора не было, и они согласились. При этом, уже до суда, Дыбенко было неофициально объявлено, что, несмотря на все свои прегрешения перед советский властью, он будет прощен. При этом Ленин лично обещал Коллонтай, что никакой военный трибунал Дыбенко судить не будет, а для рассмотрений его дела будет создан некий особый «народный суд».

Еще нюанс. Дыбенко с Коллонтай покинули Самару 18 мая 1918 года, т. е. именно тогда, когда местные матросы вместе с анархистами-максималистами и левыми эсерами уже подготовили восстание, которое началось буквально через две недели. Не знать, и тем более не участвовать в готовящемся антисоветском мятеже, Дыбенко просто не мог. Внезапный же отъезд Дыбенко лишил мятежников весьма авторитетного лидера. Таким образом, ценой собственного прощения Дыбенко предал не только приютивших его анархистов и эсеров, но и собственных матросов, оставшихся в Самаре и принявших самое активное участие в мятеже. Но и здесь Дыбенко остался верен себе и не предупредил Москву о готовящемся выступлении в Самаре. Фактически предав и одних, и вторых, Дыбенко оставил себе возможность впоследствии примкнуть к победившей стороне.

Спустя двадцать лет, в 1938 году, после ареста на допросе 13 мая П.Е. Дыбенко заявил: «Я скрыл от следствия факт моей деятельности в 1918 году, когда я, при помощи своей бывшей жены Коллонтай, скрывался от советского суда за предательскую сдачу Нарвы немцам и пытался организовать антисоветское выступление на Волге. Кроме этого я не рассказал следствию о деятельности Александры Коллонтай, о ее и Раскольникова связях с Троцким…»

На допросе 15 мая 1938 года снова речь пошла о событиях 1918 года:

«Вопрос следователя: С какой целью вы поехали в Самару?

Ответ Дыбенко: Я договорился с Павловым, и мы решили переправиться на Волгу, связаться с местными эсерами и при их содействии захватить власть в Самаре. По прибытии в Самару, мы начали вести переговоры с моряками отряда, и я убедился, что повести за собой весь отряд на восстание не удастся, и что в итоге я со своими друзьями буду арестован своими матросами. Убедившись в этом и, видя свое безвыходное положение, а к тому времени в газетах уже было опубликовано о моем бегстве от следствия и суда, я решил обратиться в губисполком к Валериану Куйбышеву с требованием поставить вопрос перед правительством об отмене распоряжения о моем аресте. Придя к Куйбышеву с группой преданных мне матросов, я обратился к нему с требованием переговорить со Свердловым. Он тут же вызвал по телефону Свердлова и последний подтвердил распоряжение о моем аресте. Тогда я заявил, что добровольно вернусь в Москву и ушел из губисполкома.

Следователь: Вы вернулись в Москву?

Дыбенко: Да, вернулся. Валериан Куйбышев через партийную организацию довел до сведения всего моего отряда о том, что если я не отдам себя в распоряжение следственных властей, против отряда будет проведена карательная экспедиция. Я был вынужден согласиться на поездку в Москву. Конвой для моего сопровождения я сам подобрал из преданных мне людей при помощи мичмана Павлова. Начальником конвоя был назначен матрос Иванов (впоследствии убит на украинском фронте в 1918 году), а матросы Михин и Львов были еще раньше направлены мною в Москву к Коллонтай для переговоров о предоставлении мне возможности скрыться в Москве. По дороге в Москву меня встретил Львов и сообщил адрес, где я могу скрываться до решения вопроса обо мне. В Москве при содействии начальника конвоя Иванова я бежал из-под ареста и скрывался на Солянке у одного из друзей Коллонтай (фамилию его я сейчас не помню), работавшего в комиссариате социального обеспечения».

Неожиданный отъезд Дыбенко, а, по существу, самое настоящее бегство из Самары, стало сигналом для разоружения анархистских матросских отрядов. Уже 7 мая 1918 года в Самаре был разоружен отряд матроса Попова. Особую роль в операции по разоружению поповцев сыграли перешедшие на сторону Ленина гидроавиаторы. До их появления отряд Попова, окруженный четырьмя сотнями красноармейцев, и не думал сдаваться. Ситуация мгновенно изменилась с прибытием моряков: «Черные дьяволы пришли. Пора сдаваться». Затем матросы гидроотряда совместно с красноармейцами разоружили и арестовали местных анархистов.

Оставшиеся же на свободе члены анархических ассоциаций через неделю все же подняли мятеж. Отряды восставших заняли почту, телеграф, телефонную станцию. Они выпустили из тюрьмы уголовников, а также выступавших против советской власти представителей буржуазии и вооружили их. К восставшим присоединились воинские части, в том числе и часть «Северного летучего морского отряда» мичмана Павлова и матроса Смородинова. Представители последних позвонили в штаб гидроотряда с просьбой поддержать восстание. Но те заявили: «Кто посягнет на советскую власть и горсовет, будет иметь дело с нами». Мятеж в Самаре удалось подавить только после того, как в город вошли отозванные с дутовского фронта красноармейские части. Несколько недель после этих событий чекисты еще расстреливали оппозиционеров, которые выступали за власть свободных Советов и верили Дыбенко…

* * *

Суд над Павлом Дыбенко в мае 1918 года в Гатчине наглядно продемонстрировал существовавшие политические разногласия среди большевистского руководства. Крыленко и Троцкий по-прежнему требовали для Дыбенко смертной казни. При этом обвинителем выступал Крыленко. Защитник Штайнберг заявил: «Дыбенко становился всё опаснее, и единственной причиной дела было стремление удалить его с политической арены». Александра Коллонтай утверждала: «Я чувствовала, что Дыбенко предали. Нарва, – говорила она, – не была истинной причиной ареста».

Речь Дыбенко на «народном суде» отличалась революционным пафосом. Впоследствии Коллонтай призналась, что речь Дыбенко писала она. Вот лишь одна цитата из речи опального наркома: «Я не боюсь приговора надо мной, я боюсь приговора над Октябрьской революцией, над теми завоеваниями, которые добыты дорогой ценой пролетарской крови. Помните, робеспьеровский террор не спас революцию во Франции и не защитил самого Робеспьера, нельзя допустить сведения личных счетов и устранения должностного лица, не согласного с политикой большинства в правительстве… Нарком должен быть избавлен от сведения счетов с ним путем доносов и наветов… Во время революции нет установленных норм. Все мы что-то нарушали… Матросы шли умирать, когда в Смольном царила паника и растерянность… Я не боюсь вердикта суда в отношении себя самого, я боюсь вердикта в отношении Октябрьской революции, и её завоеваний, оплаченных ценой пролетарской крови. Мы, как народ, не можем позволить личным конфликтам и интригам уничтожить того, кто не согласен с политикой большинства в правительстве. Неважно, каким будет решение этого суда, матросы знают правду, и я останусь в первых рядах революции, поскольку матросы поддерживали меня и всё ещё мне доверяют».

После четырех часов заседания председатель Берман и другие члены трибунала, как и обещал Ленин, приняли решение о невиновности Дыбенко и оправдали его по всем пунктам. Есть свидетельства, что Дыбенко, явившись на суд, пообещал хранить молчание относительно получения большевиками «немецких денег», о чем он якобы ранее грозился всем рассказать, а также дал слово не заниматься политикой и никогда более не стремиться в «вожди». Верные матросы вынесли Дыбенко из зала заседаний на руках.

В 1938 году, после своего ареста, на допросе 13 мая, П.Е. Дыбенко заявил: «Накануне суда в “Правде” было опубликовано извещение о назначении суда надо мною заочно, в связи с моим побегом.

Посоветовавшись с Коллонтай, мы решили, что мне нужно добровольно явиться в суд, т. к. иного выхода у меня не было. Коллонтай же сообщила мне, что она воздействует на прокурора Крыленко, для того, чтобы меня реабилитировать. Так оно и произошло. Я явился в суд и судом был оправдан, благодаря тому, что я на суде скрыл действительные обстоятельства сдачи немцам Нарвы и свою попытку поднять антисоветское восстание на Волге при помощи находившегося у меня в отряде мичмана Павлова.

Следователь: Расскажите подробнее, кто такой мичман Павлов?

Дыбенко: Мичман Павлов примыкал к левым эсерам и к тому времени был человеком настроенным резко антисоветски. В отряде у него имелась своя группа моряков-эсеров и несколько анархистов, на которых мы опирались, устраивая систематические пьянки, допуская грабежи и насилия над населением. Мы создали свой крепкий кулак в отряде из эсерствующих и анархиствующих элементов, и мичман Павлов был моей опорой в деле обеспечения на отряд в целом (так в тексте. – В.Ш.)

Следователь: Где сейчас Павлов?

Дыбенко: Я с ним расстался в том же 1918 году и затем встречался лишь случайно. Последний раз я его видел в 1930 или в 1931 году в Москве на улице. Встреча была краткой, он рассказал, что работает в одном из вузов в Москве, в каком именно, сейчас не помню».

Что касается верного друга Дыбенко мичмана Павлова, то после бегства своего шефа в Орел он, от греха подальше, также покинул Москву и через некоторое время оказался на Урале, где возглавлял бригаду в 35-й стрелковой дивизии. Больше его пути с Дыбенко уже никогда не пересекались. Видимо, Павлов вовремя понял, что иметь дело с Павлом Ефимовичем себе дороже.

Гражданскую войну Павлов закончил на Дальнем Востоке, командуя 2-й Амурской армией, получил орден Красного Знамени. После окончания Гражданской войны бывший мичман некоторое время служил заместителем командующего частями особого назначения (печально знаменитые ЧОНы), занимавшимися карательными акциями против крестьян. Когда ЧОНы перешли в ведение чекистов, Павлова оттуда попросили. Некоторое время после этого он работал инспектором вузов наркомата обороны, руководителем военно-морской инспекции НК РКИ СССР.

Потом его попросили и оттуда. На момент своей последней встречи с Дыбенко Павлов трудился военруком в Комвузе имени Свердлова, затем занимал достаточно высокий пост начальника управления – члена коллегии НК совхозов СССР. Несмотря на то что имя Павлова фигурировало в показаниях Дыбенко и его вполне можно было бы привлечь к уголовной ответственности за художества в 1918 году, никаким арестам бывший мичман не подвергался. Дальнейшая его судьба также сложилась достаточно благополучно. На начало Великой Отечественной войны Павлов работал председателем общества «Дирижаблестрой». Затем в звании полковника и в должности командира 51-й стрелковой бригады, входящей в состав 4-й ударной армии генерала Ерёменко, участвовал в освобождении Калининской и Псковской областей. В 1943 году по состоянию здоровья Павлов оставляет военную службу и спустя три года умирает после тяжёлой болезни.

* * *

Следует отметить, что буквально через месяц, в июне 1918 года, в наступление на матросов Балтики уже перешел Троцкий. При этом его первой жертвой стал начальник морских сил Балтийского флота А.М. Щастный, обвиненный во всех возможных грехах, в том числе и в… «излишней популярности на флоте».

В июне 1918 года капитан 1-го ранга А.М. Щастный был вызван для доклада в Москву и там неожиданно арестован. Следует отметить, что в тот момент А.М. Щастный действительно находился на пике своей популярности среди матросов, как флотоводец, сумевший перевести в сложнейших ледовых условиях весь Балтийский флот из Гельсингфорса и Ревеля в Кронштадт под самым носом у немцев. Однако своим подвигом Щастный не только спутал карты советскому правительству в целом, но и лично Троцкому, который неофициально обещал немцам на переговорах в Бресте оставить им Балтийский флот. Разъяренный Троцкий инициировал арест Щастного, сам выступал на суде главным свидетелем и главным обвинителем. За Щастного, в отличине от Дыбенко, заступиться было некому, и его, после недолгого разбирательства, расстреляли. Для Дыбенко это был сигнал, что он может стать следующим за Щастным. Кроме этого, трагическая фигура Щастного была выгодна Дыбенко и Коллонтай как пример кровожадности большевистского руководства и как повод для новой фронды. Для чего была нужна сама фронда? Да для того же, что и предыдущая, – заставить Ленина и Троцкого вернуть влюбленным их наркомовские должности. В данном случае планы Дыбенко – Коллонтай соответствовали планам левых эсеров, боровшихся в то время против гегемонии большевиков в органах советской власти.

Левые эсеры – члены президиума ВЦИК Советов требовали отменить приговор о расстреле Щастного, но это требование было отклонено. Дыбенко в ответ на смертный приговор Щастному заявил, что большевики становятся «нашими гильотинщиками и палачами». Коллонтай писала: «Неужели нет ни одного честного большевика, который бы публично заявил протест против восстановления смертной казни? Жалкие трусы! Они боятся открыто подать свой голос – голос протеста. Но если есть хоть один честный социалист, он обязан заявить протест перед мировым пролетариатом… Мы не повинны в этом позорном акте и в знак протеста выходим из рядов правительственных партий! Пусть правительственные коммунисты после нашего заявления протеста ведут нас на эшафот…» Правда, свои «подметные письма» она подписывала именем мужа. На самом деле ни на какую плаху ни Коллонтай, ни Дыбенко не собирались.

В деле Щастного среди прочих бумаг имеется и копия письма германского посла с жалобой на действия Дыбенко: «Весьма срочно. Господину Председателю Совета Народных Комиссаров. По постановлению Верховного командования германской армии разведочному отделу, представляющему в России германский генеральный штаб, поручено обратиться к Совету Народных Комиссаров с требованиями следующего содержания: “Народный комиссар по морским делам Дыбенко и его ближайшие помощники матросы с военного транспорта “Океан” Мясников, Забело, Белозеров и Буланов не только противодействуют осуществлению германского плана приобретения правительством кораблей Балтийского флота, но в сообществе с оборонческими анархическими группами готовят флот к военным действиям или самоуничтожению, подготавливают Петроград и Кронштадт к обороне и вербуют добровольцев для борьбы с австрийскими и германскими войсками. Верховное командование требует срочных мероприятий по удалению перечисленных лиц от власти и по отправке их вглубь России под надзор агентов русской контрразведки при ставке. В случае невыполнения этого требования со стороны разведочного отдела будут предприняты меры, ответственность за которые падет на Совет Народных Комиссаров. Начальник отделения Бауэр. 3 марта 1918 года”».

Уж не знаю, какими именно мотивами руководствовался Дыбенко, вступаясь за Щастного и противясь планам правительства уничтожить в угоду немцам только что спасенный Балтийский флот, но в данном случае его поведение было весьма патриотично. Возможно, Дыбенко просто чутко уловил настроение матросской массы и подыгрывал ей. Возможно, что это была его принципиальная позиция. Как бы то ни было, Дыбенко в очередной раз продемонстрировал руководству партии Ленина, что считает себя прежде всего матросом, а не большевиком, а потому интересы матросов для него и ближе, и важнее, чем интересы большевиков. Этот демарш также не остался без внимания как Ленина, так и Троцкого. В ответ на новый выпад супружеской пары им конфиденциально сообщили, чтобы Дыбенко «сбавил обороты», пообещав неприкосновенность в обмен на молчание и «отдых» от политической жизни. Ленин лично пообещал Коллонтай, что ей и Дыбенко нечего бояться ареста.

* * *

Несмотря на оправдательный приговор, в партии большевиков П.Е. Дыбенко так и не восстановили, хотя он на это очень надеялся. Это значило, что его реабилитация была неполной, а сам Дыбенко отныне не является для руководства партии большевиков «своим». Половинчатый характер оправдательного приговора лишь озлобил Дыбенко, который посчитал, что Ленин его в очередной раз обманул. Поэтому сразу же после своего оправдания он начал призывать матросов потребовать у Ленина… денежного и делового отчета Совнаркома. Ряд историков считает, что, возможно, у Дыбенко имелась информация о передаче Лениным 90 тонн золота Германии в марте 1918 года. Московская газета анархистов «Анархия» от 22 мая 1918 года опубликовала открытое письмо Дыбенко (автором которого была, разумеется, Коллонтай) «К левым товарищам рабочим», в котором он открыто обвинил Ленина в соглашательстве, в «сделке» с немцами, в неспособности справиться с хаосом и разрухой в стране. В письме Дыбенко выступил против «правительственных большевиков-соглашателей… сдающих день за днем октябрьские завоевания», клеймил «новый курс» ленинского правительства. Призывая рабочих «самим решать свою судьбу», опальный нарком откровенно провоцировал их на мятеж.

Вскоре в еще одной анархистской газете, «Путь к анархии», появилось и новое совместное открытое письмо Дыбенко и Коллонтай, которое быстро разошлось по всей России. В нем супруги выступали уже против «красного террора» и восстановления смертной казни, инициированных В.И. Лениным, обзывали «мартовских правительственных коммунистов… могильщиками революции». Обвинение большевистского руководства в «красном терроре» внешне выглядело странно, так как официально «красный террор» начался в сентябре 1918 года и был навязан советской власти покушением на жизнь Ленина и убийством Урицкого. Но Дыбенко и особенно Коллонтай знали очень много, и поэтому их слова о неизбежном «красном терроре» были восприняты в России со всей серьезностью. По существу, влюбленная пара вновь совершила партийное предательство, предав огласки планы большевиков.

Вернувшись в Москву, спасенный Коллонтай и прощенный властью Павел Ефимович пустился во все тяжкие по местным притонам. Общения с женой он теперь избегал, и все ее попытки разыскать и вернуть неверного мужа ни к чему не привели. Когда же поиски Коллонтай стали особенно навязчивыми, Дыбенко снова тайно покидает Москву.

Узнав об очередном бегстве неверного мужа, Коллонтай решает порвать с ним. Ленин, встретившись с Коллонтай, упрекнул ее за увлечение «недостойным субъектом». Та согласилась с Ильичом, пообещав больше не встречаться с Дыбенко. А в жизни Павла Ефимовича начинался новый этап, один из самых мутных и таинственных в его биографии.

Глава пятнадцатая

Тайна крымского ареста

Никто никакой должности после оправдательного приговора Дыбенко так и не предложил. Это значило, что отныне он мог убираться на все четыре стороны. То, что произошло с Павлом Ефимовичем дальше, настолько невероятно, что во все времена советские историки старались обходить эти события стороной, ограничиваясь лишь общими фразами или ссылаясь на официальные воспоминания самого Дыбенко. Но верить мемуарам Дыбенко, как мы уже знаем, нельзя. Ну а то, что историки обходили стороной описание дальнейших злоключений нашего героя, говорит только о том, что им или не хотелось об этом говорить, или же они ничего не знали. Что же произошло с Дыбенко дальше? Непонятно как, но Павел Ефимович неожиданно оказывается вначале в Одессе, а потом в Севастополе, где возглавил… местную подпольную большевистскую организацию. Вскоре его арестовали белогвардейцы. Но затем столь же неожиданно освободили и переправили в Москву. Согласитесь, здесь что-то не так?

Писатель И.М. Жигалов в книге «Дыбенко» (Изд-во «Молодая гвардия», серия «ЖЗЛ», 1983) сочинил целую поэму о героических подпольных делах Дыбенко в Севастополе в 1918 году. Процитируем некоторые абзацы этих подвигов: «Дыбенко устроился работать на товарную станцию. Весьма пригодилась специальность, приобретенная в Рижском порту. И подрядная работа устраивала, выполнил, что положено, получил деньги и свободен. Установить связь с судостроителями, рыбаками Балаклавы, моряками вспомогательного флота помогли подпольщики… Есть где развернуться. Ряды подпольщиков росли, накапливались силы. Труднее налаживались контакты с боевыми кораблями. Дыбенко жалел, что нет в Севастополе Н.А. Пожарова, он был направлен сюда Центральным Комитетом партии с заданием превратить Севастополь в “Кронштадт юга”… “Как проникнуть на боевые корабли? – уже в который раз спрашивал подпольщиков Дыбенко… Неужели эти богатыри немцам достанутся?.. Черноморские корабли надо уничтожить!!!” Своими мыслями поделился с подпольщиками. Стали вместе думать, искать выход… Ближе к осени подпольщики Крыма и всей Северной Таврии готовили вооруженные выступления, сил к тому времени набралось достаточно. Уже действовали боевые группы и на некоторых боевых судах, в том числе и на линейном корабле “Воля”. И вдруг стряслась беда. Близ дома, где жил Дыбенко, появился подозрительный тип, ходит, высматривает. За улицей установили наблюдение. Подпольщики по очереди дежурили, “подозрительный” словно в воду канул. Немного успокоившись, Дыбенко отправился в город. “Не могу я прятаться, не для того меня послали!” Ночью возвращался с конспиративного совещания (проходило оно в бухте Голландия в штольне). Заметил, будто кто-то прячется в кустах. “Хвост”, – подумал Павел, продолжая идти. Убедившись, что поблизости никого нет, перемахнул через невысокую изгородь, прижался к земле… Дыбенко пробрался на “запасную квартиру”. Несколько раз менял жилье, однако понял, да и друзья предупредили: немецкая контрразведка напала на его след. А предал Дыбенко русский морской офицер из состава так называемого “колчаковского десанта”, приезжавшего в мае 1917 года уговаривать балтийских моряков признать Временное правительство. Опознал бывшего флотского наркома; ночью, когда Дыбенко возвращался из бухты Голландия, до самого дома крался по следу. Павел понимал, что от шпиков отделаться трудно… Оставаться в Севастополе стало опасно. Товарищи решили переправить Дыбенко в Балаклаву и там укрыть. Подпольщики разработали надежный план: ночью Дыбенко на плоскодонке доставят на рыбацкую шаланду, та в Балаклаву. Не успели. Его поймали. “Руки вверх!” – завопил верзила-жандарм, целясь из нагана, тут же подскочили другие. Дыбенко свалили на землю. “Нет, мерзавцы, так легко я вам не дамся!” Одного ударил в пах, тот только охнул, закрутился на месте, другому кулаком свернул нос. Поднялся во весь рост, схватил шпика за горло, сдавил, крикнул: “Околевай, иуда!” В этот момент ему скрутили руки, связали и бросили на подъехавшую двуколку. Доставили в городскую тюрьму, начали допрашивать зверски, с пристрастием: били головой об пол, стегали металлическим прутом. Дыбенко сжал зубы, но не проронил ни звука… Дыбенко решил бежать. Ждал случая… Солдат-охранник принес миску мутной похлебки, Павел выплеснул ее в лицо тюремщика, сильным ударом сбил его с ног, сжал горло, отобрал наган, выскочил в узкий коридор и уже добежал до входных ворот. Его схватили, свалили, жестоко избили. Он потерял сознание. Потом заковали в кандалы, бросили в камеру смертников. Очнулся только ночью. Загремел замок. В сознании мелькнуло: “Теперь все… но товарищей не выдам! Не добьетесь!..”» Затем Дыбенко ночью повезли куда-то на автомобиле. Наш герой уже приготовился принять героическую смерть и в последний раз крикнуть палачам слова проклятья. Но его неожиданно передали немцам, а немцы обменяли большевикам на несколько своих пленных офицеров. Согласно официальной версии, этот обмен организовала вездесущая Коллонтай. Все утирают слезы счастья. Занавес…

Итак, в сочинении И.М. Жигалова перед нами предстает не документальная хроника неких реальных событиях, связанных с Дыбенко, а героическая поэма. Вряд ли сам И.М. Жигалов придумал эпические деяния Дыбенко в подполье, во время пленения и в тюрьме. Дело в том, что большую часть книги И.М. Жигалов писал со слов последней жены Дыбенко, З.В. Дыбенко. Сама вдова также вряд ли выдумала, как ее героический супруг хватал шпика за горло, лихо дрался с жандармами и совершал потрясающие побеги. Скорее всего весь рассказ о героическом поведении Дыбенко в белогвардейском плену рассказал З.В. Дыбенко сам Павел Ефимович. Итак, перед нами версия подпольной работы, пленения, содержания в тюрьме самого Дыбенко.

Но как все обстояло на самом деле? Может быть, Дыбенко действительно развернул активную подпольную работу в Крыму, готовясь взорвать остатки Черноморского флота, действительно был предан подлым офицером-колчаковцем, затем действительно, как былинный богатырь, бился с пленявшими его врагами, действительно выдержал нечеловеческие пытки и почти осуществил неслыханный по дерзости побег. При этом наш герой действительно не выдал проклятым буржуинам ни военного секрета Красной Армии, ни товарищей-подпольщиков. Даже имени своего врагам не назвал. Если все это правда, то Павел Ефимович действительно герой из героев. Но не будем торопиться.

В архивах относительно ареста П.Е. Дыбенко сохранилось три документа. Первое – это письмо самого П.Е. Дыбенко: «Министру внутренних дел Крымского краевого правительства. 8 октября 1918 года. Мне до сих пор не предъявлены мотивы моего ареста, и потому прошу Вас, г-н министр, указать и предъявить мне основания моего ареста и дальнейшего содержания в тюремном заключении. П. Воронов». Второй документ – письмо прокурора Симферопольского окружного суда: «Дыбенко, назвавшийся Вороновым, был, по указанию русских офицеров, задержан 17 (30) сентября с.г. в Севастополе местной стражей, как известный революционный деятель…» Третий документ – докладная начальника симферопольской тюрьмы на запрос министра юстиции: «Содержащийся во вверенной мне тюрьме Воронов-Дыбенко, согласно распоряжению начальника Крымской краевой внутренней стражи от 1 сего ноября, 3 сего ноября передан немецкому конвою для высылки его из пределов Крыма». К версии самого Дыбенко эти документы мало что добавляют.

* * *

Попробуем разобраться, что случилось с Дыбенко после оправдания на «народном суде». Вначале еще раз вернемся к приключениям Павла Дыбенко в 1918 году в Крыму. Итак, непонятно каким образом Дыбенко неожиданно объявляется в оккупированном немцами Севастополе. Кто его туда послал и, главное, зачем, совершенно непонятно. Дальше еще круче – недавнего председателя Центробалта сразу же опознает кто-то из бывших офицеров и, разумеется, сразу же об этом сообщает в белогвардейскую контрразведку. После этого Павла Ефимовича арестовывают. По этой причине севастопольским подпольщикам якобы не удалось переправить его в… Балаклаву. Для чего Дыбенко надо было переправлять из Севастополя в Балаклаву, никто из историков не объясняет. После содержания в севастопольской тюрьме Дыбенко перевозят в тюрьму Симферополя, где почему-то передают немцам. Допросы продолжаются еще в течение трех месяцев. Все это время Павел Ефимович держится настоящим героем. Наконец, 3 ноября 1918 года наступает апофеоз – Дыбенко будят ночью, приказывают одеться, затем вталкивают в закрытый автомобиль и «долго везут на большой скорости в сопровождении немецкого конвоя». Впоследствии Дыбенко будет рассказывать, что его собирались повесить прямо «на центральной площади Севастополя», возможно, на площади Нахимова, возможно, прямо на колоннаде Графской пристани… Что тут сказать, героическая смерть на героическом месте. Голливуд отдыхает. Поразительно, но заканчивается вся история тоже по-голливудски. Уже приговоренного к смерти, но так и не сломленного врагами П.Е. Дыбенко в самый последний момент меняют на группу немецких генералов и офицеров.

Однако в этой истории возникает немало вопросов. Чтобы посылать Дыбенко в Севастополь, надо было совсем не иметь головы и тем, кто его посылал, и тому, кто ехал. В то, что Дыбенко после всех своих художеств был… официально направлен большевистским центром руководить крымским большевистским подпольем, я никогда не поверю. Уж что-что, а в деле организации нелегального подполья большевики были профессионалами самой высокой пробы, да и кадры для этого имели в избытке. Так для чего тогда отправить на верную смерть (одновременно, заранее обрекая на уничтожение и часть севастопольского большевистского подполья!) прекрасно известного всей стране, в особенности флотскому Севастополю, политически ненадежного и склонного к предательству недавнего наркома по морским делам, к тому же еще и совершенно безграмотного в нелегальных хитростях. Неужели в Москве не нашлось более опытного, более надежного и более неприметного?

К тому же большевистским партийным подпольем Дыбенко не мог руководить даже формально, т. к. был с позором изгнан из рядов партии большевиков. Исключение из партии является, как известно, выражением высшей формы недоверия к исключаемому. Как же человеку, к которому нет доверия, можно доверить такое сложное и ответственное дело, как организация партийного подполья в тылу врага? Поэтому я больше склоняюсь к тому, что в Севастополь Дыбенко никто не посылал, а туда он рванул сам. А вот зачем рванул – вопрос!

А вот еще и такая версия, гуляющая на страницах интернета: «После суда большевики направляют Дыбенко на подпольную работу в Севастополь. Здесь он с городским подпольем начал агитационную деятельность среди немецких солдат. Однако контрразведка врага работала четко: уже месяц спустя Дыбенко был арестован и, после неудачного побега из тюрьмы, приговорен к расстрелу. Ему вновь сказочно повезло: в октябре по просьбе его супруги Александры Коллонтай советское правительство смогло обменять Дыбенко на группу пленных офицеров». В данном варианте Дыбенко, как мы видим, уже вовсю трудится в подполье – агитирует германских солдат за советскую власть (любопытно, на каком языке?), причем трудится целый месяц и только после этого арестовывается. Дальше еще круче – герой бежит из тюрьмы, но его ловят и приговаривают к расстрелу. Но тут… просто сказочное везение – его обменивают.

* * *

Завесу тайны над реалиями подпольной работы Дыбенко в Севастополе в 1918 году приоткрывают показания самого Павла Ефимовича, данные в 1938 году. Обратимся к протоколу допроса от 15 мая 1938 года:

«Дыбенко: В 1918 году я был арестован жандармерией белогвардейского правительства генерала Сулькевича в Крыму, во время оккупации Крыма немцами.

Следователь: При каких обстоятельствах?

Дыбенко: В 1918 году я был послан ЦК партии на подпольную работу, сначала на Украину, а затем в Крым. Я получил явку к члену подпольного большевистского комитета Одессы Елене Соколовской (настоящее имя Соня Мрийская. – В.Ш.). Встретившись с ней в кафе на Еврейской или на Польской улице Одессы, я получил от нее дальнейшую явку к руководителю Севастопольской большевистской организации Гулеву с документами (полотнянкой), служившими мне явкой в Севастополе. На пароходе из Одессы я направился в Севастополь и, сойдя на пристань, тут же был арестован белогвардейской контрразведкой. Меня отвезли в тюрьму и допрашивавший меня офицер, фамилии его я не помню, сразу же назвал мою действительную фамилию и цель моего приезда в Крым. Вначале я пытался возражать, однако при обыске у меня в одежде нашли полотнянку с явкой к Гулеву. Тогда я подтвердил, что я действительно Дыбенко. Однако отказался давать какие-либо показания».

Любопытно, что по дороге в Одессу, в Харькове, Дыбенко узнал, что его младший брат прапорщик Федор Дыбенко подался к Петлюре. Это было сильным ударом. Еще бы, брат знаменитого революционера и украинский националист! Дыбенко пытался через местных партийцев выйти на брата, но из этого ничего не получилось.

Но вернемся к допросу 1938 года:

Следователь спрашивает Дыбенко: «Вас судили?

Дыбенко: Нет, я был освобожден, а затем меня обменяли на немецких офицеров.

Следователь: Послушайте, Дыбенко, прекратите Вашу гнусную тактику. Вам не удастся обмануть следователя.

Дыбенко: Прошу мне верить, я не был провокатором».

Здесь явно видно, что Павел Ефимович пытается, не вдаваясь в подробности своего более чем странного обмена, поведать следователю официальную версию чудесного избавления из вражеской неволи. Впрочем, при первом же нажиме он сразу же проговаривается. Следователь еще ничего не спросил Дыбенко о его возможном провокаторстве. А тот уже сам о нем говорит, пытаясь тем самым упредить опасный вопрос.

«Следователь: Вы после освобождения остались в Севастополе?

Дыбенко: Да, я остался в Севастополе и установил связь с Гулевым, так как я имел поручение из ЦК обсудить с активом севастопольской большевистской организации планы работы в тылу противника. Я предложил Гулеву созвать актив организации, однако, сумел явиться кроме Гулева только Бекман (член подпольной организации в Севастополе) и вместе с ними я на этом совещании был вновь арестован.

Следователь: И вновь освобожден?

Дыбенко: Да, был освобожден после трех месяцев пребывания в Симферопольской тюрьме.

Следователь: Чем объяснить Ваше первое освобождение в Севастополе после того, как у Вас была обнаружена полотнянка с явкой к Гулеву?

Дыбенко: Я долгие годы думал над этим и кроме, как желанием контрразведки установить мои связи путем наблюдения за мною, ничем не мог этого объяснить.

Следователь: Неужели Вы не видите всей нелепости Ваших попыток скрыть свою предательскую роль в этом деле. Говорите прямо – Вы предали Бекмана и Гулева?

Дыбенко: Я вижу, что дальнейшее мое запирательство действительно нелепо. Как мне ни тяжело, я решил до конца рассказать правду. Я хочу своей честностью и искренностью признаться следствию в моем тягчайшем преступлении перед партией – в моем предательстве… Прошу мне верить, что я решил говорить правду. Когда меня арестовали в первый раз в севастопольской контрразведке генерала Сулькевича, у меня была обнаружена явка к Гулеву. Я подробно рассказал допрашивающему меня офицеру о том, кто я, каковы цели моего приезда в Севастополь. Тут же допрашивавший меня офицер заявил, что при согласии моем выдать большевистскую подпольную организацию в Севастополе мне пощадят жизнь (так в протоколе. – В.Ш.) и освободят. Я согласился с этим предложением и был освобожден со спецпоручением – выявить остальных большевиков в Севастополе, которые проживали на нелегальном положении.

Следователь: И это задание контрразведки Вы осуществили?

Дыбенко: Да, эту задачу я выполнил. Я созвал на совещание Гулева и Бекмана, руководивших большевистским подпольем в Севастополе, выдал их жандармам и вместе с ними был арестован.

Следователь: Зачем Вас вторично арестовали?

Дыбенко: Ведущий мое дело жандармский офицер, уже после моего второго ареста в Севастополе, вызвал меня к себе в кабинет и объяснил, что мой арест вынужден необходимостью моей же зашифровки, т. к. в противном случае я был бы разоблачен большевиками, как провокатор. Тут-то мне этот офицер сказал, что он намеревается использовать меня для этой цели и в дальнейшем. Однако я провел под стражей несколько месяцев. За это время я был переведен в Симферопольскую тюрьму в распоряжение германского оккупационного командования. Просидев там некоторое время, я был вызван к одному из немецких офицеров, который был осведомлен контрразведкой Севастополя о моей предательской роли и моем сотрудничестве с контрразведкой. Этот офицер завербовал меня для шпионской работы. Я прошу следствие верить мне, что я сейчас решил честно и до конца правдиво рассказать об этой самой черной странице моей жизни.

Следователь: Изложите обстоятельства Вашей вербовки?

Дыбенко: Как я уже сказал выше, сидя в Симферопольской тюрьме, я был вызван офицером германской разведки, назвавшимся Крейценом, который заявил мне прямо, что если я хочу окончательно искупить свою вину, я должен стать секретным агентом германской контрразведки (так в протоколе. – В.Ш.) для освещения Красной армии. В этом случае меня освободят после разгрома большевиков, который, по мнению Крейцена был неизбежен. Мне простят мое большевистское прошлое. Я на этот раз без раздумья дал свое согласие. После этого я дал подписку о своем согласии работать в пользу немцев. Затем через генерала Гофмана – главу немецкого командования на Украине и в Крыму, я был обменян на немецких офицеров и возвращен в Советскую Россию.

Следователь: Какие задания Вы получили от немцев при Вашем освобождении?

Дыбенко: Крейцен указал мне, что со мной, уже в Советской России, свяжутся представители германской разведки по паролю: «Привет от Крейцена», и я должен буду их подробно информировать и выполнять задания, которые мне будут поручаться».

* * *

Попробуем теперь разобраться в показаниях Павла Ефимовича Дыбенко. До сих пор ни в одной из биографий Дыбенко я не встречал упоминания о том, что его дважды арестовывали и дважды освобождали. Везде речь шла лишь об одном аресте и об одном освобождении (была еще версия с побегом). Здесь же перед нами открывается совершенно иная картина. И если во втором случае вопросом освобождения Павла Ефимовича занималась лично Коллонтай, и это освобождение осуществлялось через германского генерала Гофмана, то с первым освобождением, как и со вторым арестом, дело, как мы понимаем, весьма темное. Дыбенко в начале допроса пытается уверить следователя, что и в первый раз его также освобождали в обмен на немецких офицеров. Для чего он это говорит? Возможно, в надежде, что следователи сочтут, что второго ареста и второго освобождения просто не было. Но происходит прокол. Следователь уже знает о неком совещании в Севастополе с подпольщиками, которое проводил Дыбенко. Сразу возникает вопрос, когда он его проводил? По приезде в Севастополь, как уже было известно, никакого совещания Дыбенко провести не мог, т. к., по его же словам, был арестован прямо на причале. А после освобождения, по ходатайству Коллонтай, он также не мог совещаться с подпольщиками, потому что прямо из тюрьмы был в машине под охраной отвезен на линию фронта и там передан представителям советской власти. Возникает законный вопрос, когда же именно Павел Ефимович собирал большевиков-подпольщиков на тайную сходку? Тут-то и всплывает правда. При этом совершенно очевидно, что пленные немецкие офицеры и Коллонтай к первому освобождению никакого отношения не имеют. Представьте, что большевики на самом верху договорились с немецкими верхами об обмене. Москва передает пленных офицеров, а немцы освобождают Дыбенко, причем не только освобождают, а оставляют его разгуливать по оккупированному ими Севастополю. Затем они снова садят Дыбенко в кутузку и снова требуют за него новую партию офицеров. Если бы такое произошло в действительности, то Москва сразу бы, вне всякого сомнения, выступила с нотой протеста, вполне обоснованно обвиняя немцев в дипломатической нечистоплотности и жульничестве. Но ничего подобного, как мы знаем, не произошло. Обмен был произведен честно и быстро, при этом обе стороны остались вполне удовлетворены. Поэтому идиотизм утверждения Дыбенко, что и первый раз его «освободили в обмен на офицеров», был совершенно очевиден следователю. Именно поэтому он вспылил: «Дыбенко, прекратите Вашу гнусную тактику. Вам не удастся обмануть следователя!»

После этой фразы Павлу Ефимовичу стало понятно, что обман не удался. Поэтому ему и пришлось рассказать о том, по какой причине он был освобожден в первый раз. Что-то внятное придумать было уже невозможно – пришлось говорить правду. Итак, Дыбенко выпустили как живца и с его помощью переловили все руководство севастопольского подполья. Подпольщиков потом всех расстреляли, а Павла Ефимовича снова посадили под арест. Отныне он был уже весьма ценен для немцев. Не каждый день удается завербовать и повязать кровью пусть бывшего, но морского министра новой российской власти, имеющего обширные связи в высшем большевистском руководстве. Теперь немцы должны были ценить и лелеять Дыбенко. Разумеется, ни о каком повешении на площади Нахимова в Севастополе речи и быть не могло. Пчелы не могут воевать с медом. Именно поэтому немцы с такой легкостью обменяли своего нового агента на дюжину фендриков. Операция по обмену была проведена публично и подозрений в предательстве Дыбенко не вызвала. Все всплыло гораздо позднее, когда сам Павел Ефимович по глупости проговорился о проведенном им совещании с руководителями севастопольского подполья. Хотел показать себя героем, но оказалось, что сам себя и выдал.

Ну а как объяснил Павел Ефимович причины предательства? Из показаний Дыбенко во время следствия в 1938 году: «Снятие меня с поста Наркома Морских Сил и посылка на подпольную работу на Украину, а затем в Крым вызвало у меня еще большее озлобление. В этом я видел крах моих карьерных стремлений. В значительной мере это обстоятельство послужило основанием, что я легко пошел на вербовку белогвардейцами в Севастополе и немцами в Симферополе».

Таким образом, по словам Дыбенко, его согласие на сотрудничество с немцами было продиктовано даже не столько боязнью за свою жизнь, а жгучей обидой на Ленина и Троцкого за то, что те изгнали Павла Ефимовича из наркомовского кресла. Измена стала своеобразной местью Дыбенко своим недавним партийным сотоварищам. Этакая фига в кармане…

* * *

Теперь поговорим вообще о советском подполье 1918 года на юге России. Созданием большевистского подполья на оккупированных немцами территориях непосредственно занимался Я.М. Свердлов, который не питал к Дыбенко никаких товарищеских чувств. Именно он настаивал во время нахождения Дыбенко в Самаре на его аресте, о чем лично и сообщил в Самару по телеграфу. Согласитесь, что в данном случае Свердлов выглядит полным идиотом: то он стремится как можно скорее схватить и арестовать изменника Дыбенко, то через какой-то месяц благословляет его на ответственнейшую работу в севастопольском подполье.

Вот характеристика, данная Свердлову Львом Троцким: «Это был прирождённый организатор и комбинатор. Каждый политический вопрос представал перед ним, прежде всего в своей организационной конкретности, как вопрос взаимоотношений отдельных лиц и группировок внутри партийной организации и взаимоотношения между организацией в целом и массами. В алгебраические формулы он немедленно и почти автоматически подставлял числовые значения. Этим самым он давал важнейшую проверку политических формул, поскольку дело шло о революционном действии». И после прочитанного кто-то поверит, что опытнейший подпольщик, «серый кардинал» РКП(б), гроссмейстер партийной работы, вдруг послал Дыбенко, чтобы тот загубил одну из важнейших подпольных организаций?

Представьте, что в ходе войны Гитлер за измену выгнал из правительства и партии Геринга, да и забросил его к нам в тыл, чтобы тот свастики на заборах рисовал, листовки раскидывал. При этом здоровяка Геринга по карикатурам знал весь СССР. Что было бы дальше? А ничего! Спалился бы толстый Геринг на первой же листовке. А ведь Павел Дыбенко в 1918 году был России куда более известен, чем Геринг в 1943 году в СССР. Фотографии Дыбенко печатались тогда во всех газетах. Да и в лицо Павла Дыбенко знал каждый балтийский офицер и матрос, а они к тому времени уже по всей стране разбежались, и любой мог его опознать.

Центром большевистского подполья на юге России была Одесса. Большевики Одессы установили связи с другими городами юга. Развернуло работу большевистское подполье и в Крыму. Основным центром его деятельности стал Севастополь, в котором еще до захвата города интервентами была создана специальная группа по организации подпольной работы. Летом севастопольские подпольщики установили связь с ЦК РКП(б). Реальным, а не надуманным посланцем центра был на юге России Ян Гамарник, возглавивший подпольный Одесский городской комитет партии. Он же координировал и деятельность подпольных большевистских организаций в других городах Причерноморья. При этом Я. Гамарник лично посетил Севастополь и Симферополь, где искал нужных людей, установил связи, проводил совещания, координировал работу.

И еще один немаловажный факт. На момент прибытия Павла Ефимовича в Севастополь местной подпольной организацией РКП(б) руководили вышеупомянутые большевики: О. Вапельник, М. Котнер, Т. Кривохижа, И. Назукин, И. Ржанников. Никто из них с Дыбенко не встречался и не общался, возможно, поэтому и уцелели. Павла Ефимовича же направили на явку к третьестепенным лицам. Сделано это было не без участия Гамарника. Почему он так сделал? Да потому, что не доверял Дыбенко и оказался абсолютно прав. Почему же он впоследствии не поднял шум и не уличил Павла Ефимовича в измене? Думаю, потому, что немецкие и белогвардейские контрразведчики, оберегая своего нового агента, сделали все возможное, чтобы все за ним «подчистить» и никто бы не смог предъявить Дыбенко никаких реальных претензий. Ну приехал, ну опознали, ну арестовали и даже грозили то ли повесить, то ли расстрелять. Но в конце концов обменяли. К тому же последующие сверхбурные события 1919–1920 годов заслонили собой этот эпизод в биографии Павла Ефимовича.

А теперь обратимся к документам. Архивная справка из Центрального государственного архива ВМФ № 0419 от 21.04.1956 г., запрошенная Генеральной прокуратурой СССР в связи с возбуждением дела о реабилитации П.Е. Дыбенко, гласит: «Сообщаем, что в документальных материалах архива сведений о нахождении Дыбенко Павла Ефимовича на подпольной работе в Крыму в 1918 г. не обнаружено». Добавлю к этому, что ранее Генпрокуратура СССР делала аналогичные запросы и в другие архивы СССР, по тому же вопросу и с тем же результатом.

Отсутствие каких-либо документов в ЦГА ВМФ об участии Дыбенко в севастопольском подполье 1918 года наводит на грустные мысли. Значит, Павел Ефимович вышел на одесских подпольщиков не по приказу свыше, а почему-то самостоятельно. Затем, опять же по своей инициативе, взял у них явки севастопольских товарищей и также самостоятельно прибыл в Севастополь, где удивительнейшим образом сразу же оказался не на явочной квартире, а в белогвардейской контрразведке. Ну ладно исчезли какие-либо документы относительно Дыбенко в белогвардейской контрразведке, но документы ВЧК о посылке столь важного агента, как недавний нарком по морским делам Советской республики, в тыл врага должны же были сохраниться! Однако и их почему-то нет. Из всего этого следует единственный вывод – никаких документов о посылке Дыбенко на подпольную работу в Крым в природе никогда не существовало.

Кто же реально послал Дыбенко на подпольную работу на юг России? Здесь все биографы Павла Ефимовича умолкают. Потому что никто его ни в какое подполье не посылал. Он сам ушел в подполье, когда советская власть висела на ниточке. Дыбенко так законспирировался, что никто не знал, куда он девался.

Однако почему же Дыбенко так стремился именно в Крым, почему ему так хотелось именно там кем-то командовать? Оказывается, в действиях Дыбенко была своя логика. Об особой любви Павла Ефимовича к Крыму мы еще поговорим.

Глава шестнадцатая

В степях Украины

В сентябре 1918 года освобожденный немцами Дыбенко возвращается в Москву и через десять дней отбывает в т. н. нейтральную зону на границе между РСФСР и Украиной. В Москве его по-прежнему не желали видеть. В то время Коллонтай запишет в своем дневнике: «Свердлов не скрывает своей антипатии к такому “типу”, как Павел, и Ленин, по-моему, тоже».

Поэтому Коллонтай посоветовала своему мужу на деле доказать свою преданность революции. Из всех фронтов Советской республики был выбран Украинский. Украина тогда являлась бурлящим котлом, в котором все воевали друг против друга: немцы и директория, Петлюра и анархисты, красные и зеленые, да и просто бесчисленные бандитские шайки.

Почему для реабилитации Дыбенко была выбрана именно Украина? Во-первых, Коллонтай с Дыбенко полагали, что с такой фамилией будет легко установить контакты с местными крестьянами. Ну а во-вторых, командующим украинской Красной армией совсем недавно был назначен друг и соратник Дыбенко еще по гельсингфорсским событиям В.А. Антонов-Овсеенко, который обещал Дыбенко поддержку. Находясь в «нейтральной зоне», В.А. Антонов-Овсеенко занимался организацией сил, которые должны были быть использованы для советизации Украины и поэтому очень нуждался в «своих» людях.

Ко времени появления Дыбенко на Украине обстановка там значительно улучшилась по сравнению с предыдущими месяцами. В результате революционных выступлений в немецкой армии и общего поражения Германии в мировой войне бунтующие немецкие солдаты начали убивать офицеров, бросать оружие, штурмом брать эшелоны и возвращаться в фатерлянд. С германской армией повторялось то же, что год назад с российской. Серьезных боевых действий уже не было.

Так как 13 ноября 1918 года ВЦИК аннулировал Брестский договор, отряды и соединения Красной армии торопились занять как можно больше территории вслед убегающим немцам, чтобы упредить петлюровцев и местных атаманов. Части Красной армии, как и всевозможные националистические и просто повстанческие отряды, маневрировали по Украине, вступая в небольшие бои как друг с другом, так и с убегающими немцами. При этом главное заключалось в том, чтобы не только повесить свой флаг на центральной площади занятого города или села, но и «отжать» как можно больше оружия и боеприпасов у немцев. Делалось это просто. Отряды революционеров, националистов или повстанцев перекрывали железную дорогу и требовали от немцев мзду орудиями и винтовками. Убегавшие солдаты, как правило, не жадничали.

Первоначально П.Е. Дыбенко получил от своего приятеля «крошечную» должность командира батальона, затем пару недель числился даже временно комиссаром полка… хотя не являлся членом партии. При этом Дыбенко сразу же начал конфликтовать со штатными комиссарами, которые пытались ограничить его самовластие. Возникающие конфликты улаживал все тот же Антонов-Овсеенко.

18 ноября 1918 года П.Е. Дыбенко по решению В.А. Антонова-Овсеенко вступил в должность командира 7-го Сумского пехотного полка. Это была уже хоть и небольшая, но самостоятельная должность. В числе других частей украинской Красной армии Сумской полк участвовал в занятии Харькова. Затем полк Дыбенко был усилен, и ему вместе с другими отрядами Красной армии была поставлена задача занять Екатеринослав, упредив в этом Петлюру и высадившихся в Одессе, Николаеве и Севастополе французов и греков. Вскоре разросшийся полк был переименован в «особую группу войск Дыбенко». Начальником штаба к П.Е. Дыбенко был назначен бывший офицер С.И. Петриковский. «Группа войск» являла собой несколько разношерстных партизанских отрядов, в которых нашли себе приют все – от революционных матросов до местных бандитов. Что касается нашего героя, то, по мнению Антонова-Овсеенко, именно горластый и нахрапистый Дыбенко мог удержать в узде эту вольницу. В группу войск вошли: бронепоезд, укомплектованный матросами, четыре старых, еще царских, полка, доукомплектованных разношерстным людом. Всего более 7 тысяч штыков и три сотни сабель. При этом дыбенковцы имели 10 орудий и 32 пулемета. Для периода начала Гражданской войны это была целая армия!

В конце декабря 1918 года первыми городами Украины, которые были заняты советскими войсками, оказались Купянск и Волчанск, расположенные на самой границе с Советской Россией. Города взяли отряды левых эсеров Саблина и Сахарова. При этом эсеры, в обход договоренности с Антоновым-Овсеенко, неожиданно организовали на украинской земле свой ревком. Большевиков в его состав не включили. Сам ревком был создан с целью провозглашения нового украинского государства под руководством левых эсеров. Выбор их пал на Украину, как на край крестьянского повстанчества, а потому особо близкий сердцу левых эсеров. Большевиков попытка создать новую эсеровскую власть возмутила. Лев Троцкий тогда писал, что Саблин, Сахаров и «подозрительные “максималисты” Валуйского уезда… – злейшие враги», и в случае неподчинения «на голову максималистов, анархистов, левых эсеров и просто искателей приключений сразу же опустится тяжелая рука репрессий».

Что касается Дыбенко, то он снова влез в политическую авантюру. Не просчитав ситуацию, Дыбенко, по старой памяти, поддержал левых эсеров, приняв активное участие в организации левоэсеровского ревкома. Как свидетельствуют архивы, мятежники делали ставку на Дыбенко и его войско, и даже имели с ним договоренность о совместном выступлении. Спас Дыбенко от рокового шага Антонов-Овсеенко. Вызвав к себе Павла Ефимовича, он дал ему хороший нагоняй, пригрозив арестом, на пальцах объяснив другу, что второго мятежа Ленин не простит. И Павел Ефимович не на шутку испугался, т. к. от Москвы ничего хорошего для себя не ожидал. После разговора с В.А. Антоновым-Овсеенко наш герой резко «сменил политическую линию», открестившись от заговорщиков.

После этого П.Е. Дыбенко начинает стремительно «исправляться». Из полуанархиста-полуэсера он в один день стал яростным борцом с инакомыслием, проводником «красного террора», против которого так громко выступал еще десять месяцев назад. Большевики, если и не поверили в искренность Павла Ефимовича, но отнеслись к его стремительной «перековке» с одобрением.

С начала 1919 года большевики стали повсеместно уничтожать на Украине советскую власть, где она не являлась полностью большевицкой. И одним из наиболее активных борцов за большевистскую диктатуру стал изгнанный из ленинской партии Дыбенко. В Екатеринославе он своей властью арестовал более 50 активистов анархистов и левых эсеров, закрыл левоэсеровскую газету «Борьба», запретил лекции анархистов. По приказу Дыбенко арестовали и участников уездного Александровского (Запорожского) съезда Советов. Это были крестьяне и рабочие, выразившие недоверие партии большевиков и избравшие уездный исполком Советов в основном из левых эсеров, украинских социалистов и им сочувствовавших. Будучи человеком не сентиментальным, Дыбенко в своем верноподданническом порыве к большевикам переусердствовал и начал широко практиковать расстрелы инакомыслящих. Крестьянские сходы, местные советы, съезды революционных повстанцев выносили резолюции-протесты, осуждающие дыбенковские аресты и расстрелы «левых» революционеров. Но, опьяненный безнаказанностью, Дыбенко ничего не слышал. В горячее время с февраля по март 1919 года ему все сходило с рук. При этом своих подчиненных он ни в чем не ограничивал, официально отдавая на разграбление занятые города и села. Погромы, грабежи, насилия, пьяные дебоши были привычным делом в «группе войск Дыбенко». В Государственном архиве Российской Федерации хранится письмо николаевских большевиков правительству Советской Украины, в котором они требовали привлечь Дыбенко к ответственности за «купянские события», «февральский дебош в Луганске» (после которого была создана следственная комиссия), за необоснованные расстрелы, и даже за… разгон большевистского ревкома.

При этом Павел Ефимович, как всегда, не прочь был хорошо и с выдумкой отдохнуть. Выдержка из следственного дела белогвардейского правительства «о злодеяниях красных в монастыре Спасов скит и храме Христа Спасителя близь того же монастыря, Соколовской волости Змиевского уезда Харьковской губернии»: «Забравшись в храм под предводительством Дыбенко, красноармейцы вместе с приехавшими с ними любовницами ходили по храму в шапках, курили, ругали скверноматерно Иисуса Христа и Матерь Божию, похитили антиминс, занавес от Царских врат, разорвав его на части, церковные одежды, подризники, платки для утирания губ причащающихся, опрокинули Престол, пронзили штыком икону Спасителя. После ухода бесчинствующего отряда в одном из притворов храма были обнаружены экскременты».

* * *

Реальные боевые действия «группы войск Дыбенко» начались с того, что отряд матроса Михайловского без боя занял станцию Лозовую, где начал потрошить немецкие эшелоны. Там же неожиданно появился со своим отрядом и батька Махно, заключивший перед этим союз с Красной армией. Батька потребовал свою долю оружия у союзника. Михайловский уступил. Тем временем основные силы войск Дыбенко после небольшого боя с петлюровцами заняли станцию Мерефа, где отбили у самостийников немецкие склады, забитые орудиями и боеприпасами. От Мерефы отряды Дыбенко повернули на Лозовую и Павлоград, выбивая оттуда мелкие петлюровские отряды. Однако под Синельниково самостийщики дали упорный бой. Бездумно бросив на петлюровские пулеметы пехоту, Дыбенко понес большие потери. При этом в какой-то момент конница Петлюры опрокинула фронт красных, и сам Дыбенко едва не погиб под саблями гайдамаков.

Если в рядах отрядов Дыбенко царила партизанщина, то у Петлюры вообще находились откровенные бандиты. Грабить они умели и любили, а вот воевать по-настоящему – не очень. На подступах к Екатеринославу дыбенковцы без особого труда выбили петлюровцев из Илларионова и Нижнеднепровска. Затем на лодках ночью форсировали Днепр и ударили по сечевикам с тыла. Большой удачей для атаковавших стал захват железнодорожного моста через реку, атаку которого противник проспал. После этого петлюровцы, не сопротивляясь, бежали, бросив составы с награбленным продовольствием, шесть немецких аэропланов, два бронепоезда и четыре бронеавтомобиля. Дыбенко не без гордости отрапортовал другу Антонову-Овсеенко: «В 16 часов 26 января занят г. Екатеринослав… Противник в панике бежал, оставив ценное военное имущество и снаряжение, как-то: пушки, пулеметы, бомбометы, снаряды, патроны, аэропланы и прочее. Разбитый противник преследуется вверенными мне войсками в двух направлениях».

Когда Дыбенко наступал на Екатеринослав, махновские отряды серьезно помогли ему в овладении станцией Синельниково. Однако едва станция была занята, по приказу Дыбенко двадцать махновцев были немедленно расстреляны якобы за «расхищение поездов». На самом деле посланные батькой махновцы пытались лишь забрать принадлежащие им по предварительной договоренности военные трофеи. Эти расстрелы привели к первому конфликту между комдивом и батькой. Однако отряды Махно в феврале 1919 года все же вошли в «группу войск Дыбенко» на правах отдельной, особой бригады с выборным командованием, черным флагом и анархистской идеологией.

Буквально на следующий день после занятия Екатеринослава Дыбенко с Петриковским были вызваны в Харьков к Антонову-Овсеенко. Писатель И.М. Жигалов в своей биографической книге о П.Е. Дыбенко отмечает, что Павел Ефимович вначале очень обрадовался, увидев в кабинете свою знаменитую супругу, но сразу глубоко опечалился, узнав, что Коллонтай отныне будет служить рядом с ним. Причина расстройства Дыбенко понятна. Павел Ефимович только-только вкусил прелести своего атаманства, когда ему ни в чем и ни от кого не было отказа. Шальная и разгульная жизнь только началась, а тут снова под каблук к Коллонтай.

Помимо этого, Антонов-Овсеенко объявил Дыбенко, что на базе его группы войск и различных партизанских отрядов Северной Таврии будет создана Заднепровская советская дивизия. Командиром дивизии будет назначен Дыбенко, начальником штаба – Петриковский, а начальником политотдела – Коллонтай. Помимо всего прочего, новообразованной дивизии будут приданы два хорошо вооруженных партизанских отряда атаманов Махно и Григорьева, которые успели отличиться в боях с немцами. Командиром первой бригады был назначен феодосийский большевик Котов, командиром второй бригады Нестор Махно.

Поначалу между Махно и Дыбенко возникло подобие дружбы. Дыбенко предоставил оружие «бригаде имени батьки Махно», а Махно подарил комдиву своего лучшего трофейного коня и объявил Дыбенко посаженым отцом на своей свадьбе. Присутствовала на свадьбе и Коллонтай. Факт посещения Дыбенко «махновского района» сохранили для нас пожелтевшие фотографии и кинопленка. Тогда батьку и комдива запечатлели рядом на станции Пологи. Дыбенко позже напишет: «…у Махна хитрые, но пронизывающие глаза… большие вьющиеся волосы… ходит он в гусарском костюме».

Что касается еще одного популярного тогда украинского атамана, Григорьева, то между ним и Дыбенко отношения были более сложными. Григорьев был разобижен, что ему не дали под начало бригаду, как Махно. Дыбенко успокаивал, что, как только будет сформирована третья бригада, во главе ее непременно станет Григорьев. Антонова-Овсеенко и других большевиков в Григорьеве настораживало то, что если Махно мечтал лишь о крестьянской республике в степях Гуляй-поля, то Григорьев был не прочь возглавить республику в Крыму и уже организовал собственное «народно-революционное правительство Таврии». Сошлись на компромиссе: «народно-революционное правительство Таврии» во главе с Григорьевым объявило, что признает главенство советской власти, а за это Дыбенко объявил находящиеся в подчинении Григорьева отряды 3-й бригадой в группе войск, а самого Григорьева – комбригом. Чтобы Григорьев был сговорчивее, Дыбенко пригрозил ему матросским бронепоездом. Подумав, Григорьев условия принял.

2 февраля 1919 года Дыбенко и Петриковский доложили Реввоенсовету Украинского фронта: «…соглашение между нами и атаманом Григорьевым состоялось сегодня в 15 часов дня. Атаман Григорьев принял наши условия, признал высшую власть Временного рабоче-крестьянского правительства и высшего командования в лице реввоенсовета… Он согласился на переформирование своих отрядов в регулярную советскую армию. Его делегация находится еще у нас, ожидая распоряжений от вас…»

В те дни Махно говорил о Григорьеве Дыбенко так: «Не верю я “батьке”. Плут он, подведет нас!»

Вскоре пришел приказ об официальном формировании дивизии: «Приказ № 18 по войскам группы Харьковского направления 21 февраля 1919 года.

1. Войска, входящие в вверенную мне группу, приказано свести в дивизии, а посему приказываю: из частей, находящихся под командованием т. Дыбенко, Григорьева и Махно, образовать одну стрелковую дивизию, которой впредь именоваться 1-й Заднепровской Украинской советской дивизией. Начальником этой дивизии назначается т. Дыбенко П.Е.

2. Из отрядов атамана Григорьева образовать 1-ю бригаду…

3. Из отрядов Северной Таврии образовать 2-ю бригаду…

4. Из отрядов Махно образовать 3-ю бригаду…»

Чтобы Павлу Ефимовичу не скучалось, В.А. Антонов-Овсеенко прислал к нему его младшего брата Федора. Попытав счастья у Петлюры, младший Дыбенко понял, что лучше делать карьеру у красных, где служит его знаменитый братец. Сбежав от петлюровцев, он прибыл к Антонову-Овсеенко и не ошибся, тот сразу же оставил прапорщика Дыбенко при себе, а чуть погодя послал с «инспекцией» к старшему брату.

Стремясь доказать свою полную преданность большевикам, П.Е. Дыбенко стал истово исполнять решения VIII съезда РКП(б) по жестокой борьбе с «партизанщиной», осуществляя по отношению к Н.И. Махно нарочито авторитарный стиль руководства. При этом Дыбенко оставался самим собой, требуя от махновцев красноармейской дисциплины без учета их специфики. В ответ Махно, уже через две недели после подписания союза с «красными», начал критиковать большевистскую диктатуру. В ответ на это Дыбенко начал писать доносы на батьку и дискредитировать его всеми способами. Он разработал даже план устранения Махно. По приказанию комдива тот должен был явиться в штаб дивизии для отчета. Там планировалось арестовать и расстрелять Махно. Однако батька почувствовал ловушку и начал общаться с Дыбенко исключительно по телеграфу.

24 марта Дыбенко «удалось» ликвидировать «махновское восстание» на станции Пологи. Восстание сводилось к нежеланию бойцов принимать командиров-назначенцев. При этом местные советские учреждения охватила паника, и они стали немедленно эвакуироваться из Александровского уезда. Дыбенко пришлось договориться с недовольными. Впоследствии он заявил, что паника возникла «из-за дурости».

Неудача с покушением на Махно подтолкнула Дыбенко к подготовке нападения на столицу махновцев село Гуляйполе с целью одновременного уничтожения батьки и всех его командиров и разоружения махновской бригады. Но на такую масштабную операцию Дыбенко не получил разрешения командующего Украинским советским фронтом В.А. Антонова-Овсеенко, который тогда открыто симпатизировал Махно.

Зато Дыбенко удалось запретить деятельность Гуляйпольского совета крестьян и повстанцев и разогнать местные «вольные Советы», которые ориентировались на махновцев. «Всякие съезды, созванные от имени распущенного, согласно моему приказу, гуляйпольского Военно-революционного штаба, считаются явно контрреволюционными, и организаторы таковых будут подвергнуты самым репрессивным мерам, вплоть до объявления вне закона», – пугал крестьян Запорожья Дыбенко. Стращая крестьян репрессивными мерами, он пытался запретить как «явно контрреволюционный» третий съезд Советов Гуляйпольского района, намеченный его ревсоветом на 10 апреля 1919 года. Известный анархист П.А. Аршинов считал это «первым открытым покушением большевиков на свободный район». Съезд все равно состоялся, а П.Е. Дыбенко только спровоцировал его антибольшевистский уклон.

Махно публично обозвал Дыбенко «проклятым матросом» и заявил, что отныне ему не подчиняется. В результате Дыбенко начал стремительно терять авторитет у повстанцев и красноармейцев.

В те дни в Гуляйполе была популярна листовка. На ней были изображены маленький, плюгавый Дыбенко и огромный красавец Махно. От Дыбенко к Махно бежала толпа крошечных красноармейцев. Надпись на листовке, которую сочинил сам Н. Махно, гласила:

Большевику не веря,

Кричали все в одно:

«Не ври, как сивый мерин,

Мы все идем к Махно!»

Через полтора месяца после предложения Дыбенко «разогнать махновщину» вождь Красной армии Лев Троцкий «дал добро», объявив батьку «вне закона». Части Дыбенко были брошены против махновцев. Но красноармейцы заявили, что не будут исполнять приказы Дыбенко и при встрече с махновцами будут переходить под знамена батьки. Авторитет Махно в частях Красной армии был в те дни чрезвычайно высок, а у Дыбенко, наоборот, низок. Как сообщали политсводки, Дыбенко не снискал популярности в солдатских массах и не может вести за собой солдат. А. Коллонтай с обидой писала, что «к Павлу почему-то недружелюбное отношение» солдат. Дело в том, что Дыбенко не был для красноармейцев своим, выборным командиром, как Махно, а являлся назначенцем Москвы. Ну а какой партизан будет уважать назначенца из центра, да еще бестолкового и жестокого? Жестокость Дыбенко порой была просто патологической. Захватив Мелитополь, он, по воспоминаниям одного из участников, «столкнулся с ревкомом и компрометировал советскую власть, убив красноармейца». Вообще, Дыбенко достаточно часто прибегал к расстрелам, иногда расстреливая людей просто за критические замечания в свой адрес. Именно в это время из-за излишней жестокости погибает и его младший брат Федор. Убежденный анархист, он был растерзан своими же красноармейцами за необоснованные расстрелы подчиненных в марте 1919 года на станции Дебальцево. Но трагический конец брата ничему не научил Дыбенко. Он по-прежнему творил беззакония и щедро проливал чужую кровь, не отставали от комдива и его подчиненные.

Еще зимой 1919 года над Дыбенко не раз сгущались тучи, но их всегда разгонял верный Антонов-Овсеенко: «Председателю ВЦИК т. Свердлову, Наркомвоен Украины т. Подвойскому, Управляющему делами Временного Рабоче-Крестьянского правительства Украины т. Грановскому. На запросы о действиях командующего 1-й Заднепровской дивизией отвечаю:

…3. На заявление тов. Майзеля. Считаю совершенно недопустимыми голословные обвинения вроде “в штабе его (Дыбенко) немало темных личностей, отчетность, кажется, в штабе не ведется” и т. д.

Полагаю, что это обывательское, а не революционное отношение к делу. Повторяю заявление начальника дивизии по поводу “доклада т. Майзеля” – “это клевета”. Комгруппы Скачко будет предписано строжайше расследование.

4. Слухи и разговоры о противосоветских выступлениях т. Дыбенко им опровергаются самым категорическим образом… Газету “Боец за свободу” ведет ответственный редактор, присланный РОСТА, т. Астахов и редакционная коллегия из одних коммунистов. За газету отвечает военком Клейтман. В газете нет ни одного выпада против Советской власти, но, напротив, есть упреки Екатеринославскому исполкому за попустительство левым эсерам. Распоряжением тов. Дыбенко 21 февраля арестованы 5 человек боевого штаба левых эсеров (два из них убиты при вооруженном сопротивлении) и 7 анархистов (двое из отряда Махно), аресты производились по просьбе исполкома принять меры. Еще раньше при вступлении в Екатеринослав 27 января закрыта левоэсеровская газета “Борьба и труд” и арестованы девять левых эсеров. По заявлению исполкома Нижнеднепровска 23 февраля был убит левыми эсерами председатель исполкома; т. Дыбенко арестованы 18 левоэсеров, 4 убиты. С исполкомом происходят трения из-за поблажек со стороны исполкома анархистам и левым эсерам, в “Известиях” публикуют извещение о лекции Барона “Советская власть и анархизм”, а за пять минут до начала лекции ее запретили, и Дыбенко просили разогнать оружием собравшуюся толпу… К Григорьеву посланы люди для переорганизации его отрядов. Но Григорьев подчинен Дыбенко всего несколько дней. Выезжая в Екатеринослав, соберу дополнительные сведения. Командующий армиями Украинского фронта (Антонов-Овсеенко) 3 марта 1919 г. № 954».

Глава семнадцатая

Диктатор Крыма

На весну 1919 года, по планам Москвы, Заднепровской дивизии надлежало продолжать наступление против петлюровцев на Одессу и сдерживать на восточном направлении деникинцев. Но у Павла Ефимовича с Коллонтай были собственные планы. Оскорбленные снятием с наркомовских должностей и не простившие это Ленину и Троцкому, супруги задумали создать собственную республику, в которой могли бы без оглядки на московскую власть строить свой социализм. Лучшего места для создания такой республики, чем Крым, просто не было. А потому, вопреки всем директивам, Дыбенко неожиданно для всех самочинно развернул свою дивизию на Перекоп. Назначенная начальником политотдела Коллонтай своим авторитетом подмяла полковых и бригадных комиссаров, наладила выпуск газеты «Боец за свободу», в которую сама писала передовые статьи, усиленно пропагандируя идею освободительного похода на Крым.

Тем временем бесконечные жалобы на Дыбенко и его воинство, несмотря на усилия Антонова-Овсеенко, вызвали большое недовольство в Москве. Инспекция Льва Каменева, ознакомившаяся с положением дел на месте, доложила, что «армия Дыбенко кормится сама», т. е. грабит крестьянские хозяйства, а также захватывает эшелоны с углем и мануфактурой, фуражом и хлебом, которые направлялись с юга Украины в Советскую Россию. На этой почве у Дыбенко возник конфликт с местными большевиками и Проддонбассом. В конце апреля 1919 года было решено создать следственную комиссию для расследования фактов задержки и разграбления эшелонов частями Дыбенко. Над Дыбенко снова нависла угроза суровой кары. На этот раз за грабеж государственного имущества. Но произошедшие в апреле – мае 1919 года события заставили забыть об украинских художествах Павла Ефимовича.

В начале апреля 1919 победа над белыми казалась делом решенным. Одесса и Херсон были отбиты. Южному фронту и Махно был дан приказ наступать на Дон, при этом силы Южфронта должны были первым делом отбить Донбасс с его углем, а Махно – наступлением на Таганрог «подрезать» белых снизу. Что касается Дыбенко, то он своевольно повернул свои войска на Крым. Ленин слал Дыбенко телеграммы с приказом взять Ростов и не идти в Крым. ЦК РКП(б) не хотел пока напрямую конфликтовать с войсками Антанты, занимавшими в тот момент Севастополь. 21 марта 1919 года в дивизию Дыбенко пришел приказ на наступательную операцию. Командующий Харьковской группой войск Скачко, в соответствии с распоряжениями командующего Украинским фронтом и Реввоенсоветом, поставил боевую задачу 1-й Заднепровской дивизии: 1-й бригаде Григорьева – овладеть Одессой; 2-й бригаде закрыть Крымский полуостров, не входя туда, а ограничившись занятием Перекопа и Чонгара. 3-й бригаде Махно предписывалось выйти на линию Платовка – Мариуполь и удерживать ее. Приказ был вполне реальным и выполнимым, с учетом имеющихся сил и средств.

В начале наступление на Ростов шло успешно, но потом белые нанесли мощный контрудар. Генерал Шкуро ударил на стыке Махно и 13-й армии и, обратив в бегство части последней, опрокинул фронт. Пала Волноваха, был отрезан Мариуполь. Прорыв белых стремительно расширялся. Махно отстучал Дыбенко отчаянную телеграмму, требуя «немедленной посылки каких бы то ни было вооруженных сил». Дыбенко не удостоил его даже ответом. Не получив подкреплений, Махно начал отступать.

10 апреля Махно провел третий районный съезд махновских вольных советов. Съезд высказался против продразверстки, о мобилизации на фронт десяти мужских возрастов, о формировании против белых отрядов на местах. Но Дыбенко это почему-то взорвало. Он разразился телеграммой: «Всякие съезды, созванные от имени распущенного, согласно моему приказу, Военно-революционного штаба, считаются явно контрреволюционными, и организаторы таковых будут подвергнуты самым репрессивным мерам вплоть до объявления вне закона. Приказываю немедленно принять меры к недопущению подобных явлений. Начдив Дыбенко». Получив телеграмму, делегаты съезда приняли резолюцию протеста.

Между тем и сам Дыбенко заодно с Махно попал в щекотливое положение, будучи обвинен в незаконном захвате 90 вагонов муки и фуража, предназначенных для рабочих Донбасса. Потянулось следствие. «Дыбенко вышел совершенно чист; вина Махно оказалась не столь уж значительной, ибо было задержано им небольшое количество грузов ввиду совершенно исключительной обстановки», – констатировал Антонов-Овсеенко. Через две недели на Украину прибыл чрезвычайный уполномоченный Совета обороны член большевистского ЦК Л.Б. Каменев, и выяснилось, что никто из начальников в продовольственном вопросе за действия Махно и Дыбенко поручиться не желает.

Ну а что же сам Дыбенко? Глубоко наплевав на приказы главкома РККА И.И. Вацетиса, считавшего занятие Крыма преждевременным, так как это потребовало бы большого количества войск, которого и так едва хватало на создание сплошного фронта обороны, самовольно двинул подчиненные ему полки за Перекоп.

При этом Дыбенко подстраховался. Еще в марте 1919 года Коллонтай отправилась в Москву на съезд партии. По возвращении она рассказала мужу, что если даже большевистское руководство и будет недовольно самовольным занятием войсками Дыбенко Крыма, то никаких реальных репрессий не последует, т. к. Москва «победителей не судит». Посовещавшись, супруги приняли решение считать своей главной задачей занятие Крыма, куда и направить главные силы дивизии. Причем заранее штаб фронта ни о чем не извещать, а поставить всех перед свершившимся фактом – образованием Крымской Советской республики. Урегулирование этого вопроса с Лениным и другими вождями большевиков Коллонтай брала на себя.

Что касается В.А. Антонова-Овсеенко, то он, активно сопротивляясь требованиям И.И. Вацетиса и Л.Д. Троцкого о передаче части своих войск соседям на Южный фронт, вынужден был дать приказание войскам П.Е. Дыбенко двигаться на Мариуполь на помощь Н.И. Махно, сражавшегося с деникинцами. Хотя в том, что его комдив завернул в Крым, Антонов-Овсеенко не видел ничего страшного. В Москву он докладывал, что Дыбенко решил отвоевать Крым, так сказать, «в порядке частной инициативы» и не более того. Ситуация на Южном фронте командующего Украинским фронтом не сильно волновала.

Сам П.Е. Дыбенко, в оправдание своего броска на Крым, докладывал, что у него возникли трудности с отрядами из таврических матросов, которые в большом числе остались в Северной Таврии после немецкой оккупации и имели даже собственный партизанский флот из катеров и лодок. Значительная часть этих матросов была включена в сформированные в Северной Таврии и Екатеринославе полки, которые и отказывались выдвигаться на махновский и деникинский фронты, а всячески стремились в Крым. К 5 апреля 1919 года передовые части дивизии Дыбенко вышли к Перекопу. Белые также не имели в Крыму серьезных сил, а потому после непродолжительного боя отошли в глубь полуострова. Теперь, согласно плану Реввоенсовета и фронта, Дыбенко должен был организовать оборону, заперев противника в Крыму, и перебросить все силы для начала операции в Донецком бассейне, обороне которого от деникинцев в Москве придавали первостепенное значение.

Но не тут-то было! Дыбенко и не подумал останавливаться. Почти не встречая сопротивления, 1-я Заднепровская двивизия силами двух бригад прорвалась через Перекоп в Крым и уже через пять суток заняла Симферополь, а 17 апреля вошла в Севастополь.

Основная территория полуострова была легко занята, так как этому способствовали недовольство местного населения деникинскими порядками и эвакуация интервентов из Севастополя из-за восстания на французских кораблях. Однако при попытках занять Керченский полуостров, переправиться на Тамань и ударить по Деникину с тыла, начались неудачи. Керчь взять так и не удалось. Одновременно усилилось давление деникинских войск на махновцев в Северном Приазовье. В этих условиях Крым грозил превратиться в «мешок», выход из которого зависел от устойчивости махновского фронта, едва сдерживавшего деникинцев. Но Л.Д. Троцкий начал против Н.И. Махно кампанию в печати и всячески тормозил снабжение его войск.

Несмотря на бойкие доклады Дыбенко о «небывалых успехах», В.И. Ленин с тревогой телеграфировал председателю Совнаркома Украины Х.Г. Раковскому в Киев: «Насчет планов Дыбенко предостерегаю от авантюры – боюсь, что кончится крахом и он будет отрезан. Не разумнее ли его силами заменить Махно и ударить на Таганрог и Ростов. Советую трижды обдумать, решайте это, конечно, сами». Тревога В.И. Ленина не была напрасной. Уже через месяц во многом именно из-за отказа Дыбенко защищать Донбасс белые прорвались в шахтерский регион и, пользуясь малочисленностью противостоявших им войск, вышли в тыл советскому фронту. Этот прорыв привел к оккупации Советской Украины деникинцами в августе – декабре 1919 года и затягиванию всей Гражданской войны.

Понимая эту грустную перспективу и то, что Дыбенко из Крыма уже не вытащить, Реввоенсовет приказал В.А. Антонову-Овсеенко как можно быстрее перебросить все имевшиеся в наличии резервы на участок Донбассейн – Мариуполь. Но все имевшиеся резервы Дыбенко увел с собой в Крым, и прикрывать фронт теперь было нечем. Дело в том, что помимо своей дивизии Дыбенко самовольно прибрал к рукам и главную ударную силу Украинского фронта – автобронедивизион особого назначения матроса Селявкина, имевший даже танки, оставленные французами под Одессой. Чтобы хоть как-то умерить гнев Ленина, Дыбенко отправляет ему один из захваченных танков в подарок. Ленин подарок принял, и даже велел наградить Дыбенко только что учрежденным орденом Красного Знамени, но его отношение к Павлу Ефимовичу не улучшилось.

Впоследствии В.А. Антонов-Овсеенко в своих воспоминаниях с горечью вынужден был признать: «Фантастическая мечта – прорваться в Керчь, оттуда создать угрозу тылам Добровольческой армии, фантастическая, благодаря господству на Черном море враждебного нам союзного флота, увлекла командукра. Конечно, в вырисовывающейся обстановке следовало, во всяком случае, отказаться от активных операций в Керченском направлении и две трети сил П.Е. Дыбенко перебросить на Таганрогское направление».

За низкую дисциплину на Украинском фронте, выразившуюся в самовольном занятии Крыма дивизией Дыбенко и срыве операции по обороне Донбаса, в начале мая 1919 года ЦК РКП(б) объявило строгие выговоры наркомвоенмору Украины Н.И. Подвойскому и командующему Украинским фронтом В.А. Антонову-Овсеенко. Что касается Дыбенко, то он, как беспартийный, наказанию ЦК не подвергся.

* * *

Как бы то ни было, но для Дыбенко сбылась его заветная мечта – теперь он стал даже не одним из советских комиссаров, а фактическим главой и диктатором собственной республики! Отныне, как считал Дыбенко, он мог уже на равных общаться и с Лениным, и с Троцким.

Дыбенко почувствовал себя триумфатором. В начале мая он провозглашает создание собственной Крымской советской армии (9 тысяч солдат), которая отныне не подчинялась Украинскому фронту. Став военным диктатором Крыма и обосновавшись в своей столице Симферополе, Дыбенко создает «под себя» Крымскую Советскую Социалистическую Республику в составе РСФСР.

Все вопросы во всех сферах жизни полуострова отныне решали только лично Дыбенко и Коллонтай, функции Советов и даже руководящих партийных органов были сведены на нет. Л.Д. Троцкий, заявив, что в Крыму красноармейские части «заражены дыбенковщиной», прекратил их снабжение.

Пожалуй, одним из наиболее характерных свойств характера Дыбенко было его невероятное самомнение. В Самаре в свое время он объявлял себя то «главой Самарской республики», то «полководцем армии новой революции», на Украине приказывал именовать себя не иначе как «красным украинским генералом». Теперь в Крыму он возжелал стать председателем Крымского Совнаркома. От идеи официально провозгласить себя главой Крыма Дыбенко все же отговорила умная Коллонтай, понимавшая, что это вызовет резкое неприятие в Москве. В образованном супругами Крымском советском правительстве сам Дыбенко занял лишь должность наркома по военным и морским делам. Но так как этого Павлу Ефимовичу показалось мало, он именовал себя еще председателем Реввоенсовета Крыма, а заодно и командующим Крымской армией. Верный И.П. Петриковский стал начальником штаба Вооруженных сил Крыма. А.М. Коллонтай прибрала всю реальную политическую власть на полуострове, официально числясь начальником политического управления. Особенностью крымских условий в период властвования П.Е. Дыбенко было то, что в политической жизни полуострова, кроме большевиков, открыто принимали участие другие левые партии Крыма – эсеры, меньшевики, анархисты. Но заслуг Дыбенко и Коллонтай в этом не было, так как именно П.Е. Дыбенко и настаивал на «более решительных мерах» в отношении реальных и мнимых врагов советской власти.

Чтобы задобрить В.И. Ленина, Коллонтай с Дыбенко разыскали в Крыму его младшего брата Дмитрия. Они определили его членом обкома партии и назначили наркомом здравоохранения и социального обеспечения. 6 мая 1919 года в Крыму образовалось рабоче-крестьянское правительство Крымской Советской Социалистической Республики. В состав этого правительства, помимо Д.И. Ульянова, вошли: П. Дыбенко, И. Назукин, Ю. Гавен… Но Ленин на внезапную карьеру своего брата никак не отреагировал. Тогда, посовещавшись, Дыбенко с Коллонтай пошли дальше и назначили младшего Ульянова председателем Совнаркома Крымской Советской Социалистической Республики. Таким образом, отныне формально все вопросы между двумя социалистическими республиками должны были решать два брата, сами же Коллонтай с Дыбенко оставались как бы в стороне.

Узнав о высоком назначении своего младшего брата, Ленин оценил хитрый ход Дыбенко с Коллонтай. Но не так, как им мечталось.

– Да, у нас одинаковая фамилия. Но Дмитрий полный дурак, способный разве что жевать печатные пряники! – такова была дословная реакция Ильича на новость.

Что касается Коллонтай, то она фактически и руководила правительством Крыма, подмяв тихого и неавторитетного доктора Дмитрия Ульянова. Помимо этого, А.М. Коллонтай читала лекции в школе политсостава, проводила беседы с красноармейцами, издавала свой журнал и газету, а также написала брошюру-агитку «Будь стойким борцом».

Режим в советском Крыму образца весны 1919 года лучше всего характеризует данное ему народное определение – «дыбенковщина». По воспоминаниям очевидцев, Дыбенко знал тогда только один метод убеждения – расстрел. Он приказывал расстреливать служащих за уход с места работы, расстреливал «распространителей слухов» и «паникеров». А.М. Коллонтай комментировала эти события в своем дневнике: «Паша проявился, как недисциплинированный, самолюбивый, вспыльчивый тип».

14 апреля 1919 года, т. е. спустя всего три дня после вступления красных войск в Симферополь, была образована Крымская чрезвычайная комиссия (КрымЧК). Кроме нее, в Крыму при Дыбенко действовали шесть прифронтовых ЧК и несколько особых отделов. Одновременно Крым был покрыт сетью городских и уездных ЧК. Кроме ЧК и особых отделов, карательные функции осуществляли и военные коменданты. Все они арестовывали, выносили приговоры и карали. При этом будем объективными, но в период «дыбенковщины» в Крыму, несмотря на репрессии и беззаконие, массового террора все же удалось избежать, хотя в Крым вернулись ревкомы, зарекомендовавшие себя в прошлом именно проводниками террора. Дело в том, что многие местные руководители противились самочинным расправам. Большевистский центр не смог прислать в Крым своих назначенцев, а местные большевики не были заинтересованы в жестоких репрессиях. Если акты насилия тогда в Крыму и совершались, то в основном пришлыми кадрами по линии крымской Красной армии.

Крымский исследователь Д.В. Соколов писал, что называть период правления П.Е. Дыбенко в Крыму в 1919 году «бескровным» можно лишь в сравнении с иными периодами господства большевиков в Крыму – террор и репрессии были, но они были не такими масштабными. Так, на одном из заседаний Совнаркома Крымской ССР в мае 1919 года обсуждался вопрос о «массовых неоправданных расстрелах, проведенных органами ЧК в Крыму» и было принято решение вместо органов ЧК образовать в Крыму особый отдел при реввоенсовете крымской Красной армии, а по факту расстрелов, произведенных органами ЧК, провести расследование. С одной стороны, это объективно способствовало нормализации жизни на полуострове. Но была более глубинная причина реорганизации ЧК. Дело в том, что Дыбенко не удовлетворяла действовавшая у него под боком независимая контрразведка Дзержинского, и он ее просто ликвидировал. Реорганизация была произведена в июне 1919 года. В основных городах Крыма были образованы контрольные пункты указанного особого отдела, которые взяли на себя функции одновременно органов военной контрразведки и местных ЧК. При этом известно и об имевших место случаях неконтролируемых властями репрессий. Так, в мае 1919 года в Армянске пьяные красноармейцы отвели на пустырь протоиерея Владимира Веселицкого, где привязали его к столбу веревками и стали подвергать пыткам, от чего священник умер. Тело протоиерея убийцы бросили на городской площади и запретили хоронить.

Разобраться с Дыбенко в Симферополь был послан В.А. Антонов-Овсеенко. Позаседав в Симферополе, друзья отправились на Керченский полуостров посмотреть линию фронта с белыми. Дыбенко заверял старшего товарища, что англичане и французы соблюдают строгий нейтралитет, а без их поддержки белые дальше не сунутся. Неожиданно в этот момент с моря раздались залпы – это эскадры союзников начали обрабатывать снарядами позиции дыбенковских войск. «Под прикрытием их огня противник пытается охватить десантом наши фланги, – писал впоследствии в мемуарах В.А. Антонов-Овсеенко, – панические слухи. Дрогнули наши передовые части. Но спокойствие штаба передается фронту. Атака неприятеля отбита».

На самом деле белые еще по-настоящему и не атаковали, а только провели разведку боем. Однако этого уже хватило, чтобы войска Дыбенко охватила паника. До этого времени дыбенковцы воевали то с убегающими в Германию деморализованными немцами, то с полубандитскими петлюровскими формированиями, а то и вовсе с обыкновенными бандитами. С настоящими регулярными частями Добровольческой белой армии они должны были столкнуться впервые и этого столкновения боялись. Понимая, что долго Дыбенко в Крыму не продержится, Антонов-Овсеенко поспешил убраться в Мариуполь к Махно. На прощание Павел Ефимович заверил старого друга, что в ближайшие дни разработает блестящую военную операцию. Его армия нанесет сокрушительный удар через Керченский пролив и Таманский полуостров, потом выйдет в тыл Деникина и разгромит его, поставив победную точку в Гражданской войне на юге России. Уезжая, Антонов-Овсеенко оставил Дыбенко в помощь молодого, но уже хорошо зарекомендовавшего себя на фронтах Гражданской войны бывшего прапорщика Ивана Федько. И Дыбенко, и Федько сразу понравились друг другу и сдружились на долгие годы. Но дружба дружбой, а в реальности помочь Дыбенко в Крыму Федько ничем так и не сумел.

* * *

9 мая 1919 года в штабе Крымской армии узнали о мятеже атамана Григорьева. Следуя примеру Дыбенко, он объявил себя главой нового государства – Херсонщины и Тавриды со столицей в Одессе. В выпущенном «универсале» (декларации) Григорьев обещал своим новым подданным «свободу торговли, защиту собственности и свободные при участии всех партий (кроме большевиков) советы…» Собранные Григорьевым военные силы были впечатляющими: свыше 20 тысяч штыков и сабель, 6 бронепоездов, более полусотни орудий и свыше семисот пулеметов. При этом Григорьев не собирался оставаться в первоначальных границах, а усиленно занялся увеличением своей атаманской республики. Под угорозой оказались Николаев, Херсон, Одесса и Харьков. 11 мая войска Григорьева вошли в Екатеринослав и Кременчуг, а спустя всего день дошли до Золотоноши и открыли себе дорогу на Киев. В планах Григорьева значился и Крым.

Новость потрясла Дыбенко. Во-первых, в Григорьеве он увидел конкурента. Во-вторых, выступление Григорьева было во многом спровоцировано именно своевольными и эгоистическими действиями самого Дыбенко. Самоустранившись от руководства отрядами Григорьева и Махно, он скрылся в Крыму, где занялся исключительно устройством своего нового государственного образования, нисколько не интересуясь, чем занимаются подчиненные ему атаманы, и теперь в Москве это могли ему припомнить. В-третьих, только что посланные Дыбенко на Донбасс три полка в полном составе перешли на сторону Махно. О переходе на сторону Махно и Григорьева говорили и в других полках. Наконец, созданная Григорьевым республика бросала тень на саму дыбенковскую Крымскую республику. Приняв решение об уничтожении «империи Григорьева», Ленин вполне мог отдать распоряжение и о последующей ликвидации республики Дыбенко.

В Москве быстро оценили опасность мятежа Григорьева. Для борьбы с ним был создан особый штаб во главе со старым большевиком бывшим луганским слесарем К.Е. Ворошиловым. Для борьбы с григорьевцами стягивали все, что только можно, в т. ч. и отряды еще одного малороссийского атамана, А.Я. Пархоменко. Что касается Дыбенко, то ему пришло указание вывести часть войск из Крыма и занять фронт на участке от Александровска до Екатеринослава. Дыбенко однозначно давали понять, что с его идеей Крымской республики пора заканчивать, пора исправлять совершенные ошибки и уничтожить мятежного атамана.

Но Дыбенко не спешил посылать части крымской советской армии против Григорьева. В те дни П.Е. Дыбенко диктовал секретарше Коллонтай свои мемуары «В недрах царского флота». Диктовка мемуаров закончилась адюльтером. Влюбчивый диктатор соблазнил молоденькую секретаршу Коллонтай. Александра Михайловна была вне себя от ревности. Она решила в очередной раз порвать с изменником Дыбенко «навсегда». После скандала Коллонтай уехала из Симферополя в Харьков, к «старым товарищам», которые пристроили ее на должность наркома пропаганды Советской Украины.

Вскоре из Москвы зазвучали угрозы: в случае неисполнения приказа о направлении войск против Григорьева объявить Дыбенко вне закона. Делать нечего, и Павел Ефимович покинул Крым, оставив там за себя нового друга Федько. Прибыв 15 мая 1919 года на григорьевский фронт, Дыбенко издал грозный приказ, в котором потребовал от командиров и комиссаров смелости и беспощадности. При этом Дыбенко попытался объявить себя командующим фронтом. Но его быстро поправили, заметив, что права командующего фронта уже имеет К.Е. Ворошилов и второго комфронта не надо. Обиженный Дыбенко объявил подчиненные ему войска армией, а себя соответственно командармом. Но и тут произошел облом. Ворошилов своим приказом низвел дыбенковскую армию до дивизии, а самому Дыбенко приказал именоваться комдивом. Этот приказ взбесил героя Октября. Посудите сами! Какой-то никому не известный луганский слесарь шлет приказы тому, кому советская власть обязана самим фактом своего появления, тому, кто держал в своих руках не только судьбы вождей революции, но и судьбу всей России, тому, кто только что создал собственную республику. И после этого его, как в издевательство, назначают обычным комдивом! Свою неприязнь к выскочке Ворошилову Павел Ефимович пронесет через всю свою оставшуюся жизнь. Заметим, что после устроенного скандала и Ворошилов не будет никогда питать к Дыбенко дружеских чувств.

Тем временем банды Григорьева, стремясь не вступать в серьезные бои, медленно отходили на юго-запад. П.Е. Дыбенко, не очень разбираясь в реальном военном деле, предусмотрительно оставил за собой лишь общее руководство войсковой группировкой, ведение же реальных боевых действий возложил на опытного и храброго А.Я. Пархоменко. 17 мая в донесении с екатеринославского участка в штаб П.Е. Дыбенко докладывали: «Части противника разбиты, его остатки, не останавливаясь у Пятихатки, удирают на Александровск…»

Но серьезно воевать с Григорьевым не пришлось. История с атаманом закончилась совершенно неожиданно и для Ворошилова, и для Дыбенко. Решив объединить силы для борьбы с большевиками, батька Григорьев поехал на переговоры с батькой Махно. Во время переговоров батьки так и не смогли договориться, кто из них кому подчиняется. Произошла ссора, переросшая в перестрелку. Как выяснилось, Махно стрелял лучше, он и пристрелил Григорьева.

Едва Дыбенко узнал о безвременной кончине мятежного комбрига, он, не спрося разрешения Ворошилова, рванул обратно в Крым. К этому моменту белые уже перешли на Керченском полуострове в наступление и медленно продвигались на запад. Полки Дыбенко, привыкшие воевать с атаманами, не желали драться с настоящим противником и откатывались без особого сопротивления. Всюду царил беспорядок и анархия, грабежи и бандитизм. Дыбенко с надеждой ждал помощи Москвы. Но Ленин молчал. Зато пришла телеграмма от наркома здравоохранения Н.А. Семашко, в которой тот ставил Дыбенко задачу немедленно превратить Крым в советскую здравницу, для чего охранять все имеющиеся там дворцы. Но Дыбенко было уже не до дворцов. Армия Деникина прорвала фронт на Донбассе и частью сил двигалась на Перекоп и Чонгар. Дыбенко направил к Махно несколько политработников, чтобы договориться о совместных действиях, но мятежный батька прибывших комиссаров расстрелял. Кроме этого, Махно снял свои полки с линии Мариуполь – Волноваха и отвел их к Гуляйполю на переформирование в 7-ю Украинскую советскую дивизию. В образовавшуюся брешь сразу же кинулась Дикая дивизия генерала Шкуро. Посланный остановить казаков Федько с задачей не справился. Шкуро быстро продвигался вперед.

Было очевидно, что Крымской республике Дыбенко пришел конец. 16 июня 1919 года Павел Ефимович собрал экстренное совещание руководства, на котором уже не обсуждали вопросов обороны Крыма, а говорили лишь о том, как быстрее эвакуироваться. Пока совещались и собирались, у Судака и Коктебеля высадился белый десант генерала Слащева, а казаки Шкуро прорвались к Мелитополю. После этого началось повальное бегство и дезертирство. Сам Дыбенко и ближайшие к нему лица прорывались из Крыма на Херсон в сопровождении бронепоездов. Остальные – кто как сумел.

26 июня 1919 года Крым полностью перешел в руки Деникина. При этом отряды Дыбенко, даже не пытаясь зацепиться в Северной Таврии, сразу откатились за Днепр. Из-за повального дезертирства они сократились более чем вдвое. Оставшиеся были настолько деморализованы, что сдали белым Херсон, бежав от трех казачьих сотен. Вчерашний диктатор потерял все – и Крым, и армию. Когда же Дыбенко немного пришел в себя, то первым делом объявил остатки своего воинства особой Крымской армией, а себя самолично наделил правами командарма.

* * *

Но крымская армия П.Е. Дыбенко так и осталась только на бумаге. Дело в том, что, пока Павел Ефимович воеводствовал в Крыму, произошло реформирование частей Красной армии. Украинский фронт был ликвидирован, а вместе с ним остался не у дел старый друг Антонов-Овсеенко. Вместо Украинского фронта были созданы 12-я и 14-я армии. Дыбенко расчитывал, что возглавит одну из них, но его проигнорировали. 12-ю армию возглавил опытнейший военачальник, бывший генерал-майор и георгиевский кавалер Н.Г. Семенов, которому П.Е. Дыбенко и в подметки не годился. 14-ю же армию отдали недругу Дыбенко К.Е. Ворошилову. Более того, вверенные Дыбенко войска были переданы именно в состав 14-й армии, и Ворошилов приказал из них сформировать Крымскую дивизию, командовать которой он поручил Павлу Ефимовичу. Таким образом Ворошилов, возможно сам того не желая, уже во второй раз унизил бывшего наркомвоенмора. Заметим, что Дыбенко был не одним представителем старой революционной гвардии, которых именно тогда начали задвигать на второстепенные должности. В той же 14-й армии находился тогда и известный нам матрос А.Г. Железняков. Он тоже пытался претендовать если уж не на дивизию, то хотя бы на бригаду. Но получил под начало всего лишь бронепоезд. Дыбенко негодовал. Ведь его обходили в служебном положении уже не только какие-то слесари, но и классовые враги – бывшие царские генералы. В это время Дыбенко умоляет Коллонтай простить его за «крымские шалости», а когда та великодушно прощает, просит ее обратить внимание ее московских друзей на ту вопиющую несправедливость, которая творится в отношении него. И Коллонтай начинает работать в этом направлении.

Между тем белые продолжали наступление. Были захвачены Скадовск, Каховка, Никополь, Александровск. Около Одессы и Очакова находились французские корабли. Ворошилов приказал дивизии Дыбенко удерживать участок фронта от Херсона до Екатеринослава. С этой задачей Дыбенко не справился. Он оставил открытым свой правый фланг, подходивший к Днепровскому и Бугскому лиманам. Разумеется, этой ошибкой сразу же воспользовались белые. Затем был потерян Екатеринослав. После этого опасность обхода нависла уже и над левым флангом Крымской дивизии.

Из показаний П.Е. Дыбенко во время следствия в 1938 году: «После моего освобождения и возвращения из Крыма в Советскую Россию я в период Гражданской войны командовал дивизией на Украине и терпел ряд поражений. Должен признаться, что эти поражения явились результатом того, что я рассматривал свое участие в Гражданской войне с точки зрения личных интересов, поэтому попустительствовал грабежам и насилиям над населением. Терпя систематические поражения я, в конечном итоге, окончательно подорвал бы свой авторитет и потерял бы положение, которое занимал, с другой стороны я радовался поражениям РККА. Был случай, когда я содействовал Белой армии в разгроме частей РККА – это было в июне 1919 года. Я тогда командовал Крымской армией, которая под давлением белых отходила на Херсон, Николаев, Александровск. К.Е. Ворошилов в это время был назначен командармом-14 и вел бои на подступах к Екатеринославу. Я получил приказ Крымскую армию переименовать в дивизию и перейти в подчинение Ворошилова. Я отказался исполнять этот приказ, вследствие чего белогвардейцы взяли Екатеринослав. Это я сделал не как антисоветский человек, а из обиды на Ворошилова. В 1919 году я впервые встретился с Ворошиловым в Елизаветграде во время подавления григорьевского мятежа. Ворошилов отрицательно относился ко мне и плохо отзывался в беседе со мной о моем брате, убитом под Дебальцами. Мой брат – старый эсер, командовал дивизией и своими же красноармейцами был убит под Дебальцами, когда он хотел расстрелять нарушителей дисциплины. То, что меня снизили с должности командарма в комдивы и направили в подчинение к Ворошилову, вызвало у меня большое озлобление против него. Желая его дискредитировать, я сорвал операцию и дал белым ворваться в Екатеринослав. С этого времени я все годы всегда с неприязнью относился к Ворошилову».

Исправить положение с Екатеринославом Ворошилов поручил И.Ф. Федько. Тот ворвался в город и даже дошел до его центра, но через сутки, понеся большие потери, был выбит белыми.

Именно тогда, забыв старые обиды, к Дыбенко обратился Махно, прося прислать патроны и установить общий с красными фронт. Поставленный большевиками вне закона, батька Махно со своим трехтысячным отрядом продолжал сдерживать наступление белых на правом берегу Днепра у Екатеринослава. Агенты советского информационного отдела 14-й армии докладывали, что даже Азовско-Черноморская флотилия, располагавшаяся на Днепре, «находилась в веденье Махно», в частях чувствуется «идейная тяга к батьке Махно». На сторону Махно тогда перешло несколько тысяч красноармейцев из дивизии Дыбенко, экипажи двух бронепоездов. Дыбенко от нового союза с Махно отказался.

В те дни положение не только для Крымской дивизии, но и для всей 14-й армии сложилось критическое. Белые уже взяли Одессу, Вознесенск, Черкасы и Переяслав. Под Жабокричем и Крыжополем хозяйничали петлюровцы. Далее к югу действовали румыны и бесчисленные атаманы. Целые полки Красной армии оказывались в окружении и истреблялись. Под станцией Верховцево, при попытке прорыва из окружения, погиб Анатолий Железняков. 30 августа под Коростенем попал под огонь вражеского пулеметчика и погиб легендарный комдив Николай Щорс. Советский фронт рушился. В воздухе пахло разгромом.

В это время дивизия Дыбенко, которая к тому времени получила 58-й порядковый номер, отступив из-под Херсона и Екатеринослава, окопалась в Николаеве. Воевать с противником Дыбенко особо не торопился. Зато, оказавшись в Николаеве, он решает, по своему обыкновению, установить в городе личную диктатуру. По сообщениям местного исполкома Советов, Дыбенко и его штаб «воевали» с советскими властями, с коммунистами, а его красноармейцы грабили город и горожан. Но на этот раз местные коммунисты изловчились. Они обманом заманили и арестовали знаменитого комдива. Четыре дня Дыбенко просидел под замком, вновь ожидая расстрела за свои злодеяния. Выпустили Павла Ефимовича только после прямого вмешательства наркомвоенмора Украины Н.И. Подвойского, уступившего стенаниям Коллонтай. Дело в том, что Дыбенко для местной уездной власти являлся «человеком Москвы» и «историко-революционной личностью», а потому покарать его даже за очевидные преступления без санкции свыше было непросто. Поэтому местные власти и освободили Павла Ефимовича по приказу Н.И. Подвойского, хотя тот же Подвойский после этого немедленно отстранил Дыбенко от занимаемой должности, как не соответствующего ей. При этом Подвойский не исключал нового разбирательства с Дыбенко, которое грозило Павлу Ефимовичу за все сотворенные им безобразия девятью граммами свинца. Подумать только, за какие-то несколько месяцев судьба сыграла с Дыбенко злую шутку. Вначале он стремительно превратился из командира дивизии в диктатора самостоятельной республики и командующего армией, затем столь же стремительно вновь стал обычным комдивом, а потом и вовсе оказался выброшенным на обочину жизни.

Впрочем, в Киеве Павла Ефимовича уже ждала верная Коллонтай, имевшая на руках бумагу о зачислении Дыбенко слушателем Академии Генерального штаба. Направление на учебу имело для Павла Ефимовича, помимо спасения от грозившего ему расстрела, еще один выигрышный момент. Поотиравшись в академии хотя бы несколько месяцев, Дыбенко впоследствии имел бы весомые аргументы претендовать на должность командарма. Думается, что Ворошилов с легким сердцем избавился от Дыбенко, т. к., кроме неприятностей, толку от него все равно не было никакого.

Относительно истинной причины спешного изъятия Коллонтай мужа из действующей армии на Украине существует и другая версия. Дело в том, что вокруг смерти комдива Щорса, матроса Железняка (который одновременно с дыбенковской Крымской республикой собирался учредить собственную – Донскую) и его друга комдива Киквидзе до сих пор идут споры. Ряд историков небезосновательно считают, что обоих просто устранили люди Троцкого, который как раз в это время начал тотальную зачистку наиболее одиозных «полевых командиров» в руководстве Красной армии на Украине. При этом мы знаем, что Троцкий всегда крайне негативно относился к Дыбенко. Вполне возможно, что, узнав из своих московских источников о готовящейся ликвидации, Коллонтай и поспешила спасти своего мужа от вполне реальной пули в затылок. Заметим, что в те же дни без суда был расстрелян популярный комбриг Приднепровской бригады «самостийник» А. Богунский. В августе при невыясненных до конца обстоятельствах погибли два других известных украинских комбрига – Т. Черняк и В. Боженко. Спустя некоторое время по той же схеме на Дальнем Востоке будут убраны популярный партизан-анархист Я. Тряпицын и эсерка-максималистка Н. Лебедева-Кияшко…

Переведенная в 1918 году из Петрограда в Москву Академия Генерального штаба размещалась на Воздвиженке в особняке бывшего Императорского общества охоты. Любопытно, что, прибыв на учебу, Дыбенко обнаружил среди слушателей и своего заместителя Федько, который был изгнан из дивизии вслед за ним.

Так как Павел Ефимович не имел даже законченного среднего образования, учиться ему было, прямо скажем, не легко. Выручала Коллонтай, которая вначале сама изучала лекции и читала учебники, а потом уже все прочитанное вбивала в голову своему супругу. Так вместе и грызли гранит военной науки. Но задержался Дыбенко в академии всего на месяц. С одной стороны, он явно тяготился учебой, тем более что академия свою задачу для него уже выполнила. Он был вытащен в самый критический момент с Украинского фронта. Теперь, пусть и не окончив даже ускоренного курса академии, он тем не менее прослушал несколько лекций и считал себя вполне теоретически подготовленным для командования армией. В Мокве засиживаться смысла не было. Пока шла война, надо было делать карьеру. Если отсидеться до конца войны в академии, то можно было поспеть к шапочному разбору, когда все лучшие места окажутся занятыми выдвиженцами военной поры. Однако ни армии, ни корпуса Дыбенко снова не дали. Пришлось довольствоваться должностью комдива 37-й стрелковой дивизии, входившей в 10-ю армию под командованием А.В. Павлова (член реввоенсовета Б.Д. Михайлов). А.В. Павлов был из поручиков военного времени. Гражданскую войну начинал с командира небольшого отряда на Украине, потом командовал полком, дивизией. Отличился при Златоустовской операции 1919 года, за что и получил под начало армию. Таким образом, Дыбенко снова оказывался в подчинении человека, который изначально стоял неизмеримо ниже его в советской военнно-служебной иерархии. Удалось ему на этот раз унять свою гордыню, нам неизвестно.

Глава восемнадцатая

Матрос-кавалерист

К моменту назначения Дыбенко 10-я армия занимала позиции по линии станица Усть-Медведицкая – станица Качалинская-Дубовка. По замыслу планировавшейся наступательной операции, армия наносила удар своим правым флангом на станицу Нижне-Черскую, а левым – на Качалинскую. Затем предполагалось общее наступление на Царицын.

В состав дивизии Дыбенко входили три полка и кавалерийская бригада, штаб размещался севернее Царицына, на берегу Волги, в городке Дубовка. Из починенных Дыбенко наиболее колоритной фигурой являлся командир кавбригады П.В. Курышко – прирожденный кавалерист, георгиевский кавалер и известный кавалерийский командир. В РККА Курышко был известен своим умением не теряться в сложнейшей обстановке, необыкновенной храбростью и шестнадцатью ранениями.

Несколько осмотревшись, Дыбенко неожиданно для всех принимает неожиданное самовольное решение. Он приказывает Курышко отправиться во главе кавбригады в набег по белым тылам. Сам отправляется с бригадой, бросив дивизию на произвол судьбы. Поступок на первый взгляд странный. Но он имел предысторию. Дело в том, что к этому времени характер Гражданской войны уже полностью определился, как войны маневренной. При этом главной ударной силой противоборствующих сторон стали крупные кавалерийские соединения. Слава 1-й Конной армии Буденного, червонных казаков Примакова, кавалеристов Котовского, Гая и Пархоменко была в зените. Именно кавалерия стала наиболее элитарным и популярным родом войск РККА, недаром плакаты гласили «Пролетарий, на коня!» А посему, быстро поняв, что отныне путь к настоящей славе начинается именно с кавалерийского седла, Коллонтай и посоветовала мужу садиться на того самого пролетарского коня. Эпоха революционной матросской героики уже заканчивалась, начиналась эпоха красных кавалеристов. И мудрая Коллонтай принялась лепить из вчерашнего матросского вожака будущего «красного Мюрата». Разумеется, более комичной картины, как матрос на лошади, и представить трудно, но, вняв советам жены, Дыбенко сменил бескозырку на буденновку, чтобы снова оказаться «на коне» как в фигуральном, так и в прямом смысле. Именно поэтому, бросив вверенную ему дивизию, он и отправился в рейд «за славой» с кавалеристами Курышко.

Но красивого дебюта не получилось, прорваться далеко в тыл белым не удалось. После небольшого начального успеха бригада понесла серьезные потери и вынуждена была отойти. За время отсутствия Дыбенко, воспользовавшись бездействием его неуправляемой дивизии, белые успешно атаковали и выбили соседнюю с ней 38-ю дивизию из станицы Качалинской. Разгневанный своеволием Дыбенко, командарм Павлов приказал ему контратаковать кавбригадой фланг белых, наступавших на 38-ю дивизию. Дыбенко с Курышко контратаковали, но положения исправить не смогли и были отброшены с еще большими потерями. Спустя некоторое время 10-й армии все же удалось не только выправить положение, но продвинуться вперед и отбить станицу Качалинскую у сводного Кубанско-Терского конного корпуса генерала С.М. Топоркова.

Из приказа по войскам 10-й Красной армии Кавказского фронта: «Город Царицын № 69 26 января 1920 г. Начдив 37-й стрелковой дивизии тов. Дыбенко награждается золотыми часами ВЦИК за № 266 за умелое командование кавбригадой в декабрьской операции, когда ловким маневром зашел в тыл противника и заставил его поспешно отступить, что способствовало успешному наступлению армии».

Прочитав приказ о награждении, возникает вопрос, почему Дыбенко во время штурма Царицына не командовал вверенной ему дивизией, а вступил в командование одной кавбригадой, у которой имелся свой, куда более опытный и грамотный командир? Любопытно, что за те же успешные боевые действия той же кавбригады Дыбенко был вскоре награжден вторично. Из приказа РВСР № 97: «Награждается… орденом Красного Знамени бывший начальник 37-й стрелковой дивизии тов. Дыбенко Павел Ефимович, за то, что во время боев на подступах к г. Царицыну… командуя бригадой, искуссным маневром вошел в тыл кавалерийской группы противника, принудив ее поспешно отступить и бросить большое число орудий и прочего военного имущества… Указанный маневр дал возможность частям 10-й армии занять прочное положение для дальнейших действий против Царицына, который 3 января 1920 г. пал под ударами 10-й и 11-й армий».

П.Е. Дыбенко за один и тот же успех награждается дважды. Вначале следует награда уровня командующего фронта – золотые часы, а потом уже высшая награда Реввоенсовета Республики – орден Красного Знамени. Но ведь за один и тот же подвиг два раза награждать не положено! В годы Гражданской войны это правило также соблюдалось, но только не в случае с Дыбенко. При этом двукратное награждение П.Е. Дыбенко за один и тот же успех – это, возможно, вообще единственное в своем роде исключение за все время Гражданской войны.

Фактически во время успешного рейда кавбригады Курышко командир 37-й дивизии, как и в предыдущий раз, просто «находился при бригаде», тогда как фактически ею командовал тот, кто умел это делать лучше всех других. Это подтверждают и воспоминания сподвижника Курышко И.П. Зарайченкова. Из воспоминаний ясно, что в рейд была отправлена бригада во главе именно с Курышко.

Что же касается «дождя наград», которые обрушились на Дыбенко после взятия Царицына, то, думается, здесь не обошлось без Коллонтай и ее друзей из партийной верхушки. При этом, будучи в должности обычного комдива, в отрыве от дружков-матросов, Дыбенко был Москве не опасен. К тому же Дыбенко под влиянием Коллонтай все больше и больше переходил в лагерь идейных большевиков. Да, советская власть жестко отстранила Дыбенко от первых государственных должностей. Но та же советская власть все равно желала видеть Дыбенко в своих рядах, как один из символов революции, ну а символ революции не должен терпеть поражений от врагов. Что касается неутомимой Коллонтай, то, используя все эти факторы, она уже начала лепить из своего супруга не только образ легендарного матросского вожака-революционера, но и образ выдающегося пролетарского полководца. Кстати, Курышко за взятие Царицына никаких наград не получил.

Что касается П.Е. Дыбенко, то впоследствии вместе с А.М. Коллонтай он напишет достаточно интересный очерк «На подступах к Царицыну», в котором со многими подробностями и юмором расскажет о рейде кавалерийской бригады по белым тылам. При этом по прочтении невозможно понять, кто все-таки командовал кавбригадой, Дыбенко или Курышко? Авторы сочинения упорно обошли этот вопрос своим вниманием. Случайно ли? Сам же П.В. Курышко ничего в защиту своей чести и достоинства к этому времени сказать уже не мог, так как в 1921 году геройски погиб в Грузии.

Заметим, что история с рейдом во главе кавалерийской бригады по белым тылам под Царицыном явилась самым главным подвигом П.Е. Дыбенко на протяжении Гражданской войны. Но если считать, что бригадой все же командовал опытный Курышко, а не дилетант Дыбенко, то у Павла Ефимовича практически не останется больше в активе никаких полководческих успехов.

Кстати, у Дыбенко и после взятия Царицына была реальная возможность продемонстрировать всем свой полководческий талант, но он ею почему-то не воспользовался. Дело в том, что помимо золотых часов и ордена Дыбенко был награжден еще новым назначением на должность командира кавалерийской дивизии. Должность комдива конной дивизии считалась намного престижней командира дивизии пехотной, особенно во время предполагаемого стратегического наступления. Находясь на острие удара, кавалерия первой преследует врага и первой вступает в оставляемые противником города, поэтому кавалерийские начальники обычно снимали куда больший урожай наград, чем их пехотные коллеги. Новое назначение следует считать еще одной неофициальной наградой герою революции.

3 марта 1920 года Дыбенко принял у Г.Д. Гая командование прославленной 1-й Кавказской кавалерийской дивизией, которая должна была стать одним из главных козырей РККА в предстоящем наступлении на белых на Северном Кавказе. Так как воевать предстояло на землях Донского и Кубанского казачьих войск, было очевидно, что бои предстоят тяжелейшие и кровопролитные. В самый напряженный момент подготовки к наступлению Дыбенко неожиданно для всех бросает дивизию и уезжает в Москву к Коллонтай. В классической советской биографии П.Е. Дыбенко писатель И.М. Жигалов не слишком внятно пишет, что в это время Коллонтай якобы заболела тифом, и Павел Ефимович помчался навестить больную. Но по приезде в Москву Дыбенко почему-то находит свою супругу не в больнице, а в ее любимом номере гостиницы «Националь». Да и обратно на фронт он явно не торопится, засидевшись в Москве больше чем на месяц. При этом его жена давно выздоровела, а его дивизия вовсю воюет под командой врио комдива Б.И. Мартвиха.

В принципе, Дыбенко повторил на этот раз тот же финт, что в 1919 году на Украине, с той лишь разницей, что тогда ему срочно приспичило учиться военному делу, а теперь навестить больную.

Но почему Дыбенко сбежал с фронта, так фактически и не вступив в командование кавдивизией?

На самом деле к этому времени над Павлом Ефимовичем снова сгустились тучи. Дело в том, что в эйфории от наград Дыбенко снова вышел из-под контроля и начал, по своему обыкновению, бесчинствовать. Чашу терпения переполнила история, когда он, будучи сильно пьяным, приказал расстрелять практически без всякого повода семерых красноармейцев. Но если Дыбенко такие выходки вполне сходили с рук в 1918 году, то в начале 1920 года все в РККА было уже иначе. Комиссары дали делу ход, и Дыбенко занялся ревтрибунал 10-й армии. Выход для Павла Ефимовича оставался лишь один – бросить дивизию и мчаться в Москву, под крыло Коллонтай, чтобы та спасла его от трибунальщиков 10-й армии.

Что делал Дыбенко в Москве, можно тоже только догадываться. Может быть, занимался своим любимым делом – пьянствовал и веселился, а может, наоборот, затаился в номере Коллонтай, пережидая нависшую над ним угрозу. Только 28 мая 1920 года его разыскали сотрудники аппарата реввоенсовета и заставили прибыть в Реввоенсовет Республики. С кем и о чем там говорил Дыбенко, неизвестно. Понятно лишь то, что его снова простили. Уж не знаю, рассчитывал ли Павел Ефимович получить на этот раз под начало корпус, но корпуса ему не дали. Дыбенко получает назначение командиром 2-й кавалерийской дивизии имени Блинова в составе 13-й армии, чтобы на фронте реабилитироваться за свое преступление. Кавдивизия имени Блинова была на тот момент одним из лучших соединений РККА. А 13-я армия держала фронт в Северной Таврии, не давая белой армии барона Врангеля вырваться из Крыма.

* * *

По приезде в 13-ю армию, занимавшую позиции под Каховкой, Дыбенко встретил там своего старого друга И.Ф. Федько, командовавшего 46-й стрелковой дивизией в той же армии.

10 июня Дыбенко возглавил набег 3-й бригады своей дивизии на Новомихайловку, где случайно захватил в плен несколько белых офицеров из белоколмыцкой дивизии во главе с генералом А.П. Ревшиным. В Москве обрадованнная Коллонтай придала этому успеху самую широкую огласку. Однако на этом подвиги П.Е. Дыбенко закончились.

В это время командование 13-й армии начало сколачивать на левом берегу Днепра ударную группировку из пехотной группы И.Ф. Федько и конной группы Д.П. Жлобы для нанесения удара по частям белой армии, готовым осуществить выход из Северной Таврии на оперативные просторы Южной России.

При этом конная группа Д.П. Жлобы нацеливалась на Мелитополь, чтобы выйти в тыл 1-го армейского корпуса генерала А.П. Кутепова, отрезав ее от Крыма. Для этого корпус Жлобы был усилен 2-й кавалерийской дивизией имени Блинова. В конную группу Жлобы входили: 1-й конный корпус (корпус Жлобы, 3800 сабель), 2-я Ставропольская кавалерийская дивизия (командующий – комдив П.Е. Дыбенко, 1340 сабель), две кавалерийские бригады 40-й дивизии (1500 сабель) и 9 самолетов. Общее руководство операцией осуществлял командующий 13-й армией РККА Юго-Западного фронта командарм И.П. Уборевич.

Тем временем дивизии генерала Врангеля выдвинулись на линию Ногайск, западнее железной дороги Бердянск – Пологи, огибая район Большого Токмака с северо-востока до Днепра у станции Попово. Естественно, командование Красной армии не могло смириться с таким положением вещей. Был разработан план по разгрому войск Врангеля. Для этих целей 13-я армия большевиков проводила перегруппировку, пополнялась свежими частями. 2-я кавалерийская дивизия Блинова под началом Дыбенко при этом держала фронт в районе к востоку от железнодорожной станции Попово.

14 июня бои продолжались по всему фронту, причем весьма успешно для частей Донского корпуса белых. 15 июня авиаразведка белых обнаружила в районе Верхнего Токмака скопление крупных кавалерийских соединений противника, и в этот же день Сводный корпус Д.П. Жлобы атаковал донцов. 3-я Донская дивизия генерала А.К. Гусельщикова была вынуждена отойти. Вступила в бой и 2-я Донская дивизия. В этот же день началось наступление группы И.Ф. Федько (46-я пехотная дивизия и две бригады 15-й стрелковой дивизии). Задачей группы было занятие Большого Токмака с последующим наступлением на Мелитополь. Одновременно повела наступление 3-я стрелковая дивизия белых. В эти горячие дни авиация белой армии на редкость эффективно производила бомбометание и пулеметный обстрел красной конницы, результатом которых явились большие потери, полное расстройство и задержка продвижения.

Из воспоминаний белогвардейского офицера: «Троекратное бомбометание и обстрел из пулеметов с незначительной высоты 17 июня неприятельской конницы нанесло ей огромные потери и полное расстройство. Паника была настолько велика, что артиллеристы рубили постромки и бросали орудия, стремясь поспешным бегством избавиться от воздушных атак. В этот день по показаниям пленных Жлоба потерял 300 лошадей».

18 июня после мощного артиллерийского огня красные захватывают Большую Каховку, 19 июня противник переправляется перед Любимовкой и, одновременно поведя наступление от Большой Каховки, к вечеру занимает Малую Каховку и Корсуньский монастырь.

Около 4 часов утра 19 июля передовой отряд Сводного корпуса красных атаковал охранение 2-го Корниловского Ударного полка, артиллерия противника открыла огонь по колонне, с рассветом заработали и орудия корниловцев. Позже было установлено, что полк был атакован Таманской кавалерийской бригадой (1-й и 2-й кавалерийские полки). Получив решительный отпор, противник отошел.

19 июня бои возобновились с новой силой, красные вновь перешли в наступление по всему фронту. Попытка красных в этот же день на токмакском направлении атаковать белых окончилась также неудачно. Главным итогом боев 17–19 июня явилось то, что конная масса конницы Жлобы и Дыбенко, втянутая в течение предшествовавших боев в образовавшийся узкий мешок, образованный фланговыми полками белой армии, оказалась окруженной. Из-за образовавшейся скученности и тесноты красная конница утеряла подвижность и маневренность. Вскоре вход в мешок наглухо закрыла Корниловская дивизия.

Практически весь корпус Жлобы и дивизия Дыбенко попали в классический котел в районе немецкой колонии Лихтфельд. Едва кольцо окружения сомкнулось, командир Корниловской дивизии генерал Н.В. Скоблин принял решение провести атаку противника. Из воспоминаний офицера 7-го сводного кавалерийского полка Рубцова: «Все дальнейшее развернулось с молниеносной быстротой. Шестерки коней, одна за другой вылетели карьером на позиции, пушки снялись с передков и по команде “беглый огонь” запрыгали наперегонки. Броневики врезались в конницу. В то же время полковник Пашкевич со своим 2-м полком в сомкнутом строю двинулся на колонию Лихтфельд. Ошеломленные красные пришли в себя и под прикрытием своего артиллерийского огня стали строиться к атаке. Пашкевич продолжал идти колонной. Подойдя к противнику на ружейный выстрел, он перестроил два батальона и развернутым фронтом быстрым шагом пошел навстречу несущейся лаве. Это так ошеломило всадников, что они остановились и поскакали обратно. Вдогонку им хлестали пулеметы. Выскочив из-под обстрела, конники Жлобы привели себя в порядок и решили снова атаковать Пашкевича. Теперь на развернутый фронт корниловцев были брошены четыре полка, а два полка в обхват их левого фланга. Густые лавы противника поскакали в атаку. Между всадниками расстилались тройки с пулеметными тачанками. Топот, гиканье, треск пулеметов неслись навстречу корниловцам. Тем же шагом в сомкнутом строю продолжали идти батальоны, расстреливая лавы из ручных пулеметов. Как и в первый раз, атака пехоты на атакующую ее же кавалерию навела ужас: лавы красных, не доскакав до корниловцев, бросились назад и в стороны. Красная кавалерия потеряла сердце. Всадники на взмыленных лошадях заметались по жнивью и пахоте».

Красная конница бросалась в разных направлениях в отчаянной надежде прорвать сжимавшееся железное кольцо. Жлоба отчаянной атакой попытался прорвать фронт у села Черниговка, однако и эта атака была отбита. Развивая успех, Врангель бросил против окруженной неприятельской конницы все имевшиеся у него самолеты, броневики, бронепоезда, а также стратегический резерв – Корниловскую дивизию и донскую конницу. 3 июля окруженная конная группа Жлобы была разрублена на две части. Жлоба было кинулся на север, но напоролся там на Корниловскую дивизию и линию бронепоездов, что привело к дроблению конницы на мелкие группы, которые уничтожались бронепоездом и пехотой белых на подводах.

Из воспоминаний кавалерийского офицера Рубцова: «Посадив на коней, полковник Ковалинский развернул полк сомкнутым строем. В полку оставалось не больше 800 сабель при 4-х пулеметах. Показавшаяся близко на бугре колонна красных, раз в 8 превосходила числом полк, стала на галопе строить фронт. Впереди строя развевалось кроваво-красное знамя, а перед ним шел броневик. Красные пошли в наступление на полк. “Шашки к бою! Пулеметы вперед!” – скомандовал полковник Ковалинский, и, как раз в это время, наша казачья бригада открыла огонь из всех своих пулеметов… Наша батарея била на картечь. Красные дрогнули, а броневик стремительно понесся на мост и скрылся из вида. Жлоба, спасая себя, бросил остатки своего конного корпуса… Не менее 2500 красных всадников, потеряв строй, понеслись беспорядочной толпой к мосту и, перейдя речку вброд, попали под огонь нашего бронепоезда, а повернув назад, – опять под пулеметы и картечь дивизии Морозова». После бомбометания остатки красной конницы в панике бросились в поле. Но это ее не спасло. Летчики врангелевских аэропланов, снизившись до 50 метров, пулеметным огнем и бомбами довершили разгром красных. Остававшиеся в живых красноармейцы, бросая орудия, пулеметные тачанки и лошадей, разбежались по хуторам и балкам.

Из воспоминаний красного кавалериста А.И. Бубенцова: «…Наш конный корпус оказался в замкнутом вражеском кольце. И действительно, вскоре со всех сторон конницу стали поливать огнем из орудий, пулеметов и с самолетов. Нас расстреливали с близкого расстояния. Было похоже, что нас предали, заманив в ловушку. К полудню окончательно выяснилось, что, кроме нашего 1-го конного корпуса, никакие другие части 13-й армии в наступление не пошли. А стрелковые части, с которыми мы должны были соединиться на вражеской территории, стреляли по нашим бойцам из всех орудий, думая, что на них движется противник. В начале наступления я находился вместе с командиром корпуса, с которым были также начальник штаба Качалов, военком Соколов и консультант из оперативного отдела армии. Мы скакали в арьергарде нашей лучшей 2-й кавдивизии имени Блинова, которой командовал тогда знаменитый деятель Октября Дыбенко. Когда нашу конницу стали расстреливать с близкого расстояния, мне приказали немедленно найти повозки штаба корпуса и вместе со штабом выходить из огненного кольца к исходным рубежам корпуса. Я нашел свой штаб, и мы скакали во всю мочь через глубокий тыл противника под проливным дождем. Наконец ночью второго дня штаб корпуса вырвался из замкнутого круга. Два дня, 4 и 5 июля, наша конница выходила из окружения, потеряв половину своих бойцов вместе с конями. В некоторых эскадронах оставалось по 5 человек. Это была катастрофа».

К концу дня 20 июня сводный корпус Жлобы был разгромлен полностью. В качестве трофеев войскам, принимавшим участие в этом побоище, достались 40 орудий, 200 пулеметов, 2000 пленных и более 3000 лошадей.

Уничтожение конного корпуса Жлобы стало громом среди ясного неба для Москвы. За последнее время большевики привыкли к победам, и холодный дождь Мариупольского разгрома всех буквально оглушил. Оказалось, что полководческий талант Д.П. Жлобы был сродни воинскому таланту Дыбенко.

Что касается П.Е. Дыбенко, то во время напряженнейших и кровопролитнейших боев он остался верен себе. Бросив, как обычно, дивизию на своих заместителей, Дыбенко все время держался около Жлобы. Выбранная для спасения собственной жизни тактика оказалась наиболее верной. Когда стало ясно, что вырвать корпус из окружения невозможно, Жлоба бросил всех еще остававшихся бойцов в безумную атаку на пулеметы, а сам с небольшой группой командиров, воспользовавшись возникшей суматохой, вырвался из окружения. Вместе с Жлобой вырвался и Дыбенко, тогда как его дивизия была уничтожена. Захвачен белыми был и весь штаб дыбенковской дивизии. По отзывам современников, и Жлоба, и Дыбенко, и все другие оставшиеся в живых командиры в течение нескольких дней находились в полной невменяемости. Что и говорить, «красного Мюрата» из Павла Ефимовича не вышло.

В дни разгрома группы Жлобы А.М. Коллонтай писала Дыбенко: «Мой любимый, мой милый, милый собственный муж! Не хватает мне твоих милых сладких губ, твоих любимых ласк, всего моего Павлуши, все думы о тебе, о твоей большой работе. Милый, иногда мне кажется, что в эти знаменательные дни, пожалуй, лучше бы, если бы ты был ближе к центру… Когда человек на глазах, ему дают ответственные дела, ставят на ответственный пост. Я все еще как-то не верю, что мы далеко друг от друга, так живо ощущение твоей близости. Мы с тобой одно, одно неразрывное целое. В тебя, в твои силы я верю, я знаю, что ты справишься с крупными задачами, которые стоят перед тобою во флоте, но знаю также, мой нежно любимый, что будут часы, когда тебе будет не хватать твоего маленького коллонтая. А большой, пожалуй, даже чаще будет нужен тебе. Нужна очень интересная агитационная работа – думаю, как бы помочь тебе в этом?.. Мой милый, милый Павлуша, чувствуешь ли, как мои мысли летят к тебе? Ласки вьются волною вокруг тебя и хотят проникнуть в твое сердечко. Как хотелось бы обхватить обеими руками тебя за шею, вся-вся прижаться к тебе, приласкать твою милую голову, найти губами губы твои и услышать твои милые ласковые слова, в ответ на которые так сладостно вздрагивает и сладко замирает сердце. Милый! Любимый! Твой голубь так страстно хочет скорее, скорее прилететь в твои милые объятья!..»

На столь проникновенные строки Дыбенко отвечал не менее эмоционально, но значительно более безграмотно: «Дорогой мой голуб, милый мой мальчугашка, я совершенно преобразился, я чувствую, как во мне с каждой минутой растет буря, растет сила!.. Шура, голуб милый нежный любимый несколько слов пишу тебе под звуки боя… Я потерял в бою почти весь командный состав. Жажду видеть моего мальчугашку и сжат его в своих объятиях. Невообразимая тоска охватила меня. Кипит работа. Но все это тоска кроме моего мальчугашки. Ты единственное достойное существо, тобою наполнены все мои фибры…» Что и говорить, любовные признания Павла Ефимовича выглядят местами даже трогательно, особенно про фибры, хотя и несколько пошловато.

Из Москвы для расследования обстоятельств разгрома примчалась правительственная комиссия в составе Розалии Землячки (от ЦК РКП(б), Глеба Бокия (от ВЧК) и Клима Ворошилова (от РВС Республики). Д.П. Жлобе предъявили обвинение в неудовлетворительном командовании вверенными войсками. Вместе со Жлобой попал под очередное следствие и Дыбенко. Правительственная комиссия приговорила Жлобу к изгнанию из рядов Красной армии. Впрочем, Жлобу вскоре восстановили в РККА, назначив командовать кавдивизией и отправив искупать вину в поход на Батуми. Что касается Дыбенко, который также должен был понести наказание, то он, по обыкновению, никакого наказания не понес. Дыбенко просто отстранили от командования, и Павел Ефимович убыл в Москву продолжать учебу в академии. На этом Гражданская война для него закончилась.

В результате блестящей победы при Лихтфельде армия Врангеля смогла перехватить стратегическую инициативу и продолжить наступление на Екатеринослав и Южную Малороссию. А сама война на юге России затянулась до ноября 1920 года, когда Южный фронт под командованием М.В. Фрунзе, взломав укрепления белых на Перекопе и Чонгаре, окончательно занял Крым.

Глава девятнадцатая

Кровавый лед Кронштадта

А едва закончилась Гражданская война, властям снова напомнили о себе революционные матросы. 24 февраля 1921 года в Петрограде начались забастовки и митинги рабочих с политическими и экономическими требованиями. Петроградский комитет РКП(б) расценил волнения на заводах и фабриках города как мятеж и ввёл в городе военное положение, арестовав рабочих активистов. Эти события послужили толчком к восстанию гарнизона Кронштадта.

28 февраля 1921 года в Кронштадте состоялось собрание команд линкоров «Севастополь» и «Петропавловск», на котором была принята резолюция с требованиями провести перевыборы Советов, упразднить комиссаров, предоставить свободу деятельности социалистическим партиям, разрешить свободную торговлю. При этом приезжавшие в Кронштадт и выступавшие там представители партии большевиков вели себя столь вызывающе, что не только не успокоили матросов, а еще больше накалили обстановку. Изучая документы по Кронштадтскому мятежу, у меня создалось впечатление, что представители РКП(б) сами провоцировали матросов на выступление. Это имело свою логику. Гражданская война к этому моменту была победно завершена, и теперь для власти самую большую опасность представляли именно неуправляемые революционные матросы.

1 марта 1921 года на Якорной площади Кронштадта состоялся 15-тысячный митинг под лозунгами «Власть Советам, а не партиям!». На митинг прибыл председатель ВЦИК М.И. Калинин, он попытался успокоить собравшихся, но матросы сорвали его выступление. После этого он беспрепятственно покинул крепость, однако затем комиссар флота Н.Н. Кузьмин и председатель Кронштадтского совета П.Д. Васильев были отправлены в тюрьму. После этого начался открытый мятеж.

Моряки и красноармейцы Кронштадтского гарнизона вынесли резолюцию о поддержке рабочих Петрограда и потребовали освобождения из заключения всех представителей социалистических партий, проведения перевыборов Советов и, как следует из лозунга, исключения из них всех коммунистов, предоставления свободы слова, собраний и союзов всем партиям, обеспечения свободы торговли, разрешения кустарного производства собственным трудом, разрешения крестьянам свободно пользоваться своей землёй и распоряжаться продуктами своего хозяйства, то есть ликвидации продовольственной диктатуры.

1 марта 1921 года в крепости был создан «Временный революционный комитет» (ВРК) во главе с эсером матросом С.М. Петриченко, в комитет также вошли его заместитель Яковенко, машинный старшина Архипов, мастер электромеханического завода Тукин и заведующий третьей трудовой школой И.Е. Орешин. Используя мощные радиостанции военных кораблей, ВРК немедленно передал в эфир резолюцию митинга и просьбу о помощи.

Известия о событиях в Кронштадте вызвали серьезную обеспокоенность у руководства страны. Было очевидно, что матросы окончательно разочаровались в партии большевиков, более того, они выступили с ней в отрытое противостояние. Думаю, что и Ленин, и Троцкий, несмотря на всю остроту ситуации, были в определенном смысле довольны, что это противостояние началось именно в 1921 году, а не ранее, когда власть большевиков была еще слаба. Теперь же имелось достаточно сил, чтобы навсегда разделаться с вечно недовольными и своевольными матросами, чтобы раз и навсегда положить конец бесконечным политическим претензиям со стороны революционизированной «братвы». Действовать надлежало быстро, решительно и предельно жестоко. Для этого нужны были и соответствующие военачальники. Выбор был сделан быстро. Командующим Кронштадтской группой войск был определен отличавшийся своей жестокостью М.Н. Тухачевский. Усмирять мятежных матросов был направлен и П.Е. Дыбенко. Почему выбор пал именно на Павла Ефимовича? Неужели руководство партии не боялось, что он, вспомнив свое матросское прошлое, переметнется к мятежникам и, может, даже встанет во главе их, ведь имя Дыбенко было известно каждому матросу?

Уверен, что назначение Дыбенко заместителем командующего карательными войсками было совершенно не случайно. Во-первых, Дыбенко был известен матросам, и известие о его присутствии могло как-то снизить накал страстей в Кронштадте и увеличить число перебежчиков. Во-вторых, Дыбенко также знал матросскую психологию и мог стать для Тухачевского неплохим консультантом. Кроме всего прочего, именно участие в подавлении Кронштадтского мятежа должно было стать для Дыбенко последним аккордом его политической реабилитации за все прошлые анархистские художества. Став палачом своих же товарищей, он навсегда рубил все связи с матросской массой. Отныне в глазах матросов он становился обычным большевистским карателем, для которого нет ничего святого, а значит, отныне Дыбенко становился для партии уже не опасным. Если Дыбенко и не понимал до конца, почему именно его привлекают к Кронштадтской резне, то уж Коллонтай наверняка ему все популярно разъяснила.

Выступая на одном из митингов, незадолго до штурма Кронштадта, глава петроградских большевиков Зиновьев хвастался:

– Мы перестреляем всех мятежников, как куропаток!

После этого язвительные кронштадтцы, помня о былых любовных похождениях Дыбенко, прозвали его курощупом, а карателей – куропатниками.

1 марта 1921 года было опубликовано воззвание Московского совета рабочих и красноармейских депутатов «Ко всем рабочим города Москвы и губернии, ко всем крестьянам и красноармейцам, всем честным гражданам», в котором разъяснялись причины временных хозяйственных трудностей, документ заканчивался призывом: «Долой провокаторов Антанты! Не забастовки, не демонстрация, а дружная работа на фабриках, мастерских и железных дорогах выведет нас из нищеты, спасет нас от голода и холода!»

Что касается кронштадтцев, их требования были самыми демократическими и уж никак не контрреволюционными и проантантовскими, как их обвиняли. Кронштадтцы добивались открытых и гласных переговоров с властями, однако позиция РКП(б) с самого начала событий была однозначной: никаких переговоров или компромиссов, мятежники должны сложить оружие безо всяких условий. Парламентёров, которые направлялись восставшими, арестовывали и расстреливали. Восставшие были объявлены «вне закона». Последовали репрессии в отношении родственников руководителей восстания. Их брали в качестве заложников. В числе первых была арестована семья бывшего генерала Козловского. Вместе с ними были арестованы и сосланы в Архангельскую губернию все их родственники, в том числе и дальние.

2 марта Петроград и Петроградская губерния были объявлены на осадном положении. 3 марта 1921 года в крепости был образован «штаб обороны», который возглавил бывший капитан Е.Н. Соловьянинов, в состав штаба вошли «военные специалисты»: командующий артиллерией крепости бывший генерал А.Р. Козловский, контр-адмирал С.Н. Дмитриев, полковник Б.А. Арканников. Однако бывшие генералы и адмиралы были привлечены исключительно как военные специалисты, вся реальная власть в Кронштадте была в руках матросов.

4 марта Комитет обороны Петрограда предъявил Кронштадту ультиматум. Восставшие должны были либо принять его, либо отклонить и сражаться. В тот же день в крепости состоялось заседание делегатского собрания, на котором присутствовали 202 человека. Было решено защищаться. По предложению Петриченко состав ВРК был увеличен с 5 до 15 человек.

Гарнизон Кронштадта на тот момент насчитывал 26 тысяч человек, однако следует отметить, что в восстании участвовал не весь личный состав – в частности, 450 человек, отказавшиеся примкнуть к восстанию, были арестованы и заперты в трюме линкора «Петропавловск». С оружием в руках на материк к большевикам ушла партийная школа и часть матросов-коммунистов, имелись и перебежчики.

5 марта 1921 года приказом Реввоенсовета была восстановлена 7-я армия под командованием М.Н. Тухачевского, которому предписывалось подготовить оперативный план штурма и «в кратчайший срок подавить восстание в Кронштадте». Штурм крепости был назначен на 8 марта. Именно в этот день, после нескольких переносов, должен был открыться Х съезд РКП(б) – это было не простое совпадение, а продуманный, предпринятый с определенным политическим расчётом шаг. Сжатые сроки подготовки операции диктовались и тем, что ожидаемое вскрытие Финского залива могло существенно осложнить взятие крепости.

7 марта 1921 года силы 7-й армии насчитывали 17 тысяч красноармейцев. Что касается П.Е. Дыбенко, то он был назначен командиром 187-й бригады, основу которой составил 561-й стрелковый полк. При этом 561-й стрелковый полк был укомплектован кубанскими казаками, многие из которых еще совсем недавно сражались в белой армии. Идти на лед и умирать из-за свары революционных матросов с большевиками им совершенно не хотелось – это была не их война. Более того, в Кронштадте находился укомплектованный этими же кубанцами 560-й стрелковый полк, принявший активное участие в мятеже. Стрелять в своих братьев и друзей кубанцы 561-го также не желали.

В 18 часов 7 марта начался артобстрел Кронштадта. На рассвете 8 марта 1921 года, в день открытия Х съезда РКП(б), солдаты Красной армии пошли на штурм. Однако и Тухачевский, и Дыбенко действовали столь бездарно и неуверенно, что штурм был без особого труда отбит, и войска с большими потерями отступили на исходные рубежи. Как отмечал К.Е. Ворошилов, после неудачного штурма «политико-моральное состояние отдельных частей вызывало тревогу». Два полка 27-й Омской стрелковой дивизии вообще отказались участвовать в сражении и были разоружены.

Что касается бригады П.Е. Дыбенко, то 561-й полк, выйдя на лед и пройдя по нему всего полторы версты, дружно повернул обратно… Из политдонесения: «Во время первого штурма Кронштадта 7–8 марта товарищ Дыбенко приказал развернуть вторую цепь и стрелять по возвращавшимся… Принимал репрессивные меры против своих красноармейцев, дабы дальше заставить наступать».

При подготовке ко второму штурму численность войск была доведена до 24 тысяч штыков. Атаковать предполагалось сразу с двух сторон, с севера, от Сестрорецка и мыса Лисий Нос, и с юга, из района Ораниенбаума. Что касается Дыбенко, то он находился при южной группе. В действующие части для усиления направили около 300 делегатов X съезда партии, 1114 коммунистов и три полка «красных курсантов». Была проведена разведка, подготовлены белые маскхалаты, доски и решётчатые мостки для преодоления ненадёжных участков ледяной поверхности.

Во время подготовки ко второму штурму и штурма 8—17 марта П.Е. Дыбенко был «за проявленную большевистскую стойкость» повышен в должности и назначен командиром сводной дивизии, в которую помимо его 187-й бригады вошла 33-я стрелковая бригада и ряд частей 56-й дивизии. Сводная дивизия явилась ударным кулаком группы войск, наступавших на Кронштадт с южного берега Финского залива. Подчиненные Дыбенко атаковали Кронштадт на участке от Ораниенбаума до Мартышкино. Несмотря на активное выявление в полках и частях дивизии в преддверии второго штурма антибольшевицких элементов, часть красноармейцев снова отказалась выходить на лед и идти убивать своих братьев-матросов. Отказников уводили подальше на берег и тут же расстреливали.

15 марта вместе с К.Е. Ворошиловым и Г.Л. Пятаковым П.Е. Дыбенко выступил на митинге трех полков своей дивизии. Свое выступление он закончил словами: «Даешь Кронштадт! Ура, товарищи!»

Второй штурм начался в ночь на 17 марта 1921 года. До начала боя атакующие сумели скрытно занять форт № 7 (он оказался пустым). Однако форт № 6 оказал ожесточённое сопротивление. Форт № 5 сдался после начала артиллерийского обстрела, однако соседний форт № 4 держался несколько часов, и в ходе его штурма атакующие понесли тяжёлые потери. С тяжелыми боями войска овладели также фортами № 1, № 2, «Милютин» и «Павел», однако батарею «Риф» и батарею «Шанец» защитники покинули до начала штурма и по льду залива ушли в Финляндию. В середине дня 25 советских самолетов совершили налёт на линкор «Петропавловск». После захвата фортов красноармейцы ворвались в крепость, начались ожесточённые уличные бои, однако к 5 часам утра 18 марта сопротивление кронштадтцев было сломлено.

18 марта 1921 года штаб мятежников (который находился в одной из орудийных башен «Петропавловска») принял решение уничтожить линкоры и прорываться в Финляндию. Руководители мятежа приказали заложить несколько пудов взрывчатки под орудийные башни, однако это распоряжение вызвало возмущение части команды. Началось обычное для матросской братвы выяснение отношений. Дело дошло до рукоприкладства. В конце концов решили все же корабли не взрывать. Когда части РККА ворвались в город, часть матросов, понимая, что вскоре придется отвечать за участие в мятеже, выпустила всех арестованных ранее коммунистов и объявила, что снова любит советскую власть и полностью ей подчиняется. Последними сдались стоявшие во льду линейные корабли-дредноуты «Севастополь» и «Петропавловск».

Ну а чем же занимался в это время наш герой? Из воспоминаний Е.Я. Драбкиной «На Кронштадтском льду»: «…За столом командующего сидел Павел Ефимович Дыбенко и разговаривал с людьми, в которых сразу, даже не видя якорь, вытатуированный на запястье, можно было узнать бывших матросов. В Ораниенбауме тогда вообще было много бывших матросов, особенно кронштадтцев, и даже сугубо штатские люди порой усваивали от них походку вразвалочку и привычку окликать словом “Эй!” подобно тому, как с корабля на корабль окликают: “Эй, на “Гангуте”!” Дыбенко и его товарищи разговаривали весело, громко смеялись. Тем временем с улицы доносились звуки пушечной пальбы. Это Кронштадт вел обычную в те дни артиллерийскую дуэль с Ораниенбаумом. Вдруг Дыбенко умолк, прислушался, вскочил, распахнул окно. Вместе с морозным воздухом в комнату ворвался, ставший гораздо более слышным, гром пушек. Дыбенко схватил за руку одного из своих собеседников.

– Эй, слушай! – вскричал Дыбенко. – Слушай внимательно! Ты слышишь, как бьют? Очередями? Кто может дать команду: “Очередями”? Матрос? Матрос не знает такой команды! Матрос знает команду “рассеянным огнем”… А где вели стрельбу очередями? На офицерском полигоне, да на царских смотрах, да еще когда нашего брата расстреливали…

Тут вошел кто-то из штабных и доложил Дыбенко, что только что на льду возле берега захвачены два кронштадтца. Дыбенко приказал их привести. Он снова сел, его собеседники раздвинули стулья, расположившись полукругом. Ввели пленных. Поставили напротив Дыбенко. Один был худой, высокий, смуглый. Он стоял неподвижно, глядя мимо, в одну точку, и за все время не произнес ни слова. Только пальцы левой руки у него дергались. Другой был губастый, рыхлый, с чубчиком, в широченнейшем клеше. Идеальный подонок образца 1921 года. Красноармеец, который привел пленных, выложил на стол перед Дыбенко все, что при них было обнаружено: листовки, прокламации, нарисованный от руки план Ораниенбаума, несколько номеров “Известий Кронштадтского ревкома”, кисеты с махоркой… Никогда ни до, ни после этого я не видела, чтоб несколько человек одновременно могли так прийти в ярость. Эта ярость проявила себя не столько зримо, сколько на слух. На какое-то время образовались как бы три звуковых плана – задний, за окном, где грохотала артиллерийская канонада; второй – в комнате, в которой настала словно звенящая тишина. И самый передний – тяжелое дыхание людей, сидевших полукругом у стола.

Но вот Дыбенко, а за ним и остальные в один голос, и слушая, и не слушая друг друга, загремели так, что заглушили и рев пушек, и гром разрывов.

– А ты знаешь, сопля недорезанная, как фон Вилькен на “Севастополе” нашего брата мухрыжил? А за вице-адмирала Роберта Николаевича Вирена ты слыхал? А по приказу Вирена ты спускал посреди Кронштадта штаны, чтоб его буркалы твой штамп увидели? А мадам Вирениха тебя по морде зонтиком лупцевала? А боцманскую цепочку ты пробовал? А медяшку, чтоб блестела, как “чертов глаз”, драил? А что такое фельдфебельские “три счета”, тебе известно? И что значит “сушиться”? И как под ружьем стоят? И как в угольных ямах гниют? И как пули адмирала Непенина по тебе щелкают?»

Сама того не желая, Е.Я. Драбкина дала нам весьма выразительный портрет Павла Дыбенко. Наш герой остается верен себе. Рядом идет кровопролитный бой, а он весело болтает со своими дружками-матросами. Весьма забавны рассуждения Дыбенко о стрельбе артиллерией некими очередями (именно очередями, а не беглым огнем!). Он бредит о каких-то офицерских полигонах, о том, что пушки стреляли очередями… на царских смотрах и… при расстреле революционных матросов. И нам после этого говорят, что Дыбенко разбирался в военном деле! При этом обратим внимание, что ахинею с артиллерийской стрельбой очередями Павел Ефимович рассказывает спустя три года после начала его биографии красного командира. На фоне этих откровений меркнет откровенная ложь о том, будто капитан 1-го ранга фон Вилькен как-то по особому «мухрыжил» матросов линкора «Севастополь», за что уже после революции те единогласно избрали его своим командиром, о том, что жена адмирала Вирена, скуки ради, била матросов по физиономии зонтиком, а также о неких мифических пулях, которыми вице-адмирал Непенин якобы стрелял по самому Дыбенко. На самом деле, как нам известно, вице-адмирал Непенин ни в кого никакими пулями не палил, зато его самого подло убили выстрелом в спину, причем, вполне возможно, не без участия самого Дыбенко. Ну а сетования бывшего народного комиссара по морским делам на то, что на кораблях постоянно проводятся приборки и погрузка угля…

При прочтении откровений Е.Я. Драбкиной создается впечатление, что и Дыбенко, и его развеселая компания были во время кронштадтского штурма, мягко скажем, не совсем трезвы. Впрочем, на то они ведь и герои революции, чтобы вести себя не так, как остальные.

По данным советских источников, штурмующие потеряли 527 человек убитыми и 3285 ранеными. При штурме было убито более тысячи мятежных матросов, еще свыше двух тысяч было «ранено и захвачено в плен с оружием в руках», более двух тысяч сдались в плен и около восьми тысяч матросов ушли по льду в Финляндию. О штурме Кронштадта Тухачевский писал так: «Я пять лет на войне, но не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь наблюдал такую кровавую резню».

Едва были подавлены последние очаги сопротивления в городе и крепости, в свои права вступил новый комендант Кронштадта П.Е. Дыбенко. Если кто-то наивно надеялся, что «братишка» будет снисходителен к своим бывшим сослуживцам, тот жестоко ошибся. Дыбенко, как военный комендант города, сразу же начал жестокую расправу не только над теми, кто держал в руках оружие, но и над населением, поскольку все жители мятежного города считались виновными в мятеже. К высшей мере наказания были приговорены 2103 человека и к различным срокам наказания 6459 человек. Со своевольной матросской вольницей, начавшейся еще в далеком феврале 1917 года, было на этот раз покончено навсегда. Впоследствии ходили слухи, что пьяный Дыбенко катался на рысаках по льду, заваленному трупами мятежников, и приказывал «резать контру». Но слухи – они слухи и есть…

* * *

Что касается Павла Ефимовича, то он оставил свои воспоминания о кронштадтских событиях в 1921 году. Думаю, нам небезынтересно будет с ними ознакомиться. Итак, из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «Но почему… Кронштадт опустил красные знамена и поднял восстание против Советской власти? Эта сильнейшая морская крепость, корабли, стоящие во льдах, форты и город – снова в руках адмирала Вилькена и генерала Козловского.

Завтра – 17 марта. Под ударами штурмующих красных полков, в колоннах которых идет не одна сотня лучших коммунаров с Х съезда, Кронштадт будет взят. Надо спешить, пока не почернел и не стал рыхлым под лучами по-весеннему поднимающегося солнца лед. Красные войска готовятся к штурму. Где-то вдали монотонным журчанием зашумели моторы аэропланов. Все ближе и ближе гудят парящие в воздухе стальные птицы. Они уже надо льдом и держат курс на остров Котлин.

Проходит пара минут. Раздаются оглушительные взрывы сброшенных с аэропланов бомб. Ближе слышен шум уходящих от Котлина аэропланов. И снова заговорили своим зловещим языком орудия. Мятежники не жалеют снарядов. Все чаще и чаще рвутся снаряды над Ораниенбаумом, в окружающем его лесу над нашими батареями и занявшими исходное положение полками. Оживленную перестрелку своими 12-дюймовыми пушками с кораблями мятежников “Петропавловск” и “Севастополь” ведет форт Красная Горка. Замаскировавшись кустарником, покрытым снегом, пристреливаются по фортам (Кронштадта. – В.Ш.) наши легкие батареи.

– Сколько до берега?

– Километра.

– Выкатывайте пушки на лед.

– Пристреляться со льда. Поближе будет вернее.

Пушки выкатывают на лед. Противник, заметив черные точки, открывает ураганный огонь. С бешеным визгом и рокотом рвутся его далеко перелетающие снаряды. Батарея на льду быстро пристрелялась.

…Снова загрохотали пушки. Все сильнее и сильнее канонада. Наши батареи, приготовившись вовремя, без опозданий и промахов бить в минуты штурма по мятежникам, молчат. С каждой минутой обстрел усиливается. Тысячами разорвавшихся снарядов мятежники пытаются приостановить и предотвратить штурм… Напрасно. Приказ о штурме отдан, его последний пункт гласит: “Ровно в 6 часов 17 марта атакующим колоннам ворваться в Кронштадт. К семи часам штаб дивизии перейдет в Кронштадт. Отступлению нет места. Умереть, но победить”. На путях следования штурмующих колонн устанавливаются вехи из срубленных веток ельника. На каждый маршрут подано на лед по три конца телефонного провода.

Командный пункт оборудован. Батареи и полки связаны с командным пунктом. Пламя пожаров, вспыхнувших от разрыва снарядов, к полуночи стихло. Постепенно воцарилась глубокая тишина. Смолк рев пушек. Лишь только лучи прожекторов, силясь пронизать густой туман, продолжали бесцельно метаться в пространстве. До начала штурма осталось два часа. Уснуть бы полчаса. Федько и Урицкий заходят в маленькую комнатку, где на столе лежала развернутая карта острова Котлин и его окрестностей. “Закусить бы перед штурмом”. Разогретые на “буржуйке” три банки консервов утолили голод. Ведь не ели с утра.

17 марта. Один час тридцать минут. Под покровом ночи и густого тумана бесшумно, один за другим спускаются в боевых колоннах на лед красные полки. Одетые в белые халаты, движутся разведчики и дозорные впереди своих полков. Кругом мертвая тишина… За колонной непрерывной змейкой тянутся телефонные линии. Во мраке ночи на льду и белом снегу чернеют точки: это контрольные посты с присосавшимися ко льду телефонистами, ежеминутно поверяющими исправность связи. Пронизывающий и особенно ощутительный на льду ночной холод заставляет их свертываться в клубочки и еще плотнее прижиматься к аппаратам, стоящим на льду. В цепях движущихся колонн – артиллерийские наблюдатели, а впереди них – штурмовики с лестницами, мостиками, ножницами и гранатами. Сбоку колонн на маленьких санках движутся пулеметы. Все дальше и дальше от Ораниенбаума уходят колонны наших бойцов. Они приближаются к острову Котлин, и еще несколько минут – полчаса, и под предательскими ударами мятежников не одна сотня храбрецов падет мертвыми на холодный лед. На ораниенбаумском берегу кто-то сигналами лампы Манжена пытается передать сведения о наступлении красных полков. Противник не дремлет. Однако не дремлет и революционное око. Шпионы схвачены и расстреляны.

В 2 часа 15 минут на лед вступили последние резервные полки. В штурмовых колоннах рядовыми бойцами идут впереди делегаты Х съезда партии. Момент грозной развязки приближается. Нервы напряжены. Слух невольно ловит каждый звук. В 4 часа 30 минут на левом фланге, возле фортов, сухо и как-то растерянно затрещал одинокий пулемет. Это полк Тюленева, в котором накануне часть бойцов подняла восстание, и пыталась соединиться с кронштадтцами, сегодня жестокой рукой выбросивши из своих рядов изменников и предателей, с неимоверным энтузиазмом атакует форты мятежников.

…Зловеще свистят и рвутся в бешеном водовороте снаряды, сотнями воронок покрылся лед. Дружные залпы стрелков, крики “ура” оглушали залив… Уже сотни храбрецов легли мертвыми на подступах к Кронштадту. Их холодные трупы прикрыты белыми халатами. Убийственный огонь противника не остановил и не удержал храбрецов. Через 20 минут полки 32-й бригады ворвались на Петроградскую пристань Кронштадта. Опять донесение: командир бригады Рейдер ранен, командир полка Бураков ранен. Потери огромны, но бойцы безостановочно двигаются вперед, сметая на своем пути преграды. Потери в полках доходят до 30 %. Потери среди командного состава – до 40 процентов. Полк Тюленева, геройски, в неравном бою, дравшийся в течение часа, понес потери до 60 %… Буденновец Тюленев, сознавая свою величайшую ответственность и учитывая усиливающийся бой за овладение Петроградскими воротами, еще раз пытается перейти в контратаку, но некому вести бойцов в бой. Нет командного состава – перебит. Нет штаба и даже нет посыльных.

Полк, отведенный в тыл, снова приводится в порядок и снова бросается в атаку туда, где уже дрались полки сводной дивизии, на участок “угольная площадка”. Один батальон 167-й бригады, действовавшей на участке сводной дивизии, не выдержал бешеного огня противника и начал отступать. Сзади двигался резервный полк выдающегося героя товарища Фабрициуса. Товарищ Фабрициус, учтя обстановку, под ураганным огнем противника приказал полку залечь, а сам, не сгибаясь, ходил среди рядов своего полка и одну за другой перебежками продвигал вперед роты…

К шести часам бригады ворвались в город. Приказ был выполнен. Однако противник, не сумевший остановить колонны красных полков на подступах к Кронштадту, с остервенением и жестокостью дрался на улицах. Расстроенные в атаках и на подступах к фортам и крепости Кронштадт и понесшие значительные потери, особенно в командном составе, полки не смогли быстро овладеть всем городом и очистить его от мятежников. Не было артиллерии, бронемашин и минометов… Каждый квартал, отдельные дома, военно-морские школы приходилось брать приступом. С каждым часом наши потери увеличивались. Во многих частях совершенно не осталось командного состава. В командование вступали оставшиеся в живых делегаты Х съезда…

Вспоминается один из случаев, когда товарищ Ворошилов, Бубнов, я и ряд других находились в штабе, расположившемся в первом попавшемся доме. Дом был окружен значительной группой мятежников. Товарищ Ворошилов, выбежав из штаба, принял командование одним из небольших отступавших отрядов и бросился в атаку. В несколько минут группа мятежников была рассеяна, а сам товарищ Ворошилов предложил этой банде начать переговоры о сдаче. Те согласились. Бесстрашно двинулся Ворошилов к кучке выжидательно стоявших мятежников. Едва он подошел к ним шагов на 20, как подлые предатели открыли по нему пулеметный огонь, которым был ранен порученец товарища Ворошилова товарищ Хмельницкий. Товарищ Ворошилов из-за выступа забора отстреливался от этой банды, стараясь прикрыть раненого Хмельницкого. Видя опасность, которой подвергался товарищ Ворошилов, бойцы бросились к нему на выручку и обратили в бегство гнусных убийц. Через короткий промежуток времени левый участок Кронштадта был окончательно очищен от мятежников группой товарища Ворошилова.

Только к 7 часам вечера бой начал затихать. Противник, окончательно разбитый и деморализованный, спасался бегством в Финляндию. Окончательно моральный удар был нанесен мятежникам атакой кавалерийского полка, несшегося по льду галопом со стороны Ораниенбаума. Вид атакующей конницы вызвал среди мятежников слухи – в атаку идет конница Буденного. В день 17 марта полки Рабоче-Крестьянской Красной Армии, ее командиры и влившиеся рядовыми бойцами ответственнейшие коммунары еще раз подтвердили несокрушимость воли рабочего класса. Кронштадтский мятеж был подавлен».

Как мы видим, в своих воспоминаниях П.Е. Дыбенко отделывается лишь общими фразами и лозунгами, поет панегирик Ворошилову (в момент издания мемуаров тот был назначен наркомом обороны СССР). О себе и о том, чем он сам занимался во время штурма и после него, став комендантом города, Дыбенко умалчивает. Но и в самом деле, не живописать же, как лично командовал расстрелами братвы на причалах Усть-Рогатки, как инспектировал переполненные вчерашними друзьями тюрьмы и, не глядя, подписывал смертные приговоры!

Так как почти сразу после подавления Кронштадтского мятежа М.Н. Тухачевский был отозван в Москву, вся слава триумфаторов досталась командующему Южной группой войск А.И. Седякину и П.Е. Дыбенко. В те дни Дыбенко с Седякиным были друзьями, вместе пили, вместе присутствовали на расстрелах. Кто бы мог подумать, что придет время, и они станут непримиримыми врагами, и виной тому будет женщина…

Что касается А.И. Седякина, то он вскоре сменил П.Е. Дыбенко в должности кронштадтского коменданта. И если Павел Ефимович во время своего недолгого комендантства занимался большей частью арестами и расстрелами своих бывших друзей и соратников-матросов, то на долю Седякина выпало полное очищение Кронштадта от местных жителей и выселение их на материк. Всего в течение нескольких недель из Кронштадта было выселено более 9 тысяч жителей, после чего город обезлюдел.

30 апреля 1921 года приказом РВС Республики № 156 П.Е. Дыбенко был назначен начальником Западно-Черноморского сектора. Отметим, что в дни Кронштадтского мятежа А.М. Коллонтай, в отличие от своего возлюбленного, продемонстрировала преданность памяти о революционных заслугах балтийских моряков, осудив позицию своего мужа П.Е. Дыбенко, принявшего участие в вооруженном подавлении кронштадтцев.

Что касается самого Кронштадтского мятежа, то он не был напрасным, кое-чего кронштадтские матросы все же добились. После событий в Кронштадте В.И. Ленин пришел к окончательному выводу о необходимости немедленного изменения экономической политики большевиков. И вскоре на смену политике военного коммунизма пришел нэп – новая экономическая политика, вобравшая в себя большую часть экономических требований кронштадтцев.

* * *

Одной из самых темных страниц в биографии П.Е. Дыбенко остается его участие в подавлении крестьянского восстания на Тамбовщине. Вначале Дыбенко предал революционные идеалы своих товарищей матросов и залил кронштадтские мостовые матросской кровью. Теперь ему, выходцу из крестьянской семьи, предстояло еще раз доказать свою преданность власти, утопив в крестянской крови целую губернию.

Общеизвестно, что Антоновский мятеж подготавливался эсерами, как правыми, так и левыми. Хотя их роль в этом и преувеличена нашими историками, но именно эсеры провели в Тамбовской губернии основную работу по пропаганде определенных настроений среди крестьян и созданию в деревнях подпольных комитетов. Этому способствовала и нескончаемая Гражданская война, и безобразия, творимые в селах продотрядами, забиравшими, согласно продразверстке, последние крестьянские крохи. За спрятанный хлеб не только прилюдно пороли, но и расстреливали. Весьма способствовал обозлению крестьян и старый боевой товарищ Дыбенко небезызвестный В.А. Антонов-Овсеенко, на тот момент являвшийся председателем Тамбовского губисполкома.

В августе 1920 года на Тамбовщине началось массовое крестьянское восстание против советской власти. Отряды крестьянской самообороны начали нападать на правительственные продотряды, убивать продармейцев и отбирать хлеб. При этом основу отрядов самообороны составили бывшие красноармейцы, жители Тамбовщины. Силы повстанцев быстро росли.

18 сентября у деревни Афанасьевка Тамбовского уезда произошел пятичасовой упорный бой красных с двухтысячным отрядом мятежников под командованием руководителя восстания эсера А.С. Антонова. Находясь в постоянном движении и неожиданно появляясь в самых непредсказуемых местах, отряды Антонова и его сподвижников свои главные удары наносили по продотрядам.

Весь январь 1921 года на мятежной Тамбовщине повсеместно шли ожесточенные бои. В начале февраля В.И. Ленин первостепенное значение придавал необходимости скорейшего разгрома антоновщины и ликвидации отрядов Махно, которые, двигаясь из глубины Украины, в самом конце января появились в юго-западной части Воронежской губернии. Командование РККА всерьез предполагало, что Махно идет на соединение с Антоновым. В феврале 1921 года антоновцы значительно расширили зону своих действий. Общая численность вооруженных повстанцев в Тамбовской губернии к 1 мая 1921 года, по данным военной разведки красных, составляла более 20 тысяч человек.

По предложению В.И. Ленина командующим войсками Тамбовской губернии было решено назначить М.Н. Тухачевского, а в помощь ему уже проверенного в деле П.Е. Дыбенко. Заместителем командующего был назначен И.П. Уборевич, а начальником штаба Н.Е. Какурин. Главная тяжесть в нелегком деле ликвидации антоновщины возлагалась на красноармейские части. Они должны были разгромить все более или менее крупные отряды вооруженных мятежников, чтобы затем милиция и чекисты могли произвести очищение тамбовских деревень от последних групп повстанцев.

12 мая Тухачевский издал печально знаменитый приказ № 130. В качестве мер по наведению порядка в губернии он предусматривал расстрел заложников и систему концлагерей для женщин и детей, ссылку целых деревень на Север.

Прибыл на Тамбовщину и друг Дыбенко, трижды орденоносец, И.Ф. Федько, предложивший новинку – расстреливать мятежных крестьян бронеавтомобилями. В числе прибывших на Тамбовщину новых красноармейских частей была и кавбригада Г.И. Котовского.

25 мая Котовский нанес сокрушительное поражение двум повстанческим полкам. 2 июня 1921 года кавбригада Котовского, при поддержке броневиков, настигла, окружила и уничтожила еще три повстанческих полка, ведомые самим Антоновым. 7 июня И.П. Уборевич докладывал М.Н. Тухачевскому по прямому проводу со станции Умет: «Основное ядро Антонова рассеяно и разбито; последние группы противника под командованием Антонова и его брата, примерно по 150 сабель, разрозненные скрываются в лесах…» Утром 19 июня И.П. Уборевич доложил М.Н. Тухачевскому, что за три дня боев бронеотрядами уничтожены еще четыре повстанческих полка.

12 июня 1921 года в целях быстрейшего «выкуривания» антоновцев из заболоченных лесов по берегам реки Вороны М.Н. Тухачевский издал свой бесчеловечный приказ: «…Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось…»

К этому времени на Тамбовщине была уже сосредоточена 120-тысячная группировка отборных частей регулярной Красной армии и внутренних войск. Вскоре были уничтожены и рассеяны последние малочисленные группы мятежников. 16 июля 1921 года М.Н. Тухачевский писал в докладной записке на имя В.И. Ленина: «В результате методически проведенных операций на протяжении сорока дней, крестьянское восстание в Тамбовской губернии ликвидировано».

Что касается Павла Ефимовича, то за все время подавления мятежа никаких частей в подчинение ему не давали. Слишком еще была памятна его полная беспомощность в командовании дивизией при первом штурме мятежного Кронштадта. Дыбенко все время отирался при штабе в качестве «куда пошлют», что впоследствии не помешало ему написать в автобиографии о своем активном участии в подавлении Антоновского мятежа.

Глава двадцатая

Одесские художества

7 июня 1921 года приказом РВС Республики № 194 П.Е. Дыбенко был назначен начальником 37-й стрелковой дивизии, фактически же принял командование ею только 21 октября. До этого времени он занимался подавлением крестьянского мятежа на Тамбовщине, а потом отдыхал от карательных трудов на курорте. Поэтому 37-й дивизией Дыбенко реально толком не командовал, т. к. уже три месяца спустя стал командиром знаменитой 51-й Перекопской стрелковой дивизии. Однако фактически вступил в должность комдива лишь в марте 1922 года, т. к. до этого времени снова отдыхал.

Удивительные вещи узнаешь о деятельности комдива-51 Дыбенко, например, из книги писателя В.А. Нелаева «Павел Дыбенко» (Изд-во политической литературы. М., 1965): «Наступили мирные дни. П.Е. Дыбенко весь свой незаурядный организаторский талант, все свои силы отдает строительству Советских Вооруженных Сил, укреплению их боевой мощи… Штаб дивизии размещался в центре Одессы, в гостинице “Пассаж”. Дни нового комдива протекали в напряженной деятельности. Население и войска испытывали нехватку продовольствия, транспорт и промышленность ждали восстановления, подходила пора уборки урожая. Преодолевая трудности, П.Е. Дыбенко твердо проводил в жизнь требования нашей партии об укреплении государственных границ. Старый большевик П.Г. Пашковский вспоминает: “Никогда не изгладится из памяти огромное трудолюбие, забота и внимание, которые вкладывал Дыбенко в дело боевой и политической подготовки войск. Все ответственные совещания местных органов в Одессе проводились при активном участии П.Е. Дыбенко. К нему приходили все, кому были дороги завоевания революции, выслушивали его мнение и считались с ним. Особую заботу Павел Ефимович проявлял о бойцах и командирах. Павел Ефимович был человеком разносторонних интересов. Как-то ему стало известно, что в Одессе гастролирует прославленная балерина Е.В. Гельцер. Павел Ефимович выразил пожелание, чтобы актриса выступила перед воинами дивизии. Концерт Е.В. Гельцер состоялся в Доме Красной Армии и прошел с большим успехом”».

В то, что Дыбенко с распростертыми объятьями принимал балерину Гельцер, я нисколько не сомневаюсь. Относительно огромного трудолюбия, заботы и внимания Дыбенко к людям, относительно его одержимости повышением боеготовности дивизии у меня большие сомнения. Впрочем, в особняк, где жил и весьма нескучно проводил время Павел Ефимович, действительно могли приходить те, кому были дороги завоевания революции, т. е. его друзья и сослуживцы. Сегодня трудно достоверно судить, насколько грамотно командовал Дыбенко вверенными ему дивизиями и корпусами в начале 20-х годов. Доподлинно известно лишь то, что писал он по-прежнему с массой грамматических ошибок, а в общении с подчиненными предпочитал мат.

Среди командиров 51-й дивизии был и будущий Маршал Советского Союза, а тогда командир одного из артиллерийских дивизионов Л.А. Говоров. К этому времени за мужество при штурме Перекопа он был уже удостоен редкого тогда ордена Красного Знамени. Думаю, как профессионал своего дела, Говоров вполне устраивал своего комдива. При этом сам он вряд ли в глубине души, как бывший царский, а потом и колчаковский офицер, симпатизировал недавнему революционному матросу. Как бы то ни было, но именно по представлению П.Е. Дыбенко Говорову за хорошую службу были торжественно вручены Л.Д. Троцким перед строем дивизии красные бриджи, весьма серьезная по тем временам награда. В октябре 1923 года Л.А. Говоров назначается начальником артиллерии 51-й Перекопской стрелковой дивизии.

Говорят, что впоследствии Дыбенко старался не вспоминать о временах своего командования 51-й дивизией. Дело в том, что, когда в начале 1922 года голод выкашивал целые деревни юга Украины, красноармейцы 51-й дивизии занимались реквизицией продовольствия в степных селах. Забирали последнее, что еще оставалось у крестьян после уплаты продовольственного налога. При этом не обошлось без грабежей, избиений и изнасилований. На все преступления подчиненных Дыбенко смотрел снисходительно. Это вызвало конфликт с местными партийными властями. Они требовали поставить на место Дыбенко, убрать его с юга Украины. Однако командующий войсками Советской Украины и Крыма М.Ф. Фрунзе ограничился директивой – «неусыпно наблюдать за Дыбенко, как за ненадежным командиром».

Любопытно, что, выступая на параде войск 1 мая 1922 года, Дыбенко во всеуслышание называл местных коммунистических лидеров «бездельниками» и предложил «разогнать» исполком Одессы. Другого за такое высказывание сразу бы упекли в ОГПУ, обвинив в контрреволюции. Дыбенко все сошло с рук.

При этом служебными обязанностями Павел Ефимович себя не обременял, справедливо полагая, что в мирное время он, как герой революции, должен отдыхать и жить в свое удовольствие. Поэтому Дыбенко не стеснялся. Революционный аскетизм – это не о нем. В Одессе они с Коллонтай поселились в лучших номерах лучшей гостиницы «Пассаж», что на Дерибасовской, заняв там целый этаж. По воспоминаниям современников, комнаты были завалены конфискованной антикварной мебелью, картинами, коврами… У подъезда круглые сутки дежурило несколько выездов и автомобиль.

К этому времени Дыбенко уже тяготился постаревшей Коллонтай, тем более что его покровительница влезла в очередную оппозиционную группу. Александра Коллонтай неосмотрительно приняла участие в т. н. «рабочей оппозиции» РКП(б), которая открыто выступила против диктатуры В.И. Ленина. Но это выступление было вначале разгромлено на Х съезде РКП(б) в 1921 году, а затем окончательно добито на ХI съезде в 1922 году, причем лидерам «рабочей оппозиции» Шляпникову, Медведеву и Коллонтай было объявлено последнее предупреждение. Дзержинский же вообще предлагал их расстрелять.

Боясь оставаться в Москве, Коллонтай и поспешила к мужу в Одессу. Но там ее ожидал новый удар – любимый Павлуша был не слишком рад появлению жены, которая начала не только руководить всеми женсоветами, но по старой привычке принялась активно вмешиваться и в командование дивизией, а кроме этого, пытаться отлучить мужа от пьянства и распутства.

В своих воспоминаниях А.М. Коллонтай так описывает свои воспитательные беседы с Дыбенко: «…Твой организм уже поддался разрушительному яду алкоголя. Стоит тебе выпить пустяк, и ты теряешь умственное равновесие. Ты стал весь желтый, глаза ненормальные…» Пытаясь отвратить своего непутевого мужа от пьянства, Коллонтай сразу же настояла на продолжении учебы Дыбенко в военной академии, а так как учиться сам Дыбенко не желал, Коллонтай фактически сама за него и училась.

«Вернувшись» в 1922 году в академию, Дыбенко «как особо талантливый» (!) закончил ее уже экстерном, проучившись не более года. 4 февраля 1923 года приказом РВС СССР № 32 Павел Ефимович был объявлен в списке лиц, успешно окончивших Военную академию РККА в 1922 году. Это значит, что Дыбенко не прослушал даже минимального количества лекций, не говоря уже о семинарах, войсковой практике и штабных играх. Скорее всего ему было просто лень учиться. Понять Дыбенко можно – пусть учатся те, у кого нет заслуг перед советской властью! А легендарному герою революции за партой делать нечего! В своих воспоминаниях А. Коллонтай пишет, что ночами писала Дыбенко во время его учебы в академии контрольные и даже дипломную работу «о роли полководца в военных действиях». Возможно, это вообще единственный случай, когда жена командира дивизии фактически училась за мужа в академии, делая диплом и разрабатывая идеи реорганизации армии, которые Дыбенко потом зычным голосом озвучивал с трибун. Все же Коллонтай была дочерью полного генерала и бывшей женой генерала-инженера, вот былые навыки и пригодились. Да и что не сделаешь ради любимого!

В то время как Коллонтай корпела над контрольными, Дыбенко пил и гулял, причем так, его кутежи надолго запомнились одесситам. При этом впоследствии он беззастенчиво приписывал себе все идеи по реорганизации армии, написанные ему Коллонтай. Думаю, что Павел Ефимович и сам в конце концов поверил в свое авторство.

Более того, умная и практичная Коллонтай объединила все свои контрольные работы и диплом под одну обложку и, назвав книгу «Военная доктрина и эволюция армии. Опыт исследования», издала ее в том же 1922 году в Одессе. Разумеется, книга вышла с авторством П.Е. Дыбенко, который, согласно воспоминаниям, был немало удивлен, увидев впервые «свой труд», о котором имел самое смутное представление.

Известно, что во время своего весьма недолгого пребывания в академии Дыбенко не слишком утруждал себя изучением военной науки. Куда ближе были ему политические дискуссии.

В уголовном деле П.Е. Дыбенко имеется выписка из архивных материалов Военной академии имени М.Ф. Фрунзе: «Дыбенко Павел Ефимович, член ВКП(б) с 1912 г., в академии с 1919 по 1922 гг. По заявлению т. Венцова на бюро фракции ВКП(б) Дыбенко говорил о ликвидации бюрократических главкомов, имел в виду, очевидно, не только вопрос об изменении тактики компартии, но и вопрос о замене персонального состава руководства кадров и в т. ч., и в первую очередь, ЦК и Совнаркома. На собрании коммунистической фракции академии 13.11. 1920 г. по докладу т. Стецкого о положении в партии, был принят троцкистский наказ делегатам на Московскую партконференцию. На этом собрании Дыбенко заявил: “Убита самодеятельность рабочего и крестьянина. Все решения конференции остались на бумаге”».

Данная выписка из архива Академии им. Фрунзе весьма любопытна. Прочитав ее, можно сделать вывод, что, вернувшись после разгрома при Лихтфельде доучиваться в академию, Павел Ефимович громко критиковал руководство РККА, обвиняя его в бюрократизации. Кроме этого, он, как и раньше, продолжил свои нападки на руководство ВКП(б) и Совнаркома, а, следовательно, и на В.И. Ленина, как на вождя партии и председателя Совнаркома. Дыбенко опять играет в опасные игры с властью, опять всем недоволен, опять в оппозиции к власти. При этом следует признать, что рассуждения Павла Ефимовича об убитой самодеятельности рабочего и крестьянина достаточно странны. Во-первых, такой самодеятельности никогда не было, да ее никто никогда бы и не позволил. При этом даже попытка проявить эту самую самодеятельность крестьянами Тамбовщины, как и рабочими Кронштадта, как мы уже знаем, была утоплена в крови самим же Дыбенко.

Если называть вещи своими именами, то в реальности в академии Дыбенко не учился, так как уровень его образования и интеллекта просто не позволял нормально усвоить преподаваемый материал. Для чего же Дыбенко вообще поступал в академию? Для того чтобы серьезно учиться и по-настоящему освоить современное ему оперативное искусство, чтобы научиться воевать с серьезным и технически оснащенным противником? Или же для того, чтобы заполнить соответствующую графу в личном деле для дальнейшей карьеры. Ответ, думается, однозначен.

Дело в том, что разгульная жизнь героев революции имела под собой определенное морально оправдание, мол, мы столько вынесли горя от царского режима. И, несмотря на это, именно мы, а никто иной, сражались с этим режимом и победили его. Так что теперь именно нам, а не кому-нибудь иному и позволено наконец-то насладиться плодами одержанной победы в виде баб и водки. Многие революционеры пустились в 20-е годы во все тяжкие, но Дыбенко переплюнул всех. В Одессе снова заговорили о «дыбенковщине». Мы помним, что весной 1919 года «дыбенковщиной» называли режим правления Павла Ефимовича в Крыму, когда он расстреливал всех, кто попадался ему под руку, не всегда, кстати, и трезвую. Если крымская «дыбенковщина» была символом кровавого произвола, то «дыбенковщина» одесская уже стала символом распутства и пьянства. Так что определенный прогресс в поведении Павла Ефимовича все же наметился, теперь он хотя бы беспричинно не убивал людей.

* * *

В 1922 году, благодаря стараниям Коллонтай, Павла Ефимовича восстанавливают и в партии, причем с весьма сомнительным партийным стажем – с 1912 года. Дело в том, что в то время существовала неофициальная, но четкая градация внутри большевистской партии по стажу партийной работы, которая обязательно учитывалась при назначении на руководящие должности. Особо ценились ветераны партии со стажем до 1914 года. Это была т. н. ленинская гвардия, прошедшая и ссылки, и эмиграцию. Дальше следовали вступившие в партию в 1917 году, это была своеобразная «молодая гвардия», причем и среди «семнадцатого года» было неофициальное подразделение. В более выгодном положении были вступившие в партию до Октябрьской революции и в менее выгодном – те, кто вступил после нее. За этой категорией шли вступившие в партию в годы Гражданской войны и уже последними по престижности значились принятые в партийные ряды в годы мирного строительства. Заполучить привилегии «старого большевика» стремились в послереволюционный период многие, так что Дыбенко не исключение. То, что партстаж Дыбенко был определен именно с 1912 года, было для него очень важно, так как отныне он автоматически становился «старым большевиком». При этом, в отличие от других, с Дыбенко никто никаких документов с подтверждением партийного стажа с 1912 года почему-то так и не потребовал. Дыбенко в виде исключения «поверили» на слово. Почему партийные чиновники закрыли глаза на явный обман Дыбенко? Во-первых, потому что герой Великого Октября просто не мог быть случайным человеком. Он должен был являться старым и испытанным членом партии, пусть даже не в реальности, а на страницах официальной истории революции. Да и Александра Коллонтай также неплохо поработала в этом направлении. Так что и своим званием «старого большевика» Павел Ефимович обязан не мифическому подпольному прошлому, а связям жены. Если раньше Дыбенко, несмотря на свой неофициальный титул героя Октябрьской революции, являлся беспартийным, это создавало для него много неудобств, в том числе и ограничение в карьерном росте, то теперь, став «старым большевиком», он мог наверстать упущенное. Отныне герой Октября и «старый большевик», да еще выпускник военной академии, Дыбенко имел все для того, чтобы сделать мощный карьерный рывок.

Что касается Коллонтай, то переждав гнев Дзержинского, она снова помчалась в Москву, чтобы заявить об ошибочности своей политической линии и попытаться восстановить утраченное влияние в ЦК. Дыбенко тоже время зря не терял и, пользуясь отсутствием жены, пил и гулял с одесскими девицами. Из немалого количества девушек, бывших в это время у него, в истории Одессы остались лишь две его постоянные зазнобы, некие подруги Шура и Валя, хотя и от них он частенько «уходил по бабам».

Несколько позднее у Дыбенко завязался роман с «буржуйкой» Валентиной Стафилевской. Существует целый ряд версий относительно знакомства Дыбенко с этой сексуальной одесситкой. По одной из них, Дыбенко спас ее от депрессии, в которой она находилась после того, как при бегстве врангелевских войск из Крыма ее столкнули с парохода, на котором находились родители. Спасенная рыбаками, Валя оказалась в Одессе. Согласно другой версии, Дыбенко спас ее от кровожадных чекистов, которые уже точили ножи на пойманную буржуйку. На самом деле все было гораздо прозаичней. Стафилевской было двадцать два года, когда один из краскомов 51-й дивизии взял ее «как трофей» при разгроме армии Врангеля в Крыму. На одной из совместных гулянок девица приглянулась Дыбенко, и тот отобрал ее у подчиненного. Нравы среди краскомов были простые, а девушка Валя была, как говорят, без комплексов.

Появление молодой красивой соперницы, разумеется, не осталось без внимания Коллонтай. Начались скандалы. Коллонтай подняла вопрос о разводе. Дыбенко пытался вымолить прощение. Рыдая, он ползал на коленях, обещая «исправиться», порвать «с буржуйкой Валькой» и бросить пить. Нервная система Павла Ефимовича к этому времени была уже ни к черту. Кончилось все тем, что, когда в очередной раз пьяный Дыбенко появился утром, Коллонтай решила поставить все точки над «i». В книге воспоминаний А.М. Коллонтай так описала тот памятный скандал: «Я проводила отпуск у моего мужа в Одессе. Жили мы на Большой Фонтанке в нарядной вилле какого-то бежавшего с белыми богача… Мучительно-повторное объяснение между мной и мужем происходило в саду. Мое последнее и решительное слово сказано: “В среду я уезжаю в Москву”. Ухожу от мужа навсегда. Он быстро повернулся ко мне спиной и молча зашагал на дачу. Четко прозвучал выстрел в ночной тишине удушливой ночи. Я интуитивно поняла, что означает этот звук, и, охваченная ужасом, кинулась к дому… На террасе лежал он, мой муж, с револьвером в руке».

В дневнике Коллонтай изложила произошедшую трагедию несколько иначе: «Не лги. Мне все равно, где ты был. Между нами все кончено. В среду я еду в Москву. Совсем. Ты можешь делать что хочешь – мне все равно. Павел быстро, по-военному, повернулся и поспешил к дому. У меня мелькнуло опасение: зачем он так спешит? Но я медлила. Зачем, зачем я тогда не бросилась за ним? Поднимаясь по лестнице террасы, я услышала выстрел… Павел лежал на каменном полу, по френчу текла струйка крови. Павел был еще жив. Орден Красного Знамени отклонил пулю, и она прошла мимо сердца… Только позднее я узнала, что в тот вечер “красивая девушка” поставила ему ультиматум: либо я, либо она».

Вообще странно, что профессиональный военный, желающий покончить жизнь самоубийством, стреляет прямо в орден на своей груди, а не рядом с ним. Впрочем, скандал скандалом, театр театром, а жить все же хочется…

Отдадим должное Александре Коллонтай. Она лично приняла участие в лечении неверного мужа. При этом Коллонтай знала, что более молодая и успешная соперница продолжает борьбу за ее мужа: «Бедный Павел! Она (В. Стафилевская. – В.Ш.) навещала его больного тайком, когда я уезжала в партком. Я больше не говорила Павлу о своем намерении уехать. Но это решение крепло. Я выходила Павла. Рана оказалась менее опасной, чем вначале опасались. Павел стал быстро поправляться. Но ко мне он был нетерпелив и раздражителен. Я чувствовала, что он винит меня за свой поступок и что его выстрел вырос в непроходимую моральную стену меж нами». Несмотря на это, Коллонтай в данном случае оказалась на высоте, она не только выходила самоубийцу-неудачника, но отчиталась перед парткомом за «непартийный поступок Павла», взяв всю вину на себя… Только тогда, когда Дыбенко пошел на поправку, она уехала в Москву, оставив Дыбенко с красоткой Стафилевской. Следствием перенесенного ранения у Дыбенко стали частые на боли в сердце, а иногда и потеря сознания. Вообще-то, после данного происшествия его следовало немедленно уволить в запас. Но кто бы отважился поднять руку на героя Октября и «старого большевика»!

А вскоре из печати вышла книга П.Е. Дыбенко «Мятежники», рассказывающая о Кронштадтском мятеже и героической роли Дыбенко в деле усмирения мятежа. И хотя книга была написана А.М. Коллонтай, в авторах ее значился сам Павел Ефимович.

* * *

Как мы понимаем, при столь насыщенной личной жизни у Павла Ефимовича времени на служебные дела во вверенной 51-й дивизии просто не оставалось. При этом, судя по личному делу Дыбенко, он фактически и прокомандовал-то этой дивизией всего три месяца. 30 июня 1922 года приказом РВС № 148 еще не оправившегося от «сердечной раны» Дыбенко назначают с повышением командиром 6-го корпуса.

Из книги писателя В.А. Нелаева «Павел Дыбенко»: «Полученные в академии теоретические знания он с большой охотой и настойчивостью передавал своим подчиненным, прилагал много усилий, чтобы вывести корпус в передовые соединения Красной Армии. И деятельность Дыбенко высоко оценивалась высшим командованием. “За несколько месяцев работы, – отмечал в своей аттестации на Дыбенко М.Н. Тухачевский, – зарекомендовал себя отличным командиром: требовательным и справедливым. Хороший хозяин. Много занимается военно-научной работой. С оперативной стороны показал себя способным, твердым начальником. Чрезвычайно вынослив. В общем, выдающийся комкор, достоин выдвижения…”»

То, что Дыбенко был вынослив и мог пить без удержу, тут спору нет. Здесь Тухачевский объективен. И то, что хорошим хозяином был Павел Ефимович, я тоже согласен, мимо рта ложку, как говорится, не проносил. А вот относительно «выдающегося командования корпусом» и особенно относительно его «военно-научной работы»… То ли Тухачевский подписывал характеристику на Дыбенко не глядя, то ли это ирония.

На должности командира 6-го корпуса Дыбенко задержался опять всего лишь на три месяца, т. к. приказом РВС № 202 от 2 октября 1922 года назначен командиром 5-го корпуса, куда вошли и части сокращенного 6-го корпуса. Какое тут повышение боеготовности. За три месяца в пору только принять дела, познакомиться с подчиненными и более-менее войти в курс дел, тем более что корпусная организация сложнее дивизионной.

В состав подчиненного Дыбенко корпуса входила его бывшая 51-я Перекопская стрелковая дивизия (комдив Н.Е. Княгницкий, управление в Одессе) и 15-я Сивашская стрелковая дивизия (комдив М.Я. Германович, управление в Николаеве). Управление корпуса с мая по июнь 1922 года, согласно директиве командующего Украинским округом, должно было дислоцироваться в Киеве, а с июня 1922 по март 1923 года в Елизаветграде, и только с марта этого года в Одессе. Однако ни в Киеве, ни в Елизаветграде Дыбенко не появлялся, предпочитая проводить время в более приятной и близкой ему Одессе, где уже обжился, будучи комдивом. Это другие комкоры безвылазно сидели в указанных для дислокации их штабов городах, но для Дыбенко никто не был указ, он жил там, где хотел. Самое удивительное, что к этому снисходительно относились как М.В. Фрунзе, так и А.И. Корк, да и все другие начальники. Думаю, что просто с Дыбенко никто не хотел связываться. Войны пока, слава богу, не было, ну а то, что Павел Ефимович гуляет, так ведь по праву заслужил своим огромным вкладом в победу Октября!

К сожалению, став «выдающимся комкором», Павел Ефимович на военно-научной работе, пьянках и бабах не остановился, а пошел дальше. Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе 13 мая 1938 года: «В 1922 году я командовал корпусом в Одессе и жил на даче Вагнера по соседству с отделом АРА. Там я познакомился с сотрудником отделения АРА по фамилии Холен. Знакомство переросло в личную дружбу. Он начал снабжать меня разными продуктами питания, одеждой и т. д. Холен давал продукты не только для меня, но и для других сотрудников штаба. Я взамен посылал ему вино, которое я доставал из погребов бывшего удельного ведомства. По мере нашего сближения он подробно расспрашивал меня о положении в стране, о настроениях в РККА и я подробно рассказывал ему обо всем, что его интересовало. В одной из бесед, когда мы остались вдвоем у меня на даче, во время ужина, Холен поставил передо мной вопрос о том, что он готов гораздо больше снабжать меня всем необходимым и если мне понадобится, то и деньгами. “Конечно, – добавил Холен, – если Вы будете снабжать меня сведениями, которые будут меня интересовать”».

Следователь: Шпионскими сведениями?

Дыбенко: Да.

Следователь: Какие именно сведения Вы ему передали?

Дыбенко: Я согласился на предложения Холена, и по его требованию передал ему следующие материалы: о состоянии судостроительных верфей в Николаеве, о бытовом положении в РККА начальствующего состава, дал письменный обзор политико-экономического положения СССР по тем сведениям, которые я имел. Как член бюро окружкома я дал также материалы о состоянии промышленности Украины. По требованию Холена я разрешил ему провести фотоснимок артполка, стоявшего в 25 километрах от Одессы в бывшем имении. Полк в это время был раздет и снимок дал возможность создать впечатление о том, что РККА находится в состоянии развала.

Следователь: Деньги Вы от Холена получали?

Дыбенко: Нет, не получал. Я получал разные продукты и вещи в неограниченном количестве. А затем наша связь прекратилась с моим отъездом из Одессы».

Теперь давайте разбираться с показаниями П.Е. Дыбенко о его развеселой одесской жизни. Во-первых, что это за такая организация АРА и чем она занималась в России? АРА – американская администрация помощи, по-английски American Relief Administration (ARA). Формально АРА – негосударственная организация в США, существовавшая с 1919 года до конца 1930-х годов. Первоначально в задачи АРА входило осуществление американского плана по остановке большевизма в странах Европы посредством обеспечения продовольствием. Второй задачей АРА была квотированная продажа продовольствия и товаров, накопленных в США в качестве военных запасов, с целью пресечения обрушения цен на него. И, наконец, еще одной задачей АРА было ее участие в оказании помощи Советской России по ликвидации голода 1921–1923 годов, с целью последующего заключения выгодных для США межгосударственных контрактов.

После полуторагодичного наблюдения за работой АРА в России было установлено, что эта организация помимо помощи голодающим вела весьма серьезную разведывательную работу. Так, к примеру, Царицынским губотделом ГПУ в местном отделении АРА был задержан с поличным американский разведчик Д. Фой, которого немедленно выслали из Советской республики. Сегодня факт наличия в штате АРА в России большого количества кадровых разведчиков признается и американскими историками. То, что сотрудник АРА Холен познакомился с комкором Дыбенко, напросился к нему в дружбу, а потом и предложил снабжать его определенной информацией, выглядит не только вполне реально, но, зная Дыбенко, и закономерно.

Откровения Дыбенко о его одесской жизни вообще дают немало материала к размышлению. Как вам, например, упомянутые вскользь на допросе Дыбенко бесчисленные дармовые вина из «погребов бывшего удельного ведомства», которые находились в единоличном ведении нашего героя! К сказанному на допросе Дыбенко добавим, что вино в подвалах было не простым, а коллекционным.

Ну а «дача Вагнера» – место проживания комкора? И сегодня дом Вагнера – это один из красивейших особняков Одессы, где некогда размещался Ришельевский лицей, посещавшийся многими знаменитыми людьми, начиная с А.С. Пушкина. И сегодня этот дом поражает своими размерами и красотой. А ведь тогда практически весь город ютился в коммуналках…

Жизнь в 1922 году и на Украине, и в Одессе была очень тяжелой. В письме 5 июля 1922 года даже председатель Украинского ГПУ Манцев отчаянно жалуется Дзержинскому: чекисты для пропитания продают на черном рынке личные вещи, голодают, предаются унынию. Если верить письму Манцева, среди сотрудников Украинского ГПУ в 1922 году имелись случаи самоубийств из-за маленького пайка и унижения голодом. Манцев писал: «Арестованы и расстреляны за налеты уже десятки наших сотрудников, идет повальное бегство из ГПУ, некоторые сотрудницы уже занимаются проституцией, чтобы не умереть с голоду… Если ЧК больше не нужна, то пусть нам об этом скажут прямо». Трудности со снабжением ГПУ к концу того же 1922 года были преодолены. Но это ГПУ, а как жили тогда рядовые люди? Возникает закономерный вопрос: как же должен был вести себя в этой ситуации старый большевик Дыбенко? Думаю, ответ однозначен – и огромный особняк, и найденное вино отдать на дело народа.

Но не таков был Павел Ефимович! Его дом – это его крепость, а обнаруженное в подвалах вино – его личный трофей, делиться которым он ни с кем не собирался, разве что выгодно менять баш на баш. Как здесь не вспомнить былое возмущение команды военного транспорта «Альфа» на то, что баталер Дыбенко не только грабил сослуживцев и жульничал в картах, но еще и спекулировал казенным вином. Как говорится, обстоятельства меняются, но человеческая сущность остается неизменной. Что и говорить, Павел Ефимович по праву победителя пожинал свой личный урожай с революции. Казалось бы, что еще не хватало Дыбенко? Жильем обеспечен, вина столько, что можно залиться. Зачем еще продаваться американцам? К тому же совершенно очевидно, что не Холен изощренно вербовал Дыбенко, а сам Дыбенко вприпрыжку спешил завербоваться к Холену!

Но для чего Павлу Ефимовичу понадобилось продаваться за кусок американской колбасы? В чем смысл его предательства? Чтобы ответить на этот вопрос, начнем с того, что именно во время своей службы в Одессе Дыбенко пустился во все тяжкие. Начало НЭПа, объявленного советской властью в марте 1921 года, вызвало не только оживление частного сектора, но и моду на красивые и хорошие вещи, изысканную одежду, дефицитные продукты. Текстиль, продукты и другие товары на прилавках магазинов уже стали появляться, но это были простые отечественные продукты, простой текстиль и простые товары. Хозяевам же новой жизни и их окружению хотелось иного – самого модного, дорогого и эксклюзивного. Особенно это касалось жен и любовниц больших начальников. Что касается жены Павла Ефимовича Коллонтай, то она была в силах всем этим обеспечить себя сама, тем более что обладала куда более изысканным вкусом, чем ее супруг.

Но Коллонтай уже жила отдельно от мужа в Москве, а безутешный Павел Ефимович содержал в Одессе целый гарем любовниц и проституток. Как же он расплачивался с ними? Конечно, каждой из его дам льстило уже то, что она близка с самим Дыбенко, который может прислать ей в благодарность за любовь свиной окорок или несколько мешков картошки. Но ведь не картошкой жива душа настоящей ночной бабочки! Ведь одно дело перелицовывать маменькины дореволюционные платья и донашивать старые туфли и совсем иное – пройтись по Дерибасовской в супермодном габардиновом плаще-тренчкоте или появиться на пляже в Аркадии в умопомрачительной шелковой пижаме, с сигаретой «Кэмэл» в длинном мундштуке. А вечером, между прочим, угостить потрясенных подруг консервированными омарами и ананасами! Да за такую роскошь одесские девицы в 1922 году были готовы носить Павла Ефимовича на руках! Обо всем этом, разумеется, прекрасно знал мистер Холен, который и наладил бесперебойное снабжение Дыбенко и его ближайшего окружения американским эксклюзивом. Слухи о богатстве и щедрости Дыбенко быстро всполошили одесский полусвет. И вскоре от жаждущих получить от его щедрот не было отбоя. Былые загулы быстро переросли в одну беспрерывную оргию. На военную службу у Дыбенко уже просто не оставалось ни времени, ни физических сил. Думаю, что это время было для него по-настоящему счастливым. Павел Ефимович достиг того, о чем не мог и мечтать некогда отбирающий у сослуживцев последние медяки баталер Дыбенко.

Когда в Одессе еще бывала наездами Коллонтай, то Дыбенко кое-как сдерживался, но когда она уехала навсегда, тут уж он оторвался по полной. Ежедневные оргии с проститутками начинались около полудня и заканчивались далеко за полночь. Завершались гулянки неизменным катанием на автомобиле и купанием нагишом при лунном свете. Помните знаменитого автомобилиста Козлевича из «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова, купившего автомобиль и мечтавшего обслуживать свадьбы? «Все шло совсем не так, как предполагал Адам Казимирович. По ночам он носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ, слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров, а днем, одурев от бессонницы, сидел у следователей и давал свидетельские показания. Арбатовцы прожигали свои жизни почему-то на деньги, принадлежавшие государству, обществу и кооперации». Поэтому, когда к Козлевичу подошел Остап Бендер с Шурой Балагановым, Козлевич перво-наперво поинтересовался:

– Пить не будете? Голые танцевать не будете при луне?

Ильф и Петров знали, о чем писали, так как были одесситами. А Одесса долго помнила скандальные автомобильные загулы всесильного Павла Ефимовича с вином и девками. Признаем, что Павел Ефимович был не одинок в своем пристрастии к ночным оргиям на автомобилях, но именно Дыбенко был зачинателем этого нового модного увлечения советских нуворишей. Он был первым, с него брали пример, ему подражали. Кстати, совсем не случайно и герои знаменитого романа собирались ехать на авто не куда-нибудь, а именно в Черноморск. Под этим названием в романе была описана именно Одесса. Для современников Ильфа и Петрова, читавших роман, намек на Дыбенко был более чем прозрачным…

Ну, как теперь не поверить проникновенным словам писателя В.А. Нелаева из книги «Павел Дыбенко»: «В одесском гарнизоне Дыбенко пользовался большим уважением и любовью. В личной жизни он был скромен, на службе – требовательным и справедливым. Командующий Харьковским военным округом А.И. Корк высоко оценивал деятельность Дыбенко. Он отмечал, что П.Е. Дыбенко обладает большой силой воли, энергией и решительностью. Хотя в военной обстановке, отмечает Корк, я его не видел, но судя по действиям в военной игре старших начальников, Дыбенко быстро и правильно разбирается в обстановке. К подчиненным весьма требователен, и пользуется среди личного состава несомненным авторитетом. Любит военное дело и работает добросовестно…»

Особенно мило звучит рассказ о скромности в личной жизни. Похоже, что В.А. Нелаев обладал неплохим чувством юмора. Ну а в том, что Дыбенко пользовался не только авторитетом, но и любовью у определенных категорий жителей Одессы, писатель был абсолютно прав. Что же касается служебной характеристики, данной Корком Дыбенко, то ее можно оставить на совести Корка, которого Павел Ефимович, кстати, тоже не раз привечал на «даче Вагнера». При этом Корк в своей характеристике все же подстраховывается, на всякий случай отметив, что многоуважаемого Павла Ефимовича «в военной обстановке… не видел».

Глава двадцать первая

Норвежский вояж

Несмотря на пятый, «окончательный», разрыв с Коллонтай, Дыбенко продолжает состоять с ней в переписке. Последний эпизод их романа приходится на 1923 год. Едва А.М. Коллонтай была назначена советником посольства СССР в Норвегии, она тут же неожиданно получила телеграмму от Дыбенко: «Люблю! Хочу в Норвегию!»

Что касается Коллонтай, то она, несмотря на произошедший разрыв, видимо, все еще любила Дыбенко. Он об этом прекрасно знал и пользовался. В смятении от неожиданной телеграммы Дыбенко и его последующих слезных писем Коллонтай пишет подруге: «… Видишь ли, мой муж стал засыпать меня телеграммами и письмами, полными жалоб на свое душевное одиночество, упреков в том, что я несправедливо порвала с ним… Письма были такие нежные и трогательные, что я проливала над ними слезу и уже начала сомневаться в правильности моего решения разойтись с Павлом… И я узнаю, что Павел вовсе не одинок, что, когда его корпус перевели из Одесского круга в Могилев, он захватил с собой “красивую девушку” и она живет у него. Ночью со мной случился сердечный приступ и нервный припадок…»

После нескольких бессонных ночей Коллонтай решает все же организовать приезд Дыбенко в Норвегию. Но с какой стати начальство будет отправлять обычного комкора гулять и веселиться в буржуазную Европу? И снова Коллонтай начинает действовать, забрасывая старых друзей в ЦК письмами с просьбой разрешить приезд мужа. Вопрос о разрешении на поездку Дыбенко был вынесен на заседание ЦК. Окончательное разрешение дал лично И.В. Сталин, подписавший бумагу об отпуске комкора Дыбенко «для лечения в Норвегии». Думаю, что, добиваясь приезда Дыбенко, Александра Коллонтай, как и всякая любящая женщина, мечтала, что его приезд перечеркнет все старые недоразумения и их любовь вспыхнет вновь. Но ничего подобного не произошло. После нескольких страстных дней и ночей Коллонтай случайно обнаружила письма Дыбенко к Валентине Стафилевской в Одессу, в которых Павел Ефимович не только изъясняется своей пассии в безумной любви, но одновременно поносит последними словами «опостылевшую старуху Коллонтаиху». Для Коллонтай это был еще один удар, которого она Дыбенко уже не простила никогда. Пятилетний революционный роман закончился. Павел Ефимович был немедленно со скандалом выдворен из Норвегии домой, проведя там всего неделю из положенных пяти. По другим данным, он все же сумел потянуть время и задержаться в Норвегии на три недели.

Но если, порвав с Дыбенко, Коллонтай сохранила благородство и никогда в дальнейшем особо не хулила своего бывшего мужа и не трепала его имени, то Дыбенко поступил совершенно иначе. В 1938 году он припомнит Коллонтай все свои унижения перед ней, при этом совершенно забыв, скольким ей обязан…

Выпроводив неверного мужа, Коллонтай написала два письма. Первое – официальное, Сталину: «Товарищ Сталин. Прошу больше не смешивать имена Коллонтай и Дыбенко. Наши пути разошлись. Наш брак не был зарегистрирован, так что всякие формальности излишни». Второе, неофициальное, в Одессу пассии Павла Ефимовича В. Стафилевской с пожеланием счастья в личной жизни. И здесь Коллонтай оставила за собой последнее слово. Впрочем, Коллонтай, несмотря на все свои сильные переживания, в одиночестве не осталась. Вскоре у нее появились новые любовники, наиболее известными среди них были французский социалист Марсель Боди и бывший бундовец Семен Мирный. Последний в то время работал сотрудником советского посольства в Норвегии (т. е. находился у Коллонтай в непосредственном подчинении) и был по возрасту младше ее сына.

В последний раз Коллонтай и Дыбенко случайно встретились в Москве в 1928 году на приеме у афганского посла. Александра Михайловна вспоминала об этой встрече так: «Ко мне подсел Павел Дыбенко. Подошел и Раскольников. Втроем сели за маленький столик. Ели мороженое. “Будто 17-й год”, – пошутил Раскольников. И как тогда, на него тотчас огрызнулся Павел, стал прохаживаться, что Раскольников растолстел и похож на буржуя. “Что ты такой злой, Павлуша?” – обычный вопрос Раскольникова, как в те годы. Что-то сейчас, как и тогда, кипит у Павла против Раскольникова. Ревность прежних лет? Или память мрачных, жутких дней весны 18-го года?.. Я посмотрела на себя в зеркало. Очень я другая, чем в 17-м году. О себе судить трудно. А к Павлу у меня все умерло. Ни тепла, ни холода. Равнодушно. Странно…»

* * *

В истории с норвежским вояжем Дыбенко имеется определенная загадка. Если Павлу Ефимовичу уж так опостылела старая жена и он уже планировал создать новую семью, зачем ему вообще было проситься в Норвегию и изображать там перед Коллонтай пылкого влюбленного? Я еще понимаю, если бы он приехал и объявил: «Между нами все кончено. Я ухожу к другой». Но он ведь этого не сделал? Хотя для того, чтобы объясниться с Коллонтай, вполне можно было бы просто послать ей письмо. Но Павлу Ефимовичу по какой-то причине надо было приехать именно в Норвегию. Что же это была за причина?

На допросе 15 мая 1938 года на вопрос следователя: «Вы принимали меры в дальнейшем к осуществлению Ваших планов побега из СССР?» – Дыбенко ответил следующее: «В апреле 1923 года я возвратился в Советский Союз и разошелся с Коллонтай, т. к. в это время я собирался жениться на Валентине Александровне Стефилевский. Это не послужило причиной того, что на время отпал вопрос о возможности моей поездки на работу за границу и невозвращения в Советский Союз. Однако мысли об отъезде за границу не оставляли меня и позже».

Изучая следственное дело П.Е. Дыбенко, больше всего меня удивили его показания на свою бывшую супругу и соратницу Александру Коллонтай. Дело в том, что следователей Коллонтай не особо и интересовала, но Павел Ефимович снова и снова возвращался к разговору о ней, при этом не жалея черных красок, чтобы как можно больше облить Коллонтай дерьмом. Честно говоря, зная, сколько хорошего сделала для Дыбенко Коллонтай, читать его откровения насчет бывшей жены было омерзительно.

Так на допросе 15 мая 1938 года Дыбенко несколько раз не совсем к месту упоминает имя Александры Коллонтай, вследствие чего следователь нехотя переходит к расспросам о ее деятельности:

«Следователь: Коллонтай знала о Вашей попытке поднять антисоветское восстание и о Ваших связях с эсерами и анархистами?

Дыбенко: Да, знала. Я от нее тогда эти факты не скрывал.

Следователь: Вы ранее показывали, что в 1918 году были завербованы германской разведкой для шпионской работы. Знала ли об этом Коллонтай?

Дыбенко: Нет. Это я от нее скрывал. Однако, решившись рассказать следствию обо всех моих преступлениях перед народом, я не могу скрыть известные мне факты предательства со стороны Коллонтай – некогда близкого мне человека.

Следователь: Какие факты преступной деятельности Коллонтай Вам известны?

Дыбенко: В 1918 году после суда надо мною и снятия с поста наркома Морских Сил, я через ЦК КП(б) Украины был направлен на подпольную работу на Украину и в Крым. При вербовке мне была показана немецким офицером Крейценом записка и телеграмма за подписью Коллонтай о том, что я буду освобожден.

Следователь: Как попала телеграмма и записка Коллонтай в Крым в тюрьму?

Дыбенко: По возвращении в Москву, я спросил об этом у Коллонтай, т. к. меня крайне удивило это обстоятельство. На мой вопрос о ее записке и телеграмме Коллонтай ответила, что для моего спасения она действовала не только через Советское правительство, но и через немецкое посольство. При этом Коллонтай, как мне рассказала, использовала свои связи у немцев и в частности своего давнего знакомого – немецкого офицера, с которым она познакомилась, еще проживая в Берлине в эмиграции до революции 1917 года. Этот офицер, по ее словам, был социал-демократ.

Следователь: Какой характер связи Коллонтай с немцами?

Дыбенко: Так как я сам уже был завербован немцами, мне показалось подозрительным эти связи Коллонтай. Я спросил ее, не давала ли она каких-либо обязательств немцам. Коллонтай смутилась, обругала меня и ответила, что она готова для меня на любую жертву. Однако о подробностях и мерах, принятых ею к моему освобождению она говорить со мной не считает возможным. В этот период я почти все время был на фронтах и с Коллонтай встречался редко. Снова вернулись мы к разговору об ее отношении к немцам в 1921 году, когда я учился в Москве в военной академии и вместе с Коллонтай примыкал к «рабочей оппозиции». После разгрома «рабочей оппозиции» на 10-м съезде партии Коллонтай, входившая в группу «рабочей оппозиции» была долгое время не у дел и проявляла крайнее озлобление против ЦК и Ленина. Когда я заговорил с ней в этот период о ее перспективах, Коллонтай заявила мне, что она была бы счастлива, если бы ей удалось уехать за границу. Тут же она рассказала, что у нее за границей есть свои связи, которые бы поддержали ее морально и материально.

Следователь: О каких связях за границей говорила Коллонтай?

Дыбенко: Я ухватился за фразу Коллонтай о ее заграничных связях и стал требовать от нее полной откровенности. Я говорил ей, что поскольку мы являемся самыми близкими людьми, она должна доверять мне и что меня обижает ее скрытность. Я напомнил Коллонтай обстоятельства моего освобождения немцами в 1918 году и спросил, не о немецких ли связях говорит сейчас. Коллонтай после некоторых колебаний и раздумий, призналась мне, что немецкий офицер, с которым она познакомилась в Берлине и о котором она мне рассказывала в 1918 году, является сотрудником германской контрразведки. Это свое знакомство она использовала для моего освобождения. Коллонтай добавила при этом, что “ее немецкие друзья” в любое время окажут мне поддержку. Я задал ей вновь вопрос: “Значит, ты связана с немецкой контрреволюцией?” Коллонтай ответила, что она по этому поводу говорить со мной не хочет и не может, что я и сам должен понимать. И на этом она разговор прервала. Сколько потом я не пытался выяснить подробности ее связей с немцами, мне это не удалось, т. к. Коллонтай по этому вопросу говорить категорически отказывалась. Исходя из этого, я ей о вербовке меня немцами говорить не стал».

* * *

На допросе 15 мая 1938 года П.Е. Дыбенко уже сам неожиданно заявляет: «Я хочу сделать официальное заявление о контрреволюционной деятельности моей бывшей жены Коллонтай!»

Следователь на это отвечает, что сейчас Дыбенко допрашивают по другой теме, но Дыбенко настаивает на своем заявлении, и следователь уступает. Здесь, как говорится, комментарии излишни…

Из допроса 15 мая 1938 года:

«Дыбенко: Целью всех стремлений Александры Коллонтай было тайно уехать и остаться навсегда за границей. В 1922 году Коллонтай была назначена полпредом в Норвегию. Перед отъездом она приехала в Одессу, где я в то время командовал 51-й дивизией, и прожила у меня месяц. В разговорах со мной она говорила, что постарается, используя свое положение полпреда СССР, устроиться за границей так, что в случае если ее будут отзывать на постоянную работу в СССР, не возвращаться. А остаться за границей навсегда. При этом Коллонтай обычно добавляла: “Мне бы только тебя вытянуть за границу и все будет в порядке”. Уезжая в Норвегию, Коллонтай взяла с собой в качестве сотрудника полпредства вторую жену своего бывшего мужа – генерала Коллонтай – Марию Игнатьевну Коллонтай, которая в 1923 году вышла замуж за какого-то норвежца в Осло. Затем Коллонтай добилась и перевода в Германию своего сына с семьей, работавшего в Германии в одной из немецких фирм. В 1923 году по ходатайству Коллонтай и моему, я получил разрешение и также выехал в Норвегию к Коллонтай.

Следователь: Какова была цель Вашей поездки за границу?

Дыбенко: Моя поездка внешне была оформлена как отпуск для встречи с женой. В действительности же я имел цель выяснить возможность устройства на работу в торгпредстве или полпредстве в Норвегии с тем, чтобы впоследствии не возвращаться в Советский Союз. Основные причины к этому были те, что я боялся раскрытия меня рано или поздно, как немецкого шпиона. Кроме того, несмотря на то, что я знал о сожжении матросами жандармского отделения в Гельсингфорсе и убийстве вербовавшего меня офицера Ланге, я опасался, как бы не всплыла моя роль в прошлом, как провокатора. По приезде в Осло Коллонтай со мной неоднократно разговаривала, что она была бы счастлива, если бы мне удалось перевестись за границу на работу военного атташе или в торгпредство. Мы договорились, что она поставит вопрос Наркоминдела о включении в штаты советского посольства в Норвегии должности морского атташе, с тем, чтобы затем ходатайствовать о моем назначении на эту работу. И при встречах в Норвегии и до этого еще в СССР Коллонтай в разговорах со мной высказывала открыто антисоветские взгляды. Она клеветнически отзывалась о положении в СССР и всегда восхищалась Норвегией, утверждая, что это самая демократическая страна в мире, которую она любит, как настоящую родину. Она утверждала, что советский режим в Норвегии никогда не привьется и компартия там успеха иметь не будет. Коллонтай подчеркивала, что так мыслит не только она, но и ее “друзья” в Скандинавии.

Следователь: Какие антисоветские зарубежные связи Коллонтай Вам известны?

Дыбенко: Мне известно от Коллонтай, что она была в большой дружбе с лидером «рабочей партии» Норвегии Траммелем, который в том же 1923 году вместе со своей партией вышел из Коминтерна. В очень близких отношениях она была также с руководителем компартии Швеции Хеглундом, впоследствии вышедшим из компартии и бывшим коммунистом, впоследствии руководителем троцкистской организации в Норвегии Олафом Шефло. Хотя недостаточно ясно, однако уже и тогда в 1923 году Коллонтай говорила мне о том, что Траммель, Хеглунд и Шефло недовольны политикой Коминтерна и ЦК ВКП(б) и готовят раскол в компартиях Норвегии и Швеции и выход из Коминтерна».

На следующем допросе Дыбенко опять, по собственной инициативе, начинает разговор об А.М. Коллонтай: «В апреле 1923 года я возвратился в Советский Союз и разошелся с Коллонтай, т. к. в это время я собирался жениться на Валентине Александровне Стефилевский. Это не послужило причиной того, что на время отпал вопрос о возможности моей поездки на работу за границу и невозвращения в Советский Союз. Однако мысли об отъезде за границу не оставляли меня и позже. В 1925 году я обратился к Фрунзе с ходатайством о посылке меня военным атташе за границу, или на работу в одно из торгпредств по военным заказам. Фрунзе мне в этом отказал. В более поздний период при встречах с Коллонтай я вновь ставил вопрос о моем отъезде за границу. Этот вопрос я с ней обсуждал неоднократно. Однако бежать за границу, и тем более остаться без средств к существованию, я не хотел. Поехать на официальную работу за границу мне не удавалось. Кроме того, уже в 1931 году мне немецкая разведка предложила, как своему агенту, оставаться в СССР для проведения шпионской и подрывной деятельности. Об этом мне так же прямо заявил при встрече в Москве еще в 1926 году немецкий генерал Кюльман, с которым я был связан.

Следователь: Расскажите о встречах с Коллонтай после приезда из Норвегии.

Дыбенко: С Коллонтай, как мы разошлись, было несколько встреч. В том же 1923 году осенью она приезжала специально для того, чтобы выяснить окончательно ли я с нею разошелся. Затем в 1925 или в 1926 году она приезжала по своим делам в Москву в Наркоминдел и я с ней встречался в доме Наркоминдела на Спиридоньевке. Во время этой встречи Коллонтай, как и раньше, была резко антисоветски настроена. Она говорила о своем неверии в возможность построения социализма в СССР, о своей дружбе с социал-демократами и сторонниками Троцкого за границей. В конце этой беседы Коллонтай заявила, что она виделась со Шляпниковым и что этот человек на сегодня является и физическим, и политическим трупом. Кроме того, сейчас она окончательно убедилась, что старые отношения со мной восстановлены не будут и что, следовательно, теперь ее с Советским Союзом ничего не связывает. Коллонтай сказала: “Все мои симпатии лежат за пределами советских границ и если станет вопрос об отзыве моем в Советский Союз, я твердо решила сюда не возвращаться, тем более, что мне удалось вывезти всю свою семью в Норвегию”. Должен отметить, что при этой встрече Коллонтай, зная, что я работаю начальником артиллерийского управления РККА, подробно расспрашивала меня о состоянии вооружения РККА и перспективах закупок и заказов за границей… Кажется в 1928 году Коллонтай приезжала в СССР для сопровождения Аммануллы Хана (падишаха Афганистана. – В.Ш.), однако, встретиться с ней мне не удалось. Вновь встретился я с Коллонтай в 1929 году, когда она приехала в Москву… При встрече она, по-прежнему, высказывала свои антисоветские взгляды, выражая свое возмущение начавшейся коллективизацией и называя фантазией планы индустриализации. Я рассказал тогда Коллонтай о моих правых взглядах и о том, что такие же взгляды разделяет вместе со мной группа крупных военных и что мы твердо решили бороться за наши взгляды. Коллонтай заявила, что мы совершенно правы, что “с политикой Сталина надо бороться” и что “Россия должна учиться у Запада, а не пытаться строить социализм”. Тут же она мне рассказала, что продолжает поддерживать связь с бывшим секретарем шведской компартии Хеглундом и с Шефло в Норвегии. Она доказывала мне, что “лучшие люди” разочаровываются в коммунизме и уходят из Коминтерна… Коллонтай с возмущением говорила о высылке Троцкого из СССР и рассказала, что будет принимать все меры, чтобы Троцкий получил пристанище в “свободной” Норвегии.

В 1931 году, когда я находился на учебе в германской военной академии, я списался с Коллонтай. Просил ее приехать для встречи со мной в Германию. Я хотел осуществить свое намерение не возвратиться в СССР, но немецкое командование не разрешило этого сделать. Узнал от немецкого офицера Шпальке. Я думал договориться с Коллонтай о ее содействии мне в этом. Я был убежден, что Коллонтай продолжает сотрудничать с немцами. Я считал, что она сможет помочь мне, воздействует на немцев и устроит меня за границей. Однако Коллонтай в Германию не приехала. Одним из моментов помешавших ее приезду было то, что я в Берлине находился со своей второй женой Валентиной Александровной Стефилевской.

Встречался я с Коллонтай в 1933 или в 1934 году в Москве, там же где она останавливалась обычно – в доме Наркоминдела на Спиридоньевке. Коллонтай, по-прежнему, стояла на антисоветских позициях. При встрече я подробно рассказал ей, что в Красной Армии существует заговор… что я вхожу в подпольную антисоветскую военную организацию правых и в ее руководство. Коллонтай меня внимательно выслушала и заявила, что об этом антисоветском заговоре она уже осведомлена и рада тому, что и я принадлежу к нему и играю там активную роль. Рассказала мне о своей антисоветской связи с Троцким и зарубежными троцкистами.

Коллонтай рассказала, что поддерживает постоянную связь с Троцким… что имеет задание Троцкого подготовить почву для его приезда в Норвегию, где он мог бы создать свой штаб по руководству антисоветской и антикоминтерновской работой. Это поручение Троцкого, несмотря на все трудности, выполняется успешно… Коллонтай заявила мне, что если не удастся создать для Троцкого возможность проживания в Скандинавии, она постарается использовать свои связи в Мексике, где она была полпредом СССР. В этом же разговоре 1934 года Коллонтай рассказала, что она поддерживала антисоветскую связь с Раскольниковым (полпред СССР в Болгарии), который, так же как и она, связан с Троцким и активно ведет антисоветскую работу по заданию Троцкого».

Ну что тут можно сказать? И как человек, и как мужчина Дыбенко проявил себя в данном случае откровенным негодяем. Посудите сами, он сделал все возможное, чтобы постараться упрятать за решетку ту, кто в свое время не раз спасала его от тюрем и расстрелов, выхаживала после неудачного самоубийства, да и вообще любила Дыбенко так, как только может любить настоящая женщина. Разумеется, что любящий мужчина никогда не предаст любимую женщину, пусть даже под самыми страшными пытками. Примеров тому не счесть. Допустим, что Дыбенко уже (или вообще никогда) не любил Коллонтай, но ведь чувство элементарной благодарности за все то, что она для него сделала, должно было у него остаться? При этом откровения Дыбенко об антисталинской активности Коллонтай столь изобилуют всевозможными деталями, что исключают насильственное получение данной информации. Ведь если бы Павла Ефимовича действительно колотили «звери-следователи», то он, «вынужденный» оговаривать Александру Михайловну, вполне мог отделываться общими фразами, а не рассказывать целые «поэмы» о нюансах ее политических метаний. Ну не могли «подлые» следователи сами придумать столь подробную информацию о Коллонтай, все ее перемещения, встречи с различными людьми, которые (если это было действительно придумано) всегда можно было легко проверить, а, следовательно, и легко опровергнуть. Только Дыбенко и мог рассказать о таких деталях в закрытой для посторонних политической жизни Коллонтай. Так как эти детали, кроме нее и него, знать, а тем более придумать не мог больше никто. Увы, как это ни прискорбно, но Павел Ефимович не только откровенно предал, но и в буквальном смысле слова усиленно «топил» свою бывшую возлюбленную в последней отчаянной попытке спасти собственную персону.

Уже через много лет после смерти П.Е. Дыбенко, в 1956 году, при его реабилитации, неожиданно всплыл следующий любопытный документ: «Архивная справка МВД СССР, Главное архивное управление, Центральный Государственный особый архив, 18.04. 1956, № 16—6—001263 Совершенно секретно. Экз.-1. В документальных материалах Центрального государственного архива СССР имеются следующие сведения о Дыбенко. По делу, заведенному французской контрразведкой на А. Коллонтай проходит ее муж Дыбенко (имя не указано), комиссар, бывший матрос. По сведениям за март 1923 года Дыбенко приехал в Христианию, имея визу, выданную по распоряжению министра иностранных дел Новинкеля. По сведениям французской контрразведки за этот год, норвежские коммунисты неприязненно относятся к Коллонтай Александре за ее высокомерие, распускали слух о том, что Дыбенко приехал в Христианию из-за любовной интриги его жены с одним из служащих советской делегации. В действительности, как сказано в документе, Дыбенко приехал с миссией Третьего Интернационала. Ему было поручено, как специалисту, установить на месте степень революционной подготовки скандинавского пролетариата, и в частности, норвежского. В зависимости от выводов, которые сделает Дыбенко, исполком Интернационала решит нужно или нет продолжать затрачивать деньги на вооружение норвежских рабочих. Эта миссия, сказано в документах, тесно связана с последним визитом Бухарина, который во время своего пребывания, настаивал на возможности поднятия скандинавского пролетариата в случае осложнений в Центральной Европе. Далее указывается, что, несмотря на то, что Дыбенко, находился под постоянным наблюдением полиции, ему удалось встретиться с наиболее активными комитетами. Сведения за 1923 г. На карточке, заведенной французской контрразведкой на Дыбенко в 1924 году имеется следующая служебная запись: “Дыбенко, муж известной Александры Коллонтай. Тот и другой являются активными (ярыми) пропагандистами большевистских идей. Дыбенко, возможно, является агентом большевистской разведки. Его жена после руководства большевистской политикой в Швеции, Норвегии и Дании назначена послом в Тегеран”». Кроме того в картотеке французской полиции имеется карточка на Дыбенко и его жену Коллонтай, заведенную в 1919 году контрразведывательной службой французской полиции: «Дыбенко главнокомандующий большевистскими войсками. Его жена писала ему о заговоре против Клемансо, Ллойд Джорджа и Вильсона. Начальник Центрального Государственного особого архива СССР И. Каверин, начальник 3-го отдела ЦГОА СССР ст. л-т Валикова».

Честно говоря, в секретную миссию П.Е. Дыбенко я не слишком верю. В то время в распоряжении Коминтерна было большое количество куда более надежных и опытных специалистов, чем Дыбенко. Впрочем, вопрос об истинных мотивах поездки Павла Ефимовича в Норвегию до настоящего времени следует считать открытым.

Глава двадцать вторая

Главный баталер РККА

Но вернемся в 1923 год. Письмо Коллонтай Сталину о ее полном разрыве с Дыбенко сразу же развязало руки дыбенковским начальникам. Теперь, лишившись влиятельной заступницы, они могли сделать Дыбенко более управляемым. Поэтому сразу же после возвращения Павла Ефимовича из Норвегии в Одессу ему был поставлен ультиматум: или он прекращает пьянство и распутство, заводит семью и тогда остается на военной службе, или же его выгоняют на все четыре стороны. Дыбенко сразу все «осознал» и в том же 1923 году расписался с Валентиной Стафилевской, чтобы «родить с ней сына и жить дружно». Изменение образа жизни не замедлило сказаться на карьере, где, опять же, сыграли немаловажную роль дореволюционный партийный стаж и диплом военной академии. И, если 5 апреля 1924 года Дыбенко приказом РВС СССР № 85 был назначен командиром (как выпускник военной академии) и комиссаром (как старый большевик) 10-го корпуса, то уже ровно через год, 4 мая 1925 года, приказом РВС СССР № 299 старый большевик и герой Гражданской войны был утвержден начальником артиллерийского управления – начальником снабжения РККАФ.

Ходит легенда, что вскоре после одного из совещаний Реввоенсовета к Дыбенко неожиданно подошел Сталин и спросил:

– А скажи-ка мне, Дыбенко, почему ты разошелся с Коллонтай?

Дыбенко попытался что-то объяснить, но вождь, не дослушав, прервал его:

– Ну и дурак. Большую глупость сделал.

Думается, в словах Сталина был большой смысл. Как знать, останься Дыбенко с Коллонтай, может быть, и удалось ему пережить 1938 год…

Но до этого еще далеко, и пока награды на «старого большевика» Дыбенко продолжают сыпаться как из рога изобилия. 13 мая 1925 года приказом РВС СССР № 316 Дыбенко было присвоено звание «почетного красноармейца» 16-го стрелкового полка. Сегодня традиция награждения званием «почетный красноармеец» и «почетный солдат» ушла в прошлое, но в 20-е годы прошлого века она процветала. Приказ о присвоении этого звания принимался на самом высшем уровне – Реввоенсоветом и объявлялся по всей Красной армии. Это была особая форма награды государственным деятелям и военачальникам. Причем, в отличие от более поздней традиции посмертного зачисления в списки личного состава, звание почётного красноармейца присваивалось при жизни отличившегося. Как и Герои Советского Союза, в то время были и дважды, и трижды, и даже четырежды почетные красноармейцы.

Для начальника, зачисленного почётным красноармейцем в списки личного состава, в спальном помещении на видном месте устанавливалась кровать, которая всегда содержалась в образцовом состоянии. А вдруг «почетный» когда-нибудь завернет на огонек и захочет отдохнуть на своей личной кровати? Над кроватью обязательно вывешивался портрет зачисленного «почётным красноармейцем» и описание его заслуг. На вечерних поверках всегда зачитывалась его фамилия, и кто-то выкрикивал из строя: «Почетный красноармеец Дыбенко временно отсутствует!» По большому счету это был культ личности отдельного начальника в отдельно взятой воинской части.

Одним из первых почётным красноармейцем в октябре 1919 года был избран В.И. Ленин. Ну а потом вслед за вождем стали «записываться» в «почетные» и все остальные. Между военачальниками шло настоящее состязание, кто из них заслужит больше «почетных красноармейцев». Победитель считался фаворитом начальства, тот же, кого же этими почестями обходили, считался неперспективным. Любопытно, что Ленина переплюнуть не удалось, так как он избирался почётным красноармейцем около двадцати раз, причем последний – перед самой смертью. Почетным конником 1-й Конной армии был избран в 1920 году и И.В. Сталин.

Несколько раз избирался почётным красноармейцем и даже почётным комсомольцем Троцкий. Последний вообще был падок на подобные знаки внимания к своей особе, а потому в 1922 году даже санкционировал переименование в свою честь эсминца «Лейтенант Ильин». Чуть позднее, в знак своих особых заслуг, Троцкий переименовал в Троцк город Гатчину, причём помимо этого был одновременно определен и «почетным председателем горсовета» города своего имени… Поэтому, когда нам сегодня рассказывают о культе личности Сталина, мы должны понимать, что не Сталин все это придумал и не Сталин был в первых рядах восхвалителей своих собственных персон.

Так что Павел Ефимович, думается, был несказанно рад, получивши первый почетный титул. Второй раз почетным красноармейцем Дыбенко стал год спустя, теперь уже почетным красноармейцем легкого артиллерийского полка особого назначения.

21 мая 1925 года Дыбенко был введен в состав Химического комитета при Реввоенсовете СССР, а еще пять месяцев спустя стал еще и членом Центрального комитета военно-научного общества СССР. Уж не знаю, насколько разбирался наш герой в науке в целом и в химии в частности, но сидеть в президиумах с умным видом он все же умел. В следующем, 1926 году Дыбенко становится еще и членом бюджетного комитета ЦИК СССР, а чуть позднее еще и введен в состав высшей аттестационной комиссии РККА и одновременно введен в состав военно-кооперативного комитета при РВС СССР в качестве заместителя председателя. Но и это еще не все! Буквально месяц спустя Дыбенко дополнительно становится еще и членом комитета государственных заказов от РВС и членом мобилизационного комитета.

8 января 1926 года Дыбенко был назначен временно исполняющим обязанности начальника снабжения РККА. Думаю, что эта должность была Павлу Ефимовичу по душе. Как-никак, но первые «университеты» на снабженческих (баталерских) должностях он прошел еще на проклятом царском флоте. Так что некоторый опыт был. Поменялись лишь масштабы. Тогда Дыбенко «баталерил» на каком-то заштатном транспорте, теперь же перед ним были практически безграничные возможности – вся Рабоче-крестьянская Красная армия. Однако времени на исполнение своих служебных обязанностей у него было немного.

Осенью 1926 года Дыбенко входит в состав бюджетной комиссии ЦИК СССР. Он был членом Высшей аттестационной комиссии. Совет Труда и Обороны СССР утверждает П.Е. Дыбенко членом Комитета государственных заказов от Реввоенсовета. Принимал участие Дыбенко и в работе мобилизационного комитета. Перечень должностей, которые одновременно занимал Павел Ефимович во время работы в Москве, вызывает уважение, но работал ли он на этих должностях фактически, вот в чем вопрос. Честно говоря, я слабо представляю Дыбенко в составе «Химического комитета при РВС СССР». Какие вообще он мог иметь познания в химии? А если ни черта не понимал в химии, значит, просто просиживал штаны на комитетских заседаниях, если вообще там появлялся.

Однако во время службы в Москве Дыбенко весьма активно занимался совершенно иной деятельностью – он с головой окунулся в закулисную борьбу высшего руководства РККА. Отныне и до самого своего ареста он будет принимать самое активное участие в возникавших и исчезавших неофициальных группировках. Будет интриговать, строить козни, распускать и собирать слухи.

Из признаний П.Е. Дыбенко в 1938 году: «Я много раз обманывал партию и при вызове всей нашей группы правых (Егорова, меня и Буденного) в ЦК в 1938 году я также скрыл всю эту борьбу с партией и советским народом, которую проводила наша организация. Сейчас мне скрывать уже нечего, и я буду говорить правду. Прежде чем рассказать о деятельности нашей организации я хочу рассказать о мотивах приведших меня в эту организацию».

Из показаний Дыбенко во время следствия в 1938 году: «…Я все годы всегда с неприязнью относился к Ворошилову. Считаю, что Сталин и Ворошилов встали на пути к моему продвижению. Я мог бы быть претендентом на пост Наркома, каким я уже был в 1918 году. Я знал, что Сталин, еще со времен Гражданской войны считал меня плохим военным и аморальным человеком, и это препятствовало моему продвижению. В результате я временно занимал руководящие посты, затем направлялся на командование тыловыми и окраинными округами. Вся моя дальнейшая контрреволюционная борьба – борьба лично против Ворошилова, которого я ненавижу и против Сталина, как олицетворявшего Коммунистическую партию и Советскую власть. Отсюда вытекало мое искание тех групп, к которым бы я мог примкнуть в борьбе против руководства РККА и партии. К моменту, когда стало ясно, что Троцкий будет снят с поста Наркома и выдвигалась фигура Фрунзе, среди высшего комсостава велись разговоры, что на пост Наркома необходимо выдвинуть кого-то из крупных специалистов, например Каменева, Тухачевского, Егорова. Я видел, что группа Тухачевского, к которой примкнул Уборевич, Лебедев, Петин, Корк и большая группа молодых командиров, в т. ч. Вахитов, Вольде, Белицкий, Полгорецкий и т. д. имеют большой вес в армии и лично Тухачевский имеет большие перспективы на продвижение. Учитывая это, я примкнул к группе Тухачевского. Я сблизился с ним лично, высказал свое восхищение его военными талантами, и прямо заявил, что лучшего Наркома, чем он, я себе не представляю и буду его всеми силами поддерживать. Однако Наркомом был назначен Фрунзе. Но групповая борьба продолжалась, и я поддерживал Тухачевского. После смерти Фрунзе встал вопрос о новом Наркоме. Вновь началась борьба между разными группировками в армии за продвижение своих кандидатов. Я вначале поддерживал Тухачевского, однако затем убедился, что его кандидатура не проходит и начал искать близость к Ворошилову. С этого времени с Тухачевским я окончательно разругался. К этому времени (1925–1926 год) я сблизился с Егоровым и Бубновым.

Отбившись от группы Тухачевского, я желал иметь опору в армии, искал к кому бы мне примкнуть для того, чтобы использовать этих людей, как трамплин для дальнейшего продвижения, в первую очередь я обратил внимание на группу Егорова и Буденного. Группа Егорова-Буденного считалась “демократической” группой и занимала особое место в РККА. Им удавалось спекулировать на том, что в период Гражданской войны они воевали со Сталиным и были близки к нему… Егоров и Буденный были лично озлоблены против Ворошилова, считая, что он выдвинут на пост Наркома без достойных оснований к тому. В моих беседах с ними и Егоров, и Буденный открыто высказывали свое озлобление против Ворошилова, пытаясь всячески дискредитировать его.

Буденный, например, в 1926 году, когда я был у него на квартире с Тухачевским, начал как обычно, рассказывать о роли 1-й Конной армии в Гражданской войне, хвалился, что Конная армия решила исход Гражданской войны. Тут же он заявил, что он не давал Ворошилову хода, не допускал его к решению оперативных вопросов и тем зачастую спасал свою армию. Он обвинял Ворошилова в том, что тот вытащил 7-ю польскую дивизию из Киева, т. е. дал возможность отступить польской армии без полного ее разгрома. Тухачевский посмеивался и называл Буденного молодцом. Аналогичные разговоры вел и Егоров, который считал себя крупнейшим военным деятелем-стратегом. В армии Егоров и Буденный считались людьми, близкими Сталину, и я считал эту группу силой, а Егорова и Буденного людьми, которые в перспективе займут решающее положение в армии и пошел на сближение с ними.

Я вел разговоры с ними в том же духе в 1925–1926 годах, как с Тухачевским. Я настраивал Буденного против Ворошилова, доказывал ему, что Ворошилову незаслуженно присваиваются успехи 1-й Конной армии, что его, Буденного, держит в черном теле, подчеркивая его роль инспектора кавалерии, т. е. генерала без армии. Егорову я прямо заявил, что считаю его наиболее подходящим кандидатом в Наркомы или хотя бы на первое время начальником штаба, моя поддержка Егорова и Буденного сблизила нас, и я стал участником этой группы, который впоследствии переросла в руководство военной организации правых. Наша дружба была наглядна для всей армии и нас даже называли «триумвират». Этот термин я стремился распространять, желая подчеркнуть свою связь с такими крупными военными. Помимо этого я учитывал, что Егоров и Буденный пользуются покровительством занявших тогда руководящие посты в стране Рыкова и Бубнова.

Таким образом, в 1926 году сложилась наша группа, и мы начали подбирать сторонников в армии. Вначале под флагом борьбы против Ворошилова мы использовали и то недовольство, которое было у ряда кадров РККА к Тухачевскому, как к аристократу «голубых кровей» и стремились поднять свой вес в борьбе с ним.

Я лично после ссоры с Тухачевским имел личные мотивы борьбы с ним. Наш спор по вопросу реорганизации наркомата усилилась в 1927 году. Я уже тогда добивался реорганизации наркомата так, чтобы отнять самостоятельные функции снабжения у артиллерийского и химических управлений и все отдать главному управлению снабжения, начальником которого я являлся.

Но этот мой план провалился. Известную роль в этом сыграл Тухачевский, который к концу 1928 года выжил меня из наркомата. Он использовал при этом то недоверие, которое питал ко мне Ворошилов. Таковы корни моей личной неприязни к Тухачевскому. Егоров и Буденный видели в группе Тухачевского ту силу, которая может помешать им добиться плана захвата власти в РККА. Это не была политическая борьба двух различных группировок. Мы видели в группе Тухачевского своих конкурентов и стремились убрать со своего пути.

Начиная с 1926 года, одновременно с Егоровым сблизился командующий Кавказской армией Левандовский. Левандовский – старый эсер, кадровый офицер царской армии, так же как и мы все считал себя ущемленным в продвижении по службе, т. к. его долго не выдвигали, а затем он долгие годы командовал окраинными округами. Левандовский, не входя формально в нашу руководящую тройку, был, по сути, нам самым близким человеком. Левандовского Егоров иногда в шутку называл генералом Ермоловым и наместником Кавказа. Левандовский, будучи уроженцем Кавказа, и воевавший там, в годы Гражданской войны, все последующие годы командовал Кавказским военным округом и там имел широчайшие связи среди националистов – грузин, армян, тюрок, среди эсеров. Основные связи Левандовского шли по линии эсеровской организации. Левандовский входил в военно-эсеровскую организацию, действовавшую в РККА еще в годы Гражданской войны, и через него мог осуществить блок с эсерами. Однако об этом я узнал позднее, примерно в 1931 году.

К 1928–1929 году группирование недовольных среди высшего комсостава усиливается и обостряется борьба. Я в конце 1928 года был направлен в Среднюю Азию командующим САВО и несколько оторвался от этой борьбы. Приезжая в Москву я встречался с Егоровым и Буденным и знал от них, что “подполье копошится”, как любил выражаться Егоров. Я знал, что Егоров укрепляет связь с правыми, с Рыковым и Бубновым. С Бубновым он был в близких отношениях. Будучи в Москве, я посещал Егорова на его квартире. Либо встречались у Буденного и он информировал нас о том, что Рыков и Бубнов считают необходимым, в связи с проводимой партией сплошной коллективизацией и индустриализацией (это было уже в 1929 году), активизировать свою работу, для того, чтобы при “неизбежном крахе” политики партии выступать, как организованная сила. Во исполнение этих директив я начал в Средней Азии устанавливать связи с правыми. Кроме того, я и сам признавал программные требования правых правильными и полезными для страны.

Я видел в программе правых путь к восстановлению таких порядков, которые бы дали мне возможность знать в будущем руководящее положение в стране и устроить свою личную жизнь так, как мне этого хотелось. Скажу прямо, я мечтал жить так, как живут крупные военные в буржуазных странах. Кроме того, я думал, что кулацкие хозяйства – основа сельского хозяйства страны и разрушение кулацких хозяйств мне казалось вредным».

Подводя итог признаниям Дыбенко, можно констатировать, что после прибытия в Москву он там времени зря не терял.

* * *

Надо ли говорить, что едва Павел Ефимович принял весьма важную должность в военной иерархии РККА, как о себе напомнили его немецкие коллеги. В этом нет ничего удивительного, любая разведка никогда бы не упустила шанс возобновить контакты со своим старым завербованным агентом, достигшим серьезного административного поста, а потому ставшим весьма и весьма полезным.

Из показания П.Е. Дыбенко на допросе в 1938 году: «После того, как я был освобожден в Симферополе из тюрьмы и как агент германской разведки был обменян и возвращен в Советскую Россию, на некоторый период моя связь с немцами оборвалась. Я имел лишь одну встречу с вербовавшим меня немецким офицером разведки Крейценом. С ним я встретился на Украине, когда германская армия эвакуировалась с Украины. Несколько немецких эшелонов в 1918 году должны были пройти через территорию, занятую частями Красной Армии, которыми я командовал (группой Екатеринославского направления). Я имел задание разоружить немецкие эшелоны. С Крейценом, который ехал в этом эшелоне, я встретился на станции Мерефа чисто случайно. Однако он, увидев меня, потребовал, чтобы я не принимал активных мер к разоружению эшелонов и пропустил их, в противном случае – заявил мне Крейцен, – факт Вашего сотрудничества с германской разведкой станет известным Советскому правительству. Я был вынужден согласиться с его требованиями и формально для того, чтобы прикрыть себя, забрав небольшое количество оружия, пропустил немецкие эшелоны. До 1921 года я ни с кем из представителей германской разведки не был связан. Я считал, что революция в Германии и последующие там события не дали возможности выявить связь со мной».

После этого следователь задает логичный вопрос:

– А что же произошло в 1921 году?

На это Дыбенко рассказал следующее:

– В 1921 году, когда я учился в военной академии, ко мне в гостиницу «Националь» в Москве явился неизвестный мне человек в штатском и заявил, что он имеет поручение от Крейцена установить со мной связь. На мой вопрос, что ему конкретно надо, он заявил, что он имеет поручение от Крейцена установить со мной связь. На мой вопрос, что ему конкретно надо, ответил, что ему нужны данные о кронштадтских событиях и подробные данные об укреплениях Кронштадта. На следующий день я передал этому представителю германской разведки (фамилию его не помню) подробную докладную записку о кронштадтских событиях, дав ему одновременно подробный анализ причин, вызвавших кронштадтские события, начавшийся поворот к НЭПу и в общих чертах изложил известные мне данные о состоянии РККА. Я дал ему известную мне схему всех укрепрайонов самого Кронштадта, так и фортов в районе Кронштадта. На этом наше свидание закончилось, и он ушел, заявив, что когда я понадоблюсь, со мной свяжутся по тому же паролю: «Привет от Крейцена».

На это последовал следующий вопрос следователя:

– Когда вы снова связались с германской разведкой?

На это Дыбенко поведал:

– После моей встречи с представителем германской разведки в 1921 году со мной никто не связывался до 1926 года и только в 1926 году я восстановил связь с генералом Кольманом, приехавшим в СССР.

– Расскажите подробнее.

– Генерал Кольман – представитель рейхсвера при «Рейнметалле», член комиссии прибыл по вопросу о заказах РККА на вооружение. Я в этот период работал начальником артиллерийского управления, а затем с осени 1926 года начальником снабжения РККА и мне приходилось иметь с ним непосредственный контакт. Генерал Кольман на первой же встрече, когда мы остались наедине у меня в кабинете, заявил мне, что он имеет поручение, как он сказал, «от германского правительства» восстановить со мной прерванное сотрудничество. Я сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь, однако, Кольман напомнил мне о моей вербовке в Севастополе и Симферополе и о встрече с их представителем в 1921 году. Я понял, что Кольман осведомлен обо мне и имеет соответственное поручение, и я сказал, что готов к сотрудничеству.

– Какие конкретно услуги Вы оказывали?

– Генерал Кольман потребовал от меня подробной информации обо всех намечающихся заказах Наркомвоенмора на вооружение о ценах и когда я его подробно проинформировал, генерал Кольман предложил мне оказывать их комиссии всяческое содействие.

– В чем именно содействие?

– Немецкая комиссия, в которую входил Кольман, привозила с собой для испытания образцы вооружения, в т. ч. ручной пулемет Дрейзе, автоматический пулемет, различные оптические приборы и т. п. При испытаниях обнаружилось, что предложенное немцами оружие не совершенно и требуют переделок и исправлений. Цены, на которых настаивали немцы, были невероятно высоки. Несмотря на это, я по требованию генерала Кольмана дал санкцию как начальник снабжения РККА на защиту этого оружия. Помимо всего прочего, купив оружие, я поставил РККА на прямую зависимость от германской промышленности.

– Почему?

– К пулеметам требовались специальные патроны, которые в СССР не изготовлялись. Их надо было закупать в Германии. В то же время я имел предложение советского изобретателя Колесникова, изготовившего более совершенный пулемет, чем немецкий. Но, по требованию Кольмана, реализация этого изобретения, так же, как и пуск в производство в больших масштабах пулемета Дягтерева, были мною заморожены. Всех вопросов не помню. Помню. Тогда поднимался вопрос о новой форме для РККА и по предложению Кольмана я поднял вопрос взять за образец немецкую форму и сделать соответствующий заказ в Германию. С этого момента была установлена практика широкой немецкой помощи в деле вооружения и снаряжения РККА, и я стремился закупать оружие у немцев.

Следователь: Передавали ли что еще?

Дыбенко: Я информировал Кольмана обо всем, что мне было известно, как начальнику управления снабжения РККА, в т. ч. о численности и дислокации и боеспособности частей РККА».

Насколько невероятны показания Дыбенко о том, что он откровенно лоббировал германские интересы в деле обеспечения РККА заведомо устаревшим вооружением? Не напоминает ли это нам не столь давние события с закупкой вооружения, связанные с российским министром обороны Сердюковым? Увы, за последние девяносто лет ничего не изменилось. Так же как некогда Дыбенко лоббировал интересы германских концернов, так Сердюков и его команда совсем недавно столь же нагло лоббировали интересы итальянских и французских промышленников. В чем разница? Только в том, что девяносто лет назад справедливость все же восторжествовала, и виновник получил по заслугам. Сегодня все закончилось совсем иначе…

Но вернемся к допросу Павла Ефимовича. Следователь снова задает вопрос. На это раз он спрашивает, о чем еще просил Дыбенко германский генерал.

Дыбенко отвечает: «Всех вопросов не помню. Помню, когда подписывал вопрос о новой форме для РККА и по предложению Кольмана, я поднял вопрос взять за образец немецкую форму и сделать заказ в Германию. С этого момента была установлена практика широкой немецкой помощи в деле вооружения и снабжения РККА, и я стремился закупить вооружение у немцев.

Следователь: Передавали ли Вы немцам что-либо еще?

Дыбенко: Я информировал Кольмана обо всем, что мне было известно, как начальнику управления снабжения РККА, в т. ч. о численности и дислокации и боеготовности частей РККА. В этот период немцы, по словам Кольмана, интересовались РККА с точки зрения того, насколько СССР может быть ценным союзником для Германии. Этой информацией я удовлетворил немцев полностью. Более тесная связь с германской разведкой установилась в 1930 году, когда я выехал на учебу в германскую военную академию. Через Кольмана немцы предложили мне принять все меры, чтобы я повысил свое значение в РККА и приносить большую помощь Германии. Заявили, чтобы я объединил в управление снабжения артиллерийское и технические управления, и чтобы занял пост заместителя наркома по снабжению РККА. В конце 1928 года я был переведен командующим САВО до поездки в Германию в 1930 году на обучение».

* * *

Впрочем, долго на всеармейском баталерстве Павел Ефимович не задержался. О причинах его перемещения со столь лакомого места мы не знаем. Скорее всего, в силу своей малограмотности, он просто не мог исполнять в должной мере свои служебные обязанности. Понимая, что надо подыскивать себе другое место службы, Дыбенко засуетился.

Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе 15 мая 1938 года: «В 1925 году я обратился к Фрунзе с ходатайством о посылке меня военным атташе за границу или на работу в одно из торгпредств по военным заказам. Фрунзе мне в этом отказал. В более поздний период при встречах с Коллонтай я вновь ставил вопрос о моем отъезде за границу. Этот вопрос я с ней обсуждал неоднократно. Однако бежать за границу, и тем более остаться без средств к существованию, я не хотел. Поехать на официальную работу за границу мне не удавалось. Кроме того, уже в 1931 году мне немецкая разведка предложила, как своему агенту, оставаться в СССР для проведения шпионской и подрывной деятельности. Об этом мне также прямо заявил при встрече в Москве еще в 1926 году немецкий генерал Кюльман, с которым я был связан».

Что касается личной жизни, то в Москве она у Павла Ефимовича пошла наперекосяк. Разумеется, он продолжал пить и «гоняться за юбками». Но масштаб загулов стал значительно меньше. В Одессе Дыбенко был сам себе хозяин, в Москве надо было вести себя поосторожней. Не отставала от Дыбенко и его молодая жена. Совершенно не стесняясь мужа, бывшая одесская путана «крутила бесконечные романы» с дипломатами и «красными генералами». По сути, они оба на полную катушку воплощали в жизнь теорию первой жены Павла Ефимовича о «стакане чистой воды». При этом, спустя некоторое время, Дыбенко стал все же несколько противиться излишне свободному поведению супруги. Та же, наоборот, только-только вошла во вкус свободной «светской жизни».

Из официальной биографии П.Е. Дыбенко: «Работая в центральном аппарате Наркомата обороны, П.Е. Дыбенко держал тесную связь с войсками, учитывал их запросы и нужды. Вместе с тем Дыбенко испытывал горячее стремление быть на практической работе в войсках, в гуще воинов. И вот в конце 1928 года согласно его просьбе Дыбенко назначается командующим Среднеазиатским военным округом».

Глава двадцать третья

Хозяин Азии

Среднеазиатский округ был создан в 1926 году на территории Узбекской, Туркменской, Казахской, Киргизской и Таджикской республик путём преобразования Туркестанского фронта. Первым командующим округом стал ближайший соратник и друг М.В. Фрунзе грамотный и толковый командарм К.А. Авксентьевский. Но на должности Авксентьевский продержался всего полтора года и был убран из-за пристрастия к алкоголю, а также из-за излишней либеральности по отношению к местному населению. На его место и был назначен П.Е. Дыбенко. Для Павла Ефимовича получить сразу после корпуса округ, минуя командование армией, было серьезным рывком в карьере. Правда, округ был не самый престижный и весьма отдаленный, но, как говорится, лиха беда началом. При этом Среднеазиатский округ был в то время и самым беспокойным по причине наличия басмаческого движения. Хотя к моменту назначения Дыбенко с самыми большими бандами было уже покончено, боевые действия еще не прекратились. Этот фактор мог послужить на пользу Дыбенко. Командуя воюющим округом, вполне можно было выделиться в лучшую сторону среди командующих невоюющих округов, что помогло бы сделать очередной рывок наверх. Так что в смысле карьеры у Дыбенко на этом этапе все складывалось весьма неплохо.

Проанализируем службу П.Е. Дыбенко в первое десятилетие после Гражданской войны. Итак, в июне 1921 года Павел Ефимович назначается командиром дивизии, сначала одной, а затем другой. Обеими дивизиями он командует в общей сложности ровно год, т. е. примерно по полгода каждой. Затем первый резкий скачок вверх, и Дыбенко, минуя весьма важное для каждого военачальника ступень начальника штаба корпуса, сразу становится корпусным командиром. Здесь он также попеременно командует тремя корпусами (6-м, 5-м и 10-м), на что у него ушло в общей сложности меньше трех лет. К тому же за это время он еще закончит академию. Учитывая, что Дыбенко учился заочно (а это установочная полугодовая сессия и минимум два раза в год месячные сессии плюс ежегодный отпуск), то из трех лет его командования корпусами следует вычесть как минимум год. Итого, каждым из корпусов Дыбенко реально откомандовал меньше года. Согласитесь, что это явно недостаточно для того, чтобы вникнуть в дела своего соединения и научиться им грамотно управлять в боевых условиях.

Затем Дыбенко перебирается в Москву на весьма важную аппаратную должность. Новая должность весьма важная, но она не боевая, а чиновническая. Руководил артуправлением и снабжением РККА он достаточно долго – три года. Впрочем, учитывая количество комиссий, в которых состоял Дыбенко, думается, что черновой работой не слишком перетруждался. Вообще, снабженческая должность, да еще в столице, была для Дыбенко, как мне кажется, наиболее близкой его менталитету. Зачем же понадобилось нашему герою вдруг менять Москву на далекий провинциальный Ташкент?

Причина могла быть только одна: командование округом – это обязательная ступенька службы на пути в высшее руководство РККА. Чтобы выбиться в первый ряд военачальников, надо и сегодня обязательно пройти округ. Ну а амбиции у Павла Ефимовича были немалые. Впоследствии он сам будет рассказывать, что его мечтой была ни много ни мало должность наркома обороны СССР. Дыбенко никогда не забывал, что однажды уже был наркомом, причем каким наркомом! В первом составе советского правительства, наравне с Лениным! Под первыми декретами советской власти его подпись шла второй, сразу за подписью Ленина. Неважно, что вскоре он с треском был изгнан! Он же потом покаялся, и его простили! Так почему же он, человек, которому советская власть во многом обязана самим фактом своего существования, должен ныне прозябать на каких-то третьестепенных ролях?! Разве это справедливо? Именно поэтому любая должность в сравнении с той первой, наркомовской, казалась Павлу Ефимовичу недостойной его заслуг. Был в назначении именно Дыбенко в Среднюю Азию и еще один повод. Дело в том, что Павел Ефимович в годы Гражданской войны показал свою полную неспособность воевать с регулярными войсками противника. Как известно, от белогвардейцев он обычно терпел одни поражения. Впрочем, можно ли его за это осуждать? Бывшему матросу было действительно трудно тягаться в тактическом и оперативном искусстве с выпускниками Генштаба! Винить в поражениях от деникинцев следует не столько самого Дыбенко, но и тех, кто назначал его на деникинский фронт. Но зато Дыбенко, как мы знаем, был просто незаменим, когда речь заходила о карательных операциях. Как тут не вспомнить его жестокость при усмирении тамбовских крестьян и кронштадтских матросов! Теперь ему предстояло усмирять взявшихся за оружие дехкан Средней Азии. В этом плане Дыбенко был идеальной кандидатурой, ибо такие понятия, как жалость, добросердечие и сострадание к людям, были ему незнакомы.

Задачи, которые стояли перед Дыбенко, были весьма не простыми. Соединениям САВО (Среднеазиатского военного округа) предстояло окончательно ликвидировать басмаческое движение, которое постоянно получало подпитку из-за границы. Для этого надлежало надежно прикрыть 500-километровую границу, создать погранохрану и бороться с контрабандой. Помимо этого, надлежало заниматься обустройством самих войск, которые не имели ни полигонов, ни казарм, ни жилых городков для комсостава.

Из статьи в газете «Красная звезда» от 2 июня 1990 г., где описываются условия размещения командного состава РККА конца 20-х годов: «Сложными оставались социально-бытовые условия. Более половины командиров и политработников, хозяйственников не имели жилья. Доходило до абсурда. Так, из Среднеазиатского военного округа сообщали: ряд командиров вынуждены были устроить себе “жилье”… на деревьях, сделав помосты в их кронах».

Прибывшего командующего встречал его старый знакомый по Балтике начальник политуправления САВО и член Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б) Н.Н. Кузьмин. В 1920 году Кузьмин был членом РВС Балтийского флота, а затем помощником командующего по политической части Балтийского флота. Во время Кронштадтского мятежа Кузьмин был арестован мятежниками и ждал казни, но был освобожден Дыбенко, так что двум старым балтийцам было что вспомнить. Кузьмин же ввел Дыбенко и в курс дела по обстановке как в округе, так и в целом по Средней Азии, о которой Павел Ефимович не имел ни малейшего представления.

Отметим, что Дыбенко очень повезло и с начальником штаба округа. Эту должность исполнял комдив С.А. Пугачев, военачальник с огромным опытом боевой и штабной работы, в том числе имевший опыт организации борьбы с басмачами. По отзывам современников, С.А. Пугачёв был выдающимся штабистом. На должность начальника штаба Среднеазиатского округа он был назначен одновременно с Дыбенко. Это не было случайностью. И Сталин, и Ворошилов прекрасно понимали, что отдавать одному Дыбенко воюющий округ весьма рискованно. Поэтому «для поддержки штанов» туда и был назначен лучший штабной специалист РККА. Имея за спиной такого профессионала, как комдив Пугачев, Дыбенко не о чем было особо волноваться.

Чем же занимался Дыбенко в Средней Азии? Из книги В.А. Нелаева времен хрущевской «оттепели» «Павел Дыбенко» (Изд-во политической литературы, М., 1965 г.): «Волевой, энергичный военачальник быстро освоился с новой обстановкой. П.Е. Дыбенко большую часть времени находился непосредственно в войсках, старался как можно чаще встречаться с бойцами и командирами… Вместе с партийными и советскими органами он умело организовал обеспечение войск, действовавших в Кара-Кумах, всем необходимым. П.Е. Дыбенко установил тесную деловую связь с местными партийными и советскими органами и с населением. По его указаниям армейские коммунисты и комсомольцы проводили большую и плодотворную работу среди гражданского населения: помогали в ликвидации неграмотности, участвовали в полевых работах, проведении выборов местных органов власти, организовывали культурно-массовые мероприятия. Только в 1929 году из числа демобилизуемых воинов округа было подготовлено 8500 разных специалистов для работы в народном хозяйстве. Все это поднимало авторитет Красной Армии и самого Дыбенко в глазах населения. П.Е. Дыбенко лично принимал самое активное участие в общественно-политической жизни республик Средней Азии. Партийные организации республик оказывали ему заслуженное доверие. Дыбенко был членом Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б), избирался в состав ЦК КП(б) Узбекистана и ЦК КП(б) Таджикистана, членом ЦИК Узбекистана и Таджикистана. Особенно большую помощь Павел Ефимович оказал местным органам власти в формировании и организации национальных частей Красной Армии. Отмечая заслуги П.Е. Дыбенко перед Таджикской Советской Социалистической Республикой, Президиум ЦИК Советов республики в своем постановлении от 22 февраля 1932 года указывал: “Принимая во внимание долголетнюю работу товарища Дыбенко П.Е. на посту командующего войсками Среднеазиатского военного округа и его огромную помощь в деле организации таджикских национальных частей Красной Армии, а также его роль по ликвидации басмачества в 1929 году в Гармском округе, Президиум ЦИК Советов Таджикской ССР постановляет: наградить тов. Дыбенко П.Е. орденом Трудового Красного Знамени Таджикской ССР”. За победу над басмачами и за заслуги в деле установления и упрочения Советской власти в районах Средней Азии Павел Ефимович Дыбенко был также награжден орденом Трудового Красного Знамени Туркменской республики. Имя П.Е. Дыбенко, проявлявшего в боях личную храбрость и умение руководить войсками, было широко известно среди воинов. В знак глубокого уважения воины неоднократно избирали Павла Ефимовича почетным красноармейцем. Приказами Реввоенсовета республики П.Е. Дыбенко 13 мая 1923 года был утвержден в звании почетного красноармейца 16-го стрелкового полка, а 20 мая 1926 года – в звании почетного красноармейца легкого артполка Особого назначения. В один из декабрьских дней 1931 года начальник объединенной Среднеазиатской военной школы имени В.И. Ленина А.К. Малышев выстроил на плацу курсантов и командиров и объявил решение Революционного совета СССР от 7 декабря 1931 года о зачислении почетным курсантом школы Дыбенко Павла Ефимовича – славного сына нашей Родины. И с этого дня на вечерней поверке всегда называлось имя П.Е. Дыбенко…»

Оговоримся, что военная школа имени В.И. Ленина была школой не РККА, а ОГПУ. Мог ли предположить Павел Ефимович, что это амбициозное ежедневное упоминание его имени на вечерней поверке чекистами станет прологом его будущих трагических взаимоотношений с органами НКВД?..

* * *

Части Среднеазиатского военного округа, помимо подготовки к возможному отражению внешней агрессии, активно помогали органам ОГПУ в борьбе с басмачами. Будем объективны, сидеть без дела Дыбенко в это время не приходилось.

Приезд в Ташкент Дыбенко совпал с весьма сложной и политически рискованной спецоперацией на территории Афганистана. Сославшись на малое время пребывания в должности, на незнание подчиненных частей и местной обстановки, Павел Ефимович от руководства ею открестился. Спецоперацию возглавил комдив В.М. Примаков (тогдашний военный атташе в Афганистане).15 апреля 1929 года отряд Примакова в две тысячи сабель при орудиях и пулемётах (бойцы и командиры были одеты в афганскую форму), при поддержке авиации атаковал афганский пограничный пост. Войска РККА действовали на территории Афганистана полтора месяца. За это время они взяли города Мазари-Шариф, Балх, Ташкурган и более мелкие населённые пункты, уничтожая обосновавшихся там басмачей. В результате этой операции главный противник Примакова Аманулла-хан решил прекратить вооружённую борьбу и бежал в Индию, и продолжение экспедиции выглядело бы как агрессия против суверенной страны. Поэтому Сталин приказал отозвать войска. За успешное проведение операции В. Примаков был награждён третьим орденом Красного Знамени. Дыбенко не получил ничего.

В том же году басмаческая банда М. Фузаила ворвалась в таджикский город Гарм. По приказу Дыбенеко из Душанбе на пяти самолетах в окрестности Гарма был переброшен отряд РККА под командой комбрига Т. Шапкина, выбивший банду из города. Это был первый опыт десантирования в Красной Армии. Тогда же басмачи захватили узбекский город Тахта-Купыр, учинив погром советских учреждений. Через два часа басмачи были выбиты из города отрядом РККА под командованием командира 6-го стрелкового корпуса И.К. Грязнова. Для последующей борьбы с басмачеством в этом районе были в полном составе привлечены части 2-й Туркестанской дивизии. В Узбекистане в результате успешной боевой операции, проведенной 62-м кавдивизионом в Тахта-Купырском районе, были ликвидированы басмаческие отряды П. Волыса, А. Кассаба и Гафарова. А в Кзыл-Аджарском районе произошел кавалерийский бой Ферганского кавдивизиона М. Маслова с басмаческой бандой Мадумара. Месяцем позднее тот же Ферганский кавдивизион М. Маслова уничтожил басмаческую банду Истам-бека в районе высот Ксинен-Тюбе.

В 1930 году состоялся успешный бой кавалерийского взвода РККА комэска Ахметова с басмачами С. Шайтана у колодца Чашме. В июне 1930 года для усиления погранохраны на реке Пяндж у города Термез прибыл эскадрон 81-го кавполка. В том же месяце произошел бой Ташкентского кавполка с басмаческой бандой Ады-Ходжаева в ущелье Баляулы. Тогда же части РККА с пограничниками, при поддержке авиации, сорвали попытку массовой эмиграции туркмен в Афганистан. Убито 90 человек, захвачено 258 человек. В октябре того же года части Красной армии и пограничники при поддержке авиации РККА отразили попытку басмачей прорваться из Афганистана в Туркмению.

В апреле 1931 года на территории Таджикистана произошел бой эскадрона 79-го кавполка с басмачами Ибрагим-бека. После нескольких часов боя в окружении эскадрон был спасен подходом основных сил 7-й отдельной кавбригады САВО. Месяцем позднее на территории Туркмении произошел бой отряда комэска Мелькумова с басмачами М. Али у колодца Куртыш. В мае 1931 года отряд пограничников и Туркменского полка разгромил басмаческую группировку Ораз-Гельды в Туркмении.

В ходе боев с басмачами только за период с 20 марта по 2 июня 1931 года потери САВО составили 106 человек убитыми, 90 ранеными. Басмачи потеряли 1224 человека убитыми, 75 пленными, добровольно сдалось 314.

В июне 1931 года по приказу командующего Туркменской группой войск САВО комдива А.Я. Мелькумова комбинированными действиями конницы и пехоты из районов Кизил-Арвата, Казанджика, Джебела, Ташауза и авиацией нанесен удар по основным группировкам басмачей, расположенным на колодцах Орта-Кую, Геоклен-Куюсы, Коймат, ликвидированы банды в Кара-Кумских песках.

17 октября 1931 года войска САВО начали общее наступление против басмаческих банд в Бахарденском, Куня-Ургенчском и Тахтинском районах Туркмении. В декабре 1931 года сводный отряд САВО вышел в пустыню Кара-Кум для ликвидации басмаческой банды Ахмет-бека. 17 декабря 1931 года в бою с басмачами погиб член Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б) А. Соколов. 20 декабря 1931 года произошел бой сводного отряда с басмачами Ахмед-бека в туркменской пустыне Кара-Кум.

Новый, 1932 год также начался с интенсивных боевых действий. Уже 17 января отряд ОГПУ совместно с эскадроном 84-го кавполка РККА схлестнулись с басмачами Ахмед-бека в районе Хивинской дороги между туркменскими кишлаками Хан-Кую и Эшак-Ангран. В бою погиб командир отряда ОГПУ Яровой. А спустя каких-то два дня части 82-го кавдивизиона войск ОГПУ, эскадроны 84-го кавалерийского полка и 8-я кавалерийская бригада РККА при поддержке авиации окончательно разгромили басмаческую банду Ахмед-бека. Раненому Ахмед-беку с небольшой группой басмачей удалось скрыться. Одновременно войска ОГПУ и части САВО приступили к проведению новой чекистско-войсковой операции по ликвидации басмачества в Северных Кара-Кумах и Каракалпакии.

В январе 1933 года на территории Байсунского района Узбекистана появилась басмаческая банда Утан-бека. На ликвидацию басмаческой банды Утан-бека выступил кавалерийский взвод РККА под командованием Алтыкбаева. 18 апреля 1933 года произошел бой кавалерийского дивизиона РККА комэска Краснощекова с крупной басмаческой бандой Е. Клыча. В апреле того же года объединенная басмаческая банда Д. Мурта и Ахмет-бека взяла поселок Нефес-Кую. Состоялся бой басмаческой банды с отрядом РККА комэска Ермоленко в районе селения Бала-Ишема. 11 апреля 1933 года войсками САВО западнее поселка Нефес-Кую захвачен басмаческий караван с оружием, посланный из Персии Джунаид-ханом курбаши Д. Мурту. Басмачи, бросив караван, бежали в Казахстан. В апреле того же года басмаческая банда А. Вали прорвалась через железную дорогу в районе туркестанской станции Ачха-Куйма и направилась к границе с Персией. Для преследования банды были брошены кавдивизионы Павлова и Краснощекова.

За период марта – апреля 1933 года в боях с советскими частями басмачи Д. Мурта и Ахмед-бека потеряли 50 человек. Авиаразведкой РККА в 50 км северо-восточнее Серного завода обнаружена банда казахских басмачей.

В мае 1933 года состоялся встречный кавалерийский бой отряда 11-го кавалерийского полка с басмаческой бандой Д. Мурта, укрепившейся на колодце Докуз-Аджи в песках Туркестана. Спустя месяц там же, в Туркестане, войсками САВО и пограничниками полностью ликвидирована многочисленная басмаческая банда Ораз-Бала.

Помимо боевых действий против профессионально подготовленных отрядов басмачей, красноармейцы САВО постоянно привлекались и для крестьянских мятежей. И если заниматься организацией перехватов и преследований хитрых и стремительных басмачей Павел Ефимович не любил и обычно перепоручал эти дела своим заместителям, то к крестьянским восстаниям у него было отношение самое трепетное. Тут уж он по праву считался одним из лучших специалистов. А крестьянских мятежей хватало с избытком!

Уже вскоре после назначения Дыбенко на должность командующего САВО, в сентябре – октябре 1929 года, произошло восстание дехкан в Каракалпакии, вошедшее в историю как Тахта-Купырское восстание 1929 года. Его Павел Ефимович подавил с показательной жестокостью. Однако это мало помогло. В том же сентябре вспыхнул мятеж в Ходжикенте, а месяц спустя началось масштабное Батпаккаринское восстание. Не принес умиротворения в сельских районах и следующий, 1930 год. Уже в феврале вспыхнуло восстание крестьян в селении Созак Сырдарьинского округа. Поводом для него стало сооружение в районе нескольких концентрационных лагерей для раскулаченных и их родственников.

Одновременно поднялся и Восточный Казахстан. Здесь взялись за вилы и топоры уже русские крестьяне сел Кондратьевка, Васильевка, Зубовка Усть-Каменогорского района, Крестовка и Березовка Зыряновского района. Повстанцы выдвинули лозунг «Долой Советскую власть, да здравствует свободный труд!». За несколько дней к восставшим присоединились все соседние села. Восточно-казахстанское восстание было подавлено также с особой жестокостью. Одновременно с Восточным Казахстаном поднялся и Сарысуйский район уже на юге Казахстана.

Весна 1930 года ознаменовалась для Дыбенко борьбой с сарбазскими повстанцами. В апреле казахские повстанцы взяли южнее Орска поселок Жайылма. Повсюду восставшие сарбазы громили сельсоветы, уничтожали документацию, срывали хлебозаготовки, распускали колхозы. 14 апреля произошло крупное сражение с казахскими повстанцами у селения Иргиз. Части 8-й кавалерийской дивизии в конном бою рассеяли казахских повстанцев, которые, оторвавшись от преследования, вскоре вновь объединились. В конце месяца части 8-й кавалерийской дивизии окончательно разгромили казахский отряд хана Айжаркына и М. Саматова.

Весной 1930 года выступления против коллективизации имели место в Каратальском районе (к северу от Алма-Аты). Здесь после подавления восстания частями ОГПУ и САВО казахи начали массовую откочевку в Китай. По данным ОГПУ, в Казахстане на тот момент действовало 82 повстанческих отряда численностью более двух тысяч человек.

Весной 1931 года произошло печально известное Мангышлакское восстание. Казахи, спасаясь от коллективизации и мясозаготовок, начали массовую откочевку в Туркмению, Каракалпакию и даже на Кавказ.

Попытки остановить откочевку казахов вызвали вооруженное восстание, охватившее весь Мангышлакский район, несколько аулов соседних районов. Повстанцы пытались взять Форт-Александровск, разгромили ряд сельсоветов. Для подавления восстания активно привлекались части САВО, в частности 13-й стрелковый полк, ряд моторизованных и механизированных частей. В сентябре Мангышлакское восстание было подавлено. Основные силы казахов были разбиты и разоружены. Часть повстанцев вместе с семьями ушли в Туркмению, Афганистан и Иран.

Всего в 1931–1932 годах из Казахстана откочевало более миллиона трехсот тысяч человек, т. е. половина населения. Конечно, во всем этом главная вина не Дыбенко, а местных партийных и государственных властей. Но определенная доля вины все же лежит и на командующем САВО, ведь именно по его приказу и его красноармейцами подавлялись крестьянские восстания по всей Средней Азии. Надо отметить, что Дыбенко не только не стеснялся своей карательной деятельности в Средней Азии, а, наоборот, гордился ей. Себя же он вполне серьезно величал не иначе как «Хозяин Азии» и очень любил, когда именно так к нему обращались окружающие. Это уже, скажу я вам, даже не блажь – это мания величия при полном отсутствии чувства реальности.

* * *

Учитывая непомерные политические амбиции П.Е. Дыбенко, нам небезынтересно будет узнать, с кем из политического руководства Средней Азии Павел Ефимович контактировал наиболее близко. Ответ на этот вопрос дает сам Дыбенко. На допросе в 1938 году он рассказывает: «Наиболее близким мне человеком в Средней Азии был Файзулла Ходжаев. Когда мы с ним подружились, то у нас сложились исключительно доверительные отношения, и я понял, что Файзулла мыслит точно так же как и я…»

Так кто же был этот наилучший друг Дыбенко Файзулла Ходжаев, и какие были у него мысли, которые в точности совпадали с мыслями бывшего председателя Центробалта? Файзулла (Файзулло) Губайдуллаевич Ходжаев родился в 1896 году в Бухаре. Этнический узбек. В 1913 году примкнул к джадидскому движению. В 1916–1920 годах являлся одним из лидеров младобухарской партии, выступившей против эмира. Организовал демонстрацию, после её разгона бежал из Бухары. В начале Октябрьской революции в России выступил против эмира Бухары. После поражения выступления бежал в Туркестан, приговорён к смертной казни. По дороге в Москву был арестован атаманом Дутовым, заключён в Оренбургскую тюрьму. По освобождении работал в Москве. В конце 1919 года появился в Ташкенте. В сентябре 1920 года с помощью советских войск младобухарцы добились свержения эмира. Ходжаев был назначен председателем ревкома, вступил в РКП(б), возглавил правительство Бухарской Народной Советской Республики. С 1922 года член Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б). С образованием Узбекской ССР назначен председателем Совета народных комиссаров Узбекской ССР и членом президиума ЦИК УзССР. В июне 1937 года Ходжаев был смещен, исключён из ВКП(б) и в июле 1937 года арестован в Ташкенте. В марте 1938 года Ходжаев оказался одним из обвиняемых по делу правой оппозиции с Н.И. Бухариным, А.И. Рыковым. Был признан виновным в организации троцкистского заговора, направленного на свержение советской власти в Узбекистане. Расстрелян на полигоне «Коммунарка» 15 марта 1938 года. В 1965 году был реабилитирован и восстановлен в партии, как жертва сталинских репрессий.

Но не все в биографии Файзуллы Ходжаева так просто. Во-первых, он являлся сыном бухарского торговца каракулем и миллионера. Все состояние отца Файзулла потратил на свержение Бухарского эмирата. Таджикский историк К. Абдуллаев считает, что Файзулла Ходжаев и его соратники-пантюркисты сумели обозначить контуры так называемого «Великого Туркестана». Ходжаев использовал русских, чтобы претворить в жизнь идеи пантюркизма в Узбекистане. Пантюркисты с помощью Москвы сумели завоевать для «Великого Туркестана» большие территории. Взгляды и убеждения Файзуллы отражали интересы национального капитала, вступившего в конкуренцию с бухарским эмиром. Именно отсюда берет начало стремление Файзуллы к реформам и путь во власть через революцию. В компартию Файзулла вступил лишь в 1920 году, чтобы свергнуть с помощью Москвы с бухарского престола Алим-хана. Когда в 1920 году, после падения престола Алим-хана, его назначили председателем Совета народных назиров (комиссаров) Бухарской Народной Советской Республики, Файзулле было всего 24 года. В 28 лет он возглавил Совнарком Узбекистана.

Историк А.В. Арапов приводит признание Ф. Ходжаева: «…Я был воспитан как националист». При этом Файзуллу связывали личные доверительные отношения с лидером младотюрков, министром обороны Турции (а также организатором геноцида армян) генералом Энвером-пашой, который проживал в доме Ходжаева в Бухаре. Как свидетельствуют архивы службы национальной безопасности Узбекистана (аналог российскому ФСБ), наряду с легальной политической деятельностью группа Ф. Ходжаева использовала тайные формы. Сохранились документы, подтверждающие существование в Бухарской Республике тайной организации «Милли Иттихад (Национальное единение)», нацеленной на создание «независимого национального государства», и возглавлял ее именно Файзулла Ходжаев. При этом его политическая линия предусматривала ориентацию на союз с Россией, но не более того. В Москве он видел лишь временного союзника, с помощью которого можно распространить свое влияние на всю Среднюю Азию.

В архивах СНБ Республики Узбекистан сохранились свидетельства того, что в кругу близких соратников Файзуллы постоянно обсуждались идеи об отделении Узбекистана. Поэтому Москва приняла ответные меры. Уже в 1929–1930 годах были репрессированы члены «Комитета национального освобождения» (бывшие джидаисты), открыто провозгласившие курс на отделение Средней Азии от СССР. Столица Узбекистана переносится из Самарканда в Ташкент, а Таджикская автономная республика вместе с Ходжентом выделяется в отдельную республику. Это, безусловно, ослабило бухарскую политическую элиту Ф. Ходжаева. В противовес группе Ходжаева на политическую арену Узбекистана были выведены представители Ташкента – А. Икрамов и У. Юсупов. Тогда Ф. Ходжаев вышел сухим из воды, а вот 1938 год уже не пережил. Как реальный политик, Ходжаев понимал, что независимость Узбекистана возможна только при политической реорганизации СССР. В этой связи вполне логичны контакты Ходжаева с представителями центра, оппозиционными Сталину, а также признание Ф. Ходжаева, что он, еще со времен создания Бухарской республики, пытался создать буржуазно-демократическую республику «как буферное государство между Англией и Советской Россией». Кстати, именно такой стратегии придерживались в то время близкие по духу бухарским джидаистам младоафганцы, добившиеся в итоге создания независимого Афганистана. Ну и последний штрих к личности Ф. Ходжаева – сегодня в Узбекистане его чтут именно за то, что он был убежденным и последовательным националистом, пытавшимся создать «Великий Туркестан», но никак не за его мнимую революционность.

Что же рассказал в 1938 году П.Е. Дыбенко о своих взаимоотношениях с «наиболее близким ему человеком в Средней Азии Файзуллой Ходжаевым»? «Это был человек (Ф. Ходжаев. – В.Ш.) буржуазных стремлений, который для себя лично мечтал примерно о том же, что и я. Когда мы полностью установили взаимоотношения и вели разговоры откровенные, Файзулла Ходжаев в одной из бесед в начале 30-х годов высказал мысль, что он считает целесообразным в условиях Средней Азии центральную точку борьбы с центральной властью перенести на организацию национальных элементов в Узбекистане, Туркестане, Таджикистане. Файзулла Ходжаев доказывал мне, что центробежные силы подорвут центральную власть и изменят существующий строй. Я договорился с Файзуллой Ходжаевым, что как командующий САВО, буду его поддерживать за отделение Средней Азии от СССР. Я стремился развивать национальные части в САВО, в частности при поддержке Егорова протестовал против вывода из Средней Азии 4-й Туркестанской дивизии. Мы добились преобразования узбекских и туркестанских бригад в дивизии, киргизского кавалерийского дивизиона в полк, ликвидировали, как самостоятельный, казахский военкомат, подчинявшийся до этого Реввоенсовету СССР и Казахский кавалерийский полк переформировали из территориального в кадровый. После маневров 1930 года я составил проект реорганизаций частей САВО, при помощи Файзуллы Ходжаева и Зеленского поддержали Средазбюро. Кадры национальных частей, политработники, командиры комплектовались при помощи Файзуллы Ходжаева, становились его люди». Характеристика, данная Дыбенко его лучшему другу Ходжаеву, полностью соответствует тому, что пишут о Файзулле современные узбекские историки, а это значит, что Дыбенко говорил правду.

В показаниях Дыбенко фигурирует и еще один тогдашний партийный деятель в Средней Азии – Исаак Абрамович Зеленский. Если Ходжаев был в определенной мере самостоятельной политической фигурой, то Зеленский являлся типичным партийным карьеристом. Впервые о нем узнали после февраля 1917 года, когда И. Зеленский стал председателем Басманного совета рабочих депутатов в Москве. В годы Гражданской войны Зеленский работает в продовольственных органах – член коллегии Наркомпрода. На X съезде РКП(б) он уже кандидат в члены ЦК, в ноябре 1921 года – секретарь МК РКП(б), а еще год спустя – член ЦК компартии. Звездным в партийной карьере И. Зеленского стал 1924 год. В январе И. Зеленский – член комиссии для организации похорон В.И. Ленина. В том же году он избирается секретарем ЦК РКП(б) и членом Оргбюро. Однако удержаться на партийном олимпе, где кипела борьба за власть между преемниками В.И. Ленина, ему не удалось. В ноябре 1924 года И.А. Зеленского отправляют в негласную ссылку в Среднюю Азию. Там в должности секретаря Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б) он занимается национально-территориальным размежеванием (последствия которого мы ощущаем до сегодняшнего дня), земельно-водной реформой… Дыбенко не был так близок с Зеленским, как к Ходжаевым, но у них было общее московское прошлое, и оба были представителями центра.

Формально И.А. Зеленский поддерживал генеральную линию партии и И.В. Сталина, неформально тяготел к правым. Из выступления Исаака Зеленского: «Процесс идеологической борьбы неизбежно несет за собой некоторый отход и некоторый урон старых кадров. С момента Октябрьской революции… мы потеряли значительную группу работников, которые были видными работниками. Потеряли Преображенского, Серебрякова, Троцкого, потеряли Каменева и Зиновьева, потеряли многих людей…»

При этом И. Зеленский занимал осторожную, выжидательную позицию. Но в целом, тяготея к правым, он поддерживал и Ходжаева, и Дыбенко. Обратим внимание, что из Средней Азии И.А. Зеленский был отозван в Москву почти одновременно с П.Е. Дыбенко. Вряд ли это было случайностью, скорее всего Сталин продуманно менял партийную и военную элиту в Ташкенте. В дальнейшем И. Зеленский трудился председателем правления Центросоюза, в обстановке, когда потребительская кооперация сходила на нет. В августе 1937 года И. Зеленский был арестован по делу «антисоветского правотроцкистского блока». Среди подсудимых (Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, Г. Ягода и др.) был и И. Зеленский. От него потребовали признания в организации в системе кооперации вредительских групп, которые «запутывали планирование по таким товарам как сахар, масло, яйца, махорка и т. п., умышленно задерживали продвижение товаров в деревню, запутывали всячески учет и отчетность, что содействовало безнаказанному расхищению и разбазариванию государственных средств, поощряли обсчитывание и обкрадывание потребителей». По всем пунктам обвинения И.А. Зеленский признал свою вину и был расстрелян.

* * *

В конце 1929 года Ф. Ходжаев и И.А. Зеленский, действуя по собственному плану «чем хуже, тем лучше», начали требовать немедленной коллективизации. При этом в колхозы забирали все – до подушек и одеял. Это вызвало яростный протест дехкан. В январе 1930 года в Бухаре, Ферганской долине, Таджикистане, Туркестане, Киргизии, Казахстане вспыхнули массовые вооруженные восстания, тысячные демонстрации. После письма Сталина «Головокружение от успехов» Средазбюро под видом увеличения посевов хлопка запретило на всех поливных землях выращивать овощи, массово сносить дувалы и все засевать хлопком. Ответом стал массовый угон скота и уход населения за границу.

Из показаний П. Дыбенко: «Перед XVI партсъездом в Самарканде я встретился с Ходжаевым и мы пришли к выводу, что предстоит неизбежная катастрофа всей политики партии и мы должны принять меры по усилению этой катастрофы».

Теперь сопоставим даты договоренности Дыбенко с Ходжаевым о необходимости срочных мер по провоцированию дальнейших крестьянских мятежей и усилению басмаческого движения с приказом Дыбенко о полной приостановке уничтожения банд басмачей и расформировании стратегически важного Красноводского боевого участка. Они совпадают!

Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе: «В 1930–1933 годах, когда я командовал САВО, по линии НШ военного округа был назначен Пугачев, до этого занимавший должность заместителя начальника РККА, от которого я впоследствии и узнал об этой организации. Пугачев был снят с работы в штабе РККА и отправлен в САВО, в связи подозрением о его участии в военно-офицерском заговоре, который тогда был раскрыт. Я использовал эти подозрения… чтобы привлечь его в нашу организацию правых. До вербовки Пугачева, мне дал о нем характеристику Файзулло Ходжаев, как об антисоветском человеке. Он его хорошо знал, т. к. Пугачев в прошлом командовал САВО. Ставили вопрос, чтобы военным обучением охватывать более широкие круги националистов… для подготовки вооруженных антисоветских кадров в Средней Азии. Этот вопрос я согласовывал с Ходжаевым… Эти отряды не только проходили военное обучение, но и получали оружие под видом борьбы с басмачеством… Накапливали огнеприпасы…»

Как мы видим, речь идет даже не о поддержке басмачей, а о подготовке Дыбенко и Ходжаевым собственных неподконтрольных Москве вооруженных отрядов, готовых в нужное время в нужном месте взять власть в свои руки.

Что касается комкора С.А. Пугачева, то его арестуют 10 октября 1938 года на основе показаний Дыбенко. Вот так, вначале соблазнил и привлек к себе, а потом сам же и предал… На состоявшемся 26 октября 1939 года суде Пугачев был приговорен к 15 годам лишения свободы. Умер С.А. Пугачев в тюрьме в 1943 году.

Оговоримся, что Ф. Ходжаев с П.Е. Дыбенко решали в 1929–1930 годах сразу несколько политических задач. Во-первых, Ходжаев продолжал готовить почву для будущего «Великого Туркестана». Во-вторых, Дыбенко мог рассчитывать на вожделенный пост наркома обороны в этом самом «Великом Туркестане», т. к. другой равной с Дыбенко военной фигуры в окружении Ходжаева просто не было. Наконец, в-третьих, раздувая ситуацию с крестьянскими мятежами, оба они откровенно подыгрывали правым оппозиционерам в Москве, вследствие чего Ходжаев мог надеяться впоследствии на тесный союз с ними, а Дыбенко приобретал надежный «запасной аэродром».

Однако и Дыбенко, и Ходжаев просчитались. Сказалась отдаленность от центра и неполная информированность о тех закулисных процессах, что происходили в тот момент в высших эшелонах московской власти. Вследствие этого они переоценили влияние «правых» и недооценили силы сталинской группировки. Здесь необходимо дать пояснение. XVI съезд ВКП(б) проходил в июне – июле 1930 года. Главной темой съезда была борьба с правой оппозицией (Бухарин, Томский, Рыков, бывшие «зиновьевцы» Угланов и Рютин). Именно на XVI съезде «правые» были окончательно разгромлены. Для Дыбенко и Ходжаева это означало крах их планов по отделению Средней Азии и созданию самостоятельного «Великого Туркестана». Теперь надо было срочно перебираться в лагерь сторонников Сталина.

Далее П.Е. Дыбенко продолжает: «Я был делегатом XVI съезда. Надеялся на открытое выступление правых, но не решились…» Еще бы, решись Дыбенко поддержать Бухарина, Томского и Рыкова, и с ним было бы покончено раз и навсегда! Можно только представить, что творилось на душе Павла Ефимовича! На его глазах происходил разгром политических сил, на которые он не только рассчитывал, но в интересах которых он на протяжении долгого времени трудился, что говорится, не покладая рук, а он был абсолютно бессилен что-либо предпринять. Впрочем, судьба лидеров правой оппозиции была уже предрешена и теперь следовало думать о своей собственной. Не менее П.Е. Дыбенко были испуганы и Ф. Ходжаев с И.А. Зеленским.

* * *

К сожалению, и в Средней Азии П.Е. Дыбенко остался верен себе – заниматься только тем, что выгодно лично ему. В своих показаниях в 1938 году он рассказал: «Я должен сказать, что у меня было очень сложное положение, т. к. в связи с перегибами и политикой, которую вели Ходжаев и Зеленский, в Средней Азии басмаческое движение приняло широкие размеры и я, по директиве из Москвы, вынужден был силой подавить эти выступления. Я советовался по этому поводу с Ф. Ходжаевым и Зеленским и они заявили мне, что сейчас складывается такой момент, когда мы вынуждены бить “своих”, т. к. выступать сейчас основным кадрам нецелесообразно, ибо они все равно будут разгромлены. Из этого мы сделали вывод, что для укрепления собственного положения нам необходимо выполнять директивы центра и громить басмачей».

При этом Дыбенко в наиболее напряженный момент противостояния с басмачами «выкинул фортель», который и сегодня военным историкам трудно объяснить. Дело в том, что в разгар тяжелейших боев он неожиданно для всех объявил об одностороннем прекращении боевых действий и отдал под контроль басмачам… половину Туркмении. И это тогда, когда Москва потребовала начать подготовку к проведению окончательной полномасштабной операции по уничтожению организованных басмаческих отрядов…

Вначале ничего не предвещало катастрофы. Специально созданный полевой штаб САВО, который возглавил координацию ударов по стратегическим пунктам логистики и снабжения басмаческих формирований, быстро добился первых успехов. Но Дыбенко, отрапортовав о победоносном завершении операции, внезапно распорядился всякую дальнейшую борьбу с басмачами прекратить и даже расформировать Красноводский боевой участок. Последствия этого приказа были катастрофическими. Уже неделю спустя внезапным налетом 400 басмачей был захвачен город Куня-Ургенч, сожжены больница, мельница, почта и ряд других европейских построек, зверски убито большое количество советских работников, в т. ч. научные сотрудники исследовательской экспедиции Средазхлопка. Небольшой советский гарнизон, понеся серьезные потери, укрылся в старой крепости. Начальник гарнизона И. Ламанов, вопреки распоряжению Дыбенко, отдал собственный приказ о поддержании вверенных ему войск в полной боевой готовности в связи с угрозой вторжения басмачей, скрывающихся в песках пустыни Кара-Кум, в культурную полосу (вдоль железной дороги Красноводск – Ашхабад – Мерв).

Подошедший по настойчивой просьбе И. Ламанова эскадрон 84-го кавалерийского полка выбил басмачей из Куня-Ургенча и отразил повторную попытку налета басмачей, но на большее сил у кавалеристов не было. К этому времени, исполняя приказ Дыбенко, остальные части округа уже ушли в места своей постоянной дислокации. Еще вчера самая благоприятная для советской власти обстановка в Теркменистане мгновенно изменилась в обратную сторону. На июль 1931 года только на территории Туркмении в песках оперировали уже 14 крупных басмаческих бандитских объединений, не считая мелких банд, – 46 курбашей и несколько тысяч рядовых басмачей, вооруженных винтовками, пулеметами и даже минометами. Резко оживилось басмаческое движение и в остальных районах Средней Азии.

Отдавая приказ о расформировании Красноводского боевого участка, Дыбенко фактически бросал помощника начальника управления пограничной охраны и войск ОГПУ в Средней Азии И.И. Ламанова и его людей на произвол судьбы. Именно Ламанов, исполнявший в тот момент должность начальника Красноводского боевого участка, послал 2 июня 1931 года из Красноводска в полевой штаб отчаянное донесение «с просьбой воздержаться от расформирования участка в связи с опасностью активизации каракумских басмачей». Дыбенко ответил матерной руганью и повтором приказа о расформировании боевого участка и отводе войск.

В результате в течение двух летних месяцев басмачи не только значительно увеличили количество формирований и общую численность. С двух тысяч человек в конце июля 1931 года их число фактически возросло к сентябрю 1931-го до четырех тысяч, а на вооружении появились даже миномёты. При этом басмачи сразу же перешли в наступление, произведя серию эффективных нападений и налётов. В сентябре 1931 года Каракумы Туркменской ССР вновь оказались под полным контролем басмачей, центральная база которых находилась в районе колодца Чагыл. Как начальник гарнизона Красноводска, И.И. Ламанов, вопреки предательскому приказу Дыбенко, издал свой приказ о поддержании вверенных ему войск в полной боевой готовности в связи с угрозой вторжения басмачей, скрывающихся в песках пустыни Каракум вдоль железной дороги по линии Красноводск – Ашхабад – Мерв. Но это всего лишь попытка спасти ситуацию, хотя бы на одном участке фронта. Разумеется, что вскоре басмачи беспрепятственно заняли селения и оазисы в Каракумах. В том же сентябре, пытаясь спасти положение дел и исправить содеянное Дыбенко, Ламанов героически погиб в бою с басмачами в Каракумской пустыне у этого самого колодца Чагыл.

Возможно, кто-то скажет, что Дыбенко просто не имел объективной информации, а потому и отдал приказ о прекращении операции по истреблению басмачей. Это полное заблуждение! Если о продолжении операции командующего округом буквально умоляют собственный начальник штаба и руководитель этой операции начальник Красноводского боевого участка, какие тебе еще нужны аргументы в пользу продолжения операции?

История с приостановкой уничтожения басмачей именно в тот момент, когда наметился окончательный поворот к успеху, как две капли воды похож на события первой Чеченской войны 1994–1996 годов. Тогда также, именно в моменты наибольших успехов федеральных войск, неоднократно следовали приказы не только о приостановке боевых действий, но и об отводе войск с захваченных позиций. Это, как мы помним, привело лишь к эскалации конфликта и затягиванию войны. Чеченские боевики всякий раз получали возможность передышки. За это время они пополняли свои ряды, довооружались и с новыми силами начинали воевать. Сегодня мы доподлинно знаем, что те приказы об остановке боевых действий были преступными, а авторами их являлась прозападная олигархическая элита во главе с недоброй памяти Б. Березовским. При этом, как мы знаем, олигархи преследовали интересы не столько экономические, сколько политические.

Теперь попробуем разобраться с мотивацией Дыбенко. Сразу же отбросим версию, что приказ о немедленном прекращении всех боевых действий против боевиков и об упразднении Красноводского боевого участка Павел Ефимович сделал по неведению или же из желания поскорее отрапортовать в Москву о своей победе. Не знать реальной ситуации на Красноводском фронте он просто не мог. Прекрасно работали и все виды связи, от телефона до радио. Ничто не мешало Дыбенко сообщить в Москву о своей победе, продолжая добивать остатки басмаческих банд. Такой доклад, наоборот, придал бы большую значимость одержанной Павлом Ефимовичем победе. Но он поступил совершенно иначе. При этом Дыбенко не мог не понимать, что, отдавая приказ о прекращении боевых действий, он, во-первых, затягивает войну, во-вторых, настраивает против себя командиров и рядовых бойцов округа. Наконец, в-третьих, он не мог не понимать, что Москва рано или поздно узнает о его преступном приказе. Информация туда уйдет как по линии ОГПУ, так и по линии политработников-комиссаров. И все же, несмотря на все это, Дыбенко решается на преступный приказ!

Согласитесь, что в данном случае у него должны были быть весьма серьезные основания, ведь, с точки зрения обычного командующего округом, для такого приказа не было никаких оснований. Но все дело именно в том, что Дыбенко как раз и не был обычным командующим. Он был командующим с большими амбициями и знающим толк в политических интригах. Так что преступный приказ Павла Ефимовича, безусловно, имел под собой политическую подоплеку. Но какую именно? Какой могла быть реальная польза от затягивания ликвидации басмаческого движения для самого Дыбенко?

Начнем с того, что за все время своего командования САВО Павел Ефимович демонстративно НИ РАЗУ лично не выезжал в районы боевых действий, ограничиваясь исключительно общими директивами и разносами по телефону из Ташкента. Апологеты Дыбенко разводят руками, что поделать, мол, таков был стиль руководства героя революции. Зато какие грозные директивы он слал в войска и как виртуозно материл подчиненных командиров, направляя и вдохновляя подчиненных. Что же касается более чем странного приказа о расформировании Красноводского боевого участка, то он становится понятным после ознакомления с протоколами допроса Павла Ефимовича в 1938 году.

В августе 1931 года по запоздалому, но грозному окрику из Москвы РВС САВО наконец-то издает приказ о проведении войсковой операции по окончательной ликвидации басмачества в Туркменской ССР и в Хорезмском районе Узбекской ССР. Планировал и осуществлял операцию, разумеется, начальник штаба округа комдив Пугачев. Для участия в операции выделялись 82-й, 83-й, 84-й и Узбекский кавполки, Туркменская кавбригада, 62-й и 85-й дивизионы войск ОГПУ, эскадрон 1-й горнострелковой дивизии и эскадрон 8-й кавбригады, 35-й и 40-й авиаотряды, автотранспортные роты, школа войск ОГПУ им. Ленина, бронепоезда, бронелетучка, бронемашины и даже 5 танкеток Т-27. Реально танкетки мало что могли: у них все время перегревались моторы, а сами они безнадежно вязли в песках. Однако определенный психологический эффект на басмачей они произвели.

Показательно, что этой полномасштабной операцией, начавшейся с сентября 1931 года, П.Е. Дыбенко фактически не руководил, все важные решения принимал полномочный представитель ОГПУ Е.Г. Евдокимов. Павлу Ефимовичу откровенно не доверяли. При этом в Кызыл-Арвате был сформирован полевой штаб САВО и центральная оперативная группа ОГПУ, которые фактически не подчинялись Дыбенко и действовали по своему усмотрению. Несмотря на все перипетии, за разгром банд басмачей в Средней Азии П.Е. Дыбенко был награжден орденами Трудового Красного Знамени Туркменской и Таджикской ССР.

Отметим, что в бытность командования Дыбенко Среднеазиатским военным округом там служило немало боевых и талантливых военачальников. Среди них будущий герой обороны Одессы и Севастополя генерал армии И.Е. Петров – командир 2-го Туркменского кавалерийского полка, а затем командир 1-й Туркестанской горнострелковой дивизии. Будущий генерал армии И.Р. Апанасенко – командир 4-го кавалерийского корпуса. Будущий генерал армии и Герой Советского Союза А.В. Горбатов, командовавший 4-й Туркестанской горнокавалерийской дивизией, и многие другие.

* * *

В мае 1930 года состоялось торжественное открытие Туркестано-Сибирской железной дороги (легендарный Турксиб). Разумеется, Дыбенко побывал на открытии дороги, где, выступив на митинге, призвал молодежь учиться жизни и подвигам у героев Великого Октября, т. е. у него самого.

Личная жизнь Дыбенко во время его пребывания в Средней Азии была весьма бурной. Его жена Валентина, обосновавшись в Москве, не пожелала менять столицу на жаркий Ташкент. Только изредка она приезжала к мужу, причем Дыбенко, не без иронии, называл ее приезды «погромными инспекциями». В письмах к Коллонтай Дыбенко сообщал своей «бывшей», что Валентина «стала совсем невыносимой». Как итог – после одиннадцати лет супружества развод. Теперь все свое свободное время Дыбенко проводил в окружении дам ташкентского полусвета.

Оказавшись в Ташкенте, Дыбенко мечтает о более престижной должности в центре. С этой целью он настойчиво искал покровителей, тех, кто бы мог взять его под свое крыло. Современники отмечают, что почти половину времени своего командования округом Дыбенко провел или в Москве, или в поезде между Москвой и Ташкентом. Не сиделось командарму в Средней Азии. В Москве же Павел Ефимович, как впоследствии выяснилось, занимался делами серьезными.

Из показаний Дыбенко на допросе в 1938 году: «Будучи в Москве, я посещал Егорова на его квартире. Либо встречались у Буденного, и он информировал нас о том, что Рыков и Бубнов считают необходимым, в связи с проводимой партией сплошной коллективизацией и индустриализацией (это было уже в 1929 году), активизировать свою работу, для того, чтобы при “неизбежном крахе” политики партии выступать, как организованная сила. Во исполнение этих директив я начал в Средней Азии устанавливать связи с правыми. Кроме того, я и сам признавал программные требования правых правильными и полезными для страны». Вот ведь какой Павел Ефимович! В Ташкенте он соглашается стать министром обороны в независимом «Великом Туркестане», одновременно в Москве предлагал себя в качестве главного посредника между правой группировкой центра и среднеазиатскими единомышленниками. Тут уж двух мнений быть не может – Дыбенко «не щадя живота своего» пытался играть в собственную игру.

Поняв, после разгрома группы Рыкова, что задумка с «Великим Туркестаном» уже не выгорит, Павел Ефимович окончательно теряет всякий интерес к Средней Азии и снова сосредотачивается на московских играх. При этом его амбиции значительно уменьшаются. Он уже не декларирует свое желание возглавить наркомат обороны, а согласен на военный округ, правда не на любой, а на наиболее престижный. Снова появляется в признаниях Дыбенко и германская тема.

Из показаний П.Е. Дыбенко на следствии: «Во время работы XVI съезда встретил в Москве Егорова и Буденного, говорили о нашей работе. Буденный тогда поддерживал личную связь с Томским, и был страшно недоволен позицией правых, и резко ругал Рыкова за его раскаяния: “Нет у них армейской стратегии и тактики! Нужна атака, а не слезы лить!”

Я ответил: Здесь армейская стратегия, пожалуй, неуместна. Рыков прав. Он сохраняет возможность борьбы в легальных условиях и тем самым создает возможность накапливать кадры к решающему моменту.

Буденный: Вы подпольщики и привыкли дискутировать, ругаться. Я этой тактики не понимаю.

Я: Ты пойми, Семен, вот мы тебя не будем проводить сейчас в ЦК, а каждый наш голос в ЦК, каждый наш голос на местах есть продвижение к победе. В этом сейчас главная задача.

Встречался с Егоровым. Он имел беседу с Буденным, говорили о тактике борьбы. Активной работе помешала наша с Егоровым поездка в 1930 году в Германию на учебу, где мы пробыли до середины 1931 года.

Егоров наезжал в Москву, где встречался с Рыковым и тот рекомендовал ему использовать пребывание в Германии, чтобы установить контакт с немцами и переговорить о возможной поддержке правых в СССР. Егоров был якобы поражен этим предложением.

Рыков: Надо быть последовательными и сказав “а”, надо говорить “б”. Ситуация в стране такова, что развязка будет быстрой.

Бубнов сказал Егорову: Коллективизация, голод, недовольство, будут стихийные выступления против власти.

Бубнов сказал Егорову, что Германия объективно заинтересована в правых, СССР ее союзник против Франции и программа правых должны импонировать немцам. Надо находить программные перспективы с германским рейхсвером о формах поддержки, о компенсации после прихода к власти. В курсе этого разговора был и Буденный, кроме той части разговора, где говорилось о связи с немцами. Егоров это скрыл от Буденного.

Егоров советовался со мной, и мы решили, что так и надо делать.

Егоров сказал: Буденный не такой “тонкий” человек, чтобы понять необходимость этого. Это его может только отпугнуть от нас. Для нас не достаточно того, чтобы с нами и ведет за собой группу конников».

Глава двадцать четвертая

Американский друг

Изучая дело Дыбенко, я обратил внимание на то, что следователь не особо заострял вопрос на многочисленных прегрешениях Дыбенко в Средней Азии. Павел Ефимович без принуждения рассказывал и о «Великом Туркестане», и своих общих планах с тюркским националистом Ходжаевым. Делал он это скорее всего потому, что просто не знал, какой информацией располагает против него следствие. В данном случае выход был один – рассказывать все, что имело место быть в действительности, напирая при этом на свои былые революционные заслуги, полное признание и осознание своей вины. Удивительно, но следователей совершенно не заинтересовал и откровенно преступный приказ Дыбенко о расформировании Красноводского боевого участка, да и многое другое. Почему? Да потому, что Павел Ефимович накуролесил столько, что для того, чтобы разобраться во всех его делах, нужно было очень много времени. А времени у следователей было мало, в камерах сидели десятки таких же «революционеров», как Дыбенко, с которыми надо было разбираться, и чем быстрее, тем лучше.

При этом в «среднеазиатской эпопее» Дыбенко следователей привлек, казалось бы, на первый взгляд весьма незначительный эпизод. Итак, в один из дней допросов следователь неожиданно задал Дыбенко весьма странный вопрос: «Следствие располагает данными, что Вы снова связались с американцами».

Думаю, что этот вопрос заставил Дыбенко содрогнуться, так как сама его формулировка говорила, что следователь не только держит в памяти его показания относительно контактов с американцами в Одессе в начале 20-х годов, но помимо знает кое-что еще.

Ответ Дыбенко: «В 1929 году в Среднюю Азию приехал со специальной миссией американский инженер Девис со своим секретарем и переводчиком. Он имел задачу сделать заключение о системе постройки ирригационной сети в долине реки Вахи и о возможности выращивания в Таджикистане египетского хлопка. Я предоставил Девису вагон командующего Среднеазиатским военным округом, в котором ехал и я. Таким образом, несколько дней до Сталинабада я имел возможность быть вместе с Девисом.

Следователь: Девис был осведомлен о Ваших отношениях с Холеном?

Дыбенко: Да. Когда мы остались вдвоем в моем спальном купе, Девис заявил, что когда он выяснил, что ему предстоит побывать в Средней Азии, он обратился в одно правительственное учреждение в САСШ (так в России ранее именовали США. – В.Ш.) и ему предложили связаться со мной. Я выразил крайнее недоумение этому обстоятельству, и спросил, откуда меня знают в “американских правительственных учреждениях” и зачем ему нужно связываться со мной. Девис в ответ сказал, что мистер Холен сообщил своей администрации в Вашингтоне о том, что я, Дыбенко, был весьма любезен и оказал некоторые услуги в свое время американцам. Я понял, что Девис является американским разведчиком, как и Холен. Однако я вначале не решился признаться во всем Девису и ответил ему, что я готов к его услугам, хотя и не понимаю, о чем идет речь. Девис пожал плечами и сказал: “Подумайте, мистер Дыбенко, счастливый случай дал Вам возможность так удачно встретиться, и без риска разговаривать. Не упускайте этого случая, и мы будем полезны друг другу”.

Уже на следующий день в продолжение наших разговоров Девис доказывал мне, что в Америке рабочий класс находится в хорошем положении и что в СССР положение трудящихся значительно хуже. Я вначале возражал ему и привел в пример свою родную сестру, жившую в Америке в городе Детройте в 1911 году, которая после гибели мужа на заводе Форда не получила пособия. Я обратился к Девису с просьбой помочь мне в этом вопросе. Девис со своей стороны сказал, что после своего возвращения в Америку познакомится с этим делом и тут же начал меня подробно расспрашивать об экономическом положении и богатстве недр Средней Азии. Я кое-что рассказал ему. На следующий день во время продолжения нашей беседы, когда Девис снова начал доказывать мне что Советская власть не принесла улучшения жизни населения, я выразил свое согласие с высказанными им мыслями. Девис явно обрадовался этому моему высказыванию, и мы вели дальнейший разговор совершенно откровенно антисоветски. Он спрашивал меня, почему я с такими взглядами служу Советской власти…»

На это следователь недоуменно спрашивает: «Как Вы объясните это?»

Дыбенко отвечает: «Видя осведомленность Девиса о моей связи в прошлом с Холеном я решился пойти на откровенность и рассказал ему, я что являюсь участником подпольной организации, находящейся в оппозиции к нынешнему советскому правительству и что вместе со мной в этой организации работает ряд руководящих работников Средней Азии и Москвы.

Я заявил Девису, что создавшаяся обстановка в СССР и в частности в Средней Азии настолько напряженная, что при наличии нашей крепкой подпольной организации весьма реальна перспектива краха Советской власти, развитие сепаратистских тенденций и отделение Средней Азии от России. Я сказал Девису, что при победе нашей организации в Средней Азии можно будет строить государство по типу и духу Северных Американских Штатов, и при этом добавил – мы, конечно, будем ориентироваться и искать поддержку у могучего американского государства. Я прямо заявил Девису, что готов сейчас поддерживать с ним связь и доказать, что мы хотим помогать американцам. Девис очень заинтересовался этой моей информацией, внимательно меня выслушал и затем сказал, что он доложит обо всем, что я ему говорю, своему правительству, но что сейчас он будет просить меня начать практически помогать американцам. Причем, он добавил, что если я окажу ему содействие в осуществлении всех его поручений, он сможет оказать мне материальную помощь. Я ответил, что готов к его услугам и тут же совершенно откровенно добавил: “Ведь мистер Холен был доволен мною!”

Следователь: Вы рассказали ему о своей роли в антисоветском подполье?

Дыбенко: Нет, я ему не все рассказал о себе и нашей организации. Я ограничился только тем, о чем я выше показал, т. е. рассказал, что с группой руководящих работников Средней Азии, в т. ч. с Файзуллой Ходжаевым мы имеем весьма реальные перспективы на отделение Средней Азии от СССР и создание там самостоятельного государства. Инженер Девис не стал более подробно расспрашивать меня и дал мне некоторые практические поручения.

Следователь: Какие именно поручения дал Вам Девис?

Дыбенко: Девис предложил мне добиваться через Ходжаева и через правительство СССР сдачи американцам постройки гидростанций и всей ирригационной системы в Таджикистане на правах концессии. Он дал мне также задание добиться сдачи американским фирмам постройки азотного комбината на Чирчике. Я заявил Девису, что выполню это задание. Кроме этих заданий, я по требованию Девиса сообщил ему ряд сведений о Средней Азии.

Следователь: Какие сведения Вы передали Девису?

Дыбенко: Я сообщил Девису все данные, которыми я располагал, о политической обстановке в среднеазиатских республиках, о начале коллективизации, о басмаческом движении и т. д. Кроме этого я ему передал ряд экономических сведений о нефтеносных резервах в Туркмении и в Ферганской долине, об угольных залежах почти на поверхности в районе Ташкента меди, олова и свинца, а также о количестве имеющихся в Средней Азии стад каракулевых овец. В заключение нашей беседы Девис заявил мне, что он просит меня связать его с кем-либо из моих единомышленников среди руководящих работников Средней Азии, чтобы он мог через них также добиваться продвижения вышеназванных вопросов.

Следователь: С кем Вы связали Девиса из Ваших сообщников?

Дыбенко: Я встретился с Файзуллой Ходжаевым и сообщил ему о моем разговоре с Девисом. И поставил перед ним вопрос, о необходимости для нас установления связи с американцами, как с государством, которое сможет оказать огромную помощь в деле осуществления наших антисоветских задач. Файзулла Ходжаев согласился со мной, и мы с ним переговорили о необходимости создания таких условий, чтобы американцы были заинтересованы Средней Азией, т. е. практически провести предложение Девиса о сдаче американцам в концессию средств гидростанций и ирригационных систем, а также азотного комбината. Мы договорились с Файзуллой Ходжаевым, что он будет поддерживать этот вопрос перед правительством СССР и для того, чтобы это прошло, будет тормозить составление проекта и разработку изысканий своими силами.

Следователь: Связался ли Девис с Файзуллой Ходжаевым?

Дыбенко: Да, мне рассказал Ходжаев позже, что он специально встречался в Ташкенте с инженером Девисом и что тот является человеком, связанным с крупнейшими американскими банками и правительственными кругами. Его предложение является достаточно серьезным и он, Ходжаев, якобы договорился о связях с ним и всяческой помощи американцам. Файзулла Ходжаев снова высказал мысль, что мы должны добиваться привлечения американского капитала в Среднюю Азию и тогда американцы в будущем будут заинтересованы в нашей поддержке. Он рассказал, что Девис много говорил с ним о будущем благоустройства Средней Азии, куда вольются американские капиталы, о путях превращения среднеазиатских республик из отсталых в передовые. Изыскания и проектирование оросительной системы в Таджикистане и постройка химического комбината на Чирчике вредительски тормозились Файзуллой Ходжаевым в течение 1930–1931 годов. Однако в связи с категорическим требованием правительства и отказом Москвы американцам в их предложении – возможность этого варианта отпала. Тем не менее, мы не оставили эту мысль и на будущее, предполагая, что когда произойдет свержение Советской власти, ориентироваться в Средней Азии следует только на американцев.

Следователь: В чем заключалась Ваша дальнейшая связь с американцами?

Дыбенко: На этом моя связь с американцами снова прервалась и больше уже не восстанавливалась. Спустя некоторое время после отъезда Девиса в США я получил извещение от сестры, что ей было выдано по содействию инженера Девиса 5 тысяч долларов. Я понимал, что это есть оплата за мои услуги. Больше я никаких средств не получал и не знаю, получала ли их сестра».

На этом допрос 13 мая 1938 года был прерван. Больше следователи к теме инженера Девиса и его сотрудничества с Дыбенко уже не возвращались.

* * *

Наверное, нет нужды разъяснять читателю, что такие господа, как мистер Девис, не просто так ездят по заграницам, подсаживаясь в личные вагоны командующих военными округами. Разведка – она и есть разведка, в какие бы одежды ни рядилась. Легенда у Девиса, кстати, была на редкость примитивная. Это же почти анекдот – американец прибыл в СССР, чтобы выращивать в Таджикистане египетский хлопок! Тут в пору его самого надо было брать в разработку. О чем все это говорит? Да только о том, что американцы работали почти открыто, особо не заморачиваясь даже официальными легендами, работали нагло и уверенно. Впрочем, обвинять американцев в том, что они начали охоту на Дыбенко, и язык не повернется. Так сделала бы разведка любого государства. Если есть за что зацепиться, то почему бы не попробовать завербовать? Ну а каков Павел Ефимович! Казалось бы, что ему стоило просто не брать в свой поезд докучливого американца! Сказал «нет» и баста! Зачем брал? Ну, ладно, проявил Дыбенко сострадание к заморскому хлопкоробу, но для чего с ним общаться лично, пусть скучает в своем купе. У командарма всегда найдется, чем заняться в дороге – и директивы московские поизучать, самому приказы посочинять. Нет же, захотелось ему беседовать с американским гостем! Но и это еще не все. Если уж тебе так приспичило общение с представителем далекой державы, то побеседуй с ним в присутствии свидетелей, чтобы потом никто к тебе никаких претензий не предъявлял. Вызови адъютанта, а лучше сразу двух или трех, чтобы уже с гарантией. Но и этого почему-то не делает Павел Ефимович! Он знает, с кем имеет дело, но сознательно идет на контакт. Зачем это ему нужно? Во имя чего? Ну а просьбу Дыбенко о материальной помощи его сестре в Америке нельзя рассматривать иначе как сознательную инициативу предоставить себя в распоряжение разведки США. Не был же Дыбенко полным идиотом, чтобы надеяться, что профессиональный разведчик Девис поможет его родственнице «за просто так».

Признаюсь, я не люблю тенденциозные сочинения бывшего разведчика-перебежчика В. Резуна, однако в своей книге «Очищение» он довольно-таки метко охарактеризовал поведение Дыбенко в ситуации с Девисом: «Шпионаж в пользу Америки – это несколько круто взято. Но товарищ Дыбенко и тут не полностью чист. У него сестра почему-то жила в Америке. Дыбенко имел официальные встречи с американскими военными представителями и в частных разговорах просил содействия в получении пособия для сестры. И своего добился. Пособие в Америке сестра бедного командарма получала. Забота о сестре – дело святое. Но надо выбирать одно из двух: творить переворот в России и раздувать мировую революцию в надежде истребить всех буржуев; или клянчить деньги у тех самых буржуев. Дыбенко такие вещи совмещал: он всей душой ненавидел помещиков, капиталистов, офицеров и всяких прочих угнетателей, считал их кровопийцами, истреблял их беспощадно весьма необыкновенными способами. Он посвятил жизнь борьбе против них, он гневно их разоблачал в своих бессмертных творениях, он готовил войска к освободительной войне в мировом масштабе. В то же время он выпрашивал у этих вампиров денежки на пропитание родственникам. Русскому народу он устроил такую жизнь, что не вырвешься: границы на замке. А своих родственников по заграницам устроил. Интересно, если бы работяга с завода или солдат-рядовой попросил денег у капиталиста, то как бы с ним поступила наша родная власть? А командующий Ленинградским военным округом (здесь В. Резун ошибается, т. к. П.Е. Дыбенко в тот момент командовал Среднеазиатским округом. – В.Ш.) не гнушался. Дыбенко залил Россию кровью ради того, чтобы всем хорошо жилось, а дошел до того, что, являясь наркомом, командующим округом, заместителем наркома, не может (или не хочет) сам помочь своей сестре. Да забрать ее из капиталистического ада в наш процветающий рай, и дело с концом!

Теперь представим себя американскими разведчиками и на вопрос о пособии бедной сестре посмотрим проницательным разведывательным взглядом. Самое трудное в агентурной разведке – найти человека, который имеет доступ к секретам. Мимо тебя народ толпами валит, а кто из них к секретам допущен? В данном случае вопрос отпадает сам собой. Если бы мы были американскими разведчиками, а перед нами командующий войсками Ленинградского военного округа командарм 2-го ранга Дыбенко, то первая трудность отпадает: уж он-то доступ имеет. Но как обратиться к нему, если он проносится мимо в длинной черной машине в окружении телохранителей? Если живет в спецквартире спецдома? Если проводит свой командирский досуг на спецдачах? Если ест и пьет в спецресторанах? Если магазинов не посещает? Ему все на дом доставляют. А если и посещает, то спецмагазины. И где его поймать, если восстанавливает он свое революционное здоровье в спецсанаториях? Если путешествует в спецпоезде? Если рыбку ловит в спецводоемах, а оленей стреляет в спецзаповедниках? Если он всегда под охраной? Случай представился: американская военная делегация встретилась с товарищем Дыбенко. Контакт есть. Но как разведчику (если он втесался в делегацию) в ходе официальных переговоров перескочить на темы личные? Как выведать у красного командира его наклонности, его интересы и увлечения? Если мы ловим белочку, то ей надо насыпать орешков, птичке – зернышек, мартышке подвесим банан на веревочке. Задача разведчика в том, чтобы выведать, кому какую наживку подсунуть: филателисту – марочку необыкновенную; нумизмату – стертый пятак… А как узнать, что товарищу Дыбенко требуется? Тут нет загадки: он сам рассказывает. Он сам капиталистическим делегатам объявил: денежки требуются американские… Вербуя, надо так наживку подсунуть, чтобы не обидеть, не спугнуть, на подозрения не навести. Ведь если глупый лещ своим рыбьим мозгом сообразит, что с червяком можно крюк захватить, так ведь не возьмет же он червяка. А с товарищем Дыбенко и тут нет проблем. Он не только сам рассказывает, на какую наживку его ловить надо. Он сам заявляет, что возьмет любую наживку. И не надо с ним осторожности проявлять, не надо бояться обидеть. Он сам просит: дайте! То-то генералы американские удивлялись: герой революции, ленинский нарком, командующий Ленинградским округом сестричке сам помочь не может. Сто тысяч процентов гарантии – американцы такой возможностью для вербовки не воспользовались. Не в том дело, был командарм Дыбенко американским шпионом или не был. А в том, что Дыбенко созрел полностью как объект вербовки. И перезрел. Его мог вербовать любой иностранец, нечаянно вступивший с ним в контакт. За финансовой помощью сестре бедного революционера открывается бездна…»

В октябре 17-го к власти в стране, помимо настоящих идейных революционеров, прорвалась и масса случайных людей. У них не было ни революционной, ни классовой, ни пролетарской, ни национальной гордости, ни на грош, ни на фунт, ни на доллар. Им ничего не стоило обратиться к противнику с самыми унизительными просьбами. А ведь проситель высокого ранга – это проситель, имеющий доступ к государственным секретам! Такой проситель – настоящая находка для любого шпиона.

Глава двадцать пятая

Командировка в Германию

В апреле 1922 года в итальянском курортном городке Рапалло представители РСФСР и Германии подписали соглашение, значение которого для обеих стран трудно переоценить. Оно открыло возможность взаимовыгодного партнерства между рейхсвером и РККА. Рейхсвер получил возможность создать в глубине территории СССР тайные школы и полигоны, чтобы проводить там обучение личного состава, а также исследования и испытания тех видов боевой техники, которые были запрещены ему Версальским договором. В то же время Красная армия могла перенимать передовой немецкий опыт и готовить своих курсантов с помощью немецких преподавателей. Кроме того, тесные контакты с рейхсвером были тогда единственной возможностью для руководства РККА непосредственно познакомиться с современной западной армией.

В 1925 году было подписано соглашение об организации авиационной школы в Липецке, год спустя была создана школа под Казанью и химическая школа «Томка» неподалеку от Вольска. В свою очередь немцы предоставили советским командирам возможность обучения на завершающем, четвертом курсе восстановленной Академии Генштаба, в которой были сохранены и приумножены традиции кайзеровской военной академии, которую закончили почти все немецкие военачальники. Туда и офицерам рейхсвера попасть было очень нелегко: на каждое место претендовали не менее 6–8 кандидатов. В эту святая святых элиты германского офицерства принимали на обучение и слушателей из СССР, начиная с 1926 года, по 2–5 человек в год. Первыми в 1926 году туда поехали преподаватели Военной академии имени Фрунзе М.С. Свечников и С.Н. Красильников. В ноябре следующего года за ними последовали И.П. Уборевич, Э.Ф. Аппога и Р.П. Эйдеман. Если двое последних пробыли там только 3,5 месяца, то Уборевич обучался целых 13 месяцев. Среди занимавшихся в Академии германского Генштаба красных командиров были: Э.Я. Админ, Е.П. Белов, М.Н. Драйер, И.Н. Дубовой, П.Е. Дыбенко, А.И. Егоров, Ж.Д. Зомберг, Н.И. Лацис, М.К. Левандовский, Э.Д. Лепин, Р.В. Лонгва, В.М. Примаков, С.П. Урицкий, И.Э. Якир и другие, всего более 20 человек. Не все из них прошли полный последний курс академии, некоторые обучались там только полгода или даже меньше. Советские командиры ездили в Германию не только в роли учеников. Так, Якир без отрыва от собственных занятий в германской Академии Генштаба прочитал там курс лекций по истории Гражданской войны в России.

Наибольшая по численности группа отправилась в Берлин в декабре 1930 года. «Красные командиры» за пять месяцев пребывания в германской военной академии и частях бундесвера, на военных заводах и полигонах должны были ознакомиться с достижениями европейской военной науки и техники. Отправился в этой группе в Германию и Дыбенко. Для него возможность учебы в Германии была шансом вырваться из опостылевшей Средней Азии. Впрочем, Павел Ефимович учебой в Германии особо не утруждался, расценивая командировку в германскую академию, как своеобразный отпуск, который надлежит провести не без удовольствия. По этой причине вместе со своим сотоварищем К.А. Авксентьевским они больше пьянствовали, чем ходили на занятия. И если Дыбенко, будучи более выносливым, еще сохранял вменяемость, то тщедушный Авксентьевский уже через месяц допился до белой горячки. О недостойном поведении Авксентьевского в состоянии алкогольного опьянения 5 января 1931 года полпред СССР в Германии Л.М. Хинчук известил наркома обороны СССР К. Ворошилова. Аналогичные письма отправил также военный атташе в Германии В.К. Путна и обучавшийся одновременно с Авксентьевским и Дыбенко будущий маршал А.И. Егоров. С этими письмами Сталин ознакомился лично. В своем письме полпред СССР в Германии Л.М. Хинчук так писал К.Е. Ворошилову: «Мне очень неприятно, что приходится начать переписку с Вами по очень неприятному для всех нас инциденту… Авксентьевский, по-прежнему, подвержен своей болезни. Так, уж на третий день своего здешнего пребывания, он напился и в этом виде проделывал много неприятных историй и, в конце концов, очутился в своей бывшей санатории с букетом цветов и шампанским. Врачи санатория по телефону обращались в посольство для унятия т. Авксентьевского… Он требовал к себе врача, профессора, требовал от врача, чтобы он сел с ним играть в карты и тому подробное… если Авксентьевский не будет отозван, то это явится угрозой для работы всей группы… по-человечески и по-товарищески мне жаль тов. Авксентьевского, но факты говорят против него… В беседе с ним я выяснил, что тов. Авксентьевский, не снимая с себя ответственности, что не оправдал Вашего доверия и не выполнил возложенные на него обязанности, всё же считал в этом виновными товарищей Егорова и Дыбенко, так как, по его словам, они не только его не удерживали от выпивки, но, наоборот, увлекали». В феврале 1931 года К. Авксентьевский был уволен из рядов РККА в бессрочный отпуск по причине алкоголизма, а Дыбенко сделали товарищеское внушение. Что касается А.И. Егорова, то он, просигнализировав вовремя о своем собутыльнике, вышел сухим из воды.

* * *

Впрочем, Павел Ефимович в Германии не только пьянствовал. В годы «хрущевской оттепели», да и позднее либеральные историки возмущались в своих трудах, что гнусные энкавэдэшники огульно подозревали всех советских военачальников, кто обучался в Германии, в связях с германской разведкой. Вот ведь какие подлецы! Ну а теперь пусть читатель поставит себя на место немцев. У вас в академии учится элита вооруженных сил соседнего государства, т. е. те, кто вот-вот возглавит его вооруженные силы. Причем военачальники не столько грызут гранит науки, сколько отдыхают от ратных дел (пьянствуют и распутничают), полагая, что коль им выдалась такая прекрасная передышка от службы, то ее надо использовать на всю катушку. Будет ли логичным предположить, что германская военная разведка пыталась воспользоваться столь уникальным шансом, чтобы завербовать хотя бы несколько человек? Ведь ею в то время руководили опытнейшие профессионалы, имевшие огромный опыт оперативной работы. Ну а если среди командировочных товарищей были такие субъекты, как П.Е. Дыбенко, на которого уже имелось особое досье с 1918 года, то со стороны немцев было бы полнейшим идиотизмом не напомнить Павлу Ефимовичу о его былых связях с германской разведкой и не возобновить былую агентурную связь.

Честно говоря, у меня вызывает недоумение сам факт посылки целой группы военачальников на длительное время в Германию. Именно так в подобных командировках в Европе и в США в позднесоветское время будут готовить агентов влияния будущей горбачевской перестройки…

Из откровений П.Е. Дыбенко на допросах в 1938 году: «В Москве я, Буденный и Егоров обсуждали вопрос о реорганизации штаба РККА в Генштаб и о кандидатуре начальника Генштаба. Решили двигать Егорова. Это дало бы нам возможность иметь в руках Генштаб, а в дальнейшем, при помощи Егорова, и нас продвигать быстро наверх в РККА. В тот вечер на квартиру Егорова приехал Ворошилов, рассказал о предстоящем снятии Шапошникова и наше мнение о кандидатуре начальника Генштаба. Я и Буденный решительно поддержали кандидатуру Егорова. После отъезда Ворошилова, решили, что надо и Буденного двигать командующим Московским или Ленинградским военным округом, а меня тоже на один из этих военных округов или начальником вооружения. Я считал, что если до сих пор мое положение во взаимоотношениях с немцами носило, по существу, характер связи их со мною, как с обыкновенным шпионом, то при изменении моего положения или же даже положения моих друзей, повысится моя цена в глазах немцев и это дает мне возможность выступать в переговорах с ними с более крепких позиций. Я и Егоров уезжали на следующий день в Берлин, поэтому возложили все дальнейшие переговоры о назначении Егорова на Буденного. Германский Генеральный штаб знал заранее о моем приезде в Берлин, несмотря на то, что я там жил под фамилией Воронов. Ко мне на квартиру пришел сопровождавший нас германский офицер Шпальке из германской разведки. Шпальке прямо заявил мне, что он имеет поручение от германского командования восстановить со мной “деловую связь”. Опасаясь провокаций, я попытался разыграть возмущение. Однако Шпальке перебил меня и сказал, что я могу помогать Германии еще лучше, чем помогал до сих пор, будучи связанным с Крейценом и генералом Кольманом. Затем мы уже конкретно говорили по интересующим германское командование вопросам.

Вернувшись из Москвы в Берлин (Дыбенко ездил в СССР в отпуск. – В.Ш.), я извещал Шпальке об обсуждении кандидатуры Егорова. Шпальке предложил мне всемерно поддержать установку центра правых, указав, что со своей стороны, он примет все меры к тому, чтобы дать возможность Егорову осуществить его план установления связи с руководством рейхсвера. Я передал германской разведке через Шпальке подробные сведения о Среднеазиатском военном округе, о политическом и экономическом положении в Средней Азии… Систематически его информировал обо всех советских командирах, учащихся в германской военной академии, об их настроениях, связях и т. д. Немцев особенно интересовал командующий Белорусским военным округом Белов. Было очень трудновыполнимо наблюдать за Беловым, т. к. этот человек исключительно скрытный и даже жил он совершенно отдельно от всех прочих учащихся командиров РККА. Я предположил тогда, что немцы подозревают его в связи с другой разведкой. Однако утверждать этого не могу».

На вопрос следователя, удалось ли ему все же завербовать Белова, Дыбенко ответил: «Белова мне завербовать не удалось. Я опасался разговаривать откровенно, т. к. он не шел на сближение со мной. Но говорил с ним о кандидатуре Егорова на должность начальника Генерального штаба и получил его согласие. В 1933–1934 годах я узнал от Левандовского, что Белов является фактическим руководителем военно-эсеровской организации в РККА и, находясь в Берлине, уже проводил активную эсеровскую работу. Со мной Белов почему-то на откровенность не пошел….

Уже позже на военном совете в 1935 году я встретился с Беловым и прямо заявил ему, что я знаю о нем, как об эсере и что мне это известно от Левандовского. Но Белов отрицал свою связь с эсерами. Тогда я, чтобы вызвать его на откровенность, сам рассказал ему, что я связан с правыми и в частности лично с Рыковым и лишь после этого Белов, в свою очередь, рассказал мне, что он считает себя правым и связан с Бухариным. Белов – человек чрезвычайно скрытный, очень осторожный, хитрый, всегда прикидывающийся простачком и оригиналом… Из военных, участников антисоветского подполья, мне от Левандовского было известно, что он (Белов. – В.Ш.) был связан по эсеровской работе с Великановым, Савицким, Грязновым и из участников нашей организации правых, кроме меня и Егорова, также с комкором Ефремовым и командующим войсками Северо-Кавказского военного округа Кашириным».

Что касается А.И. Егорова, то, неожиданно для многих, он был, в виде исключения, лично принят начальником германского Генерального штаба генералом Аламоном. Встреча эта, разумеется, не была случайной. С подачи Дыбенко немцы решили «прощупать» вероятного кандидата на должность начальника Генерального штаба РККА. Об этой встрече П.Е. Дыбенко рассказывал впоследствии так: «По словам Егорова, после продолжительной беседы они установили полную договоренность о поддержке немцами правых. Аламон поставил вопрос об информации. Егоров возмущался, но согласился. После назначения Егорова начальником Генерального штаба, его связь с Берлином осуществлялась через немецкого военного атташе генерала Кестринга. В 1935 году на квартире Егоров встретился с польским генералом Стахевичем, начальником польского Генерального штаба…»

Чтобы оставаться объективными, следует отметить, что П.Е. Дыбенко и особенно М.К. Левандовский в своих сообщениях из Германии в 1933 году делали акцент на антисоветской истерии в нацистских органах массовой информации. Они высказывали сомнения в необходимости обучения у немцев, ссылаясь на то, что концепции германского Генштаба устарели, что у немцев нет ни мощных бронетанковых войск, ни многочисленной авиации, и в этом плане советский генералитет сам может их многому научить. Насколько их выводы были верны, показали события 1941 года.

Прошедши ускоренный неполный курс академии Германского Генштаба и основательно познакомившись не только с немецким «шнапсом», но и со знаменитым травяным ликером «Егермайстер», Дыбенко рассчитывал, что с возвращением в Москву получит новое, более перспективное назначение, как и его собутыльник А.И. Егоров. Но его мечтам не суждено было в тот момент сбыться.

Из показаний П.Е. Дыбенко: «В начале июня 1931 года, когда мы вернулись в Москву, Егорова назначили начальником Генерального штаба. Мне и Буденному не удалось продвинуться. Он остался инспектором кавалерии, а я возвратился в Среднеазиатский военный округ…» Впрочем, вернулся Дыбенко туда уже ненадолго.

* * *

Кто-то может возразить, что Дыбенко, как пламенный революционер и большевик, априори не мог мечтать о неком мифическом «Великом Туркестане» и о должности туземного министра обороны. Однако, анализируя протоколы допросов П.Е. Дыбенко 1938 года, становится очевидным, что после февраля 1918 года и до конца своей жизни Павел Ефимович был просто одержим мечтой снова стать министром. Как не вспомнить здесь своевольное создание им в 1918 году независимой от Москвы самозваной Крымской республики, в которой он сразу же назначил самого себя военным и морским министром. Обертка власти (большевистская или эсеровская, анархистская или пантюркская, немецкая или американская) при этом никакой роли для него не играла. Как говорится, где бы ни царствовать, лишь бы царствовать. А потому, ведя разговор о Дыбенко, мы должны понимать, что это был человек, однажды случайно прорвавшийся к вершине власти и отравленный наркотиком этой власти навсегда. Отсюда и все метания Дыбенко от узбекских националистов к правым коммунистам, от немецкой разведки к американской…

Помимо всего прочего, Дыбенко пытался еще играть какую-то свою собственную политическую игру, не понимая, что уже давно попал в цугцванг – ситуацию, когда любой последующий ход ведет лишь к дальнейшему ухудшению ситуации.

В 1933 году в Ташкент наконец-то пришел долгожданный для Павла Ефимовича приказ о назначении его командующим Приволжским округом. Конечно, Приволжский округ был не столь важным, как Московский, Белорусский или Киевский, но у Дыбенко появлялась теперь возможность почаще бывать в Москве и решать там свои вопросы, а это было уже неплохо. При этом Приволжский округ являлся откровенно тыловым, никаких боевых действий не вел, а потому в Куйбышеве можно было и расслабиться после праведных трудов в Средней Азии. Передав дела своему сменщику комкору М.Д. Великанову, Дыбенко, навсегда распрощавшись со Средней Азией, поспешил в Москву. Где, как он надеялся, его ждали важные политические дела.

Глава двадцать шестая

Во главе Приволжского округа

В 1933 году Павел Ефимович перебирается на Волгу. Отныне он командующий войсками Приволжского военного округа, член бюро Средне-Волжского крайкома ВКП(б).

Вот типичное описание деятельности П.Е. Дыбенко на должности командующего Приволжским округом в изложении одного из его апологетов: «Здесь (в Приволжском округе. – В.Ш.) его (Дыбенко. – В.Ш.) деятельность была также весьма плодотворной. Многие командиры и политработники, коим довелось непосредственно встречаться с П.Е. Дыбенко в те дни, вспоминают о нем, как о человеке замечательной души, всем своим горячим сердцем преданном делу нашей партии и народу. Павел Ефимович всегда стремился помочь человеку, если тот попал в беду. Как-то командование авиационного училища представило материал на увольнение из армии одного летчика. Прежде чем принять решение, Дыбенко вызвал летчика к себе, в штаб округа. Летчик очень волновался, и командующий, видя это, усадил его рядом, напоил чаем. А когда тот успокоился, попросил рассказать о себе. Летчик, до глубины души взволнованный таким отношением, откровенно рассказал о себе, обо всей своей жизни и обо всех своих ошибках. А в заключение дал честное слово, что станет примерным командиром. Пожимая ему на прощание руку, Дыбенко сказал:

– Верю. Поезжайте в училище, передайте товарищам, что вы дали мне командирское слово исправиться.

Павел Ефимович попросил работников штаба и политуправления проследить, как летчик выполняет свое обещание, и когда тот действительно стал примерным командиром, поощрил его…»

П.Е. Дыбенко очень внимательно относился к младшим командирам. Отмечая успехи в боевой и политической подготовке воинов, он часто говорил:

– В этих достижениях главную роль сыграли наши младшие командиры.

По указанию Павла Ефимовича в округе широко применялось поощрение младших командиров. Они награждались Грамотами ударника, заносились в Книгу почета. А весной 1935 года согласно приказу командующего в округе был проведен конкурс полковых школ на лучшую подготовку младших командиров».

Вот ведь какой был Павел Ефимович – и чай с простым летчиком пил, и грамоты ударникам дарил, и конкурсы организовывал. Все это, разумеется, мило, но никто почему-то не пишет о тех учениях, которые проводил и которыми лично руководил командующий округом. О том, как он денно и нощно работал со своим оперативным отделом, планируя возможные варианты боевых операций, как без сна и отдыха мотался по соединениям, проверяя их реальную боеготовность, объявляя тревоги и на месте обучая подчиненных командиров искусству воевать.

Надо отметить, что ближайшими помощниками у Дыбенко в то время были весьма профессиональные и толковые специалисты. Именно они и занимались всеми делами Приволжского округа. Так начальником отдела боевой подготовки являлся А.М. Василевский, будущий Маршал Советского Союза и один из лучших полководцев Великой Отечественной войны. Начальником оперативного отдела штаба Приволжского округа являлся опытный и толковый С.Г. Трофименко. В годы Великой Отечественной войны он будет успешно командовать армиями. Трофименко примет участие в оборонительных боях в Карелии, в Курской битве, в освобождении Украины, в Ясско-Кишинёвской, Дебреценской, Будапештской, Балатонской и Венской операциях. Окончил войну Трофименко генерал-полковником и Героем Советского Союза. Заместителем начальника штаба Приволжского военного округа в то время являлся грамотный и профессионально подготовленный комдив В.Д. Соколовский – будущий Маршал Советского Союза. Во время Великой Отечественной войны В.Д. Соколовский отличится во время Смоленского сражения и Московской битвы, активно будет участвовать в планировании, подготовке и проведении Московской наступательной операции 1941–1942 годов и Ржевско-Вяземской операции 1942 года. С февраля 1943 года – он командующий Западным фронтом, войска которого во взаимодействии с другими фронтами провели Ржевско-Вяземскую, Орловскую и Смоленскую операции 1943 года. С апреля 1944 года – он начальник штаба 1-го Украинского фронта, с апреля 1945 года – заместитель командующего 1-м Белорусским фронтом. На этих должностях В.Д. Соколовский внёс большой вклад в планирование, подготовку и проведение Львовско-Сандомирской, Висло-Одерской и Берлинской операций. Впоследствии В.Д. Соколовский был автором и руководителем разработки такого серьезного военно-теоретического труда, как «Военная стратегия».

При этом ни Василевского, ни Трофименко, ни Соколовского Дыбенко своим присутствием не баловал. О том, как командовал Дыбенко Приволжским округом, рассказал мне биограф маршала А.М. Василевского полковник в отставке Н.Т. Великанов. По его словам, маршал А.М. Василевский, которого Великанов знал лично, вспоминая о своей службе в Приволжском округе, решительно ничего не мог рассказать конкретного о своем командующем. Великанов запомнил лишь единственную фразу: «Дыбенко мы практически никогда не видели. В штабе он появлялся крайне редко, а все время занимался какими-то своими делами в Москве. На совещаниях он больше не говорил, а матерился, причем по любому поводу. Между собой мы именовали его “центробалтом”».

Не правда ли, весьма исчерпывающая характеристика на командующего округом из уст начальника отдела боевой подготовки округа, в компетентности которого сомневаться не приходится! Что касается С.Г. Трофименко и В.Д. Соколовского, то они в своих мемуарах вообще предпочли не упоминать имени Дыбенко, как говорится, о покойнике или хорошо, или ничего…

На самом деле П.Е. Дыбенко хватало забот и без руководства делами вверенного ему округа. Посудите сами! Все годы командования Приволжским округом были для Дыбенко годами постоянного конфликта с заместителем командующего округом комкором Иваном Кутяковым. При этом И.С. Кутяков был не совсем обычный комкор. Он являлся членом ЦИК СССР и ВЦИК, входил в состав Военного совета при Наркоме обороны СССР и вообще был очень известной и влиятельной личностью. И Дыбенко, и Кутяков стоили один другого. Оба – вспыльчивые и своенравные, оба считали себя чуть ли не главными героями СССР, причем если Дыбенко считал себя прежде всего героем Октябрьской революции, то Кутяков – героем Гражданской войны, так как был заместителем легендарного Чапаева, а после смерти последнего и его преемником. Помимо всего прочего, каждый из соперников имел по три ордена Красного Знамени. Кутяков к тому же имел почётное революционное оружие и орден Красного Знамени Хорезмской Республики. Все вышеперечисленные аргументы и давали повод амбициозному Кутякову считать себя ровней Дыбенко и игнорировать его приказы. Отметим, что оба считали себя военными гениями, а соперника бездарностью. Не стесняясь подчиненных, они не раз публично выясняли данный вопрос между собой с использованием «ненормативной лексики». О степени военного таланта Кутякова судить сложно, но в отношении военных познаний своего командующего он был не так уж и не прав.

При этом Кутяков с первого дня их совместной службы всеми силами пытался «подсидеть» командующего и постоянно слал на него доносы в Москву. Если подходить объективно, то Кутяков ничего особенно не привирал, а писал сущую правду о грубости, пьянстве и бездарности Дыбенко. Но все эти качества Дыбенко и так были хорошо известны верхам. Поэтому там до поры до времени на письма коммуниста Кутякова реагировали весьма вяло, не желая раздувать конфликт. Обиженный таким невниманием к своей особе и зная о близости Дыбенко к Егорову и Буденному, Кутяков перешел в стан их конкурентов – Тухачевского и Уборевича, решив, что в случае победы этой группировки он больше продвинется вверх. В свою очередь Дыбенко постоянно писал в Москву доносы на своего заместителя.

Не сошелся характером с Дыбенко и помощник командующего округом, не липовый, а реальный «старый большевик» (с 1906 года), В.М. Мулин. В отличие от Павла Ефимовича Мулин занимался реальной подпольной работой и реально отбывал каторгу, поэтому рядом с ним образ главного героя революции как-то мерк, что очень не нравилось Дыбенко. По этой причине Павел Ефимович все время писал уничижительные бумаги и на Мулина, в которых отмечал, что у того «отсутствует систематическая специальная подготовка», что Мулин «с трудом осваивает вопросы современной тактики» и «слабо знает штабную службу». Все вышеуказанные качества Дыбенко вполне мог вписать и в свое личное дело, но он предпочитал вписывать в другие.

А затем произошло событие, которое не могло оставить равнодушным ни одного командира РККА высшего звена, а уж нашего героя и подавно: Сталин учредил высшее воинское звание – «Маршал Советского Союза».

Биограф маршалов Блюхера, Мерецкова и Василевского Н.Т. Великанов рассказывал о том, какие интриги сопровождали процесс присвоения первых маршальских званий в СССР. По мнению Н.Т. Великанова, Сталин долгое время не мог определиться, сколько маршальских званий ему вообще следует давать и кому именно. Первоначально вопрос стоял о шести маршальских званиях. Желающих их получить было, разумеется, гораздо больше. Еще бы, ведь, по существу, Сталин возрождал систему наполеоновских маршалов! И каждый, получивший это высшее звание, уже мог причислять себя к плеяде Мюрата, Нея и Даву. Да и шеренга российских фельдмаршалов тоже была не слабее: Суворов, Кутузов, Потемкин!

Если кандидатуры Ворошилова, Буденного и Егорова у Сталина уже изначально никаких сомнений не вызывали, так как это были «его люди», то в отношении остальных претендентов имелись вопросы. Несколько особняком от остальных стояла фигура Шапошникова, которого Сталин высоко ценил как профессионала и по этой причине также был не против его маршальских петлиц. Но кто еще? Реальными претендентами на маршальские звания были, разумеется, заместитель наркома Тухачевский и самые авторитетные командующие округами, среди которых выделялись Уборевич и Якир.

Что касается Дыбенко, то он все еще «прозябал» в командармах 2-го ранга (что соответствовало нынешнему званию генерал-полковника). В нашем распоряжении нет документов, которые бы характеризовали его отношение к этой интриге, но, зная амбиции Павла Ефимовича, можно предположить, что он также был не против заполучить «маршальский жезл». Дыбенко никогда не забывал о своем феерическом взлете осенью 1917 года и о том, чем ему обязана советская власть. Ладно, пусть даже не маршальскую звезду, но уж командармом 1 ранга (то бишь генералом армии) ему сам бог велел быть, ведь с введением маршальских званий предполагались подвижки в званиях и других военачальников. Однако Сталин Дыбенко полностью проигнорировал, вполне справедливо полагая, что и командарма 2-го ранга бывшему матросу хватит за глаза. Не обидеться на это Дыбенко просто не мог. Другое дело, что особенно изливать свою душу ему пока было некому. Как известно, первыми Маршалами Советского Союза 20 ноября 1935 года стали: Ворошилов, Буденный, Егоров и Тухачевский. Из них на тот момент Дыбенко поддерживал вполне товарищеские отношения с тремя: с Буденным, с Егоровым и с Тухачевским. И жаловаться им на то, что они, дескать, стали маршалами, а он не стал, было бы глупо. Да и что говорить, когда каждый из вышеперечисленной четверки на самом деле по своему боевому опыту, авторитету, заслугам в годы Гражданской войны и служебному положению вполне соответствовал выбору Сталина.

А вот с пятым маршалом произошел скандал. Пятым Маршалом Советского Союза неожиданно для всего руководства РККА Сталин определил В.К. Блюхера. Большая часть советского «генералитета» восприняли маршальство Блюхера как личное оскорбление. Основания для этого у обойденных милостью военачальников были. Если многие из них в годы Гражданской войны уже успешно командовали корпусами и армиями, то Блюхер в течение почти всей войны шлялся где-то со своими партизанами в лесах Урала и лишь в самом конце войны возглавил дивизию. Да и в настоящий период он был всего лишь командующим армией, а не военным округом! И пусть Особая Краснознаменная Дальневосточная армия выполняла стратегическую задачу, пусть она была отдельной и особой, но все же это была армия, а не военный округ! А тут в обход сразу нескольких командующих округами (и каких!) какого-то командарма демонстративно производят в Маршалы Советского Союза. При этом все прекрасно знали, что первоначально в списке кандидатов наряду с головной четверкой (Ворошилов, Буденный, Егоров, Шапошников) значились Уборевич и Якир. Однако в самый последний момент Сталин вычеркнул двух последних, вписав в список Блюхера.

По сведениям Н.Т. Великанова, когда на приеме высшего комсостава в Кремле Сталин объявил о своем окончательном решении, обойденные маршальством Уборевич и Якир даже не пытались скрыть недовольство, открыто демонстрируя Сталину свою неприязнь.

Не ошибусь, если выскажу мысль, что введение маршальского звания внесло в высшие армейские круги много интриг и негатива, а, кроме этого, ускорило создание заговорщицких групп среди обойденных «царской милостью». «Обойденным» оказался и наш герой.

* * *

Весьма бурно протекает в это время и личная жизнь Павла Ефимовича. В начале 30-х у Дыбенко приключился новый громкий роман, на этот раз с известной тогда в СССР бегуньей-рекордсменкой Зинаидой Ерутиной. Этот роман закончился подброшенным командующему Приволжским округом ребенком. Спортсменка оказалась еще той штучкой и жить с пьяным самодуром не пожелала. Судьба ребенка Дыбенко от З. Ерутиной мне неизвестна. Скорее всего его ждал детский дом. Но и после фиаско с бегуньей Дыбенко не угомонился. Вскоре он снова влюбляется и даже вступает в очередной брак. Женой его на сей раз становится двадцатисемилетняя школьная учительница Зинаида Карпова, которая ради героя революции бросила предыдущего мужа. В тот момент Дыбенко было уже сорок семь лет – самое время, чтобы попытаться создать нормальную семью. И он действительно несколько успокаивается.

К моменту назначения Дыбенко командующим Приволжским военным округом с ним окончательно порвала его предыдущая жена Валентина, причем порвала не просто так, а громко хлопнув дверью – ушла к комкору А.И. Седякину, занимавшему в разное время должности начальника Военно-технической академии РККА и начальника управления боевой подготовки сухопутных войск РККА – заместителя начальника штаба РККА, а позднее должность начальника управления противовоздушной обороны РККА. Уход Валентины именно к Седякину вызвал бешенство у Дыбенко, хотя они вместе не жили уже несколько лет. Герой революции почувствовал себя обманутым и униженным. Когда-то в марте 1921 года Дыбенко вместе с Седякиным вместе штурмовали мятежный Кронштадт, вместе затем разделили славу победителей-триумфаторов, затем много лет были задушевными друзьями. Теперь все разом переменилось. Павел Ефимович был человеком злопамятным и мстительным, показал себя таким и на этот раз.

Случай отомстить представился довольно быстро. В 1933 году К.Е. Ворошилов искал кандидата на должность военного атташе во Франции, одним из первых претендентов на нее был А.И. Седякин. При этом Ворошилов уже подписал приказ о его назначении. Но вмешался Дыбенко, который начал строчить письма во все инстанции, информируя, что такую аморальную женщину, как его бывшая жена, нельзя выпускать за рубеж, тем более в качестве супруги военного дипломата. Старания Дыбенко не прошли даром, и Седякину в должности было отказано.

В ответ разобиженный А.И. Седякин пишет наркому К.Е. Ворошилову следующее письмо: «Климент Ефремович! Испытание на мою долю выпало тяжелое. Я готов выполнить свой долг, ибо интересы партии, интересы СССР для меня дороже личного счастья. Я найду в себе силы жить долгое время без жены, которую я горячо люблю. Плохо то, что все произошло так неожиданно. Я не смогу ее подготовить к вынужденной разлуке, не смогу дать веского объяснения. Вы ошибаетесь, когда говорите, что (Валентина. – В.Ш.) не постоянная и легко поддается соблазну. Я по многим признакам убедился, что меня она глубоко, по-хорошему любит; ибо любовь эта выросла из дружбы и прошла через тяжелые испытания. Уйти от П.Е. (П.Е. Дыбенко. – В.Ш.) стоило для нее большой борьбы с собою и с ним, и все-таки она решилась на этот шаг. Конечно, любит она меня не за “красоту”. Как она часто говорит – со мной она обрела покой и уверенность в счастливую, дружную совместную жизнь, и она дорожит своим чувством ко мне. Я, как командир и коммунист, не ставлю свою личную жизнь выше интересов партии и государства; но в данном случае я вижу, что личная месть П.Е. обрушивает на меня и мою жену несправедливо тяжелое испытание… Мне тяжело потому, что я слишком уверен, убежден в скромности своей жены и ее привязанности ко мне; я убежден также, что как женщина, она стала иным человеком, чем Вы знали ее до сих пор… Я прошу только позаботиться о моей жене, ибо положение ее будет невеселое – квартиры нет, бытовые условия трудные, в перспективе возможные преследования со стороны П.Е. Одним словом, сами того не желая, я и моя жена доставляем Вам немало неприятностей. Хочется еще раз сказать, сказать от всего сердца, что в своем друге и жене, в ее разуме, скромности и привязанности ко мне я по-прежнему уверен непоколебимо. И мне, поэтому, бесконечно жаль ее и больно думать, что защитить ее от навета я сейчас не в состоянии. Моя защита документально так же бездоказательна, как и навет П.Е…» На письме имеется резолюция Ворошилова: «Нужно послать другого в(оенного) а(тташе), т. Седякину следует заболеть, а потом уйти в отпуск, этим и ликвидировать скверное положение. В.».

Начальник Управления противовоздушной обороны РККА командарм 2-го ранга А.И. Седякин будет арестован в декабре 1937 года (его соперник еще успеет позлорадствовать по этому случаю) по обвинению в участии в военном заговоре и приговорен к расстрелу. Валентину Александровну Дыбенко-Седякину арестуют одновременно с мужем и расстреляют.

В истории с Седякиным и своей бывшей женой Дыбенко показал себя с самой неприглядной стороны. Ну, ушла от тебя жена, что ж теперь, надо поливать грязью и ее, и того, кого бывшая жена предпочла тебе? Ладно бы Дыбенко все еще был в нее влюблен, но ведь к этому времени у Павла Ефимовича была уже новая семья. Зачем же гадить другим людям? Но именно в этих мелких кляузах на Седякина и свою бывшую жену и есть весь Дыбенко.

Ну а как связи Дыбенко с друзьями-немцами и участие в политических интригах в это время? Может быть, после возвращения из Германии он одумался и порвал со своим не слишком достойным прошлым? Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе: «После возвращения из Берлина связь на квартире моей бывшей жены Кузнецовой проживал работник немецкой секции ИККИ Рудольф Граубман. Был с ним знаком, т. к. иногда посещал свою бывшую жену. Весной 1934 года, когда я уже командовал Приволжским военным округом, позвонил мне на квартиру в Куйбышев, и я принял его. Он заявил, что прибыл по поручению Шпальке и он является представителем германской разведки, и я принял его. Потребовал материалов о состоянии войск военного округа, дислокации частей, мобпланы, боеготовность, вооружение, оценка политико-морального состояния, подробности об отправке трех дивизий в Прибалтийский военный округ, информацию о деятельности правых и лично о Егорове. Граубман поручил мне связаться с их агентом помощником начальника политотдела 12-го корпуса Плау и через него держать связь с немецко-фашистской организацией в немецкой национальной дивизии и в республике немцев Поволжья. Помимо этого я связался с секретарем партийной организации в республике немцев Поволжья Фрешером. Осенью 1935 года, будучи в Москве, я встретился с Граубманом в гостинице “Националь”. Сообщил о нашей антисоветской деятельности, о деятельности Егорова и Буденного, сообщил данные о результатах полевой поездки в Белорусский военный округ на Слуцкое направление, о состоянии дотов, узлов связи, материальной части, полевых аэродромах, посадочных полос, об отсутствии укрепрайонов на этом направлении. Также я передал и две схемы: схему Бобруйского узла и систему шоссейных дорог. В мае 1936 года, будучи на отдыхе в Барвихе, я связался с Граубманом. Встретившись с ним на берегу реки Барвихи, я сообщил об оперативной военной игре, проходившей в феврале 1936 года, численности дивизий Белорусского военного округа, отсутствии увязки планов взаимодействия фронтов, что планы наступления не обеспечены вторыми эшелонами, а танковые и мехчасти имеют колесные танки, что снижает их маневренность, о проблемах с тылом. Сообщил, что главные силы РККА могут быть введены в действие только на восьмые сутки после отмобилизации. В том же 1936 году Граубман был арестован органами НКВД, и моя личная связь с немцами прекратилась».

Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе от 15 марта 1938 года: «Находясь на Волге с конца 1933 года до середины 1937 года, я установил личную связь с руководством организации правых на Урале и в Саратове – персонально с Кабаковым и Криницким. О них, как о руководителях областных организаций правых, я знал от Файзуллы Ходжаева и поэтому счел возможным идти на связь с ними. Как и Егоров, я был лично связан с Бубновым. Встречался с ним во время своих поездок в Москву на заседания Военного Совета.

В январе 1936 года в доме отдыха “Морозовка”. В один из дней туда приехали Рыков, Бухарин, Пахомов (наромвод) и все вместе отправились на “лыжную вылазку”. На обратном пути, около трех километров я шел вместе с Рыковым. Он подробно расспрашивал о военном округе, в частности о взаимоотношениях с Кабаковым. Я, зная от Егорова, о его связи с Рыковым и об осведомленности последнего обо мне, как о правом, решил лично откровенно поговорить с ним. Я ответил Рыкову, что характер моей связи с Кабаковым ему должен быть хорошо известен от Егорова. Рыков улыбнулся:

– Что ж, если хотите поговорить откровенно, давайте разговаривать!

После этого, он подробно расспросил меня, и я подробно проинформировал его о моей работе по линии правых в Приволжском военном округе. Выслушав меня, Рыков заявил:

– Что ж, продолжайте действовать, как действовали до сих пор. История это зачтет Вам, учтите только, что нужно соблюдать сугубую конспирацию, дабы не провалить наше дело и не выявить себя раньше срока.

Потом Рыков сказал:

– Зачем Вы петушитесь и фрондируете против Тухачевского? Вы ведь знаете от Егорова и Буденного об установке нашего центра на привлечение всех сил в борьбе против Сталина. Тухачевский может быть нам весьма и весьма полезным. Мы не имеем права из-за личных отношений отталкивать и становиться во враждебные отношения к такой реальной силе, как организация Тухачевского.

На это я ответил:

– На сегодняшний день наши враждебные отношения с Тухачевским – это пройденный этап. Егоров уже установил тесный контакт с Тухачевским и все разногласия между нами сгладились.

Рыков снова улыбнулся:

– Ну, насчет того, что все расхождения сгладились, еще можно поспорить. Считайте, что в борьбе за власть эта группа когда-нибудь еще будет с нами драться и, идя на союз с ними сегодня, мы должны крепить свои силы, чтобы завтра не остаться у разбитого корыта.

Тут к нам подошла дочь Рыкова и другие, и беседа закончилась».

* * *

Когда нам сегодня рассказывают, что злые следователи НКВД сами сочиняли показания подследственных, а потом силой заставляли их все подписывать, возникает вопрос, откуда и каким образом эти следователи могли знать массу мельчайших деталей, которые сообщали в своих показаниях эти подследственные? Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе от 25 марта 1938 года: «В Среднеазиатском военном округе я завербовал комдива Гросберга, которого затем взял с собой в Приволжский округ командиром 11-й кавалерийской дивизии в Оренбурге, связал Гросберга с немецко-фашистской организацией Поволжья. Его комполка немца Берга я выдвинул начальником снабжения 120-го корпуса, а его сменил немец Палло, командовавший ранее немецким полком. По договоренности с Фрешером, я поставил вопрос перед наркомом обороны о передислокации немецкой дивизии в республику немцев Поволжья и переформировании некоторых частей в чисто немецкие. Частично это мне удалось. При помощи Егорова я добился того, чтобы немецкая дивизия была укомплектована исключительно немцами и осталась приписанной по мобилизации к западному театру войны. Однако в данном случае мой план сорвался».

Следователь: Кто вам известен из членов латышской националистической организации?

Дыбенко: Я лично был связан только с Плау. Он мне не называл фамилии участников латышской организации. Говорил о том, что ею охватывается довольно широкие слои латышских эмигрантов из Латвии в СССР, оставшиеся с периода Гражданской войны. Он говорил, что организация имеет в своем руководстве ряд лиц, занимающих крупное положение в РККА и в государственном аппарате, и, что латыши, несмотря на свою относительную малочисленность, являются серьезной силой, которая, как выразился Плау, во время войны покажет себя в деле поражения РККА. Плау назвал мне лишь из числа руководителей начальника разведуправления РККА Берзина и председателя Центрального совета Осоавиахима Эйдемана.

С конца 1934 года началось сближение нашей организации правых в армии (Егоров) и военных заговорщиков Тухачевского. Об окончательном установлении блока с военными заговорщиками я узнал от Егорова в 1935 году. Во время своего приезда в Москву, а в 1936 году лично в этом убедился. В 1936 году, возвращаясь из дома отдыха “Сосны” к себе в Приволжский военный округ, я за пару часов до отхода поезда заехал на квартиру к Егорову и застал там Тухачевского. Оба они были подвыпивши, неоднократно поднимали друг за друга тосты, целовались, расхваливали друг друга и снова целовались. Тухачевский, обращаясь ко мне, заявил:

– Ты, Дыбенко, сволочь, но мы работаем на одно общее дело, значит, выпьем за дружбу боевых друзей!

Егоров, обращаясь ко мне, сказал:

– Ты, Павел, не обижайся и не дуйся – Миша свой человек. Мы вместе будем драться против Сталина и Ворошилова, соблюдая военную фронду между собой, т. е. попросту говоря, пока будем идти врозь, а бить будем вместе.

Тухачевский поддержал Егорова и воскликнул:

– Дело у нас общее – надо свалить нынешних хозяев страны. Только имейте в виду, что если вы обманете, и за спиной будете вести свою политику, тогда будем крепко ссориться и еще вопрос, кто окажется сильней!

После этого Егоров снова начал рассыпаться в заверениях своих симпатий к Тухачевскому, заявив мне:

– Дружба наша с ним всерьез, что вопрос о подвохе исключен!

Так как я торопился на поезд, я уехал, а они остались вдвоем на квартире Егорова.

В конце 1936 года Егоров рассказал мне, что в соответствии с указаниями центра правых и учетом сил Тухачевского, он пошел на сближение с ним. В 1935 году он, Егоров, специально зашел в кабинет Тухачевского и когда поставил перед последним вопрос, будем ли мириться, Тухачевский отнесся к этому предложению Егорова положительно, т. к. еще до этой встречи много раз добивался у Егорова прекращения борьбы против него и создания контакта в совместной антисоветской деятельности. Еще до этой встречи много раз добивался у Егорова прекращения борьбы против него и создания контакта в совместной антисоветской деятельности. Егоров, смеясь, говорил мне, что он даже несколько прихватнул и преувеличил силы нашей организации для того, чтобы создать себе больший авторитет у Тухачевского. Мне Егоров передал, что Тухачевский его, в свою очередь, проинформировал о составе и деятельности антисоветского военного заговора.

В конце 1936 года на квартире Егорова был организован банкет, на котором присутствовала большая группа лиц из высшего состава РККА. Так как Буденный Тухачевского ненавидел и Егоров всячески пытался безрезультатно их примирить, на банкете Буденного не было. К концу банкета Егоров пригласил в отдельную комнату меня, Тухачевского, Орлова, Уборевича, Ефимова и Левандовского, где мы обменялись мнениями о перспективах совместной антисоветской работы. Речь шла о том, что мы должны низовые наши организации слить воедино и что в выработке и в будущем осуществлений оперативного пораженческого плана надо координировать наши действия. Тухачевский, обращаясь ко мне, говорил:

– Главное даже не в составлении пораженческого частного плана, а в том, чтобы мы – будущие командующие фронтами и армиями, провели войну так, чтобы обеспечить поражение РККА. Помните, что единственное в этом спасение и перспектива на переход к власти в стране, т. к. иначе может придти момент, когда и до нас могут добраться.

Тухачевский говорил о необходимости взаимодействия между нашей организацией и военным заговором. Далее Тухачевский сообщил, что в руководство военного заговора входят Уборевич, Якир, Гамарник. Что эти лица возглавляют большую военную антисоветскую организацию, имеющую свои филиалы во всех округах и в большинстве частей РККА. Эта организация, как подчеркнул Тухачевский, представляет собой блок офицерских и троцкистских сил в армии. Тухачевский, а еще более подробно Ефимов, говорили, что военный заговор связан многими нитями с целым рядом других контрреволюционных формирований в РККА, в т. ч. с эсеровским подпольем, возглавляемым Ефимовым, Беловым, Великановым. Тухачевский заявил, что заговор имеет нити и связи с буржуазными националистическими формированиями в Белоруссии, на Кавказе, в Средней Азии, а также через Якира и на Украине. Таким образом, это наше короткое совещание носило характер взаимной информации и сближения нашей организации с военным заговором.

В связи с установлением блока между нашей организацией и антисоветским военным заговором, все прекратили борьбу против группы Тухачевского, хотя для маскировки и конспирации иногда внешне фрондировали против нее.

Несмотря на наше сближение с заговорщиками, я, Егоров и Буденный, договорились, что, несмотря на существующий блок, мы будем продолжать быть самостоятельной организацией. Мы исходили из того, что нам необходимо занимать особое положение в антисоветском подполье, не теряя своей самостоятельности. Мы учитывали при этом, что со временем мы можем столкнуться с сегодняшними нашими союзниками – людьми Тухачевского. Эта наша тактика была одобрена центром правых – Рыковым и Бубновым. Егоров говорил мне с гордостью: “Смотри, Павел, нам удалось, благодаря нашей тактике, не входя, по существу, в заговор, очутиться в центре всех антисоветских групп и формирований в Красной Армии”.

Егоров подчеркнул, что для наших целей мы имеем возможность использовать силы организации Тухачевского, Якира, Гамарника; эсеров – во главе с Беловым, Ефимовым и Великановым; немецкие антисоветские формирования, латышские организации, национально-буржуазные организации в различных республиках и т. д. В то же время, благодаря нашей тактике, внешней борьбы с этими группами, легальной близости к руководству партии, сохранить свое положение и укрепиться в руководстве РККА.

Я заметил Егорову: “Как бы мы на этом не прогорели, т. к. в конце концов, при перевороте вопрос о власти будет решаться соотношением сил”.

На это мне Егоров ответил следующее: “Ты конечно прав, однако, связи наши в стране и поддержка немцев не дадут возможности другим организациям сбросить нас со счетов. Мы, триумвират, имеем достаточно крупные кадры правых в РККА и в СССР, имеем больше влияния, нежели этот помещик офицер Тухачевский с мечтами Бонапарта. Мы являемся представителями демократических слоев. Я из разночинного офицерства с эсеровским прошлым, а Семен Буденный – представитель крестьянских масс и казачества и, по сути, мы более популярные люди в стране, нежели группа Тухачевского”.

От Буденного я знаю, что он завербовал комкора 3-го кавкорпуса Сердича, помощника инспектора кавалерии РККА Эстова, комполка в Северокавказском округе Косогова, помощника инспектора кавалерии РККА Федоренко, начальника кавалерийской школы Хацкевитча, комкора 6-го кавалерийского корпуса Горячева, комдива кавалерийской дивизии Точенова.

Следователь: Назовите участников организации правых в Среднеазиатском военном округе.

Дыбенко: Петров Иван Ефимович – бывший прапорщик, спрятал свое офицерское звание, начальник Среднеазиатской военной школы имени Ленина, завербован мной в 1931 году. Малышев – начальник штаба Среднеазиатского военного округа, бывший офицер Генштаба, завербован мной в 1931 году, Горбатов – командир Туркестанской кавдивизии, в 1933 году переведен командиром дивизии в Украинский военный округ, завербован мной в 1933 году, Гросберг – немец (по официальным документам числился латышом. – В.Ш.) в 1936 году вместе с дивизией переведен в Белорусский военный округ, завербован мной с 1931 года, Соколов – комполка 1-й горно-стрелковой дивизии, офицер сын попа, знаю со слов Петрова…

В Приволжском округе мною были завербованы тридцать четыре человека: Ефремов Михаил Григорьвич – комдив, ныне комкор, командующий войсками Забайкальского военного округа, Белов – начальник артиллерии, комбриг Варфоломеев, Гагин – начальник обозно-вещевого отдела, завербован мной в 1935 году, Болдин – бывший комдив 53-й дивизии, ныне комдив 18-й дивизии в Ленинградском военном округе, Вейтс – начальник артиллерии 12-го корпуса, Палло – немец, был с Ефремовым в Китае, Голиков Ф.И. – комдив 61-й дивизии Приволжского округа, сейчас член Военного Совета белорусского военного округа, завербован мной в 1936 году. Я уже показывал выше, что немцы нас торопили, требовали форсированного вредительства, диверсий и прочей работы по ослаблению боевого могущества РККА, по недопущению мобилизационной готовности РККА и по подготовке пораженческих кадров. Все эти задания германской разведки мы выполняли.

Следователь: Вы еще не дали показаний относительно Вашей организации правых в армии после ареста заговорщиков Тухачевского.

Дыбенко: Я прошу следствие прервать допрос и дать мне возможность обо всем этом изложить дополнительно. Я обещаю ежедневно рассказывать до конца, ничего не скрывая.

Допрос прерывается. Протокол подписан с моих слов верно, мною прочитан. Подпись Дыбено. Допрашивал помощник начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР майор госбезопасности Ямницкий, заместитель начальника отделения 5-го отдела младший лейтенант госбезопасности Казакевич».

* * *

Между тем в штабе Приволжского военного округа также кипели нешуточные страсти. Затянувшийся конфликт между Дыбенко и Кутяковым принимал все более острые формы. При этом несомненной ошибкой Кутякова стала его ориентация на группу Тухачевского. И хотя особой роли в этой группе он не играл, все же засветился. В 1936 году И.С. Кутяков написал свое сочинение «Киевские Канны 1920 г.», где попытался проанализировать события советско-польской войны. При этом он неосмотрительно сделал несколько трагических для себя ошибок и, таким образом, подставился. В августе 1936 года тогдашний начальник научного военно-исторического отдела Генштаба РККА комбриг И.Г. Клочко письменно доложил К.Е. Ворошилову свое мнение о нецелесообразности издания труда Кутякова, поскольку, мол, «у автора заметна явная тенденция очернить и дискредитировать ряд ответственных руководителей и командиров РККА».

11 мая 1937 года в прессе появилось официальное сообщение о перемещениях, произведенных в Наркомате обороны СССР: первым заместителем народного комиссара назначался маршал А.И. Егоров, ранее занимавший пост начальника Генерального штаба. М.Н. Тухачевский переводился в Приволжский военный округ в качестве командующего войсками, а командарм 2-го ранга П.Е. Дыбенко назначался командующим Сибирским военным округом. Однако Дыбенко Куйбышев покидать не торопился.

Уже через два дня происходит арест заместителя командующего Приволжским округом комкора Кутякова. Разумеется, что Дыбенко не предпринял даже робкой попытки, чтобы вступиться за ненавистного ему заместителя. Более того, он даже сам предложил во избежание эксцессов схватить Кутякова в своем служебном кабинете, куда того сам же предательски и вызвал.

Свидетель этих событий полковник И.В. Дубинский впоследствии вспоминал: «Приехал из Куйбышева Дыбенко… Хвалился, как он, Дыбенко, пригласил к себе в кабинет своего первого заместителя Кутякова, а там, спрятавшись за портьерами, уже ждали работники НКВД». Ну, не знаю, может кому-то такое поведение и покажется героическим, а по мне оно скорее образец подлости. Судьба Кутякова была незавидной. Военной коллегией Верховного суда СССР 28 июля 1938 года он был приговорён к смертной казни, в этот же день расстрелян.

Из воспоминаний генерал-лейтенанта П.А. Ермолина, бывшего в то время начальником штаба одного из корпусов в Приволжском округе: «В первый же день работы конференции (партийной конференции Приволжского округа. – В.Ш.) пронесся слух: в округ прибывает новый командующий войсками М.Н. Тухачевский, а П.Е. Дыбенко отправляется в Сибирский округ. Это казалось странным, маловероятным. Положение Приволжского военного округа было отнюдь не таким значительным, чтобы ставить во главе его заместителя наркома, прославленного маршала. Но вместе с тем многие командиры выражали удовлетворение. Служить под началом М.Н. Тухачевского было приятно». Обратим внимание, что Ермолин пишет о приятности возможной службы с Тухачевским, но ни словом не обмолвился о том, что ему было грустно из-за скорого отъезда его предшественника. Наоборот, смене командующих все в округе были рады и прежде всего тому, что они избавляются от вечно пьяного матерщинника Дыбенко.

Встретив Тухачевского, Дыбенко лишь переместился в соседний кабинет. Трудно говорить однозначно, но создается впечатление, что Дыбенко являлся ключевой фигурой в интриге против своего недавнего сотоварища. По крайней мере, у него была в этой интриге своя роль, с которой он справился. Арест Кутякова был своеобразной репетицией. Главной же задачей был быстрый и безопасный арест Тухачевского, организовать который без участия Дыбенко было невозможно. Возможно, что, как и в прошлый раз, он прятал за портьерами своего кабинета сотрудников НКВД.

В свете дальнейших событий задержка Дыбенко в Куйбышеве понятна. Тухачевского и высылают из Москвы с тем, чтобы оторвать его от соратников и подчиненных в Москве. Но не так прост Сталин, чтобы дать Тухачевскому власть в Куйбышеве хотя бы на короткое время. Потому Дыбенко, официально сдав округ Тухачевскому, никуда не спешит. Он остается на месте – подстраховывает. Тухачевский в Приволжском округе – только формальный командующий. А власть над округом фактически так и осталась в руках Дыбенко. Если придет в голову Тухачевскому отдать какой-нибудь не санкционированный свыше приказ, то осуществить задуманное ему не удастся: ключи от власти все еще находились в руках Дыбенко. А ведь совсем недавно Тухачевский был с Павлом Ефимовичем в весьма приятельских отношениях и даже имел на него определенные виды в случае военного переворота. Но Дыбенко легко сдал Кутякова, с той же легкостью он сдал и Тухачевского. Эх, не зря говорил в свое время Тухачевский в глаза Павлу Ефимовичу: «Сволочь ты, Дыбенко!»

О том, как проходил арест Тухачевского, впоследствии написал бывший охранник тогдашнего секретаря Куйбышевского обкома П.П. Постышева П. Радченко: «Весной 1937 года в Куйбышев приехал М.Н. Тухачевский. Он оставил на вокзале в салон-вагоне жену и дочь, а сам явился в обком партии представиться Павлу Петровичу Постышеву. В приемной я был один. В кабинете находился секретарь Чапаевского горкома партии. М.Н. Тухачевский обратился ко мне. Я зашел к Павлу Петровичу и сказал: “Просит приема Тухачевский”. – “Одну минуту, – ответил мне Павел Петрович, – я кончаю и сейчас же приму Михаила Николаевича”. Я вышел из кабинета и попросил маршала подождать. Не прошло и 3-х минут, как в приемную ворвались начальник областного управления НКВД старший майор госбезопасности Панашенко, начальники отделов Деткин и Михайлов. Они переодели Тухачевского в гражданское платье и черным ходом вывели к подъехавшей оперативной машине…» Здесь вызывает сомнение, что вряд ли Тухачевский шел к Постышеву (в то время члену Политбюро) представляться по случаю вступления в должность. Ведь арестовали маршала не в первый и даже не во второй день пребывания в Куйбышеве, а к секретарю обкома он должен был представиться сразу же по приезде. Скорее можно предположить, что Постышев под каким-то предлогом просто пригласил Тухачевского к себе, чтобы облегчить его арест чекистам. Брать маршала в штабе округа, наверное, поостереглись. Там был оставлен для подстраховки Дыбенко.

И вот Тухачевский арестован и отправлен обратно в Москву. Вслед за ним спешит и Дыбенко. Дело у него в столице наиважнейшее – судить Тухачевского и его подельников. Но перед этим он был вызван к Ворошилову. Из кабинета наркома обороны Павел Ефимович вышел уже как командующий войсками Ленинградского военного округа. Преданность в деле арестов Кутякова и Тухачевского была сразу же вознаграждена. Безусловно, Дыбенко новым назначением был весьма доволен, так как Ленинградский округ не шел ни в какое сравнение с отдаленным и неустроенным Сибирским. Таким образом, первоначальные планы участников группы А.И. Егорова были выполнены: сам Егоров – 1-й заместитель наркома обороны СССР, Буденный стал командующим Московским, а Дыбенко командующим Ленинградским округами. И все это произошло на фоне полного поражения их конкурентов «тухачевцев». Думаю, что эти дни были днями торжества Павла Ефимовича. Все намеченные им планы претворялись пока в жизнь, без сучка и задоринки.

Глава двадцать седьмая

Командующий Ленинградским военным округом

Итак, в июне 1937 года П.Е. Дыбенко вступил в командование войсками Ленинградского округа. В том же июне решением пленума Ленинградского обкома ВКП(б) Дыбенко был введен в состав бюро этого обкома. Решение, разумеется, чисто формальное, т. к. быть членом обкома Дыбенко был просто обязан по своему статусу командующего округом.

На Ленинградском округе Дыбенко сменил маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова. И в этом Павел Ефимович мог видеть счастливый перст судьбы. Уже само по себе принять военный округ не от какого-нибудь второстепенного командарма, а от маршала было весьма престижно. Это значило, что Дыбенко считают ему ровней. Кроме того, если Сталин и Ворошилов считают Ленинградский округ «маршальским», значит, Дыбенко недолго прозябать в звании командарма 2-го ранга. Наконец-то он станет командармом 1-го ранга и к имевшимся четырем тёмно-красным ромбам получит золотую звёздочку в петлицу. А там, глядишь, и маршальские звезды в обрамлении дубовых веток.

Почему Ворошилов и Сталин решили доверить Дыбенко один из важнейший военных округов страны, так до конца и неясно. Скорее всего это было связано с объективным усилением в тот момент группы Егорова, куда входил и Дыбенко. Именно тогда маршал Егоров, наконец-то став начальником Генерального штаба, а потом и 1-м заместителем наркома обороны СССР, получил те должности, о которых давно мечтал и к которым так стремился. Именно Егоров, видимо, и пролоббировал новое назначение Павла Ефимовича. Сталина могли убедить тем, что Дыбенко следует поощрить за его помощь в арестах Тухачевского и Кутякова, за готовность участвовать в процессе над «тухачевцами». Кроме этого, дополнительным аргументом к назначению Дыбенко мог стать факт того, что его все еще помнили в Ленинграде по революции, и это могло существенно облегчить новому командующему сотрудничество с местными структурами, а также способствовало тесным взаимоотношениям с командованием Балтийского флота.

Что касается советской военной элиты в целом, то к середине 30-х годов достаточно многочисленная ее часть сохранила прежние революционные убеждения. Представители данной группы все еще грезили как о пролетарской мировой революции, так и о троцкистской перманентной. К этой группе военных деятелей следует отнести Путну, Примакова, Д. Шмидта и др. Все они были выдвиженцами Троцкого времен Гражданской войны и являлись откровенными троцкистами. После поражения и изгнания из СССР Троцкого они были сильно деморализованы, но остались верными своему вождю и его идеям. Всеми силами они стремились исподволь проводить в жизнь троцкистские идеи, не останавливаясь перед подготовкой военного заговора. Среди данной группы большинство составляли военачальники-евреи.

Другую, достаточно многочисленную и активную группу составляли бывшие эсеры, формально перешедшие на сторону большевиков в 20-х годах. Среди них значились такие командармы и комкоры, как Белов, Фишман, Саблин, Белицкий, Великанов, Гай, Ефимов, Триандофилов, Эйдеман (эсер-максималист), Левандовский (эсер-максималист) и Грязнов.

Отдельную позицию занимала группа Тухачевского. Ее предводитель сам метил в вожди СССР. Вокруг него сконцентрировалась часть бывших троцкистов, а также лиц, обязанных Тухачевскому своей карьерой. Сам Тухачевский пытался играть самостоятельную политическую игру, осуществляя курс на политическое сотрудничество и союз с Германией. В Германии Тухачевский видел не только военного союзника СССР, но и гаранта своего будущего прихода во власть. «…Всегда думайте вот о чем, – говорил Тухачевский германскому военному атташе генералу Кестрингу в 1933 году, – вы и мы, Германия и СССР, можем диктовать свои условия всему миру, если мы будем вместе».

К Тухачевскому вплотную примыкал высший из авторитетов РККА тех лет Уборевич. Из письма германского посла фон Дирксена: «Я особенно много беседовал с Тухачевским… Он далеко не является тем прямолинейным и симпатичным человеком, столь открыто выступавшим в пользу германской ориентации, каковым являлся Уборевич…»

Помимо этих групп, сложилась и группа командиров высшего звена, ориентированных на сторонников правого уклона в партии (Рыкова, Бухарина и т. д.). Эта часть военачальников была против ускоренной индустриализации и коллективизации, за частичное возвращение к капиталистическим принципам хозяйства. В число наиболее видных сторонников данной группировки входили Егоров, Буденный и Дыбенко.

При этом все стихийно появившиеся к началу 30-х годов политические группировки уже к середине 30-х стали не только оформляться организационно, но и приобретать все черты высокоструктурированных и законспирированных подпольных организаций, с четкой внутренней иерархией и программой действий. Эти подпольные организации интриговали и враждовали между собой, переманивали друг у друга наиболее значимых военачальников, вели переговоры и даже заключали соглашения о временном сотрудничестве и взаимной поддержке.

Помимо этого, в РККА продолжали существовать и весьма многочисленные группы командиров, не втянутых напрямую в политические игры, но также яростно враждующих между собой. Эти группы сложились еще в годы Гражданской войны. Представители данных группировок были объединены по принципу принадлежности к тем или иным соединениям времен Гражданской войны. «Конармейцы» и «червонные казаки», «котовцы» и «чапаевцы» почти открыто соперничали между собой. Все они никак не могли поделить былую славу, все считали себя обойденными наградами и должностями. Они отчаянно интриговали друг против друга и, как могли, протаскивали на высшие должности своих представителей. Не стихала борьба за влияние и внутри самих этих группировок. Даже в рядах победившей к середине 30-х годов группировки выходцев из 1-й Конной армии не было никакого единства: Ворошилову и Щаденко там противостояли Буденный, Тимошенко, Кулик и другие конники.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – вступать в войну со столь политизированным, амбициозным и разобщенным командным составом РККА было просто немыслимо. В любой момент представители тех или иных заговорщицких групп могли, в силу своих корпоративных интересов, подставить под удар конкурента-соседа, намеренно проиграть сражение и даже сознательно открыть фронт противнику. Да и в мирное время всегда можно было ожидать военного мятежа, ведь каждая из политических группировок имела «под ружьем» десятки тысяч красноармейцев.

Разумеется, что в данной ситуации И.В. Сталин, как мог, укреплял высшие эшелоны теми, кому верил, одновременно начав чистку среди остальных. Именно поэтому во главе РККА после смерти Фрунзе он поставил лично преданного ему К.Е. Ворошилова. Именно поэтому он попытался задобрить высших военачальников, придумав для них звание Маршала Советского Союза. Однако эти меры имели обратный эффект. Назначение Ворошилова вызвало неприязнь у тех, кто считал себя умнее и талантливее нового наркомвоенмора, а присвоение всего пятерым военачальникам маршальского звания вызвало зависть остальных, рассчитывавших на его получение. Что касается Дыбенко, то он считал себя обойденным и обкраденным дважды. Ведь кто как не он уже был наркомом в далеком 1917 году, когда о Ворошилове никто и слыхом не слыхивал. Обиделся Павел Ефимович и на то, что его обошли если не с высшим маршальским званием, то хотя бы с командармом 1-го ранга, оставив «прозябать» в звании заурядного командарма 2-го ранга… Примерно так же чувствовало себя и большинство других «героев» Гражданской.

Поняв, что пряниками положения не поправить, Сталин взял в руки кнут. Сделал он это вовремя, ибо набравшие авторитет и силу подпольные военные организации почти открыто начали подготовку к военному перевороту. Первый удар был нанесен по самой могущественной на тот момент группировке Тухачевского и примкнувшим к ней троцкистам. Спустя несколько дней после ареста маршала М.Н. Тухачевского были арестованы и четыре его сообщника: командующий войсками Киевского военного округа командарм 1-го ранга И.Э. Якир, командующий войсками Белорусского военного округа командарм 1-го ранга И.П. Уборевич, начальник Военной академии имени М.В. Фрунзе командарм 2-го ранга А.И. Корк и председатель Центрального совета Осоавиахима СССР комкор Р.П. Эйдеман. Ранее, еще в августе 1936 года, были арестованы военный атташе при полпредстве СССР в Великобритании комкор В.К. Путна, начальник Главного управления кадров РККА комкор Б.М. Фельдман и заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа комкор В.М. Примаков.

* * *

11 июня 1937 года в Специальном судебном присутствии Верховного суда Союза ССР состоялось слушание дела по группе Тухачевского. За судейским столом в качестве членов Присутствия сидели: Маршал Советского Союза С.М. Буденный, Маршал Советского Союза В.К. Блюхер, заместитель наркома обороны, начальник Воздушных сил РККА командарм 2-го ранга Я.И. Алкснис, начальник Генерального штаба командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников, командующий войсками Белорусского военного округа командарм 1-го ранга И.П. Белов, командующий войсками Ленинградского военного округа командарм 2-го ранга П.Е. Дыбенко, командующий войсками Северо-Кавказского военного округа командарм 2-го ранга Н.Д. Каширин, командир 6-го кавалерийского казачьего корпуса имени Сталина комдив Е.И. Горячев. Председательствовал армвоенюрист В.В. Ульрих.

Подсудимым разъяснили: дело слушается в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 года. Это означало, что участие защитников в судебном процессе исключается, приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Думаю, что глаза подсудимых вспыхнули надеждой, когда, оказавшись в зале Военной коллегии, они увидели состав суда, состоящий из их недавних боевых товарищей.

Однако отрезвление наступило быстро. Уже первые вопросы вершащих суд «боевых товарищей» убеждали, что веры подсудимым нет и от них ждут признания своей измены. Скорее всего до начала суда члены Присутствия прошли надлежащий инструктаж и ознакомились с материалами дела. К тому же даже без материалов дела многие и так были прекрасно осведомлены о деятельности группы Тухачевского, так как так или иначе сами контактировали с ней или с отдельными ее членами.

Члены группы Тухачевского обвинялись в особо опасных преступлениях: находясь на службе у военной разведки одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР, они систематически доставляли военным кругам этого государства шпионские сведения о Красной армии, совершали вредительские акты с целью подрыва обороноспособности нашей страны, подготовляли, на случай военного нападения на СССР, поражение Красной армии, имели намерение содействовать расчленению Советского Союза и восстановлению в нем власти помещиков и капиталистов.

Протоколы заседаний показывают, что судьи были предельно беспощадны в своем отношении к подсудимым. Каждое их обращение, любое замечание и попросту реплика, брошенные в адрес подсудимых, сквозили откровенной неприязнью и неприкрытой враждебностью. И здесь особенно усердствовал Павел Ефимович, который не стеснялся в выражениях относительно участия подсудимых в заговоре. Его вопросы своим вчерашним коллегам затрагивали различные стороны обвинения, но все же большее их число касалось шпионажа. Из характера вопросов создается впечатление, что Дыбенко действительно верил (или усердно делал вид, что верит) тому, что было написано в обвинительном заключении на каждого из подсудимых. По тону этих вопросов чувствуется, что ответы его не удовлетворяли и он желал получить некую дополнительную информацию. Например, в суде Якир и Уборевич всячески отрицали свою причастность к шпионажу. Дыбенко поочередно обращается к ним. На вопрос Якиру: «Вы лично когда конкретно начали проводить шпионскую работу в пользу германского Генерального штаба?» – он получил ответ: «Этой работы лично непосредственно я не начинал». Подобный же вопрос Уборевичу: «Непосредственно шпионскую работу вы вели с немецким Генеральным штабом?» Тот, как всегда, был более лаконичен, нежели Якир: «Не вел никогда». Как видно из данного диалога, на вопросы о шпионской деятельности, где ключевыми словами являлись «лично» и «непосредственно», оба подсудимых дали отрицательный ответ, что не удовлетворило Дыбенко, ибо он надеялся услышать иное. Тогда, в июне 1937 года, Дыбенко даже в самом кошмарном сне не мог представить, что его ждет повторение судьбы тех, кого он так усердно допрашивал и неистово обвинял. Напомним, что до его собственного ареста оставалось тогда всего восемь с половиной месяцев…

Приговор, вынесенный членами Присутствия, был однозначен – смертная казнь с конфискацией имущества и лишением воинских званий. Приговор был приведён в исполнение сразу по завершении суда в ночь на 12 июня 1937 года в здании Военной коллегии Верховного суда СССР.

Момент оглашения приговора над группой Тухачевского был моментом самого большого торжества Дыбенко после его наркомства в 1917 году. Еще бы! Конкуренты уничтожены, а соратники (Егоров и Буденный), наоборот, значительно укрепили свои позиции. При этом Дыбенко сам за короткий срок трижды (!) доказал свою преданность государству, партии и лично Сталину. Во-первых, именно он организовал арест «врага народа» Кутякова, во-вторых, лично содействовал аресту Тухачевского и, наконец, беспощаднее всех выступал на процессе по делу группы Тухачевского, первым поставив свою подпись под приговором о расстреле. Теперь Павел Ефимович был вправе ожидать от власти новых ответных респектов в свой адрес.

В этот период времени у П.Е. Дыбенко была и еще одна причина чувствовать себя уверенно. Дело в том, что он находился в весьма близких и доверительных отношениях с комиссаром госбезопасности 1-го ранга Л.М. Заковским (латышом Г. Штубисом). Знакомы они были еще с 1912 года, когда Дыбенко работал в Рижском порту, а Штубис плавал на Балтике кочегаром. Затем Штубис снова напомнил о себе Дыбенко в июле 1917 года, как матрос-анархист, а в октябре с другими матросами участвовал в захвате столичной телефонной станции. С 1918 года, быстро сменив партийную принадлежность, Штубис поступил в ВЧК. После убийства Кирова стал начальником Ленинградского управления НКВД. Штубис-Заковский любил лично участвовать в допросах с пристрастием. С командовавшим тогда Ленинградским округом Дыбенко он, разумеется, быстро нашел общий язык. Но Дыбенко ошибся, рассчитывая на помощь Заковского. Немного забегая вперед, скажем, что когда дошло до дела, Заковский и пальцем не пошевелил, чтобы спасти своего старого приятеля. Впрочем, вряд ли он мог реально ему чем-то помочь. В январе 1938 года Л.М. Заковский был назначен заместителем наркома НКВД, но уже в апреле 1938 года был арестован и в августе расстрелян.

Лето 1937 года стало временем максимального усиления группы маршала А.И. Егорова. Сам он, как мы уже говорили, 1-й заместитель наркома обороны СССР, а его ближайшие единомышленники Дыбенко и Буденный соответственно важнейшие и престижнейшие Ленинградский и Московский военные округа. Таким образом, группа Егорова вплотную подошла к решению вопроса о переходе в ее руки всей полноты власти в РККА. Оставался лишь последний, хотя и самый трудный шаг – сместить Ворошилова.

Что касается К.Е. Ворошилова, то у него на тот момент просто не было других людей, на кого он мог бы опереться, кроме как на своих бывших соратников по 1-й Конной армии и примкнувшего к ним Дыбенко. При этом все участники данного временного союза по-прежнему преследовали свои личные цели и прекрасно понимали, что сложившийся пасьянс не может быть окончательным. Самым непритязательным из лидеров «победившей партии» являлся маршал С.М. Буденный, который откровенно давал всем понять, что вполне удовлетворен своим нынешним положением и ни на какие высшие должности не рвется. Маршал Егоров мечтал о наркомовском кресле и своих амбиций особо не скрывал. Что касается Павла Ефимовича, то он по-прежнему был одержим своей навязчивой мечтой – любой ценой вернуть должность, равную по значимости той, которую он занимал в первом составе советского правительства в ноябре 1917 года. Это могла быть и должность наркома обороны, как, впрочем, и должность любого другого наркома. Неважно, чем именно руководить, главное, чтобы руководить!

А потому должность командующего Ленинградским округом Дыбенко рассматривал как свой законный трофей и как очередную ступень к своему восхождению к вершине власти.

Конечно, Ленинградский округ был не чета второстепенному Приволжскому, однако и руководить таким серьезным объединением было гораздо сложнее. Готов ли был Дыбенко, по своему уровню военной подготовки и опыту, достойно командовать ЛенВО? Думаю, что нет. Если он и Приволжским округом командовал кое-как, спустя рукава, то весьма сомнительно, что, перебравшись в Ленинград, он резко изменил манеру своего руководства. Тем более что происходящие вокруг события не способствовали тому, чтобы он мог сосредоточиться на вопросах боеготовности вверенных войск.

* * *

В деле назначения Дыбенко командующим именно Ленинградским военным округом была еще одна интрига. Уже в начале 1937 года в высших кругах РККА заговорили о выделении военно-морского флота в отдельный наркомат. Сразу возникли вопросы, кому же быть наркомом ВМФ? Разумеется, что начальник Генерального штаба маршал А.И. Егоров не мог не вспомнить о своем ближайшем товарище. По мнению Егорова, именно Дыбенко был лучшей кандидатурой. Во-первых, в свое время он, хоть и матросом, прослужил на флоте пять лет. Во-вторых, моряки еще помнили Дыбенко как председателя Центробалта. В-третьих, Дыбенко уже был в должности наркомвоенмора, хотя весьма недолго и не слишком удачно. Возможно, что именно поэтому Егоров лично и санкционировал перевод Павла Ефимовича из второстепенного Приволжского округа в первостепенный и наиболее близкий к флоту Ленинградский. Что касается Дыбенко, то, думается, он был в восторге от открывшихся перед ним перспектив. Вернуться в наркомовское кресло он мечтал с 1918 года. И вот теперь он, как никогда ранее, был близок к осуществлению своей мечты. Особых проблем с назначением Павла Ефимовича вроде бы не предвиделось. Группировка наиболее опасного конкурента Тухачевского была уже полностью разгромлена. При этом Дыбенко продемонстрировал Сталину свою беспощадность к заговорщикам и личную преданность. Кроме этого, Павел Ефимович имел и такую весомую поддержку, как Егорова. Именно поэтому, прибыв в Ленинград, Дыбенко куда больше времени пребывал в Кронштадте у моряков, чем в штабе округа. В этом был свой резон. Павел Ефимович налаживал старые связи, заводил новые. Заодно присматривался к командному составу Балтийского флота. Ведь совсем скоро ему придется формировать свою команду, поэтому надо было заранее отобрать в нее наиболее толковых и преданных. Но все неожиданно пошло совсем не так, как мечталось Дыбенко.

Нет, Сталин вовсе не отказался от формирования военно-морского наркомата. Наоборот, он, как мог, ускорил этот процесс. И 30 декабря 1937 года Народный комиссариат Военно-Морского Флота СССР был создан. Но у вождя СССР был свой взгляд на ту фигуру, которая должна была его возглавить, и Дыбенко в число возможных кандидатов не входил. Дело в том, что если бы Дыбенко уселся в кресло наркома, то уселся бы основательно. А такой нарком, слишком много знавший о власти, слишком много ранее с ней конфликтовавший, слишком амбициозный и не слишком профессионально подготовленный, был Сталину совершенно не нужен. Сталину был нужен собственный воспитанник, к тому же настоящий профессионал своего дела. Поисками такого кандидата он и занялся. Пока же, по мысли вождя, кресло наркома должен был временно занять не моряк, а просто авторитетный человек с хорошими организационными способностями. Его задачей были первичные организационные мероприятия и подбор людей на командные должности. Поэтому выбор Сталина пал на начальника политуправления РККА – заместителя наркома обороны армейского комиссара 1-го ранга П.А. Смирнова. Тот взялся за дело рьяно, но быстро перегнул палку. Смирнов принялся не столько организовывать наркомат, сколько выкорчевывать флот от заговорщиков и просто от неугодных лиц. Именно П.А. Смирнов дал «добро» на аресты командующих Северным флотом З.А. Закупнева и К.И. Душенова, члена Военного совета П.П. Байрачного, командующего Тихоокеанским флотом Г.П. Киреева и члена Военного совета Г.С. Окунева, бывшего начальника Морских сил РККА флагмана флота 1-го ранга М.В. Викторова и многих других. Но продержался Смирнов недолго, в конце 1938 года он был арестован и расстрелян. Сменивший его чекист М.П. Фриновский пробыл в должности наркома ВМФ еще меньше, чем его предшественник. Вскоре его постигла та же судьба. И только после этого Сталин назначил на пост наркома ВМФ молодого и талантливого Н.Г. Кузнецова, которого сам нашел среди перспективных молодых флотских командиров.

Однако вернемся к Дыбенко. Назначение Смирнова на столь вожделенную им должность наркома ВМФ стало для Павла Ефимовича двойным ударом. Во-первых, потому что теперь ему пришлось навсегда расстаться со своей вожделенной мечтой. А во-вторых, потому, что на должность наркома был назначен именно Смирнов, с которым у Дыбенко были свои давние личные счеты.

Уже находясь под арестом, Дыбенко неожиданно требует себе бумагу и ручку и начинает строчить донос на ненавистного ему П.А. Смирнова. Он пишет следующее: «6 мая 1937 года в штаб Ленинградского военного округа вместе с членом Военсовета Смирновым П.А. (Смирнов отправился на квартиру) я заслушал доклады начальника штаба Федотова, начальника финансового отделения ЛВО Уюкина, начальника строительного отдела Савонянкина и начальника саперного отдела. В своих докладах вышеуказанные лица указали на вредительство в округе.

1. Оценка боеподготовки за 1936 год представленная Наркому Ворошилову за подписями Шапошникова и Смирнова П.А. преувеличенная очковтирательская, особенно по огневой подготовке стрелковых частей, танковых частей, артиллерии. Система очковтирательства в боевой подготовке командования округа поощрялась, причем наградами и поощрениями.

2. Мобилизационный и неприкасаемый запасы в частях, особенно в 70-й и 90-й дивизиях, в 25-й и 30-й кавалерийских дивизиях находился в жутком состоянии. К обуви на 75 % набиты моротки, что приводит обувь в негодность. Обмундирование сгруппировано без учета ростовок, не разложено по подразделениям, поедено молью и хранится в сырых помещениях, покрылось плесенью. Обоз хранится открыто без навесов, значительное количество сгнило и непригодно для использования. Артиллерийская амуниция не скомплектована и не развешана по подразделениям.

Бюджет за 1936 год сверстан со скрытием перерасхода, особенно строительством на 20 млн. рублей. За 1936 год не по прямому назначению израсходовано до 7 млн. рублей и внебюджетных сумм расход выражался…. постановлением правительства до 1500 тыс. рублей, из которых дотация за питание в особой столовой во дворце на Каменном острове для особо избранной группы начсостава и политсостава в количестве 40 человек – 700 тыс. рублей. Эта группа впоследствии целиком окажется участниками заговора. Расход был утвержден Смирновым П.А. Этой же группой нач и политсостава Смирнов П.А. разрешил бесплатно производить пошивку, включая и семьи, обмундирования в окружной пошивочной мастерской за счет т. н. прибылей данной мастерской. Примерные расходы на семью, не считая денег на глажения: Германович, около 500 рублей, Федоров, бывший начштаба – 2800 рублей, Мирзели – 900 рублей, Смирнов П.А, кажется 1150 рублей, Шапошников около 1500 рублей и т. д. Эта же группа заговорщиков пользовалась с утверждения Смирнова П.А. и другими видами поощрений. Так например обстановке в квартире Германовича, кабинета, столовой и спальни за счет округа была оплачена сумма 85 тыс. рублей, Шапошникова до 40 тыс. рублей, Федотову до 8 тыс. рублей. Была закуплена мебель бывшему начфину управления РККА Перцовскому, кажется, на 12 тыс. рублей. При докладе начальника финансового отдела Уюкина, на мой вопрос – кто разрешал эти расходы, ответил – ведь в округе все считают, что округом командует Смирнов П.А. Он утверждает списки столующихся в особой столовой, и на пошивку бесплатного обмундирования тоже утверждал все расходы. И уже Уюкин на мой вопрос – почему одна и та же группа пользуется столькими привилегиями, вплоть до освобождения от квартплаты, заявил – это дело принадлежит Петру Александровичу, а не мне начальнику финансового отдела, вас, вероятно, Павел Александрович введет в курс дела.

По строительству выяснилось вредительство в огромных размерах. Основные объекты вредительства: во всех вновь выстроенных авиабригадах (Горяново, Дурово, Сольцы, Старая Русса) котельные залиты водой, выстроены без генеральных планов, благодаря чему зданиями на отдельных базах закрыты подходы к аэродромам. Во время приездов Смирнова П.А. в авиабазы в 1936 году, ему на месте докладывали о невозможности продолжать строительство без дренажирования данных участков. Смирнов на месте приказал строить. В городке танковой бригады в Порхове Смирнову было доложено, что гаражи, мастерские и электростанция по плану участка вынуждены строить в весьма заболоченном месте. Так он приказал строить. В 1937 году понадобились огромные средства для исправления вредительских работ и дренажа местности из-за невозможности использования построенных гаражей. В Петрозаводске Смирнов П.А. лично утвердил строительство буквально на болоте, где и после дренажа невозможно иметь хотя бы минимальный дворик. В Олонце Смирновым утверждено строительство фильтров рядом с болотистым озером. Вода в городок подавалась совершенно непригодная для питья. Смирнову было доложено еще в 1936 году о вредительстве в укрепрайонах, и лично он видел вредительство на передовом рубеже. На заявление о вредительстве начальствующего состава отвечал – все выстроено по плану, утвержденному Москвой.

7 июня 1937 года я, Дыбенко, встретился с Смирновым в служебном кабинете. Информировал его о вредительстве в округе по линии боевой подготовки, финансового дела, в растранжиривании средств в огромных суммах на отдельную группу людей, о вредительстве по линии строительства, в том числе и укрепрайонов, о состоянии мобилизационных и неприкосновенных запасов. Выслушав, Смирнов П.А. раздраженно ответил: «Не будь умнее твоих предшественников. Все утверждено Москвой. Что же касается дотации группы начсостава санкционировано мною, Смирновым, и считаю себя абсолютно правильным. И эта столовая на Каменном острове была единственным местом, где после работы начсостав и политсостав с семьями могли в непринужденной обстановке встречаться. Впоследствии вся эта группа была арестована, как участники заговора. 12 июня 1937 года Смирнов П.А., будучи уже начальником Политуправления РККА, приехал в Ленинград с семьей и, зайдя ко мне в кабинет в штабе, в раздраженном состоянии спросил у меня, кто арестован в частях штаба и пупра (политического управления. – В.Ш.). Я доложил ему. Смирнов П.А. тут же ответил – права Военных Советов в отношении санкций на арест будут резко изменены и, не зная людей в округе, вместе с особым отделом рубите с плеча и арестовываете самых ценных и, вероятно, без достаточно данных к тому людей. Тут же добавил – лучше всех в округе людей знает Кропаев – замначпупра и Вам следует через него, Кропаева, получать характеристики на людей раньше, чем давать санкцию на арест. После отъезда Смирнова в Москву, член Военсовета Могер мне объявил, что Смирнов весьма недоволен арестами и считает, что многие аресты сделаны весьма напрасно. Я это учел для своей дальнейшей преступной работы по сохранению и вербовке кадров. После назначения члена Военного Совета Балтфлота Зиновьева, бывшего начальника политуправления Уральского военного округа, как-то встретились со Смирновым П.А. Я спросил у него – как мог быть назначен в данное время Зиновьев членом Военсовета Балтфлота, когда широко известно, что он бывший троцкист и ярый защитник толмачевско-белорусской резолюции. Смирнов в резкой форме ответил – мы знаем без тебя, кого куда назначать. До назначения Зиновьева начальником Политуправления Уральского военного округа, Зиновьев был заместителем Смирнова в Белорусском военном округе. Арестованный Дыбенко П.Е.».

Что тут сказать? Конечно, П.А. Смирнов выглядит в письме весьма отрицательным типом. Но хорош и Павел Ефимович, который все же сумел, не мытьем так катаньем, отомстить своему заклятому недругу и конкуренту!

* * *

Участие в судебном процессе над группой Тухачевского, конечно, было делом важным, но для командующего военным округом не определяющим. Чем же занимался наш герой в Ленинграде?

Из книги И.М. Жигалова «Дыбенко»: «Учитывая сложную международную обстановку, Павел Ефимович отдавал все свои силы и кипучую энергию укреплению северо-западных границ нашей Отчизны. Его часто можно было видеть на полевых занятиях и учениях. “Воины на маневрах и учениях должны действовать, как на войне” – таков был девиз командующего округом. П.Е. Дыбенко настойчиво добивался, чтобы это понял каждый боец и командир. Шел разбор больших учений. Отмечались успехи и недостатки в действиях войск. В заключение выступил Павел Ефимович. Он сказал:

– Каждый день радио сообщает нам тревожные вести. Фашисты разжигают пожар новой мировой войны. Поэтому наши учения должны быть не простой ночной прогулкой, а суровой военной школой. Мы должны быть готовы ко всяким случайностям.

Многогранной, заполненной большим трудом была жизнь П.Е. Дыбенко в годы мирного социалистического строительства. И советский народ высоко ценил его заслуги. На первых всенародных выборах в Верховный Совет СССР 12 декабря 1937 года трудящиеся Кингисеппского района избрали члена бюро Ленинградского обкома партии командарма 2-го ранга П.Е. Дыбенко депутатом Верховного Совета. Несмотря на большую загруженность работой по руководству войсками, Павел Ефимович всегда находил время для общественно-политической деятельности. Он вел обширную переписку с избирателями – с рабочими, колхозниками, краснофлотцами и красноармейцами, часто встречался и выступал перед ними с докладами. Павел Ефимович с большой охотой делился с ними своим опытом и знаниями и был очень отзывчив на их нужды и запросы. Наряду с большой практической военно-политической деятельностью П.Е. Дыбенко принимал активное участие в военно-научной работе, входил в состав военно-научного общества. П.Е. Дыбенко являлся членом Реввоенсовета СССР, членом ЦИК СССР, делегатом XV, XVI и XVII съездов нашей партии».

Перед нами очередной панегирик Павлу Ефимовичу, составленный, как и обычно, из пламенных речей самого Дыбенко и его общественно-политической деятельности. При этом автор панегирика так и не ответил на вопрос, а как же выполнял его герой свои непосредственные обязанности.

На заседании высшего командования РККА в ноябре 1937 года, специально посвященном «чистке» армии, командующий Ленинградским военным округом П.Е. Дыбенко громко рапортовал Сталину и Ворошилову о своих личных успехах в выявлении «врагов народа», сыпал цифрами, обещал еще круче завернуть гайки и выявить всех, кто еще прячется от справедливого возмездия. Впрочем, так выступал не только он, но и командующий войсками МВО Маршал Советского Союза С.М. Буденный, член Военного совета БВО армейский комиссар 2-го ранга А.И. Мезис, командир 45-го механизированного корпуса комбриг Ф.И. Голиков, командующие САВО комкор А.Д. Локтионов, УрВО – комкор Г.П. Софронов, СибВО – комкор М.А. Антонюк, БВО – командарм 1-го ранга И.П. Белов.

Заметим, что П.Е. Дыбенко в ряде исторических книг, касающихся истории воздушно-десантных войск, представлен чуть ли не как прародитель этих войск. Дело в том, что в бытность командующим Среднеазиатским военным округом он приказал перевезти на нескольких самолетах 45 красноармейцев с пулеметами в тыл басмачам. Высадившись с приземлившихся самолетов, они обеспечили успех операции. При этом нигде не приводится документ, дающий исчерпывающую информацию о том, как в реальности занимался Дыбенко вверенным ему Ленинградским военным округом в целом и воздушно-десантной подготовкой во вверенном ему округе в частности.

Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР «О несчастных случаях на маневрах Ленинградского ВО при выброске парашютного десанта» № 197 10 сентября 1937 года:

«9 сентября с. г. на маневрах Ленинградского военного округа по ходу учения была произведена выброска парашютного десанта. Вследствие полного пренебрежения требованиями Наставления по парашютной подготовке Военно-Воздушных Сил и Курса подготовки выброски и высадки парашютистов ВВС РККА, а также приказа моего № 0169 от 7 декабря 1936 г., категорически запрещающих выброску парашютистов при ветре свыше 6 метров в секунду, выброска парашютного десанта 9 сентября была допущена при силе ветра около 12 метров в секунду.

В результате этого преступного отношения к существующим указаниям погибло 4 бойца, и получили разной степени переломы конечностей и ушибы 38 бойцов.

Приказываю:

1. За нарушение моего приказа № 0169 от 7 декабря 1936 г. наставления по парашютной подготовке Военно-Воздушных Сил и Курса подготовки выброски и высадки парашютистов ВВС РККА командующего войсками Ленинградского военного округа командарма 2-го ранга т. Дыбенко П.Е. от занимаемой должности немедленно отстранить и зачислить в мое распоряжение.

2. Во временное командование войсками Ленинградского военного округа вступить армейскому инспектору ЛВО комдиву т. Хозину.

3. Моему заместителю по ВВС командарму 2-го ранга т. Алкснису Я.И. вместе с заместителем начальника ПУ РККА армейским комиссаром 2-го ранга т. Булиным А.С., начальником группы контроля комдивом т. Черепановым и специалистами парашютно-десантного дела т. т. Чернышевым, Петровым и Кайтановым на месте произвести тщательное расследование этого возмутительного случая и всех обстоятельств гибели и ранения бойцов-парашютистов.

Результаты расследования с выводами и предложениями т. Алкснису представить мне 13 сентября 1937 г. Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза К. Ворошилов».

Разумеется, что сняли Дыбенко с должности командующего Ленинградским военным округом не только за конкретную трагедию 10 сентября 1937 года. Просто преступная халатность, откровенный «пофигизм» Павла Ефимовича и его цинично-наплевательское отношение к жизни своих подчиненных стали последней каплей, переполнившей чашу терпения наркома обороны.

До сих пор историки всех мастей обосновывают снятие Дыбенко с должности командующего Ленинградским военным округом как следствие «мнительной подозрительности» Сталина и как результат неких дворцовых интриг. На это можно ответить: читайте документы! Какие еще нужны аргументы для отстранения от должности командующего, когда он вполне сознательно нарушает приказы наркома и массово гробит своих подчиненных! Вы можете себе представить, что происходило на той трагической высадке десантников – поле, заваленное разбившимися телами и кричащими, искалеченными людьми… И это в мирное время! Можно только представить, с какой легкостью бы гробил своих солдат Павел Ефимович, доживи он до Великой Отечественной!

По результатам расследования Ворошилов через десять дней издал другой приказ, в котором главными виновниками выступали командир 3-й авиадесантной бригады комбриг А.С. Зайцев и исполняющий обязанности командующего ВВС округа комдив С.В. Тестов. Оба они отстранялись от должности и отдавались под суд военного трибунала. В отношении же П.Е. Дыбенко и члена Военного совета округа комбрига М.П. Магера нарком обороны, во изменение своего предыдущего приказа, принял решение ограничиться дисциплинарным взысканием, объявив им обоим по строгому выговору с предупреждением.

Гибель в мирное время по халатности четырех красноармейцев, разумеется, дело скандальное. Но Павел Ефимович выдавал пенки и получше!

В биографии Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского «Рокоссовский, клинок и жезл», написанной писателем С.Е. Михеенковым (журнал «Наш Современник». № 5. 2016), приводится крайне интересная запись К.К. Рокоссовского в черновиках мемуаров, которые так и не вошли в книгу его воспоминаний: «В июне 1937 года… Дыбенко созвал весь высший состав округа и объявил нам о том, чтобы мы, вернувшись во вверенные нам войска, каждый выбрал бы себе 2-х лучших лейтенантов и в течение 2–3 месяцев подготовил из них себе заместителей на занимаемые должности. На заданный с нашей стороны вопрос – что же нам после этого делать? – последовал с его стороны ответ, что для нас место найдется. И действительно, такое место почти для всех было найдено. А потом за нами последовал и сам Дыбенко».

Цитата Рокоссовского поразительна. Первая мысль, что на склоне лет Константин Константинович стал страдать провалами памяти, впал в маразм и все напутал. Но в реальности такого не было, до самых последних дней жизни К.К. Рокоссовский сохранял прекрасную память и светлый ум. Второй вариант, что на описываемом им совещании Павел Ефимович пребывал, мягко сказать, в неадекватном состоянии или же имел какие-то свои особые соображения. Тут уже теплее.

Что вообще должны были чувствовать командующие армиями, корпусами и дивизиями, когда им официально объявили, что всех их через каких-то два месяца одномоментно вышвырнут с должностей, причем вышвырнут не за какие-либо конкретные упущения в службе, а просто так, огульно? Во-вторых, что еще более поразительно, Дыбенко объявляет, что все они должны за это время подготовить себе замену, но не из своих штатных заместителей или начальников штабов (что было бы логично), не из наиболее перспективных полковников или даже майоров, прослуживших хотя бы по 10–15 лет в войсках, а из пацанов-лейтенантов, которые не имеют опыта командования даже ротой! Если верить Рокоссовскому (а не верить ему у нас нет никаких оснований), то он, командир корпуса, должен был срочно найти некого сверхгениального командира взвода и за 2–3 месяца сделать из него грамотного командира корпуса. Иначе как идиотизмом данный приказ Дыбенко не назовешь.

Могли ли Павлу Ефимовичу дать подобное указание сверху? В этом я глубоко сомневаюсь, так как ни в одном из других округов ничего подобного не произошло. Да, в 1937–1938 годах репрессии выкосили очень многих военачальников, но все же лейтенантов командирами крупных воинских соединений и объединений нигде не назначали. К началу Великой Отечественной войны почти все командующие армиями, корпусами и дивизиями имели за плечами опыт Первой мировой войны, и уж все в обязательном порядке прошли Гражданскую, пусть даже в рядовых должностях. Это значило, что все они имели за плечами как минимум 20–25 лет воинской службы. Но ведь Дыбенко почему-то требовал, чтобы армиями и корпусами вверенного ему округа командовали исключительно мальчишки-лейтенанты! Почему?

Мог ли Дыбенко просто заявиться на совещание пьяным и нести с трибуны откровенную ахинею? Оглядываясь на непростой служебный путь Павла Ефимовича, мы можем сказать, что на такое он был вполне способен. Рокоссовский о состоянии Дыбенко не упоминает. Возможно, из деликатности, возможно, потому, что тот пьяным действительно в тот момент не был. По крайней мере, Дыбенко, как явствует из воспоминаний К.К. Рокоссовского, вполне адекватно отреагировал на заданный ему вопрос. Ну а если Дыбенко не был в тот день пьяным, что тогда? Тогда остается только одно – командарм 2-го ранга П.Е. Дыбенко сознательно начал уничтожение вверенного ему военного округа. И пусть даже его преступный приказ так и не был выполнен и впоследствии репрессированных командармов, комкоров и комдивов заменяли на более-менее подготовленных полковников и подполковников, дело не в этом. Дело в том, что в день совещания Дыбенко практически полностью дезорганизовал вверенный ему округ, т. к. с этого момента все командармы, комкоры и комдивы разом прекратили активную деятельность. Зачем им «горбатиться» на службе, когда через два месяца все равно выгонят с должности, да еще заменят какими-то мальчишками. Большего оскорбления для военачальника придумать просто невозможно.

Для меня, автора этой книги, распоряжение Дыбенко об одномоментной замене всех командармов, комкоров и комдивов Ленинградского округа на лейтенантов осталось одной из самых больших загадок в его биографии.

* * *

В воспоминаниях ряда ветеранов партии упоминается любопытный факт – Сталин достаточно долго ждал покаяния Дыбенко в его участии в антисоветском заговоре, надеясь сохранить Павлу Ефимовичу жизнь. Именно этот факт был обыгран в фильме «Тухачевский. Заговор маршала» (режиссер И. Ветров, 2010 г.). Там Сталин при встрече с вернувшейся на время в СССР А. Коллонтай намекает ей о том, чтобы та уговорила своего бывшего мужа покаяться в участии в заговоре под гарантии личной безопасности. Коллонтай организует встречу Сталина с Дыбенко, которая проходит в неформальной обстановке на квартире Сталина. Присутствуют трое: Дыбенко, Коллонтай и сам хозяин. Пьют чай и вспоминают события далекого 1917 года. Дыбенко, вняв уговорам Александры Михайловны, вроде бы готов к тому, чтобы спасти свою жизнь, признавшись в своих грехах и отказаться от дальнейшего участия в политических интригах. Но в самый последний момент, испугавшись, Дыбенко трусит и не решается на откровенность. Вместо того чтобы покаяться, Павел Ефимович поет Сталину революционные матросские песни. Тот песни слушает и ждет. Но ничего не происходит. Сталин и Коллонтай откровенно разочарованы таким оборотом, понимая, что этим Дыбенко сам загоняет себя в угол. Более Коллонтай в судьбу Дыбенко уже не вмешивалась. Кстати, Сталин по достоинству оценил ее порядочность и благородство, а потому и оставил в покое.

Но и после этой встречи Сталин все еще не оставляет мысли разойтись с Дыбенко мирно. Кровь героя Октября ему объективно не нужна, так как известие об аресте и суде над Дыбенко, несомненно, снизит степень героизации всей Октябрьской революции, вызвав ненужные разговоры и слухи по всей стране.

Поэтому спустя некоторое время Павел Ефимович оказывается на заседании Политбюро ЦК партии. Формальным поводом к вызову на Политбюро стало письмо служащих ленинградской гостиницы «Националь», где проживал Павел Ефимович, организуя и возглавляя многосуточные пьяные оргии с местными проститутками. Заседание Политбюро – мероприятие более официальное, чем чаепитие на сталинской квартире. И все же это был еще один шанс для Дыбенко. Товарищей по партии на сей раз не интересовало ни состояние дел во вверенном Дыбенко военном округе, ни его очередные пьяные похождения. Члены Политбюро требовали от Дыбенко разъяснений по поводу информации о его связях с германской и американской разведками. Они требовали «открыться перед партией», если такие факты были. На заседании Политбюро Сталин припомнил Дыбенко, что среди большевицкого руководства давно ходят разговоры о том, что Дыбенко является германским шпионом. Намекнул и на кое-какие документы. Впоследствии, во времена хрущевской «оттепели», либеральные историки начнут утверждать (не зная сути вопроса) о том, что Сталин якобы, обвиняя Дыбенко в германском шпионстве, вспоминал 1917 год, когда германскими шпионами Керенским были огульно объявлены все большевики во главе с Лениным. Выводы напрашивались сами собой: Сталин – дурак, а Дыбенко ни в чем не повинный герой. На самом же деле, говоря о вербовке Дыбенко германской разведкой, Сталин имел в виду вовсе не 1917 год, а 1918-й. Сталин не без основания сомневался в весьма странных обстоятельствах ареста Павла Ефимовича и в не менее странных обстоятельствах его последующего освобождения в Крыму. При этом оба прекрасно понимали, о чем, собственно, идет разговор. Именно поэтому Дыбенко ничего не ответил на обвинения Сталина, так как не знал, какими доказательствами тот располагает. Высказался Сталин и о факте вербовки Дыбенко американскими разведчиками в Средней Азии. Определенная информация на этот счет у него также имелась.

Что касается Сталина, то, на мой взгляд, вызвав Павла Ефимовича на заседание Политбюро, он снова дал ему шанс спасти свою жизнь. Повинившись в своем кругу, первый герой Октябрьской революции вполне мог бы быть прощен, хотя после этого о какой-либо дальнейшей карьере не могло быть и речи. Сталин по-прежнему не желал ареста символа Великой Октябрьской революции. Поэтому и был предложен компромисс: Дыбенко кается, взамен получает должность в штате какого-нибудь университета марксизма-ленинизма, чтобы рассказывать пионерам и комсомольцам о своем революционном прошлом. Но Дыбенко или не понял выдвинутого ему предложения, или же, уверовав в свою неуязвимость, не захотел отказаться от мечты возвращения на политический олимп. Как бы то ни было, последнее предложение Сталина не было им принято.

Как следствие этого вскоре вышел приказ наркома обороны СССР о вызове П.Е. Дыбенко в Москву. Ленинградским округом Дыбенко прокомандовал всего ничего – с 5 июня по 10 сентября 1937 года, когда убыл в Москву и уже обратно не вернулся. Тут впору было только выучить, какие соединения тебе подчинены, да ознакомиться с основными планами по боевой подготовке и отмобилизации. Занимался ли этими вопросами Павел Ефимович, нам неизвестно. Зато известно, что он преуспел в другом. За три месяца своего руководства ЛенВО Дыбенко успел избраться депутатом Верховного Совета 1-го созыва, а также вместе с начальником Ленинградского УНКВД Л.М. Заковским провести тотальную чистку «врагов народа» во вверенном ему военном округе, отправив в лагеря несколько сотен командиров и политработников. Отметим, что в 1936–1937 годах 5-м кавалерийским корпусом Ленинградского военного округа командовал будущий Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. В июне 1937 года, именно с подачи П.Е. Дыбенко, К.К. Рокоссовский был уволен из РККА «по служебному несоответствию» и месяц спустя арестован, как польский и японский шпион, а допрашивал и пытал его не кто иной, как самый ближайший друг Павла Ефимовича, Л.М. Заковский.

Глава двадцать восьмая

Арест

Тучи над Дыбенко стремительно сгущались. Впервые его имя вместе с именем маршала Егорова появилось в показаниях наркома финансов СССР Г.Ф. Гринько от 22 мая 1937 года и комбрига А.И. Сатина от 2 июля того же года. Затем пошли и другие – показания командармов Н.Д. Каширина, И.П. Белова, комкора Н.В. Куйбышева. Подлили масла в огонь заместитель наркома по кадрам Е. Щаденко и главный финансист РККА А. Хрулев. Они в декабре 1937 года написали на имя Ворошилова докладные записки о том, что Егоров в беседе с ними за ужином высказывал недовольство недооценкой его личности в период Гражданской войны и незаслуженным, по его мнению, возвеличением роли Ворошилова и Сталина. Упомянули они в доносе и Буденного с Дыбенко как единомышленников Егорова. В другой обстановке подобный сигнал можно было бы оставить без внимания или же, наоборот, сделать его предметом широкой дискуссии в печати. В 1937 году такие варианты уже не проходили, и сигналам Щаденко и Хрулева был дан ход. Несмотря на большое по объему письмо Щаденко, я полагаю, что его нужно привести полностью, т. к. оно лучше всего демонстрирует взаимоотношения тогдашней советской военной элиты и поведение военачальников в своем кругу. Для нас это письмо интересно именно тем, что в нем упомянут и П.Е. Дыбенко.

«Народному Комиссару Обороны СССР Маршалу Советского Cоюза тов. Ворошилову Заявление. Считаю своим долгом партийца доложить следующее: 30 ноября 1937 г. я вместе с тов. Хрулевым А.В. около 14 часов дня отправился в санаторий “Барвиха”, где лежит больная его жена. Цель загородной поездки отдых на воздухе и возможность пообедать затем в “Соснах”. Часов около 15 или 16 туда же в “Барвиху” приехал Ваш заместитель маршал Егоров Александр Ильич навестить свою жену Галину Антоновну, находящуюся на излечении. Часов около 18 мы с Хрулевым собрались уезжать, т. к. больным нужно было идти на обед, да и нам время было ехать в “Сосны”, чтобы не прозевать обеда. Когда мы эту мысль высказали вслух, то А.И. Егоров заявил, что подождите немного и поедем вместе ко мне обедать. Через часа полтора, т. е. в 7 ч. 30 мин., мы были на даче маршала, и в 20 часов нас пригласили на обед. За столом были нам незнакомые две пожилых, две средних лет женщины и девочка лет 15-ти. Обед длился не более часа, сопровождаясь незначительной выпивкой и оживленным разговором на разные отвлеченные темы.

После обеда нас маршал Егоров пригласил в биллиардную, где мы, балагуря, смеясь и остроумничая, проиграли втроем до 24.00, когда были приглашены маршалом к столу. Дамы играли за этим же столом в карты, а мы втроем стали ужинать. На столе была одна бутылка красного вина и ситро. Я пил ситро, маршал с т. Хрулевым вино. Мало-помалу разговор, перепрыгивая с одной темы на другую, наконец, был твердо направлен маршалом в русло исторических событий гражданской войны и предвоенного периода лета и осени 1917 г. Маршал, говоря о своей персоне, явно старался придать ей особо важное значение в исторических событиях. Говоря о событиях в Киеве осени 1917 г., он в возмущенно-презрительном тоне отзывался не только о Гамарнике, который был в то время в Киеве, но и обо всей киевской большевистской организации, вопрошая, где были тогда эти Горкомы и Губкомы, когда меня полковника вся многотысячная масса солдат и граждане Киева несли на руках по Крещатику до самого вокзала. Где были тогда Гамарники с Губкомом и Горкомом, когда на митингах выступая меньшевик требовал моей и Крыленко казни? Они все попрятались, Крыленко скрылся и был где-то в Чернобыльском округе арестован, а я, левый эсер, оставшись лицо к лицу с многотысячной массой, добился ее расположения к себе и к власти Советов, и она меня (масса) несла по всему городу на руках. Это противопоставление себя Губкому и Горкому, это яканье и самолюбование невольно по своей театральности напоминало “торжественный въезд” Корнилова в Москву на Совещание. Возбуждаясь с каждым стаканом вина все больше, и рисуя последующие картины триумфальных его побед над массой, которой он всегда говорил речи в стиле приказов, маршал перешел к событиям под Царицыном и на Южном фронте, продолжая в том же возбужденном тоне рисовать картины необычайной смелости мысли и действия. Дальше, почти крича, стал уже возмущенно доказывать, что после гражданской войны, после столь блестящих побед на Южном фронте по разгрому Деникина, по созданию 1-й Конной армии (которую он, по существу, создал еще под Царицыном), по разгрому белополяков, по тем действиям, которыми могут и должны гордиться вся страна и партия, а между тем его Фрунзе в свое время сплавил в Китай, отнесся к нему весьма и весьма несправедливо, отдали его в Китае в подчинение Карахана, а когда он благодаря своей настойчивости перед ЦК вырвался из Китая, то ничего не нашли лучшего, как использовать его, Егорова, на промышленности. Я это считал и считаю, подчеркивающе заявил маршал, было величайшим издевательством над собой со стороны Фрунзе.

Переходя затем к последующему периоду и вспоминая ряд незаслуженных обид, нанесенных ему Фрунзе, он в возмущенном и непочтительном тоне отзывался о Фрунзе, противопоставляя его действия на других фронтах гражданской войны с действиями Фрунзе, и они рисовались как малозначащие, посредственные и не главные, не решающие. Из этого всего можно было вынести совершенно определенное заключение, что Фрунзе зря был раздут в государственную величину, а Егоров умышленно отодвигался на задний план, затирался и всячески третировался.

В исторических работах, статьях, изобразительном искусстве всегда, везде и всюду умышленно нарочито замалчивалось, затиралось имя Егорова и, переходя все в более возмущенное состояние, маршал прямо заявил: “Разве Вы не знаете, что когда речь заходит о гражданской войне, то все везде и всюду кричат до хрипоты, что все сделали Сталин и Ворошилов, а где же я был, почему не говорят обо мне?! Почему борьба под Царицыном, создание Конной армии, разгром Деникина и белополяков приписывается только Сталину и Ворошилову? Это смешно, глупо и позорно! Да, да позорно, возмущенно крича, повторял маршал, особенно подчеркивая, что на Западе все смеются, когда слышат, читают и видят отображенное в литературе, живописи, в искусстве. Возьмите картину “Приезд Сталина в 1-ю Конную армию”. Разве там был один Сталин, разве не было там командующего, а почему меня нет рядом со Сталиным!? Ведь это же позор, кто же разрабатывал, кто руководил всеми операциями. Разве один Сталин, а почему же меня нет рядом со Сталиным, кричал маршал.

Мы с тов. Хрулевым всячески успокаивали, спорили, доказывали, что смешно не то, что Вы говорите, и позорно не то, о чем Вы говорите, а то, что Вы недовольны своим положением и что маршальское звание Вас не устраивает.

– Маршальское звание это пустой звук, это ерунда, когда об этом маршале забывают, замалчивают. Разве я сделал меньше Блюхера или Буденного и других. Однако об них пишут, их портреты везде и всюду печатаются, а меня умышленно сознательно глупо на протяжении всего времени замалчивают. Недавно, – продолжая в том же возмущенном тоне, заявил маршал, – были напечатаны портреты в “Красной звезде” всех командующих, в том числе маршалов Блюхера, Буденного, а моего портрета не оказалось. Это, конечно, так же как и все в этом вопросе не случайно. Я приказал моему порученцу позвонить в редакцию “Красной звезды” и спросить, что есть у них мой портрет или нет? И только после этого на другой день был напечатан мой портрет. И все в том же духе и в том же тоне маршал Егоров вел два часа разговор, временами возмущаясь так, что абсолютно забывал не только грани приличия, но прямо делал раздраженные выпады и открытое недовольство тов. Фрунзе, тов. Сталиным и Вами.

Мы с тов. Хрулевым оспаривали неправильные, явно враждебные, выпады и глубоко возмущенное недовольство, чем Егоров еще более становился недовольным, а когда мы поднялись из-за стола и стали уходить, он, как бы спохватившись и желая сгладить произведенное на нас впечатление, стал задерживать нас. Когда мы все же стали уходить, он загородил в коридоре выходную дверь и не выпускал нас до трех часов утра, стараясь всячески замазать то, что он говорил. Стал поносить Федько и восхвалять Дыбенко, стал доказывать, что верных людей есть очень мало, что он считает верными только тт. Сталина, Ворошилова, Молотова, Буденного, Егорова, Щаденко и Хрулева, а остальные это сплошное сомнение. Это он повторял несколько раз. А когда я, возражая, дважды поставил в упор вопрос, а как же с Кагановичем, Вы явно забываете Кагановича и других членов П.Б., а нас с Хрулевым приплетаете некстати. Маршал заявил, что он имеет в виду только военную линию, а не партийную. Делясь после впечатлением от слышанного нами, мы с т. Хрулевым пришли к выводу, что, во-первых, у Егорова глубоко сидит старый эсер, рассматривающий исторические события с точки зрения не классовой борьбы, а борьбы личностей, явно переоценивая свою личность в исторических событиях. Во-вторых, Егоров внутренне глубоко недоволен политикой замалчивания личностей и особенно его личности, в-третьих, для него товарищи Фрунзе, Сталин, Ворошилов не являются ни авторитетами, ни уважаемыми товарищами. Скорее наоборот, и, в-четвертых, это то, что он, по существу, резко враждебен всей той политике, которая проводилась и проводится в отношении его личности, его ли только?..

Мы также твердо пришли к выводу, что если в нашем присутствии (комиссаров-большевиков) Егоров позволяет такие возмутительные разговоры и так резко выявлять недовольство своим историческим и прочим положением, то как же он говорит в кругу своих близких друзей, как Дыбенко, Буденный и другие. Считая это недопустимым со всех точек зрения, я решил Вас поставить об этом в известность как устно, так и письменно. Щаденко 5/ХII 37».

Тут все хороши – и вознесшийся в собственном величии Егоров, и, конечно, его заклятые дружки Щаденко с Хрулевым. Другие бы пожурили проспавшегося сотоварища, а эти сразу уселись наперегонки строчить донос…

* * *

21 и 22 января 1938 года в ЦК ВКП(б) разбиралось дело Маршала Советского Союза А.И. Егорова. Вместе с ним заслушивались также П.Е. Дыбенко с С.М. Буденным, которым предъявлялись аналогичные обвинения. Все трое решительно отвергли все обвинения в свой адрес, содержащиеся в доносах Щаденко и Хрулева, а также в показаниях некоторых арестованных.

Из протокола допроса А.И. Егорова от 11 мая 1938 года: «На разборе дела в ЦК 21–22 января я, Буденный и Дыбенко проводили крепко свою позицию и не сознались в своей антисоветской деятельности».

22 января 1938 года И.В. Сталин на закрытом совещании с военачальниками беспощадно критиковал маршалов Буденного, Егорова, командарма Дыбенко и других военачальников, грозя им расправой за участие в политических интригах и заговорах. Сталин сказал следующее: «Прежде всего, я хочу внести ясность в вопрос о характере совещания. Тут многие говорили о бытовых недостатках товарищей. Может создаться впечатление, что мы только рассматриваем морально-бытовую сторону товарищей, в частности Дыбенко. Это неправильно. Мы не Сольц. Его морально-бытовая сторона, взятая сама по себе, это мелочь, о которой не следовало бы рассуждать на таком совещании. Нет людей без недостатков. Один любит выпить. У других это превращается в болезнь. Таких людей мы лечим, но из партии не гоним. Таких людей мы перевоспитываем. Иные любят девочек. Это тоже нас мало интересует. Пусть себе с ними возятся сколько им угодно. У Дыбенко, видимо, это выходит грубее с насилием. Видимо – это болезнь. Тоже лечить можно. Ничего страшного в этом нет. Так что сама по себе, взятая в отдельности, морально-бытовая сторона нас мало интересует. Она играет тогда только роль, когда разложение сочетается с политическими преступлениями. Стало быть, главное не в этом. В чем же главное? Главное заключается в том, что наряду с раскрытием в армии чудовищного заговора продолжают существовать отдельные группировки, которые могут перерасти при определенных условиях в антипартийные, антисоветские группировки. В данном случае идет речь о такого именно рода группировке, которую мы имеем в лице Егорова, Буденного и Дыбенко. По-моему, Тимошенко здесь схватил суть этой группировки правильно. Это не группировка друзей, а группировка политических единомышленников, недовольных существующим положением в армии, а может быть, и политикой партии. Тут многие товарищи говорили уже о недовольстве Дыбенко, Егорова и Буденного. Само по себе недовольство отдельными моментами отношений к ним вполне законно. Мы не против того, чтобы товарищи были недовольны теми или иными фактами. Не в этом дело. Важно, чтобы они пришли и вовремя сказали Центральному Комитету, что тем-то и тем-то мы недовольны. Вот Егоров недоволен тем, что не выпячивают его роль и затирают в Царицынской операции. Недовольство, возможно, законное, и я не против такого недовольства, но он же мог прийти в ЦК и сказать, что я недоволен тем-то и тем, мы бы поправили нашу печать, или бы разъяснили Егорову, что его недовольство неправильное. Недовольны тем, что якобы их мало выдвигают. Это неправильно. Нас можно упрекнуть в том, что мы слишком рано или слишком много выдвигаем и популяризируем таких людей, как Буденный, Егоров и др. Нас нельзя упрекнуть в том, что мы затираем талантливых людей. Это все неправильно. Возьмем хотя бы такой факт, как присвоение звания Маршалов Советского Союза. Известно, что у нас пять Маршалов Советского Союза. Из них меньше всего заслуживал этого звания Егоров, я не говорю уже о Тухачевском, который, безусловно, этого звания не заслуживал, и которого мы расстреляли, несмотря на его маршальское звание. Законно заслужили звание Маршала Советского Союза Ворошилов, Буденный и Блюхер. Почему законно? Потому что, когда мы рассматривали вопрос о присвоении звания маршалов, мы исходили из следующего: мы исходили из того, что они были выдвинуты процессом гражданской войны из народа. Вот Ворошилов – невоенный человек в прошлом, вышел из народа, прошел все этапы гражданской войны, воевал неплохо, стал популярным в стране, в народе, и ему по праву было присвоено звание маршала. Егоров – выходец из офицерской семьи, в прошлом полковник – он пришел к нам из другого лагеря и относительно к перечисленным товарищам меньше имел право к тому, чтобы ему было присвоено звание маршала, тем не менее за его заслуги в гражданской войне мы это звание присвоили, чего же ему обижаться, чем он не популярен, чем его не выдвигает страна? Это неправильно. Откуда у нас вообще появились такие настроения? Эти настроения не наши, буржуазные настроения. Вот возьмите пример Бисмарка – это был крупнейший политический деятель Германии, в 60-х годах он стал премьер-министром Германии, затем через некоторое время им стали недовольны и назначили послом в Ленинград (правильно: Санкт-Петербург). Он не обиделся, но наоборот поехал, работал честно, затем несколько позже его вновь призвали и сделали премьер-министром. А ну, если нашего какого-либо наркома снять и направить на более низовую работу – он моментально обидится и полезет в какую-либо оппозицию, станет недоволен политикой партии, политикой правительства. Это не наши, не партийные настроения, это не наши, не партийные люди так могут рассуждать.

Ленин, как вам известно, специально писал, и было принято решение ЦК о том, что коммунист должен подчиняться любому решению. Специально даже было оговорено о том, что с ответственных постов направлять иногда на низовую работу к станку, в совхоз, в учреждение, на шахту и т. д. и выдвигать новых людей.

Так что, товарищи, зазнаваться нечего и лезть в обиду, что того-то не наградили, того-то мало выдвигают – неправильно. А по отношению к военным – это неправильно в особенности. В чем сила армии? Иные думают, что сила армии в хорошем оснащении техникой, техника-де решает все. Вторые думают, что армия крепка и вся сила ее в командном составе, – это также неправильно. Главная сила армии заключается в том, правильна или неправильна политика правительства в стране, поддерживают ли эту политику рабочие, крестьяне, интеллигенция. Армия ведь состоит из рабочих, крестьян и интеллигенции. Если политикой партии довольна вся страна, довольна будет и армия. Мы против политики нейтралитета в армии. Мы за то, чтобы армия была бы теснейшими узами переплетена с политикой правительства в стране. Правильная политика правительства решает успех армии. При правильной политике техника и командный состав всегда приложатся… Так что, товарищи, вы не очень зазнавайтесь. Если вы пойдете в противоречие с политикой партии и правительства, если вы эту политику не признаете – народ вас сметет, выгонит и не задумается над тем, что маршалы вы или нет, хорошие ли вы командиры или плохие. При правильной политике даже средние командиры могут сделать гораздо больше, чем самые способные командиры буржуазных государств, у которых политика неправильная, политика которых не поддерживается в армии массой солдат. Мой совет вам – не растрачивайте добытого авторитета перед народом, иначе он вас сметет и на ваше место выдвинет своих новых маршалов, своих новых командиров. Они будут, может быть, менее способными, чем вы, на первое время, но они будут связаны с народом и смогут принести гораздо больше пользы, нежели вы с вашими талантами».

25 января 1938 года Политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли по итогам обсуждения следующее постановление ЦК ВКП(б) «О недостатках в партийно-политической работе в РККА и мерах к их устранению» (протокол № 57): «СНК СССР и ЦК ВКП(б) устанавливают, что

а) первый заместитель народного комиссара обороны СССР т. Егоров А.И. в период его работы на посту начальника штаба РККА работал крайне неудовлетворительно, работу Генерального штаба развалил, передоверив ее матерым шпионам польской, немецкой и итальянской разведок Левичеву и Меженинову. СНК СССР и ЦК ВКП(б) считают подозрительным, что т. Егоров не только не пытался контролировать Левичева и Меженинова, но безгранично им доверял, состоял с ними в дружеских отношениях;

б) т. Егоров, как это видно из показаний арестованных шпионов Белова, Гринько, Орлова и других, очевидно, кое-что знал о существующем в армии заговоре, который возглавлялся шпионами Тухачевским, Гамарником и другими мерзавцами из бывших троцкистов, правых, эсеров, белых офицеров и т. п. Судя по этим материалам, т. Егоров пытался установить контакт с заговорщиками через Тухачевского, о чем говорит в своих показаниях шпион из эсеров Белов;

в) т. Егоров безосновательно, не довольствуясь своим положением в Красной Армии, кое-что, зная о существующих в армии заговорщических группах, решил организовать и свою собственную антипартийного характера группу, в которую он вовлек т. Дыбенко и пытался вовлечь в нее т. Буденного. На основании всего указанного СНК СССР и ЦК ВКП(б) постановляют:

1. Признать невозможным дальнейшее оставление т. Егорова А.И. на руководящей работе в Центральном аппарате Наркомата обороны ввиду того что он не может пользоваться полным политическим доверием ЦК ВКП(б) и СНК СССР.

2. Освободить т. Егорова от работы заместителя наркома обороны.

3. Считать возможным в качестве последнего испытания представление т. Егорову работы командующего одного из не основных военных округов. Предложить т. Ворошилову представить в ЦК ВКП(б) и СНК СССР свои предложения о работе т. Егорова.

4. Вопрос о возможности оставления т. Егорова в составе кандидатов в члены ЦК ВКП(б) поставить на обсуждение очередного Пленума ЦК ВКП(б).

5. Настоящее постановление разослать всем членам ЦК ВКП(б) и командующим военными округами.

Председатель СНК СССР Молотов. Секретарь ЦК Сталин».

ЦК ВКП(б) и СНК СССР согласились с предложением Ворошилова назначить маршала А.И. Егорова на должность командующего войсками Закавказского военного округа.

Аналогичное постановление в тот же день было принято и в отношении командарма 2-го ранга П.Е. Дыбенко, которого освободили от должности командующего войсками Ленинградского военного округа.

Из постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 25 января 1938 г. (пункт 3 «о т. Дыбенко»): «СНК СССР и ЦК ВКП(б) считают установленным, что:

а) т. Дыбенко имел подозрительные связи с некоторыми американцами, которые оказались разведчиками, и недопустимо для честного советского гражданина использовал эти связи для получения пособия живущей в Америке своей сестре.

б) СНК СССР и ЦК ВКП(б) считают также заслуживающим серьезного внимания опубликованное в заграничной прессе сообщение о том, что т. Дыбенко является немецким шпионом. Хотя это сообщение опубликовано во враждебной белогвардейской прессе, тем не менее, нельзя пройти мимо этого…

в) т. Дыбенко вместо добросовестного выполнения своих обязанностей по руководству округом систематически пьянствовал, разложился в морально-бытовом отношении, чем давал очень плохой пример подчиненным.

Ввиду всего этого СНК СССР и ЦК ВКП(б) постановляют:

1. Считать невозможным дальнейшее оставление т. Дыбенко на работе в Красной армии.

2. Снять т. Дыбенко с поста командующего Ленинградским военным округом и отозвать его в распоряжение ЦК ВКП(б).

3. Предложить т. Маленкову внести свои предложения о работе т. Дыбенко вне военного ведомства.

4. Настоящее постановление разослать всем членам ЦК ВКП(б) и командующим военными округами».

25 января Егоров и Дыбенко были сняты с занимаемых должностей. Тогда же пленумом Ленинградского обкома ВКП(б) было принято решение: «В связи со снятием т. Дыбенко П.Е. с поста командующего ЛВО за ряд проступков – вывести т. Дыбенко П.Е. из состава членов бюро ОК и членов обкома ВКП(б)».

В начале января 1938 года П.Е. Дыбенко и вовсе уволили из РККА. Опальный командарм 2-го ранга получает назначение заместителем наркома лесной промышленности СССР. Отныне его задача – курировать лагеря с заключенными, занимающимися лесоповалом. О том, какие чувства испытывал Дыбенко, получив уведомление об увольнении из РККА, можно только догадываться. Ведь это означало полный крах всех его надежд на будущее восхождение к вершинам власти, о чем он так долго и истово мечтал. Теперь уже надо было думать не о карьере, а о том, как спасти свою жизнь.

Заметим, что до Дыбенко пост заместителя наркома лесоповала занимал первый начальник ГУЛАГа комиссар госбезопасности 2-го ранга Лазарь Иосифович Коган, сменил же Дыбенко комиссар государственной безопасности 3-го ранга Соломон Рафаилович Мильштейн. И тот и другой – люди столь же достойные, как и Павел Ефимович.

Разумеется, новое назначение Дыбенко было временным. За две недели своей деятельности в ранге замминистра Дыбенко, разумеется, ничего на новом поприще сделать не успел, да, думается, и не пытался. Гримаса судьбы: начав карьеру революционером и ниспровергателем старых порядков, на своей последней должности Дыбенко сам оказался заурядным вертухаем.

Что касается Марашала Советского Союза С.М. Буденного, то он отделался всего лишь внушением, чтобы на будущее знал, с кем водить дружбу, и был оставлен в должности командующего войсками столичного округа. Видимо, связи Буденного со Сталиным и Ворошиловым оказались более прочными, чем у Егорова и Дыбенко. Отметим, что, принимая решение по Дыбенко, И.В. Сталин, во-первых, не торопился, а, во-вторых, заручился поддержкой всего ЦК. Далеко не по каждому командарму СНК СССР и ЦК ВКП(б) писали совместные постановления! Обычно их просто арестовывали. Именно так были арестованы командующий Киевским округом командарм 1-го ранга И.Э. Якир, Харьковского округа – командарм 2-го ранга И.Н. Дубовой, Забайкальского округа – командарм 2-го ранга М.Д. Великанов, Приморской группы войск ОКДВА – командарм 2-го ранга М.К. Левандовский и другие. К Дыбенко и здесь отношение было особое. Он по-прежнему оставался легендой Октября, и это требовало к нему особого подхода. Возможно, что затягивая, сколько это было возможно, решение по его вопросу, Сталин явно ждал от Павла Ефимовича некого ответного шага, возможно, покаяния, возможно, чего-то еще. Но Дыбенко намеков вождя так и не понял.

Лишь 30 января 1938 года, потрясенный содержанием постановления ЦК и СНК, Дыбенко обратился к Сталину со следующим письмом: «Дорогой тов. Сталин! Решением Политбюро и Правительства я как бы являюсь врагом нашей родины и партии. Я живой, изолированный, в политическом отношении, труп. Но почему, за что? Разве я знал, что эти американцы, прибывшие в Среднюю Азию с официальным правительственным заданием, с официальными представителями НКИД и ОГПУ, являются специальными разведчиками. На пути до Самарканда я не был ни одной секунды наедине с американцами. Ведь я американским языком не владею… О провокаторском заявлении Керенского и помещенной в белогвардейской прессе заметке о том, что я якобы являюсь немецким агентом. Так неужели через 20 лет честной, преданной Родине и партии работы белогвардеец Керенский своим провокаторством мог отомстить мне? Это же ведь просто чудовищно. Две записки, имеющиеся у тов. Ежова, написанные служащими гостиницы “Националь”, содержат известную долю правды, которая заключается в том, что я иногда, когда приходили знакомые ко мне в гостиницу, позволял вместе с ними выпить. Но никаких пьянок не было. Я, якобы, выбирал номера рядом с представителями посольства? Это одна и та же плеяда чудовищных провокаций… У меня были кулацкие настроения в отношении колхозного строительства? Эту чушь могут рассеять т.т. Горкин, Юсупов и Евдокимов, с которыми я работал на протяжении последних 9 лет… Я понимаю, что я не буду возвращен в армию, но я прошу, и я на это имею право, дать мне возможность остаток моей жизни отдать целиком и полностью делу строительства социализма в нашей стране, быть до конца преданным солдатом ленинско-сталинской партии и нашей Родины. Тов. Сталин, я умоляю Вас дорасследовать целый ряд фактов дополнительно, и снять с меня позорное пятно, которое я не заслуживаю».

Над этим письмом и историки, и писатели смеются вот уже более семидесяти лет. А ведь зря смеются! Знал ли Дыбенко о том, что американцы разговаривают на английском языке или не знал, это не важно. Важно иное! Для той ситуации письмо написано просто гениально. Да, оно демонстрирует идиотизм автора, но идиотизм анекдотический. Но если автор шут гороховый, то, согласитесь, какой с него тогда спрос? Идиот не опасен, именно потому, что он идиот. По существу, письмо с откровениями по «американскому языку» могло стать реальным шансом к спасению жизни Павла Ефимовича. Ведь над идиотом-автором можно было от души посмеяться, а потом просто убрать с глаз долой. Назначение Дыбенко заместителем наркома лесной промышленности как раз и могло быть результатом именно такого решения Сталина, который, как мы уже говорили, в той непростой внутриполитической обстановке не особенно желал кровавой расправы над живым символом Великого Октября. Возможно, все бы так и вышло. Но именно в это время начались массовые аресты рядовых заговорщиков правой группы Егорова – Дыбенко. Брать чужую вину на себя они, разумеется, не собирались, а потому начали выкладывать следователям такое, что теперь ни о каком смешном письме никто уже и не вспоминал. Что касается Дыбенко, то он мгновенно превратился из шута в одного из главных военных заговорщиков. Шутки закончились.

Что касается письма, то оно через особый сектор ЦК ВКП(б) и секретаря А.Н. Поскребышева попало в руки Сталина. Прочитав его, Сталин оставил на письме пометку: «Ворошилову».

И не более того. Это могло означать только одно – для Сталина Дыбенко, как бывший соратник, перестал существовать, ну а коль он все еще имел звание командарма, то Сталин и переадресовал дыбенковское письмо Ворошилову. К тому же данная резолюция предназначалась всего лишь для информации Ворошилова, и не более того. Бывший любимец партии, ее капризный принц окончательно низвергался со своего пьедестала героя Октябрьской революции.

Что творилось на душе Дыбенко, когда он вступил в столь далекую от его разумения должность замнаркома лесной промышленности, ведь если раньше ему приходилось командовать матросами и красноармейцами, то теперь предстояло решать судьбы заключенных? Впрочем, думаю, судьбы миллионов зэков Павла Ефимовича волновали меньше всего. На кону была его собственная судьба, и надо было думать, как спасать свою шкуру. Возможно, Дыбенко надеялся, что ссылкой в «леспромхоз» его наказание и ограничится, и Сталин в очередной раз пожалеет непутевого, но заслуженного революционера. Надежда, как известно, умирает последней. Наверняка Дыбенко надеялся, что все будет, как в далеком 1918 году, когда они с Коллонтай встали в оппозицию самому Ленину. Тогда ведь Дыбенко также обвиняли в измене советской власти, но он тогда так же поклялся, что исправится, и его простили. Как знать, может быть, все обойдется и на этот раз?

* * *

Интересно, что за месяц до двадцатилетнего юбилея РККА, отсчитывавшей начало своего рождения с боев под Нарвой 23 февраля 1918 года, 24 января 1938 года Сталиным была учреждена первая советская медаль «20 лет РККА». Ею награждали тех, кто особо отличился в боях Гражданской войны. Казалось бы, что одному из первых в самой торжественной обстановке эту медаль должны были бы вручить П.Е. Дыбенко. Как-никак, именно он командовал отрядом матросов под Нарвой в день образования РККА. И если именно 23 февраля объявлен днем РККА, то и он по логике должен был самым первым получить эту награду. Списки первых награжденных медалью «20 лет РККА» утверждал сам Сталин. Нам неизвестно, подавал ли фамилию Дыбенко в списках на награждение нарком Ворошилов и его оттуда лично вычеркнул своим знаменитым синим карандашом Сталин, или же имя Дыбенко еще до этого убрал сам Клим Ефремович. Как бы то ни было, но медаль «20 лет РККА» Дыбенко не получил. Такая открытая демонстрация неуважения к прошлым заслугам героя Октября не могла сулить ничего хорошего. Понимал ли Дыбенко, что топор возмездия уже завис над его головой, или же по-прежнему слепо верил в свою всегдашнюю удачу и в то, что его, легендарного председателя Центробалта, человека, которому советская власть обязана самим фактом своего появления, никогда не посмеют тронуть. Этого мы уже с вами не узнаем… Впрочем, думать Дыбенко надо было уже не о медалях…

Переходя к теме ареста Дыбенко, мы сразу же попадаем в область легенд и выдумок, которыми до настоящего времени окутана эта часть жизни нашего героя. Вот типичный пример исторического подхода к этому вопросу. Один из многочисленных биографов Павла Ефимовича, Ю. Корчагин, в своей статье «Красные командиры» пишет об аресте Дыбенко следующим образом: «Арестовали его на заседании бюро райкома партии в 1937 году при Ежове. Поднялся член бюро, начальник райотдела НКВД, и неожиданно для большинства объявил командарма Дыбенко врагом народа, подлежавшим аресту. Дыбенко растерялся, не поверив, что эти страшные слова сказаны про него. Вошли двое в форме и заломили ему руки, сняли ремень с шашкой и наганом в красивой кобуре, сорвали петлицы, вывернули карманы. Все члены бюро попрятали глаза от его тяжелого властного взгляда. Дыбенко увели в никуда, а заседание бюро продолжилось».

Не знаю, откуда Ю. Корчагин взял данные, о которых написал, но в вышеприведенном абзаце нет ни слова правды. Ни на каком заседании бюро райкома Дыбенко никто не арестовывал. Арестован он был в Перми, куда прибыл, как замнаркома лесной промышленности, для инспектирования лесхозов. Ирония судьбы – инспектируя зэков на предмет ужесточения их содержания, он сам стал зэком…

Уже из этого становится понятным, что замнаркома лесной промышленности нечего делать на заседании какого-то райкома города Перми. Что он вообще мог там обсуждать? Если уж замнаркома и мог с кем-то держать совет, так это с секретарем Уралобкома ВКП(б), куда входила тогда в партийном подчинении Пермь. К тому же арестовали Павла Ефимовича не в 1937 году, а в 1938-м. Ну и совсем уже идиотски звучит утверждение о том, что с Дыбенко «сняли ремень с шашкой и наганом в красивой кобуре, сорвали петлицы». Когда это у нас наркомы лесной промышленности ходили с шашками и револьверами?

Увы, Ю. Корчагин в своих фантастических сочинениях относительно ареста и всех последующих событий, связанных с Дыбенко, не одинок. Надуманность и откровенная ложь до сегодняшнего дня окружают все, что связано с политическими процессами 1937–1938 годов, и в особенности с т. н. заговором военных. А потому мы не будем в данном случае верить многочисленным сказочникам, а будем верить исключительно документам, которые, как это не покажется странным нынешним либералам, способны вывести нас на тропу истины в дебрях сочиненных небылиц.

Что же нам говорят реальные документы? А говорят они следующее. Постановление об аресте П.Е. Дыбенко, утвержденное заместителем начальника Пермского городского отделения НКВД лейтенантом госбезопасности Белкиным, датировано 26 февраля 1938 года. В литературе, посвященной Дыбенко, как правило, пишется, что он был арестован в Свердловске. Это не соответствует истине. Документы свидетельствуют, что Павла Ефимовича арестовали именно в Перми, где он проживал в Центральной городской гостинице, занимая номер 90 «люкс».

При аресте Дыбенко заполнил анкету арестованного, вписав в нее следующие данные: «Дыбенко Павел Ефимович, командарм 2-го ранга, бывший рабочий, член РСДРП(б) с 1912 г., русский, гражданин СССР, судим в 1918 г., по суду оправдан. Жена – Зинаида Викторовна, домохозяйка. Сын гражданки Лев и совместный сын Владимир – 5 лет. Родственники: сестра Мария – в Новозыбкове, брат – работает в Саратове в воинской части, сестра в Америке, адреса и связи не имею».

По результатам произведенного обыска был составлен протокол. Так как на момент ареста Дыбенко проживал в гостинице, обыскивать было в принципе нечего. В протоколе обыска значатся три ордена Боевого Красного Знамени №№ 10636, 436, 105, орден Красной Звезды № 190, удостоверение члена ЦИК СССР № 105, удостоверение НКО № 150, партийный билет № 0275363, мелкокалиберная винтовка, двуствольное ружье с нарезными стволами и боевые патроны к ней, охотничье ружье «Штуцер» и… таджикский ковер старинной работы.

Что касается винтовок, ружей и штуцера, то с ними все понятно – весь этот арсенал предназначался для охоты, которую предполагалось устроить в пермских лесах для замнаркома. Увы, но Дыбенко даже в последние дни своей начальнической жизни остался верен себе и в Пермь приехал, как мы понимаем, не столько работать, сколько поохотиться. Но для чего Дыбенко понадобилось тащить в Пермь «таджикский ковер старинной работы», совершенно непонятно. Можно предположить, что Павел Ефимович предполагал расстреливать пермских лосей с кабанами, лежа не в снегу, а на старинном таджикском ковре. В принципе для этой цели у местных егерей имелись и свои дерюги, но знаменитый революционер желал бить лосей, возлежа исключительно на антиквариате. Даже на краю бездны Дыбенко вел себя как капризный барин.

Уже через день после ареста, 28 февраля 1938 года, П.Е. Дыбенко пишет признательно-покаянное заявление: «Народному комиссару Внутренних Дел СССР Н.И. Ежову (так написано П.Е. Дыбенко. – В.Ш.) от арестованного П.Е. Дыбенко. Заявление. Для моего ареста я дважды имел возможность прийти в Центральный Комитет или к Вам лично и сознаться во всех своих тяжких преступлениях против партии и советского народа. Я этого не сделал, т. к. надеялся, что мне удастся скрыть преступления мои и лиц, связанных со мной по антисоветской деятельности по организации правых в РККА. Начиная с 1927 года и особенно с 1928 года, после назначения меня комвойсками Средне-Азиатского ВО (военного округа. – В.Ш.), у меня складываются антисоветские взгляды. Вначале это шло на почве недовольства моим служебным положением и лично к К.Е. Ворошилову, а затем на почве несогласия с политикой партии, осуществляющей социалистическую реконструкцию страны.

На базе своих антипартийных и антисоветских настроений я постепенно сблизился с Егоровым А.И. и Буденным С.М., в лице которых я нашел своих единомышленников, также резко недовольных своим служебным положением и руководителем Красной Армии К.Е. Ворошиловым. Егоров и Буденный были лично связаны с руководителями правых, в частности с Рыковым и Бубновым. Под их влиянием они полностью стали на позиции правых. А к 1933 году и мои контрреволюционные взгляды оформились окончательно, и я также целиком стал на позицию правых. Так сложилось руководство правых в РККА, в которое входили Егоров, Буденный и я – Дыбенко, то, что получило название “триумвирата”.

Наша организация правых РККА, связанная главным образом, через Егорова с центром организации правых в СССР (с Рыковым, Бухариным, Бубновым) должна была обеспечить вооруженную поддержку антисоветского переворота, приготовляющегося правыми. Помимо этого мы проводили вредительскую работу в армии, подготовляли поражение РККА в будущей войне.

К руководству нашей антисоветской организации примыкали: Левандовский, возглавлявший правых в Закавказье, комкор Ефремов, комкор Апанасенко, комкор Гродовиков, комкор Грачев и ряд других, в т. ч. бывших конармейцев, связанных по контрреволюционной работе с Буденным и имевших свои связи среди конников и казачества.

Мы проводили широкую вербовку в нашу организацию среди недовольных и антисоветски настроенных из комсостава. Через Егорова наша организация правых в РККА с 1935 года установила связь с антисоветским военным заговором, в частности с Тухачевским. Я рассказал все подробно. На первом же допросе я решил ничего не скрывать, и говорить всю правду и хотя бы в малейшей степени искупить свою вину перед родиной и партией. 28.2. 1938 г. П. Дыбенко».

Относительно сути заявления Павла Ефимовича мы еще поговорим ниже, сейчас же нас интересует, почему Дыбенко столь быстро дал признательные показания.

* * *

О допросах в застенках НКВД в 1937–1938 годах ходит много слухов и разговоров, а еще больше написано всяческих ужасов. Пишут и говорят о том, что арестованных там обязательно пытали, обязательно шантажировали и, не вынеся побоев, те просто вынуждены были давать признательные показания на себя и клеветать на сослуживцев и друзей. Разумеется, пишут и о том, как жестоко пытали и Дыбенко, не приводя при этом никаких документальных доказательств.

Вот типичный пример. Небезызвестный Рой Медведев в одной из своих книг утверждает, что «Павла Ефимовича перед допросом сажали для “раздумий” на цементный пол и накрывали ящиком (объемом в один кубометр), в котором с четырех сторон торчали острые гвозди (изобретение финской охранки). Вверху была решетка, через которую один раз в сутки его осматривал врач. И только после такой экзекуции его вызывали для дачи “нужных” показаний… Скорее всего, в этом ящике он и скончался. После этого случая Берия издал указ о прекращении практики пыток».

Сразу возникает вопрос, а откуда получена информация? Если из документов, то из каких именно? Если это рассказал некий раскаявшийся сотрудник НКВД, то приведите его ФИО. Увы, ничего этого Р. Медведев не пишет. Историк призывает верить ему на слово, а почему мы должны верить в идиотский ящик с гвоздями?

Еще один вопрос, а зачем было придумывать всю эту хрень с гвоздями и решеткой? Не проще было бы просто отлупить или переломать ноги, если энкавэдэшникам уж так хотелось сломить волю легендарного революционера? Или они проводили некое исследование о внедрении новых эффективных мер воздействия на подследственных? Никого из арестованного комсостава в ящики не засовывали, а вот для Дыбенко сколотили персональный. Зачем? Может быть, в каком-то одесском ЧК 20-х годов какой-то садист мог придумать что-то подобное, но и то ненадолго. Сочинители страшилок забывают, что НКВД никогда не занималось самодеятельностью и все, даже допросы с пристрастием, были строго регламентированы. Заметим, что и сидел Павел Ефимович уже не в эпоху Ежова, а в эпоху Берии, когда нравы даже в застенках НКВД были куда более либеральными.

И наконец, третий вопрос, а зачем вообще было засовывать Дыбенко в ящик с гвоздями? Каких «нужных» показаний от него еще ждали, когда он сразу же совершенно добровольно рассказал столько, что этого бы с лихвой хватило на десять смертных приговоров?

Трудно отрицать, что фактов избиений подследственных в эпоху Берии вообще не было. Но насколько они были повсеместными и обязательными для всех арестованных? Мы знаем об избиениях прежде всего со слов самих бывших арестованных. Но можно ли им полностью доверять? Ведь, выдав своих товарищей и узнав впоследствии, что об их клевете стало всем известно, у выдавших оставался лишь один шанс хоть как-то сохранить свое лицо – это сочинять рассказы о нечеловеческих побоях, о том, что они просто вынуждены были оклеветать своих товарищей под воздействием невероятнейших пыток. Но были ли пытки? На самом деле все сильно преувеличено. Если следователи и били арестованных, то без всяких изощрений, а просто кулаком в лицо. Конечно, это и больно, и обидно. Но ведь и арестанты были не какими-нибудь курсистками, а людьми, прошедшими и войны, и революции, направлявшими на смерть тысячи других людей и в свое время с легкостью подписывавшими смертные приговоры другим. Им ли раскисать от нескольких ударов кулаком, ведь почти все «коллеги» Дыбенко по арестам значатся в нашей истории, как самые несгибаемые и стойкие революционеры! Кроме этого, физическую силу применяли, разумеется, к тем, кто какое-то время упорствовал. Тех, кто сразу же начинал активно сотрудничать со следствием, бить было просто излишним.

Изучая «дело Дыбенко», у меня создалось впечатление, что никаких пыток лично к нему вообще не применялось. Это не случайно. Дыбенко до этого уже пять раз оказывался под арестом, и всегда, как мы знаем, сценарий был один и тот же – всегда Павел Ефимович сразу же сознавался во всех своих грехах, всегда бесконечно каялся перед арестовавшей его властью и всегда с потрохами выдавал своих подельников. Так было в 1915-м и в 1916 годах в Гельсингфорсе, так было в марте 1918 года в Москве, так было летом и осенью того же 1918 года в Севастополе и в Симферополе. При этом никто Дыбенко никогда не бил. Павлу Ефимовичу достаточно было только пригрозить, и он сразу же начинал давать покаянные показания. Надо ли удивляться, что и в 1938 году Дыбенко повел себя точно так же! В пользу того, что он во всем сознался сразу и без всякого физического воздействия начал давать исчерпывающие показания, говорят несколько фактов, которые можно почерпнуть, листая дело Р-23485.

Итак, арестован Дыбенко был в Перми поздним вечером (23.00) 26 февраля. После ареста он сразу же был этапирован в Москву поездом. На обыск, составление актов и доставку к поезду надо было некоторое время. Поэтому фактически отправили из Перми Павла Ефимовича не ранее утра 27 февраля.

Сегодня поезд Пермь – Москва находится в пути почти сутки, в 30-х годах прошлого века это время составляло около полутора суток. Поэтому в Москву пермский поезд (при условии, что Павла Ефимовича отправили в Москву немедленно) прибыл самое раннее утром 28 февраля, а скорее всего даже днем.

После этого Дыбенко перевезли во Внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке, где оформили поступление, описали личные вещи и т. д. На все это тоже надо было некоторое время. Поэтому 28 февраля Дыбенко оказался в камере самое раннее в середине дня, а то и вовсе ближе к вечеру. На заявлении же П.Е. Дыбенко стоит также дата 28 февраля. Получается, что оно было написано днем или вечером того же дня, как Дыбенко был помещен во Внутреннюю тюрьму НКВД. При этом ни 26, ни 27, ни 28 февраля никакие допросы П.Е. Дыбенко не запротоколированы, так как их попросту не было. Это значит, что свое заявление Дыбенко писал по собственной инициативе. В принципе это чувствуется и по самому характеру написанного.

Для чего же тогда было лупить Дыбенко, если он написал свое покаянное заявление еще до первого официального допроса?! Как в камеру попал, так сразу сел за стол и все как есть настрочил. Другой на его месте хотя бы первого допроса подождал, а этот вот не утерпел, так хотелось во всем покаяться и всех подельников выдать. На последующих допросах следователю оставалось только уточнять детали да расспрашивать о темных делах арестанта в более ранние годы.

Листая признательное заявление Дыбенко, я, разумеется, не нашел на его листах никаких «бурых пятен, похожих на кровь». Нет никаких «пятен» и на листах всех последующих протоколов допросов. Более того, почерк Дыбенко при написании всех бумаг весьма спокойный и уверенный. Второпях так никогда не напишешь, для этого надо и время, и спокойная обстановка. Все буквы в своем заявлении Дыбенко прописывал четко и красиво, причем даже с классическим нажимом, как это было принято раньше в русском правописании. Достаточно грамотно проставлены и знаки препинания. Зная малограмотность Павла Ефимовича, это говорит о том, что у него было время, чтобы обдумать все запятые.

Кроме этого, свою подпись Дыбенко делает с характерными для него элегантными завитушками. Особенно это бросается в глаза при написании буквы «Е», означающей отчество подписанта. Любопытно, что на нескольких приложенных к делу служебных документах доарестного периода, имеющих подпись Дыбенко, он выписывает литеру «Е» куда более небрежно. Это и понятно, бумаг у командующего военным округом было много, визировать их приходилось быстро, тут уж не до каллиграфии. А вот при написании признательного заявления Павлом Ефимовичем никто его дум явно не тревожил, а потому у Дыбенко было достаточно времени и на каллиграфические буквы, и на завитушки в своей подписи. Кстати, и листы последующих протоколов допросов он подписывал все той же каллиграфической подписью, со все той же щегольски витиеватой литерой «Е». Согласитесь, что избиваемый и замордованный человек этого делать никогда бы не стал! Какая там к черту каллиграфия, когда нос сломан и почки отбиты! Подписал кое-как протокол, и ладно, лишь бы в покое оставили.

Возникает законный вопрос, а почему Павел Ефимович столь быстро «раскололся», еще до первого допроса, и все как есть выкладывал, ведь можно было кое-какие вещи и утаить. А выкладывал он все от большого испуга. Дело в том, что художества Дыбенко и до революции (вспомним еще раз хотя бы самые негативные отзывы о нем в мемуарах матроса-большевика Ховрина, которого он посадил за решетку), и в годы Гражданской войны были хорошо всем известны. О том, что его предательства ни для кого не являются тайной, сам Дыбенко, разумеется, также знал. Этого он, кстати, не отрицал и во время следствия, говоря, что все годы жил в постоянном страхе, боясь разоблачений. А то, что никто прошлым Дыбенко до 1938 года не занимался, так это только по той причине, что он, как и С.М. Буденный, олицетворял для советского народа народного выдвиженца революционного времени. Если Буденный из простых казаков стал маршалом, то Дыбенко из простого матроса революция мгновенно сделала морским министром. В связи с этим разоблачение Дыбенко имело бы больше минусов для власти, чем плюсов. К этому надо прибавить и неутомимую деятельность по защите Дыбенко Александры Коллонтай, имевшую все еще огромные связи в большевистском руководстве. Любопытно, что, даже несмотря на свой развод с Павлом Ефимовичем, Коллонтай заботиться о своем бывшем муже так и не перестала.

Но только ли трусостью можно объяснить заявление от 28 февраля? Конечно же, нет! Строча заявление, Павел Ефимович знал, что делал. И торопился не зря! Прежде всего, Дыбенко не мог 28 февраля знать – арестованы или еще нет его подельники, и не начали ли они уже давать показания на него самого. Поэтому ему надо было торопиться. Ведь тот, кто первым «сливал» своих товарищей, сразу оказывался в заведомо более выгодной ситуации. Во-первых, именно его показания становились базовыми для последующих допросов других арестованных. Во-вторых, быстрое покаяние и раскаяние могло положительно отразиться на приговоре суда. Наконец, в-третьих, быстро оговорив других, Дыбенко мог излагать определенные факты, смещая акценты в свою пользу. Раньше при арестах он всегда именно так и поступал, причем эта тактика всегда срабатывала. Так что причин для быстрого написания покаянного заявления у Дыбенко было немало.

В отличие от Дыбенко, который сразу же во всем сознался и принялся униженно каяться, в схожей ситуации «народный» маршал С.М. Буденный, согласно существующей легенде, повел себя совершенно иначе. Когда к нему ночью приехал «чёрный воронок», легендарный маршал якобы встретил вооружённых ночных гостей с шашкой наголо и с криком «Кто первый!» бросился на гостей (по другой версии, выставил в окно пулемёт). Те поспешили ретироваться. Наутро Берия докладывал Сталину о необходимости ареста Будённого, в красках описав произошедшее событие. Сталин будто бы ответил: «Молодец, Семён! Так их и надо!» Больше Буденного уже не тревожили. По другой версии, расстреляв пришедших за ним чекистов из пулемета, Буденный бросился звонить Сталину: «Иосиф, контрреволюция! Меня пришли арестовывать! Живым не сдамся!» После чего Сталин якобы дал команду оставить Буденного в покое: «Этот старый дуралей не опасен».

В то, что Буденного вообще пытались арестовать и это не удалось, я не слишком верю. Тем более сомнительно, что Семена Михайловича пытались арестовывать не при Ежове, а при Берии. Вряд ли Сталин мог назвать Буденного «старым дуралеем», т. к. сам был на четыре года его старше, и т. д. Однако для нас важно, что в этой народной легенде Буденный предстает отчаянно смелым и решительным человеком, каким на самом деле он и был. Что касается Дыбенко, то подобных легенд о нем никто никогда не сочинял, не того калибра был…

Судя по документам, после написания покаянного заявления в «деле Дыбенко» последовала достаточно продолжительная пауза, которая вполне объяснима. В это время по всей территории СССР активно проходили аресты и первые допросы других участников «заговора правых». Информации о них хватало и без показаний Дыбенко, а потому его на время оставили в покое. Официальные допросы Павла Ефимовича начались лишь с мая 1938 года, когда в руках следователей оказались неопровержимые доказательства о конкретных планах заговора и составе заговорщиков. При этом во время всех допросов Дыбенко весьма активно сотрудничал со следствием.

Кстати, если другие арестанты 1937–1938 годов на допросах говорили мало, то Павел Ефимович стремится поведать обо всем как можно больше. При этом, рассказывая о своих предательствах и изменах революционерам и советской власти, Дыбенко постоянно приводит такие нюансы, которые никакой следователь знать и сочинить просто не мог. В ряде случаев он вообще рассказывает о том, о чем его даже не спрашивали. Показания Дыбенко изобилуют конкретными фактами, датами и именами. При этом ответы не лаконичны, а весьма подробны, занимая порой более страницы убористого текста. Если бы показания у Дыбенко действительно получали силой, то они должны были быть куда более сдержанными и немногословными, а здесь целые сочинения с лирическими отступлениями! Удивительная словообильность могла быть лишь следствием того, что обвиняемый сотрудничал со следствием, причем сотрудничал максимально активно, рассказывая даже то, о чем его и не спрашивали. Для чего же это делал Дыбенко? Ответ однозначен – для того, чтобы спасти себя. Тактика покаяния и предательства, как мы уже говорили, не раз выручала его в прошлом, и он искренне надеялся, что она оправдает себя и в 1938 году.

Порой Павел Ефимович настолько увлекался, что начинал вспоминать былые обиды на старых товарищей и жаловаться на их несправедливое отношение к нему. Это я к тому, что, возможно, у кого-то возникла мысль, что коварный фальсификатор-следователь мог сам печатать протоколы, а потом силой заставлял бедного Павла Ефимовича их подписывать.

Согласитесь, никакой следователь никогда бы не стал заставлять Дыбенко лить бытовую грязь на свою бывшую жену Александру Коллонтай. Следователей интересовали антисоветские заговоры и возможное участие в них той же Коллонтай, но никак не разборки на коммунальной кухне бывших супругов. Так что и здесь мы видим только личную инициативу Павла Ефимовича, который далеко не по-мужски пытался обгадить свою бывшую супругу. Ну и, наконец, бесконечные дешевые покаяния, признания в любви к советской власти Дыбенко в ходе допросов, его униженные просьбы о снисхождении, которые в конце концов выведенный из терпения следователь вынужден был просто обрывать на полуслове.

Так для чего же надо было бить Павла Ефимовича? А потому кошмарные истории о немыслимых пытках, которым якобы подвергался Дыбенко в застенках НКВД, следует оставить на совести политических деятелей и журналистов хрущевской «оттепели». Впрочем, понять их по-человечески можно. Как внятно объяснить советским людям, почему легендарный матрос революции Павел Дыбенко выдал вся и всех? Выход только один – поведать о его пытках, которые были настолько ужасными (вот даже в ящик финский с гвоздями сажали!), что даже такой несгибаемый герой их не выдержал. Сочиненными страшилками достигалось сразу два результата. Во-первых, максимально демонизировалось сталинское НКВД. Во-вторых, реабилитировался сам предатель, который вызывал у общественности уже не презрение, а понимание и сочувствие. В целом же такой прием обеления провокаторов и предателей весьма не нов и достаточно хорошо отработан.

К середине июля 1938 года Дыбенко рассказал следователям все, что знал и помнил. Затем наступила некоторая пауза. Следователи изучали и обобщали материалы. А Павел Ефимович, сидя в камере, ждал решения своей судьбы, надеясь, что и на сей раз ему удастся выкрутиться.

25 июля 1938 года заместитель начальника 6-го отдела 2-го управления НКВД старший лейтенант госбезопасности Казакевич подписал постановление об избрании меры пресечения и предъявление обвинения: «П.Е. Дыбенко изобличается в том, что являлся агентом царской охранки, агентом германской разведки, одним из руководителей антисоветской организации правых в РККА, проводил вредительскую и пораженческую антисоветскую деятельность. Настоящим постановлением Дыбенко Павел Ефимович обвиняется по статьям 58—1б, 58—6, 58–11, 58–13 УК РСФСР».

Жену П.Е. Дыбенко – Зинаиду Викторовну арестовали месяц спустя, приписав ей недонесение о вредительской деятельности мужа. Ее вынудили подписать два сфальсифицированных протокола допроса, содержащие обвинения в адрес супруга (по ее словам), от которых она вскоре отказалась. Особое совещание при НКВД СССР осудило З.В. Дыбенко к пяти годам исправительно-трудовых лагерей (по другим данным, к десяти годам). До этого приговора ее держали в тюрьме в ходе следствия свыше года. Супруге Дыбенко повезло. Она выжила в лагерях, впоследствии инициировала реабилитацию супруга, а заодно и себя. В последние годы жизни З.В. Дыбенко выступала перед пионерами с рассказами о своем муже – пламенном революционере, консультировала авторов книг, писавших в годы хрущевской «оттепели» о подвигах Павла Ефимовича.

Глава двадцать девятая

Следствие, суд, расстрел

Читая протоколы допросов Дыбенко, не может не вызывать удивления достаточно поверхностное отношение следователей к рассказам Дыбенко о его былых похождениях. По сути дела, следователи лишь констатировали факт того или иного негативного поведения Павла Ефимовича и шли дальше, не углубляясь особенно в данную тему. И это при том, что Дыбенко был весьма словоохотлив, всегда весьма подробно описывая и детали своих похождений, и фамилии подельников. Почему тактика следствия была именно такой, остается только догадываться. Возможно, боясь не предугадать реакцию Сталина на результаты «дела Дыбенко», следователи специально не лезли в нюансы. Возможно, следователи были не столь опытными. Однако, на мой взгляд, напрашивается иная причина такой тактики следствия. Думается, все дело было в том, что если другие арестованные за участие в военном заговоре отпирались и изворачивались, то Дыбенко с самого начал избрал совершенно противоположную тактику – полное раскаяние и выдача всех, с кем когда-либо имел хоть какое-то дело. При этом информация Дыбенко имела для следствия огромное значение, ведь, помимо показаний на допросах, Павел Ефимович так же активно вел себя и на очных ставках, где с большевистской честностью разоблачал своих бывших сотоварищей. Сегодня о таком поведении сказали бы, что «арестованный пошел по пути полного сотрудничества со следствием», и уже этим заслужил некоторое снисхождение к себе. Но и это не все! Как известно, на допросах других военачальников факты их измены приходилось в большинстве случаев выискивать по крупицам. Дыбенко же наколбасил за свою развеселую жизнь столько всего, что перед следователями стояла совершенно иная задача: попытаться, хотя бы в общих чертах, выяснить весь спектр художеств Павла Ефимовича, не говоря уже о том, чтобы углубляться в каждый эпизод в отдельности. При этом абсолютно понятно, что формально для высшей меры наказания хватило бы одного только факта предательства матросов-подпольщиков в Гельсингфорсе в 1915–1916 годах или уничтожения им большевистского подполья в Севастополе в 1918-м!

Откровенность Дыбенко в определенной мере следует отнести за счет того, что он совершенно не знал, что уже известно следователям, а что нет, боясь, что его могут уличить в обмане и, как следствие этого, в том, что он снова пытается обмануть следствие и «не разоружился». Еще раз вспомним, что, имея богатый опыт арестов, Дыбенко всегда придерживался одной тактики – все немедленно признавать и всех выдавать. Поэтому эту тактику он избрал в 1938 году. Читая признания Павла Ефимовича, поражаешься его авантюризму и беспринципности. Волей-неволей приходишь к выводу, что для Дыбенко не было ничего святого. Все революционные идеалы на самом деле были лишь ширмой, которую использовал в своих интересах совершенно случайный и никчемный человек, волею случая вознесенный на советский олимп.

Обвинительное заключение на П.Е. Дыбенко утвердили прокурор СССР Вышинский, начальник 2-го управления НКВД комбриг Федоров по преступлениям, предусмотренным статьями 58—1 «б», 6, 8, 11, 13 УК РСФСР: «2-м Управлением НКВД 26.02.1938 г. был арестован участник военно-фашистского заговора, бывший командующий Ленинградским военным округом командарм 2-го ранга Дыбенко Павел Ефимович. Следствием установлено, что Дыбенко в 1915 году был завербован для провокационной работы царской охранкой военного Балтийского флота и выдавал революционных матросов и большевиков. В 1918 году Дыбенко, будучи посланным ЦК КП(б) Украины на подпольную работу в Крым, при аресте белогвардейцами, выдал подпольный большевистский комитет и затем был завербован германскими оккупантами для шпионской работы. С 1918 года до момента ареста в 1938 году Дыбенко проводил шпионскую, а затем и пораженческую деятельность по заданию германской разведки. С 1926 года Дыбенко устанавливает связь с правыми в лице Егорова А.И., бывшего тогда командующим Белорусским военным округом, Левандовского – командующего Кавказской армией, и другими и, начиная с 1929 года, входит в руководство организации правых в РККА, связанной с Рыковым, Бубновым, Томским и другими руководителями правых.

Как участник руководства военной организации правых, Дыбенко проводил широкую вербовочную деятельность. Так им были завербованы: Малышев – бывший начальник штаба Среднеазиатского военного округа, Тимерман – начальник ВОСО Среднеазиатского военного округа, Почтарь – начальник разведотдела Среднеазиатского военного округа, Николаев – начальник штаба корпуса Ленинградского военного округа и др. По заданию германской разведки и руководства военной организации правых, Дыбенко проводил подрывную вредительскую деятельность в боевой подготовке, военном строительстве укрепленных районов и т. д. наряду с этим, он передавал систематически немецкой разведке (через агента этой разведки Граубмана) шпионские материалы о Среднеазиатском, Поволжском и Ленинградском военных округах, которыми он командовал.

В 1936 году Дыбенко через Егорова установил непосредственную связь с членом центра военно-фашистского заговора Тухачевским. Из руководства гражданской организации правых он был лично связан с Рыковым, Кабаковым, Криницким и Ходжаевым. Кроме связи с германской разведкой Дыбенко в 1924 и 1929 годах выполнял шпионские поручения американской разведки.

Дыбенко виновным себя признал полностью. Изобличен также показаниями Леваневского, Егорова, Варейскиса, Белицкого, Примакова, Гринштейна и др.

На основании изложенного, обвиняется Дыбенко Павел Ефимович, 1890 года рождения, уроженец города Новозыбков Черниговской области, бывший командующий Ленинградским военным округом, бывший член ВКП(б) с 1912 года, командарм 2-го ранга в преступлениях, предусмотренных статьями 58—1 «б», 6, 8, 11, 13 УК РСФСР.

Следственное дело по обвинению Дыбенко П.Е. подлежит рассмотрению Военной коллегии Верховного суда СССР с применением закона от 1 декабря 1934 года.

Обвинительное заключение составлено 27 июля 1938 года, г. Москва. Заместитель начальника отделения 2-го управления НКВД старший лейтенант государственной безопасности Казакевич. Подпись».

«Протокол заседания Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР от 28 июля 1938 года. Председатель армвоенюрист Ульрих. Члены: военюристы Мевжев и Горячев

секретарь: военный юрист 1-го ранга Костюшко. Заместитель прокурора Рогинский.

Слушали: дело с обвинениями Дыбенко Павла Ефимовича в преступлениях, предусмотренных статьями 58—1 «б», 58—8, 58–11, 13 УК РСФСР.

Постановили:

1. С обвинениями согласны и дело принять к производству.

2. Дыбенко Павла Ефимовича предать суду Военной Коллегии Верховного Суда РСФСР по статьям 58—1 «б», 58—8, 58–11, 13 УК РСФСР в порядке закона от 1.12.1934 г.

3. Дело заслушать в закрытом судебном заседании, без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей.

4. Мерой пресечения обвиняемому оставить содержание под стражей.

Председатель Ульрих. Подпись (сделана синим карандашом). Секретарь Костюшко. Подпись».

Расписка от 28 июля 1938 года о получении на руки копии обвинения. Роспись П.Е. Дыбенко сделана красным карандашом.

«Протокол закрытого судебного заседания выездной сессии Военной к Коллегии Верховного Суда Союза СССР от 29 июля 1938 года, г. Москва. Председатель Ульрих, члены суда Никитченко, Горячев, секретарь Костенко.

Заседание открыто в 12 часов 40 минут. Председатель объявил, что подлежит рассмотреть дело по обвинению Дыбенко Павла Ефимовича в преступлениях, предусмотренных статьями 58—1 «б», 58—8, 58–11, 13 УК РСФСР. Секретарь доложил, что подсудимый на суд доставлен и что свидетели по делу не вызывались.

Председатель удостоверился в самоличности подсудимого и спросил, вручена ли копия обвинительного заключения. Подсудимый ответил утвердительно.

Подсудимому разъяснили его права в суде и объявили состав суда. Подсудимый никаких ходатайств, а также отвода составу суда не заявил.

По предложению председателя, секретарь огласил обвинительное заключение.

Председатель разъяснил Дыбенко П.Е. сущность предъявленных ему обвинений и спросил, признает ли он себя виновным. Дыбенко П.Е виновным себя признал полностью, полностью подтвердив все свои показания данные на предварительном следствии. Дополнить мне нечего.

Судебное заседание закончено.

Дыбенко П.Е. дадено последнее слово: “Я прошу смягчить мне наказание. Все свои силы и знания отдам на дело социализма”.

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующим оглашен приговор.

В 13 часов 00 минут заседание закрыто. Председатель Ульрих. Подпись. Секретарь Костюшко. Подпись.

Приговорили: Дыбенко Павла Ефимовича лишить воинского звания командарма 2-го ранга и подвергнуть высшей мере уголовного наказания расстрелу с конфискацией всего, лично ему принадлежащего имущества. Приговор окончательный. На основании постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 г. подлежит немедленному исполнению.

Председатель Ульрих. Подпись. Секретарь Костюшко. Подпись».

Еще один лист в деле П.Е. Дыбенко. Это даже не лист, а четвертушка с изложением приговора. Поверх напечатанного на машинке текста роспись Павла Ефимовича, сделанная синим карандашом. В этой росписи уже нет присущих Дыбенко завитушек. Роспись лишь отдаленно напоминает его обычный стиль. Более того, рука знаменитого революционера предательски дрожит и где-то на середине росписи ломается грифель. Далее вместо обычной залихватской завитушки вверх, обломок грифеля чертит некую безвольную черту вниз, в никуда… Скажу честно, что глядя на эту бумагу, я испытывал чувство искренней жалости к Павлу Ефимовичу. До получения на руки этой бумаги, возможно, у него еще оставалась какая-то надежда. Получив же ее, он понял, что это конец не только всем его интригам и тщеславным надеждам, он понял, что это конец жизни. Я смотрел на дрожащую роспись, на уходящую вниз черту и от этого мне становилось не по себе. Ведь за этой росписью отчаяния Дыбенко ждала лишь неотвратимая и скорая смерть…

28 июля нарком НКВД Ежов представил на утверждение Сталина список лиц, подлежащих расстрелу, в котором было 139 фамилий. Сталин вычеркнул из списка фамилию только Егорова и наложил резолюцию: «За расстрел всех 138 человек».

В числе 138 приговоренных к расстрелу, помимо П.Е. Дыбенко, значились: командарм 1-го ранга И.П. Белов, командармы 2-го ранга И.Н. Дубовой, М.К. Левандовский (давшие показания на Дыбенко), А.И. Седякин, И.А. Халепский, М.Д. Великанов, комкоры И.К. Грязнов, С.Е. Грибов, Е.И. Ковтюх, В.К. Лавров, И.Ф. Ткачев, В.В. Хрипин, коринженер Н.М. Синявский, армейский комиссар 2-го ранга Я.К. Берзин, корпусной комиссар И.М. Гринберг, комдивы П.П. Ткалун (комендант Московского Кремля), В.С. Погребной и другие.

29 июля 1938 года П.Е. Дыбенко был расстрелян вместе с командующим Военно-морскими силами СССР В. Орловым и пятью командармами. В ряде источников местом расстрела значится подмосковный полигон Коммунарка. Революции пожирают своих детей… В тот день российская революция насытилась еще одним из своих птенцов.

«СПРАВКА Секретно. Приговор о расстреле Дыбенко Павла Ефимовича приведен в исполнение в гор. Москве 29.07. 1938 г. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в особом архиве 1-го спецотдела НКВД СССР том № 3, лист № 228. Начальник 12-го отделения 1-го спецотдела НКВД СССР лейтенант госбезопасности Шевелев».

В деле о реабилитации П.Е. Дыбенко имеется следующее письмо: «Указание начальнику управления милиции МВД Татарской АССР, начальнику 1-го спецотдела МВД СССР, Главному Военному прокурору. Прошу дать указание соответствующему отделу ЗАГС о выдаче гражданке Дыбенко З.В. свидетельства о смерти ее мужа Дыбенко П.Е. Сообщаю, что Дыбенко Павел Ефимович, 1890 г.р., был осужден Военной Коллегией Верховного Суда СССР и, отбывая наказание, умер 29 июля 1938 года. Зам председателя Военной Коллегии Верховного Суда СССР полковник юстиции Борисоглебский. 4.12.1956 г.»

Мы уже приводили цитату П.Е. Дыбенко из его многочисленных мемуаров об Октябрьской революции: «Пришло время показать, как надо умирать за революцию! Лучше умереть за свободу и чувство собственного достоинства, чем жить без того и другого». 29 июля 1938 года время умирать за революцию для Дыбенко пришло.

* * *

Что касается подельника П.Е. Дыбенко, Маршала Советского Союза А.И. Егорова, то он почти сразу после ареста начал давать признательные показания. Рассказал о своих старых связях с эсерами, заявил, что убежденным коммунистом никогда не был и на этой основе сплачивал вокруг себя всех недовольных порядками в стране, партии и РККА, возглавив организацию правых в армии. По его словам, в противовес этой организации в Красной Армии существовала группа Тухачевского, которого Егоров считал основным своим противником в борьбе за пост наркома обороны. Показал он также о своих связях с лидерами правых Рыковым и Бубновым, самих правых – с Ягодой, а того – с немцами, о подготовке переворота в Кремле и аресте Советского правительства и т. п. В целом ряде его показаний чаще всего упоминаются, как заговорщики: С.М. Буденный, П.Е. Дыбенко, С.Е. Грибов, Н.Д. Каширин и М.К. Левандовский…

Читая ответы Егорова на вопросы следователей Ямницкого и Казакевича, зафиксированные в протоколе допроса от 28 марта – 5 апреля 1938 года, находим признание: «Я, Егоров, вместе с Дыбенко и Буденным возглавлял руководство антисоветской организации правых в Красной Армии, имевшей своих участников в военных округах. Эта наша антисоветская организация была на особо законспирированном положении…»

Уже в 1937 году конкуренты Егорова командармы Уборевич, Белов, Фельдман дали достаточно показаний для его привлечения в качестве подозреваемого. Но Сталин отказался давать делу ход. В отношении Егорова, как и в отношении Дыбенко, он медлил до последнего, надеясь, что появятся хоть какие-то оправдательные показания в их адрес. Тем временем, оставшись на свободе, А.И. Егоров, вместо того чтобы унять прыть, стал, наоборот, ускоренно сколачивать новую группировку. После полного разгрома наиболее организованной и влиятельной группы Тухачевского у него появилась реальная возможность занять опустевшее место. При этом Егоров не понимал, что расправа над Тухачевским и его единомышленниками – это вовсе не единичная акция, а лишь начало великой чистки РККА. Понимая, что Буденный с Дыбенко не слишком надежны, да и реального толку от них немного, он начинает лихорадочно искать новых союзников. Самым крупным «приобретением» маршала Егорова оказался другой маршал – В.К. Блюхер.

Несмотря на все доказательства и признательные показания, Сталин раз за разом упрямо вычеркивал фамилию Егорова из расстрельных списков. Наконец, перед ним положили письмо Егорова, в котором он выразил готовность лично расстрелять свою жену. Это шокировало Сталина, ибо расстрелять жену Егоров просил лишь ради того, чтобы ему «дали какую-либо должность» – о чем он и просил в письме Сталина. 23 февраля 1939 года, в день Красной армии, А.И. Егорова наконец расстреляли.

Судя по всему, Сталин вообще не хотел уничтожать никого из группы Егорова. Самого Егорова, как мы знаем, он знал и высоко ценил по совместной боевой работе в годы Гражданской войны. Что касается Дыбенко и Буденного, то для всей страны, как мы уже говорили, они являлись живым олицетворением революционной эпохи. Именно поэтому Егоров с Дыбенко были арестованы самыми последними из всех других высших руководителей. Именно поэтому Сталин до самого последнего момента не давал согласия на расстрел Егорова. Именно поэтому он так быстро простил раскаявшегося Буденного. Что касается Дыбенко, то, несмотря на все его былые «подвиги», у Павла Ефимовича, на мой взгляд, все же имелся реальный шанс уцелеть. Не струсь он в последний момент на организованной Коллонтай встрече и признайся Сталину в своей заговорщицкой деятельности, тот, возможно, простил бы его, как и Буденного. Но Дыбенко в очередной раз струсил.

Глава тридцатая

Реабилитация и память

Сегодня и историки, и юристы, и общество стыдливо закрывают глаза на то, что реабилитация репрессированных военачальников, партийных и государственных деятелей была проведена в 50-х – 60-х годах куда более огульно, чем те расследования, по результатам которых данные начальники расстреливались. По существу, массовая реабилитация являлась политическим заказом Н.С. Хрущева, дабы одним махом объявить всех врагов Сталина честными большевиками. Автоматически получалось, что погубивший столько честных и благородных людей Сталин сам становился «врагом советского народа». Помимо этого, данной акцией Хрущев морально реабилитировал себя перед обществом за личные репрессалии 30-х годов, а заодно, получал в союзники часть политической элиты, потерявшей близких при Сталине, одобрение либералов и понимание на Западе.

Чтобы понять всю поверхностность и лживость всей кампании реабилитации, мы разберем ее механизм на примере реабилитации Павла Ефимовича Дыбенко. В большинстве случаев реабилитация конкретного «врага народа» начиналась с запроса кого-то из членов семьи с требованием разобраться с несправедливым приговором, вынесенным их родственнику.

В случае с Дыбенко таким побудителем стала его жена: «Главному военному прокурору от Дыбенко Зинаиды Викторовны. Прошу Вас пересмотреть дело моего мужа Дыбенко Павла Ефимовича. Одновременно прошу пересмотреть мое дело. Результат прошу сообщить мне по временному адресу: г. Москва-85, 1-й Нижне-Михайловский проезд… 12 апреля 1956 г.».

При этом вдова Павла Ефимовича обратилась за поддержкой к такому авторитету, как Маршал Советского Союза С.М. Буденный. Семен Михайлович вообще был человеком отзывчивым. Ну, обратилась вдова Дыбенко, попросила, не отказывать же ей. С самого маршала не убудет. Трудно сказать, был ли Буденный ознакомлен с материалами следствия по Дыбенко, читал ли его обвинения в свой адрес.

В деле о реабилитации П.Е. Дыбенко имеется записка С.М. Буденного: «В Главную военную прокуратуру Павла Ефимовича Дыбенко я знаю очень хорошо по совместной службе в Первой Конной Армии, где он командовал дивизией, а затем в бытность его командующим САВО. Кроме того, я знал Дыбенко и как снабженца РККА, и как командующего ЛВО. Дыбенко с порученной ему работой справлялся. Родине и партии был предан и врагом Советской родины, Коммунистической партии и Советского народа быть не мог. Маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный. 26 апреля 1956 г.». Текст написан ручкой торопливо и неряшливо, а потому выглядит не более чем формальная отписка.

Никаких фактических доказательств С.М. Буденный в защиту Дыбенко не приводит. Он просто пишет, что врагом народа, по его, Буденного, мнению, Павел Ефимович быть не мог. И не более того. При этом маршал деликатно умалчивает как о факте существования в 30-х годах сразу нескольких заговорщицких групп в руководстве РККА, так и о том, что сам он вместе с невинным Дыбенко состоял в одной из таких групп.

Помимо С.М. Буденного, вдова Дыбенко посетила генерала армии Хрулева и генерала Тодорского, которые также написали свои записки относительно П.Е. Дыбенко. Из записки генерала армии А.В. Хрулева: «Павел Ефимович Дыбенко был известным человеком в Советской армии. Советская армия знала Дыбенко, как боевого командира, хорошего революционера и очень стойкого большевика. Дыбенко вел борьбу с оппозицией, сам лично в этой борьбе никогда не колебался. Дыбенко был очень твердым и волевым командиром, правда, был немножко грубоват. Зная Дыбенко по Ленинграду, по Гражданской войне и работе в должности начальника снабжения РККА и командующего ряда округов, могу сказать, что Дыбенко не мог быть изменником Родины и предателем дела нашей партии, т. к. Дыбенко сам завоевывал Советскую власть. Да куда и зачем Дыбенко надо было идти от своего народа и своего государства. Генерал армии А. Хрулев».

Из записки генерал-лейтенанта А.И. Тодорского: «Товарища Дыбенко я знаю по истории Октябрьской революции и РККА с октябрьских дней 1917 года. Декрет о создании РККА вслед за В.И. Лениным подписал Дыбенко. Лично я знал Дыбенко с начала 1920 года на фронте Гражданской войны в 10-й Красной армии, когда он командовал дивизией, а я стрелковой бригадой, а впоследствии периодически встречались вплоть до 1938 года. Это был выдающийся самородок из крестьянской и матросской среды, ставший легендарной фигурой в период революции и войны, мужественный защитник Советской власти, непоколебимый большевик и ленинец, талантливый командир и замечательный товарищ. Он никогда не был врагом коммунизма, и никто никогда не сомневался в его беспредельной преданности Коммунистической партии и Советской власти. Генерал-лейтенант запаса А. Тодорский. 9 апреля 1956 г.».

После инициирования З.В. Дыбенко кампании по реабилитации мужа и поступления записок от С.М. Буденного, А.В. Хрулева и А.И. Тодорского военная прокуратура сделала ряд запросов. Прежде всего обратились с просьбой высказать свое мнение о П.Е. Дыбенко старых матросов-большевиков. Те, разумеется, прекрасно разбирались в текущей политической обстановке в стране и прислали следующий отзыв: «В Главную военную прокуратуру т. Горбунову. На Ваш запрос сообщаем Вам наш отзыв о Дыбенко П.Е. Мы знаем бывшего матроса П.Е. Дыбенко по его совместной с нами работе в Гельсингфорсе в Балтийского флота Центробалта с 1-го дня его организации с 30 апреля по 5 июля 1917 года, где П.Е. Дыбенко был председателем Центробалта. В этот период Дыбенко П.Е., будучи одновременно членом Гельсингфорсского комитета РСДРП(б) работал активно, был энергичным, бесстрашным, способным организатором матросских масс, твердо проводил основную линию большевиков и пользовался авторитетом среди моряков Балтийского флота. В дни июльской демонстрации большевиков за самовольный привод в Петроград миноносцев и посылку специального десанта с 68 кораблей с требованием Центробалта и Гельсингфорсского совета во ВЦИК о передачи власти Советам, Дыбенко П.Е. и мы оба (Измайлов и Рошаль) были арестованы Временным правительством Керенского и заключены в тюрьму “Кресты” по обвинению всех нас в измене Родине и революции, как якобы, агентов Германского Генерального штаба. Я, Измайлов Н.Ф., сидя в тюрьме вновь был переизбран моряками в Центробалт, где и работал до Октябрьской революции заместителем Дыбенко. По освобождении из тюрьмы Дыбенко был избран делегатом на 2-й съезд моряков Балтийского флота 25 сентября 1917 года и членом Центробалта нового созыва. По окончании 2-го съезда моряков Балтийского флота с 3 октября по 26 октября Дыбенко П.Е. обратно был избран председателем Центробалта, где он также со всей присущей ему энергией, безупречно, честно проводил линию партии большевиков. В то время Центробалт окончательно порвал отношения с Временным правительством, руководствуясь указаниями В.И. Ленина в его письмах, проводил бурными темпами подготовку матросов Балтфлота к вооруженному восстанию. 26 октября 1917 года по рекомендации Центробалта Дыбенко П.Е. был назначен 1-м наркомом по морским делам и, будучи в этой должности, он руководил всеми отрядами моряков Балтфлота под Гатчино и Царском Селе по окончательному разгрому контрреволюционных войск Керенского – Краснова, причем последнего Дыбенко (от руки сверху дописано «и Семен Рошаль») под конвоем доставил (и) в Смольный. Мы знаем Дыбенко П.Е. по работе в морском флоте включительно до снятия его с должности наркомвоенмора после неудачной Нарвской операции с немецкими и белоэстонскими войсками в марте 1918 года. Причем, как впоследствии выяснилось, Дыбенко П.Е. в Нарвской операции был невиновен, ввиду чего и был оправдан судом. За весь период работы Дыбенко П.Е. в Балтийском флоте после Февральской революции вплоть до дня его увольнения, мы знаем как честного, достойного большевика, имеющего большие заслуги перед Советской властью и Коммунистической партией. Бывший председатель Центробалта в период Октябрьской революции 1917 года и первый Главный комиссар Балтфлота 1918 года, член КПСС с 1917 года Измайлов Н.Ф., бывший секретарь Гельсингфорсского комитета РСДРП(б), член КПСС с 1915 года Рошаль М.Г., 17 апреля 1956 года».

После прочтения всех четырех записок бывших знакомцев Дыбенко возникают вопросы. Во-первых, если мы считаем, что все данные в 1938 году показания на П.Е. Дыбенко (а их писали не менее известные революционеры и военачальники!) являются сфальсифицированными, то почему должны принимать на веру аналогичные по уровню доказательной базы записки 1956 года? Во-вторых, бывшие революционеры-балтийцы в своей записке утверждают, что могут поручиться только за то, что Дыбенко был невиновен перед Советской властью до весны 1918 года, и не более того. За последующие дела Дыбенко они не подписываются. Генерал армии А.В. Хрулев в своей записке пишет исключительно о пребывании Дыбенко в должности главного снабженца РККА, и не более того. Относительно А.И. Тодорского можно сказать, что, отсидев за участие в контрреволюционном заговоре почти 20 лет, он после собственной реабилитации просто обязан был отрицать какой бы ни было заговор вообще. Что касается С.М. Буденного, то он просто бесхитростно пишет, что Дыбенко, по его частному мнению, хороший человек, и не более того. Но это только частное мнение маршала Буденного, причем, как и все предыдущие записки, абсолютно бездоказательное.

* * *

Кампания по реабилитации П.Е. Дыбенко происходила стремительно. Все дело в том, что приближалась 40-я годовщина Великой Октябрьской революции и стране необходимы были герои этой революции, на примере которых можно было воспитывать молодежь. И тут сотрудники отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС столкнулись с очень неприятным фактом. Ведь к тому времени все основные руководители и участники Великого Октября: Зиновьев и Каменев, Троцкий и Бухарин, Рыков и Антонов-Овсеенко давно уже являлись врагами народа. Не был в чести у Хрущева и Сталин. Таким образом, получалось, что во главе социалистической революции стояли исключительно враги советской власти. Эту ситуацию надо было срочно менять. Именно поэтому ЦК КПСС, как воздух, нужен был хотя бы один реальный герой Великого Октября, которого можно было бы пропагандировать. И тогда вспомнили о П.Е. Дыбенко! Именно Дыбенко для этой цели подходил лучше, чем любой другой. Выходец из народа, председатель легендарного Центробалта и герой Гражданской войны, к тому же незаслуженно репрессированный негодяем Сталиным – это ли не символ несгибаемой революционной героики! Тут уж было не до реальных, пусть даже самых вопиющих, прегрешений Дыбенко. Надо было в кратчайшие сроки снова слепить из него героя-революционера, который бы своей широкой грудью заслонил недостойных называться вождями Октября «зиновьевых» с «каменевыми». О предложении было доложено на самый верх и оттуда поступило распоряжение: «Действуйте». Поэтому, несмотря на то, что официальная реабилитация Павла Ефимовича еще только началась, в книжные издательства уже поступила команда о срочном переиздании его многочисленных мемуаров, а нескольким авторам сразу было поручено начинать работу и над его героической биографией. Колесо агитпропа завертелось.

Именно тогда в «деле Дыбенко» появляется справка Института марксизма-ленинизма (исходящий № 1294-е от 18.04. 1956 с грифом «секретно»), которая подшита к делу о реабилитации П.Е. Дыбенко. В справке перечисляются основные этапы официальной биографии П.Е. Дыбенко с указанием, делегатом каких партийных съездов он был и членом каких обкомов состоял. В конце информация: «сведений о принадлежности Павла Ефимовича Дыбенко к каким-либо антипартийным группировкам или оппозиции в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС не обнаружено». Такое заключение, по меньшей мере, странно! Ведь ни для кого не секрет, что еще в 1918 году Дыбенко именно за свою антипартийную деятельность был исключен из рядов компартии, да и позднее он официально входил в группу «левых коммунистов», состоял вместе с Коллонтай в «рабочей опппозиции»! Однако замзав Центрального партархива Р. Лавров, подписавший справку, правильно понял, куда дует в данный момент ветер, а потому составил и подписал именно ту справку, какая от него и требовалась. Об объективности данного реабилитационного документа говорить, разумеется, не приходится.

Не менее интересен еще один документ: «Начальнику Особого отдела Ленинградского военного округа, от 8.03.1957 г. исходящий № 475. Центральный военно-морской музей ВМФ в связи с подготовкой к 40-летию Великой Октябрьской Социалистической революции проводит работу по сбору материалов, относящихся к деятельности моряков, активно участвовавших в Октябрьском вооруженном восстании и Гражданской войне. Активно участвовал в Октябрьском вооруженном восстании т. Дыбенко П.Е., являвшийся председателем Центробалта в 1917 г. и первым наркомом по морским делам. ЦВММ обращается в Военную коллегию Верховного суда с просьбой оказать содействие музею в розыске материалов и документов, принадлежащих т. Дыбенко П.Е. Военная коллегия сообщила музею, что архивно-следственное дело № 967377 на Дыбенко П.Е. находится в особом отделе Ленинградского военного округа. Музей просит Вас оказать содействие в розыске материалов и документов, принадлежащих т. Дыбенко П.Е. В случае наличия в Вашем распоряжении материалов и документов о т. Дыбенко П.Е., прошу их выслать в ЦВММ ВМФ по адресу: г. Ленинград. В-164. площадь Пушкина, д. 4. начальник ЦВММ ВМФ полковник Демидов». На письме резолюции: «Т. Тимееву. Прошу проверить. 13.03.57 г. Роспись», «Т. Черепанову. Прошу проверить и доложить. 13.03. 57 г. Роспись».

Вообще в дело по реабилитации П.Е. Дыбенко подшивали все, что попадало под руку. Почему? Во-первых, потому, что никто не хотел серьезно заниматься проверкой всех прегрешений Дыбенко. Все понимали, что там могут появиться (и наверняка появятся) такие «косяки», после чего всякая реабилитация будет невозможна. Допустить этого было нельзя, т. к. сверху уже был дан соответствующий приказ. Во-вторых, надо было создать хотя бы видимость проделанной работы, а потому в реабилитационную папку и заталкивалась всякая ерунда. При этом, как увидим ниже, попадали бумаги и весьма курьезные.

Из бумаг реабилитационного дела П.Е. Дыбенко: «Радиограмма. 5 ч.30 м. 3 ноября 1917 г. Москва. Введенский народный дом, лефортовский Совет рабочих депутатов, Архангельский Совет рабочих и солдатских депутатов. Окончательное поражение Керенского. От военно-революционного комитета. Войска Керенского разбиты. Арестован весь штаб Керенского с генералом Красновым, Войтинским во главе. Керенский, переодевшись в матросскую форму, сбежал. Казаки, перейдя на сторону революции, ищут Керенского с тем, чтобы передать его в руки военно-революционного комитета. Авантюра Керенского может считаться ликвидированной. Революция торжествует. Честь ареста штаба Керенского принадлежит матросу Дыбенко. За Главкома Антонов, за начальника штаба Владимир Бонч-Бруевич».

«Всем армиям, корпусам, дивизиям и полковым комитетам. Всем Советам рабочих и крестьянских депутатов. На основании соглашения казаков, юнкеров, солдат, матросов и рабочих решено было А.Ф. Керенского передать властному народному суду. Просим задержать сбежавшего Керенского. Подписали казаки 4-й Донской казачьей Суруйской конной дивизии, комитет юнкеров партизанского отряда Петроградского округа, представитель 5-й армии, народный комиссар Дыбенко, заверил за НШ В. Бонч-Бруевич».

О чем говоря эти две подшитые в дело о реабилитации бумаги? А не о чем! Это официальные телеграммы 1917 года и не более того. Какое отношение они имеют к участию П.Е. Дыбенко в военном заговоре 1938 года, совершенно непонятно. Но ведь подшили!

Впрочем, попадаются в деле и бумаги весьма любопытные. Из бумаг реабилитационного дела П.Е. Дыбенко: «Главный архив управления Центральных Государственных военно-исторических архивов от 16 апреля 1956 года № 16—4—0442. Секретно: Сообщаем, что по нашим учетным данным сведений на революционную деятельность до 1917 года на Дыбенко Павла Ефимовича не обнаружено. Для наведения справки по материалам корабля “Император Павел I”. Сразу вопрос: если революционная деятельность П.Е. Дыбенко не подтверждается никакими архивными документами, то на каком основании он считался большевиком со стажем с 1912 года? Почему бы после такой бумаги реабилитаторам не разобраться с этим вопросом поглубже? Но это никого не интересует, так как задача перед следователями в 1956 году ставилась совсем другая.

Из бумаг реабилитационного дела П.Е. Дыбенко: «Справка Центрального Государственного особого архива СССР от 17.04.1956 г. № 16—0—001263. Совершенно секретно. Экз.-1. В фонде «Имперский комиссар по наблюдению за общественным порядком в г. Берлин» в агентурном донесении от 6.06.1922 г. «Известия из Одессы» Дыбенко упомянут, как командир 51-й Московской пролетарской дивизии. В выписках из картотеки сказано: «На командира Красной Армии, при занятии Кронштадта, Дыбенко, который позже получил пост комиссара по восстановлению порядка в городе, одним из участников мятежа было совершено покушение. 16 декабря 1921 года Дыбенко является членом инициативной группы “левых коммунистов”. Дыбенко Павел Ефимович генерал, член Военного совета, командарм 2-го ранга, гражданин СССР проходит по картотеке гестапо. 5 октября 1937 года Дыбенко участвует в маневрах Балтийского флота. 6 ноября 1937 года Дыбенко принял участие в торжественном заседании, посвященном 20-летней годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции в качестве почетного гостя и 7 ноября 1937 года принимал парад в Ленинграде. По сообщениям газеты “Берлингер Локаланцейгер” от 25 февраля 1938 года Дыбенко находится под домашним арестом. Начальник Центрального Государственного особого архива СССР И. Каверин, начальник 3-го отдела ЦГОА СССР ст. л-т Валикова».

Архивная справка из Центрального государственного Особого архива № 16—6-66—263 от 18.04.1956 г. Совершенно секретно. Экз.1.: «В документальных материалах Центрального Государственного Особого архива СССР в обзоре деятельности резидентуры “Пилигрим” 2-го отдела Генштаба буржуазной Польши, действовавшей в Париже в 1934–1938 гг., составленным Министерством Национальной Обороны Польской народной республики проходит Дыбенко (без имени), как агент вышеупомянутой резидентуры. Кроме этого в фонде главного управления государственной полиции буржуазной Польши проходит Дыбенко (без имени) в списках “монархисты и большевистские агенты”. В документе сказано: “Дыбенко, который был адъютантом Абазы (бывший адъютант при морском атташе в Лондоне) организовал Центроблат” (так в документе, видимо, все же Центробалт. – В.Ш.). Сведения за 1922 год. Начальник Центрального Государственного особого архива СССР И. Каверин, начальник 3-го отдела ЦГОА СССР ст. л-т Валикова».

Комментировать данный документ не берусь, так как в нем много неясного. Вообще весьма странно, что имя Дыбенко, как агента польской резидентуры 30-х годов, всплыло в польских архивах именно в 1956 году, в процессе реабилитации Дыбенко. Любопытно, что этот неожиданный документ занимавшиеся реабилитацией Дыбенко следователи просто подшили в дело, оставив без всяких комментариев. Мы же можем в данном случае только задаться вопросом: значит ли это, что Павел Ефимович успел поработать, ко всему прочему, еще и на польскую разведку?

Из статьи о Дыбенко в эмигрантской монархической газете «Сила и Слава»: «Именно… врожденная тяга к предательству была главной причиной реабилитации Дыбенко Хрущевым в 1956 году. Хрущев, умевший подобно Дыбенко в мгновение ока перекраситься из “верного сталинца” в “верного ленинца” и начать безжалостно душить своих вчерашних приятелей и подельников – Маленкова, Молотова, Берию, Жукова, увидел в Дыбенко родственную душу предателя. Хрущев вновь причислил Дыбенко к “героям”, и с тех пор этот общественный отброс, моральный выродок и преступник находится в великом почете у власти, ее “вождей” и предводителей. Доказательством этого служит существование в городах Российской Федерации и Украины более 130 улиц, носящих богомерзкое имя Дыбенко. Есть такие улицы и в столицах – Москве и Петербурге».

Ну и, наконец, самый главный документ о реабилитации Павла Ефимовича Дыбенко: «Верховный Суд СССР определение № 4Н-6820—56. Секретно. Военная коллегия Верховного суда СССР в составе полковника юстиции Лихачева, Абрамского, майора Внукова, 16 мая 1956 года в порядке статьи 378 УК РСФСР заключение Главной военной прокуратуры по уголовному делу на бывшего командующего ЛВО командарма 2-го ранга Дыбенко Павла Ефимовича, осужденного 29 июня 1938 года Военной коллегией Верховного суда СССР по ст. 58-б, 58-в, 58–11, 58–13 УК РСФСР к высшей мере наказания к расстрелу с конфискацией имущества.

Заслушав доклад т. Лихачева и заключение помощника главного военного прокурора майора юстиции Горбунова об отмене приговора… По приговору суда Дыбенко Павел Ефимович признан виновным в том, что в 1915 году был завербован царской охранкой в качестве агента, занимался провокаторской деятельностью, сдавал революционных матросов-большевиков. В 1918 году Дыбенко находился на подпольной работе в Крыму, при его аресте белогвардейцами, выдал им подпольный большевистский комитет. С 1926 года Дыбенко является участником антисоветской организации правых в РККА входил в руководящий центр. В 1936 году Дыбенко через одного из руководителей правых Егорова А.И. установил непосредственные контакты с Тухачевским, с которым в дальнейшем корректировал свою антисоветскую деятельность. Кроме этого Дыбенко является агентом германской и американской разведок, по заданию которых проводил подрывную пораженческую работу в РККА. Это обвинение было основано на показаниях им своей вины на предварительном следствии, а также на показаниях арестованных по другим делам Егорова А.И., Левандовского М.К., Верейскиса И.М., Примакова В.М., выписки из протоколов допросов которых приобщены к данному делу.

В судебном заседании, которое длилось несколько минут, включая написание и оглашение приговора, Дыбенко, по существу предъявленных ему обвинений не допрашивался и материалы предварительного следствия не проверялись. Все судебное следствие заключалось в том, что Дыбенко был задан один-единственный вопрос, на который он, судя по протоколу судебного заседания ответил, что виновным себя признает полностью и свои показания на предварительном следствии подтверждает.

В заключении прокуратуры ставится вопрос об отмене приговора и прекращении дела за отсутствием состава преступления в связи с тем, что проведенным прокуратурой в порядке ст. ст. 373–377 УК РСФСР дополнительным расследованием установлены новые обстоятельства, свидетельствующие о том, что материалы предварительного следствия, положенные в основу обвинения Дыбенко, были сфальсифицированы бывшими работниками НКВД СССР Амницким (осужден в 1938 г.) и Казакевичем.

Так, показания Дыбенко, полученные от него на предварительном следствии, не могут быть признаны за достоверные по следующим причинам:

1. Показания представляют собой общие утверждения, неподкрепленные никакими фактами и никакими объективными данными.

2. В своих показаниях Дыбенко назвал ряд лиц высшего командного состава Советской армии, как участников антисоветской организации, которые, однако, не арестованы и не привлекались к ответственности (маршал Советского Союза С.М. Буденный, генерал армии А.В. Горбатов, И.Е. Петров и И.Р. Апанасенко, генерал-полковник Городовиков и генерал-лейтенант Ефимов….

Названные Дыбенко, как участники антисоветской организации Егоров А.И., Левандовский М.К., Роговский Н.М., Криницкий А.И. и Кабаков И.Д. в настоящее время Военной коллегией ВС СССР полностью реабилитированы, т. к. дополнительным следствием было установлено, что уголовное дело на указанных лиц были сфальсифицированы на предварительном следствии.

Проверкой установлено, что КГБ при Совете Министров СССР, Главархив управления МВД СССР и Центральный Государственный архив ВМФ данными о провокаторской деятельности Дыбенко П.Е. до революции и после 1917 года не располагают. Необоснованным является обвинение Дыбенко в шпионаже в пользу германской и американской разведок, т. к. это обвинение основано на неконкретных голословных утверждениях Дыбенко на предварительном следствии, которое велось с применением незаконных методов следствия. В КГБ при Совмине СССР и в МВД нет никаких данных, которые свидетельствовали бы о принадлежности Дыбенко к агентуре иностранных разведок, не имеется.

Серьезным доказательством невиновности Дыбенко в предъявленных ему обвинениях является его жизненный путь. Так, из материалов партархива Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, ЦА Красной армии, Центрального Государственного архива Октябрьской революции и социалистического строительства, а также из ответов лиц, знавших Дыбенко по совместной работе, видно, что Дыбенко являлся честным коммунистом и всю свою жизнь боролся за дело революции. В большевистскую партию он вступил в 1912 году и за участие в революциях дважды арестовывался царским правительством. В апреле 1917 года Дыбенко председатель Центробалта, а в октябре 1917 года был введен в состав 1-го Совета народных комиссаров в качестве наркома по морским делам. В дни октябрьского вооруженного восстания Дыбенко командовал матросскими и рабочими отрядами в районе Красного Села и Гатчины, принимал непосредственное участие в подавлении контрреволюционных выступлений Керенского и Краснова, при этом лично арестовал генерала Краснова и доставил его в Смольный. Всю Гражданскую войну Дыбенко провел на фронтах. За боевые заслуги был награжден тремя орденами Красного Знамени. В последние годы Дыбенко находился на ответственных должностях в Советской армии и одновременно проводил большую партийную работу. Он избирался делегатом XV, XVI и XVII партсъездов.

Не могут служить доказательствами виновности Дыбенко приложенные к делу выписки из показаний Примакова и Варейскиса, т. к. Примаков никаких показаний об участии Дыбенко в заговоре не давал (это откровенная ложь и фальсификация, т. к. я сам читал в «деле Дыбенко» весьма подробные и детальные показания Примакова. – В.Ш.). В показаниях же Варейскиса записано, что о принадлежности Дыбенко к антисоветской организации ему, якобы, стало известно со слов Гамарника. Однако Гамарник в данное время полностью реабилитирован, а дополнительными расследованиями дела по обвинению самого Варейскиса установлено, что его дело сфальсифицировано на предварительном следствии и поэтому Варейскис подлежит реабилитации.

Военная коллегия Верховного суда СССР, проверив материалы дела и учитывая, что дополнительным расследованием добыты бесспорные доказательства того, что Дыбенко был осужден необоснованно, по материалам сфальсифицированным на предварительном следствии, определила: приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 29 июля 1938 года в отношение Дыбенко Павла Ефимовича, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, отменить и настоящее дело за отсутствием состава преступления дальнейшим производством прекратить. Председательствующий (подпись), члены (подписи)».

Текст определения о реабилитации П.Е. Дыбенко наглядно свидетельствует о том, что эта реабилитация происходила спешно и юристы, по существу, ничего реально не выясняли. Например, почему бы им не сделать запрос в архив немецкой военной разведки относительно наличия там документов о вербовке Дыбенко в 1918 году и его последующем сотрудничестве с абвером? Сделать это в 1956 году было весьма несложно, так как все архивы абвера достались ГДР. Почему не была проведена работа по изучению обстоятельств общения Дыбенко с представителями американской спецслужбы в Средней Азии? Ведь еще были живы свидетели и очевидцы интимной поездки Дыбенко и американского «журналиста» Девиса в отдельном купе. Почему бы не допросить их? Почему бы не выяснить по сохранившимся документам, находился ли Дыбенко в январе 1936 года в доме отдыха «Морозовка» одновременно с Рыковым и имел ли реальную возможность уединиться с ним на лыжной прогулке? Список этих «почему» можно продолжать очень долго. Но никто ничего выяснять не стал, чтобы ненароком не нарваться на подводные камни. Ну а заявление реабилитаторов, что «Дыбенко являлся честным коммунистом и всю свою жизнь боролся за дело революции» и на этом основании не мог быть заговорщиком, по меньшей мере глупо. При этом следователи в данном случае применяют откровенно бесчестный прием. Они утверждают, что если ранее какое-то лицо уже оправдано и признано невиновным в ходе кампании по реабилитации, следовательно, и лицо, указавшее в свое время на этого реабилитированного, как на преступника, в свою очередь также невиновно! Вы видите в этом логику? Я не вижу!

Еще смешнее выглядит обвинение следователей 1956 года к следователям 1938 года в том, что «показания (Дыбенко. – В.Ш.) представляют собой общие утверждения, не подкрепленные никакими фактами и никакими объективными данными». Это откровенная ложь! Именно в 1938 году П.Е. Дыбенко давал самые конкретные показания о своих конкретных встречах и конкретных переговорах с конкретными людьми, называл конкретные места этих встреч и переговоров, указывал конкретные даты. А вот именно в 1956 году все сделанные выводы как раз и представляют собой самые что ни на есть «общие утверждения, не подкрепленные никакими фактами и никакими объективными данными». Впрочем, поставленную перед ними в 1956 году задачу военные юристы выполнили, и Павла Ефимовича Дыбенко к 40-летию Великой Октябрьской революции реабилитировали.

* * *

С момента реабилитации и до конца советской власти образ Дыбенко в нашей стране неразрывно отождествляли с Великой Октябрьской социалистической революцией. Здесь, как мы понимаем, не было особой натяжки, ибо Павел Ефимович с другими матросами-балтийцами действительно во многом обеспечил вооруженный захват власти большевиками. Другое дело, что в 1917 году сам он, несмотря на наркомовский портфель, по-прежнему оставался для большевиков чужаком. В то время именно Дыбенко являлся самым ярким выразителем взглядов матросской массы, а она чем дальше, тем все больше не находила понимания в большевистском руководстве. Впрочем, с помощью Коллонтай Павел Ефимович вовремя сориентировался. Он быстро не только полностью порвал с дружками-матросами, но вскоре и лично руководил их расстрелами. Однако все равно к бывшему матросу у властей отношение было прохладное. Поэтому, несмотря на все свои потуги, Дыбенко был низведен до уровня обычного регионального военачальника. Обиженный на такую неблагодарность, Павел Ефимович в последние годы своей жизни начал строчить мемуары за мемуарами, напоминая таким образом властям и общественности о своей особе, о своих исключительных заслугах перед революцией. Судя по всему, Павел Ефимович работал уже и на перспективу, стремясь обеспечить себе славу главного героя Октября для будущих поколений. Обратим внимание, что все мемуары Дыбенко описывают исключительно события 1917 года: «В недрах царского флота», «Мятежники», «Октябрь на Балтике», «Из недр царского флота к Великому Октябрю», «Революционные балтийцы» и т. д. Если он и упоминает о некоторых последующих событиях в своей бурной биографии, то только очень коротко и как бы мимоходом. Почему? Да потому, что больше писать Дыбенко было в принципе нечего. При этом, зная усидчивость и литературный талант автора, можно с уверенностью сказать, что он в лучшем случае лишь надиктовывал свои революционные мемуары, ну а писали за него безвестные «литературные негры».

Наиболее важным свойством натуры П.Е. Дыбенко было абсолютно циничное неприятие каких-либо моральных обязательств, а отсюда и постоянная готовность к предательству. Он, не задумываясь, одинаково легко предавал как идеи, так и людей. Дыбенко в принципе было все равно, предавать ли левых эсеров, анархистов, максималистов или большевиков. Будем честны – Дыбенко нарушил воинскую присягу, которую давал в свое время царю. Затем предал Временное правительство, в верности которому также клялся. После этого, когда пришло время, предал и своих братишек-матросов, которые выбрали его главой Центробалта. Легко предал батьку Махно, у которого был «посажёным отцом» на свадьбе. Не моргнув глазом убивал крестьян Тамбовщины и матросов Кронштадта. Уже в 1937 году, не дрогнув, подписал смертный приговор своим боевым друзьям: Тухачевскому, Якиру и Примакову. В конце концов предал, оговорив во время следствия, свою жену Коллонтай, которая несколько раз спасала его от расстрела и прочих напастей.

Анализ деятельности Дыбенко как военачальника показывает, что за все время Гражданской войны, да и после нее, он ничем выдающимся себя не проявил. Никаких побед на фронтах в борьбе с достойным противником (а не с крестьянскими и дехканскими повстанческими отрядами) он никогда не одерживал, а вот поражений имел немало. Отметим, что и как военный теоретик Павел Ефимович также никакой памяти не оставил.

Вообще память о П.Е. Дыбенко подобна синусоиде. После его расстрела, разумеется, никто о матросе-герое не вспоминал до самого ХХ съезда КПСС. Например, в книге «Матросы Балтфлота в 1917 г.», написанной А.В. Богдановым и опубликованной в 1955 году, Дыбенко не упомянут, словно его не существовало в природе. То же самое в книге «Героические деяния балтийских матросов в 1918 г.» В.И. Сапожникова, опубликованной в 1954 году имя Павла Дыбенко также отсутствует, как и в книге «Под Псковом и Нарвой, февраль 1918 г.» А.И. Черепанова, опубликованной в 1957 году (писалась и готовилась к изданию книга, разумеется, раньше). При Хрущеве о Дыбенко резко вспоминают, и он сразу же обретает ореол революционера-мученика, сложившего голову за светлые идеалы Октября от рук сталинских палачей. Одна за другой начинают выходить книги о Павле Ефимовиче, где он предстает настоящим былинным богатырем, рыцарем революции без страха и упрека. Массовыми тиражами начинают переиздаваться его многочисленные мемуары.

В брежневские времена звезда Дыбенко снова меркнет. О нем упоминают, но уже не столь восторженно, как раньше. Новый взлет популярности покойник обрел в предперестроечные и перестроечные годы. Снова появляются книги и многочисленные статьи о герое революции. Среди опусов этого периода: И.М. Жигалов. Дыбенко (М.: Молодая гвардия, 1983 г.), Л.А. Киршнер. Колокол громового боя (Л.: Лениздат, 1985 г.). Но восхваления продолжаются недолго. Вскоре появляются материалы об участии Павла Ефимовича в карательных операциях против крестьян Тамбовщины, о придуманных им заградительных отрядах, о массовых расстрелах в Кронштадте в 1921 году и многих других нелицеприятных делах. Сейчас о Дыбенко если и говорят, то по большей части относительно его скандального романа с Коллонтай и многочисленных любовных похождений, делая его этаким Дон Жуаном революции, но не более того. Надеюсь, что данная книга положит начало процессу более глубокого изучения феномена Дыбенко.

На протяжении десятилетий «героический образ» П.Е. Дыбенко весьма активно эксплуатировался и отечественным кинематографом. Образ председателя Центробалта запечатлен в таких фильмах, как: «Залп “Авроры”», «Моонзунд», «Девять жизней Нестора Махно», «Госпожа Коллонтай» и другие. В 1969 и 1989 годах были выпущены и почтовые марки СССР, посвященные Дыбенко, с которых он смотрит на нас гордо и героически.

Что касается белой эмиграции, то на ее страницах Павел Ефимович никогда иначе как палачом не назывался.

При определенной тенденциозности белогвардейских сочинений большая доля правды в них имелась. У классика русской литературы И.А. Бунина есть интересные строки о Дыбенко: «Чехов однажды сказал мне: “Вот чудесная фамилия для матроса: Кошкодавленко. Дыбенко стоит Кошкодавленки”». Как говорится, ни прибавить, ни убавить…

Особый разговор об увековечивании имени Дыбенко на просторах нашего Отечества. Так сегодня имя Дыбенко запечатлено в названиях улиц Москвы и Санкт-Петербурга, Севастополя и Симферополя, Самары… Разумеется, запечатлен Дыбенко и на его «малой родине» в городке Новозыбкове, где даже стоит памятник в его честь. Всего же на просторах России в честь провокатора и изменника названо более 130 улиц. Больше всех в этом отношении расстарался Петербург, где Павел Ефимович в свое время немало покуролесил. Помимо улицы и станции метро, там в честь нашего героя назвали даже огромный торговый комплекс «МЕГА-Дыбенко», что отдает уже откровенным идиотизмом.

Впрочем, ненамного отстают и другие города бывшего СССР. Так в Симферополе, где некогда, сидя в тюрьме, Дыбенко выдавал своих соратников-подпольщиков и где он был завербован германской разведкой, ныне ему установлена мемориальная стела с гордым дыбенковским горельефом. Вот так, мол, надо предавать свою Родину! Памятная доска, посвященная Дыбенко, красуется и в Гатчине, откуда он в панике бежал, бросив фронт.

Однако пределом дыбенковского абсурда является, конечно же, сегодняшний Кронштадт. В ноябре 1987 года в честь 70-летия Октябрьской революции местные начальники установили солидный памятник нашему герою. Бородатый Дыбенко в заломленной на затылок бескозырке грозно смотрит на потомков. Впрочем, когда памятник уже был установлен, кронштадтские власти в самый последний момент, как мы уже говорили выше, сменили название монумента, который ныне именуется более расплывчато: «Памятник революционным морякам Балтики». Так он и стоит поныне. Не знаю, как кто, а я за то, чтобы этот памятник никто не трогал, ибо он – свидетельство нашей непростой и непредсказуемой истории. Ведь не кто иной, как Павел Ефимович (его гордый бородатый лик, взирающий с монумента, не спутаешь ни с каким иным!), своими руками и расстреливал в феврале 1921 года этих самых «революционных матросов», чей образ он ныне призван олицетворять. Впрочем, может быть в этом абсурде и есть истинная суть исторической фигуры Дыбенко, как и нашей своеобразной памяти о нем.

Москва – Домодедово – Кронштадт

2013–2016 гг.

Иллюстрации

Командующий Балтийским флотом адмирал Н.О. Эссен

Линкор «Император Павел Первый»

Нарком по морским делам матрос П.Е. Дыбенко. Начало 1918 г.

Первый состав правительства Советской России.

П. Дыбенко стоит справа от А. Коллонтай

Революционные матросы

В.А. Антонов-Овсеенко

Матрос А.Г. Железняков

Матросы отряда П.Е. Дыбенко. 1918 г.

В 1918 году П.Е. Дыбенко в первый раз предал советскую власть, перебежав к эсерам

Карикатура на действия П.Е. Дыбенко под Нарвой в 1918 г.

Комендант Кронштадтской крепости П.Е. Дыбенко за рабочим столом. 1918–1919 гг.

П.Е. Дыбенко в Кронштадте после подавления матросского мятежа 1921 г.

А.М. Коллонтай

П.Е. Дыбенко и А.М. Коллонтай

П.Е. Дыбенко и А.М. Коллонтай у родственников

Матрос и милая. 1921 г. Художник Б.М. Кустодиев

П.Е. Дыбенко в Крыму. 1921 г.

Памятник П.Е. Дыбенко на месте, где в 1919 году располагался штаб командующего Крымской армией

П.Е. Дыбенко и Н.И. Махно во время Гражданской войны

Командующий войсками Среднеазиатского военного округа П.Е. Дыбенко с подчиненными

К.Е. Ворошилов

С.М. Буденный

А.Е. Егоров

Командующий Ленинградским военным округом П.Е. Дыбенко в рабочем кабинете. 1937 г.

Последнее фото П.Е. Дыбенко (из следственного дела 1938 г.)

Памятник революционным матросам Балтики в образе П.Е. Дыбенко в Кронштадте

Примечания

1

Жак Садуль (1881–1956 гг.) – капитан французской армии, в 1917 году служил военным атташе при французской военной миссии в Петрограде. После октября 1917 года сблизился с большевиками, вступил в РСДРП(б). Позднее работал в Коминтерне.

Content

Владимир Виленович Шигин
Расстрельное дело наркома Дыбенко

Глава первая Ранние годы героя

Глава вторая Служба на линкоре «Император Павел Первый»

Глава третья Во главе мифического восстания

Глава четвертая Кровавый февраль

Глава пятая Восшествие во власть

Глава шестая Во главе Центробалта

Глава седьмая Июльский путч

Глава восьмая Корниловский мятеж

Глава девятая Октябрьская революция

Глава десятая Нарком по морским делам

Глава одиннадцатая Братва выходит из подчинения

Глава двенадцатая Нарвская эпопея

Глава тринадцатая Падение с Олимпа

Глава четырнадцатая На скамье подсудимых

Глава пятнадцатая Тайна крымского ареста

Глава шестнадцатая В степях Украины

Глава семнадцатая Диктатор Крыма

Глава восемнадцатая Матрос-кавалерист

Глава девятнадцатая Кровавый лед Кронштадта

Глава двадцатая Одесские художества

Глава двадцать первая Норвежский вояж

Глава двадцать вторая Главный баталер РККА

Глава двадцать третья Хозяин Азии

Глава двадцать четвертая Американский друг

Глава двадцать пятая Командировка в Германию

Глава двадцать шестая Во главе Приволжского округа

Глава двадцать седьмая Командующий Ленинградским военным округом

Глава двадцать восьмая Арест

Глава двадцать девятая Следствие, суд, расстрел

Глава тридцатая Реабилитация и память

Иллюстрации

Примечания