Вячеслав Немышев

Дневник полковника Макогонова

Памяти моего друга — Александра Соломатина

…всем нам по душе пропаганда (мало-мальски красноречивая), когда мы согласны с ней, и, наоборот, никому из нас не по вкусу пропаганда (пусть даже самая красноречивая), если она ратует за ненавистное нам дело.

Эрик Бентли «Жизнь драмы»

От первого лица

Никогда не задумывались — почему, когда куришь у открытой форточки, иногда дым вытягивает, а иногда дым стоит: хоть окно распахни, полотенцем маши, как вентилятором, бесполезно — не улетучивается дым. Я догадался. Когда ветер навстречу — в окна, или нет совсем ветра, то дым не вытягивается наружу. А когда ветер дует в ту сторону, куда смотрят окна или поперек двора, тогда вытягивает. Тогда свежо в комнате, хоть куришь как паровоз с утра и до ночи.

Когда я заметил это оператору Олегу Пестикову, он отмахнулся от меня. Он сказал, что он не задумывается над такой ерундой — у него кредит. Что я стал каким-то нудным с тех пор как бросил пить, и еще все время придираюсь к картинке. Но дело в том, что Пестиков и в самом деле стал снимать хуже. Я объяснял это так — он взрослел. Мы крепко сдружились: и по дружбе я всегда прощал ему оплошности в композиционном решении и брак по звуку.

К августу две тысячи четвертого мы уже вместе не работали.

Но остались хорошими товарищами.

Меня зовут Григорий Вязенкин. Я военный корреспондент. Это мое амплуа.

Август 2004. Грозный

Я аккредитованный журналист на выборах президента Чеченской Республики. Нас много, корреспондентов центральных СМИ. Мы профессионалы. Андрей Твердиевич, руководитель правительственной пресс-службы, каждый вечер заходит к нам и сообщает о предстоящих акциях. Мы живем в вагончиках в самом центре охраняемого периметра, комплекса правительственных зданий.

За три месяца до этого девятого мая во время парада в честь Дня Победы произошел теракт. На стадионе в Грозном были взорваны трибуны с правительственными чиновниками и представителями общественности. Среди прочих погиб действующий на то время, законно избранный президент Чечни.

Августовские выборы должны были консолидировать общество.

Полпредом президента РФ была сформулирована концепция. Был явственно вырисован враг — мировой терроризм. И наши: Шамиль Басаев и Аслан Масхадов. С их ликвидацией ситуация в регионе должна была стабилизироваться. Спецслужбы, напрягаясь изо всех сил, ловили террористов: в подразделения «тяжелых», спецназа ФСБ, принимались только опытные проверенные бойцы, в том числе бывшие контрактники МО. Оперативные сотрудники ГРУ и ФСБ активно проводили работу по расширению агентурной сети. В местную милицию после проверки на непричастность к незаконным вооруженным формированиям массово поступали новые сотрудники.

Личный состав военных комендатур Грозного полностью заменился: на смену военнослужащими МО пришли части Внутренних войск, штатно укомплектованные солдатами срочной службы.

Мы, гражданские лица, теперь свободно передвигались по Грозному. Были места, куда мы не ездили в одиночку без охраны. Девятый Микрорайон, например, или район Старой Сунжи. Таких мест оставалось еще много. Но в центре — на проспекте Победы, Маяковского и Ленина — мы чувствовали себя вполне уверенно и безопасно.

У меня было много свободного времени.

Сегодня я подготовил к вечернему выпуску новостей репортаж о ходе предвыборной кампании.

Вчера из пресс-службы правительства нам принесли синопсис информационного сюжета. Принес не Андрей Твердиевич, а один из его новых сотрудников. Этих сотрудников плюс сотрудников некоей пиар-кампании было человек двадцать. Сюжет был в поддержку Преемника курса. Мы читали. Каждый считал своим долгом сделать ксерокопию и сохранить на память предложенный синопсис.

Синопсис

«Преемник приезжает в детский дом. Происходит встреча с потенциальными избирателями. Электорат внимательно выслушивает предвыборную программу Преемника. Преемник говорит убедительно. Ему верят. После речи Преемнику начинают задавать вопросы. Один вопрос насущный: в детском доме не хватает мебели для активных игр и умственного развития. Преемник совершает обход спальных и игровых помещений. На кухне ему предлагают отпробовать еду. Он пробует. Говорит, что надо готовить лучше. Потому что дети — будущее республики. После обхода Преемник осознает проблему и обещает ее решить. На следующий день проблема решается. Конец сюжета».

Примерно так выглядел текст синопсиса. Когда Твердиевич прочитал его, спросил, видел ли кто-нибудь кроме нас. Мы сказали, что никто. Твердиевич сложил синопсис вчетверо и убрал в карман. Он ушел. Мы делились ксерокопиями с теми, кто еще не успел распечатать. Мы подумали и сказали друг другу, что Преемник, которого поддерживает большинство населения республики, все равно победит. Так чего тратить государственные деньги на всяких идиотов?

Итак, я снял сюжет.

С утра мы брали интервью у кандидатов — соперников Преемника. Кандидаты возмущенно с кавказским темпераментом заявили, что Преемник использует государственный ресурс. Поэтому шансы далеко не равные. И далее «участвовать в этом цирке» они не хотят! Прибежал редактор, — а мы писали интервью на местном телевидении, — и пригласил кандидатов проследовать в студию на теледебаты. Они проследовали.

Преемник выступал в конференц-зале Грозэнерго. Было жарко. Было много народу. Пот струями лился со лба и висков Преемника. Преемник стоял за трибуной и докладывал электорату свою программу; читал он с листка на русском, но часто сбивался. В конце своей речи он заявил, что не собирался участвовать в выборах, но воля народа для него закон. До войны Преемник был ментом. Он был настоящим советским ментом. Говорили, что он был неподкупен. Когда в девяносто пятом чеченцы разделились на два лагеря — кто за власть, кто за дудаевскую священную войну, — Преемник бился против дудаевцев насмерть в районе железнодорожного вокзала. Боевики прозвали его «Несгибаемый».

Как всякий честный человек, Преемник сомневался.

Я собрал сюжет: наглядная агитация на заборе Грозэнерго и пиар-акция для молодежи в техникуме; теледебаты на телевидении: «Мы не хотим участвовать в этом цирке»; доклад Преемника: «Я не хотел, меня заставили…» И т. д.

Мы перегнали сюжет в Москву.

Сюжет в эфир не пошел.

Попросили перегнать «синхрон» — часть доклада Преемника, где говорилось о программе развития региона. Мы перегнали. После выпуска позвонила редактор Ленок: «Григорий, — сказала она серьезно, — ты знаешь, какой год на дворе?» Ленок хихикнула и предложила мне окунуться головой в ведро с холодной водой.

— У вас есть ледяная? — спросила Ленок.

— У нас очень жарко, — сказал я.

Мои коллеги журналисты были, в общем-то, людьми не плохими, поэтому мы проводили свободное время по вечерам в приятных беседах. Мы отдыхали после жарких раскаленных будней. Мы всегда по всем вопросам находили общий язык — и Госканалы, и Независимые. Делились картинкой. В августе 2004-го мы были почти одним целым.

Андрей Андреевич Твердиевич заметно располнел. Но не стал толстяком, а только выглядел внушительнее: он стал терпимее к нам — корреспондентам центральных СМИ; носил светлую рубаху с короткими рукавами и вольного покроя льняные брюки, не носил галстуков. Мы помирились — пожали друг другу руки. «Прости, Андрей», — сказал я. «Прошлое», — сказал Андрей Андреевич.

Прошлое стало для меня ровным и понятным: как будто кто-то ответственный заасфальтировал кривую — в ямах и колдобинах — дорогу. Иногда я отправлялся в путь. Дорога вилась: то переваливала через хребты, то спускалась в долину бурых трав, то петляла по горным серпантинам мимо буковых рощ и укромных полянок с ранней февральской черемшой. По Первомайскому бульвару проходили саперы: мудрый Костя Романченко, взводный Каргулов. Буча — тот неулыбчивый солдат с мутной зеленью в глазах, калмык Савва. Старик Вакула отчитывал за что-то майора Полежаева. Комендант Колмогоров шептал на ухо красавице Светлане Палне…

Я много думал о судьбе.

Судьба свела всех нас, непохожих и противоречивых в своей сущности людей. Судьба расставила кому запятые, кому точки — стальные кресты, сваренные из полуторадюймовых труб. Кресты постепенно стали убирать с улиц Грозного; ремонтные бригады вывозили мусор — сносились руины, и кое-где даже возводились жилые дома.

Судьба свела нас и развела.

И мы разошлись как в море корабли, каждый с мыслями о своем и об одном и том же: «Зачем? Ради чего? Неужели только война могла сблизить, сроднить нас? Отчего люди не сближаются так крепко в радости, а только горе и несчастия делают нас братьями и сестрами?» Братья и сестры… Иногда я печалюсь. Иногда слушаю «Отель Калифорнию» группы Иглс, старую заезженную кассету моего оператора Олега Пестикова. Календарь с горничной в бикини давно сорвали со стены и даже переклеили обои в нашем вагончике. Но осталась Костина фотография. Когда кто-нибудь, кто заходил к нам первый раз, спрашивал про Костю, я рассказывал только самую суть: был такой парень, погиб. Я старался говорить не много, чтобы не утомлять гостей.

С Ботанической улицы я съехал, сошелся жить с женой.

Мои костюмы стоили по четыреста долларов. Я стал наблюдать за собой со стороны: психологически я сильно, по сравнению с двумя годами ранее, воспрянул духом. Я купил трехлетку БМВ. Мы с женой могли теперь путешествовать, как мечтали. Мечты сильнее желаний: мечты зарождаются в верхотуре небесной, — оттуда же, как известно, как и с синих гор, все видно. Видно, где жить стало веселее, жить стало лучше.

На работе я любил прогуливаться мимо портретов. Это была портретная галерея. На каждом портрете человек-корреспондент выглядел индивидуально. Самые важные портреты висели возле двери, за которой была комната главного редактора: милой — очень милой дамы. Мне тоже понадобился портрет. Я работал над имиджем. В то время мне нравился гламур. Я решил, что стану выглядеть гламурно: я купил гитару и выучил «Утро туманное». Глупо было фотографироваться с гитарой, но я и не думал. Я думал, что надену свитер с рукавами и особенно вытянутыми рукавами на локтях. Я постригся. В профиль у меня сжимался, как у безвольного, подбородок. Я сказал — не в профиль! И меня сняли анфас. Я даже шевелил губами, чтобы выглядеть естественней; я подносил руки к лицу и отворачивал пальцы так, чтобы не было видно обгрызенного до мяса ногтя. Получилось сорок фотографий. Мне стало стыдно, что на фото я был смешон и вовсе не гламурен. И еще оттого было неловко, что я на самом деле не представлял себе, как выглядит гламур и гламурный человек.

Мне доставляло удовольствие быть самокритичным.

Я умел посмеятся над собой.

Фотографии-пробники я уничтожил, сказал фотографу, что снимемся в другой раз.

И уехал в Чечню.

Был у меня один снимок: я — внутри бэтера; было очень холодно, было страшно — мое лицо выражало все мои чувства. На мне была каска. Каску я сохранил, привез домой и кинул на балкон; теперь каска валялась на балконе в квартире моей жены на юго-востоке столицы.

Когда человек бросает пить, то ему необходимо придумать себе идею.

Идея Макара Шамаева о язычестве меня с первого раза не вдохновила — крестик на груди как-то надежней все-таки, привычней, что ли. Но с Макаром я не вступал в конфронтации, но старался слушать — и улавливал разумные зерна. Как-то мне было не до язычества: мне почему-то казалось, что телекарьера моя пошла на убыль — репортажей стало меньше, мне нужно было совершить средний… нет, не средний, а значительный подвиг, значительный даже по сравнению с тем, как я спас Сашку.

У меня было много свободного времени в командировке на выборах Преемника, и я додумал-таки себе идею. Я стал писать, вернее, продолжил.

Солдат Буча мне не звонил, я не звонил Буче. Мы не виделись с ним больше ни разу. Я писал по памяти. Эмоциональность моя мешала мне писать трезво, холодно. Оттого и получилось с первого раза как-то вяло: «Броня у бэтера теплая…» Первый вариант «Бучи» я почти дописал. И не смог закончить — не было сюжета, не было концовки. Я не смел придумывать: я считал неуместным художественный вымысел, и поэтому получилось неинтересно. Макар Шамаев при встречах упрекал меня, что моя писанина будет никому не интересной, что плевать всем на солдатские судьбы. «Кому пишешь, пидорам этим? Все вы, лишь бы ничего не делать, а мне ковать в три смены!» Конечно, я раздражался и в глубине души понимал, кого под «пидорами» имеет в виду мой друг кузнец. Я тоже был против коррупции в эшелонах власти. Но я старался не тратить время на непродуктивную критику. Еще меня беспокоило то, что я нигде не учился литературному делу, и в душе всегда задавал себе вопрос — а в чем же, собственно, цель искусства?

Я не стер написанное, но доблестно стал переписывать заново.

На выборах Преемника я переписал почти половину.

И вот тогда-то я вспомнил про дневник.

Дневником я называл зеленую тетрадку, переданную мне подполковником Макогоновым. Я долго не смел заглянуть в дневник. Это было для меня — как распечатать сургуч «Совсекретно». Готов ли я? Да, боже мой, мало найдется героев в нынешнем времени, чтобы так вольно и беззаботно рыться под грифом «СС».

Но я заглянул.

Был удивлен.

Был разочарован!..

Как я наивен был, полагая, что офицер разведки станет писать дневник. Как бы посмеялись надо мною военные и другие осведомленные лица, если бы я, хвастаясь перед ними, потрясал бы в руках дневником. «Раскрой, дурила, — сказали бы военные, — и вчитайся!»

Я вчитался.

И вот в день, когда мой сюжет о выборах и Преемника не пошел в эфир, я «вскрыл сургуч» и стал читать. Читать Макогонова было невмоготу. Чертыхаясь и проклиная макогоновские синтаксис и пунктуацию, я перенабрал рукопись в ноутбук. Сократил много.

Вторую половину ночи я читал Дневник. И близко знакомился с подполковником Макогоновым.

Дневник полковника Макогонова

Придя служить на должность начальника разведки, я увидел сразу, что комендантский разведвзвод на самом деле — сброд «блатных и нищих». Понятие о разведке было у единиц.

Я с детства мечтал стать военным. Меня назвали Василием в честь деда. В сорок первом дед возил комдива. Когда немцы под Белостоком дали нашим копоти, дед отбился от своей дивизии и в городе подсадил чужого майора. Знакомый боец говорил: «Васька, не бери, ненашенский майор, ведет себя странно». Не послушал дед. Поехали они. На опушке леса видят — немцы! Майор ему: «Давай прямо к немцам!» У деда под сиденьем ствол лежал. Он того майора-диверсанта и хлопнул. Машину загнал в лес, поджег, а сам сделал ноги. Все равно его немцы повязали. Семь раз он бежал из плена. Потом наши отправили его в штрафбат. Искупил кровью. В дедовской красноармейской книжке было написано: «участие в ВОВ с 22 июня по 16 июля 1941 года». А присягу дед принял уже после войны, хотя и имел два ордена Славы.

Когда я окончил школу, работал грузчиком, помощником печника, после выучился на водителя и стал работать на самосвале. Однажды перед самым призывом заехал в военкомат. Военком увидел шпалы, наваленные в кузове, и сказал: «Пригони мне самосвал шпал, сделаю отсрочку от армии». Я ему ответил прямо: «В армию со своим призывом — это раз! Два — иду в ВДВ, в Афган! Тогда шпалы будут». Согласие было достигнуто, и вечером я пригнал машину шпал.

На следующий день военком встретился с моей матерью и все ей рассказал. Мать «встала на дыбы» и, чтобы уладить дело, в свою очередь, выписала для военкомата самосвал извести с завода. Так я поехал служить в Германию.

В училище я поступил из войск. Я старался учить все, что должен знать офицер-десантник. Уже лейтенантом стал изучать опыт армий мира. Проанализировав, понял, что самая лучшая армия была у немцев, а войска СС тренировались по ленинскому принципу: «Учиться военному делу настоящим образом». У нас в частях, где солдаты вместо огневой подготовки копали траншеи, такие плакаты везде висели.

Но немцев погубила ненависть к людям и к русским в том числе. Как известно, русский дух самый сильный. И это знают все! СС была совершенной машиной зла, и мы, русские, ее уничтожили! Но самое главное, что я усвоил из опыта войск СС, это девиз: «Храбрость солдата — прямое следствие его подготовки».

…И началась работа со взводом. По ночам мы стали выезжать в город: устраивали засады, вели поиск. Днем тренировались в развалинах завода Красный Молот.

Сержант Тимоха — это человек-залет. За ним нужен был глаз да глаз. Он вечно шнырял по комендатуре: все вынюхивал, потом мне докладывал, кто какие косяки допускает в сторону разведки, чем дышит народ за воротами комендатуры. Тимоха имел боевой опыт, авторитет, был физически вынослив. Я его сделал командиром отделения. Такой человек в подразделении был, несомненно, нужен. Но он мог стать опасным, — если упустить его, и он перестал бы «чувствовать запах носков хозяина».

Решением взвода была заведена общаковая касса, куда откладывались деньги с каждой зарплаты. Я ввел систему штрафов. Первый раз попался на пьянке — пять тысяч рублей, второй раз — десять. Если кто отказывался платить, я увольнял беспощадно. Пьянки прекратились, и впоследствии это был страшный залет. За оружие я тоже карал нещадно. Грязный автомат — штраф две тысячи, нечищеный канал ствола — пятьсот рублей. Проверял оружие каждый день. Разгильдяи страдали по-черному. Зато в кассе всегда были деньги. На кассе «сидел» Тимоха и отчитывался за каждую потраченную копейку.

…По опыту национальных батальонов СС и частей специального назначения «Бранденбург-800», в котором служили и лица кавказской национальности в том числе, можно было сделать следующие выводы. Наибольшую боеспособность демонстрировали прибалты. «Муслимы» и «западэнцы» боевой ценности не представляли. От русских же можно было ожидать чего угодно: от редкого упорства в бою, до бунта против своих хозяев.

Из собственного опыта я сделал выводы: полезными в разведке оказались калмыки, башкиры, мордва. Они хладнокровны. Кавказцы — плохие разведчики. У них есть один большой недостаток — они любят понтоваться и рисоваться. Татары и евреи — это первейшие мародеры.

Со временем я научился правильно использовать национальные особенности бойцов, в том числе и русскую упертость; успевал вовремя вскрывать и убирать случайных людей.

…Наш рабочий поселок находился на окраине шахтерского городка в Казахстане. В центре — завод железобетонных конструкций, вокруг всего четыре улицы. Большая шумная деревня. Бараки строили еще пленные японцы и немцы. Когда кто в поселке приходил из армии, все бежали смотреть на солдата. Солдат обязательно показывал, что он умеет делать на перекладине, рассказывал всякие небылицы про армию. Особый фурор производили те, кто служили в ВДВ, а первый «афганец» вообще стал кумиром поселковой молодежи.

Начитавшись всяких книг о военной истории, про армии и вооружение, я начал разыгрывать сражения у себя дома на полу. Всю технику лепил из пластилина по картинкам. Сражения затягивались на целый день, пока родители и старшая сестра были на работе. Война начиналась с нападения на Польшу и Францию. Иногда приходил мой друг, казах Ермек, и тогда проигрыши заканчивались ссорами и слезами. Летом мы шли за поселок и на отвалах песка играли в войну. Войны затягивались на несколько дней. Особенно яростными были морские бои. Слепить из глины хороший корабль типа линкора «Ямато» было довольно трудно, а авианосец «Нимиц» — искусством! Неточные копии делать не разрешалось. Мы неделями готовились к войнам. Потом за два-три дня эскадры превращались в горы песка и обломки глины.

В школе я был разгильдяем, потому и решил поступать в училище из войск. На срочной службе мне выдали ЗИЛ, и проехал я на нем от Одера до Эльбы. И там, в войсках, я увидел, что в армии творится что-то неладное в плане боевой подготовки. Вместо того чтобы стрелять и бегать, заниматься тактикой, мы строили бордюры и мыли одеялами плац. Мне показалось, что, став офицером, я смогу многое изменить.

На всех курсах нашего училища десантные взводы были опорами комбатов. Подъем на тридцать минут раньше, физзарядка проводилась отдельно, даже свой спортзал был у десантников. Начальник воздушно-десантной службы училища полковник Васильев драл нас нещадно; он и вдохнул в нас тот настоящий маргеловский дух. А кто из десантников не знал командующего Василия Филлиповича Маргелова, отца ВДВ?! Наша аббревиатура так и расшифровывалась: Войска Дяди Васи — ВДВ!

Маргелов еще тот был вояка! Он в Финскую войну со своей разведротой покромсал тыловой батальон финнов за то, что они вырезали наш госпиталь: тогда на линии фронта появилось негласное правило — тылы не трогать. Когда разделили между нами и немцами Западную Украину, заехал дядя Вася на броневике с тремя бойцами в один самостийный городок и прямиком к ратуше. А там бургомистр народу говорит: «У порога коммунисты, нужно собирать полк самообороны». Тут Маргелов ему ППД в пузо: «В километре от города стоит танковая дивизия. Только дернитесь, дадим залп по ратуше!» И сдался город без боя. Дивизия же на самом деле еще находилась на марше. Маргелов уже в кабачке пиво пьет, да вот беда — зубы у него болели. Он лицо тряпочкой перевязал. Тут рядом два «западэнца» кривятся на них: «Во, русины с какими мордами сидят!» И смеяться давай. Маргелов — маузер из кобуры, и бах-бах в люстру. Люстра шлеп на головы насмешников. Маргелов с товарищами давай их пинать. Когда пришла дивизия, бургомистр, тот самый, нажаловался командованию. Маргелова, вместо Звезды Героя и досрочного звания, посадили на губу.

Он же был простой мужик, сын шахтера из Белоруссии.

Это при Маргелове американцы интересовались в первую очередь, где находится командующий ВДВ, а уж потом министр обороны.

…Не выдержав значительных физических и моральных нагрузок, из десантных отделений уволилась почти половина курсантов. Остались самые упертые. В конце концов я и мои товарищи в совершенстве овладели способами минирования, разминирования, научились рассчитывать и подрывать мосты, здания, корабли, железные дороги. Наша подготовка позволяла нам служить в любом роде войск.

Я вспоминаю своих училищных преподавателей: мастеров подрывного дела, топографов: полковника Гридунова, полковника Канашевича. Они говорили: «В бою, товарищи курсанты, мелочей не бывает. Упустил что-то, тут тебя противник и поймает. Но самое страшное — погибнут подчиненные вам люди — солдаты!» И мы снова и снова тогда, даже на последних курсах, ползали по полигону и искали — снимали и устанавливали в грязи эти чертовы мины. Ворчали про себя: «Зачем все это надо?» На улице моросил дождь, а преподаватель говорил: «Плохая погода — это союзник двух профессий: сапера и разведчика!»

Как-то на глаза мне попалась книга из специальной училищной библиотеки о способах минирования — инструкция для спецназа США. Там было много интересных вещей: как минировать предметы домашней утвари, машины, книги и т. д. Мой товарищ Дорофеев Витька был любителем всяких подлянок, и мы решили подколоть нашего командира роты, «суперфюрера» по прозвищу Зондер. Драл он нас по-уставному нещадно и правильно делал, это я уж потом понял, когда сам стал офицером, и у меня появился свой личный состав. Одним словом, взяли мы толстенный учебник общевоинских уставов: вырезали все внутри, сделали замыкатель, надпилили цоколь маленькой фонарной лампочки для воспламенения заряда, припаяли проводки. Зарядом послужила начинка от дымовой гранаты: мы ее смешали с порохом, и получилась смесь, которая моментально сгорала, превращаясь в едкий дым. Готовую «бомбу» мы подложили Зондеру в канцелярию на стол. Полдня он ходил мимо. Мы уже и сами забыли. Тут строят роту в казарме. И в этот момент раздается хлопок. Из двери канцелярии повалил сильный дымяра. Оттуда выскакивает дежурный, за ним Зондер. Я никогда больше не видел, чтобы сто двадцать человек лежали на полу и ржали в истерике. У Зондера была перепуганная морда вся в саже, галстук чуть-чуть подгорел.

Однажды мы брали хату с бандитами, но на адресе никого не оказалось. Я заминировал магнитофон. Через два дня пришло известие, что два бандита подорвались. Музыку хотели послушать.

Когда я вернулся домой с первой чеченской войны, я был горд оттого, что стал настоящим военным, потому что главное предназначение военных быть на войне. В военное время мы получаем от власти лицензию на уничтожение врагов нашего государства. В Чечне шла война, против нас воевали люди, они были врагами. Значит, мы, военные, поступали правильно, когда ликвидировали этих людей, которых называли бандитами и террористами. Когда же объявили всей стране, что война закончилась, мы стали работать тайно, с молчаливого согласия командования и власти, потому что лицензии у нас теперь не было, но противостояние продолжалось — шла контртеррористическая операция.

Отдавать захваченных подрывников чеченскому правосудию было даже смешно! Например, в грозненской прокуратуре работал некий Мага, мордатый такой, небольшого роста. С его помощью родственники выкупали своих сынков и племянников, и они через некоторое время снова шли на Первомайку, на Маяковского, на проспект Победы. И взрывали саперов как баранов! Я всегда вспоминаю откровения молодого подрывника со Старого рынка. Ему на самом деле было семнадцать лет, а его жене пятнадцать. У него уже были нефтяной мини-завод, транспорт. На фугасах он хорошо поднялся. Когда мы его взяли, он пребывал в шоке, он знал чего ему ждать от нас. И жена его знала, но все равно просила пощады. Ее мы трогать не стали. Тимоха потом сожалел, говорил, что ее надо было тоже… за наших. Я тогда сказал всем: «Запомните! Мы не воюем с женщинами и детьми. Мы — русские солдаты. Наша задача здесь и сейчас уничтожать террористов и бандитов. Эта чеченка и ее ребенок не виноваты, что их муж и отец зарабатывал деньги таким способом — убивал других людей!» Я смотрел тогда на нее и думал, и мне было жаль ее. Но строить свое счастье на смерти других никому не позволено. Солдаты были для этой чеченской семьи, как скотина, которую нужно убить, чтобы вкусно поесть. Этот «зверек», оказывается, взрывал ленинских саперов на Первомайке. Он был жидковат и на допросе сразу раскололся и много чего рассказал, что потом нам пригодилось. Сначала мои хотели его повесить возле школы прямо на Первомайке, где он ставил свои фугасы, и табличку прикрепить на грудь «Подрывник». Но опера побоялись ненужной засветки, шума. Тогда Савва предложил отрезать ему голову. У разведчиков были друзья среди саперов, и так же те, кто погиб на Первомайке. Позвали саперов смотреть. Резал его Савва. Потом голову бросили в Октябрьском районе, а тело подкинули под нос чеченским ментам на Старых Промыслах.

Я думал, что больше никогда не буду свидетелем подобного, но жизнь распорядилась по-другому.

Первый чеченец, которого я узнал в своей жизни, жил в нашем поселке. Дядя Ваня Хаджиев был женат на подруге моей матери. Его родители умерли в ссылке в Казахстане. Однажды он решил поехать на родину. Поехал вместе с женой. Добравшись до родового села, он оставил жену на окраине и пошел к родственникам. Оказалось, что он происходил из очень знатного тейпа, и ему уже приготовили невесту. Ему пришлось убегать оттуда, прихватив в охапку чемоданы и русскую жену. Его даже в дом не пустили, узнав, что он женат на русской.

В начале девяностых я служил в Фергане. Тогда еще существовал Советский Союз. И вот в мою часть, в которой служили раньше парни из России, — в ВДВ производили серьезный отбор, — стали поступать кишлачные узбеки. Десантная рота состояла на девяносто восемь процентов из бабайских сынков, которые по-русски почти не говорили. В то время в Узбекистане и на Востоке вообще набирало силу вахабитское движение, исламский фундаментализм поднимал голову. Тогда я засучил рукава и взялся поднимать боевую и политическую подготовку моей роты. Через год мои кишлачные бабаи на вопрос: «Кто ваш враг?» хором отвечали: «Фундаменталисты!» Песню они пели: «Россия, любимая моя! Края родные, березки, тополя!» В батальоне моих солдат не обижали. Если чужой дембель обижал моего бойца, вечером тот дембель был казнен ударом в челюсть.

Контртеррористическая операция в Чечне, в которой мы все принимали непосредственное участие, была нужна для того, чтобы остановить движение фундаменталистов — ваххабитов, являющихся не проповедниками настоящего ислама, а только членами милитаристской секты, которую сами же мусульмане не признавали и отвергали.

В Грозном боевики стали действовать малыми группами: вели минную войну и по ночам обстреливали блокпосты. На блокпостах служили командированные менты, которые не были обучены вести войну «по-солдатски». Они боялись высовывать носы из укрытий; лишь самые отчаянные, служившие срочную в ВДВ или разведке, шарились по ночам в городе.

Вооруженные чеченцы из ВОХРа, охранявшие больницу Красного Креста в Грозном, были бывшими боевиками. По ночам они обстреливали блокпост номер десять. Менты в ответ стрелять не могли, потому что в Красном Кресте работали врачи из Польши. Ночью мои бойцы подкрались к забору больницы, заглянули внутрь и увидели там охранников у костра. Охранники громко смеялись и рассказывали друг другу, как обстреливают тупых и трусливых федералов. Они говорили по-русски. На земле у их ног стояла бутылка водки. По команде бойцы забросали их гранатами. Потом Тимоха выстрелил из гранатомета. На следующий день в комендатуру пришли жаловаться поляки. Комендант сделал круглые глаза и предложил выделить своих бойцов для охраны. Поляки отказались, потому что у них у самих было рыло в пушку — в этой больнице лечили раненых боевиков. После этого случая обстрелы десятого блокпоста прекратились. Но чаще всех обстреливали четырнадцатый блокпост у моста через Сунжу на проспекте Победы. Стреляли от центрального рынка. Источник сообщил нам, что там работали охранниками подозрительные типы. Мы стали регулярно забрасывать их гранатами, ставили мины-растяжки.

Мы поняли, что бандиты понимают только правила беспредела, и начали их душить.

Однажды я увидел у коменданта на столе книгу. Л.Н. Толстого «Война и мир». Я удивился, что есть время у коменданта читать, да еще такую серьезную литературу. Я взял книгу и стал читать, и там я вычитал интересную мысль:

«Не только гения и каких-нибудь качеств особенных не нужно хорошему полководцу, но напротив, ему нужно отсутствие самых лучших высших, человеческих качеств — любви, поэзии, нежности, философского пытливого сомнения. Он должен быть ограничен, твердо уверен в том, что то, что он делает, очень важно (иначе у него не достанет терпения), и тогда только он будет храбрый полководец».

Я не согласился тогда со Львом Николаевичем Толстым.

Криминальная милиция, ОМОН и ФСБ предпочитали работать с нами. Чтобы им получить разрешение на работу, нужно было пройти кучу инстанций. И информация часто уходила. Мы отрабатывали каждую вводную: иногда за ночь успевали проверить два адреса от ментов, два от ФСБ. Если адреса оказывались пустыми, мы их минировали, и это тоже давало свои результаты.

К операциям мы готовились следующим образом. Приходили опера. В моем кабинете раскладывали карту, определялись с адресами, которые нужно проверить. После этого командиры штурмовых групп и опера адреса «обкатывали», рисовали схемы штурма.

Хочу сразу сказать о сержантах. Сержантов я воспитывал лично. Это должны были быть сильные, волевые, уважаемые среди солдат люди. Я поселил сержантов отдельно от личного состава, но и драл их нещадно за мельчайшие провинности их подчиненных. Но делал этот так, чтобы остальные не видели. Сержанты, в свою очередь, разбирались с нарушителями воинской дисциплины, залетчиками. И порядок во взводе был почти идеальный! Наши горе-генералы не понимают, что армия и дисциплина в ней начинаются с сержанта. Сделайте сержанта реальным командиром: дайте ему власть, дерите с него три шкуры, и не будет тогда «дедовщины» и беспредела в армии.

Сержант Усков с позывным Лиса был замечательным младшим командиром. Был он замечателен тем, что имел идеальную для сержанта черту характера — «верещать» по разному поводу. Вздрюкнешь Ускова, он пойдет во взвод и так развоняется, как будто война началась. Все нервы истреплет. Зато все во взводе начнут шуршать и суетиться. Порядок и закон восторжествуют.

Итак, дальше — о подготовке к мероприятиям. Сержанты Тимоха и Лиса смотрели со стороны, снимали «адрес» на видео. После этого взвод собирался в тактическом классе; если работали с ФСБ, СОБРом, приглашали их командиров. На школьной доске, которую нам любезно предоставил директор одной из школ нашего района, мы оттачивали порядок захвата, организовывали взаимодействие при штурме, порядок отхода. После чего задавались вопросы и устранялись неясности. Бывало так, что во время постановки задач кто-то из моих солдат позволял вставлять себе реплики, тогда я бросал в шутника мелом, а после мероприятия наказывал штрафом в общаковую кассу.

Иногда взять квартиру с ходу было невозможно, там сидели вооруженные «зверьки». Тогда гранатометчики вгоняли в окна термобарические заряды.

Иногда я брал с собой журналистов. Я считаю, что журналисты на войне нужны и нужны для работы спецподразделений и спецслужб. Журналист — объект стратегический, его нужно использовать умно. Журналистов удобно и необходимо использовать «вслепую». Им нужна информация, — я давал им информацию, но не ту, какую хотели они, а ту, которая была полезна мне. Всем было хорошо. Корреспонденты делали репортажи. Я делал работу.

Паша Аликбаров, Тимоха и взводный-еврей — водитель Лодочник-Маркман, были главные по добыче всяких полезных вещей во взвод: инструменты, запчасти для машин, продукты, теплые вещи для ночных выходов. Так просто ничего нам не доставалось. Калмык Савва считался хорошим солдатом, но был слабохарактерным человеком. Он был как ребенок. Им нужно было руководить и объяснять самые простые вещи: например, что полезно чистить зубы по утрам или что на построение нельзя опаздывать, если дана команда всему взводу. Савва был анархистом, но в то же время был идеальным солдатом. Он обладал лисьим нюхом; и все знали: если Савва пошел первым, можно быть спокойным — он ничего и никого не пропустит. Савва воевал в первую и вторую чеченские кампании. Савва на гражданке себя так и не нашел. Уже через две недели отпуска, вместо положенных сорока пяти дней, он возвращался в комендатуру и лыбился как дурак. Все смеялись над Саввой, называли его узкоглазой макакой. Но он не обижался.

Сержант Мельник — замкомвзвода. Феноменальный боец, рукопашник, чемпион своего города. Он из семьи потомственных военных. Один его дед, двоюродный родственник, воевал против советской власти в армии Степана Бендеры, зато другой, близкий — отец его матери, был разведчиком в Красной армии, войну закончил в Берлине, имел много наград. Мне кажется, что Мельник перенял в свой характер главную черту своих предков — доблесть. Когда однажды штурмовали очередную квартиру, Мельника глушануло, но не насмерть. Мельник в штурмовой группе шел всегда первым.

Смоленская смена ментов на блокпостах прозвали бойцов моего разведвзвода «ночными феями». Нас знали в лицо, обожали, потому что, кроме нас, ночью никто на помощь не придет. Со временем весь Ленинский район, а потом и город оказались под нашим контролем, взаимодействие с ментами было отличное.

Перед выходом я проводил политинформации — заводил кассеты с казнями русских солдат. Старался выбирать и показывать те записи, на которых солдаты просили бандитов о пощаде: «Дяденьки, не убивайте!» Некоторые разведчики плакали. Зато после таких политинформаций не надо было объяснять бойцам, как вести себя с террористами. Я специально давал читать солдатам дудаевские националистические брошюрки, где писалось, что всех русских надо отправить на Новую Землю, а те, которые останутся, будут рабами.

При проведении одного спецмероприятия у бойца дрогнула рука. Он должен был застрелить спящих бандитов, но по причине слабости духа не сделал этого. Тогда мне пришлось оставить свой сектор наблюдения и сделать за него то, что необходимо было сделать. И тут же с другой стороны я получил пять пуль в обе руки, бедро и ягодицу. Помог стрелковый опыт: с двух очередей я уложил обоих боевиков, хотя сам тоже был ранен. Вернувшись из госпиталя, я построил взвод и сказал: «Слабым и малодушным во взводе не место. Идет война. И вы должны уметь убивать, иначе убьют вас или погибнут ваши товарищи».

Боевики дураки! Они думали, что кассеты с казнями напугают русских. Эти кассеты могли напугать кого угодно — англичан, американцев, французов. Но не русских! Я крутил трофейные записи, а бойцы их переписывали и везли на дембель домой, чтобы показать всем, что такое кавказская война. Ненависть была страшной! Но я учил своих бойцов, что днем нужно улыбаться врагу, обниматься с врагом, клясться в вечной дружбе, а ночью приходить и резать бандюков без жалости и сострадания. Тогда же во взводе появился новый лозунг: «Разведчик — это не профессия. Это — нация!»

На Кавказе доброта считается слабостью.

Однажды в микрорайоне мы брали «связника». Он воевал с Басаевым и до последнего времени продолжал сотрудничать с сепаратистами. Этот человек преподавал в одном из восстановленных чеченских вузов. Когда во время второй войны он вместе с Басаевым выходил из города через Алхан-Калу, им пришлось идти по минному полю. В память об этом дне у него не было ступни. В доме у «преподавателя» мы нашли блокнот со стихами. Он назвал их «Минное поле», а мы, прочитав, — «ПЕСНЕЙ РУССКИМ САПЕРАМ!» Вот они, эти стихи:

Воины уходят из города

В промозглую зимнюю ночь,

Но, не почувствовав холода,

Из сердца Чечни выйдут прочь.

Уставшие мрачные лица

На всем протяжении пути,

В глазах их обида таится,

Подмоги нигде не найти.

Никто не поможет чеченцам.

Свобода наш дух. Бог судья.

И вновь прочитаешь на лицах,

Волку не подруга свинья…

Вперед уходили эмиры,

Молитвы звучали в сердцах.

Без страха они ступали на мины

Пропал обезумевший страх.

Повсюду взрывались те мины,

И красным стал снег в этот час,

Но мало крови неверным кафирам,

Их разума голос угас.

Как град полетели снаряды на поле

С бездомной ночной высоты.

Горела земля, и крови было много.

В бессмертие уходят бойцы.

Как псы, обезумев от крови,

Гяуры на поле пришли.

Шахиды лежали, не чувствуя боли,

Им рая чудились сады.

И высшего рая врата отворились.

Аллаха любимцы идут.

И чаши от фруктов ломились,

Что гурии им поднесут.

После того как я прочитал эти стихи, я воскликнул: «СЛАВА РУССКИМ ИНЖЕНЕРНЫМ ВОЙСКАМ!» Младший брат этого «поэта» ставил фугасы в Старопромысловском районе. Когда мы его брали, он прятался во втором дне чердака. Мы его поэтому не нашли. Так дом и взорвали вместе с ним.

Во всех западных инструкциях по борьбе с повстанцами написано: «Война с партизанами не имеет правил». Это значит, что нельзя быть хорошим, добреньким там, где местное население поддерживает врага. Чтобы выиграть эту войну, нужно быть сильным и беспощадным!

Основное население Чечни — крестьяне из горных сел и селений. Разведчик должен помнить: чеченцы не так просты, как кажутся. Они свободолюбивы, трудноуправляемы, хитры и изворотливы. Первейшая задача чеченца — выжить при любом режиме. Для них крайне важны родственные связи. Против этого чеченец никогда не пойдет: в селе все помнят, ничего не забывают и не прощают предательства. Чеченцы наблюдательны от природы: обладают способностью сопоставлять факты и анализировать, и почти мгновенно просчитывают ситуацию. На допросах очень артистичны. С честнейшим, искреннейшим видом бьет себя в грудь: «Мамой клянусь, я честный человек! Не убивал, не участвовал, только патроны подносил. Заставили боевики. Раненых помогал выносить и ваших в том числе. Не помню больше ничего». ТАКОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Память у чеченцев феноменальная, и в любом случае подозреваемый располагает информацией, представляющей оперативный интерес. Только после применения «специальных методов» начинает говорить. Нельзя играть с чеченцами в психологические игры, особенно если инициатива исходит от них. Переиграть их невозможно, но как ни парадоксально, можно обмануть самым примитивным образом — пообещать, что он останется жить. Самое слабое место чеченцев — страх. Именно страх перед равнодушной жестокостью — удары во время допроса, тычки ножом, горящей сигаретой, переломы конечностей — делает любого, даже самого крутого боевика сговорчивым. Сознание чеченца разрушает страх перед реальной силой — непреклонной и бескомпромиссной. Чем больше энергичного гонора у чеченца снаружи, тем больше животного парализующего страха внутри.

Повоевать горцы не прочь, но ни в коем случае с превосходящим их по численности, умным и сильным врагом. А уж пограбить, как здрасте.

Много было среди боевиков таких, которых затащили по принципу: «Кто не с нами, тот против нас!» Весь крестьянский сброд, из которого на девяносто процентов состояли банды, не любил подчиняться: нужно было организовывать и управлять ими, их настроениями. Это делали профессиональные террористы, которые и создавали вокруг себя бандитские структуры. Вахабитское движение всегда стремилось иметь контроль над населением и их настроениями. И если вдруг настроение у крестьян менялось, то его тут же корректировали в нужное русло.

В ЭТОЙ ВОЙНЕ ВЫИГРАЕТ ТОТ, НА ЧЬЕЙ СТОРОНЕ БУДЕТ НАРОД!

Чеченцы жадны от природы и, определяясь в текущем моменте, они ради собственной выгоды не прочь были посотрудничать с федералами. Властям помогают недовольные и обиженные, также из чувства мести, зависти. Однажды в районе Олимпийского к нам пришел местный житель и стал жаловаться. Оказывается, пока он ездил в город на заработки, его жену пользовал боевик. Жена-то особенно не сопротивлялась. Этот мужик того боевика и сдал с потрохами. Нам тогда жирный «зверек» попался. Или, например, у одного селянина был русский раб, он держал его в яме, а его сосед позавидовал, что у него нет раба, — пришел в комендатуру и застучал.

Все местные жители, работающие на федералов, обязательно передавали информацию вахабитам, боевикам. Иначе бы их просто ликвидировали, как мунафиков.

Рядовой Гена Плаха из Моздока вполне соответствовал своему прозвищу. Сказывается жизнь на Кавказа, очень жесток, хладнокровен. Не пил, не курил. Любил собак. Идеальный солдат в бою и вообще на войне.

Цыган — грамотный солдат. Уволился. Как рассказывали его земляки-сибиряки, в драке убил ножом четверых кавказцев. Подался после этого в бега. Жаль было терять таких бойцов.

Это почти все, что я перевел с языка подполковника Макогонова. Только не смейте и думать, что «все» было написано точь-в-точь, как я перевел. Однако это никому не дает права считать, что ничего или почти ничего не было — сюжета с завязкой, кульминацией и эпилогом. Было — было в самой жизни.

Но как писать об этом?

Страшно — вот как.

Но кто заметит мне, будто и не происходило вокруг нас ничего особенного, я не соглашусь с тем человеком. Тот человек неверно информирован; многие были неверно информированы. Мне кажется, поэтому случилось в тот период столько бед и трагедий.

Нынче же и я пересмотрел свое отношение к ситуации.

Моя телекомпания занимала активную позицию: первыми номерами в новостях шли сообщения от Первых лиц государства. Андрей Андреевич Твердиевич честно служил государству; мой коллега Лешка Дудников, корреспондент с Госканала, честно служил государству. Если бы был теперь и Гога Мартыновский, он бы тоже честно служил государству. Информационная война приняла форму контрудара — мы бились с мировым терроризмом в полную силу наших полномочий.

Все беды от неинформированности.

Или от многих знаний.

Один черт!..

Итак, сегодня прошел еще один день моей журналистской карьеры. Я не хочу описывать больше день ушедший. Я думаю о «Буче». «Буча» теперь пишется. Герои прижились в «Буче». Они уйдут, когда придет каждому время, срок уходить. Я тешу себя надеждами, что когда-нибудь кому-нибудь жизнеописание солдата Бучи и его товарищей станет интересным.

Я еще позволяю себе быть наивным мечтателем.

Теперь у меня есть еще и Дневник.

Я о многом, что свершилось, не был информирован. Я многого не знал.

Годы прошли, и эти годы были полны событиями — трагедиями, трагикомедиями и счастливыми исходами действ.

Поверьте, все просто было.

Часть первая. В городе…

Не может называться разбоем служение Отечеству.

Денис Давыдов, герой войны 1812 г.

Глава первая

Где-то в середине весны две тысячи второго случилось Андрюхе Карамзину подорваться на «сто пятьдесят втором» фугасе.

Смертельная это штука, «сто пятьдесят второй» фугас — артиллерийский стапятидесятидвухмиллиметровый снаряд. Любой грозненский сапер подтвердит — штука эта нам знакома, а человек тот, Андрюха, наверняка уже покойник.

Но Андрюха оказался необычайно удачливым солдатом. Не порвало и не раскидало по асфальту контрактника Карамзина, по прозвищу Старый, цапнуло его чугунным горячим осколком, цапнуло самым краешком по руке чуть выше локтя. Ну, этого Андрюхе и хватило: загорелось, заполыхало во всем его теле, будто ливанули ему на локоть раскаленного масла с огненной сковородки. Во рту пересохло и ноги послабели.

Попал Старый в «мертвую зону». Подрывники неправильно рассчитали направленность взрыва: горячая волна метнулась в небо, осколки ушли верхом, лишь один догнал Старого. Закрутился Андрюха на месте как танцор, обернулся вокруг себя и затрясся всем телом. И повалился на бок. Когда едкий дым от взрыва рассеялся, Андрюха сидел на земле, прислонившись спиной к колесу бэтера. Ксюха, комендантская медсестра, крутила бинтом вокруг обколотой промедолом Андрюхиной руки. Чудно Андрюхе. Вроде как далеко он. И не Ксюха рядом, а жена его Ирка. «Да как же ты мог, такой-сякой, уехать из дому без моего разрешения? — ругается Ирка. — За деньгами на войну поехал? Да кому они нужны-то теперь деньги эти проклятущие? Вон, голову тебе оторвало, смотреть на тебя противно. И так смолоду дураком был, а теперь от тебя одно брюхо ненасытное осталось. И поговорить-то с тобой по-человечески не получится. Да убери ты свою руку!..»

— Руку. Не дергай рукой, говорю.

Андрюха очнулся. До неприличия близко увидел волнующие бугры Ксюхиной груди, в нос шибануло кисловатым женским потом.

Хоть была некрасива Ксюха — ряба и сзади неприглядна, — но Андрюха не отказался бы пристроить свой худой зад на белую медицинскую кушетку в комендантской санчасти. Может, и скучно глядеть на Ксюху, но, во-первых, других женщин в комендатуре по пальцам перечесть, а во-вторых, у Ксюхи всегда в заветном месте стоял флакон с медицинским спиртом. Ксюха для таких вот, как Андрюха Карамзин, ходоков берегла десяток заковыристых слов, а в довесок, если не понимали, пускала в ход неженские тяжеленные кулаки.

— Не маши рукой-то, кому говорю, — Ксюха широкой ладонью надавила Старому на здоровое плечо, сделала страшные глаза. — Чего вылупился? Сиди смирно теперь. Повезло тебе. Повезло, свезло… везло…

В голове Андрюхиной зашумело, загудели струны с переливами, и стал он проваливаться в черноту. От потерянной крови поклонило его в сон. Закинули Андрюху на броню; он почувствовал только, что сбоку придавливает его чем-то мягким и теплым; увидел здоровенный Ксюхин зад, обтянутый как барабан пятнистой тканью армейских штанов. В Северный госпиталь долетели минут за десять. Спустя некоторое время Андрюху Карамзина уже везли на высокой каталке в операционную. Порванную руку зашили. А через неделю Старого погрузили в вертолет и отправили долечиваться во Владикавказ.

Через месяц вернулся Старый в комендатуру «добивать» контракт.

Разъехался народ. Много новых людей появилось в комендатуре. Оставалось Старому служить пару недель: договориться с финчастью, чтобы выплатили ему причитающиеся оклады, деньги за ранение. Собирался домой понемногу. Ехать решил по гражданке и на такси.

Старый сидел во дворе комендатуры под каштаном и от скуки разговаривал сам с собой:

— Повезло, так повезло. Надо ж, родник забил. Не поверят, скажут, трепач. А и ведь забил родник самый настоящий. Знамение. Знак.

Стреляли в городе. Будто громыхнуло. Близко. Поежился Старый.

Час прошел.

Загудело. Открылись синие ворота, на комендантский двор вкатился БРДМ с разведкой. Старый оживился, — с разведкой он корешился; разведка для саперов — ангелы-хранители. Тимоха скакнул с брони. Отдуваясь, принял у Саввы тяжеленный мешок, шмякнул у ворот. С мешка сразу подмокло бурым на асфальте.

— Здорова, Старый.

— Здорова. Чего стреляли?

— Подрывника грохнули. Казак завалил его. Прокурорские приехали, а саперы уже этого «выстрелом» от РПГ.

— Порвало?

— Прокурорские сказали, чтоб волокли это дерьмо в комендатуру.

Старый скривился:

— Дермом несет.

— Жирный был «зверек».

Разговорились. Старому неймется, хочется поделиться. Он выждал, когда народ раскурился, и стал рассказывать, местами аж в захлеб:

— И вот, браты, не поверите, иду на маршрут. И подходим мы к тому самому месту, где меня нахлобучило. Воронку вижу. Конечно, позаросло травой. И вот, браты, гляжу, мама дорогая, там родник, родничок забил. С того самого места, где был заложен фугас, плещет, булькает, озерцо набулькало.

Савва зубы скалит. Зубы у Саввы ровные, белые, глаза — нитки.

— Канализация, да.

Обиделся Старый — сделал вид, что обиделся:

— Не-ет. Точно, родник. Я воды черпнул и понюхал. Чистая.

— Водопровод прорвало, — сказал Тимоха.

Старый растерянно поводил белесыми глазами.

— Может, и водопроводная, но все равно родник, родничок. Знак. Знамение.

У штаба собрались офицеры, вышел комендант. Новый комендант матится через слово. Взял себе новый комендант позывной Питон.

«Логично, — подумал Андрюха, — старый был Удав, новый Питон. Преемственность».

Савва чешет за ухом: уши у Саввы как у слона — огромные лопухи.

Тимоха краем глаза наблюдает за офицерами и комендантом. Там среди других и начальник разведки, подполковник Макогонов. Макогонов все видит: он не приветствует, что разведка общается в быту с саперами. Саперы, по Макогонову — все рвань и пьянь. У него в разведвзводе за пьянку гонят в шею без разговоров. Савва слабохарактерный. Савва не утерпит. И вон уже, видит Тимоха, шепчется жуликоватый калмык со Старым. Ясно ж, о чем шепчутся.

— Савва, макака ускоглазая, командир порвет, — шипит сквозь зубы Тимоха.

— Э, брат, только покурить. — И ржет.

Тимоха знает — Савва анашист. Но у него по глазам же не увидишь, курил он свою дурь или нет; глаза у Саввы — нитки. Но Савва — солдат. За это его и ценили, и до поры прощали все неуставные прохиндейства.

— Савва, шеф турнет со взвода, сопьешься, скурвишься.

— Э, брат.

Докурили.

— Бывай, Старый.

— Бывай, да.

— Бывайте, — сказал Старый. — А дермо? Куда ж его теперь?

Тимоха сверкнул золотой фиксой.

К лету площадь перед Ленинской комендатурой меняла облик: высохла грязь на «змейке», бетонные блоки обмотали новой блестящей колючкой с лезвиями вместо обычных шипов; шлагбаум выкрасили в красно-белое. Кафешки, что натыканы были повсюду перед Ленинкой, еще в конце зимы перенесли все за шлагбаумы на неохраняемую территорию.

Старый, страдая теперь от безделья, вышел за синие ворота, заговорил было с ментами на посту. Но у ментов напрочь отсутствовало всякое настроение вести беседы: им еще месяц до смены — какие могут быть разговоры? Тоска. Тогда Старый потопал к вагончику Малики. Чеченка Малика держала кафешку сразу за первым КП, у которого вечно толпились люди, и машины выстраивались в очередь на проверку документов. Малика была бездетной «разведенкой». Родственники привозил товар — пиво, воды и мясо. С полгода назад Малику взорвали.

Старый устроился у окна.

Кафешку соорудили в строительном вагончике. Тут же за стенкой шкварчало и булькало: готовились манты, жижиг галнаш и бульон. Шашлык жарили на дворе. Двор был обустроен из досок и листов шифера. На дворе жила кошка с котятами. У Малики страшные шрамы на лице. Малика по-русски говорит сносно, почти без акцента.

— Андрюша, ай какой! Долг так и не отдал, — распричиталась Малика, принимая заказ, — три тысячи остался должен. Ваши уехали, сколько денег не отдали! Мы бедные, инфляция и все такое.

Старый — добряк. Ему стыдно стало. Он вынул из кармана деньги и отдал Малике. Малика — «разведенка», с ней можно пофлиртовать. Старый надул щеки и распушил кошачьи усы.

— Малика, дай я тебя поцелую.

— Ай, Андрюша, придется жениться тогда на мне. Мы тебе чик-чик сделаем. И станешь наш. — И снова о наболевшем: — Ай, сколько ваши денег не отдали.

До Нового года задолжали Малике ленинские саперы. Кто-то из взвода вернулся с отпуска и привез взводному Каргулову, как тот просил (для племянника), игрушечный джип на радиоуправлении. Взводный в то время лечился от контузий. Джип бросили в угол. И однажды джип разобрали на запчасти, вынули электронику. Соорудив взрывное устройство, потащили пакет с фугасом на площадь к Малике. Тысяч под тридцать денег задолжали. Оставили пакет у столика с грязной посудой. Когда отошли на безопасное расстояние, нажали кнопку на пультике от радиоуправляемого джипа. Бабахнуло. Обожженную Малику увезли в больницу. Прибегали журналисты, брали интервью у прокурорских. Прокурорские сказали, что разборки местных. После этого инцидента кафешки убрали за шлагбаум от греха.

Много чего еще узнал и увидел Старый за свой контракт: и как ноги отрывало, и как головы. И как плакали солдаты — рыдали и бились головами, да бестолку все было. Как стреляли солдаты по людям, а люди ненавистью стреляли в ответку. Обратно все возвращалось и тем, и тем. По-глупости, думал про себя Старый, попал он на контракт. Но не по глупости, а по беде! Беда, значит, что не нашел он дома в средней полосе и дальше к Уралу приличной работы, чтобы жить и не тужить. А не найдя, клюнул на рекламу военкоматовскую и, как водится, как случается в характере слабых доверчивых людей, отправился искать лиха и денег в даль от дома. Будто там — в дали лучше было.

Скопил он денег немного за свой контракт.

Людей не убивал Старый. Когда смотрел на мертвых, все воротило, тошнило его.

Дурацкое это дело — ему было ехать на контракт.

Он-то понимал теперь и терзался.

Особенно понял, когда, очухавшись после операции, думал, что он на том свете, а медсестры вовсе и не медсестры, а ангелы. Или черти, которые до поры, пока его не выпишут из палаты, прикидываются ангелами. Когда же скажут ему: «Просим покинуть, будьте любезны на контракт далее!» — тогда станут они чертями, каковыми и были на самом деле. Старый до женского полу был устойчив, как сам думал. Был он мужичонкой неприглядным, и оттого шустрые прохиндейские женщины на него сразу внимания не обращали. А не обращая, глядели на него, Андрюху Карамзина, мужика тридцати семи лет, снисходительно.

Все и всем прощал Андрюха Старый. И даже, что его всегда отправляли за пивом и он всегда оставался крайним. Вот хоть и с Маликой. Попробовала бы она так сказать Тимохе или Макогонову. Хо-хо! Макогонову. Во, человечище! Боязнь, а не человечище! Боязнь для чужих. Малика — чужая. Все тут чужие. И они, солдаты, для всех тут чужие. Чужие чужим — чужие. Вообще-то он против был, чтобы Малику взрывали. Теперь она с обожженной рожей. Чеченка, «разведенка» — кому она нужна?

Наелся Старый и развалился, локтем подпер щеку, стал думать: вот ему ехать надо. Можно Тимоху спросить, можно еще кого-нибудь из комендантских. Народ мотается из Грозного и обратно. Конечно, можно на вертушке из Ханкалы до Моздока, но это день, два, а то и три терять. Знаем, плавали. Ханкала — пластилиновая страна.

«Надо бы спросить Малику про такси», — подумал Старый.

— Малика, — позвал Старый. Та подошла, руки обтерла тряпкой.

— Ай, Андрюша?

— Малика, такси бы мне. Заплачу, не обижу.

— Знаю, Андрюша, ты честный, — Малика стразу стала не чужой, как будто своей. — Такси, короче, есть. Мой сосед, а его брат хороший таксист. Он до войны, короче, был таксистом. Куда тебе надо будет ехать?

— До Минвод, — выдохнул Старый, — дней через десять. И сколько денег захотят? Я много не смогу.

— Ты честный, Андрюша. Правильно. Нужно к людям с душой.

— Ладно, Малика, — отчего-то занервничал Старый: «Тимоха наверняка присоветует дешевле и надежней. Да нет, не станет Малика подставляться». — Зайду как-нибудь. Ты покумекай. Сколько денег за пиво?

— Сто пятьдесят, короче, за все.

Старый отсчитал.

— На, двести. Оставь.

И пошел. Малика спрятала деньги и, выйдя за солдатом из вагончика, смотрела ему вслед обожженными глазами без ресниц. Под ногами крутилась кошка. Малика бросила кошке недоеденное со стола. Так постояла и вошла в кафе, прошла на кухню и стала замешивать тесто для мантов.

Стукнула дверь. Широкая тень заслонила проход.

— Здравствуй, дыдык хейла, Малика.

Женщина вздрогнула от этого голоса. Тяжелый голос, неприятный. В проходе стоял высокий чернявый парень в военной форме с автоматом. Он смотрел на Малику строго и властно, как смотрят на женщин мужчины на Кавказе.

— Дыдык хейла, Жевлади.

— Не зови меня по имени, дура. Как меня зовут, знаешь?

— Знаю.

— Что хотел этот?

— Такси.

— Такси?

В расположении, где жили саперы, жарили мясо. Нажарили целую сковороду. Все сели к столу, застучали вилками, резали мясо ножами, рвали зубами. Позвали и Андрюху:

— Иди, Старый. Мясо. Свежатина.

Подумал Старый, что свежего мяса можно поесть, хоть и сыт уже. Стал класть куски в рот и жевать. Жевалось. Мягкое мясо было, прожарилось.

Молча едят, вдумчиво.

— Откуда продукт? — спросил Старый.

На него посмотрели. И дальше едят.

Один обтер рот и говорит:

— С того мешка взяли. Казак с ляжки срезал. От дерьма отмыли. Не пахнет?

Народ стал дружно отвечать:

— Не-а.

— Совсем и не воняет.

— Ароматное.

— А чего добру пропадать?

Как Старый повалился из-за стола, да как блеванул себе на ботинки, так сразу и заржал народ. Гоготали. Хлопали Старого по плечам, спине, еще мяса совали под нос. Воротит Старого. А и смешно тоже стало — эк его развели.

— Сволочи.

— Га-га-га!

— Го-го-го!

— С ля-ашки-и-и!

— Дураки, — кричит Андрюха, — зачем мешок приперли в комендатуру?

— Прокурорские сказали. Да выкинули уже. Ох, Старый. Прокурорские посмотрели и сказали — чего вы это дерьмо приволокли?

— Ха-ха. Ну, Старый, лошара. Собрался домой-то?

«Собрался, — подумал Андрюха. — Эх!.. Я ж забыл. Надо бы с ротным насчет денег пообщаться».

Новый ротный по фамилии Дубинский был человек.

До него ротным был Вася, тезка Макогонова. Вася был увалень. Васе все прощалось. Когда Жору с Тимуром рвануло на Первомайке, Вася и опростоволосился. Жорику ноги по яйца оторвало, Тимура тоже ничего себе нахлобучило. Вася с камеркой был, стал снимать на видео. Приехал комендант. Вечером в новостях показали кровищу на асфальте и коменданта Удава матерящегося смертным матом. Все на Васю — гад, продал кассету журналистам! Вася клялся, что не продавал, так отдал. Дурак, сказали, дурак, что не продал, а так отдал! Удав же пообещал сгноить дуракастого ротного. Когда пришел новый ротный, Вася никак не мог рассчитаться как матответственный: ходил, ныл, что его подставили. Но, в общем-то, Вася был не трус. Увалень, но не трус. Вася даже к «первым номерам» подходил на маршруте. «Первый номер» — смертник. Так всякий грозненский сапер скажет и не ошибется. Журналистам, когда они идут с саперами, говорят: от «первого номера» держитесь подальше. Если рванет, то в асфальт мордой, мордой. Еще и «вторые номера» — смертники. Многие из взвода Старого погибли — все «первые и вторые номера».

Лежал Старый в палатке, пальцами шевелил на ногах и думал о ротном, про свои деньги, что заработать заработал, но никак получить не мог. А еще о том, кто и как воюет, думал.

Вот, к примеру, не все воюют…

Одни парятся весь контракт в тылу в Ханкале: и офицеры, и разные солдаты. Там можно даже орден по легкому заработать. И вот, значит, считается, что столько-то народу было в Чечне. Его спросят — ты где воевал? Он, тот, — в Чечне! Уважуха. А никто не знает, что тот так себе воевал — сидел и делал серьезный вид, когда прилетали генералы из штабов. Он два года там просидел — два раза скатался с колонной в Грозный или Гудермес. И получил орден. Ну ладно. В Аргуне, например, кантовался человек. А кем? Тут другая заковырина: финансистом служил или зампотылом, или связистом, или минометчиком. Везде ж комендатуры. Комендатуры — это крепости; в крепости можно долго служить и не тужить, если не вылезать за ворота. Можно орден получить. Но не факт. Тем, кто в Ханкале не тужит, орден получить проще — ближе к кассе. Ну, ладно, топаем к разведке и саперам. Так где, где говоришь, кантовался — сапер из Ведено? В 119-ом полку под Хатунями? Или разведка шатойская? Или наша ленинская? Тут никто, конечно, не поймет сразу, что у сапера делов немного и все коротки: пройти от туда и до туда, а как пройдешь — водку в три горла жрать. А как же не жрать — если завтра вдруг не пройдешь и башку твою оторванную будут на место приделывать! Форменкой под подбородок прикроют, чтоб мать и жена и другая родня и дети не видали бы, как глотка твоя порвана осколками. Ни разведке, ни саперам орденов просто так не дают. Саперам, потому что их валят. Им не успевают давать. Разведка сама валит. Им не за что давать. Савву вон три раза представляли. Разве калмыку с такой хитрой рожей дадут «крест» за мужество?..

И пришел Старый к мысли, что на нынешней войне воюет на самом деле народу мало.

От таких мыслей и задремал.

К послеобеду Старого растолкали.

Заговорили в палатке о «боевых». Старый заскучал. Ему так бы хотелось получить свои деньги, которые он заработал на этой войне: за госпиталь, за ранение, за всякие фронтовые неудобства и страхи с опасностями. Но не так это было просто. Не понимал Старый, почему финансисты, «фины», говорят всегда, что денег нет. А вон офицерам дают. Семеныч-равист уезжал в отпуск, так ему все выплатили, почти все. Новый ротный Семенычу сказал тогда, что остальное, которое недодали, можно получить по какой-то хитрой схеме — только «придется процент отстегнуть».

Зачесалось в пятке, потом меж пальцев. Старый в тумбочку полез, вынул мыльницу. В мыльнице порошок желтоватый — толченый тротил. Он давай этим порошком натирать ноги меж пальцев — трет и кривится.

— Старый, запалишься. — Ефрейтор из новых, но уже послуживший с месяц, оттого борзый, говорит Старому: — Мишаня ваш, тот, который со скорпионом на плече, как летел домой, так его и приняли в аэропорту. Собака среагировала на его ноги.

— Средство.

— Чего?

— Средство от грибка, говорю, хорошее — тротил. На, попробуй.

— Запалишься, тебе ж домой скоро. Мишаню в камеру посадили как террориста, будто он хотел взорвать самолет. Он ментам долго объяснял, чего и где надо мазать этим гребаным тротилом. Могли и деньги отобрать, ведь все ж с деньгами едут.

— Мишаню кинуть, сноровка нужна. Крепкий пацан. Дать тротилу?

— Тьфу ты! С ним как с человеком, а он все рожи корчит.

Вздохнул Старый. Он у саперов — как Савва в разведке: на него шумнуть можно, он не обидится.

— Я на поезде поеду. Там собак нет.

Но как задумался Старый о деньгах, так и собрался идти искать ротного. Думал, что сумеет уговориться с ротным, и не останется он в дураках. И потопал через комендантский двор к штабу.

Ленинская комендатура — подразделение не для прогулок патрулей с красными повязками по городу, поимки «самоходчиков» и выдачи всяких справок, как в обычных городах. Это боевая тактическая группа с приданной ей техникой: автопарком, бронемашинами, зенитной установкой и минометной батареей двух калибров. Народу в комендатуре чуть меньше, чем батальон — человек под триста личного состава. Комендатура — крепость. Даже если и атака со всех сторон, сразу не возьмешь: мины понаставлены кругом; подходы пристреляны минометчиками, снайперами. На крыше штаба за мешками с песком пулеметчики, автоматчики дежурят сутками. Пулемет крупнокалиберный «Утес». Сильна была Ленинская комендатура. Но народ служил разный. Многих Старый в лицо только и знал: среди контрактников попадались такие, что сразу с контракта шли на тюремные нары; кто, спившийся в конец, вышвырнут был за ворота — и добирайся до Большой земли как хочешь. Пьяным, как и дуракам, говорят, везло. О героизме как-то не принято было говорить — все больше молчали. Поминали. Еще сглазить на себя боялись, — все ж суеверные, и верующие все, конечно, были.

Колонна, что вернулась из Ханкалы, вытянулась по двору. Мотались в группировку за боеприпасами, обмундированием. Уазик комендантский ходил с колонной. У коменданта свои дела. Старому до его дел, как до синих гор, что можно было разглядеть в ясное утро. Горы Старый не любил — лес любил, реку любил. Рыбалить любил — так, чтобы развалиться на берегу и на поплавок поглядывать изредка, и пивко потягивать мелкими глотками.

Возле бензовоза — ротный Дубинский и зампотыл Василич.

Старый как их увидал, сразу просек — не лезть пока, уж больно у них вид заговорщицкий. Это не как Тимоха с Макогоновым. Разведка. У разведки вид не заговорщицкий, а такой, что лучше не попадать к ним. Вон, сдали залетчика с минометного взвода, тот и протрезвел враз, и тут же накатал рапорт на увольнение. Неделю после разведки лежал, ребра пока срастались.

Ротный Дубинский с Василичем не отходят от бензовоза. Ухмыльнулся про себя Старый, решил обождать. Вот ротный рукой хлопнул об Василичеву руку и довольный, выпятив грудь с наградными планками, прямиком пошел на Старого. Одевался ротный по моде: носил американский камуфляж и фартовые с высокими шнурованными голенищами берцы.

— Товарищ майор, а, товарищ майор.

Ротный остановился, оценивающе глянул на солдата. Глуповато выглядит солдат.

— Ну?

— Тащ майор. — Старый делается весь подобострастным и в то же время хорохорится. — Домой ехать на днях, а денег «фины» не дают. А к кому еще как не к ротному?

— Денег? — задумчиво произнес ротный. — И много?

Лицо у Дубинского запыленное. Сух лицом. Тощ фигурой, но жилист. Взгляд карих глаз жесток. Руками ротный не ищет: бросил одну плетью, другую в карман «американского» камуфляжа. Служил ротный в Афгане. Имел «Красную Звезду». Мало кто знал о его жизни: вроде кантовался на гражданке, как пришла новая война, снова пошел в офицеры. Поэтому, хоть и был ротный мужиком в годах, звание имел не по возрасту майорское.

Принялся Старый было пересказывать про госпиталь и «родничок». Но как-то торопился:

— И получается, тридцать дней, как с куста пролежал я в госпитале. А за госпиталь как за боевые выходы должны платить.

— Сколько? — спросил ротный.

Старый вынул из кармана бумажку, развернул и, покопавшись в цифрах, назвал сумму.

— Сразу все не получишь. С «финами» договорюсь за десять процентов. Остальное в Ростове по схеме.

Старый почесал затылок и согласился. Но про себя чертыхнул продажных «финов», а про майора плохого не подумал: если б не ротный, ему пришлось бы возвращаться в Грозный через месяц. Да еще неизвестно, что тут произойдет за это время, — а то можно и встрять в историю по дороге. Или месяц тут просидеть в комендатуре, но в этом тоже есть свои недостатки: забухаешь — выгонят к чертовой матери. А не запьешь, так с тоски загнешься или от грибка исчешешься весь. Грибок — он от недвижения появляется — когда в пути, о ногах не думаешь.

Решил Старый, что отдаст и десять и двадцать даже процентов, лишь бы получить свои кровные и дунуть отсюда, мчаться во весь опор. И никогда больше не возвращаться сюда, в этот проклятый богом и людьми город. Он подумал, что надо дойти опять до Малики и переговорить с ней, но уже предметно, чтоб она нашла ему «недорогого» таксиста до Минеральных Вод.

Ягоды приснились Андрюхе. Интересно, думал Андрюха, к чему ягоды снятся красные, красные.

* * *

Макогонов ездил с комендантом в Ханкалу. Комендант с позывным Питон, сменивший на должности Колмогорова Удава, происходил по военной линии из разведчиков, а потому к Макогонову относился с уважением. Было у Питона две слабости — женщины и выпивка. Завел себе Питон подругу — длинноногую Юльку из канцелярии. Выпивал много, но лица никогда не терял новый комендант. Макогонов сначала сторонился начальства, страсть как не любил выпивох и бездельников. Но Питон занял верную позицию по отношению к разведке и в общем к ситуации: вскоре оказался для Макогонова человеком нужным и где-то даже незаменимым. Тонкостей много в военной науке, да еще, когда войны как таковой и не было, а контртеррористическая операция проходила под прессингом правозащитников и прочих международных бездельников, чья деятельность не то чтобы отдаляла день окончательной победы над вахабизмом, но предоставляла бандитам шансы уйти от возмездия.

На совещании у командующего Макогонов, как и другие, получил на руки документ. Макогонов, пока ехал обратно, изучил текст, но изучил не то, чтобы невнимательно, просто привык в дороге быть настороже. Когда же добрались до комендатуры, сразу направился к себе в расположение и, закрывшись в кабинете, предупредив дежурного, чтобы его не беспокоили, принялся вчитываться в сухие строчки оперативных донесений.

«По имеющейся информации, в Грозный из Веденского района Чечни для установления связи и координации действий бандформирований международного террориста Абу аль-Валида прибыл гражданин Турции некий Хамжед, являющийся доверенным лицом Бен Ладена. По имеющимся данным в подразделения местной милиции приняты на разные должности лица, причастные к террористической и бандитской деятельности. Эти люди по заданию Шамиля Басаева и Доку Умарова внедряются в правоохранительные органы Чечни, чтобы передавать информацию для подготовки террористических актов. В ближайшее время для активизации ДТА (диверсионно-террористических актов) в Грозном группировка боевиков может увеличиться в полтора раза, численный состав бандгрупп может доходить до шестисот человек. Общее руководство бандгруппами осуществляют полевые командиры Ш. Басаев, А. Джабраилов, Д. Умаров, используя финансовую поддержку пособников с территории Грузии и Азербайджана».

Командующий был на совещании немногословен.

«Товарищи офицеры, — говорил генерал. — Международный терроризм в очередной раз бросает нам вызов. Прошу, нет, требую от всех вас и ваших подразделений приложить максимум усилий, чтобы выполнить задачи Верховного командования. Объяснять цели всей операции на Северном Кавказе вам не стану, думаю, понятен общий смысл. Прошу обеспечить и отработать взаимодействие с параллельными структурами ФСБ и МВД. Оперативную работу не прекращать ни на час, минуту, секунду. Вы прекрасно понимаете, что местное население, народ, поверит только сильной власти. Таковы законы Кавказа. Предельная жесткость, предельная! И тактика. Отрабатывать и готовить мероприятия должным образом. И еще. Это уже от меня лично. Семьдесят тысяч военнослужащих насчитывает группировка войск. Если каждый двадцатый, хотя бы двадцатый из вас, уничтожит по одному бандиту, война закончится».

Макогонов прочитал оперативные сводки, самое важное подчеркнул красным карандашом. Постучали в дверь. Макогонов недовольно засопел. Заглянул дежурный:

— Тащпол, сказали ж не беспокоить, а тут к вам подполковник Тополев.

Макогонов буркнул недовольно, но недовольно на солдата, а не на вошедшего вслед офицера. Офицер присел к столу, разложил перед собой бумаги. Макогонов подобрел лицом.

— Валера, ты мне «слонов» перепугал.

— Твоих «слонов» напугаешь.

— Я спецоружие получил. Два новых ВАЛа. В штурмовую группу Мельнику отдам. Слышал, что Семеныч-равист отмочил? Духа стрелял. Вот задрота ведь какая. Шибзик, таракан усатый. А целого начальника штаба довел чуть не до инфаркта! Семеныч же в отпуск собрался, пил как сволочь крайнюю неделю. Стал приставать к Духу, чтобы тот его отпустил. Душухин ему в ответ: не поедешь ты никуда, топай вон на свой склад вооружения и готовь документацию к проверке, типа, через неделю из Ханкалы должна быть комиссия. Семеныч кулаком по столу. Душухин рассердился: проспись, говорит, сначала, а потом в штаб приходи. Семеныч достал пистолет и в потолок высадил всю обойму. Дух мордой в стол. Потом печать поставил. Говорит Семенычу — вали отсюдова на х…, рожа пьяная!

Тополев сдержанно посмеялся.

— Кто рассказал?

— Дежурный прибежал на выстрелы. Мои еще видели, как Дух вылетел из штаба и стал орать на всех.

Тополев перестал смеяться.

С Макогоновым они познакомились еще в самолете, когда летели в командировку на Кавказ. Было в них общее — уставники, служаки. Встретился им на взлетке старший лейтенант. Разговорились — оказалось, что летят в одно место. Макогонов старлея пытал: скажи-ка, старлей, сколько весит мина ОЗМ-72? Пять кеге, отвечает тот. Ну а сколько в ней осколков? Две тысячи. Неправильно — две с половиной! Валера Тополев: а доложи-ка мне, старлей, правила выверки АК-74? Сконфузился старлей. Так они его мучили до самого Грозного. Тот уж не знал, куда деться от двух доставучих майоров. Но оказался тот старлей толковым малым, звали его Слава Норгеймер, попал он в Ленинскую комендатуру на должность начальника инженерной службы.

Тополев строг с подчиненными: губы узкие, лицо широкое, сибирское, глаза с хитринкой. Воевать, как Макогонов, Валера раньше не воевал, но в штабных делах был непревзойденный дока. Иметь при штабе своего человека — считай, повезло. Но Макогонов с Тополевым о везении не думали: один тактик и практик, другой конъюнктуру отслеживал — текущие установки, настроения в комендатуре. Всякий народ обитал в Ленинке и среди контрактников, и среди офицеров. Местные чеченцы сотрудничали с федералами, и у каждого была на то своя причина. Кто о чем думал, сразу не поймешь. Щупать нужно, хитро щупать. Чтобы, враг не догадался бы, кто какую играет роль. Валера и играл свою роль, как будто всю жизнь к ней готовился. Макогонов и Тополев стали крепкими товарищами, как случается часто с приличными людьми на войне.

Тополев покопался в бумагах, одну протянул Макогонову:

— Сводку тебе подобрал по последним терактам. Слышал уже, вчера ментов у водозабора рванули противопехотной миной МОН-100?

— Сами лохи. Чего Муфтий говорит?

— Так и говорит. Говорит, что каким лешим их толпой потащило. Они и раньше туда катались. Пиво, вобла, солнце. Боевики просекли, поставили мину. Только разделись, купальщики хреновы, пиво достали. Как уе…! Двоих в хлам, на куски, остальных посекло. Муфтий говорит, надо бы отомстить.

— Отомстим. Дальше.

— Дальше сам читай: обстрелы, подрывы и так далее. Все как обычно. Чего сказали в Ханкале?

— То же самое сказали. Деньги пошли боевикам. Начнется кутерьма. По оперативным наводкам уже есть адреса. Будем отрабатывать.

Они еще некоторое время корпели над бумагами, уточнялись в цифрах; проанализировав данные о подрывах, передвижении бандгрупп, стали продумывать мероприятия. Нужно усиливать блокпосты, НОТы — наблюдательные опорные точки, что расположены были на крышах Дома печати и высотных домов на Ленина. Тополев сказал, что надо теперь идти к коменданту, утверждать план действий. Все должно быть по букве закона. И усмехнулся.

Они отправились к коменданту.

В кабинете Питона — посетитель, чеченец в шляпе и при галстуке: ботинки начищены, блестят, а по рантам грязные.

Макогонов остановился в дверях.

— Заходи, заходи, — радостно так замахал руками комендант. — Тут нас помочь просят. Надо бы помочь — а, товарищи офицеры?

Макогонов по голосу знает, когда Питон серьезен, а когда кипит у него внутри и вот-вот взорвется, и полетит тогда все кругом по матери, отцу и святому духу. Интересно стало, чем все закончится. У чеченца на лице была выражена «вековая любовь» чеченского народа к федералам: лицо гостя расплывается от улыбок, речь выстроена по всем правилам дружественных переговоров.

Питон указал офицерам присесть.

— Вот, председатель колхоза. Просит выдать со склада цепи для комбайнов. Выдадим? А на кой ляд вам эти цепи? — спрашивает вдруг председателя. Тот озабоченно цокает, разводит руками и начинает объяснять, что посевная, уборочная и все такое, одним словом, в хозяйстве все пригодится. Нужно поднимать чеченское хозяйство.

На это месте Питон и взорвался:

— Хозяйство? Имел я в гребаную маму ваше хозяйство! Все ваше хозяйство во дворе у тебя! Все под себя тащите обеими руками. Побольше нахапать? Тебе, сукин кот, давали осенью восемь тонн солярки? Чего молчишь, давали?

Председатель испуганно трясет головой.

— Давали, — продолжает Питон. — А когда отдадите? Когда вернешь долг, говорю? Старый комендант ушел, можно забить на нового? Не выйдет! — Питон вытянул руку с характерной фигурой из пальцев. — На-кося выкуси! В рот я ваше чеченское хозяйство! Пошел к е…й матери отсюда!

Чеченец вскочил, шляпа слетела с головы. Подпрыгивая на остроносых туфлях, бочком стал он просачиваться к выходу. А когда просачивался мимо Макогонова, подполковник так глянул на него, что горе-просителя сдуло мигом из кабинета.

— Вот сволочь, — резюмировал Питон. — Палец в рот положишь, они за всей рукой тянутся. Им дотации от государства, а они сразу по карманам распихают и бегом в комендатуру снова просить. Тьфу, — и выругался грязно. — Сволочь. Надо бы потрясти его, Василь Николаич. Обидно за державу. Ведь вот какая гадюка — так и не отдал деньги за соляру.

— Потрясем, — хмыкнул Макогонов, — не вопрос.

В кабинете коменданта на столе карта города. Шкаф с дверцами без стекол. Окна заложены мешками с песком. Печка газовая, труба — в форточку буквой «г». Стулья вдоль стен. Под рукой у коменданта пепельница из зеленого стекла с отбитым краем.

Может, и показался бы новый комендант человеку несведущему в тонкостях современной военной науки бездарным и бесполезным, но на самом деле было у Питона одно неоспоримое достоинство. Он не мешал. И не вмешивался в ход исторических событий. Питон не страдал комплексом Наполеона: был ростом выше среднего, а лицо имел мужественное, оттого нравился женщинам. Мужчина, который нравится женщинам просто так, за мужеское в нем, не станет и не будет никогда тираном и мракобесом. Но командир, наверное, должен быть где-то и тираном. Тиранство Питона выражалось в его устойчивой политической позиции: он явственно осознавал смысл той борьбы, что шла теперь на Кавказе. «Слабым на Кавказе не место!» Приняв этот девиз за правило, Питон и был сильным хотя бы потому, что не мешал работать тем, кто был сильнее и грамотнее его в военной науке.

Макогонов выложил перед комендантом планы мероприятий, а тот, склонившись над картой, стал методично водить по ней карандашом, делая незначительные отметки.

— Я позвал Муфтия и Штурмана, — произнес Макогонов.

Двое мужчин в защитных камуфляжах появились в кабинете минут через пять.

Они вошли одновременно друг за другом. На форменных куртках не было знаков отличия: могло показаться, что оба они — офицеры штаба или офицеры связи, или офицеры какого-нибудь другого подразделения комендатуры. Первый, с позывным Муфтий, был молодым человеком, возраста примерно, как и Макогонов, но с лицом не таким строгим и мужественным. Ему бы пошли модные молодежные очки или кепи с длинным козырьком. Это был Олег Штейн, замначальника криминальной милиции Ленинского ВОВДа (временного отдела внутренних дел). Отчего Штейн взял себе такой странный позывной — Муфтий? Операм нужны позывные — чем непонятней, тем и лучше. Радиоэфир слушают и враги. Второй мог бы посоревноваться среди людей, умеющих теряться в толпе. Лицо его, незапоминающееся и без явных и скрытых примет, было лицом оперативного работника ФСБ. Штурмана все так и звали Штурман. Штурман умел сомневаться. Сомнения его бывали по разному поводу: сомнения его были основаны не на неопытности или врожденной осторожности, но на профессиональных знаниях, суть которых была скрыта глубоко в его чекистском сознании.

Штейн был капитаном милиции.

Штурман майором ФСБ.

Заиграли настенные часы, все как по команде повернули головы.

— Новости посмотрим? — спросил комендант. Включил телевизор.

Шел репортаж из Чечни: корреспондент рассказывал о митингах протеста и нелегкой жизни мирного населения. Комендант матился. Штурман был серьезен. Досмотрели сюжет. Дальше было неинтересно — про какие-то банковские махинации.

Комендант убрал звук.

— Как вы думаете, кризис будет? В чем деньги держать?

— В патронах, — ответил Макогонов.

— Б… они! — выразился Питон.

— Кто?

— Писаки.

— Да-а.

— А я думаю, тут закралась измена, — резюмировал Штурман. — С другой стороны, как бы свобода слова. Или там полные кретины.

Штурман достал из кармана сложенную вчетверо бумагу. Развернул. Оказалось, что это газетная вырезка.

— Я вам как бы прочту. Называется: «Если бы я был диктатором». «Если бы диктатором в Чечне был я, “зачисток” бы не делал. Ни к одному населенному пункту не подтягивал бы бронетехнику. О том же, кто бандит, тихо собирал информацию, и ночью, в два-три часа, приходил к ним в дома и здоровался за руку: “Салам алейкум!” И после такого визита этот бандит никогда бы нигде не появлялся больше. Три — пять подобных мероприятий — и все бы все поняли. Ведь именно так было, когда НКВД работало: тук-тук-тук — и не вернулся… Люди это знали и боялись. Время было такое, иначе не было бы порядка».

Прочел, спрятал вырезку в карман.

— Знаете с кем интервью? С главой республики.

— Звучит, — сказал комендант.

В кабинет заглянула Юля, комендант зыркнул на нее. Та же постояла в дверях, дождалась, пока все мужские головы повернулись в ее сторону. В глазах у каждого вырисовалась соответствующая мысль — хороша!

Возвратившись к себе от коменданта, Макогонов вызвал Тимоху и Ускова. Объяснил задачу, чтобы «обкатали» адреса.

Через полтора часа сержанты вернулись, стали смотреть видеозапись.

В тактическом классе, определились в деталях по нарисованной на школьной доске схеме.

— В штурмовой группе пойдут первыми Мельник, Усков и Савва, — сказал Макогонов. — Работаем. Все, хоп.

Угреватое в звездах небо южной ночи. До рассвета час. Самый сон. Далеко собаки забрехали, взвыли. Луны нет на небе, а собаки воют — собаки с голодухи воют. Квартал укрыт густым мраком. Тишина.

— Этот дом?

— Левее. Стой. Глуши.

— Этаж?

— Третий. Окно второе от подъезда.

— Через козырек над подъездом. Лестницы.

Газовые факелы то тут, то там. Газа много в Чечне: им освещают улицы по ночам. Тени с длинными палками метнулись к факелам, на палках мокрые тряпки. Мокрыми тряпками накрываются факела. Тухнут рыжие всполохи. Шипит холодный газ.

Две тени взбираются на подъездный козырек.

— Савва, форточка.

— Открою, да.

Тень худая, юркая змеею просачивается через форточку.

— Давай, солнцепоклонник. Давай, родной.

Шум, возня внутри квартиры. Глухие удары. Через некоторое время распахивается подъездная дверь. Тени-бойцы проникают внутрь дома.

Собака взвыла, заголосила. Но далеко.

Так бывает, происходит ночью всегда во время захвата квартиры, «отработки адресов». Броню с Лодочником и еще вторую броню оставляют не близко к адресу. Идут группами до места, вглядываясь в ночь через приборы ночного видения. Подгруппы тушения гасят мокрыми тряпками газовые горелки. Штурмовые тройки взбираются по балконам и козырькам на верхние этажи, где есть проломы внутрь дома. Открывают подъездную дверь изнутри. Через форточки и окна, если крепка дверь, змеею проникает в квартиру калмык Савва. И работает там. Если Савва взялся работать, можно не волноваться. Объект задержан. С ним обращаются жестко. Он раздет догола и беспомощен. Возьмите мужчину и разденьте его догола. И бейте его. И чтобы мрак и темнота окружали его. Тогда любой, даже очень сильный, мужчина не выдержит и все, все расскажет: в чем грешен он и в чем не грешен, и в чем грешны другие.

Тени одна за другой взбираются по лестницам, этажам. Тени просачиваются в квартиру: обыскивают комнаты, кухню, коридор.

— Детонаторы, ствол АКСУ, цинк с патронами, магнитофон с кассетами.

— Магнитофон заминировать.

— Там тайник.

— Тайник заминировать.

Пяти минут не прошло с начала штурма. До рассвета час. С рассветом перестанут выть собаки и голодным лаем станут предупреждать людей о возвращении утра.

На полу возле топчана корчился человек. Человек в одних трусах: он закрывает руками голову, из-под рук взглядом затравленной собаки оглядывается, но видит только лучи фонарей, направленные ему в лицо. Пленник дрожит и повторяет:

— Этта страшная ашибка. Этта страшная ашибка. Этта…

Времени нет. Пленника тут же бьют ногой в бок. Савва. Он маску задрал на лоб и присел перед пленником, и себе посветил фонариком в лицо.

— Здравствую, чурка вахабитская, да, — сказал Савва. — Трусы носишь, да? Вахабы не носят трусы. Маскируешься, да?

Пленник видит лицо дикое без, глаз. Глаза у Саввы — нитки. Уши слоновьи. Пленник теряет контроль. Савва бьет пленника в подбородок. Тот откидывается головой и стукается затылком о стену. Савва дальше говорит без падежей и ударений, но с характерным акцентом:

— Скажи, сука-билят, чурка, перед смертью, сколько наших рюсских убиль?

— Не-е-е, — икает пленник. — Я нэ убиуал, я нэ убиуал. Этта ашибка…

Удар. Пленник валится на пол. Савва пинает его ногами. Савву не останавливают. Савва никогда не переусердствует. У Саввы нюх. У Саввы рука набита.

У пленника лицо разбито. Он корчится. Штурман спрашивает:

— Быстро. Адреса, имена. Повторять не буду.

— А-ашибка…

Макогонов вступает в игру:

— Я узнал тебя. Это ты взрывал саперов. Тебя давно ищут, я не завидую тебе. Этот узкоглазый друг саперов. Ты убил его друга. Я не завидую тебе.

Савва вынимает нож.

— Давайте ему член отрежем, да. И яйца?

— Режь.

— Снимай трусы.

— А-а-а-а! — орет пленник. — Нэ надо-оа!

Савва бьет ногой, склоняется к пленнику и начинает срывать с того трусы. Пленник хватается за резинку. Так продолжается борьба за трусы. Нож мелькает перед лицом пленника; кончиком Савва задевает щеку. Задевает снова. Пленник сдается. Он парализован. Он хочет жить. Он схватил себя обеими руками за место между ног, обхватил ладонями мужской отросток.

— Скажу, скажу, скажу! Челоуэек, короче, пришел от Шамиля из Ведено. Сэурьезный чэлоуэек. Имя не знаю, короче, кто не знаю. Адрес знаю. Все скажу. Не режьте! Не убиуайте! Не делайте этого, рэбята!

Психология — тонкая наука. Психологии Савва не учился. Савва — психолог тонкий. Глаза у него — нитки. Макогонов всегда уважительно отзывался про Савву. Савву бандиты боятся, у Саввы лицо нерусское. Савва им кажется самим чертом, шайтаном, карающим органом. С Саввой нельзя договориться — он хладнокровен. Савва не знает жалости. Ни у кого нет жалости. Нет на войне жалости — не должно быть.

Сорок пять минут до рассвета.

Пленнику натянули мешок на голову, обмотали скотчем, оставив рот, чтобы дышал. Так же тихо выбрались из квартиры из дома.

Тени в ночи — одна за другой: автоматы в плечо, улица просматривается через приборы ночного видения.

Лодочник ждет.

Тимоха сидит на пленнике: придавил ногой, чтобы тот не шевелился даже.

Лодочник завел мотор.

Макогонов, Штурман и Муфтий решают, что делать.

Сорок минут до рассвета.

Штейн горячится:

— Успеем!

Штурман сомневается.

Макогонов принимает решение:

— Будем брать. Завтра уйдет. Факт уйдет. Этого взяли, завтра они узнают, что этого взяли. Хоп, будем брать.

Они взобрались на броню. Макогонов на командирском месте.

— Лодочник, седушку мою. Адрес в Черноречье. Поехали.

— Поехали, — отзывается Лодочник. — Ну что, смертнички.

— Язык отрежу.

Тихо работает мотор у БРДМ; неслышная машина «бардак» — самая для ночной работы.

Макогонов теперь был уверен, что сведения, полученные от задержанного боевика, точны и не требуют доказательств и проверок. И времени у них все равно не было проверять, — сомнения в такой момент могли лишь помешать делу. Вспомнил Макогонов: «По имеющейся информации, в Грозный из Веденского района Чечни для установления связи и координации действий бандформирований международного террориста Абу аль-Валида прибыл гражданин Турции некий Хамжед, являющийся доверенным лицом Бен Ладена…» Оно? Да наверняка. Точно оно. Нужно брать. Штурман? Штурман всегда сомневается: у него такая работа, ему по должности предписано сомневаться.

Добрались до Черноречья. Адрес в частном секторе. Не ошибешься — дом такой один на весь квартал двухэтажный кирпичный. Темные окна. Один факел на всю улицу. Тут же к факелу поднимается палка с мокрой тряпкой.

— Тот, думаешь? — спросил Штурман, когда бойцы занимали позиции перед штурмом.

— Тот, — ответил Макогонов. — Адрес не обкатан. Мельник со своей тройкой пойдет первым. Будем брать.

Штейн горячится:

— Термобаром в окна.

— Их живыми нужно взять. Может вырисоваться интересное дело. Мельник первым пойдет.

Случилась как-то с Вовой Мельником пренеприятнейшая история.

Пришлось ему взять отпуск «по личным» десять суток. И рванул Вова в Ханкалу. Из Ханкалы летают «вертушки» на Большую землю. Не регулярно летают. А тут МИ-8, «восьмерка», стоит под парами. Винты раскручиваются. Вова подскочил к кабине, стучит в стекло. Летчик открыл форточку, спрашивает — чего тебе, малый? Домой срочно надо, а если на вашей не улечу, «корову» придется сутки ждать. Возьмите — а? Летчики обиделись на Вову, что он большой транспортный вертолет МИ-26 назвал «коровой». И не взяли. Вова сутки мок под дожем на взлетке в Ханкале. Когда пришел борт, и все стали грузиться, прошел слушок, нехороший слушок — а потом и сказал кто-то, что ту самую «восьмерку», летчик которой отказался взять Вову на борт, сбили боевики из переносного зенитного комплекса. Вова загрузился в «брюхо» большого вертолета МИ-26 и подумал, а ведь было предчувствие — он тогда не придал этому значения. Но ведь почему-то стал так развязно говорить с летчиками, назвал вертолет «коровой», хотя прекрасно знал, что на какие слова всякий вертолетчик обидится и не возьмет на борт. Интуиция. Вова с тех пор стал бояться своей интуиции, но и стал прислушиваться к голосу изнутри себя. Может, думал Вова, это голос разума.

Все бы и на этот раз прошло гладко в адресе, если бы, наверное, не интуиция…

Фэбсы осторожные. Штурман, когда ему доложили, что двери в адрес железные и снаружи не открыть без шума, подумал и сказал Макогонову, что надо уходить: «тяжелые» если станут работать в такой обстановке, могут быть потери. Если «клиент» и в самом деле тот, о ком говорится в ориентировке, то и охранение у него должно быть соответствующее.

Мельник и Савва поскидывали с себя снаряжение. Мельник только «разгрузку» оставил удобную с карманами для ножей и спецоружия.

— Ну что, солнцепоклонник, я пойду?

Савва маску снял и щурится на восток. На востоке еле-еле брезжит. Рассвет. С каждой минутой, секундой светлеет небо. Щурится Савва на восход.

— Ты мой брат, да. Давай я пойду. Я худее.

Мельник нежно относился к Савве. Он называл его солнцепоклонником. Отмечали во взводе Новый год. Били куранты, и поднимала разведка дозволенные командиром сто граммов за год наступающий. Савва сказал тогда, что Новый год не праздник. А что тогда праздник, спросил Мельник. Праздник, говорил Савва, бывает в феврале, когда приходит на землю весеннее солнце. Так и называется — праздник солнца. Сказал ему Мельник: ты, Савва, первый и единственный в российской армии солнцепоклонник. Нежность, мать ее. И была это такая нежность, которая рождается только на войне между мужчинами — заключалась она в том, что готов был сибиряк Мельник, если понадобится, отдать свою жизнь за калмыка Савву. А Савва за Мельника. Просто все. И даже, когда начинал Тимоха или кто другой шпынять Савву, называть того «узкоглазой макакой», хоть и понимал Мельник, что это отношения такие — в шутливой развязной форме, и сам Савва даже не обижался, — но все одно заступался за калмыка. Отвалите, говорил, от моего боевого товарища. У него глаза — нитки. Не понять вам Саввину душу. Но и сам Мельник порой не до конца понимал Савву. Загадочным был человеком русский солдат, калмык Савр Сарангов. Была у Саввы история; но историю эту он никому не рассказывал: может, потому что не любил о себе говорить; может, было в той истории что-то, что терзало Саввину душу, — и тогда гнал от себя Савва воспоминания: курил анашу и выпивал регулярно. Прощалось Савве до поры.

Они теперь хоронятся у брони.

Остальные заняли позиции: кто в траве залег, кто под колесом, кто за столбиком, деревом.

— Может, и не пойдем, да? — шепчет Савва.

— Командир не отступится.

Макогонов обрисовал Мельнику картину:

— Через форточку войдешь. Откроешь дверь. Там не меньше троих наверняка. Наш клиент должен быть там. Его нужно брать живым. Остальных валить.

Штурман удивляется такому делу, но молчит: думает, что если будет шум и будут потери, тогда разборки у начальства будут нешуточные. Все-таки чокнутые они, эта ленинская разведка. Чокнутые!

Макогонов неспроста так решил, что пойдет Мельник. Макогонов знает способности Мельника. Мельник — рукопашник; у Мельника холодный расчет на первом месте. Он терпеливый, внимательный — интуиция у него, как у медведя в тайге. Ждать будет, на одной руке повиснет — и будет висеть так хоть час, но в адрес войдет. Можно и Савву.

«Нет, — решил Макогонов, — Мельник должен идти».

— Пошел, — сказал Макогонов.

Мельник пошел. Темно еще, только на востоке брезжит, брезжит. Есть еще время — минут десять, не больше. Тимоха с Пашей Мельника подсадили. Тот ухватился за козырек, залез по газовой трубе. Замер у окна. Вдруг промелькнуло у Мельника: может, нужно было, чтобы Савва пошел на этот раз? Интуиция. Поздно теперь прислушиваться к голосу разума. К чертям собачьим все мысли! Какой на войне разум. На войне есть одна наука — выжить и сделать свою работу в срок и уйти без потерь. Это и есть военный разум. Другого нет, не дано на войне. И думать о другом, о разумном человеческом бессмысленно, тогда время уйдет — потери могут быть тогда. Потери человеческие уже не восполнишь разумом и интуицией.

Подтянулся Мельник, через форточку заскользил внутрь квартиры. Влез наполовину. Темно. Прислушался. Тихо. Но вроде дышат. Люди — в кухне или коридоре, или другой комнате. Мельник скользит змеею — руками коснулся подоконника. А, черт! Кружки, тарелки. Заставлен подоконник всякой всячиной. Он развел руки, сколько было можно, уперся в стены. И так стал сползать. Сполз до пола, ноги подтянул. Сопят. В коридоре спали двое — автоматы рядом. В другой комнате на широкой кровати храпел под простынею человек с бородой. Бороду Вова сразу разглядел: борода была аккуратная, подстриженная под «интеллигентного». Мельник обувь скинул перед тем как лезть. Теперь на мысочках пробрался мимо двух охранников с автоматами. Дверь открывалась легко; он выскочил на подъездную площадку и, спустившись на первый этаж, отодвинул щеколду. Впустил Ускова, Савву, «тяжелых». Сам же первым поскакал наверх. У двери, когда взялся за ручку, снова кольнуло. Интуиция? Да к черту! Потянул Мельник на себя ручку двери. Усков зашипел на Мельника: теперь уйди — ты без бронежилета. Уйди, ты свою работу сделал. Уйди, нах, дай работать теперь «тяжелым». Но Мельник решил сам взять того с бородой — сунуть ему ствол в рот. Никуда тот не денется, не вякнет со стволом-то за щекою.

Интуиция…

Вошел Мельник в квартиру и только сделал первый шаг, с пола — метров с четырех, с дальнего конца коридора, где ванная и туалет — ударило пламя. Очередь длинная и бестолковая:

— Тра-та-та-та-тах!

Не треск автоматный, а будто горы рухнули на плечи и голову Мельника.

Перегруппировавшись, Мельник каким-то чудом успел стрельнуть в ответ. Не чувствуя ударов от попаданий в него пуль, повалился на пол и, перекатываясь, цепляясь ногами за стены, очутился на кухне. Он не успел отдышаться, не успел понять, куда он ранен.

На площадке закрутилось. Макогонов растолкал остальных. Стоит первым у двери, но так, чтобы не попали, если б стали стрелять из квартиры.

— Мельника завалили. Будем мстить. Гранаты!

— РГД.

— Первая. — Макогонов швыряет гранату в квартиру.

Ббу-ух! Со звоном вылетают стекла, валится со стен штукатурка, вырывает с «мясом» дверные косяки.

— Вторую, — подают вторую РГД. — Выходи, — кричит в квартиру Макогонов.

Скрип по полу, кто-то ходит, кто-то стонет. И голос из квартиры:

— Нэ уиду-у-у…

Полетела вторая граната.

Ббу-ух!!

За ней третья.

Ббух-х!!!

Четвертая, пятая, шестая.

На восьмой гранате боевики сдались. Одного убило, он валялся в луже крови лицом вниз у туалетной двери, автомат рядом. Он, по всей видимости, и стрелял в Мельника. Второй оглушенный корчился и стонал. Его поволокли, на ходу натянув мешок. Самый важный «клиент» с интеллигентной бородой выпрыгнул из окна. Там его и приняли Тимоха с Пашей Аликбаровым, — приняли и, «аккуратненько» пресанув, чтобы дышал не каждый раз, а с перебоями, поволокли к броне.

Мельник то терял сознание, то, после каждого нового взрыва, приходил в себя. Он трогал себя по груди, животу — искал, где сочится кровь, куда он ранен. Шум в голове. Ббух-х! Взрывы. Ббух-х! Голоса. «Выходи!» — «Нэ виду!» После третьего или четвертого разрыва Мельник перестал считать гранаты: «Командир сильно разозлился. Наверное, подумали, что меня завалили». Мельник потерял сознание, или только так показалось ему.

Тук-тук-тук.

Голова по ступенькам. Вялое тело тащат за ноги со второго этажа вниз. Голова безвольно стукается по ступенькам. Савва с Усковым волокут тело по лестнице. Быстро нужно. Отход еще стремительнее, чем наступление.

Тук-тук-тук.

— Савва, тише ты, я сам пойду.

Савва слышит, что обращаются к нему, сразу не соображает. Усков бросает ноги и подхватывает Мельника под мышки.

— Живой?

— Живой, да?

— Живой, мать…

Мельника волокут, выволакивают на улицу. Еще есть немного времени: тут каждая минута, секунда дорога — нужно узнать, куда ранен Мельник! Перевязать, кровь остановить. Усков склоняется над товарищем, вынимает нож и начинает разрезать ремни на «разгрузке». Режет, режет. Разрезал. Заворотил «горку» на Мельнике и щупать стал ему грудь, живот.

— Куда, куда?

— Да никуда. Ты зачем порезал? — Мельник очухался, разозлился: имущество ведь испортил сержант Лиса! — Лиса, б…, имущество…

— Какое имущество!

Макогонов рядом.

— Живой?

— Живой, тащпол.

Рявкнул Макогонов:

— Уходим!

Небо светлело на востоке. Наступало утро. Два БРДМа, стремительно набирая скорость, уходили на запад.

* * *

Пошли по комендатуре дурные слухи, что Мельник, опытнейший разведчик, тронулся умом — стрелял Мельник в своего командира, подполковника Макогонова. Попал, не попал — не говорили. Вроде бы не попал. Но стрелял же — совершил воинское преступление.

«То-то теперь делов будет», — думал Старый.

Казачков, сапер из новеньких, рассуждал так:

— Они Мельника подставили сами, а теперь прессуют. Попал пацан под раздачу. Разведка, разведка… Ты видал, как они своих? Саперы, говорят, пьянь и рвань. А мы своих не подставляем. Ротный Дубинский отмазал бы. Правильный он мужик.

Старый соглашался, кивал.

Но Старому было не до разборок.

Он, конечно, Мельника уважает и остальных разведчиков тоже. Но лезть теперь в «ихние разборки» Старому резона не было — ему ж домой ехать.

Он, как и решил, договорился с Маликой насчет такси. Хотел с Тимохой, но разведка была на нервах после того случая. Мельник тронулся умом! Разведчиков можно понять, отчего же не понять — тяжело терять боевых товарищей. Вот он, Старый, сильно переживал, когда рвануло на Первомайке Жорика с Тимуром. Крови, крови было!.. Старый крови боялся, не любил смотреть на кровь. Старый старался не думать, не вспоминать о боли. Боли он натерпелся за свой контракт.

Было дело, отмазал Старого ротный. Попался Старый начальнику штаба. Да не пьяный был, с запахом. Начштаба Душухин — зверь, не человек — стал требовать от Старого рапорт на увольнение: «Пиши, клади на стол, рожа пьяная!» Старый тогда к ротному. Ротный замолвил словечко. Старый по совету Казачкова выставил ротному доброго прохладненского коньяку. Казачков ему тот коньяк и продал. Где Казачков коньяк взял — не «паленый», а фирменный с маркой производителя — не задумывался Старый. Если орденами-медалями торгуют запросто, то про спиртное чего говорить.

Про ордена-медали обидно было думать.

Вот, к примеру, пришло представление на Пашу Аликбарова. Паша даже видел документ в наградном отделе в Ханкале. С президентской подписью или не с президентской, но точно, что пришла бумага из Москвы, откуда на всех героев приходят представления. Пашу в комендатуре поздравляли. А чего без ордена приехал? Паша сказал, что на том документе его фамилия еще не была вписана. В наградном отделе сказали, что, как впишут, так и оповестят. Прошла неделя-другая. Нету ордена. Паша есть перестал, спал плохо, с лица весь сошел. Обидно же! — орден есть, а ордена нет. Снова поехал Паша в Ханкалу. А как приехал обратно в комендатуру, так и разбушевался — хотел найти кого-нибудь из штабных и придушить. Но, если задуматься, в чем штабные-то, которые из комендатуры, виноваты. Оказалось, что украли Пашин орден. Вписали в его документ чью-то другую фамилию. Писарь из наградного по секрету «слил». И «ушел» Пашин орден.

Чего уж про него, Старого, тогда говорить. Он и не герой даже. Только раненый был. Так разве ж это геройство?..

Эх, ордена-медальки! Домой, домой… Думалось Старому о доме.

Красные ягоды, ягоды… Чего они привязались эти ягоды? Да с запахом еще, будто на самом деле, а не приснилось тогда.

Как отъехали от комендатуры, Андрюха все слушал, как резина на колесах «Волги» гудит. Гудела резина как-то неровно, и «Волгу» все тянуло и тянуло к обочине. «Правый баллон жует, — решил про себя Старый, — сход-развал».

Водитель, уткнувшись подбородком в руль, вел машину. Он был неразговорчив, что совсем не походило на городских чеченцев. Старый решил, что водила селянин. Ну и пусть, а какая ему разница — главное, денег берет не много, а ехать да хоть на верблюде, лишь бы домой. Стал Андрюха прикемаривать на правое плечо — клонится и клонится голова. И закемарил. И еще, как уснуть, успел подумать про ротного: ведь до чего замечательный мужик, все ж выбил он деньги у «финнов». Ну, конечно, пришлось отстегнуть за труды, как говорится. Но что же сделаешь с этими дрянными «финнами». Если бы не ротный, если бы…

Старый проснулся оттого, что машина стала. Он тер глаза, а когда оттер зевотную слезу, увидел, как водитель, обошедши машину, открыл с его стороны дверь и наставил на него ствол пистолета.

— Уэхады.

— Вы че, мужики, договаривались же. Малика же.

Но его уже хватали за рукава дешевой кожаной курточки: не просто так хватали, но уже пробовали кожу на товар — трогали кнопки и считали, сколько карманов у курточки. Вроде был и второй — помогал водителю: бил и пинал Андрюху, приговаривая непонятно и зло. Вдвоем эти люди отволокли Андрюху от машины за кусты и стали тянуть с него курточку. Андрюха хотел тогда встать и бежать. Поднялся на колени, сплевывая кровь с разбитых губ, и уже хотел побежать. Но ему в спину стрельнули. Раз, второй, третий. Стреляли снова и снова. Пули пробивали его легкие, желудок; одна пуля шестая или седьмая толкнула в спину посередке. И Андрюха свалился, перестав чувствовать свои ноги, но руками все греб и греб под себя, а ртом ритмично отрыгивал черные порции теплой крови.

И уже перед самым, как потерять ему сознание, он увидел красные ягоды на кусту и даже потянулся за ними, и даже почувствовал, как они пахнут. Крошечные в гроздьях красные ягоды. Андрюха покривился до боли черным ртом, успел удивленно, но в то же время с облегчением подумать: «Все, что ли?» И ткнулся лбом в землю. И вроде как затих.

В него стрельнули еще раз для контроля в голову.

Глава вторая

Очнулся Андрюха, и так удивительно ему стало на себя, — что лежит он под кустом и что голову, поднявши, видит гроздья красные. А глаза плохо видят, будто слезы — в пелене все перед глазами. Он тогда подтянул руку к лицу и стал тереть, а потом глянул на пальцы свои и увидел, что красные пальцы, аж алые, но уже ссохлое, запекшееся все было. И он подумал, сколько ж времени прошло, как он валяется здесь под кустом. А как подумал, то и вспомнил все. Вспомнив, вдруг испугался за себя: понял, что остался он живым, а значит, теперь ему мучиться и страдать. Пошевелился Андрюха да не ловко. И такая боль его пронизала, страшенная боль, что он подумал: нет, помрет он, раз больно так. Но жажда жизни, — хоть и не задумывался Андрюха теперь над этим, — оказалась сильнее всякой смертной боли. И пополз он. И полз, не знал сколько времени, — но казалось, что очень долго, потому что полз он так медленно — по сантиметрикам, по миллиметрикам. И дополз. И увидел, что остановилась у обочины другая машина. Видел затуманенным взором, что подбежал к нему человек. Не русский — чеченец. И стал чеченец кричать кому-то на своем языке. А потом его волокли, но так взяли бережно, что он стал проваливаться в черноту, и когда его уложили боком на заднее сиденье, успел подумать, что, наверное, его снова станут убивать, раз чеченцы подобрали, а не свои, русские. Но не успел большего додумать, снова потерял сознание.

Андрюха ничего не ощущал. Он не чувствовал боли. В расхристанной «шестерке» пожилой чесенец довез его до ближайшего блокпоста. На блокпосту решать, чего же делать. Но трогать всего в крови Андрюху не решились, а дали чеченцу сопровождение. Поехали: бэтер, а за ним «шестерка» старикова. Долетели как могли быстро до Северного госпиталя. И началось. Покатили Андрюху по госпитальному коридору. Хирург посмотрел и удивился, что живой Андрюха, стал считать дырки в нем. Насчитал тринадцать пулевых.

— Несчастливое число, — задумчиво произнес хирург. И спросил медсестру: — Живой? — И сам себе ответил: — Хм, живой. Ну, тогда готовьте его на операцию. Хотя, все одно умрет.

Чеченца допросили. Хотели отпустить, но из особого отдела прибежал офицер. Стоять, говорит, а ну-ка документы! Чеченец загрустил: он вез молоко на рынок — два бидона в багажнике. Печалится его баба, что скиснет теперь молоко.

Документов при раненом не нашли. Был тот в бессознательном состоянии, на ниточке его жизнь дрожала. Пока кромсали истыканное пулями тело, кто-то из медсестер или прапорщик медбрат вспомнили, что вроде как и видели они этого парня, а видели вместе с ленинскими саперами: те на своем бэтере ломали госпитальные ворота, когда привозили очередного раненого. Безбашенные они — ленинские саперы. Привезут окровяненного — кишки по броне, мертвый уже, — а они кричат страшным матом: открывай, такой-сякой! И таранят ворота с дурьих голов. А чего таранить? Покойник и подождать может, а ворота потом ремонтировать.

В общем, признал тот прапор в раненом ленинского сапера.

Сообщили в Ленинку. Оттуда подкатил на броне Славка Норгеймер, начальник инженерной службы Ленинской комендатуры. Подтвердил, что его это солдат, а по фамилии Андрей Карамзин. Сказал, что не солдат он больше — рассчитался и должен был уже садиться на поезд в Минеральных Водах.

Норгеймер заспешил обратно в комендатуру.

Прибыв, поднялся в штаб и сразу к коменданту. Его по пути во дворе комендатуры дернул было начштаба Душухин, в своей манере накричал — чего и как, почему без доклада, почему без рапорта! Норгеймер на Духа выпучился и бочком мимо, и к коменданту без стука. Питон на саперного офицера поднял грозный взор. В кабинете были Макогонов и Штурман.

За Норгеймером сразу входит Душухин.

Норгеймер доложил, что нашли их сапера в бессознательном состоянии в поле у дороги в районе населенного пункта Горагорский. Нашел его старик чеченец, проезжавший той дорогой. Солдата сейчас оперируют, а чеченца допрашивает особист в Северном.

Штурман насторожился.

Макогонов посуровел, желваками заводил.

Душухин покраснел.

— Товарищ полковник. — Душухин с обидой в голосе доложил: — Я доводил до вашего сведения. За последние два месяца пропали по дороге домой двенадцать человек из комендантских. И это только наших. Все рассчитавшиеся.

Штурман потер вспотевшей ладонью по колену.

Макогонов сразу все понял, подумал: «Спасибо, Дух, штабная ты крыса. Чего ж ты раньше, обезьяна тупая, мне не заострил внимание!»

— Все рассчитавшиеся, — повторил Душухин, — потому никаких следственных мероприятий и не проводилось. Ни по одному пропавшему не было сообщений, только по троим присылали запросы из военкоматов. Мы сообщили, что те люди числятся убывшими из части по окончании контракта. И что следить за их дальнейшей гражданской судьбой Министерство обороны не имеет полномочий и обязанностей.

Комендант спросил:

— Солдат жив?

— Да как сказать, — Норгеймер будто собирался с мыслями, — жив и не жив.

— То есть?

— В него стреляли тринадцать раз и контрольным добивали в голову. Но промахнулись, на его счастье, ухо отстрелили. А голова вся в крови, это что били его. Хирург пощупал, говорит, мягкая голова. Мозги отбиты. Если выживет, может дураком стать.

— Та-ак! — злобно протянул комендант. — Михалыч, — обратился он к Душухину, — ты сделай запрос по комендатурам и подготовь мне докладную записку. Поеду на Ханкалу. Василий Николаич, ты отправляйся в Северный. Попытай этого солдата, если, конечно, он выживет. Вдруг вспомнит.

— Надо, чтобы выжил, — скрипнул зубами Макогонов.

— Зацепка, — вставил Штурман.

— Тенденция — добавил Норгеймер.

— Прослеживается, — подтвердил слова Норгеймера комендант. — Норгеймер, ты проинструктируй своих, чтобы поодиночке не выезжали из Грозного.

— Понятно, товарищ полковник.

— Не «понятно», а чтоб не жопой думали! Я понимаю, у них у всех бошки поотколочены. Но, е мое! — вскипел комендант.

Норгеймер вышел из кабинета. Вслед, бубня под нос, вышел и Душухин.

Закурили.

Юля гордо вплыла как всегда без стука, принесла чайник с кипятком. Разлили по кружкам, сахаром вприкуску захрустели.

И будто не было сейчас Славки Норгеймера, и будто минуту всего назад не скрипели мужчины зубами в бессильной злобе. И в этом каком-то невоенном домашнем похрустывании, похлебывании совсем не чувствовалось то напряжение, в котором, казалось бы, по человеческому здравому смыслу, должны пребывать теперь люди, узнавшие о страшной трагедии. Но кто обвинит их в бездушии? Кто не знает — не знает, как тяжела и паскудна эта мужеская работа, которую люди прозвали войной.

— Какая же эта война?.. — вдруг вскинулся комендант. Обжегшись, чертыхнулся. — А, черт! Вечно припрет кипятка. Ладно, давайте по нашим делам. Что клиент? Говорит?

Макогонов пил осторожно, с шумом тянул, остужал.

— Ф-у-у-у. Клиент хороший.

Штурман макнул в стакан куском сахара, размочалив кусок, положил в рот, стал жевать с удовольствием.

— Работаем пока. Докладывать рано. При нем, правда, обнаружено сто тысяч долларов США. — У коменданта аж глаза загорелись, не сдержался. — Фальшивых, — поправился с улыбкой Штурман. — Предварительно можно констатировать факт того, что нами задержан именно тот человек, о котором писалось в последних сводках, связной Басаева и самого Абу аль-Валида. Этот самый Хамжед, собственной персоной.

— Ух ты! — комендант дул теперь на дымящийся вар.

Вставил слово Макогонов:

— Вот бараны! Им за работу даже платят фальшивкой. Правильно, какой дурак станет платить баранам золотом. — И выругался, но толково.

— Бараны, не бараны, а если эту дрянь не перехватить, она уйдет за хребет, на Большую землю. Подрыв экономики, — стал размышлять Штурман. — Одним ударом, как говорится, двух зайцев: и фугасы на саперов, и фальшивые деньги в оборот. Хамжед этот — клиент серьезный. Почки, конечно, ему можно опустить, но толку. Сдохнет, а ничего не скажет. Нет, у наших, конечно, скажет, но опять вопрос: то ли, что мы ждем от него услышать, или то, что он должен нам сказать? Тут подход нужен.

— Может, Савву моего?

Штурман с усмешкой глянул на Макогонова.

— Умельцы и у нас есть. Но здесь, повторяю, время нужно. Игра. Но твой калмык, прости, туповат, чтобы раскрутить агента, подготовленного не где-нибудь, а в логове.

— В логове? — удивился комендант.

«Все-таки Питон тормозит иногда, — подумал Макогонов. — Штурман что-то разговорился. Еще с Мельником история».

— Товарищ полковник, тут Мельник мой накуролесил.

— Слышал. — Питон неохотно переключился на «криминальную» тему. Залет Мельника — пятно на всей комендатуре. Ему же, коменданту, оправдываться перед начальством. Ничего себе — солдат стрелял в офицера. ЧП окружного масштаба!

— Я, думаю, его под списание, чтобы без последствий. Он сейчас под стражей, — сказал Макогонов.

— Чего так? Солдат вроде он недурственный. Вроде ж приличный боец.

— Не надо, товарищ полковник, меня на жалость пробивать. Я жалостлив, когда то подсказывает ситуация. Тут же, хоп, поворот конкретный. Какой бы ни был идеальный солдат, а раз поднял руку на командира, — мне без разбору, по пьянке или по какой еще дури, — значит, негодный это солдат. И не бывать такому слабаку в моем подразделении. Так и будет, как сказал. Точка.

Строг, суров Макогонов. Комендант хорошо знал своего начальника разведки и спорить с ним не собирался. «Его дело, — решил Питон. — Мне что за забота? Пусть и расхлебывает, раз такой принципиальный».

— Резюме по Мельнику?

— Документы на увольнение, а пока посидит в камере. Как документы будут готовы, под зад и за ворота с глаз. Хоп. И свободен.

Штурман искал глазами по полу.

— Крут ты, Николаич, — подытожил комендант.

Питон глянул на часы. Время было позднее, и пора было ему перебираться из прокуренной комендантской в теплую уютную комнату. Ласковая Юлька станет верещать ему на ухо до утра, станет баловаться — раскинется на его широкой полковничьей груди, усыпит его ароматом своего жадного до ласк тела.

— Так ты съезди завтра в Северный, — сказал на прощание комендант.

— Съезжу.

— Будьте здоровы, — козырнул на выходе Штурман.

— Будьте и вы-а-а, — зевнул во весь рот Питон.

Следующим утром, как вернулась в комендатуру инженерная разведка, Макогонов выехал в город одной броней. Лодочник взял курс в сторону аэропорта Северный, где и располагался госпиталь. По пути тормознулись у базы смоленцев. Приличными людьми были смоленские менты — простецкими и не бздливыми. Макогонов прилетал к ним на выручку, когда темной ночью боевики крыли их базу со стволов и гранатометов. Менты, распаленные боем, все рвались с ленинской разведкой мстить. Василий посмеивался, но не с издевкой; промочив горло с их командиром «за содружество родов войск», убеждал того:

— Вы — менты. И ваша работа есть ментовская. Вы в солдатские лямки не лезьте.

— Да что ты, Василь Николаич, мы чего ж и не повоюем, раз менты? — с обидой даже в голосе отвечал смоленский командир командиру «ночных фей».

С умыслом заехал Макогонов: случилось же намедни одно дело — то, про которое просил комендант Питон: обидно стало коменданту, что не ставит их хитрющий председатель колхоза ни в грош. Юлит — не хочет расплачиваться за казенную соляру. Соляру ту списали уже давно, но дело было принципа. Оказией и зарулил начальник разведки к смоленцам. Макогонов знал, что не откажет в просьбе детина-командир. А не откажет не потому, что случалось им выпивать по разным поводам, и не потому, что выручали ленинские смоленцев не раз, а по причине того, что однажды пришлось Макогонову с его бойцами принимать участие в одном шикарном бою. Слухи о том бое обросли со временем развеселыми и вовсе уж не правдоподобными деталями и со скоростью неимоверной распространились по родам войск и ментовским отрядам.

А случилось так. В одну встречу увидел Макогонов, что не в настроении командир смоленцев, да мало что не в настроении, в гибельном, можно сказать, состоянии души и тела пребывал. «Чего же, братка, случилось?» — спрашивает его Макогонов. И тот, по сути, дела подобрал самое русское и точное выражение: «Прое…, Василь Николаич, автомат!» Задумался Макогонов — как помочь? И придумал… Светлым днем отправились ленинские со смоленскими в район Старой Сунжи. Там, расположившись за горушкой поудобней, стали лениво постреливать в сторону леска. А как стали палить, доложили в комендатуру, что замечено в леске движение боевиков. И доложили с таким умыслом, чтобы потом смоленские менты могли составить акт: дескать, утеряли автомат в пылу страшного боя. И вдруг — кто бы подумал? — оттуда из леска шмальнули в ответку, да так ловко, что просвистели пули как раз над головами горемычных смоленцев. Макогонов быстренько укладывает всех за броню, сам берет винтовку и смотрит через снайперский прицел. Мама дорогая — а там банда! И расстояние до них не больше трех сотен метров. Вот так дела! Боевики, постреляв, давай грузиться на свои машины. Макогонов, не долго думая, приказал Тимохе вдарить по машинам из гранатомета. Тимоха — трубу на плечо — бабахнул! Перезарядил — и второй выстрел туда же. Загорелось за леском. Макогонов всем команду — на броню. И ходу они. Так и разъехались в разные стороны, по дороге успели еще от смоленцев получить магарыч за успешную «операцию». В комендатуре уже шум-гам: боевики прорываются! А в городе среди боевиков пошли страшные слухи, что федералы начинают крупномасштабную спецоперацию. И как ломанулись «духи» из города! Но самое смешное произошло на следующий день, когда комендант города Филатов, вызвав к себе на доклад Макогонова, стал упрекать его в трусости: «Вы, товарищ подполковник, трус, раз не дали команду своим бойцам наступать!» Макогонов взорвался: «Вы, господин полковник, кого это трусом назвали — меня? За то, что я без подготовки не погнал своих солдат на убой! Ради чего, чтобы вы потом с докладиком поскакали на Ханкалу, а я бы двоих-троих в цинк запаивал? Вы, господин полковник (так и обращался презрительно, «господин», тому и свидетели были), только оскорблять можете. А не нравлюсь, так берите взвод и командуйте!» Развернулся — и за порог. Дверью так вдарил за собой, что штукатурка осыпалась с потолка на ополоумевшего Филатова. Ну а вправду — не рассказывать же было Макогонову историю по-честному — что, не щадя своих жизней, спасали они смоленских корешей от судебных тяжб и служебных несоответствий.

И вот, вспомнив эту историю, Макогонов и собрался просить подмоги у опытных в делах выбивания долгов ментов. Менты не против были. Только сказали: «Выпей с нами, Василь Николаич, уж очень мы тебя уважаем». Пришлось выпить Макогонову.

Распрощавшись с ментами и договорившись, что не позднее как завтра дело они и обстряпают, рявкнул Макогонов на Лодочника, чтобы тот мух не ловил. Покатились они напрямик по улице Хмельницкого к аэропорту Северный, где в госпитале хватался последними силами за жизнь отставной солдат Андрей Карамзин.

Хирург в госпитале оказался мужиком разговорчивым.

— Да, я скажу вам, случай уникальный. Ведь тринадцать ранений, пардон, четырнадцать. Еще ухо. Это не солдат — это дуршлаг! Но удивительно даже не это. Видали мы и решето. Да уж! Но тут… Ведь, представьте, не задето ни одного жизненно важного органа. Ну да, легкое прострелено в двух местах. Но как? С минимальной кровопотерей для такого ранения. А печень, а кишечник? Чисто, представьте! Желудок с дыркой. Переживет. А сердце?! На миллиметр от правого предсердия прошла одна пуля, вторая в сантиметре от селезенки, третья еще чуть-чуть и пробила бы артерию. Ан нет, все мимо, мимо. Позвоночник еще задет, но двигательные функции со временем восстановятся, рефлексы слабо, но присутствуют. Ну что сказать на это? Везунчик. И еще. Стреляли в этого солдата не профессионалы, мало того, стреляли люди, плохо понимающие вообще, что такое пистолет и как им пользоваться. В него стреляли практически в упор. Вы, если станете стрелять в упор, вы попадете человеку в голову?

Макогонов машинально тронул кобуру, что висела на поясе. Военврач смущенно потер лоб, предложил Макогонову закурить.

— Не курите? Что ж и правильно. Простите да, хм, за вопрос. И все-таки вы бы не промахнулись, потому что натренирована рука. Простите. Хым. А в нашем случае оружие направлялось нетвердой рукой, мало того, мне так кажется, уж прислушайтесь к моей интуиции, стрелял человек, страдающий наркоманией. — Доктор сделал ударение на «и», что характерно для специалистов. — Мне приходилось иметь дело с такими. Ломка. Нетвердая рука, руки дрожат, зрение предурное. Стреляли с двух стволов. Это видно по характерным рискам на пулях, видно даже невооруженным глазом. Правда, пришлось солдату ампутировать руку, — пуля перебила локтевой сустав очень, очень неудачно. Но, в общем, можно сказать, ему повезло. Это ваш солдат?

Макогонов хотел сказать, что не его это боец, что это сапер, а саперы все пьянь и рвань. Но не сказал.

— Мой. Мой это солдат.

— Ну, раз ваш, так и хорошо. Вы, наверное, пообщаться хотите? Я понимаю, надо. Ну что ж, можете. Только халат накиньте. И не долго.

В реанимационной пахло смертью и хлоркой. Двое в бинтах как мумии. У одного изо рта торчат трубки, веки подрагивают. Раненый тяжело дышит; ритмичные писки и всплески на мониторе фиксируют биение его сердца.

«Тяжелый», — подумал Макогонов. Он подошел к другой койке и, присев на стул, стал смотреть на солдата. Карамзин открыл глаза.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — прошептал Андрюха.

— Живой?

— Живой.

— Ну, лежи.

— Угу.

Это «угу» было сказано сапером Карамзиным совсем не по-военному, а по-мальчишески как-то.

«Госпиталь — это дом отдыха, если не сильно болеешь, — вспомнил Макогонов свои месяцы после “тяжелого” под Катыр Юртом, — а если сильно: если течет из-под тебя, трубки торчат из разных человеческих мест, и гноится, и под гипсами чешется нестерпимо, когда по большой нужде в туалет целая проблема, когда герои с орденами на парад под знамена, а ты в своем дерьме и крови по самое “не хочу”, тогда это военная тюрьма строгого режима».

— Товарищ подполковник, вы про это пришли спросить?

— Про это. Как тебя зовут?

— Андрей.

— Лет сколько?

— Тридцать семь.

— Ровесники. Домой ехал?

— К дочери. Она у меня, она… Деньги все хотел жене. Из-за денег все. Ротный вот помог, спасибо ему. Зря все, зря…

Больно скривился Андрюха и медленно по кусочкам стал вспоминать:

— Такси. Их было двое, но сначала один… Он все молчал, а говорил по-русски плохо, почти не говорил, может, пару фраз только. Машина?.. Не помню какая была, не помню, да… Только, знаете, вело ее все. Куда же? Влево?.. Нет, точно, вправо. Я еще подумал сход-развал, резину ведь сжует. И я задремал, а потом плохо помню. Помню, что ударили по голове, а после били. Я не чувствовал, как будто что-то в башке отбили чувствительное. Стреляли. Мне уже было не больно, только помню ягоды.

— Какие ягоды?

— Красные гроздьями. Я их, когда очнулся, пожевал. А они горькие. И крови было много во рту, солено было.

Макогонов нетерпеливо заерзал, халат свалился с одного плеча.

— С кем договаривался, с комендантскими?

— Нет. — Андрюха заволновался, заворочался. — Она же не могла… Я тогда не хотел, чтобы ее взрывали, не хотел, клянусь! Я им говорил, а они джип. И ей все лицо пожгло, а она ведь женщина. Как же? Не могла она такое сделать со мной, не могла.

— Какой джип? Кто «она»?

В палату тревожно заглянула медсестра.

— Кто?! — кричит Макогонов.

— Товарищ подполковник, он теряет сознание же! Ну что вы, — медсестра с укором посмотрела на Макогонова.

Сапер закрыл глаза.

Макогонов вскочил, — спал с плеч белый халат, — развернулся по-уставному. Кляня всю медицину в лице медсестры и военврача, и кляня слаботелого сапера Карамзина, и себя, что главного не услышал, шагнул к выходу.

Но вдруг сзади раздалось тихо, еле-еле:

— Малика. Кафе у комендатуры. Малика.

Хирург проводил его.

Макогонов, подставив лицо легкому ветру, ждал особиста.

Малика, кафе, джип. Ну, вроде все ясно. Баба есть — наводчица. Джип?.. Он вспомнил случай — рассказывал Валера Тополев — взорвали сволочи контрабасы кафешку, чтобы не отдавать долгов. Ну, взорвали и хрен ли! Стоп. Малика? Малика… Чего-то будто забыл, не сопоставил.

Морщится Макогонов как от зубной боли. Почувствовал, что за спиной кто-то есть чужой. Обернулся.

К нему подходил майор-особист.

— Здравия желаю.

— Здравия желаю.

Майор по пути доложил, что мужика с бабой пришлось задержать до выяснения.

— Здесь, — указал на одноэтажное строение майор.

В камере на полу сидела немолодая женщина. Мужчина стоял, прислонившись спиной к облупившейся стене.

— Имя, фамилия? — спросил Макогонов.

Чеченец назвал. На голос засуетилась женщина: поднявшись с колен, стала оправлять юбку, приглаживать волосы.

— Куда направлялись?

Мужчина говорил почти без акцента.

— Сестра это моя. Говорит, приди Ибрагим, отвезем с тобой молоко. Продадим, получим денег. Купим мяса. Я тебе сделаю жижиг галнаш на ужин.

— Откуда?

— С города, с района, — назвал улицу.

— Кто по профессии?

— Вор.

Макогонов удивленно вскинул брови, кашлянул от неожиданности.

— Кто?!

— Вор-рецидивист.

Мужчина был прилично в годах; был он сухопар и, как и всякий породистый чеченец, точен лицом; не черен как грач, но и не сед еще, хотя по его годам пришло ему уже и поседеть бы; усы, щетина; нос крючком, губы изогнуты; рот скривлен в сторону, будто перекосило по какой нервной болезни.

— Чего воровал? — в тон ему Макогонов, рассердившись как бы.

Но чеченец спокойно и вдумчиво повел свой разговор:

— Ты не думай, начальник, я не в обиде, что задержали нас. Доброе дело — за него платить надо. Худое дело — за худое дело не сам, твои дети заплатят. За мои дела платить некому: холост и детей не народил — по закону жил. Чего спросишь — скажу. Но скажу, что знаю. Что не знаю, не пытай, начальник, мне не резон попусту языком валять, квалификация не позволяет. Сестра плачет, молоко скисло. Мне жалко, жижиг галнаш не поел. Ты, начальник, когда сможешь, приезжай, сестра жижиг галнаш делае-ет! Сладко поешь, потом спать ляжешь, ночь поспишь, никто тебя не побеспокоит. Потом снова приходи, снова будешь гостем. Ты не дурак — умный. Спрашивай.

Чутьем профессионального разведчика Макогонов понимал, знал, что игра началась. Каждое из событий минувших дней, каждый из героев, участников этой игры, только начинали, как звенья в цепи, еще не цепляться друг за друга, еще не выстраиваться в закономерной логической последовательности, но прорисовываться — будто очертания незнакомые в тумане. И придет еще время, когда, выстроившись в единый ряд, герои станут участвовать в событиях. События же случатся единственно в той последовательности, в которой ты, мастер игры, спланируешь их.

Макогонов спросил о раненом на дороге: что видели, слышали ли выстрелы, какие машины проезжали мимо. Чеченец отвечал. Женщина, сестра его, жалобно все смотрела из своего угла и реплик не позволяла себе.

— Сестра из села. Приехала, вот, и говорит, помоги, Ибрагим. Как не помочь родственникам? Приходи, начальник, завтра. Как есть и приходи. Хороший будет жижиг галнаш. А молоко скислось. Отдайте его сюда в госпиталь. Кислого молока будет раненым. Ты воевал? — вдруг спросил в лоб.

Макогонов губы свел в нитку, заворочал желваками.

— Воевал.

— Видно по тебе. А майор из особого отдела не воевал. Не умеет говорить.

— Мне что за дело?

— Дело, верно, не твое. Скоро нас отпустишь?

— Выходи, — с этими словами Макогонов толкнул дверь камеры и посторонился. — Выходи. Машина твоя за воротами.

— Отогнали…

— Что?

— Зря, говорю, за ворота отогнали, ночью могли попортить. Народ дурной, время дурное. Пошли, Малика.

Макогонов вздрогнул, будто прострелило.

— Как, как ты сказал — Малика?

— Сестру зовут Малика. Она по-русски плохо говорит. В селе всю жизнь прожила. Спаслась в войну, потому что была в селе. Их село не пускало боевиков. Потому и выжили. А через другое Шаман шел, громко шел, плохо было в селе.

За воротами стояла одинокая «шестерка». Рядом прохаживался Лодочник, заметив командира, нырнул в «бардак». Взревели моторы. Макогонов забрался на броню. Они поехали, проехали мимо ворот и Ибрагимовой «шестерки». Хозяин качал головой и вынимал осколки из разбитого водительского окна. Макогонов пнул ногой Лодочника в шею, тот притормозил и обернулся.

— Ты смародерствовал? — кивнул назад Макогонов.

Лодочник-Маркман скривил довольную рожу.

— Да чего взял-то… набор инструментов, всякую хуйню.

— Ну, сволочь!

— Виноват, тащ. Я, когда в Ведено наступал, во там мародерка была!.. Села богатые.

— Куда? Где? — будто рассеян Макогонов. Но засвербело, застучало.

— Ну, когда Шаманов шел на Ведено.

«Стоп, Лодочник, мародер гребаный, молчи теперь еврейская морда, не до тебя сейчас. Вот оно вылупилось. Склепалось, два звена состыковались. “Сестру зовут Малика… Их село не пускало боевиков. Потому и выжили». Малика!..”

Сплелось.

«Ах ты ж, Мельник. Вот сукин сын!»

Думал Макогонов теперь об одном: как вернется в комендатуру и пинками погонит Тимоху или Пашу Аликбарова, чтобы волокли к нему из вонючих камер этого сукиного кота Вову Мельника.

— Ах ты, Мельник, Мельник!

Игра, игра.

Макогонов теперь планировал ход дальнейших событий.

* * *

Майор Женя Хроленко страдал от переизбытка веса, и глупо верил, что умеренным питанием можно соблюсти фигуру. Но в употреблении «алкагля» умеренность Женя соблюсти не мог, потому и толстел: сколько ни кричал всем, сколько ни пропагандировал комендантских на здоровый образ жизни, сменяясь с дежурства, шел к себе с мыслью единственной о выпивке.

— «А нам осталось уколоться и упасть на дно колодца», — напевал Женя.

Жизнь свою майор Хроленко считал пропащей: сдалась бы ему эта военная служба, сдались бы ему эти погоны! Да и деваться Жене теперь некуда было, потому как в свое время не свинтил вовремя с Красной армии, а теперь уж и обидно было. Глядишь, лет через пяток дослужится он до каракулевой папахи и, выйдя в отставку с полковничьей пенсией, станет выращивать огурцы на подмосковной даче. Дача досталась ему от тещи, и он все спорил насчет огурцов со Славкой Норгеймером.

— Дурак ты, Славка! Да и чего геройского в том, что вы, саперы, как последние олухи лезете под фугасы? А ты, офицер, чего с солдатами прешься на мины! Помнишь, Вакула был… Слава богу, уволился. Так он и орал тут, что умалишенный: «Вперед на мины за орденами!» Чего получил? Опалины с щетины дохлого поросенка получил. А огурцы — это на всю жизнь. Да-ача, — тянул мечтательно майор Женя Хроленко.

— Пошел ты, Хруль, к такой-то матери, — слал его пьяный Славка и хватал гранату, молотил той гранатой по столу.

Граната Ф-1 даже со вкрученным взрывателем от долбежки не взорвалась бы все равно. Но Женя любил Славку провоцировать.

— Вот, чего в вас, саперах, геройского?.. А я колонну на Ханкалу гонял, в Моздок гонял. Нас взрывали, обстреливали! А нам шиш, а не орден. А вам — сходил на маршрут пару раз — и орден. Несправедливо, понимаешь ли.

Напьются и спорят до посинения. Славка гранатой стучит.

Макогонов раньше жил в соседней комнате: до полночи слушал долбежку, ругался, даже колотил Славку баламутного. Да безтолку: пару дней тишина, напьются — и понеслось снова-здорова. Выделили взводу разведки полуразрушенный барак за палаткой связи. Соорудили там солдаты казарму, за выгородкой кабинет с кроватью и трофейными настенными часами. Переехал Макогонов. Сильно он не любил пьяниц. Норгеймера уважал — офицер боевой. Майора Женю Хроленко, Хруля, презирал и даже не скрывал своего к нему низкого отношения.

— Или разведка, — говорил Женя. — Глянь, сунули своего в камеру — и как это объяснить? Сидит солдат со всякой мразью, с бандитами. Не понимаю.

— А ты, Хруль, непонятливый с детства, — пьяно рычал Норгеймер и колотил гранатой по столу.

День сегодняшний для дежурного по комендатуре майора Хроленко проходил спокойно. Саперы вернулись без происшествий. Утром сразу, как пришли саперы, умотал куда-то начальник разведки. Душухин все бегал из угла в угол, требовал какие-то списки на убывших контрактников. А на кой дьявол ему, дежурному майору, думать о каких-то там списках? «Контрабасы» сегодня приходят, завтра их выгоняют по всяким поводам. Пьянь и рвань, одним словом. Думай еще за всякую падаль.

Женя выбрался из душной дежурки и раскурился с удовольствие у входа в штаб. Видел краем глаза, как помелся куда-то Душухин со своими бумажками.

— Вот Дух тормоз, — резюмировал Женя. В этот момент за воротами загудело. — Принесло кого-то, — с неудовольствием сказал Женя и махнул дежурному на воротах, чтобы выяснил.

— Разведка, — сказал солдат.

— Открывай, чего смотришь.

Синие ворота поехали в стороны. Во двор вкатился БРДМ. На броне — Макогонов. Соскочил с брони — и к Жене:

— Сейчас пришлю конвойных. Ко мне Мельника. Живо, — и, не подав руки, пошел мимо в штаб. Но сразу вышел оттуда и направился наискось по двору.

— Умник, — прошипел Женя. Резче сказать не решился даже шепотом, еще огляделся по сторонам. Солдат у ворот ухмыляется. — Чего щеришься? Ворота закрой.

Солдат, все так же ухмыляясь, стал сдвигать створ ворот.

— Мельник, Мельник. Да берите своего Мельника и хоть веревки из него вейте.

И снова уселся Женя в душной прокуренной дежурке и, подперев кулаком пухлую щеку, стал с удовольствием думать об огуречных грядках на тещиной даче.

Судьба не раз забрасывала сержанта Мельника во всякие мрачные места.

Привыкнув к тяготам и невзгодам армейской жизни, Вова Мельник с трудом выносил смрад и неудобства камеры, в которой пребывал по известным причинам уже несколько дней. Заключение под стражу было ему неимоверно в тягость. А все потому, что был Мельник человеком деятельным и даже в госпиталях, где приходилось бывать ему пару раз, находил себе занятия с интересом.

Камера представляла собой комнату без окон, с решеткой в двери, размером такой, что помещалось в ней свободно человек десять, а двадцать тоже бы поместилось, но если только битком, да и тридцать при желании можно было сюда впихнуть. Одним словом, стандартная камера для всякой «сволочи». «Сволочь» валялась на грязном полу, притулившись головами к стенам. Воняло от некоторых натуральной бомжатиной, кровяным и естественными испражнениями. Над «поганым» ведром, куда ходили сокамерники, Вова Мельник по большой нужде не присел ни разу. Все ж выводили его: то к Макогонову на разговор, то в штаб по документам и подписям — по пути и забегал.

Ведро переполнялось за сутки.

Пожурчал Мельник: мочой забрызгало пол и лежащего рядом с парашей полумертвого, измазанного кровью и калом человека. Заправив штаны и затянув ремень, Вова, пошатываясь, перешагивая через ноги и руки лежащих людей, добрался до своего угла, присел и, прижавшись затылком к холодному цементу, закрыл глаза.

Его глушануло… Он даже не помнил, как добирались до комендатуры, как волокли его в расположение. Повалили на койку, раздели и позвали Ксюху. Ксюха ощупала его, сказала, что жить будет, еще подмигнула. В голове его взрывались по одной и все вместе гранаты: «Ба-ах, ба-ба-бах!» — «Выходи!» — «Нэ виду!» — «Мельника завалили, будем мстить!» Савва предлагал подкурить травки, Тимоха выпить. Он решил выпить. Появился Макогонов, постоял, подумал. «День, чтобы прийти в себя», — сказал и ушел. Мельник понял слова командира привратно — пил день, второй. На третий опохмелился. Был вызван «на ковер» Макогоновым и предупрежден, что, если такое дело продолжится, вылетит он, Вова Мельник, с контракта, не взирая на все заслуги перед Родиной и разведкой. И пил-то он уже так — пивком оттягивался, но командир слово сдержал, сказал на четвертый день: «Пошел вон!» Коротко и ясно. Во взводе сожалели: «Вован, тебя предупреждали. Командир на принцип пошел. Знаешь же, как он за пьянку выходит из себя. Собирай, Вован, барахло».

В полудреме, стараясь не вдыхать глубоко смрад камеры, вспоминал Вова детали…

После таких обидных слов, увидев на плацу командира, отрыгнув себе на ботинок теплым пивом, Мельник выхватил у Тимохи автомат и в упор дал очередь по командиру. Да повезло ему: то ли рука у него дрогнула, то ли Тимоха успел хряпнуть сверху по автомату. И не задело командира, только порохом горелым сильно запахло. Его не били, но скрутили руки назад и поместили в эту камеру. Выводили его Тимоха и Паша Аликбаров. Они ему сказали, что уголовное дело командир решил не заводить, но с контракта и из разведки Вован летит белым лебедем.

Сильнее всех переживал «солнцепоклонник» Савва. Когда Тимоха выводил его, Савва маячил поблизости. Тимоха так зыркал на калмыка, что тот не решался приблизиться, но делал Вове знаки. Паша Аликбаров пинал Савву в шею и гнал прочь. Савва даже драться с Пашей пробовал, но здоровяк Паша, прихватив калмыка за ворот, поволок его куда-то за угол. Дальше Вова не видел, только просил Тимоху, чтоб сильно Савву не мучили. «Замучаешь его, макаку узкоглазую, как же», — пытался еще шутить Тимоха.

Да уж — не до шуток было всем.

Как-то напряженно стало в разведке после всех этих неприглядных и даже грязных историй. «Но ничего, — думал Вова, задыхаясь в смрадной камере от духоты и человеческих испражнений, — передюжим».

Сокамерники сначала сторонились Вовы. Они кучковались в своих углах, молились по утрам и вечерам, только однажды к нему подошли, спросили, где восток. Вова плечами пожал, но, подумав, указал в одну сторону — типа, там. Туда и стали молиться.

Часов на руках не было, и время Мельник рассчитывал по движениям за дверями камеры. Вот наряд прошел — узнал по голосу дежурного майора Хроленко. Вот заступили на смену — значит, вечер. Утром протопали менты на завтрак, наряд полы скоблит — значит, уже девять утра.

Курил Мельник много — так, хоть и на время, меньше чувствовалась невыносимая человеческая вонь.

И вдруг в камеру кто-то заглянул через решетку в двери.

— Брат, слышь, брат?

Мельник приподнялся, прислушался.

— Брат, потерпи еще. Скоро через ментов тебя вытащим. Держи.

Мельник пробрался к двери и принял через решетку бутылку и пакет с курицей.

— Спасибо, брат.

— Аттвечаю, вытащим, брат, — ответили из-за решетки.

Мельник отхлебнул водки и поставил рядом на пол, погрыз без аппетита курицу, больше половины отдал сокамерникам. Курица сглодали, водку выпили. Один подошел, присев на корточки рядом с Мельником, спросил:

— Сэуаи прэссуют, да?

— Да.

И отстал. Мельник потер вспотевший лоб — струйки текли по вискам.

Лязгнули ключи в замке, открылась дверь.

— Мельник, на выход, — раздался знакомый до боли голос Тимохи.

По коридору штаба шли молча, у выхода на улицу Мельник успел заглянуть в дежурку через стекло: Хроленко сыто ворочает щеками, к нему лицом и к Мельнику спиной стоял солдат в «горке». Мельник сразу не узнал кто. На выходе задержался, услышав голос Хроленко:

— Не морочь мне голову. Тут разведка мне мозги пудрит, еще саперы. Иди, Казачков, на хрен из штаба, отпустят скоро твоего кореша на все четыре стороны.

Тимоха не больно, но настойчиво упер ствол в спину. И заорал над ухом:

— Давай, Вован, топай. Не доводи до греха. Нас из-за тебя всех имеют и иметь будут долго еще. Иди, мать-перемать!

«Чего орет-то, бестолочь?» — с обидой подумал Мельник.

Казачков вышел вслед за Тимохой и Мельником. У каштана курил народ. Казачков присел. Тимоха повел Мельника дальше в расположение разведвзвода за палатку связи.

— Во, дожили, своих начали душить, — со вздохом констатировал Казачков. — Дай подкурить.

Солдат, что сидел рядом, протянул зажигалку.

— Говорят, он энэра хотел завалить?

Казачков выпустил дым.

— Говорят.

— А что, так и было?

— Да я откуда знаю? Вон у Хруля спроси.

— Ха. Хруль как заступил, сразу залился. Он только про день зарплаты и помнит. О, вывалился, боров.

И вправду, у черного дверного провала появился майор Хроленко.

— Вы-ыле… Ну че, Казак, дернули массу задавим. Скоро обед.

Казачков задумался.

— Слышь, Казак, пошли к Малике.

— Ее нет сегодня.

— А че так?

— Санитарный день у нее.

Рядовой Казачков был солдатом терпеливым и выносливым, что особенно ценилось командирами. Был сообразительным, как говорили в армии — смекалистый. Достать Казачков мог все: американский камуфляж, нож многослойной стали, коньяку прохладненского. Денег давал корешам в долг, ждал терпеливо, когда отдадут, а если затягивали, не обижался. Марихуаны имел запас коробков пять — хранил в тайном месте. Мог достать героину и «коксу». В общем, был Казачков солдатом в комендатуре незаменимым. Сошелся он с ротным Дубинским, ротный и назвал его Казаком. Служил Казак сапером, ходил по маршруту вместе с остальными. Однажды в коротком уличном бою точными выстрелами уложил подрывника, а потом, наступив тому ногой на живот мял, мял. Потом добил выстрелом в лицо. Был Казак по всем понятиям солдатом крепким. И мечтал Казак служить в разведке, но как-то не пришелся он Макогонову.

Казак проследил за Мельником. Под каштаном теперь никого. Казак глянул на часы — пора обедать. Малика сегодня не вышла на работу, за нее работает тетка. Ох уж эта Малика. Видно, мало ей досталось, видно, забывать стала.

Шмель загудел над ухом. Покружил у самого носа. Казак ловко махнул и сбил шмеля; ушибленный шмель забарахтался в пыли. Казак наступил на него тяжелым ботинком, раздался характерный хруст.

— Промахнулся, не в свой двор залетел. Движения надо наводить за воротами, где свобода. И жив бы остался.

Смотрит Казак на часы. Час прошел, как увели Мельника, второй пошел. Хруль все болтается у дверей «дежурки». «Вот чмо! — думал Казак. — С такими войну выиграть невозможно. А таких пол-армии. Или ротный. Хватается намертво. Проценты ему. Сука». Прошло два часа. Казак решил, что надолго это с Мельником. Но тут показались двое: на этот раз Мельника конвоировал здоровяк Паша Аликбаров. Мельник брел и как-то нетвердо стоял на ногах, а Паша старался не смотреть в его сторону.

Казак напрягся.

Мельник, проходя мимо Казака, отнял руки. Мама дорогая, вот так отделали Мельника! Не лицо, а бифштекс с кровью. Вся правая половина лица отекла, подплыла свежей синевой.

Казак глазам своим не поверил: «Охренели, что ли, они? Совсем озверели! Свой же!»

Мельника провели. Хруль, посторонившись, пьяно икнул.

Казак прошмыгнул мимо часового за ворота, для верности огляделся. За ворота без служебных необходимостей строго-настрого выходить было запрещено. Если Душухин заметит, могут случиться неприятности. Ему же неприятности теперь не кстати.

Человеку новому, оказавшемуся вдруг на площади перед Ленинкой, показалось бы, что площадь эта устроена совершенно несуразно. Люди, которые ходят, стоят, сидят прямо здесь и вокруг, какие-то неорганизованные, что ли, рассеянные. Некоторые же оглядываются тревожно, другие спешат скорее пересечь площадь и спрятаться за бетонными стенами прокуратуры, комендатуры, «конторы», комплекса правительственных зданий. Голопузые срочники, усевшись под гусеницами дежурной бээмпэшки, смолят папироски, ждут «дембеля» и плюют смачно в жаркое чеченское небо.

«Змейка» с колючкой. У «змейки» бетонный «стакан», у «стакана» менты в касках и с автоматами. Пулемет сошками раскорячился на бетонной плите как раз дулом на уровне груди среднего роста человека.

Казак вышел на площадь.

Кафе Малики… Малика не вышла сегодня, не вышла.

Казак, одернув «горку», зашагал уверенно через площадь. У кафе еще покурил. Вошел внутрь душного вагончика, раскидав зло узорные занавеси.

В кафе в это время находился единственный посетитель — за столиком у окна сидел здоровенный чеченец в милицейской форме.

Казак подсел за столик.

— Салам аллейкам.

— Вуаллейкам салам, брат. Гуалкш моа ду? Как дела?

— Дик ду. Хорошо дела, брат.

— Уэзьми, — милиционер протянул Казаку пакет. — Дэнги. Туэя доля, как догоуэривались. Нормально, короче, прошло.

— Сколько сняли денег?

— Мало, короче, дэнег. Стали плохо платить федералам, скоро будут ба-альшие перемены.

— Что вахабы?

— Их челоуэк уже пришел.

Казак поднялся из-за стола.

— Прощай пока, адикьоль.

— Прощай, дарагой.

Никто и не обратил внимания на серого в «горке» солдата, что брел от кафе к воротам комендатуры. О чем думает солдат? Так ясно ж о чем: о девицах в Моздоке развеселых на обратную дорогу, чтоб денег выслать домой жене, о детях, что останутся сиротами, если найдет солдата злая пуля или шальной осколок.

Казак думал.

Он думал, что Мельник после их первого разговора в кафе у Малики, не сразу согласился, а сказал, подумаю. Вроде что-то там случилось с Мельником: глушануло на «адресе», говорил народ в комендатуре. Потом запил, его и выгнали из разведки. Он предложил тогда неожиданно пьяному раскисшему Мельнику: «Давай в местную милицию. Есть связи, приличные зарплаты, не то, что у вас в разведке». Мельник сказал, что деваться ему некуда: работы ему, солдату, нет, а, навоевавшись две войны, дома и житья не будет — синдром заест. За что воевал, и сам теперь не знает — все в башке перемешалось. Чечня, разведка, комендатура, девки в Моздоке. Семья дома, в Сибири. Надо же, так все бы и сложилось, но взял Мельник и шмальнул вечером этого же дня в своего командира. Зачем?.. Да стрелял с близи, и видели другие. Пули цокнули по асфальту. Мельника положили и скрутили ему руки. Сидит теперь Мельник в камере, теперь ему дорога в разведку заказана.

«А Мельник деньги любит, — подумал Казак, — попросил в долг да много сразу».

Все бы ничего, но Тимоха ударил его неожиданно и сильно; он успел инстинктивно дернуться — удар пришелся не в нос, как метил Тимоха, а выше под глаз. Глаз заплыл, ныла ушибленная скула. Мельник перетерпливал боль, но больше всего теперь страдал от жары. И от неопределенности — что же теперь будет?

Его выпустили к вечеру. Дежурный открыл камеру и назвал фамилию. Мельник вышел. Во дворе Тимоха протянул ему сумку.

— Ты уж не держи зла, Вован.

— Сочтемся.

С тем и разошлись. Во взводе Мельнику делать было нечего, в комендатуре тоже. Получив на руки бумаги и военный билет, Вова шагнул за ворота. Вечерело. Налево тянулись Старые Промыслы, направо — центр: проспект Победы, Ленина, Первомайка. Мельник, перехватив сумку поудобней, уверенно зашагал через площадь. Уходил все дальше от синих ворот. Прошел последнее КП. Осмотрелся. Дорога к вечеру пустела. Люди прятались по домам; военные в бетонных укрытиях, ощерившись стволами, ждали тревожной ночи.

Мельник заметил человека, тот стоял под фонарем, не прятался.

— Спасибо, Казак, что вытащили.

— Да, брат, смотрю, твои совсем озверели.

Мельник потрогал лицо рукой.

— Озверели.

Подъехала черная «Волга». Они сели. Водитель, молчаливый хмурый чеченец, тупо смотрел на дорогу. «Селянин», — подумал Мельник. Они направлялись на Старую Сунжу. Мельник ухмыльнулся про себя — на Старую Сунжу даже днем заезжать было опасно.

«Будь что будет», — подумал Мельник.

«Волгу» трясло и кидало.

Мельник заметил: на ровной дороге тянет и тянет машину вправо.

Остановились у мрачной девятиэтажки. Поднялись по грязной лестнице на шестой этаж. Казак постучал условным стуком. Им открыли. Внутри квартиры Мельник осмотрелся. Свет в коридоре не зажигали. Они прошли в комнату. Тускло горела керосиновая лампа. Мельник заметил двоих за столом. Окно было наглухо завешено синим с тремя белыми полосами солдатским одеялом. «Гнилая квартирка», — подумал Мельник.

Ему предложили присесть.

Казак встал сзади, закурил. Мельник чуть повернулся к нему, чтобы боковым зрением уловить движение.

Одного из сидящих за столом Мельник уже видел раньше. Только не мог сразу вспомнить где. Широкие плечи, руки с буграми мышц, лицо как вырубленное из камня. Впрочем, обычное лицо кавказца. Незнакомец походил на метателя молота или борца. Борца?.. Знакомое, знакомое… Второй же выглядел невзрачно, прихлебывал из кружки, исподлобья наблюдал за гостями.

— Салам тебе, — произнес здоровяк.

— И вам салам, — ответил Мельник.

— Ну, рассказыуай.

— За бесплатно?

— Маладэц, парэнь с юмором.

Казак хмыкнул за спиной. Второй громко прихлебнул. Здоровяк продолжал:

— Гауэрят, ты с Западной Украины родом? Бандероуэц?

— Дед воевал против Советов до пятьдесят второго. Потом сдался. Отсидел.

— Зачем стрелял суэго камандыра?

— По пьянке.

— К нам зачем пришел?

— Пока не знаю.

— Достойный отуэт.

— А вы чего ждали? Что я идейный? — Мельника вдруг понесло: — Нужны деньги — раз. Второе — мне обратно пути заказаны. Третье — после двух войн мне на гражданке одна дорога — на нары. Короче, нужны деньги.

Здоровяк нахмурился.

— Наших убиуал?

— Кого ваших — вахабов?

— Нэт, нохчей.

— Мне паспорт с национальностью не показывали. К тому же отменили эту графу в паспорте. Демократия в стране.

— Ха-ха-ха, — расхохотался здоровяк. — Дэмакратия?

Ему подхохотал второй.

Хмыкнул Казак.

— Дакумэнты дауай, — перестав смеяться, сказал вдруг здоровяк.

Мельник обернулся к Казаку.

— Это чего за базар, брат? Мы же все обговорили. Мне деньги. Я вам информацию.

Казак смотрел равнодушно.

— Брат, ты дай ему документы. Дай. Мы же должны проверить — с нами ты или засланный. Сам понимаешь, время такое. Пока мы с тобой дела поделаем, документы здесь полежат. Или ты против?

Мельник понимал, что с тремя он не справится. И что вариантов у него: или сразу пулю в лоб, нож в горло — и тогда конец всем его сомнениям и жизненным неурядицам. Или же разыграть предложенную партию, и идти ему, Вове Мельнику, по кривой дороге, которую выбрал он сам.

Мельник достал документы, выложил на стол.

И будто родилось сразу:

— Короче, я так думаю. Завтра иду в комендатуру и встречаюсь с начальником разведки. Говорю ему, что меня вербуют вахабы. Он клюнет, факт клюнет. Мы разыгрываем комбинацию. Например, с фугасом. Закладываем фугас. Я сдаю место. Мне верят. Дальше дело техники. — Мельник обернулся к Казаку: — Брат, ты говорил, что нужно устроить человека в разведку. Я так понимаю, этот человек ты, брат. Вот тогда случай и представится. Я скажу энэру, что ты меня страховал, значит, ты свой человек.

Это было похоже на бред. «Бредятина, тупее не придумаешь!» — Мельник думал так и ожидал после своих слов какого угодно исхода.

Но предложение его на удивление было воспринято с нескрываемым энтузиазмом: принялись обсуждать детали, и скоро все решили.

— Сколько хочешь дэнэг? — спросил здоровяк.

— Десять тысяч долларов. И задаток.

— Хорошие дэнги.

— Зато какие перспективы. — Мельника несло.

Здоровяк выложил на стол пару зеленых бумажек.

— Дуэсти долларов.

— Мало.

— Хуатыт пока. Одни слова туэаи слышу. Дело будет, будут дэнги.

— Хорошо. Нужно сделать так, чтобы все узнали, какие федералы собаки. Сегодня можно заложить фугас в районе, ну, например, у рынка. Там где оживленно днем. Поставить на часовой механизм. Жахнет. Тут же развести шумиху, что это федералы подложили специально, чтобы внести дестабилизацию.

Поперло Мельника.

Вступился Казак.

— А, что, Конг, думаю, брат верно предлагает. Дело стоящее.

«Конг?.. Кинг Конг. Точно же!» — стрельнуло в мозгу. Мельник вспомнил. Этот мент был известным человеком. Прозвали его за огромную физическую силу «Кинг Конгом», был он еще при Советском Союзе известным борцом республиканского масштаба. Теперь же служил Конг во вневедомственной охране. Часто появлялся на площади перед Ленинкой, вроде даже видел его Мельник в кафе у Малики. Да не «вроде», а точно видел! Вот так дела поперли ему, Вове Мельнику. Эк, занесло его, сержанта-бедолагу, в самое логово.

Разместили Мельника в кухне на полу на вонючем вспоротом матрасе.

В комнате говорили, спорили:

— Его надо уалить.

— Успеется. Нужно сделать, как он предложил, поставить фугас на рынке.

— Погибнут люди.

— Э, Конг, что тебе люди?

— Фэдэралы-собаки!

— Ты говорил, что должен появиться человек от Шамиля?

— Он появился, он принес дэнги.

— Этого потом надо свести с бородачами.

То дело, про которое просил комендант, Макогонов, как все важные дела, решил привести в исполнение утром рано. Командир смоленцев откомандировал к Макогонову двух «ответственных товарищей». Детина ростом под два метра, другой коротышка худощавый. Макогонов им говорит:

— Пацаны, мне, в сущности, по хрену эти деньги. Мне его проще застрелить. Но тут дело чести. Я же человек ночной, привык работать ночью. Как законным способом получить долг, не знаю. Короче, могу его застрелить, но нужно сделать все чисто. Так что, пацаны, если что, поделимся и с вами.

Менты почесались, помялись. Худой и говорит:

— Знаешь, Василь Николаич, нам деньги по хрену. Ты человек приличный. Мы тебе и так поможем. Дело, можно сказать, чести.

Одного мента звали Толян, он начштаба был у смоленцев, а худой — Лева, опер.

Погрузились на «бардак» и поехали. Заехали в совхоз, на окраину Грозного. Народ видит военных, шарахается. Макогонов одного поймал за ворот. Стой, такой-рассякой! А знаешь, где председатель живет? Повыскакивал народ из дворов, тычут пальцами — вон дом председателя! Оказалось, что председателя свои же совхозные ненавидели люто. Дом был за высоким каменным забором, с воротами, окаймленными завитушками и с позолотой.

Разведчики оцепляют дом. Внутрь входят Макогонов и Толян с Левой.

Председатель, как увидел военных, стал ни жив ни мертв. Побледнел и с лица сошел. Макогонов ему сквозь зубы: гони, гад, долг за соляру! Нету денег, говорит председатель, бедные мы — инфляция и все такое. Макогонов достал пистолет:

— Молись, крыса.

Грохнул выстрел. Председатель повалился на пол. Плачет. Трогает себя по бокам, ищет, куда пуля ему попала. Тут Лева отстраняет Макогонова.

— Николаич, погоди-ка. Не так это делается.

Толян подхватил председателя, тряхнул, чтоб тот пришел в чувство, усадил на стул. Лева, не торопясь, выколупал из стены пулю, нашел гильзу, спрятал в карман.

— Ну что, мужик, попал ты, — говорит Лева председателю.

Толян председателю под дых пару раз сунул, но не сильно, чтоб только дыхание перебить.

Лева и говорит:

— Бери ручку и пиши доверенность на свою машину. Чего там у него, «ауди» девяносто пятого?.. Конечно, и номера перебиты. Ворованная — да?

— Нэт, — плачет председатель. — Мамой клянус!

Лева ему ручку.

— Пиши.

Тот дрожащей рукой пишет теперь на машину доверенность под диктовку. Толян шарит по дому. Через пятнадцать минут на столе лежала куча золота, денег — рублей и долларов. Оказалось, что жена председателя приторговывала золотишком на рынке.

Макогонов глядел на все это и удивлялся про себя — вот что значит менты!

И тут Толян в довесок ко всем председателевым бедам и несчастьям вынимает из подпола два ствола: охотничий и мелкокалиберную винтовку. Лева берет винтовку и ласково так гладит по стволу:

— Во-от, мужик, теперь ты попал нешуточно, по-взрослому. Разрешения, конечно, нет?

Председатель за голову и в ноги бух: берите, говорит, все, только в живых оставьте! Больше не буду обманывать военных.

Лева ему говорит:

— Нам твое поганое золото западло трогать. Тебя, гнида, даже свои ненавидят, потому что ты есть выродок. Из-за таких, как ты, и война началась. Будь ты проклят!

Плюнул Лева на председателя.

Тот не утерся: так и сидит, всхлипывает.

— Сколько он должен? — спрашивает Лева.

— Пятьдесят две тысячи рублей и сорок три копейки по расписке за столько-то литров соляры, — отчеканивает Макогонов как по бумажке.

Отсчитал Лева сумму, сдачу бросил на стол. Уже пошли, но Лева вернулся, сгреб все золото на столе и швырнул в морду председателю. Зазвенело. Колечки покатились, доллары зеленые запорхали, промеж них рубли.

По дороге домой Макогонов пообещал омоновцам, что подкинет им спецбоеприпасов и пару трофейных автоматов. Вернувшись на базу, отвалил Питону, как договаривались, половину суммы. Остальные отдал Тимохе во взводную кассу. Тимоха деньги пересчитывал, пальцы слюнявя.

— Слюни подбери, — не удержался Макогонов.

Тимоха хыкнул обиженно:

— Потом же сами спросите что и сколько.

— Поговори.

— Виноват, тащпол.

На том история и закончилась бы. Но дело закрутилось, как никто и не думал.

К вечеру заявился в комендатуру сын того председателя. Он, оказывается, работал участковым в местном отделении милиции. И стал сын кричать, что федералы творят беспредел и грабят мирных жителей. Питон хотел его послать, как и принято было у него, на три буквы. Но в кабинет вошли Макогонов и Штурман. Уселись и слушают. Сынок на Макогонова указывает:

— Вот он и грабил, мамой клянус!

Штурман поднялся. Вынул из кармана доллары и кладет перед сынком на стол.

— Это ваше?

Тот опешил.

— Это?.. Да… Так не прауэльно. Надо поговорить было.

Тогда Штурман шагает к двери, зовет кого-то снаружи. Входят двое с автоматами.

— Этого в камеру.

— За что? Вы нэ имеете.

Штурман доллары смял и в нос сынку тычет.

— Чьи, говоришь, доллары, папы твоего? Эти доллары фальшивые. Но самое интересное и неприятное для тебя и твоего папы, что бумажки эти идентичны долларам, обнаруженным у задержанного недавно эмиссара Шамиля Басаева.

Штурман не договорил.

За окном глухо бахнуло, зазвенели стекла.

— Где это? — встрепенулся Питон.

— Сейчас узнаем. — Макогонов потянулся к рации: — «Скала один». «Второму». Где подрыв?

Рация хрустнула:

— Разбираемся.

Штурман кивнул конвойным. Те, схватив под руки сынка председателя, поволокли. Он не сопротивлялся, только вяло просил разобраться. И что бог с ними с деньгами и с папой.

По плацу с опухшим лицом слонялся без дела Женя Хроленко. Макогонов, появившись во дворе, на Женю произвел впечатление, как доллары на председателева сынка. Женя засуетился, спрятался за Душухина. Начштаба отдавал распоряжения на выезд «тревожной» группе. Душухин теперь оглядывался и водил носом на синюшный перегар. Женя от греха нырнул в черный провал штабной двери.

Саперный бэтер рыкнул и покатился. Макогонов заметил на броне чернявого солдата. Тот будто прятался от Макогонова, но исподтишка поглядывал.

Штурман тронул за плечо.

— Николаич, сообщили. Подрыв фугаса на Ленина у рынка. Мимо проезжал автобус со студентами. Есть жертвы. Район наш. Штейн со своими уже выдвинулся. Едешь?

— Еду.

Бронетранспортер разведки через пять минут выехал вслед за саперами. На командирском месте, свесив ноги в люк, сидел Макогонов.

— Ну что, поехали, смертнички.

— Гони, Лодочник, без ля-ля, — рявкнул начальник разведки и пнул мародера Маркмана каблуком в шею. Штурман, придерживаясь за башенный пулемет, натягивал на лицо маску.

Скоро доехали до места.

Автобус раскорежило и пронизало осколками. Рваные дыры зияли в бортах, дымилась резина на спущенных колесах. Три недвижимых тела, укрытые тряпками, куртками, лежали в рядок чуть поодаль. Крик стоял и гам. Военные, ощетинившись оружием, сдерживали озверевшую толпу. Метались люди с окровавленными лицами. Асфальт был залит кровью и машинным маслом.

Метрах в пятидесяти от взорванного автобуса замер бортовой армейский КамАЗ.

Макогонов, как подъехал, соскочил с брони и, походив туда-сюда, уяснил себе, что произошло. Но не искореженная водительская кабина автобуса и не тела у дороги взбесили начальника ленинской разведки. Когда он взобрался на борт грузовика, увидел кровавую картину: внутри в черной луже на матрасах и мешках с бельем лежал солдат с перерезанным горлом. Мешки пропитались кровью, кровь капала за борт на землю.

— Доигрались, — процедил Макогонов.

— Я тебя предупреждал, что могут быть непредвиденные обстоятельства, — сказал Штурман.

— Что саперы? — спросил его Макогонов.

— Вон, Норгеймер бродит.

Слава Норгеймер обследовал воронку у обочины. Когда Макогонов подошел к нему, Норгеймер держал в руках осколки и проводки от какого-то приборчика.

— Ну?

— Часовой механизм.

— И что?

Штурман заглядывал через плечо.

— Да ничего, только странно. Почерк знакомый.

— То есть? — переспросил Штурман.

Норгеймер как-то странно посмотрел.

— Надо поговорить. Но не здесь. Что с тем на КамАЗе делать?

— Кто его? — спросил Штурман.

— Казачков перевел, — продолжал Норгеймер, — слышал от местных. Один из вневедомственной охраны его полоснул. После взрыва, как убитых поволокли из автобуса, тот и заскочил в КамАЗ. Полоснул — и ноги. Отомстили, значит. КамАЗ случайно оказался, проездом. Они на Ханкалу ехали, постельное белье везли менять. Или сдавать… Однохуйственно теперь.

— Ты погоди, — заинтересовался Штурман, — а что, твой Казачков по-чеченски говорит?

— Говорит немного. Он же полукровка: мать русская, а отец чеченец.

— Ну-у! — аж присвистнул Штурман.

Убитым оказался солдат из комендатуры Старых Промыслов. Появился главный комендант Филатов, кто-то из местных властей. Заметив журналистов с камерами, Макогонов приказал своим сворачиваться. Норгеймер и саперы тоже закончили работу. Колонна Ленинской комендатуры, прорвавшись через вопящую беснующуюся толпу, запылила в сторону площади Трех Дураков. На месте остались Штейн-Муфтий со своими операми и следователи прокуратуры. Шумел стихийный митинг. Делали свою работу журналисты.

Вечером в новостях смотрели репортаж. Собрались в комнате Штейна. Макогонов натирал ноги пахучей мазью. Штурман подначивал его:

— Ты тертым тротилом не пробовал? «Слоны» говорят, помогает.

Макогонов покряхтывал, слал Штурмана не зло во всякие места.

Штейн жарил яичницу. Пахло газом.

— Угорим, — ворчал Макогонов. Штурману сказал: — Мельник мой объявился, сказал, что его вербуют.

Штейн прислушался.

— Комендант знает? — спросил Штурман.

— Доложил.

— Чего теперь?

— Он уже ввязался, дел наворотил. Надо докручивать.

Штурман взял пульт и сделал громче телевизор.

— Выступает глава района, — торжественно произнес Штурман.

Глава района, серьезный мужчина в кепке, говорил, что этот теракт организовали вахабиты, для того, чтобы дестабилизировать обстановку в регионе. После выступал комендант Филатов. Он сказал, что виновные обязательно будут найдены и наказаны. Местные жители кричали, что во всем виноваты федералы. А один мужчина с митинга сказал, что Шамиль Басаев и сепаратисты здесь ни при чем, они не станут убивать свой народ. В конце выступал корреспондент: проговаривал свой текст, то и дело втягивая голову в плечи, — толпа орала и бесновалась за его спиной. Говорил корреспондент о том, что «федеральные силы пока не в состоянии контролировать ситуацию в регионе».

Макогонов неловко надавил на больной палец.

— От, подлец.

— И я говорю, подлец, — поддакнул Штурман. — Засланный.

— Грибок заел. Я Ксюху спросил, а она, дура, — «тротилом потри». Шуточки. Как ты вот.

Штейн подал шкварчащую яичницу. Застучали вилками.

— У меня человек интересный для вас есть, — сказал Штейн. — Мужика того я знаю еще по первой войне. Я тогда был в ОМОНе; как-то нам подвезли патроны вместо «пять сорок пять» «семь шестьдесят две». Нам село «чистить». Там боевиков реально много. Мужик этот вышел к нам. Сказал, чего шумите. Почти без акцента говорил. Он нам отвалил два цинка патронов. Мы его спросили, не боится он, что его свои хлопнут. Он ухмыльнулся, сказал, что всякой власти будет доволен, но не этой, которая порушила все законы. Какие законы, я и не понял тогда. А тут встретились. Случай, как говорится. Мужик тот, вернее, его сестра с племянницей держат кафешку у нас. Да где-где — перед капэ у комендатуры. Интересно, что и сестру, и племянницу зовут Малика. Ну а сам мужик интересной профессии, редкой профессии. Вор он. Вор-рецидивист. Законник. Зовут его Ибрагим. Мы зовем Ибрашкой, вроде как позывной у него. Он не обижается.

Глава третья

Возвращаясь к себе тем же вечером после яичницы, думал Макогонов, складывал и вычитал — пока путаница выходила. Детали, детали. Люди. Каждый занимал позицию на игровом поле. Пока было не ясно Макогонову, кто сделает первый ход — с кого начнется движение. Тогда будет легче. Пешки можно пропустить для отвода глаз, зато крупные фигуры, заманив в ловушку, уничтожать безжалостно.

Добравшись до расположения взвода, хотел уже Макогонов идти спать, но шорох и голоса в сержантской комнате привлекли его внимание. Он показал кулак дневальному. Подошел к двери и прислушался. А потом резко потянул дверь на себя. Дверь оказалось закрытой. Со всей силы вдарил Макогонов ногой по двери, да попал больным пальцем. Взвыл от боли, распаляя себя еще больше. Открылась дверь. Посреди комнаты вокруг стола с разной едой и закусками сидели сержанты. Тимоха, спрятавшись за громадину Пашу Аликбарова, моргал испуганно, шкодливо воротил взгляд.

— Аликбаров, кто разрешил?

Паша затравленно озирался. Усков прятал руки под столом.

— Усков, давай не прячь.

Усков медленно потянул руки из-под стола, и выставил на стол литровую бутылку водки. Тимоха горестно вздохнул.

Макогонов взял бутылку.

— Что, Тимофеев, вольницу почуяли, страх потеряли? С каждого по пять тысяч в кассу, это раз. И два…

С этими словами Макогонов, размахнувшись, вдарил пузатой бутылкой по железной трубе в косяке двери. Хлопнуло. Рассыпавшись по полу, жалобно дзынькнули осколки. Полилось под ноги, запахло соответствующе. Бросив прямо на стол в закуски горлышко с «розочкой», обтер Макогонов руки о брючины.

— Усков, ты принял оружие Мельника?

— Так точно.

— Утром ствол на осмотр. Если хоть пылинку лишнюю найду или смазки будет не в норме, еще по пятьсот рублей с каждого.

— А почему с каждого? Тащпол…

— Ты, Тимофеев, видно, не понял. Значит, с тебя в кассу еще тысяча рублей. Будем восстанавливать утерянную в ходе беспробудного пьянства остроту восприятия приказаний командования.

— Так мы ж и не пили. Только хотели по пять капель по поводу, — стал давить на жалость Тимоха. — У Паши день рождения.

— Еще тысячу.

— Виноват. Так точно.

— Спокойной ночи, товарищи сержанты.

За Макогоновым осторожно прикрыли дверь.

— Попили, бля. Паша, ты дневального предупредил?

— Предупредил. Сгною.

— Пять тысяч! — «верещал» Усков. — Ну, тормоза!

Довольный произведенным эффектом, Макогонов направился к себе.

Первым дело, как улегся, стал размышлять про доллары.

Пока они со Штурманом мотались на подрыв, Валера Тополев провел легкую беседу с сынком председателя — сыграл примитивно в «хорошего полицейского». Тот сразу «колонулся», что деньги получали они с папой от продажи совхозных баранов. Последний раз продали неделю назад большую партию, голов тридцать. Баранов сами не выращивали, привозили из Дагестана. Дешевле выходило. Там темные дела, экономические махинации. Но до этого разведке дела нет. Кому продавали совхозных баранов — вот вопрос. Второе — еще двести долларов нарисовались. И «нарисовал» их все тот же бедолага Мельник. Две сотенные бумажки, что принес Мельник, были напечатаны на том же станке, что доллары председателя. Но самое интересное — и это особо важно, — что у эмиссара Хамжеда изъяты фальшивки точно такого же образца и качества. Налицо устойчивый трафик. Канал поставки боевиками налажен и отработан. Хамжед не первый и не последний ходок из-за «бугра». Интересное складывается трио: Малика, Мельник, вор Ибрагим. Что еще за вор такой? Пощупать его нужно. Загадочная личность — скорее всего, работает на две стороны. Воры, понятия, бараны… Чертовщна! Мельник… Мельник вляпался. Это понятно. Мельнику теперь так: повезет — не повезет. Норгеймер почерк сразу просек. Круто Мельник взял, сразу на пятую скорость включился. Малика… Карамзин вышел на таксистов через нее. Ибрагим… Ибрагим спас раненого сапера. И он же дядя этой самой Малики. Интересно, у них что, всех девочек в роду Маликами называют? Вот уж точно чертовщина. Но есть еще четвертый. Есть, сукин кот! Этот сукин кот прорисовался четко и теперь никуда не денется. А раз так, то надо его крутить-вертеть и даже расцеловать в заднее место, если понадобится. Счеты сводить — это потом. Саввина будет работа.

Уже засыпая, мелькнула в голове мысль, что кафе «у Малики» — это несерьезно — так, случайный приют для нищих и шутов.

К Ибрагиму поехали утром вдвоем со Штейном. Штурман остался «докалывать» Хамжеда. Валера Тополев разбирался с баранами председателя.

Еще до построения вернулись с инженерной разведки саперы. Казак гордо сидел на башне, у его ног валялся снаряд от саушки.

Норгеймер вошел вслед за Макогоновым в штаб.

— Нормально? — спросил Макогонов. — Там?

— Там, — ответил Норгеймер. — Копейка в копейку, как сказано было, нашли.

— Кто нашел?

— Казачков.

— Это хорошо. Ты, ступай, Славик, только язык прикуси.

Норгеймер сделал вид, что обиделся. Макогонов улыбнулся про себя: уважал он сильно крепких командиров и смелых людей: «Пьет только, щучий сын!»

Мельник в комендатуре показался сразу после построения, когда разошелся с плаца народ. Тимоха с Пашей были тут же недалеко, пока Макогонов говорил с Мельником. Мельник скоро заторопился прочь за синие ворота. Паша с Тимохой вышли следом, проследили до КП. Паша заметил, как Мельник сел в черную «Волгу».

— Сел? — спросил Тимоха.

— Сел, — ответил Паша.

— Пруха Мельнику.

— С какой стороны посмотреть.

— Ты, Паха, номер срисовал?

— Еще в прошлый раз, — сказал, а потом вздохнул Паша с сожалением и болью несказанной: — Тимоха, я тебе пять «штук» никогда не прощу. Дневальный твой тормоз.

— Мой? Ты ж договаривался! Водки жаль. Как лохи запалились.

Раскрылись ворота. Паша с Тимохой прыгнули на броню. Лодочник, высунувшись из люка БРДМа, орал:

— Ну что, смертнички…

Макогонов пяткой по шее. Следом за «бардаком» выехала белая «шестерка» с тонированными стеклами.

Ибрагим жил в районе Старой Сунжи, в частном секторе.

На блокпосту у смоленцев Макогонов переоделся в гражданское и, забравшись в «шестерку» на заднее сиденье, спросил:

— Гранаты взяли?

За рулем был сержант Усков. Штейн тяжело вздохнул:

— Николаич, проверено.

— Береженого Бог бережет. — Макогонов нащупал в кармане рифленую «эфку».

«Бардак» с остальными сержантами и Лодочником остались ждать на блокпосту. Усков выруливал с проспекта на кривую улочку. Штейн рассуждал:

— Ты пойми, Николаич, ведь Ибрагим человек с понятиями. Он старой советской закалки вор. Отсидел лет двадцать пять. Ему при Советах прилично жилось, он положение имел. А эти пришли — чего они ему? Они старые законы и воровские в том числе порушили, а взамен что дали? Идею национального освобождения? Все это туфта голимая. Люди с головами понимали. Ибрагим тоже понимал. Он с первой войны сотрудничал с федеральной властью. Идейный. Хотя свой интерес тоже имел: ему наши и денег подкидывали, и жратвы в самые тяжелые годы. Он же человек уважаемый: мотался по всяким сходнякам этих полублатных-полунищих… ну, вахабов и всяких там остальных бородатых мудаков. Потом всю информацию передавал нашим. Да он и просто человек интересный, неординарный. Мы его женить хотели. Он же холостой, ему по статусу не положено иметь семью. Мы ему говорим, Ибрагим, понятиям каюк. Женись! И женили… Нашли ему бабу. На следующий день приехали, а он жену наголо побрил и пинками гонит со двора. Мы решили Ибрагима больше не женить. Тогда подарили ему холодильник. Так что ты думаешь? Через неделю холодильник украли. Да не ржите, черт бы вас! Ей-богу. Пока он ездил куда-то, в дом забрались воры и сперли холодильник. А у него ничего больше и не было ценного в доме. Да вы сейчас все сами и увидите. Сестра его, тетка Малика. Если она к нему приехала, жижиг галнаш поедим.

— Слушай, — спросил Макогонов, — а они что всех девочек в роду Маликами называют?

— Почему?

— Да я и хотел узнать.

— Не могу сказать. Вот у Ибрагима и спросишь.

В машине остался ждать Усков. Штейн с Макогоновым вошли в дом. Как и предполагал Штейн, у Ибрагима гостила сестра.

— Малика, — властно позвал хозяин. — Накрывай на стол. Водку достань. — Стал гостям рассказывать: — Нашел я тех, кто в дом мой залезли. Молодого пожалел, ему восемнадцать. Щенок. Второго хотел простить, но он наглец был совсем. Мне он не понравился. Он когда пришел извинятся, борзо очень повел себя, а вместо холодильника предлагал тысячу рублей. Он посмеяться надо мной хотел. Думал, что я старик никуда не годный. Я его проводил во двор и стукнул ломиком. Прикопал у забора. Садитесь за стол. Гость — посланник Аллаха и федеральной власти. Малика теперь такой жижиг галнаш сделает. — Ибрагим обратился к Макогонову: — Рад тебя видеть, начальник. Тесен мир.

— Тесен, — ответил Макогонов.

— Один живу. Привык. Сестра приедет из села, постирает, еды наготовит. Новый холодильник купил: у того мерзавца в карманах деньги были. Крыса. Ну, за встречу. Пусть удача сопутствует вам.

Выпили. Налили по второй. Снова выпили. Закусили зеленью и мягким деревенским хлебом. Разговор закрутился о том, о сем. Василий по окнам водит глазом, хмурится. Штейн наливает со счета сбились по какой. Первую бутылку приговорили. Ибрагим вторую вынул откуда-то. «Ловок», — подумал Макогонов. Тут и мясо с галушками подошло. Малика выставила дымящееся кушанье на стол.

— Начальник. — Ибрагим почему-то еще с Северного стал называть так Макогонова. — Слушай, начальник, ты правильно ешь жижиг галнаш: мясо макаешь в чесночный соус, галушки с бульоном. Хорошее мясо приготовила сестра, жирное. Нравится мясо по-чеченски? Ты хороший человек, но жестокий. Жестокость тебе в руку, но ты разум не теряешь, поэтому все еще жив. Гранату положи на стол. Мешает.

Макогонов выложил гранату на стол.

— Ты, Ибрагим, человек с премудростями. А чего, скажи, твоя племянница второй день не выходит на работу?

Ибрагим словно ждал этого вопроса.

— Ты за Маликой пришел? Не трогай ее, она не при чем.

— Я тебе не верю.

— Ты мой гость. Ты в законе.

— Прости его, Ибрагим, — вступился Штейн. — У него такая должность — не верить. На самом деле, а где Малика-младшая, чего она прячется?

— Угадал. Прячется в селе. Спросишь, «почему»? Вас боится.

Макогонов обжегся бульоном.

— Чего это?

— Знаешь, начальник, что. Только не ее то вина. Я вам скажу, кто этот человек. Мне совесть не позволяет молчать, стыд. Я перед его отцом вечный должник. Но теперь не стану скрывать от вас. Если бы он один, я бы смолчал, все ж родственник, законы у нас заботиться о родственниках — заботиться и в радость, и в дурную пору. Но он и Малику потянул за собой.

Ибрагим произнес вслед фразу по-чеченски.

— Перед отцом его прошу прощения. Перед отцом его, моим братом. Прости, брат, прости! Зовут его Жевлади, ему двадцать пять лет. Он служит у вас. В лагере Хаттаба в Сержень Юрте был лучшим подрывником. Он полукровка. Мать у него была русская.

— Почему была, умерла? — спросил Штейн.

— Умерла, — просто ответил Ибрагим. — Жевлади брат Малики двоюродный. О себе расскажу. Нас трое было. Я старший. Сестра моя Малика — мать той Малики, которую вы ищете. Багаутдин — младший брат мой, отец Жевлади. Багаутдин маленький был, когда мы жили в Казахстане. Мой дед много молился. Он молился изо всех сил; дед дрожал и плакал, но так, чтобы мы не видели. Дед говорил нам — чужие люди отобрали у нас все: родину, дом, еду, одежду. Но они не смогли украсть нашу веру! — веру в себя, в то, что мы, чеченцы — гордый и мужественный народ. Дед сжимал кулаки и потрясал ими. Потом дед вставал с пола и так стоял, качаясь на высушенных голодом ногах. Потом он кричал страшно. Так кричит волк, раненный хитрым охотником. Дед тогда начинал танцевать. Так не умеет танцевать ни один народ, как умеют чеченцы. Та-тара-та, та-тара-та!.. Пол трещал. И мы выходили из углов барака из своих нор, мы терли замерзшие щеки и тоже стучали ногами по полу, как дед. Мы учились танцевать. Хотя нам и не надо было учиться танцевать — чеченец с молоком матери получает знания и умения своих предков.

Макогонов слушал равнодушно.

— Прости, Ибрагим, к чему все это ты рассказываешь? Я понимаю, выселение чеченцев в сорок четвертом году — повод для того, чтобы теперь мстить. Кому — мне? Я не выселял, а мой дед с сорок первого воевал, в плену был, искупил, как говорили, кровью.

— Нет, начальник, не о мести я говорю. И русских много… больше, больше, чем чеченцев, попало под те жернова. Хочу только, чтобы ты не трогал моей племянницы. Она ни при чем. Дослушай, что я скажу. Матери я своей не помню, она умерла при родах младшего Багаутдина. Я помню, как во дворе дед резал скотину. Дед накрывал овечью голову мешком, придавливал коленом и двумя глубокими надрезами вскрывал шею. Кровь била фонтаном. Мы смотрели. И мне было страшно. Бабушка Малика говорила, чтобы мы шли играть и не мешались у взрослых под ногами. Баранину варили в котле и ели всей семьей. Семья была большая, я всех уже не помню. Дед чмокал смешно губами, бабушка ставила на стол кукурузные лепешки и густой бульон. Бабушка Малика делала лучший в селе жижиг галнаш, лучший. Однажды отец перекинул через плечо дорожный мешок, попрощался с нами со всеми и ушел на войну. Он сказал мне: «Будь мужчиной, Ибрагим, ты старший после деда мужчина в доме. Береги сестру с братом». От отца не было потом писем, и мы о нем больше ничего не слышали, и о судьбе его не знали. Скоро в село пришли люди в шинелях. Один подошел ко мне и потянул за шиворот, он сказал: «Что, сучонок, твой отец у Гитлера служит?» Мне стало обидно, я укусил его за руку. Он ударил меня. Бабушка схватила меня и стала просить чужих людей не убивать меня, потому что я маленький и глупый. Люди в шинелях с автоматами ходили по дворам и крушили все, что попадалось им под руку. Потом нас всех погрузили в кузова грузовиков и повезли. Бабушка плакала; я помню, как она прощалась с домом. Я тоже прощался, хотя и не понимал, что же произошло. В поезде бабушка умерла. Она почти ничего не ела, все крохи отдавала нам. Мне было шесть лет, сестре пять, а Багаутдину три только. Я до сих пор не могу понять, как нам удалось выжить в том поезде и потом, когда всех нас высадили в голой снежной степи. То был Казахстан. Там мы прожили много лет. Тогда я поклялся себе, что всех девочек в нашем роду я стану называть, как бабушку. Первой я назвал сестру. У нее было другое имя, но я стал звать ее Маликой.

Время шло, пора было ехать.

«Слишком просто все теперь складывается, — размышлял Макогонов. — Мельник, Малика, Жевлади… А что если сгребсти всю эту шайку-лейку — не разбираться кто больше виноват, кто меньше — экскаватором, бульдозером заровнять».

— Спросишь ты, начальник, как стал вором я. Не скажу. Нету смысла говорить об этом. Подламывал я магазины, ларьки сельхозкоопа. Нашлись люди, что пристроили к профессии. Я тебя ведь не спрашиваю, как ты стал солдатом.

— Мое дело понятное. Я мечтал с детства. Меня дед-фронтовик воспитывал. Чего обо мне говорить? Кто к чему стремился, тот таким и стал.

— Не скажи, начальник. Я вором быть не хотел. И не просил, чтобы меня и всю мою семью, как скот гнали на убой. Про чеченцев говорят, что они кровь любят, — когда режут скотину, много ведь крови. Не правда это. Просто уметь нужно убивать. Так, чтобы быстро и незаметно для скотины. Нужно быстро, чтоб без мучений.

— А заешь, Ибрагим, что такое милосердие на войне? — спросил вдруг Макогонов.

— ?

— Как можно быстрее расправиться со своим врагом. Чтобы враг не мучался.

— Дурная логика. То скотина. А то люди.

— Зато жизненно.

— Жизненно что — убивать?

— Ты же тюкнул того ломиком?

— Он крыса.

— Вот и я крыс ловлю.

— Не станем спорить, начальник. Выпьем.

И они выпили.

То, что сообщил Ибрагим о своем племяннике по имени Жевлади, Макогонову было интересно. Он сильно не удивлялся услышанному, а лишь подтверждал свои догадки. «Жевлади этот, — думал Макогонов, — он или дурак, или сумасшедший. Второе вероятнее всего. Его можно взять хоть сегодня. Мельника же… Эх, Мельник. Дела похоже заворачиваются не по воле Жевлади и Мельника».

Когда уходили, Макогонов спросил:

— А что с твоим братом, погиб?

— Убили его в первую войну, в самые первые дни, когда штурм был Грозного. Вот такой парень, как ты, и убил. Из автомата в упор. А мог и не убивать. Мы безоружные были. Искали мы… Ладно, начальник, прошлое. Я тебе хочу важное сказать. Ты уходишь, а напоследок и говорят важное. Так вот: был сходняк. На том сходняке подняли большие деньги. Часть денег фуфло, фальшивые. Денег под «лимон» долларов. «Котлету» доставил ходок с той стороны. Кто, не знаю. Откуда, не знаю. Но знаю, что вперед его пущен был «терпила», и слив на этого «терпилу» ушел вашим. Когда «терпилу» возьмут, за бугром поднимется шум, типа, пропадают люди, которые возвращаются на родину. На сходняке был человек Шамиля. Они большое дело намечают. Какое — не знаю. Все, начальник, не обессудь. Прощай, адикъйоль, начальник.

Штейн обратную дорогу клевал носом. Тряхнуло. Он проснулся.

— Николаич, надо бы отомстить. Помнишь?

Хмур Макогонов. Так выглядит, что будто не пьян, а устал. Так, будто тяжелое легло ему на плечи и лежит. Так бы двинуть плечом — и в лобовую атаку. Нельзя, нельзя, нельзя. Нужно медленно. Думать нужно. Терпеливо выжидать: пить и не пьянеть, быть добрым и ненавидеть, убивать и не сомневаться. И чистить, чистить, чистить этот город от крыс…

— Отомстим. Хоп.

В комендатуре Макогонова ждал Штурман.

— Это тот самый Хамжед, — с ходу выложил Штурман.

— Не тот.

— Он колонулся.

Макогонов был серьезен как никогда.

— Он колонулся, потому что это его единственная легенда. Хамжед — терпила.

— Аргументируй.

Макогонов пересказал версию Ибрагима.

Штурман ухмыльнулся.

— Ты ему веришь?

— Не верю. Но отработать надо. Что рассказал Хамжед?

Штурман стал докладывать по порядку.

Хамжед по паспорту гражданин Турции. Приехал в Чечню к родственникам. Он проходил подготовку в лагерях турецких спецслужб, с ним работали также инструкторы из-за океана. Говорит, не было выбора: он воевал в первую войну, во вторую был связником Басаева. Турецкие спецслужбы сделали ему предложение, от которого не отказываются. Жена и семья его остаются как бы заложниками. Он и рад бы выйти из дела, но выход стоит в два раза дороже, чем вход. Его задача была приехать в Чечню и передать деньги человеку Доку Умарова. Деньги предоставил некий бизнесмен из Азербайджана. Человек известный. Имеет крупный бизнес, часть денег регулярно переводит боевикам. На его деньги готовят смертников и организуют теракты. Каждую среду Хамжеду нужно появляться в районе площади Трех Дураков. Там кафешка есть, шашлычница. Связник появится и условным сигналом даст знать. Условный сигнал — у машины спустит колесо, связник станет его перебортировать. Хамжед должен будет передать деньги связнику.

Что же дальше? А дальше, если верить Ибрагиму, можно предположить следующее.

После того как Хамжед передаст деньги, он уже будет никому не нужен. Лишний свидетель, да и только. Если от Хамжеда не будет вестей, то поднимется шумиха — беженцы возвращаются на родину, но их похищают российские спецслужбы! Одним ударом, как говорится, двух зайцев. Фальшивые доллары пойдут для организации теракта. Какого, пока неизвестно. Но на фальшивку поведутся разве что полные придурки. Значит, те придурки не из ближнего окружения — это последняя инстанция — исполнители. Их нужно отследить и вовремя нейтрализовать. «Лимон чистой зелени», по словам того же Ибрагима, уже у Басаева. Но Басаев деньги получает регулярно, значит, опасаться внезапной атаки с его стороны не следует. Басаев будет готовиться тщательно. «Теракт придурков» — маневр отвлекающий.

— Я понимаю, что нас отвлекают от главного, — сказал Макогонов. — Они хотят сделать большой бум. Думать надо.

И они стали думать. Решили для начала сыграть на дурака. Хамжеда «сажают на крючок» и выпускают в среду, благо первая среда после ареста Хамжеда наступала завтра. Хамжед станет ждать сигнала на Трех Дураках.

— Даже если мы не дождемся связника, нужно будет доигрывать партию Хамжеда, — сказал Штурман. — Шумиху на Западе поднимут со дня на день. Пропал гражданин Турции! Но если окажется, что его застрелили во время нападения на федеральную колонну, это другой поворот. И нужны будут веские доказательства в теленовостях участия гражданина Турции в нападении на российских военных.

— Будут, — подтвердил Макогонов. — Журналист — объект стратегический. Его нужно использовать умно. Случится небольшой бум. Сами сбегутся. Но хорошо бы еще и отследить связника.

— Николаич, если Хамжед уйдет, нам снимут головы.

— Не уйдет. Есть еще одна проблема — что с Мельником делать?

— Может, нейтрализовать, вывести из дела?

— Это всегда успеем. Думаю, подождать надо. Пусть погуляет еще, сукин сын.

В это момент постучали в дверь. Заглянул Тимоха.

— Разрешите? Мельник пришел. Вводить?

— Кто?

— Кто?!

— Мельник, — растерянно повторил Тимоха.

— Ох, доиграемся мы, — протянул сквозь зубы Штурман.

Вошел Мельник.

— Ну что, пьянь, — зарычал Макогонов. — Чего ходишь? Смотреть противно — синяк под глазом, рожа пропитая. Ведь сказано тебе — вон!

Макогонов так рявкнул, что и Тимоха и солдаты со взвода, случайно оказавшиеся за Тимохиной спиной, шарахнулись.

Тимоха хлопнул дверью.

Мельник не пошевелился на крик, замер посреди комнаты.

— Присаживайся, — сухо предложил Макогонов. — Есть будешь?

* * *

Когда ушел Мельник, Макогонов со Штурманом некоторое время сидели молча. Потом сразу как-то появился Валера Тополев.

— Этого дурика, сынка председателева, я отпустил. Хипешь поднялся бы. Глава района стал звонить коменданту. Короче, баранов у председателя забирал человек в милицейской форме, такой здоровяк. Имени, конечно, никто не помнит, но есть одна зацепка. Он не один приходил за баранами. С ним были еще двое в ментовской форме. Прозвище у него необычное — Конг.

Макогонов со Штурманом переглянулись.

— Знакомый? — спросил Валера.

— Возможно, — ответил Штурман.

— Валер, ты не обижайся, — начал Макогонов. — Ты пойми, мы сами пока плаваем по верхам.

— Мельника встретил, — сказал Валера, будто и не обиделся недоверию. — Чего это он ходит? Вроде ж уволил ты его?

— Просится обратно. Вместе с собой хорошего человека рекомендует в разведку. Еще говорит, что пить больше не станет. Хочется верить.

— Возьмешь?

— Не знаю. — Макогонов как-то резко перескочил с темы. — Завтра колонна идет на Ханкалу. Кто старшим?

— Зампотыл Василич как всегда. За барахлом идут и ГСМом. Спальники там, теплое белье.

Штурман поежился.

— Во сколько обратно? — продолжал Макогонов.

— Часов до трех должны вернуться.

— Ты поедешь?

— Да не хотелось бы.

— Валера, съезди. Надо.

Валера удивленно посмотрел на Макогонова. Макогонов ему вкратце обрисовал ситуацию.

— Короче, нужно сделать так, чтобы колонна обратно по любому шла через Трех Дураков. Если на Ханкалу пойдете через Дом пионеров, то обратно будет, как раз логично через Победу — типа меняете маршрут, бережетесь от подрыва. Съезди, Валера, прошу как друга.

— Ну, хорошо, — согласился Тополев. — Да, еще вот. Надо Василича потрясти. Они с ротным Дубинским дела мутят. По ГСМу и так далее. Не в деньгах дело — за державу обидно.

Макогонов потянулся, зевнул.

— Потрясем.

— Договорились. Я буду во второй машине. Ты уж не перепутай, Николаич.

— Да о чем ты, брат. Только вторая пусть идет «Бронтозавр» — бронированный «Урал». По тебе и отработаем. По дружбе. Сам понимаешь, по Василичу гасить — он обосрется, потом ордена начнет себе вешать. Ты же, брат, все сделаешь интеллигентно. Водилой Лодочника возьми. От сердца отрываю. Он, сволочь, везучий.

Тополев тяжело вздохнул и покачал головой. Перед уходом, задержался.

— Да, Николаич, и имей в виду, под тебя ротный копает.

— Знаю.

Тополев ушел. Макогонов выглянул из кабинета.

— Дневальный, скажи Тимохе, чтобы послал за Норгеймером.

Дневальный нырнул в палатку.

— На Трех Дураках смоленские в блоке? — спросил молчавший все время Штурман.

— Они самые, — ответил Макогонов.

Ночь прошла тихо. Стреляли где-то за Старым рынком у четырнадцатого блокпоста. Взрывалось пару раз. Несильно — гранаты из подствольника. Броня разведчиков выезжала сразу за нулями. Недолго пропадали — с час всего. Вернулись, и было тихо до утра. Норгеймер заглянул в дежурку, стрельнул у майора Хроленко закурить.

— Не спится вам, е… мать, — бранился сонный Хруль.

Жизнь на нейтральной полосе, как выражался в таких случаях Тимоха, доставляла Мельнику множество тревог. Еще некстати разболелся живот: с кишечными коликами корчился Мельник, вспоминал Савву-солнцепоклонника и сетовал на неустроенность быта. Его возили к бородачам. Бородачи вынули откуда-то отрезанную голову и, поставив ее на стол перед Мельником, стали его расспрашивать, боится ли он смерти, и знает ли, куда попал. Еще ножом бахвалились перед носом ему. Мельник терпел, терпел и попросил: что все, конечно, он осознает, — что люди тут собрались серьезные и его проверяют по всем правилам, — но можно ему по большой нужде отойти? Бородачи засмеялись — страшно? Нет, сказал Вова, просто поел жирной баранины, а с жирного его несет желтым — с просвистом вылетает. Мучаюсь, сказал Вова, от поноса страшно. Бородачи задумались, стали Вове советовать, как избавиться от поноса по их вахабитским обычаям. Вова все внимательно выслушал и сказал, что теперь он несказанно им всем благодарен, потому что спасли они его от поноса. И к тому же стал он задумываться над их вахабитскими обычаями — не тереть зад мятой бумажкой, а мыть жопу ключевой водой.

Еще размышлял Вова о вреде пьянства.

Ведь как его занесло по этой самой дурной привычке, закинуло в эту нейтральную полосу!.. А так бы, если б не пил, служил бы как все и о судьбе своей горемычной не задумывался бы. Среди своих о судьбе не думаешь, среди своих — оно просто хорошо жить. Ну, глушануло его, ну попил. Нет бы остановиться ему, так поперло же. Вот теперь и расхлебывай. Что про него народ подумает? Ладно Тимоха с Пашей. А остальные? Объясняй потом. Эх, ситуация.

Спал Вова все время на вонючем матрасе в кухне. Появлялись эти двое братьев-таксистов. Они будто глухонемые или пришибленные какие-то. С ними не поговоришь. Казак приходил, сказал, что дело с фугасом выгорело, и могут его даже представить к ордену. Конга с тем щуплым Вова больше не видел. К вахабам ездил с таксистами. Денег Вове не давали, сказали, что в среду должен прийти ходок с той стороны. С какой «с той», Вова не уточнял. Сам Мельник мотался в комендатуру разведать, что и как. Вроде бы повелся командир на его увещевания, обещал подумать и взять его обратно в разведку. И Казака обещал взять, если тот придется во взвод. Казак фугас нашел на инженерной разведке. Казаку сто грамм «за сбитый» налили.

Но все одно скучал Вова — по серьезным делам скучал.

Поздно вечером вдруг пришел Конг. Сказал, что завтра нужно будет встретить человека и взять у него сумку. Вова не уточнял, что в сумке. Конг сказал, что ехать надо будет на «Волге» с одним братом-таксистом. Таксист станет бортировать колесо. Вова пусть будет в военной форме, типа его домой везут. У человека будет синяя спортивная сумка с белой надписью «Россия». Человек будет в кафешке есть шашлык. Человек подойдет и спросит, не довезут ли его до Моздока. Вова должен сказать, что сами не знаем как ехать — колесо спустило, к тому же направляемся в другую сторону. Человек оставит сумку и уйдет. На этом делу конец — сели и уехали.

Вова только сказал, что ему надо бы смотаться в комендатуру, прихватить военную форму. Он же по гражданке. На Старой Сунже в военной форме смерть же ходить. Конг дал добро. Вова смотался.

Среда началась как-то нервно. Приехали таксисты. Вова стал собираться. Таксисты спорили, что-то лопотали по-своему и косились время от времени в Вовину сторону. Вова делал вид, что ему все равно, о чем там они спорят. Задача ему была ясна, и заморачиваться Вова не собирался. Сконцентрировался на главном, как учил командир.

Поехал старший брат-таксист. Вова сам распределил, кто из них старший, а кто младший. Старший все наезжал на младшего. На Трех Дураках стали бортировать колесо. Вова слонялся вокруг. Его заметили с блокпоста. Узнали. Подошел один омоновец, спросил, чего застряли. Колесо, сказал, Вова. Пожаловался на судьбу, что турнули его с комендатуры за пьянку, и вот он нашел себе таксиста и теперь благополучно едет домой. Омоновец пожелал ему удачи, перехватил поудобней автомат, скрылся за бетонным ограждением блокпоста.

Того, что сидел в кафешке, Вова заметил сразу. Человек показался Вове знакомым — да таким знакомым, что снова заломило внизу живота, изжога началась. Вова виду не подал, стоит ждет. Человек встал подошел к их «Волге». Поздоровался с Вовой на русском, с водителем по-чеченски. Стал спрашивать, куда едут и не возьмут ли попутчика до Моздока. Вова пожал плечами, сказал, прости, брат, мы в другую сторону. Да и машина, сам видишь — то корбюратор, то колесо. Не езда — так, баловство. Человек ушел. Вова прыгнул в машину, спросил водилу про сумку. Водитель кивнул. Они поехали. Быстро уехали, оставив за собой клубы пыли, человека в кафешке за порцией недоеденного шашлыка и омоновца, внимательного наблюдавшего из-за укрытий блокпоста за всем происходящим на площади Трех Дураков.

Только очень внимательный человек, опытный в делах тайных, заметил бы, что не все было обыкновенно в эту среду на площади Трех Дураков. БРДМ притулился у блока незнакомый без номеров. Военные прошли как-то неорганизованно. Омоновцы на блоке без энтузиазма службу несли в эту среду.

Когда «Волга» с Вовой проезжала мимо Старого рынка, навстречу по той стороне бульвара шла военная колонна. Вова узнал комендантских. Пытался разглядеть знакомых. Но таксист придавил педаль, и «Волга» понеслась по кочкам и выбоинам к мосту через Сунжу.

У моста Вова услышал взрыв, сразу за взрывом раздались частые очереди. Глухо заработал крупнокалиберный пулемет. Вова и ухом не повел. Таксист занервничал, глянул на Вову и погнал свою раздолбанную «Волгу» еще быстрее.

— Брат, война. Машину береги, — только и сказал Вова.

Таксист не ответил ничего. Гнал и гнал.

Валера Тополев, хоть и был предупрежден, хоть и ждал этого удара, но когда пули врезались в лобовое стекло как раз на уровне его груди, когда Лодочник, резко крутанул влево и стал, то Валера почувствовал, как захолонуло сердце в груди. «Вдруг стекло не выдержало бы», — подумал Валера.

Но сначала сработал фугас у обочины. Рвануло. После уж начали стрелять. По его «Бронтозавру» стрельнули короткой очередью. Валера насчитал в стекле семь расколов. Спасло бронированное стекло. «Все-таки чокнутые они», — думал про себя Валера, оттирал холодный пот со лба. Лодочник курил, хитро щурился:

— Ну что, смертнички, началось представление.

Стреляли громко и плотно. Палили и с блокпоста, и с головной брони, на которую сработал фугас. Хорошо, что десанта не было на той броне, а то бы народ посекло осколками. Когда утихло, Валера вылез из кабины. На площади уже толкался народ. Чье-то тело волокли от обочины к блокпосту. Вокруг собирались военные и омоновцы. Валера подошел.

— Документы у него гляньте.

Омоновец склонился над телом, рядом валялся автомат. В голове убитого, во лбу зияла дырка.

— Убежать хотел, сука. Вот и документы, — омоновец развернул, стал читать. — Хамжед… Гражданин Турции. Ни фига себе! Кто его завалил? Красавчики!

Вдруг сзади раздался голос.

— Пропустите, журналисты.

Если бы Вова Мельник был тут, то узнал бы по голосу сержанта Тимоху, и, наверное, удивился бы, чего это Тимоха так печется за каких-то там журналистов.

Раздались голоса:

— Гони.

— Нечего делать.

— Сейчас прокуратура приедет, пусть им и рассказывает. А то напишут!..

Откуда ни возьмись появился бравый подполковник.

— Так, хоп, без базара. Пусть снимают. Был обстрел колонны? Был. Документы им покажите.

Омоновцы узнали командира «ночных фей».

— Николаич, прикинь, турка замочили. Красиво, прямо в лоб. И ствол при нем. Остальные ушли, сволочи.

Макогонов отвел в сторону командира смоленских. В это время оператор успел все снять на видеокамеру: тело, раскрытый паспорт с фамилией, расстрелянное лобовое стекло бронированного «Урала», воронку от фугаса. Подтянулись прокурорские, стали журналистов гнать. Оцепили район. Скоро к месту подъехали комендант Питон и главный комендант Филатов. Прокурорские начали проводить следственные мероприятия. Журналисты все же докопались до Филатов. Тот согласился дать короткое интервью. Сказал, что на проспекте Победы в районе площади Павших Борцов боевики пытались обстрелять колонну Ленинской комендатуры. В ходе короткого боя один из боевиков был убит. При убитом боевике обнаружены автомат, доллары и паспорт гражданина Турции. Теперь этим делом будет заниматься военная прокуратура и прокуратура республики.

Незаметно с площади отъехал БРДМ без опознавательных знаков, быстро скрылся за поворотом.

Разговор с зампотылом Василичем не получился. Все были на нервах.

— Николаич, — оправдывался Валера Тополев, — в другой раз. Как-то не по себе. Вообще надо Василича по дороге трясти. Он из Ханкалы сразу заезжает к местным, товар сдает, деньги получает. Если бы я не поехал, они с ротным Дубинским и соляру слили бы. Но ты просил ко времени. Пришлось Василича стволом пугнуть.

Макогонов нажимал кнопки на пульте телевизора.

— Он на тебя теперь зуб заточит.

— Дубинский мне на ухо шептал, что ты какие-то темные дела устраиваешь. Он твоих солдат к себе сманивает. «Слоны», верят ему, что он крутой «спешл».

В комнате Макогонова было душно. Газовая горелка воняла страшно.

— Я своим сказал, кто ротному в рот смотрит, тот лох последний. Савва мой, дурик, ведется. Еще двое. Тимоха доложил. Ротный ждет, как я в отпуск поеду, тогда он дел наворотит. Пацанов моих жалко. Ты уж присмотри, Валера, за ними.

— Я обещать не буду.

— Да я так, к слову. А где Штурман?.. Во, смотри. Как по заказу.

На экране закрутился синий шарик — пошел блок новостей. Первым номером говорили о событиях в Грозном. Показали кадры с площади Трех Дураков — Павших Борцов. Обстрелянный «Бронтозавр», труп боевика, паспорт. Комментировал какой-то политик известный: сказал, что международный терроризм специально засылает в Грозный своих эмиссаров, чтобы дестабилизировать обстановку в республике. И это подтверждает последний факт обстрела колонны и ликвидации боевика, гражданина Турции.

Выпуск закончился. Макогонов удовлетворенно выключил телевизор, завалился на койку, руки сложил за головой.

— Ротный… Хоп, забздит он бодаться. У него рыло по самые уши в дерьме. А эти, — Макогонов кивнул на телевизор, — пусть теперь попробуют порычать. Зубы им повыдергивали вместе с языком. Движуха теперь пойдет.

— Красиво сработано. Ничего не скажешь. Ну а Мельник твой как?

Макогонов вскинулся сразу. Сел. Поднялся с койки, заходил нервно по комнате.

— Не дави на мозоль. Тут уже все не предсказуемо. Сам будет выкручиваться. — Вдруг взъерепенился: — Пить надо меньше. Пьянство на войне — самый страшный грех. Хотя с другой стороны, если бы не пил… Хоп, будем думать.

Красота. Да что вы знаете о красоте? Скажет так бывалый солдат. Серый солдат, незаметный. А чего он-то, в свою очередь, серятина окопная, может знать о красоте? Но красота на войне имеет свой колер особенный, этакий серый — незаметный. Вот на параде идут стройные колонны. Чеканят шаг. Медали, ордена на груди позвякивают. Красота? Она самая. Танки идут. Самолеты летят — выделывают над главной площадью страны фигуры высшего пилотажа. Красота? Так точно — она. Возвращается солдат домой с войны. Бросаются ему на грудь мать, жена, дети. И это красота. Но скажет бывалый солдат: истинную красоту войны — ее не увидишь, ее не покажешь, на людях не похвалишься красивой военной работой. Потому как паршивая это красота военная, и одним только солдатам заметная и понятная.

А как же иначе?

Вот ночью темной ползал Славка Норгеймер по обочине: рыл ямку, устраивал заряд так, чтобы, не дай бог, кто из своих не пострадал. Получилось у Славки — шуму было много, а все целы! Или омоновцы на блокпосту, те самые — смоленские. Красиво стеляли в воздух, как говорится, в белый свет, как в копеечку. Плотно били — короткими очередями, как в бою. А снайпер на крыше «Скалы»?.. Он не зря час целый от оптических приборов не отрывался — в нужный момент нажал на курок. И было дело сделано. Чуть про Тимоху не забыли. Тимоха с журналистами водит дружбу. Журналисты тут же живут в КПЗ, комплексе правительственных зданий. Тимоха в нужный момент оказался в нужном месте. Как взорвалось, Тимоха понесся. И журналистов с собой прихватил — все ж жадные до сенсаций. А разобраться, что да почем, им времени нет, да и не нужно им этого. Журналист — объект стратегический. Его нужно использовать умно. И лучше использовать вслепую. Журналистам сенсацию нужно? Нате, пожалуйста. Военные свою работу делают. Таким наукам в военных академиях не обучают, — на войне многое приходится своим умом доходить. Как дойдешь, тогда и получается красиво.

На Старой Сунже в двухкомнатной неустроенной квартирке, похабной можно сказать квартирке, собрались люди. Дела люди обсуждали важные, поэтому выставили на стол две бутылки водки. Закуски было немного. Пили как-то несуразно. Присутствующий в компании Мельник оскорбился в душе несуразностью выпивки: наливают помногу, говорят глупости и пьют, почти не закусывая. Глотали куски холодного мяса, зажевывали подсохшим хлебом, запивали теплой минералкой. Вова Мельник к выпивке относился серьезно, как ко всякому другому делу.

Много говорил Казак.

— Спасибо, брат, — обнимал он Мельника. — Дело сделали большое. Ты наш парень, настоящий парень. Ты теперь видишь, кто тебе по-настоящему верит, кто тебя не продаст и не кинет. Не то, что эти, — он мотнул головой.

— Да, брат, прауэльно говоришь, — откликался Конг.

Братья-таксисты голосов не подавали, угрюмо сидели в углу, только тянулись за своими стаканами. Пили и снова садились в свой угол. Изредка переглядывались.

— Завтра, брат, завтра, — частил Казак. — Ты меня представишь своим — и свободен. В отпуск, в отпуск, в отпуск. И отпускные тебе. Прости, что не все десять, как договаривались. Сам понимешь, времена тревожные. Вот ты вернешься когда, рассчитаемся. Я послужу у твоих, закреплюсь. Ты вернешься, и еще пять тысяч получишь. Это я отвечаю. Скажи, Конг?

— Аттуэчаю, — сказал Конг. — Все получишь, короче, как догоуэривались.

Мельник делал вид, что он не доволен таким раскладом. Но решил сильно не кочевряжиться, потому что понимал ситуацию. Пусть хоть пять дадут. А то ведь могут прямо здесь положить. И никто не узнает тогда, как сгинул хороший парень Вова Мельник.

Не стал Мельник спорить, согласился на пять.

Вчерашний день, когда встретил Мельник на Трех Дураках связника с сумкой, закончился пальбой и взрывами. Вернувшись после дела на похабную квартирку, Мельник завалился спать. Но появился вдруг Конг, стал по-чеченски говорить о чем-то с таксистами. Мельник по случайным фразам «Три Дурака», «федералы», «завалили», понял, что Конг ведет разговор о вчерашней стрельбе на площади. Мельника до времени не тревожили. Когда же пришел Казак, Мельника стали расспрашивать, кто это мог стрелять и не слышал ли он чего от своих. Мельник пожал плечами и сказал, что у своих он не был сутки. А значит, знать ничего и не может. Казак подумал и сказал, что было нападение на колонну и военные застрелили одного из нападавших. Говорят, что это был гражданин Турции, даже в новостях об этом передавали репортаж. Не тот ли это человек, который передавал сумку с деньгами? Вова сказал, что знать таких вещей не может, потому что ему по хрену все эти разборки. Он собрался в отпуск! Казаку, больше положено знать, ведь он все еще тусуется в комендатуре. В соседней комнате еще некоторое время обсуждали происшедшее. Вова же заснул на своем матрасе.

Проснулся Вова и услышал женский голос и еще второй голос — Казака. Казак нервно восклицал по-чеченски, на крик переходил даже. Вова выглянул из кухни, заметил в коридоре женщину в черном платке. Казак увидел Мельника, быстро потянул женщину за рукав и толкнул в комнату. Закрыл за ней дверь. Мельнику же сказал, что это его сестра и он забрал ее из села, чтобы отправить учиться в Москву. Она не хочет учиться — боится уезжать из республики, вот он и уговаривает ее. А уговаривать приходится жестко. Да и вообще с женщинами на Кавказе не церемонятся. Если сказал старший мужчина, значит, пусть делает и ни слова не перечит даже.

«Только бабы в этом деле не хватало», — подумал Мельник.

Похмелье пришло тяжелое. Утром Мельнику было головой не повернуть — боль пронизывала от шеи до макушки. Стучало в висках. И пил-то он вроде немного. Не закусывал. То-то и оно. Оттого и ломит теперь голову, а еще потому, что последнюю неделю находился Вова Мельник в чрезвычайно нервном состоянии. Хоть и не была нервозность его заметна окружающим, но дни и часы напряженного ожидания, тревожных мыслей и отчаянных поступков сделали свое дело. Устал Мельник. Палец у него заскучал по спусковому крючку.

Когда утром шагал Мельник в комендатуру, появилось у него одно желание. До такой неудержимой степени зажгло у него все внутри, что прибавил он шагу и обогнал сморкающегося с ноздри на ходу Казака.

— Торопишься, брат? — в спину ему сказал Казак.

Мельника передернуло, он обернулся.

— Знобит что-то. Пили без закуски. Голова.

— Законно все, брат. Теперь дела пойдут. Приедешь с отпуска, оформим тебя официально в милицию Ленинского района.

— Лучше в Старые Промыслы.

— Что, перед своими в падлу?

— Не свои они мне. В камеру к чмырям засунули. Свои… В падлу штаны через голову надевать. Светиться не хочу.

— Да ладно тебе. Что ты так гоношишься.

Солдаты на посту узнали их, поздоровались. В кафе у Малики полыхали дрова на мангале.

Мельник кивнул.

— Малики давно не видно.

Казак будто не услышал вопроса. Мельник заметил, как посерел лицом Казак на его вопрос про Малику. Мельник подумал: «Только бабы еще не хватало в этом деле». И спросил будто невпопад:

— А ты как в город ходишь? Душухин узнает, порвет.

— У меня прописка местная. Я ж с Грозного.

— Законно тогда, — сказал Мельник.

День наступил обычный. На заднем дворе, где автопарк, водители поливали из шлангов остывшие за ночь борта грузовиков и бэтээров. Водитель с «Бронтозавра», молодой совсем парень, забрался на капот и трогал пальцами пулевые выбоины-расколы. Потом перелезал обратно в кабину и примерял — примерно куда бы попали пули, если бы не бронированное стекло?.. И курил потом, поплевывая на землю из кабины. Прямо под сердце попали бы.

Из караулки прошагал сменившийся наряд. Начальник штаба Михал Михалыч Душухин невыспавшийся, оттого и злой, гудел в своей манере на площади перед дежуркой. Перед ним юлой вился Женя Хроленко. Неважно выглядел этим утром майор, помятый какой-то был.

Саперы собирались под каштаном — идти им было как всегда на инженерную разведку. Молодые совсем. Другие, не то что Буча с Петюней Рейхнером и взводным Каргуловым. Живые еще, непокалеченные. Душой пока не черные, оттого и кажутся другими. Впереди все у них.

Эх, мать-перемать!

Вдруг прямо посреди комендантского двора сел соколина-бродяжник. Сел и стал в перьях у себя выбирать. А сел как раз на гранит, что поставлен был в память о погибших; вечный огонь горел там у гранитной стеночки. На стеночке фамилии с именами, даты рождения и смерти. Смотрит бывалый солдат на цифры и поминает тот день: вроде ничего себе день начинался, как нынешний вот. И никто не ждал беды. Сколько уж прошло, как Светлану Палну убили? А Костю Романченко когда? Полгода уж как почти или больше.

А Петька Калюжный со взводным Данилиным сгнили уж в своих цинковых гробах, всякие твари земляные растащили по кусочкам геройские их тела. И на том месте, где лежат они, где могилы их, растет густая трава. Над травой же встают березы, липы, осины да тополя — все русские наши деревья.

Быть может, соколина тот — бродяга неприкаянный — жил себе не горевал в далеком краю. И как пришлось ему дождаться последнего заката, — как видел он человека, упавшего на колени и слезы ронявшего на могильный холм, — то разметал грозным взором, клекотом страшным трусливых ворон и, поднявшись выше облаков в самую верхотуру небесную, полетел прямехонько на кровавый горизонт.

К солнцу, к солнцу, к солнцу.

Чего его сюда-то занесло? За пищей небось прилетел сокол-птица.

Макогонов встретил солдат по обыкновению своему неприветливо.

Подозрительно присматривался к одному и другому.

Казак держался бодряком, сказал, что среди местных он человек в некотором роде свой, и потому может пригодиться в разведке — в тайных делах.

Макогонов сказал, что тайных дел никаких и нет, а вот бороться с бандитами дело нужное и просто необходимое. Так и сказал: «Добро пожаловать в контртеррористическую операцию!» Казак — заслуженный солдат — фугас обезвредил. Зарекомендовал себя. Что ж, для разведывательных мероприятий такие отчаянные нужны.

«И на Старую Сунжу один ходишь?» — спросил Макогонов.

«Хожу», — гордо ответил Казак.

Мельник в разговор не встревал, переминался с ноги на ногу.

Макогонов, указав солдатам на дверь, приказал идти им в расположение взвода и представиться сержанту Ускову. Мельник спросил, а ему-то позволено будет остаться во взводе?.. Едет он, Мельник, сейчас в отпуск. Там в отпуске приведет чувства свои расстроенные войной в должное соответствие военному уставу. Может быть, командир поверит в последний раз и возьмет его, Мельника, замечательного солдата, обратно в родную разведку. Макогонов спросил, как будет добираться Мельник до Минеральных Вод. Мельник сказал, что Казак все организовал, что повезут его свои проверенные люди. Казак в расположние взвода разведки отправился один. Встретил сержант Усков — руку пожал, спросил, чего ему не жилось в саперах. Казак отшутился.

Мельник вышел во двор к штабу. Увидел, как хищная птица взметнулась — сразу поднявшись высоко, пару кругов сделала над комендатурой и сгинула куда-то. Проходя через КП, почуял Мельник, что от кафе, где подавала солдатам обеды кривая Малика, тянет шашлычным дымком. Подумал, что не ел давно, сглотнул слюну. Куртка тяжело обвисала с одной стороны. Мельник поправил во внутреннем кармане.

Ехать решил Вова по гражданке, чтоб не светится лишний раз. И еще думал Вова, что приснились ему минувшей ночью красные ягоды. Так приснились, что будто срывал Вова эти ягоды и клал в рот на язык по одной. А ягоды кислые попались — кривился Вова и плевался себе под ноги. И еще пахли ягоды не травой и не сладкой пчелиной пыльцой. А будто землею.

К чему ягоды снятся?

Думал Мельник.

Дорога на Горагорский начиналась от ворот комендатуры. Вышел Мельник через КП, сел в «Волгу», и прямиком по Старопромысловскому шоссе покатились они.

Катились.

Смотрел Вова по сторонам, размышлял: «Грязный город, неустроенный. Название городу Грозный. Все в жизни закономерно. Руины вокруг — страшные грозные развалины. И давление». Отчего-то стал Вова предполагать, а какое давление в природе. По состоянию головы и всего организма решил, что упало давление, а, упав, поднялось его собственное кровяное. Сердце стучит, на голову давит. Еще мочевой пузырь. Попросил Вова остановиться. Вышел, помочился под стеночку. Машинально крутил головой по сторонам. Вон там за поворотом рыночек, на рыночке купит он пива, откупорит и глотнет, чтобы унялось в голове.

За рынком, отпивши пива, полегчало Мельнику, развалился он на заднем сиденье и стал прикемаривать. Еще подумалось Вове о том, кто как служит. Вот зампотыл Василич. Ему служить одно удовольствие. Он ГСМ чеченцам продает. На местном дистилате не езда — беда. Армейский бензин котировался одно время по десятке за литр, а теперь и дороже, наверное. Инфляция ж, оно понятно. Наживается, одним словом, Василич. Если ему орден потребуется, он на Ханкале с кем надо перетрет. И дадут Василичу орден. С другой стороны, Василич тоже рискует. Если его прищучит вдруг какой неподкупный!.. Смешно стало Вове, хмыкнул в полудреме про неподкупных из Ханкалы.

Таксист, который старший брат, остановил «Волгу», сказал Вове, что надо младшего подождать, у них в Горагорском родственники, надо бы заехать.

Ну ладно, подумал Мельник: где один там и двое. Во внутреннем кармане поправил и стал размышлять дальше. Вот Макогонов. Идейный он командир. И по делу если, то прав был командир, что турнул его со взвода. Тут бы Вове и валить по добру — переждать, пересидеть лихое время, но случилось ему завести дела с Казаком. А куда деваться-то было?.. Положили на него глаз, и попробуй докажи теперь, что неслучайно все, что не рыжий он, не крыса подзаборная. Сколько народу сломалось!.. Видел Вова сломленных войной: опустившихся, продавших и себя, и совесть свою. Выпотрошенных, обескровленных — без царя и командира в голове. Или Славка Норгеймер, к примеру. Такие, как Славка, не доживают до дембеля — сгорают, сжигают сами себя, потому что являются честными солдатами, и прямотой своей крестьянской вынуждают Бога пожалеть их и избавить от страшных земных мучений после дембеля. Был Вова Мельник солдатом думающим. Еще интуиция… Интуиции своей Вова боялся. Точнее, не интуиции боялся, а того, что в нужный момент не прислушается к голосу разума, что запросто может привести к трагедии.

Трясло и кидало расхристанную «Волгу», все вело вправо.

«Сход-развал, — подумал Мельник, — так резину сожгут».

Но где было братьям-таксистам новой резины взять в Грозном? Крестьяне они — таксисты эти. И мыслят по-крестьянски. Но Вове их было не жаль, и даже толики малой жалости не было к ним. Чужие они ему, хоть и пришлось прожить вместе суматошные эти дни. А раз чужие, раз война кругом, то и быть им — крестьянам необразованным — расходным материалом на этой войне. Как и Славке Норгеймеру… «Прости, Славка», — подумал Мельник. И вдруг подумалось об орденах. Хочется Вове вернуться домой с орденом. Постоять на пороге дома, потереть «крест» тряпочкой, чтобы блестел. И войти в дом. Жена ахнет, мать пустит слезу. Отец скажет: сын героем вернулся! Но им, разведчикам, орденов не дают. Какой ему, Вове Мельнику, орден, если оказался он в самом логове, а оказался там по самой глупой пьяной лавочке.

Проваливался Вова в дрему, и снились ему красные ягоды на кусту.

К чему бы эти ягоды?..

Но не уснул он глубоко, а почувствовал, как стала машина.

Мельник сидит, глаз не открывает, будто спит крепко. Вышли из машины оба брата, капот подняли. Мельник быстро осмотрелся, руку сунул за пазуху, голову склонил к правому плечу. «Сожгут резину, долбни, сожгут». Слышит Мельник, как открылась дверь его. Его за плечо резко дернули. Мельник открыл глаза — и будто он спросонья, ничего понять не может. Увидел сразу. Пистолет. Старший брат-таксист с перекошенным лицом, вытянув руку с пистолетом, тыкал стволом в голову ему.

— Уэхады. Уэхады, ссука!

— Вы чего, мужики? — расширив глаза, спросил Мельник. Сжался весь, напрягся ногами и спиной, как перед броском. Руку, что за пазухой держал, расслабил в локте.

Красиво работает спецназ. Вот показательные выступления проходят. На трибунах высокое начальство, женщины с детьми. Военный городок празднично украшен. Все в парадной форме. Караулы со знаменами. Спецназ синхронно движется в парадных «коробках», банданы на головах, пот по вискам течет. Красиво спецназ работает. Ножи метают, на ножах упражняются. Раз, два! Бросок, рывок — один на спине у другого; другой ножом наметил удар, но не ударил. Победил показательно. На показательных вступлениях не убивают, и предплечья насквозь ножами не прокалывают, разве что нечаянно заденут. Шрам останется. Зарастет до следующих показательных выступлений. Или бутылки об голову хлоп — брызги в стороны, осколки разлетаются. Или кирпичи ладонью ломать. Со сноровкой можно и три, и пять кирпичей сокрушить. Бежит спецназ, а как прибегают, тут их инструкторы ждут. И вдвоем лупят по морде претендента на краповый берет. Тут не до сантиментов — больно бьют. Больно затем, чтобы, когда случится бой, то спецназовец о боли бы не думал, а бил, как учили. И убивал бы не сожалея.

Страший брат стоял за спиной младшего, близко стоял. А нужно было бы дистанцию держать.

Мельник, сощурившись, наклонился вниз, бормоча невнятно, что, мужики, непонятки какие-то начались. Я ж свой! Свой, свой, свой… И, уперевшись лбом в дуло, выбрался почти из машины. Дуло скользнуло и в ухо ему ткнулось. Тут Мельник и ударил.

На той похабной квартирке, когда просыпался Мельник, то шел в туалет и в ванную. И замечал шприцы на полу. Воды не было в кране, и шприцы повсюду валялись. Тогда Мельник и задумался, что кто-то из здешних крепко сидит на «герыче», героине. «Не Казак — точно, — размышлял Мельник. — Не Конг. Он здоров как черт и водку любит. Не товарищ его хилый. Тот интеллигентного из себя строит. Значит, таксисты». И когда бортировал старший брат колесо на Трех Дураках, то рукава засучил. Мельник заметил наколы в сгибе локтя, на вене. Понял тогда, кто разбрасывает шприцы. Рука у таксиста-старшего нетвердая была. Держал стакан с водкой, а руки дрожали. Не с похмелья вроде — а руки дрожат…

Пистолет вылетел из нетвердой руки старшего, когда Мельник ударил его по локтю снизу.

Старший взвыл и, расставив широко ноги, глупо таращился на Мельника.

Мельник ударил ногой в пах старшему. Тот и рухнул на колени. Младший пистолетик тащит из кармана. «Вот неуч, простота крестьянская, — успел подумать Мельник, — а чего ж сразу не достал?» Он прыгнул — под дых ударил, потом ребром ладони по кадыку младшему. Вынул нож из внутреннего кармана, средний такой ножик — рабочий. И всадил точно в предплечье младшему. Пробил насквозь, еще провернуть успел. Еще два накола сделал старшему в бедро и локтевой сустав. Полминуты не прошло, как уже корчились оба братца на обочине. Выли. Мельник оружие подобрал. Заметил, что грязные пистолеты, нечищеные. Старший брат корчился и вроде подниматься пробовал. Мельник шагнул к нему, присев, вонзил нож тому под лопатку, но не смертельно, а только край легкого задел, чтобы задыхался и хрипел теперь, истекая внутри себя кровью. Заорал старший. С такой раной, если не оперировать, то жить ему дня два не больше.

Мельник об штанину обтер кровь с лезвия.

Минута прошла.

Обоих братьев подтащил Мельник к машине, связыватьне стал, пнул каждого ногой в голову, чтобы не выли. Сунулся обратно в салон — достал бутылку с пивом, откупорил и одним глотком осушил половину.

— Приехали, — сказал Мельник.

Он вдруг заметил куст у дороги. Подошел. На кусте висели гроздьями красные ягоды. Мельник сорвал гроздь, понюхал. Хотел одну положить на язык, но не стал. Подумал, что ягоды могут быть несъедобными. Еще заболит у него не ко времени живот, как тогда, на сходняке у бородачей.

И бросил он ягоды под ноги: наступил ботинком, в землю втоптал.

Принюхался Вова к ветру. Землей пахло. Поле было перед ним широкое. Холмы. За холмами поднимались вершины Терского хребта. Километров пять не доехали до Горагорского. Глухое тут место, редко встретишь попутку или навстречу пройдет машина. Самое место для тайных дел — для черных дел. Посмотрел Вова на поле, и подумал, что если покопать под кустиками, там и там, то можно, пожалуй, и найти тех солдат, которых так и не дождались дома.

Уселся Мельник на переднее сиденье «Волги» и закурил. По дороги со стороны Горагорского запылила броня. БРДМ подъехал быстро, свернув с дороги, вырулил на обочину. С брони соскочил Тимоха.

— Вован, живой?

— Жив.

Тимоха ткнул кулаком Мельнику в плечо.

— Давай, брат, валим, — хмыкнул, подмигнул: — Бланш-то почти прошел, и опухоль спала. Ты уж прости, Вован.

Мельник допил остатки пива и бросил бутылку.

— Сила есть — ума на фиг?

Тимоха заржал.

Паша Аликбаров и еще двое солдат грузили братьев-таксистов. Им быстро натянули мешки на головы, макушками опустили в люк «бардака». Сверху на пленников привалился громадина Паша. Савва кинулся к Мельнику.

— Брат, брат!

Мельник полез на броню, отмахнулся от Саввы.

Тимоха последним заскочил на броню. Сзади раздался взрыв. По небу над черным дымным грибом, как в замедленном кино летело, переворачиваясь, колесо от «Волги».

— Говорил им, что сход-развал. Сгорела резина, — по-хозяйски подытожил Мельник.

* * *

Броня вкатилась во двор комендатуры. Макогонов подошел к Мельнику и протянул руку.

— Чего отпуск?

— Накрылся. А Казак где?

— Хоп, приняли во взвод.

Когда Казак вошел в палатку, то сразу все и понял. Он еще сомневался первые секунды, но по взглядам солдат и тому, как двинулись в его сторону разведчики, сомнения и надежду оставил.

Он почти не сопротивлялся.

Его били недолго.

Сержант Усков оттащил особенно ретивых.

Казаку разбили лицо, первыми же ударами выбили передние зубы. Глаз заплыл. Казак страшно вращал одним глазом, стонал, когда вязали его. Ему не говорили, как обычно бывает в кино в таких эпизодах, что «все, конец тебе!» и что «попался сволочь!» И т. д. Ему натянули мешок на голову, замотали скотчем. Он слышал голоса, слышал, как сержант Усков по рации связывался с каким-то Штурманом. Его подняли и поволокли куда-то. Он не знал, куда его тащат, но думал, что есть, наверное, у него шанс, что Мельник, скорее всего, играл на две стороны. Но если он, Казак, согласится тоже сыграть, то его могут и оставить в живых. А если он выйдет живым отсюда, то уж найдет способ всех обмануть, кинуть, продать с потрохами. Пора, пора было уходить… Сколько они заработали с Конгом? На одних контрактниках, которых убивали братья-таксисты, тысяч по двести рублей. Еще доллары лежали у него в тайном месте. Надо, надо было уходить… Еще Малика. Он успел сделать то, что должен был. Конг должен довести дело до конца. Должен… То дело большое — больше, чем трупы истерзанных контрактников под Горагорским. Вдруг его станут пытать? Станут, станут… И вдруг он не выдержит и все расскажет этим?!

Его бросили на холодный бетонный пол. Он слышал, как хлопнула дверь. И когда дверь хлопала, он услышал имя, свое имя.

— Не спи, Жевлади. К тебе придут.

Жевлади вздрогнул, когда стукнула дверь, но вздрогнул не оттого, что дверь хлопнула, а от другого. Он больше смерти испугался этого голоса. И имени своего, Жевлади.

В этот день, когда хищная птица кружила над комендантским двором, случилось многое, чего и не ждал никто. События, одним словом, развивались стремительно.

Экспозицию дня можно обрисовать следующим образом.

Мельника пытались убить, чтобы замести следы. Мельнику же подумалось, что и от жадности тоже — решили прибрать за собой и поживиться заодно. Деньги пять тысяч фальшивых долларов Мельник передал командиру. Никто из обитателей похабной квартирки не предполагал, что Мельник знал наверняка — поездка с братьями-таксистами устроена неслучайно. Мельник еще на той квартирке уяснил себе, на чьих руках кровь двенадцати ленинских и еще с других комендатур пятнадцати контрактников. Когда Казак уже вошел в палатку к разведчикам, Мельник доложил Макогонову, что его везут через Горагорский и что где-то по пути, скорее всего, за Керла-Юртом (там места глухие), станут его «мочить». Макогонов тут же выслал вперед броню с Тимохой и Пашей Аликбаровым, придав им троих бойцов. Увязался и Савва неугомонный, как узнал, что в деле будет фигурировать друг его Вова Мельник. «Справишься, если что?» — спросил тогда Макогонов. «Попробую», — ответил Мельник. «Ствол возьми», — предложил Макогонов. «Товарищ подполковник, дайте лучше нож. Мне ловчее с ножом».

Казак, он же Жевлади, полукровка и оборотень, выслеживал простецких, доверчивых солдат, таких как Андрюха Карамзин — не отчаянных, не бойцов выбирал. Конг получал наводку, давал команду братьям-таксистам. С разведкой Жевлади не стал бы связываться.

На Мельнике он и обломился.

Мельник в тот день, когда турнули его со взвода, выглядел как последнее «чмо» с раскисшими губами и несвязной речью. Кто ж предупредил бы Жевлади, что Мельник даже в пьянке ума не терял. Не терял, но скрывал это тщательно — интуитивно.

Макогонов натуральным образом прогнал из разведки Мельника. Но Макогонов руководствовался одним правилом — пьет солдат, значит, сломался. А если сломался, то пусть займется починкой души и тела. Иначе в критической ситуации дрогнет рука у солдата, выдержки не хватит — алкоголь размягчает мозг и сознание. И погибнут люди — его, Макогонова, люди, за которых он в ответе.

В кафе у Малики и попытался Жевлади завербовать Мельника. Мельник сказал, подумаю. Но Жевлади не мог предположить, что Мельник, в миг протрезвевший после вербовки, придет к командиру и сразу же выложит ему весь расклад. Скажет командир: «Ну что, мудила, допился! Что теперь делать? Кто тебе поверит? Ну ладно, я поверю, а если выйдут на тебя смежники из “конторы”. Даже я не смогу тебя вытащить. Им будет проще отработать тебя и ликвидировать. Поди докажи, что ты не играешь на две стороны». Призадумался Мельник — что делать, командир? Вот тогда Макогонов со Штурманом и придумали схему. Тем же вечером Мельник стрельнул в командира, случилось это на плацу при всех. Так и нужно было, чтобы свидетелей оказалось много, чтобы поверили. Мельник стрельнул дурной очередью, свистнули пули. Тимоха и Паша Аликбаров были в курсе. Они Мельника скрутили, но не били сильно — так, бока намяли. Сунули Мельника в камеру. В тот день, когда вели Мельника по плацу с посиневшим лицом, думал Вова, что Тимоха тормоз и осел. Потому что с дурьей своей силы двинул ему в глаз и ухо. А ведь договаривались, что «подкрасят» его для виду только. Брел тогда Мельник по плацу, и звенело у него в голове. Тимоха извинялся потом. Простил Мельник Тимоху. Пока сидел Мельник в камере, выводили его — подкармливали. Но прятали от лишних глаз.

Савва чуть все дело не испортил. Он же не в курсе был последних событий. Во взводе поговорили и решили, что Мельник тронулся умом. Посожалели. Но Савва все не мог поверить, что так просто друг его «свалился с катушек». Он драться и полез с Пашей Аликбаровым. Савву связали и засунули в баню. Пришлось Паше долго объяснять Савве, что с Мельником ничего плохого не случится, что он лечится от пьянки и что командир замутил какие-то дела. Но какие, никто не знает. Но если Савва начнет рыпаться — спасать кореша, будет Мельнику только хуже. Савва успокоился — его развязали. Но громадина Паша так и ходил за строптивым калмыком, дышал тому в ухо, чтоб по наивности степной не наворотил Савва глупых дел.

И никто больше в комендатуре не знал, что Мельник главная фигура в этой такой не похожей на правду шпионской игре.

И закрутилось.

В голове же Макогонова картина выстроилась ясная еще тогда, когда отъезжали они с мародером Ленькой Маркманом от Северного госпиталя. Подполковник толкал пешки вперед и терпеливо ждал, когда двинуть конем на главную фигуру. Понял Макогонов, что у Малики в кафе завязывались темные дела. Бедняга Карамзин такси заказывал у Малики. Мельника тоже вербовали у Малики. Может, и взяли бы Малику, но она так неожиданно вовремя пропала. Вор-законник Ибрагим божился, что племянница его Малика ни при чем. Макогонов не поверил ему, подготовил группу, чтобы ехать в село брать чертову торговку. Но Мельник… Вот сукин сын! Мельник предложил себя, чтобы сыграть на его мельниковой крапленой карте. «Перебор может быть», — предупредил Макогонов. Но Мельник сказал, что в шахматах он, конечно, не силен, хотя и имеет краповый берет, но «очко» со «сварой» не перепутает, и считает, что при данном раскладе перебор лучше недобора.

Рванули фугас у рынка.

Мельник для закладки фугаса выдал Казаку-Жевлади часовой механизм, собранный самим Славкой Норгеймером. Тогда у воронки и растерзанного осколками автобуса Норгеймер и высказал свои подозрения начальнику разведки. Макогонов отвел Славу в сторону. Употребив весь запас уставных и ненормативных словосочетаний, дал понять Норгеймеру, чтобы молчал тот как засушенная вобла. Норгеймер оказался мужиком понятливым, не ошибся в нем Макогонов.

Солдата было жалко — того, что валялся в луже крови с перерезанным горлом…

Штурман тогда почти прекратил операцию, почти на принцип пошел — закрывайте, товарищ подполковник, лавочку! Но Макогонов оказался твердым.

Жевлади налили сто граммов «за сбитый». Тот фугас Мельник сам закладывал, потом Макогонову точно указал место, сказал, что взрыватель он всунул «не кондицию», и взрыва по-любому не будет. Когда же пошел расклад про сумку, связника и бортированное колесо на Трех Дураках, Штурман плюнул на все уставные приличия. Подписавшись под всем предстоящим «беспределом», Штурман вместе с Макогоновым выстраивал диспозицию. Снайпер с крыши был его, Штурмана фебс с «конторы». По «Бронтозавру» и крепкому парню Валере Тополеву стрелял сам Макогонов, перед этим внимательно проверив магазин, чтобы не попалось в нем бронебойных патронов.

Такова была экспозиция дня.

И если тогда была среда, то какой день наступил утром теперь, когда хищная птица сгинула в темных облаках над Грозным? Имеет ли значение считать эти дни, имеет ли значение считать недели? А годы? И сколько лет засчитывать за один? И сколько стоит орден за мужество? Каждый из участников этой драмы сам выставлял кресты на своем календаре. Цена же победы была обратно пропорциональна цене поражения. Считай, Мельник, сколько ты теперь стоишь, во сколько оценивают тебя. Не забудь, Мельник, налог заплатить. Ставка же по кредиту, выданному тебе, так высока, сколь высоко ценишь ты, Мельник, свои и чужие жизни. Ошибись — и проиграешь ты, Мельник. И в дни, когда сосчитаешь ты цифры, — когда дни и недели, и года даже затеряются в твоем прошлом, — тогда ты и узнаешь цену натуральную.

Остались еще детали.

Макогонов будто опытный фотограф умел замечать и творчески использовать детали.

Итак, события не заставляли себя ждать.

Прибежал в разведку Штейн.

— Николаич, там на капэ Малика.

Макогонов ждал вестей от Штурмана. Тот допрашивал Жевлади, и результаты допроса имели важность особую — времени почти не оставалось. Информация уходила. Операцию нужно было завершать в кратчайшие сроки.

— Операцию нужно завершить в кратчайшие сроки, — сказал Макогонов.

— Николаич, она просит помочь.

— Ее брать надо и трясти.

— То старшая Малика, сестра Ибрагима.

Усков с Тимохой заглянули в кабинет командира. Макогонов махнул — обождите.

— Короче?

Штейн, сбиваясь, перескакивая с начала в конец и обратно, сообщил, что пришла старшая Малика и сказала, что дочь ее забрали из села и увезли. Она кричала, но ее не послушали, закрыли в доме. Она побежала к Ибрагиму, но времени прошло много, и теперь Малика может не вернуться домой никогда.

— А раньше чем они думали? — серьезен, зол Макогонов.

— Я думаю, нужно ехать к Ибрагиму. Сам он не придет. Он знает.

— Чего знает?

— Куда повезли Малику. Знаешь, кто ее забрал?

— Ну?

— Брат ее двоюродный, про которого рассказывал Ибрагим.

Макогонов не сдержался, вскочил, заметался по комнате. Схватил рацию со стола.

— Штурман — Сотому. Штурман!

— На связи.

— Ты работаешь? Скоро?

— Скоро.

— Колони его насчет сестры. Похоже, они ее решили использовать в деле. Крутани его по полной. Тут серьезный расклад получается. Может, Савву прислать?

— Принял. Жди. Без Саввы управимся.

Через час появился Штурман. Мешки под глазами. Бледен — устало выглядит.

— Сестру отправляют в школу смертниц. Забрал ее Казак, то есть Жевади, передал Конгу. Завтра он должен везти ее в Ингушетию. Но адресов, где ее держат и куда повезут, он не знает. Не смотри так. Применяли к нему по полной программе. Обоссался, собственный язык выблевал. Если бы знал, сказал… Повезут по той же дороге — через Горагорский. Там, на перевале, можно уйти на Ингушетию. Постов там нет. Дальше они по хребту могут рвануть, через кошары. Так можно до Владикавказа добраться, дорога без единого блока. Конг, скорее всего, знает, что банду его накрыли. Будет уходить и сам. Адрес, на котором болтался твой Мельник, накрывать бесполезно. А вот в селе… Я уже отправил «тяжелых» к тем бородачам, которые Мельника лечили от поноса. Конг может девку по ходу, конечно, скинуть. Но не станет. Ему дали денег. Кстати, баранов у председателя забирал Конг и переправлял бородачам, потом бараны уходил в горы на кормежку лесным братьям. Платили, понятно, фальшивками. Думаю, у Конга есть и реальные деньги. Конг должен отработать гонорары, иначе ему свои же кинут предъяву. Что будет за дело, никто, кроме Конга, не знает. Но планируют они большой бум.

Штурман примолк вдруг и как-то странно взглянул на Макогонова, будто в голову ему пришла важная мысль.

— Слушай, брат, а что у нас за даты на носу?

Макогонов посмотрел на часы. Потом взглянул на Штурмана.

— Первое сентября две тысячи второго года.

— Школы?

— Школа!

— Еп!..

Штейн тяжело задышал.

— Надо ехать к Ибрагиму.

— Поедем, — сказал Штурман, закуривая. — Только я одного не могу понять во всей этой истории с Мельником. Они что такие тупые в самом деле? Или мы очень умные?

— И то и то, — с улыбкой, что бывает редко, ответил Макогонов.

Дом Ибрагима кособочился. Такие дома были повсюду. В крышу попал снаряд, битым шифером заложил Ибрагим дыру.

— Что ты думаешь, начальник, — говорил Ибрагим, — мне дома своего жаль? Не жаль. Мне, начальник, и жизнь свою не жаль. Потому что прошла моя жизнь в суете. Кто виноват? Не ищи виноватых и ты, начальник, когда беда придет в твой дом. Я скажу главное, когда соберешься уходить… Мой брат Багаутдин женился на русской, когда мы вернулись из Казахстана на родину. В Грозном жило много русских. И армян, и евреев. Я был старшим мужчиной в моей семье, и я был не против этого брака. Дед однажды не встал с колен, когда молился Аллаху. Он умер. Аллах услышал его молитвы и забрал. Русская жена моего брата долго не могла родить. Но однажды, став уже взрослой женщиной, она родила мальчика. Мы назвали мальчика Жевлади. Я был в зоне и мне писали, как выглядит мальчик и на кого похож. Он был похож на свою русскую мать. Его мать говорила моему брату, что у русских считают таких мальчиков счастливцами. С возрастом волосы у мальчика потемнели, и он перенял некоторые черты от своего отца. Его отец, мой брат, был честным человеком. Я был вором, а мой брат работал шофером на автобазе, водил самосвал на стройках. В девяносто четвертом я вышел на волю. В тот год чеченцы готовились к войне. Мой племянник уходил из дома и становился в круг на площади перед президентским дворцом. Он не умел танцевать, как мой дед и его прадед, но он видел, как другие упирались лбами в затылки друг друга и шли все вместе к своей погибели. Мой племянник захотел умереть. Он стыдился своей русской матери. Кто виноват в том, что он стал солдатом?.. Когда в Новый год русские вошли в Грозный, мой племянник сражался с ними как воин. Он был смелым воином. Но мой брат ушел искать его. И мы ходили днями и ночами по городу, чтобы найти тело моего племянника. Мой брат хотел, чтобы его сын пал героем в первом же бою, чтобы он не жил с этим грузом. Но случилось по-другому. Мы вышли на площадь, перед нами остановился бронетранспортер. На броне сидели русские солдаты. И когда они увидели нас, то один крикнул: «Смотрите, чехи!» И тогда другой, офицер, сказал им: «Валите, раз чехи!» И солдаты выстрелили в нас. Багаутдин стоял передо мной. Пули попали ему в грудь. Мы упали, брат повалился на меня. И мы умерли. Но потом я отомстил один к одному — я убил одного солдата, я выбрал самого крепкого и мужественного. Я выстрелил ему в лицо. И успел уйти, и пули русских не догнали меня. Я отомстил и успокоился. Я стал служить вам не потому, что правда была на вашей стороне, а потому, что правды не было и на нашей. Но другие продолжали сражаться до конца. Среди них был Жевлади, мой племянник. Он сошел с ума, когда я сказал ему о смерти отца. Его мать пропала, и следа не осталось от нее. В дом, где жили мой брат с семьей, влетел снаряд. И дома не стало. Моя сестра пряталась в селе. Они выжили. Они выживают и теперь. Жевлади мне не сын, но он мой племянник.

Ибрагим поморщился, как от зубной боли.

— Уходи, начальник, и больше не приходи в мой дом. Не потому что я ненавижу тебя, потому что ты ненавидишь меня. Скажу еще, ты не обижайся, начальник. Ты козел. Подожди, дослушай… Есть такое выражение в чеченском языке: «Хо божь ю!» «Ты козел!» — так переводится дословно на русский. Но смысл другой — не оскорбительный. Наоборот. Козел в том смысле, что ты ведешь стадо, а за тобой овцы идут послушно. Овцы верят в тебя, что ты спасешь их, доведешь до кошары, не отдашь на съедение волкам. Прости, начальник, пойми правильно. И главное. Спаси Малику. Спаси, начальник! И помни, помни, что первого сентября дети пойдут в школу. Дети должны учиться добру, чтобы, в свою очередь, их дети не расплачивались за дурные поступки родителей. Больше я ничего не знаю и не скажу ничего тебе. Прощай, начальник.

Когда офицеры покинули дом Ибрагима, хозяин закрыл за ними дверь, проводил взглядом через окно отъезжающую машину. Он прошел в кухню, сел на стул: вынув из кармана пиджака пистолет, приставил его к своей голове.

Глубоко вздохнул и нажал на спусковой крючок.

* * *

Имея в своем распоряжении две брони, Макогонов понимал, что попадает он двумя пальцами в небо. Где теперь Конг? Одному Аллаху известно. Но с Аллахом разговора не получится. Жевлади сказал даже больше, чем знал. Конг не так глуп, чтобы не подстраховаться на случай провала. Значит, он может забраться в какую-нибудь нору на той же Старой Сунже и пересидеть день-два.

Все же шанс у них был.

Макогонов действовал стремительно.

Если бы кто из комендантских увидел его солдат, переодевающихся в милицейскую форму — в обычные куртки с мятыми погонами, — напяливающих несуразные ментовские кепи на бритые головы, то удивились бы. Что за маскарад?

Еще потемну вышли из ворот комендатуры две брони и серая ментовская «буханка»; через час с половиной колонна, забравшись на хребет в районе селения Горагорский, растаяла в утреннем тумане.

Когда молочная пелена сошла, то первые же машины, катившиеся по брусчатой дороге перевала, были остановлены нарядом милиции. Водители Чечни, привыкшие ко всяким внезапным проверкам, охотно показывали документы, спрашивали, чего это так неожиданно выставили блокпост на развилке. Вроде ж не было раньше? Милиционеры попались разговорчивые: с удовольствием объясняли местным жителям, что такое усиление предпринято властями в связи с надвигающимся первым сентября.

Макогонов не знал, сколько им придется ждать.

Солдаты раскинули на траве брезент, рядом развели костер. Обычные менты. Не придерешься. Макогонов в серой мышиной форме с погонами рядового (что подошло по росту, то и надел) возлегал на брезенте, подложив под локоть поролоновую седушку с брони. К обеду возле «рядового» образовалась целая гора всяких съестных припасов, «магарычей».

В связи с исключительной важностью поставленной задачи Штейн, вспомнив все, чему не учили его в школе милиции, применял «дорожные» знания на деле. Взяточник из Штейна получился отменный. Помогал ему сержант Усков. Штейн тормозил машину. Подходил к водительской двери Усков. Водитель выскакивал и начинал расшаркиваться в своей добропорядочности и лояльности к власти и ментам. Усков, не обращая внимания на повизгивания автолюбителя, обходил машину с разных сторон, приглядывался, начинал, в свою очередь, верещать. «Верещал» Усков по такому поводу, как отсутствие в салоне огнетушителя и аптечки. Штраф с изъятием прав! Не протерты задние фары и подтерта краска на номере там, где «rus» и код региона. Штраф с изъятием прав! Треснуто лобовое стекло. Штраф с изъятием прав! Отсутствие же ремня безопасности на пассажире (в Чечне ездить с ремнем безопасности считается дурным тоном) определялось как страшное преступление против народа и республики. Далее следовало скручивание номеров и отправка машины на штрафстоянку.

Штрафстоянку организовали тут же на горной поляне. Охранниками штрафстоянки были Паша Аликбаров и Тимоха. На поляну затолкали три машины. Водители, размахивая руками, ходили за «старшим» ментом Усковым и умоляли войти в положение. Усков наконец становился добрым и брал взятку.

Ускова спрашивали, указывая на развалившегося у костра Макогонова — а что у вас вон тот рядовой лежит и ничего не делает, «дэмбэль», что ли? Усков кивал — «дэмбэль, страшный дэмбэль». Такую «дедовщину» развел в подразделении. И еще весь магарыч забирает себе — не делится, сволочь! «Вай, вай», — ахали водители и спешили уехать с этого проклятого пятачка на перевале.

Метрах в пятидесяти от дороги в укромных лежках снайперы дулами винтовок провожали отъезжающие машины.

Первый день прождали напрасно. Конг не появился.

Когда встали на точку на следующий день, Тимоха с Пашей Аликбаровым сняли пару мин-растяжек. Усков обнаружил поставленный на них фугас. Не уважали в Чечне «гаишников». Макогонов все так же возлежал на брезенте, рацию держал под рукой, — но машин стало меньше — народ, прознав про жадных ментов, стал ездить другой дорогой.

Штурман сообщил, что мельниковских бородачей накрыли. Взять живыми вахабов не удалось — там как раз собрались человек пять, видимо, лесные братья спустились с гор перевести дух. Стрельбы было!.. В конце концов загнали в окна хибары два «термобара», и с чувством выполненного долга «тяжелые» без потерь, но с одним легкораненым вернулись на базу. Таксисты, которых взял Мельник, долго не отпирались. С ними не церемонились, когда узнали, что на таксистах этих кровь как минимум двадцати пяти контрактников… Про дела Конга братья естественно ничего не знали — так, несли всякую чушь. Необычный поворот дела получился с Жевлади. Тот, раскиснув и расчувствовавшись, стал откровенничать — «сдал» Мельника, типа, тот вместе с ним закладывал фугасы. «Мельник не так прост, как вы думаете. Он на две стороны работал. Гад продажный! Только деньги у шпиона Мельника были на уме!» — выл Жевлади. Соратники Штурмана, что проводили допрос, тут же и клюнули. Штурман с неприятной улыбкой сообщил, что Мельника собрались подвести под незамедлительную ликвидацию. И если бы не он, Штурман — опер в делах тайных осведомленный, — то Мельнику пришлось бы туго в этой жизни.

Думал еще Макогонов о том, кто и как воюет на войне. Вот, к примеру, Филатов-комендант. Доложить бы ему как положено с самого начала, — что так и так, дорогой товарищ полковник, вербуют бандиты моего солдата. Тут бы и началось светопреставление. «Как так? Это что за подразделение, солдат которого вербуют какие-то отъявленные бандиты?! — орал бы Филатов. — А ну подать сюда этого пьяницу, а ну под трибунал неудачника Мельника!» Товарищ полковник, а может, операцию замутим, дело-то стоящее? Опасно, конечно, но есть шанс, что выгорит дельце. Рявкнет дисциплинированный комендант, что отставить! Или нет — не так. Пойдут доклады в Ханкалу. В Ханкале станут планировать спецоперацию. Макогонову скажут: пиши план разведмероприятий на месяц, мотивируй необходимость внедрения агента в бандгруппу. А лучше даже не так: все адреса накрыть одним махом, и Мельника за компанию под трибунал, чтобы не шлялся по бандитским притонам! Пойдут в центр командованию доклады об успешной операции. В ответ полетят наградные листы. А что потери могут быть, так это не важно — что за война без человеческих жертв? Наградим посмертно, помянем…

И подумал тогда Макогонов о случае. Что такое случай на войне — удача, фортуна, которая не жопой, а всем привлекательным внешним видом обернулась к тебе и твоим солдатам? Или удача — результат отчаянной храбрости? «Храбрость солдата — прямое следствие его подготовки». Немцы не дураки были и на авось воевать не умели. Не зря первые составы эсэсовских дивизий отличались не только упорством в бою, но и исключительными военными знаниями и умениями — что как раз и было следствием их военной подготовки. Все же любой случай на войне можно объяснить некоей закономерностью. К примеру: стреляли братья-таксисты в сапера Карамзина — и не убили — почему? Два десятка таких же контрактников убили, а на Карамзина что ж одной пули не хватило? Объяснимо. Наркоманы — рука нетвердая. А может, у Аллаха кончилось терпение — как говорится, сколь веревочке не виться. Ибрагим подобрал Карамзина… Аллах направил Ибрагима в этот день по этому пути, чтобы спасти не сапера Карамзина, а впоследствии племянницу Малику. Тоже вариант ответа. Мельника стали вербовать — будто других не было дуриков? Ну, во-первых, Казаку-Жевлади нужен был разведчик. А во-вторых, Жевлади же не знал, что Мельник имеет краповый берет и железные нервы. И в состояние аффекта не впадает даже в жутком пьяном виде, то есть на амбразуру грудью кидаться не станет: обойдет с тыла, забросает гранатами, сунет нож в спину. Тонко сработает. Сам же еще похмелиться успеет, сукин кот! Пьянство Мельника получается случайность?.. Да ни фига подобного! Его так глушануло, когда брали Хамжеда, что без стакана не встали бы мозги его на место.

Рация ожила:

— Сотый, Соколу один. Со стороны Грозного движется серая «девятка».

— Принял Сотый, — ответил Макогонов снайперам. — Работаем.

Макогонов поднялся, плеснул из бутыли минералки на костер. Запарило. Штейн подошел.

— Николаич, я хотел сказать. Ты невзлюбил Ибрагима. Мне так показалось. Да нормальный он мужик. Война ж была. Тем более он всегда был с нами.

— Я много кого не люблю. Работа такая. Если бы не племянница, рыпнулся бы твой Ибрагим… Да ему некуда было деваться. Он жил всю жизнь волком. И помрет так же. Или свои его завалят, или нашим попадет под раздачу. Нет ему выхода. Еще козлом меня обозвал.

— Он не то имел в виду, — будто оправдывался за слова вора-законника Штейн. — Он же с мудрой точки зрения.

— У меня своя мудрость. Меня не надо учить расставлять акценты. Я не козел, а командир, и мои солдаты не овцы. Это у них бараны воюют, потому и попадают под раздачу. А если бы они не были баранами, нам было бы трудно воевать с ними. Хотя трудно и так, потому что начальство, типа Филатова, самые натуральные козлы и есть. Это еще с первой войны тянется… Дали бы волю — в месяц ни одной бандитской твари не осталось во всей Чечне. Хоп, помнишь, Штурман читал нам статейку? Правильная статейка. Кто там предложил действовать методами НКВД? Глава ихний и предложил. А этот вор гребаный козлом меня назвал! — Макогонов, прищурившись, наблюдал, как к их пятачку медленно, погрохатывая пружинами на булыжниках, подъезжала машина с тонированными стеклами. — Не жаль мне его, и племянницу его не жаль. Мне двадцать пять «контрабасов», что легли под Горагорским, жаль и еще тысяч двадцать русских душ, начиная с девяносто четвертого. Хоп, закончим этот спор никчемный. Он на своей стороне, я на своей. И так будет всегда.

Машина остановилась на взмах полосатого гаишного жезла. Усков подошел к водительской двери. Макогонов поднес рацию к лицу:

— Сокол один, Сокол два, внимание, работать по ситуации. Бить по ногам. — Убрал рацию в карман и почти шепотом сказал, процедил сквозь зубы: — Это он.

Из машины сначала никто не выходил. Поехало вниз боковое стекло. Вывалилась наружу волосатая ручища с закатанными рукавами комуфляжа. Макогонов мягко положил палец на спусковой крючок автомата.

Замерли все.

Перестал мельтешить народ.

Тимоха незаметно стал сзади, где багажник. Паша Аликбаров страхует Тимоху, — чуть левее, присел на корточки, медленно автомат поднимает, будто лень ему, будто хочет проверить все ли с его автоматом в порядке — пыль не попала ли?

Потом Макогонов, вспоминая этот день, будет думать — чего же водитель «девятки» так нагло себя повел. Чего же он не всполошился, не попытался сорваться с места, или вообще развернуться на дороге, как заметил блокпост у развилки. Случай… Да оборзел от безнаказанности этот огромный человек, озверел от собственной значимости.

«Тупые федералы! Разве смогут они — пьяницы и мародеры — провернуть такую сногсшибательную операцию!»

Не поверил Конг. И приняли его.

Громила вывалился из машины и стал совать в лицо Ускову удостоверение.

Макогонов узнал Конга по описанию, да узнал еще по тому, что приходилось видеться им: встречал Макогонов этого человека в кафе у несчастной кривой Малики. Память у подполковника на лица была фотографическая — запоминал людей намертво. Условным сигналом (кепи поправил) подтвердил Макогонов захват.

Подошел к машине Штейн.

Усков показывает Штейну — смотри, удостоверение. Штейн говорит, а я без очков плохо вижу. Где очки мои?

Громила Конг видит, что дурики перед ним, и забыл назад посмотреть.

Тимоха ударил прикладом в голову. Конг покачнулся, но не упал. Удар все же здорово пришелся в затылок. Пока Конг соображал и тянулся к поясу за пистолетом, Тимоха ударил второй раз — теперь уже в спину, ровно посредине в позвоночник. Хрустнуло. Ноги у Конга подкосились: он сел на колени и, повалившись головой, лбом стукнулся глухо о булыжник дороги. Ему быстро заворотили руки назад, обмотали скотчем. Из машины быстро выволокли второго, тщедушного человека. Его скрутили и бросили под колеса машины. Тот стонал тихо, но не сопротивлялся. Конг, очухавшись, рычал и ворочал здоровенными плечами борца-чемпиона.

Макогонов, переступив через валяющееся на булыжной дороге тело, подошел к машине. Тимоха открыл заднюю дверь, сунулся дулом автомата внутрь:

— А ну выходи, руки за голову, мордой в землю!

Макогонов тронул Тимоху за плечо.

— Погоди.

Из салона, с заднего сиденья, глядела на подполковника женщина. Она сидела, поджав под себя ноги, свернувшись как улитка. Лицо ее было закутано по глаза черным платком. Макогонов потянулся и отнял платок от ее лица. Лицо женщины было обезображено страшными розовыми и желтыми шрамам.

— Ожоги? — спросил Макогонов. — Малика?

— Да, — только и смогла ответить. Не выдержала и разрыдалась: — Не убивайте, не убивайте, не убивайте!

Она так кричала минут пять. Ее вынули бережно из машины. Штейн, поддерживая Малику под локоть, проводил в «буханку». Налил ей из фляжки и дал выпить. Малика глотнула и громко закашлявшись, стала хватать ртом воздух.

— Спирт, — подбодрил Штейн, — чистый.

Это была молниеносная кульминация, вслед за которой следовала по закону жанра долгая, опустошающая душу развязка.

Когда Макогонов вернулся в комендатуру, сразу понял — случилась беда. Тополев стоял у штаба и как-то рассеянно выглядел. Душухин метался по двору. Народу было много у штаба. Гомонились. Но в полголоса, будто нельзя было громко.

Макогонов подошел к Тополеву.

— Кто?

— Славка Норгеймер.

— При каких обстоятельствах?

— Подорвался на гранате. В клочья. Хроленко ранен. Посекло осколками.

Макогонов удивился.

— А этот мудак каким образом?

Но Тополев вместо ответа как-то обреченно махнул рукой.

Задирая подол на толстых ногах, пробежала мимо Ксюха-медсестра. Она отчего-то была в платье гражданском, а не в военном камуфляже, как обычно.

Макогонов поднялся с остальными на второй этаж штаба. В коридорах еще стоял дым и пыль со встряхнутых взрывом стен и потолка. У комнаты, где жил Славка Норгеймер, толпился народ. Двое солдат заволакивали носилки в пролом дверного косяка. Макогонов, протиснувшись, вошел внутрь. Картина после взрыва была ужасной. Норгеймера разорвало пополам: верхняя часть туловища была закинута взрывом на верхнюю койку; голову оторвало и расплющило о стену. Кровью залило и нижнюю койку и пол; кровь тяжелой черной лужей растекалась к середине комнаты. Макогонов, переступая через мелкие разбросанные повсюду части Славкиного тела, подошел к столу. Удивительно, но нижняя часть того, что было всего полчаса назад Славкой Норгеймером, так и осталась сидеть на стуле. Ноги были согнуты в коленях. Казалось, что человек сидел, сидел, а потом устал, решил отдохнуть — соснуть часок — а ноги ему стало лень поднимать. В углу, где умывальник, на полу корчился и подвывал жалобно толстяк Женя Хроленко. Возле него суетилась Ксюха. Она бинтовала ему руку. По лицу майора была размазана кровь и сопли. Кровь текла из ушей и носа. Хроленко всхлипывал и повторял:

— Я ему говорил, а он. Я ему говорил, а он.

Ксюхе было неудобно в платье, она опустилась на колени, подол платья перепачкался в крови. Солдаты опустили носилки и стояли истуканами, не зная, что им делать — собирать части Норгеймера или ждать, пока Ксюха закончит бинтовать майора.

Макогонов заворочал скулами и, предчувствуя тяжелый разговор с начальником штаба и комендантом, стал нервно искать, на ком бы сорвать накопившуюся за последние дни злобу. Все вокруг молча наблюдали.

— Х… смотрите? — рявкнул Макогонов на солдат. — Берите Норгеймера. Мешок принесли?

— Не говорили ж, — заикнулся одни из солдат.

Макогонов с ненавистью посмотрел на солдата, потом на Хроленко, обвел взглядом народ, что толпился в дверях. Появился Тополев.

— Николаич, к коменданту.

Макогонов вышел, перед ним расступились.

У коменданта уже был Душухин. Зашли Макогонов с Тополевым. Душухин сразу примолк, уткнулся в свои бумажки.

Выяснять долго не пришлось. Все оказалось понятно — проще не бывает.

Норгеймер с Хроленко спорили как всегда. Оба, понятно, в крепком подпитии. На выезде взяли саперы «схрон», в «схроне» и была та граната — противотанковая, ударного действия. Славка стал колотить трофейной гранатой по столу как обычно — привычной «эфки» не оказалось под рукой. Граната и взорвалась. Норгеймера на куски, а мудака Хроленко контузило и посекло осколками.

— Чего будем делать? — спросил Питон.

— Докладывать, — зло отшутился Макогонов.

— Не смешно, Василь Николаич. Нужно дело замять.

Душухин нервно засопел, закашлялся. Питон не выдержал:

— Михалыч, иди ты к…! Ты контрактников гонишь за пьянку, а у тебя два офицера нажираются и морзянку гранатами стучат. Так у тебя полкомендатуры останется без мудей.

— Извините, товарищ полковник, я докладывал. А еще замповооружению перед отпуском в меня стрелял. Я докладывал.

— Ладно, Михал Михалыч, мы тут с тобой сейчас друг на друга понавешаем ярлыков, а нужно с делом решать, — комендант снова обратился к Макогонову: — Так как, Василь Николаич, порешаем?

Макогонов по-уставному козырнул:

— Так точно. Разрешите идти?

Комендант подумал, посмотрел на Душухина. Закурил.

— Так я надеюсь.

Решил Макогонов прикончить Женю Хроленко. И если бы не Валера Тополев, то валялся бы майор Хроленко с перерезанной глоткой где-нибудь на Старой Сунже. И все бы думали, что несчастного майора похитили и жестоко убили боевики.

Хроленко этим же днем отправили в госпиталь в Ханкалу.

Макогонов решал с «делами».

Он вынул гранату из РПГ-26, что в принципе делать нельзя по технике безопасности. Забравшись в промзону, прикинул примерно, откуда как раз и можно было стрельнуть так, чтобы граната влетела в окно комнаты, где жил Славка Норгеймер. Остальное было дело писарской техники. Валера Тополев составил рапорт, в котором говорилось, что «такого-то числа в час такой-то со стороны промзоны было совершено нападение на военную комендатуру Ленинского района города Грозного. Боевиками был произведен выстрел из гранатомета “Огнэль” по штабу комендатуры. Граната влетела в окно жилого помещения. В результате теракта погиб начальник инженерной службы комендатуры майор Норгеймер, майор Хроленко получил тяжелую контузию и множественные осколочные ранения. Принятые меры по поиску бандгруппы результатов не дали. На месте, откуда был произведен выстрел, саперами обнаружен использованный гранатомет “Огнэль”».

Рапорт положили на стол коменданту. Под бумагой скрепя сердцем подписался и начштаба полковник Душухин. После этого доклад ушел командованию группировки в Ханкалу. Майора Норгеймера было решено посмертно представить к ордену, как погибшего при исполнении служебных обязанностей во время боевых действий. Его семье полагалась от государства небольшая пенсия.

Прошло несколько дней.

Тело Норгеймера собрали в морге военного госпиталя в Ханкале. Одели на него парадную форму. Запаяли в цинк.

Комендант по совету Душухина решил отправить Ксюху сопровождать Норгеймера в последний путь — домой.

— Правильно, Михал Михалыч, ты рассуждаешь. Мужиков посылать нельзя. Перепьются. Баба пусть едет. А Ксюхе в руку будет поездка — свадьбу собралась играть. Платье видал какое примеряла, а тут Норгеймер не вовремя. Ксюха баба ничего, только рябая. Поедет, двух зайцев — и Норгеймера доставит, и прикупит чего себе к свадьбе.

— Так точно, — сказал Душухин. — Она медсестрой с первой войны. Говорят, за две войны замужем бывала пять раз. Этот будет шестой.

— Ты вот что, Михалыч, надо подарок какой-нибудь там подумать, ну, конфет коробку или тельник. О, тельник! А кто жених?

— Сапер один. Шустрик. Теперь будет в санчасти жить с Ксюхой.

— Пусть, — потянулся комендант. Глаза прячет. По глазам понятно бы стало — о Юльке подумал. Хороша Юлька — все дурные мысли гонит прочь.

— Слушай, Михалыч, я тут по новостям видел тоже женились одни в Ханкале. Красиво было: салют, пирог преподнесли молодым, тельник подарили. Командир им пожелал типа счастья — и вот вам отдельная комната в общежитии. Красиво. Там кто у нас с журналистами общается? Надо тоже позвать. А что?.. Пусть покажут, как мы тут пропадаем в мокром неудобстве. Что и у нас бывают свадьбы — типа, жизнь продолжается, несмотря ни на какие там происки.

Душухин слушал коменданта безучастно.

Следующим днем Ксюху и Норгеймера отправили. Поехал с ними в свой долгожданный отпуск и Вова Мельник. Еще случился с Мельником организационный казус. Во всех документах был он уволен по статье «за нарушение условий контракта», а значит, денег ему и всяких отпускных благодарностей не полагалось. Пришлось Макогонову вкратце докладывать коменданту и начальнику штаба, что принимал Мельник участие в специальной операции. И что не нужно оглашать этот факт, но восстановить Мельника в должности и выдать ему полагающееся денежное пособие необходимо.

Если бы спросили Мельника перед дорогой: «Вова, а точку, кто точку поставит в истории с Казаком-Жевлади?» — то Мельник ответил бы: «Точка уже стоит. Прощайте пока, браты. Быть добру».

Если бы спросили Мельника, а чем все закончилось, то и не стал бы Мельник никому рассказывать, и даже вспоминать не стал бы.

Штурман был немногословен и, когда ясность была почти стопроцентной — когда имена перестали иметь значение, — он сказал Мельнику:

— Тебе спасибо. Красиво сработано.

Макогонов как всегда выровнял позицию.

— Ты, Мельник, подвиг совершил по пьяной лавочке, поэтому ордена тебе не полагается. Будем считать наградой твою реабилитацию и возвращение во взвод.

Мельник подумал, что орден тоже хорошо, но во взвод вернуться после такого крутого залета удавалось не каждому. Савва вон на волоске висит. Савве так не подфартит, как ему. Потому что Савва о будущем не думает, а он, Мельник, думает: он, к примеру, стал философствовать и размышлять о космосе. Мельник вытянулся по стойке смирно.

— Виноват, товарищ подполковник.

— Мельник, а у тебя ведь было одно желание, — произнес Макогонов. — Помнишь, ты сказал, когда вел Казака в комендатуру, что появилось желание?

Штурман с интересом смотрел на командира и его солдата.

Макогонов вынул пистолет из кобуры.

— На, возьми. Почистишь потом.

Штурман все понял. Он проводил Мельника до места.

Они вошли в камеру. На бетонном полу лежал связанный по рукам и ногам Жевлади.

Мельник остановился у двери и стоял так некоторое время. Штурман положил ему руку на плечо.

— Быстро только.

Мельник присел перед пленником. На голове Жевлади был пакет. Он шевелил распухшими губами, дышал, как рыба, круглым ртом. Жевлади узнал своего палача.

Интуиция, интуиция, интуиция.

— Брат, брат, — только и выговорил Жевлади.

Мельник приставил пистолет к его голове.

— Не брат ты мне, — сказал и положил палец на спусковой крючок специального бесшумного пистолета.

Коротко, коротко пробежала жизнь…

Ему пять лет. В день Первого мая отец взял его на парад. Посадил на плечи, и они шли в колонне автопарка. Он видел парадные трибуны, украшенные лозунгами, призывающими объединяться всех трудящихся. Он крикнул тогда: «Да здравствует Первое мая. — Подумал и крикнул еще: — Да здравствуют мой папа, моя мама, мой дядя, моя сестра и я — Жевлади!» Ему показалось тогда, что на трибунах серьезные дяди с красными бантами на пиджаках услышали его призыв и помахали ему руками. Дяди монотонно махали руками влево-вправо, влево-вправо… Ворота военной части раскачивались монотонно влево-вправо. Толпа наседала. Был год — последний перед войной. Толпа брала штурмом казармы и склады с оружием. Ему кричали: «Жевлади, пошли с нами, там много оружия, возьмем гранатометы, чтобы жечь русские танки. Мы победим проклятых русинов!» И кто-то крикнул: «Да он не пойдет, он — полукровка. Он за русских!» Жевлади пошел, не послушал отца. Он взял себе автомат и гранаты. Он был счастлив, что может, как другие, танцевать в бешеном ритуальном круге у Президентского дворца… Танки вошли в Грозный перед самым Новым годом. Он сражался с остальными. Он учился убивать. Скоро солдаты валялись везде. Поначалу он заглядывал в лица мертвых… Боевики пробирались гуськом вдоль стены, перешагивая, через окоченелые человеческие бугры. У него развязался шнурок. Он присел перевязать и, когда поднял голову, то увидел, как солдат со стриженым затылком, растерзанный пулями, вдруг в последнем предсмертном порыве поднял автомат и нацелил в спины его товарищей. Он тогда схватил автомат и выстрелил в бритый затылок. Пули рвали ватник, кромсали бритый затылок, кидали уже мертвого солдата влево-вправо, влево-вправо… Свои похвалили его, сказали: «Ты воин, Жевлади!» Чужих солдат называли кафирами. Некоторых брали в плен, но потом тоже убивали, некоторых резали, как баранов… Во дворе их дома был пожар, дом развалился на части. Он встретил у дома дядю Ибрагима. Дядя принес тело отца. Дядя сказал ему: «Жевлади, отец надеялся, что ты умрешь в первом бою, чтобы не жить с этим». Он не поверил дяде… Хаттаб в лагере под Сержень-Юртом… Хаттаб вызывал в нем уважение и зависть. Хаттаб был силен, мужественен и богат. Хаттаб похвалил его: «Жевлади, ты стал моджахедом. Да хранит тебя Аллах!» Было легко убивать русских контрактников. Его не мучила совесть. Он знал, что эти люди пришли заработать денег на его крови, на крови его отца. Он не думал, забыл думать о русской матери. Один контрактник был не русским, он был татарином и мусульманином. Когда его стали резать, контрактник крикнул: «Брат, я же свой!» Контрактник хрипел и плакал, когда хрустела под ножом его трахея… Конг кричал на него, что он должен, должен, должен!.. Долги надо платить. Он приехал в село и забрал сестру, чтобы отдать ее безжалостному Конгу. Сестра умоляла его: «Жевлади, не отдавай меня им, не отдавай, не отдавай!» Он знал, что сестра пострадала от этих тварей русских и она должна им отомстить, отомстить своей смертью… Он отдал ее Конгу.

На него смотрел Бог. Бог смотрел на него и жалости не было в глазах Бога. Бог отвернулся от него. «Прощай, Жевлади», — сказал Бог.

Скоро, скоро проходит жизнь.

Выстрел — как глухой хлопок.

— Не брат ты мне, не брат.

Тело обмякло. Мельник поднялся с колена, поставил пистолет на предохранитель. Вошел Штурман, за ним двое с темно-синим солдатским одеялом; стали перекатывать тело на одеяло. Подняли и вынесли вон из камеры.

— Исполнилось желание? — спросил Штурман.

— Нет.

— В смысле? — удивился Штурман.

— Мне его порвать на куски тогда захотелось, глотку ему перегрызть зубами.

— Ну, извини, предупреждать надо.

Они вышли из камеры. Пожали друг другу руки.

— Может, все из космоса идет? — задумался Мельник. — Когда я в камере сидел, меня спросили сокамерники, где восток. Им молиться нужно на восток. Я им примерно указал в сторону, где наше расположение — разведка, где находилась. Получилось, они все время молились на разведку. Смешно получилось.

Штурман думал некоторое время, что ответить солдату на вопрос о космосе. Конечно, понимал Штурман, глушануло Мельника — так глушануло, что не позавидуешь. Но парень вроде крепкий — выкрутится.

— Согласен, про разведку смешно. А про космос… В принципе про космос пишут сейчас много. Про НЛО и так далее. Ну, будь.

Мельник уехал. Он сидел в кунге «Бронтозавра». Ксюху, как даму, усадили в кабине на мягком. Посредине кузова стоял цинковый гроб с телом майора Норгеймера. Ехать им было минут сорок до Ханкалы. Оттуда большим транспортным вертолетом в Моздок, а из Моздока большим транспортным самолетом в Россию домой.

«На транспортном хорошо лететь, — думал Мельник, — курить в полете можно, если договориться с летчиками. И к тому же “двухсотого” ведь не повезешь на пассажирском, где обычные люди».

* * *

Второго сентября две тысячи второго года дети Чечни пошли в школу.

Первоклассников знакомили с глобусом. Учительница, поискав, нашла на глобусе синее Каспийское море и ткнула указкой чуть левее: «Тут живем мы». В школы приглашали гостей из районной администрации. Из самого правительства Чечни была даже делегация. Журналисты снимали для телерепортажей выразительные детские лица; некоторые мальчики и девочки из старших классов смотрели в видеокамеры тревожными взглядами. Но тревожиться было нечего: школы охранялись, а обстановка, по словам правительственных чиновников, стабилизировалась день ото дня: «Жить становится лучше, жить становится веселее». Для гостей исполнялись песни группы «Ласковый май»:

А я хочу, а я хочу опять

По крышам бегать, голубей гонять,

Дразнить Наташку, дергать за косу,

На самокате мчаться по двору.

Для обеспечения проведения Дня знаний военные комендатуры совместно с временными отделами внутренних дел (ВОВД), сотрудниками ФСБ и местной чеченской милицией осуществляли ряд специальных мероприятий. Военными были блокированы неспокойные участки и районы Грозного и пригорода. Саперы обследовали подсобные помещения школ, школьные дворы и прилегающие территории.

Вечером в теленовостях передавали:

«Новый учебный год начался второго сентября в четыреста пятидесяти одной школе Чечни. В этом году за школьную парту в республике сели более 200 тысяч учащихся. На торжественную линейку детей привели под усиленной охраной военных. Как сообщает ИТАР-ТАСС, школы отремонтированы, почти полностью обеспечены учебниками, в классах стоит новая мебель. Как отметил министр образования Чечни, большую помощь в подготовке школ оказали Министерство образования России и правительство Чеченской республики».

В ночь на второе сентября Макогонову и его солдатам спать не пришлось. Будучи на выезде, группа ввязалась в бой в районе Старой Сунжи. Блокировав «адрес», разведчики совместно с «тяжелыми» провели молниеносный захват. Но сработала система оповещения боевиков: «клиент», которого брали, оказался человеком авторитетным, чуть ли не личным другом Шамиля Басаева. Боевики, заняв позиции в прилегающих к «адресу» дворах и верхних этажах домов, стали вести интенсивный огонь, который сопровождался бравыми возгласами: «Русские сдавайтесь!» Ответив соответствующе, «русские не сдаются», разведчики, вооруженные спецоружием с приборами ночного видения, отыграли эту партию у боевиков в чистую — «двадцать пять — ноль». Тимоха успел зафиксировать пять попаданий; Паша Аликбаров и сержант Усков по три. Пулеметчика с крыши свалил Савва. Группы прикрытия и обеспечения сработали четко — оттого и получилось красиво. Вернувшись в комендатуру, Макогонов вспомнил, что наступил новый учебный год. Заметил Штурману, что нужно попросить в школе мела, а то старые запасы кончаются.

Второго сентября к обеду убыл Макогонов на доклад в штаб группировки.

Обернулся быстро.

На обратном пути успел подсторожить пройдоху Василича и взял его «с поличным» на продаже ГСМа. Василич пускал слюни и просил не «палить» его, что это он в последний раз, а на самом деле всем заправляет новый ротный Дубинский. И по большому секрету доложил, что ротный «копает» под разведку. Стал совать Макогонову деньги. Деньги Макогонов не взял, но согласился взять теплым бельем и спальниками — холода были уже не за горами. Подумал Макогонов, что хорошо было бы устроить Василичу маленький «теракт», чтобы, обосравшись, задумался Василич о своей поганой должности, на которой может он достать чего угодно, даже орден себе прицепить. Но одного не сможет Василич понять никогда, что «совесть — это такая субстанция, которая может быть, а может и не быть». С другой стороны, если Василич на крючке, то во взводе теперь не будет недостатка в тыловом обеспечении. Плюнул Макогонов на принципы бытовые ради принципов государственных. Валера Тополев обрадовался такому повороту дела. Василича не перевоспитаешь, а теплое белье оно даже очень всем пригодится.

Штейн-Муфтий, принимавший участие в ночной перестрелке на Старой Сунже, находился теперь в состоянии приподнятом — отомстили!

Совсем потемну появился в разведке Штурман. Он принес две бутылки водки и в пакете разной еды. С ним был молодой человек, невысокий, коренастый, с широким умным лбом и залысинами.

— Пришла мне замена, — объяснил Штурман. — Убываю в соответствии с приказом. Представляю. Метка.

Макогонов сухо поздоровался. Штейн радостно протянул руку новичку.

— Первая командировка? — спросил Макогонов.

— Первая, — ответил молодой опер с позывным Метка. — Заметно?

Макогонов сказал, что заметно, но дело не в этом, а в том, что со Штурманом они сработались, а с новым человеком неизбежна «притирка» первое время. Теперь же по поводу убытия Штурмана можно выпить, заодно и начать «притирку». Штурман разлил. Выпили. Закусили консервами из сухпая.

— Что в Ханкале? — спросил Штурман.

— Доложил, — как всегда емко ответил Макогонов.

— Резюме?

— Конг на допросах не кололся. Так и кончился, сука, молчком. Второй, интеллигент, назвал адрес, куда везли Малику. В Ингушетию, в школу смертниц. Она должна была участвовать в подрыве одной из школ в Грозном. Какую, так и не выяснилось. Конг сдох, а интеллигент мамой клялся, что не знает.

— Поверили?

— Нет. Но если бы знал, сказал. С ним Савва работал. Таксисты — бараны. О них даже говорить не хочу. Как узнали, что они положили двадцать пять человек, страшно расстроился народ. Страшно…

— Да черт с ними. Что по Ингушетии?

— Группа выходила на захват. Адрес, на котором предположительно держали «шахидок», накрыли, но оказалось пустышка. Видимо, прочухали, что надо сваливать. Ищи теперь ветра.

— Мельник?

— Остался чист перед родиной и разведкой, — с гордостью произнес Макогонов.

— Да, смешная получилась история. Я не понимаю, как они его не раскусили. У Мельника на роже написано «родину люблю, мать мою»!

Повеселели, все кто был в комнате.

— Ты поди объясни кому, что воюем с баранами. Там, — Макогонов посмотрел на потолок, — думают, что воюем с крутыми «спешлами». А их просто душить надо как бешеных собак. Они понимают только правила беспредела. С польского Красного Креста охранники, бывшие боевики, обстреливали четырнадцатый блокпост. Пока мои не закидали их гранами, только тогда перестали стрелять. Может, надо было на них заявить в прокуратуру, чтоб по закону.

Штурман вдруг вспомнил.

— Николаич, я тут тебе подборочку сделал.

— По оружию? — встрепенулся Макогонов.

— Лучше. — Штурман весь светился. Макогонов подумал, что тоже, наверное, светился бы, если б завтра ему было ехать домой. Штурман достал из папки документ.

— Это подборка статей «Новой газеты» за июль — август месяц. Это, кстати, по профилю Метки. — И Штурман стал читать: — Первая выдержка из статьи от восемнадцатого июля сего года. Называется «Превращенные в пыль?» Автор Анна Политковская. «Скоро год, как мы ведем рубрику о тысячах граждан Российской Федерации, однажды оказавшихся на пути федеральных военнослужащих в Чечне, и с тех пор бесследно пропавших… Дело в принципе: действуют ли нормы российского права в Чечне?.. То что в государстве есть эта наглая черная дыра, где закон отменен, рано или поздно кончится для государства очень плохо — крахом. Потому что не может Россия совладать с группой откровенно плюющих на закон военнослужащих, не только не возвращающих тех, кого они похитили, но и упорно продолжающих заниматься в Чечне тем же самым».

Макогонов непонимающим взглядом обводил присутствующих в комнате. Штейн таким видел Макогонова только однажды, когда в того стреляли почти в упор с двух автоматов. Тогда Макогонов успел сгруппироваться и двумя очередями уложил обоих боевиков.

— Это чего за хрень, а?!

Штурман улыбался.

— Ты дослушай, дослушай. Дальше веселее. Итак. Статья от двадцать девятого июля сего же года. Автор тот же. Название: «Поточное производство врагов». «Спи спокойно, товарищ Берия. Твое дело — в надежных руках… Стена глухая, как старый крот. Мощная как броневик, — оборону держит отлично. От тех, кто настаивает, желая знать, куда делась армия граждан Чечни, однажды на узкой дорожке встретившись с представителями федеральных сил в зоне “антитеррористической операции”… Потому что за той стеной уже тысячи исчезнувших и продолжающих исчезать людей. Несмотря на правовую благодать вокруг стены, где вроде бы все признаки функционирующего организма, выдающего себя за государство. Президент с речами о диктатуре закона…»

Макогонов не выдержал:

— Про то, что в сортире мочить?

— Дослушай, Николаич. Е-мое, не перебивай! «…правоохранительные структуры, топчущиеся вокруг конституции… Какие сейчас времена? Не Берия ли это шмыгает на черном лимузине туда-сюда по стране? За тонированными стеклами не видно…» И последнее, на мой взгляд, очень смелое мнение автора на проблему. Статья от двадцать шестого августа опять же сего года. Название авторское: «“Эскадроны смерти” в Чечне — это спецназ ГРУ?» «“Газелисты” — это один из спецотрядов ГРУ, коммандос Главного разведывательного управления (военной разведки), тайно действующие на территории Чечни все время второй войны. Им позволено многое. Собственно, им позволено все. Но они, как правило, никого не арестовывают — в юридическом смысле. Они просто уничтожают, кого считают нужным или если кого сами подозревают в ваххабизме, бандитизме, терроризме и всех несимпатичных “измах”. У них есть правило — уничтожать, не оставляя следов. Они — высококвалифицированные киллеры по собственному усмотрению, но на бюджетном финансировании. Над ними, по сути, только один бог — Верховный главнокомандующий. Наверху их принято считать лучшими “санитарами леса…”»

Макогонов не выдержал — перебил. Но уже была на его лице такая ухмылка, что даже Штурману стало как-то не по себе:

— Красиво сказано. А командующий читал?

— Читал. Все читали. Это же, пожалуйста, в ларьке можно купить на любом вокзале.

— Значит, читали…

— Дальше… «Естественно, при таких “благоприятных условиях работы” ГРУшники в Чечне давно выродились в форменных бандитов. Они вершат самосуд и исполняют самые грязные поручения высшего командования. Ну а командование платит им молчанием и “крышей”. ГРУшники — авторы множества провокаций, совершенных на территории Чечни. Правда, они такие там не одни, Чечня набита заплечных дел мастерами».

— Какими?

— За-плеч-ны-ми, — Штурман раскраснелся то ли от выпитого, то ли жарко было в комнате. — Тут еще про страховые компании: «Что такое РОСНО? (Не путать с известной страховой компанией.) В Чечне — свое РОСНО, и оно никого не страхует. Это так называемый Региональный отдел специальных назначений. Существуют при ФСБ, и при главных управлениях, и при районных. Спроси начальника ФСБ по Чечне: “Что такое РОСНО?”, он ответит, не колеблясь: “Не знаю”.

— Что так и ответил?

— Николаич, серьезней, серьезней к теме. О наболевшем ведь пишет автор.

— Вот козел.

— Автор женщина.

— Извиниться?

— «Действительно, РОСНОвцы — внешне люди незаметные. Обычно они официально оформлены при ФСБ электриками, монтерами, грузчиками — не придерешься. Среди них много людей с так называемой “кавказской внешностью”, чеченцы в том числе. РОСНОвцы обычно уходят с базы (одна из них, где республиканское чеченское управление ФСБ) ночью, возвращаются утром. Тихие, мобильные и незаметные. Тоже — киллеры под крышей государства. Один из “эскадронов смерти”, действующих в зоне “антитеррористической операции”».

Штурман дочитал и убрал документ в папку.

— Документ интересный, — сказал Штурман, — в первую очередь для анализа того, откуда человек, автор сотворивший это, черпал сведения. Я понимаю, Николаич, что тебя переполняют эмоции. Прости, что, может, не вовремя я заострил твое внимание, но поступили новые вводные. Вот мой сменщик в курсе нововведений, а я как бы свою роль доработал по полной.

Макогонов не торопился. Его конечно же переполняли разные чувства, но теперь, когда Штурман закончил читать и убрал свои бумаги, можно было спокойно проанализировать услышанное и сделать выводы.

— Я думаю так, — начал Макогонов. — Во-первых, человек, писавший этот бред, ничего абсолютно не смыслит в том, о чем пишет. Спецназ ГРУ, как мне известно и как прописано во всех служебных руководствах, применяется исключительно для спецмероприятий в горах и лесах. Правильное название этих подразделений разведывательно-диверсионные группы. Их задача проводить операции в глубоком тылу противника против его военных формирований. И это принципиально. Кто может знать о работе диверсанта, кто может в лицо знать самого диверсанта? Или диверсант, вернувшись с операции, станет рассказывать о проделанной работе? Бред! Тогда, извините, это не диверсант, а придурок и предатель! Во-вторых, подбор сведений поверхностный, собранный или по слухам, или по данным иностранных разведок. Или же журналист используется вслепую. Журналист на войне — объект стратегический. Жаль, что этому не обучают в наших военных академиях. По всей видимости, сведения в эту газетенку поступают отсюда, из Чечни, значит, есть те, кто поставляют информацию этой «Новой газете». Еще факт очевидный: операция не «антитеррористическая», а «контртеррористическая». Ошибка? Я думаю, что просто написано не подумавши. Термин не наш — оттуда пришло. Думаю, что это явная измена. Получается, что долларами, которыми западные спецслужбы оплачивают работу боевиков, оплачивается и работа этих писак? Как там зовут автора?

— Анна Политковская, — сказал Штурман. — Слышал?

— Да срать я на нее хотел. Сука. Она пишет, что идет война. Как известно, на войне убивают. Если ты не убьешь, убьют тебя. Значит, эта тетя предлагает мне, офицеру военной комендатуры, ходить по Грозному с плакатом: «Товарищи-боевики, сообщите, пожалуйста, о себе точные сведения, чтобы мы каким-нибудь хером не побеспокоили мирных граждан! Пожалуйста, предоставьте нам памятку, о том, кого следует считать боевиком, кого следует считать посредником, а кого случайно попавшим по недоразумению, и кого следует считать мирным жителем!»

— Это понятно. Но и это не самое важное, если определяться в текущем моменте. Мой сменщик, — Штурман обернулся к Метке, — парень грамотный. В мероприятиях, которые будут проводиться, толк понимает.

Метка кивнул.

— Короче, Николаич, дана установка ликвидировать информационный рупор сепаратистов — сайт «Кавказ», который продолжает свое интернетвещание с территории сопредельной Ингушетии. По всей видимости, штаб-квартира у них в Европе или Турции, но здесь организовано что-то типа корпункта. Тут еще один документик нарисовался. — Он кивнул Метке. — Покажи.

Метка вынул несколько листов и выложил перед Макогоновым на стол.

— Мне этот экземпляр выдали перед отъездом, — сказал Метка. — Тираж значительный. Может, попадался вам даже. Текст не мудреный, но, по мнению моего руководства, достойный внимания. Предположительно тираж выпущен с территории Ингушетии. Поиск респондентов пока не дал результатов. Ищут.

— Пожарные и милиция? — невесело пошутил Макогонов.

— И эти тоже. Вы почитайте.

Макогонов подумал, что парень погоны носит не меньше капитанских. Воспитание военное присутствует — обращался на «вы», хотя обстановка располагала к несколько вольным отношениям. «Сработаемся», — подумал Макогонов.

Штурман вышел из комнаты перекурить. С ним вышел и Метка. Штейн, заинтересовавшись, попросил Макогонова прочитать в слух.

— Нет, брат, у меня язык отсохнет. Давай-ка ты.

Штейн стал читать:

— «Высший военный меджлис-Шура моджахедов. Инструкция для моджахедов в ЧР Ичкерия. “Методика преодоления пыток, применяемых российскими оккупантами на территории ЧРИ”. Продолжается беспредел русских оккупантов. Везде и повсеместно задерживаются мирные граждане. Чтобы завербовать их, к ним применяются пытки и унизительные действия. Эта инструкция написана для того, чтобы попавшие в русские застенки знали, что может с ними там случиться. Концлагеря разбросаны по всей Русне. Любой может попасть в застенки. Люди подвергаются насилию и грабежам во время так называемых “зачисток”. Пытки и издевательства применяются затем, чтобы подавить физическое и духовное сопротивление народа фашистскому режиму Русни. Неизвестность всегда пугает больше, чем видимая опасность, тогда появляется страх, который более мучителен… Предел психической выносливости у каждого человека свой, если превысить этот предел, то человек может впасть в панику и оцепенение. Страх, перемешанный с болью, вызывает нарушение восприятия, что можно с пользой использовать во время допросов. Что бы ни случилось, не показывайте своего страха и не теряйте самоконтроля. Наберитесь терпения и пропускайте мимо ушей все насмешки своих палачей. Постарайтесь дать знать о себе своим родственникам, это будет хоть слабой, но гарантией, что вы не станете без вести пропавшим. Требуйте прокурора и адвоката. Упорство действует на этих бандитов. Обещайте, что станете жаловаться в ООН, даже в общество по защите синих китов. Неважно куда — толку все равно нет. Но главное показать, что вы разбираетесь в законах, знаете свои права гражданина и имеете влиятельных родственников. Называйте их имена и должности, занимаемые в оккупационном правительстве. Требуйте от кафиров оказания медицинской помощи. Не сдавайтесь и не молите пощады у русских. Стандартная схема допросов такова: побои, неизвестность, побои, допрос, пытки, допрос, неизвестность, пытки, допрос, вербовка…»

Штейн не дочитал.

Дверь грохнула, вломился без стука Тимоха.

Рация на груди Макогонова запищала, треснула голосом Тополева:

— Сотый — Рябине. Сотый — Рябине. Нападение на расположение смоленского ОМОНа. У них «двухсотый», есть «трехсотые» тяжелые. Как принял, Сотый?

Тимоха уже в разгрузке, дышит тяжело — бежал.

«Молодец, Тимоха — крепкий сержант получился, хоть и пройдоха», — подумал Макогонов, ответил в рацию:

— Принял Рябина.

— Я как услышал, сразу к вам, — хрипит Тимоха. — Лодочник заводится уже.

Макогонов кинул на плечи разгрузку. Появились Штурман с Меткой.

— Пошел? — спросил Штурман. — Удачи тебе.

Они обнялись на ходу, как обычно. Обнялись крепко, как верные друзья. Но друзьями они, может, и не были, но были однополчанами. И как принято это на фронте, стояли друг за дружку насмерть. Поэтому до слез, до слез бывало.

— Пошел, — сказал Макогонов.

Лодочник уже под парами. Бойцы на броне. Оглядел привычно всех своих Макогонов. Вон Паша Аликбаров, Савва ускоглазый, Усков-сержант. Тимоха последним лезет, как всегда. И все остальные бойцы его комендантского разведвзвода тут, на месте, готовы идти в бой и сражаться до победы. Рванулась броня — выскочила на волю, в город, где сумерки сгущались, и где слышалась стрельба и взрывы. И слухом военного уже мог отличить Макогонов трескотню автоматов от тяжелых очередей пулемета.

Разведчики, спешившись в полуквартале от эпицентра стрельбы, подобравшись ближе, с ходу вступили в бой.

И слышал Макогонов в рации: «Ночные феи, ночные феи, ночные феи, ночные феи!..»

Будто звал на помощь командир смоленцев не солдат, а ангелов или демонов. Тут, на войне, все зависит от характерного окраса ситуации в данный момент.

* * *

В отпуске Мельник первым делом выспался, но дома не усидел, — поболтавшись по друзьями, знакомым, день на седьмой вдруг затосковал. А дело было в том, что и Паша Аликбаров, и Усков, и Мельник, все были с одного района. И в момент, когда начинало давить изнутри, когда сердце вдруг ни с того ни с сего начинало биться в груди, будто хотело выскочить на волю, собирались солдаты и душу отводили — разговаривали знакомые разговоры. И в понимании этом братском отлегала с сердца тяжесть. Был же теперь Мельник один. Один… Но к пьянству его не тянуло. Потянуло Мельника обратно, в родную комендатуру.

Так, перетерпев еще с неделю, сказал Вова матери, что вызывают его срочным образом на службу. И поэтому — до свидания, родные, так и так — поеду.

Собирался Вова в дорогу, а тут новости по телевизору. Грозный. И в новостях говорилось о том, как было предотвращено нападение на блокпост, как военные отбили атаку боевиков, уничтожив при этом двух бандитов, а одного захватили в плен. Теперь задержанный дает показания, возбуждено уголовное дело, следствие ведет военная прокуратура. Все это Мельник пропустил мимо ушей, но внимательно слушал — нет ли раненых-погибших среди комендантских? Нет. Слава богу! А еще в конце самом передавали, что глава республики сделал заявление, — что к концу сентября начнется планомерный вывод армейских подразделений из городов и сел Чечни. Подумал Вова, что такого уж точно не произойдет. Усмехнулся на такое заявление Вова и со спокойным сердцем, что все ленинские живы, поехал на вокзал.

В комендатуре его встретили.

И пошла служба.

Но как еще только приехал, зашел Мельник в кафе, где работала кривая Малика. Сел за столик и, когда вышла к нему молодая женщина с обожженным лицом, он сразу узнал в ней Малику.

— Здравствуй, дыдык хейла, Малика. Как живешь?

Малика сначала не узнала Мельника, но, узнав потом, обрадовалась, — но скромно повела себя: стала рядом у столика и руки сложила покорно на переднике.

— Хорошо живу я. Спасибо вам. Дядю Ибрагима убили. Никто не знает, кто его убил. Его похоронили в селе, где он родился. Мама вам просила сказать, что очень, очень она вас благодарит. Очень мы все устали от этой жизни. Все, все понимают, что чеченцы оказались в страшной, страшной войне. Что никто в Чечне, короче, не хочет воевать, а все хотят жить в мире. Мира нам, мира…

Вова слушал Малику и понимал, что все чеченцы так говорят. И даже если взять боевика в бою, то он тоже станет рассказывать, как он мечтает о мире, — но кто-то, кто развязал эту войну, толкнул его и его братьев на этот путь. Но Малике поверил Мельник. Поверил так, что не стал бы ездить к ней в гости и навещать ее мать Малику, хоть и приглашали его. Он поверил Малике, потому что, определяясь в текущем моменте, чувствовала Малика большую благодарность к солдатам, — что спасли они ее от страшных мучений и смерти. Но, с другой стороны, если бы попала Малика в школу смертниц, то после идеологической и физической обработки была бы она теперь самым ярым Мельнику врагом. «Все в жизни, — думал Вова Мельник, — зависит от случая». И о космосе подумал.

Вышел, отмахнув кружева занавесок. Но звезд на небе еще не было, только начинали ложиться на город сумерки. Он расплатился и собрался уходить. Малика спросила его напоследок:

— Как там Андрюша, тот солдат, помнишь, который Старый? Он сапер. Он мне тогда долг отдал. А остальные не отдали. Тридцать тысяч должны остались. А у нас инфляция и все такое.

Мельник сказал, что саперу Карамзину ампутировали руку, еще ногу хотели ампутировать, но вроде не стали. Отправили его куда-то в центр России долечиваться в один из военных госпиталей. А что дальше будет с солдатом Андрюхой Карамзиным, Мельник сказать не может. Есть вариант, что останется недееспособным в жизни инвалидом — столько пуль в него попало! Тринадцать или четырнадцать. Не знает Мельник точно. А солдаты, которые про Старого рассказывали, могли и приврать.

На том и разошлись.

Как приехал Мельник в комендатуру, то своего командира только на один день и застал. Убывал Макогонов в отпуск. Следующим утром и убыл.

Заскучала разведка.

Стал разведкой командовать ротный Дубинский.

Через неделю в бою на Красном Молоте погибли два разведчика — Чурсин и Слободянник. Савва запил. Сержанты Тимоха, Паша Аликбаров и Усков существовали теперь как бы отдельно от всех — ждали возвращения Макогонова. Зампотыл Василич торговал ГСМом и теплым бельем. Юлька переехала жить к Питону. В санчасти у Ксюхи теперь устроился на жилье сапер — новый Ксюхин муж. Но как-то сразу не заладилась семейная жизнь у Ксюхи. Поговаривали, что муж ее новый смотрел не только на Ксюхину «рябую морду», но и на других женщин тоже смотрел.

Октябрь две тысячи второго почти прошел.

В конце октября вдруг сообщили по теленовостям, что боевики-смертники захватили ДК в Москве у метро Дубровка, где был спектакль «Норд-Ост». «Норд-Ост» оставался у всех на слуху целый месяц после. Обсуждали солдаты: чего ж всех боевиков поубивали, надо было хоть одного оставить, чтоб потом «колонуть» — кто, типа, заказчик. Но ясно было: говорили все, что Шамиль Басаев организовал этот теракт.

Радость пришла во взвод, когда к Новому году вернулся командир.

И уже готовились встретить Новый год, как случился взрыв у Дома правительства в самом центре Грозного. Две машины с террористами-смертниками, пробив КП, подъехали к зданию и взорвались со страшной силой. Погибло много народу: русские, чеченцы, татары, буряты и другие национальности большой России. Из комендантских, слава богу, никого не зацепило.

Но после Нового года начались в Грозном и в военных комендатурах совсем другие дела. Про старое быстро забывается на войне. Наступил новый две тысячи третий год, и оказался новый год богатым на всякие военные передислокации. Задумался тогда Мельник — не пора ли поразмыслить об увольнении из рядов Вооруженных сил РФ? Не пора ли им, здоровым русским мужикам, расходиться по домам?

Может, и правда пришло им такое время.

Часть вторая. В горах…

Глава первая

Ясной мартовской ночью по горному гребню уверенной трусцой бежала рыжая волчица.

Голод гнал ее.

Вдруг она остановилась, задрала морду и стала принюхиваться — чужие незнакомые запахи напугали ее. Волчица легла на снег, вытянув передние лапы.

Что-то она учуяла — может, волка-чужака, нахально вторгшегося на ее законную территорию. Может, это был не знакомый ей чужой запах — не волков, не снега, не пищи.

Волчица знала, что с запада ветер всегда принесет теплые запахи кошары. Это ее кошара. Она третий год выводит свое потомство вблизи жилья людей, и не было случая, чтобы чужие волки нарушили ее обитаемое пространство. Волчица знала, что люди не простят ей — самке горного волка, если вдруг кто-нибудь — чужак, волк-одиночка — станет резать хозяйских овец. Волчица охраняла свою и человеческую территорию. Люди привыкли к ее ночным песням: волчица в ясные лунные ночи протяжно выла. И этот ее волчий вой был хорошо знаком пастухам из горного селения Харачой.

Но с востока и даже еще севернее, оттуда, где по глубокому ущелью течет речка Хулхулау, ветер всегда приносил странные и неприятные ее волчьему нюху запахи. Волчица никогда не ходила в ту сторону. Много лет назад ее стая ушла из ущелья, и не многие волки выжили. И многие рыжие волки покинули горные склоны, перебравшись жить в края пустых безводных степей.

Голод всегда гнал волков вперед — туда, где была пища.

Запахи, запахи.

Вперед ушла стая. И каждый из волков готов был кинуться на призывное тявканье рыжей волчицы или протяжный ее вой. И заискивать перед ней, доминирующей самкой, и нести ей в зубах теплую еще косулю или пахнущую человеческим жильем овцу. И тогда она могла приблизить к себе самца, но только сильного самца, который в битвах со своими соплеменниками доказал бы право обладать гордой рыжей волчицей и право оставить на земле потомство.

Волчица была крупной. И еще рваное ухо, память о свирепых схватках, отличало ее от других волков стаи. Она была умной, и волки слушались ее. Стая удачно охотилась минувшей зимой; теперь пришло время ей заводить потомство.

Запахи…

Этой ночью они прошли долгий путь: там, впереди, по лосиному следу шли сильные молодые волки ее стаи. Будет добыча и будет пища. Волки всегда идут вслед за пищей. Чтобы жить и выживать.

Небо светлело. Волчица, распластавшись на гребне, водила носом: все сильнее и отчетливее она чуяла этот ужасный запах — запах того ущелья, где жили ее предки, где стремительно текла речка Хулхулау. И когда запах стал невыносимым ей, одноухая волчица увидела под гребнем — на северном снежном склоне — бредущих цепью людей.

Одноухая вскочила и, задрав морду, громко протяжно завыла.

Люди в белых защитных камуфляжах уверенно шли по склону, забирая чуть выше к перевалу. Крутой подъем вымотал их силы — тяжелое оружие несли они на себе, боеприпасы. Они шли всю ночь, и теперь с наступлением утра им необходимо было, перевалив за хребет, найти укромное место и расположиться на отдых.

Головной дозор забуксовал в рыхлом снегу. Как послышался волчий вой, тот, который шел первым, поднял руку.

Присели.

Тихо так заговорили:

— Слышали, товарищ подполковник? Волк. Волчица. Гон у них начался. Видали, как взвыла.

И вдруг где-то вдалеке будто в ответ раздался многоголосный вой.

Солдат, замыкающий в тройке, снял с головы черную вязаную шапку, кинул в лицо снега, потер.

— Стая, — шепотом сказал он. — Волчица нас почуяла. Близко она. Да вон же, вон она, видите, товарищ подполковник.

Макогонов увидел на гребне волчий силуэт. Через мгновение силуэт пропал. Но далекий вой слышался еще некоторое время. Первым в группе, как всегда, шел Усков с ВАЛом: сержант уперся коленом в сугроб, водил «ночным» биноклем по гребню. Макогонов обернулся: его люди, распластавшись на снегу, почти сливались с синей утренней мглою. Тимоха тяжело отдыхивался, вглядывался в черный лес; в рюкзаке он тащил ствольную коробку от «Утеса». Все-таки здоров Тимоха — выносливее остальных, хоть и рыхловат с виду.

Макогонов достал карту, осторожно подсветил фонариком.

Солдат, что первым заговорил про волков, прижал к груди снайперскую винтовку и так водил головой, будто волк носом искал по воздуху. Шептал в спину командиру:

— Крупная волчица. Видали, ухо у нее рваное. У них теперь такие дела начинаются, самки загуливают. Так соберутся стаей и будоражат округу. А то порежут всех овец, но далеко зайдут сначала — своих не трогают. Живут возле людей, и вроде как за своих принимают ихних овец, будто знают, что дома-то пакостить нельзя. Мне еще в первую войну рассказывал про рыжих волков один пастух, когда на блокпосту…

Макогонов убрал карту.

— Осталось метров пятьсот. Чего ты, Спирин, про волков там говорил?

— Кинуться, говорю, может, волчица. Хотя, так просто не кинется. Они, волки, боятся людей. Из Ведено ушли волки, как долбежка там началась. От запахов и шуму. А тут им раздолье. Но может и кинуться. Если волчица чего удумает и дернется в твою сторону, то вся стая на тебя и пойдет. Они, волчары рыжие, станут доказывать, кто эту сучку одноухую любит больше, вроде как, кто достоин ее больше. Или щенков ты ее заберешь. Тогда она тебя найдет — и кранты. Тут надо сначала волчицу хлопнуть, потом браться за волчат.

— Хлопнем.

— Понятно, товарищ подполковник.

Захрустел наст под ногами Макогонова, вся цепь поднялась и двинулась за ним. Быстро группа перевалила через гребень, прошла по тому месту, где только что виден был волчий силуэт. Спирин, чуть задержавшись, приметил для себя звериные следы, заторопился догонять командира.

Разведчики прошли по южному с частыми проталинами склону метров восемьсот и в первом же ореховом перелеске стали занимать позиции.

Шел март две тысячи третьего года.

Многое изменилось с тех пор, как реабилитированным вернулся во взвод отчаюга Вова Мельник, как отправили «двухсотым» грузом на родину Славку Норгеймера. Изменения эти воспринимались солдатами и офицерами доблестной Ленинской комендатуры по-разному. Но всеми и одинаково: чего ждать хорошего, когда зарплаты урезаются, а невнятная суета вокруг федеральных сил и вовсе была непонятна простому военному — хоть полковнику, а хоть и последнему расхристанному «контрабасу».

Было так: военные уходили из городов и равнинных сел в горы Чечни. Меняли их подразделения Внутренних войск. Контртеррористическая операция на Северном Кавказе уже к январю — февралю две тысячи третьего года перешла в ведение МВД РФ.

Макогонов теперь вспоминал «крайние» дни перед отправкой в горы — как тратил их экономически и с пользой. Вечер, например, пили со смоленцами.

— Нам неделя осталась. Смена нам. «Я сегодня пропьюсь до рубля, ля-ля-ля-ля!.. И поет мне цыганка, шаля, ля-ля-ля-ля ля-ля!» — пропел смоленский командир голосом Высоцкого. Расчувствовавшись, лез командир смоленцев обниматься: — Бывай, Василь Николаич!

Дышал смоленский командир в лицо Макогонову табаком, водкой и солено-кислой отрыжкой.

Потом Макогонова подстерег военный комиссар района: таинственно, а больше и просительно зашептал:

— Василий Николаич, вы отчаливаете… Это само-то собой ясно. Но чего тебе все барахло? Оставь. Мне во как! — провел себе по горлу ребром ладони. Военком и его военкомат существовали как-то незаметно от Ленинской комендатуры, будто где-то сбоку. Военком человечком таким был — как бы сформировавшимся в полковника. Макогонов ему отказал категорически.

— Я на новом месте себе ничего не найду просто так. Ты здесь остаешься, полковник, в тепле. А мне в горах, где взять стройматериала?

Макогонов мог бы продать военкому доски и оконные рамы, потом на месте или рядом в Шали мог купить новых. Но военком пожалел денег.

Макогонов устал от переезда, — суета и неразбериха негативно сказывалась на моральном духе и облике солдат. Переезжали, если брать в общем, месяц. Туда-сюда мотались «Уралы» с кирпичом, что повыколачивали из красных складских стен саперы, также досками, арматуринами, койками с матрацами, еще с «хреновой тучей» всякого строительного хлама, отодранного, отколупанного, отвинченного. Отправлен был с первыми машинами сержант Тимоха во главе отделения, чтобы захватить лучшие территории и обустроиться к прибытию остального личного состава. Жаль было оставлять «вованам» вся нажитое за годы с двухтысячного. И дело даже не в том было, что жаль, а что жить ленинским придется в еще большем гадком неудобстве, чем было. А печей на новом месте нет, а постельного белья и в помине, а спальники теплые для лютых холодов зампотыл Василич, предусмотрительно убывший в отпуск на время передислокаций, продал чеченцам. «Контрабасы» обустраивались, как могли: настелили крыш на брошенные дома, наложили полов, залудили дыры в «буржуйках».

Но терроризм не склонил голову, даже когда в Веденском районе на окраине села Беной обосновалась славная Ленинская комендатура, еще до похода в горы переименованная в 194-ю КТГ, комендантско-тактическую группу. Макогонов до последнего не верил, что вывод войск состоится. Но продолжал верить в то, что армия его непобедима: даже что очень хитрый и изворотливый и «богато упакованный» враг обязательно найдет себе обо что оступиться.

К марту снег еще лежал в горах, но на дне Веденского ущелья — там, где грохотала полноводная в весну речку Хулхулау, жизнь пробуждалась — и пробудилась уже: пробивалась сквозь снега ранняя черемша, надулись весенним соком стволы фруктовых деревьев в заброшенных садах. По склонам гор метались солнечные лучи, прозрачен был буковый лес.

Дело шло к весне.

Гудела вовсю стройка.

Налаживался контакт военных с местным населением.

В один из дворов приехал из Грозного мальчик двенадцати лет. Глава села, черноглазая Фатима, принимала у себя в доме высоких чинов из 194-й КТГ — коменданта Питона, Макогонова и Валеру Тополева. И вдруг, когда выпивали мужчины за крепкую дружбу, наступающую в связи с предстоящим референдумом, раздалось за окном да громко так, восторженно мальчишеским фальцетом: «Аллах акбар, акба-ар-р!» Фатима заохала — ах простите, недосмотрели! Мальчишку на следующий же день отправили обратно от греха подальше. Слухи ходили по Веденскому ущелью: пришли военные — не просто военные — Ленинская комендатура стала на позиции всем личным составом. Питон с Фатимой договорились, что мир будет восторжествован в их тесном соседстве. Но Фатима должна знать, что неожиданная гибель военнослужащих вблизи ее села чревата ответными мероприятиями. Фатима клялась Аллахом. Питон хорошо поел и был в прекрасном расположении духа.

В связи с предстоящим референдумом начштаба Душухин активно включился в предвыборную агитацию. Еще в Грозном ему были вручены плакаты. Душухин приказал развесить их так, чтобы было видно с дороги. На плакатах преобладали зеленые национальные цвета: «Чечне нужна конституция!» и т. д. Плакаты укрепили над зданием штаба — полуразвалившейся хибарой с крышей из битого шифера. Над штабом развевался государственный флаг РФ. Продолжал Душухин бороться с пьянством; борьба приносила плоды. Саперам обрисовали маршрут: каждое утро инженерная разведка проходила по веденской дороге вдоль села. Были замечены отдельные лица, блуждающие по селу в поисках спиртного; глава села Фатима приходила и тонко жаловалась на бродящих. Душухин принимал меры. В сельской школе Душухин встречался с местными стариками и мужчинами старше тридцати. Начштаба призвал местное население отнестись к предстоящему референдуму с должным вниманием, а «всякие нарушающие дисциплину будут наказаны примерно». Селяне жаловались на бытовую неустроенность. Душухин по просьбе Фатимы пообещал, что во избежание ненужных инцидентов в день голосования урны будут установлены на территории 194-й КТГ, что позволит селянам свободно и безопасно волеизъявиться.

Разведка поселилась отдельно — огородились забором из колючей проволоки. Макогонов приказал Тимохе и Ускову заминировать все подходы со стороны горного склона; пристреляли АГСы и минометы на случай атаки со стороны противоположного через речку склона.

Робкие издали хлопки разрывов услышал Душухин, — стал командовать, что перед наступающим референдумом нужно вести скрытый поиск террористов. Веденский район считался вотчиной террориста номер один Шамиля Басаева. Душухин, приготовив к предстоящим выборам урны, тревожно вглядывался в оба склона Веденского ущелья: где-то там прячется изворотливый враг, стремящийся сорвать мирные процессы восстановления. Но, может быть, Душухин думал совсем и о другом. Перед уходом из Грозного он попал в госпиталь: кто-то из комендантских неаккуратно разрядил «подствольник» — граната разорвалась под ногами начальника штаба. Душухину посекло осколками ноги ниже колен. Комендант подписал представление на орден. По сути, думал Душухин, орден он и так заслужил — сколько нервов, сколько сил потрачено! Ну не герой он активный, но он прекрасный штабист. И что же, ехать ему домой без ордена?.. Вспомнить если, то в Афганистане офицерам даже просто так за присутствие давали орден.

Василич-зампотыл как раз до передислокации убыл в отпуск. Ротный Дубинский, как всегда, пребывал в приподнятом расположении духа; их отношения с Макогоновым после гибели Слободянника и Чурсина стали еще более натянутыми, хотя вида ни тот, ни другой не показывали. Макогонов уволил из разведки Савву, тот перевелся в роту. Савва, как и предсказывал Тимоха, «скурвился», то есть стал чрезмерно употреблять. Чувствуя вольницу, Савва и потянулся к ротному, не предполагая по своей степной наивности, к каким трагическим последствиям это может привести. Ротный гнул свою линию — обстряпывал дела с финансовой частью. Но был офицером дисциплинированным, что привлекало к нему Душухина. Комендант Питон, почти отстранившись от управления 194-й КТГ по причине регулярного пьянства, стал фигурой номинальной, что устраивало всех. И лишь присутствие двух «ветвей власти» — душухинской законодательной, макогоновской исполнительной (залетчиков продолжали сдавать в разведку на перевоспитание) — удерживало личный состав 194-й КТГ от поголовного разложения.

Макогонов выяснил у Тополева обстоятельства гибели своих солдат во время перестрелки у завода Красный Молот.

— Валера, какой дурак погнал разведку на Красный Молот — ротный?

— Нет, ротный умный. Он выполнял приказание.

— Чье?

— Духа.

— Душухина?

— Когда начался обстрел, Дух приказал очистить Красный Молот от боевиков. Разведка сунулась в лоб. По ним стреляли в упор. Слободяннику влетела пуля под бронник.

— Чурсин?

— На следующий день при таких же обстоятельствах, но на Ленина. Били из окон.

— Дух тормоз! Предатель!!

— Жаль солдат.

Макогонов зарычал:

— А где в тот момент был ротный, этот «спешл» крутой?

Что мог сказать Тополев? Эх, солдаты… Погибли, жаль, конечно, но впереди такое грядет! Валера в отличие от Макогонова рассуждал здраво. Если подходить к вопросу с политической точки зрения — войска убрали из Грозного, значит, грядут перемены. Перемены будут заключаться в том, что все более и более власть, а значит, и инструменты воздействия самой власти, будут передаваться местным органам. Что это значит? Только то, что многие военные не понимают предстоящих перемен или не хотят понимать. Развала и разложения в войсках не будет, то есть оно будет, но скорое и не такое даже болезненное. Про них (военных федералов) просто забудут, чтобы не раздражать умы и не давать повода для демагогических заявлений и судебных разбирательств. Кровью теперь же повязали всех: теперь сами чеченцы станут истреблять чеченцев. И уже истребляют. Это уже обозвали наверху «резьбой по дереву». Но, не дай бог, кто заговорит об этом! Да в общем-то если и заговорят, тогда что? Кто обратит внимание? Кто остановит процесс?.. Новая власть Чечни набирает силу: надувается амбициями и денежным содержанием. Государству необходимо в кратчайшие сроки остановить волну насилия в республике. Это можно сделать только руками самих же чеченцев, — потому что зло в виде незаконных деяний собственного народа по отношению к собственному народу уже не покажется мировому правозащитному сообществу таким уж кровавым преступлением. Кавказ дело тонкое! Так можно сказать, но сказать еще: смотрите, Москва нашла рычаги, и плевать что это рычаги гильотины. Французы, в конце концов, казнили же французов.

— Николаич, грядут перемены, — сказал Тополев.

— Будем переучиваться на горы, — ответил Макогонов.

В день референдума разведка кружила по горам дотемна. Секреты были выставлены на скале, над дорогой. Секреты залегли вдоль села, а на въезде были выставлены бронегруппы из саперов — всех поголовно привлекли к делу всенародного голосования. Народ голосовал вяло; но к обеду потянулись. Пугливо осматривались старики и мужчины старше тридцати. И проходили на территорию 194-й КТГ. Каждого Душухин предупреждал:

— Обязательно имейте в виду, что это противозаконно — что урны на территории части. Поэтому значит, что вы не голосовали здесь, а голосовали там. — И Душухин показывал пальцем в сторону сельской школы.

— Школа отопление нэт, буллетень может испортиться, — говорил старик в грандиозной каракулевой папахе. — У вас пэчи. Тэпло.

— А что отец, — спрашивал уважаемого старика Душухин, — а кинжал можно приобрести? Только мне бы настоящий.

— У нас нэт не настоящий, — хвалился старик. — Буду голосовать за конституция.

На следующий день, как закончился референдум, Душухин приказал погрузить все бумажки вместе с урнами в бэтер. И придав еще бэтер с десантом, отправил колонну в Ханкалу. В теленовостях ответственные лица республики заявляли, что голосование прошло успешно, но окончательный подсчет голосов состоится на следующий день утром, потому что в горных районах обстановка продолжает оставаться тревожной. К вечеру же, как вернулись посланные отвезти урны с бюллетенями, Душухин приказал снять с территории 194-й КТГ все агитационные плакаты, чтобы не демаскировали.

Хотелось курить. Вроде дошли. Переход вымотал всех без исключения. Спирин достал галету из кармана, погрыз. Макогонов с Усковым ушли чуть вперед — туда, где кончался густой орешник. Утро наступало, светлели горы. Разведчики вглядывались в долину: им видны уже были очертания Харачоя — их конечная цель. Поднявшись на полторы тысячи, они спустились на тысяча двести. Вся округа была перед ними как на ладони. Снова послышался волчий вой. Спирин снял «ночник», приспособил на СВД обычную оптику. Стал шарить дулом. Вот она. Волчица не уходила, будто дразнила их. До волчицы было метров триста, не больше. Ухо рваное, морда вытянутая, и взгляд — желтые бездушные глаза рыжего волка. Волки знают, что у людей есть оружие, они чуют запах оружейного масла и много чужих запахов с берега речки Хулхулау.

— Спирин, здесь останешься с Тимофеевым. С вами Слон и Ежик.

Макогонов подозвал остальных.

— Тимоха, установите «Утес» на этом выступе. Вон там, где Усков, поставите, — белый маскхалат зашевелился на краю обрыва. — Село оттуда как на ладони. Спирин с СВД. На связь самим не выходить, только в случае явного нападения или открытого движения противника в вашу сторону.

Спирин подумал про волчицу. Усков из «бесшумного» ВАЛа запросто хлопнул бы.

— Товарищ подполковник, волчица ходит, — зашептал командиру Спирин.

Макогонов нервно повел плечом.

— Чего «ходит»?

— Мож, хлопнуть ее?

— Я тебе хлопну! Вести наблюдение за селом. И левее смотри, там дорога к реке выходит, а за рекой сразу кустарник. Чего болтаешь попусту!

— Товарищ подполковник, я не попусту. У нее гон, она гулящая. Она всю стаю на нас может натравить. Мне пастух рассказывал, когда на блокпосту…

Уже рассвело.

Но еще было время, чтобы скрытно передвигаться по местности.

Туман лег в низине.

Вторую подгруппу Макогонов разместил южнее и ближе к селу.

Утренние сумерки не торопились расходиться, солнце тяжело вставало из-за харачойских гор.

Спирин снял с плеч и кинул на снег РД с медикаментами.

Хотелось курить.

Уважение среди сослуживцев Спирин заработал тем, что был из саперов еще тех — старых. Появился в комендатуре давным-давно — при живом еще старшине Косте Романченко, помнил Бучу — сапера Ивана Знамова. И еще, что вызывало к Спирину у других уважение, но в первую очередь зависть — то, что стал он мужем всеизвестной и всеуважаемой медсестры Ксюхи. Досталась Спирину снайперская винтовка Ивана Знамова. Бучиной винтовкой Спирин дорожил, содержал оружие в надлежащем состоянии.

На войне Спирин обвыкся: когда заходили разговоры о прошлых днях, он будто бы и не хотел о тех днях вспоминать. Рассказывал одну историю, — даже не историю, а так — сон цветной.

— Мы три месяца просидели. Блокпост этот. От него туда и туда по часу идти до наших. Один съехал с катушек — пошел, не дошел. Нам его в мешке подкинули. Кино видали «Блокпост»? Вот как в кино было. Год шел девяносто шестой. Водки не было. Мы траву покупали. Местные тащили. Обкумарились. Кумар пер, пер. Меня так перло. Смотрю они идут, как немцы в кино и вопят: «Русские сдавайтесь, ваш Ельцин все просрал!» Я думаю, хули мне Ельцин! И стреляю, стреляю. И все стреляют. Иногда снится, что стреляю. Под кумаром прет, прет стрелять. Чего нам сделалось? Да ни хера. Духи тоже были под кумаром. Весело было. У нас двоих убило.

О разведке Спирин и не помышлял. Не потому что трусил или другое что было поважнее, просто привык на войне не совать нос куда не надо.

Когда они поженились, Спирин огляделся в санчасти — перспективы семейной жизни с Ксюхой его пока устраивали. Он сдвинул две медицинские кушетки, притащил пару матрацев; по периметру вокруг брачного ложа Ксюха навешал марлевки. Что и было очень удобно. Когда Ксюха возилась с ранеными или страдающими поносом, то Серега мог спать или валяться с удовольствием.

Ксюха не захотела продолжать службу в горах Ведено. Спирин не стал с ней спорить. Они развелись, прожив в санчасти три счастливых месяца… Макогонов как-то подозвал его к себе, сказал, что ему нужен санинструктор, а он, ефрейтор Спирин, все ж имел отношение к медицине.

Спирин организовал себе лежку в снегу — удобно приспособился: через оптику видно было целиком село, и виден был отчетливо вход в ущелье за речушкой. Тимоха защелкнул ленту в лентоприемнике, поводил стволом «Утеса». Дальномером прикинул расстояние. Выставил прицел. Ленты в мешке тащил Паша Аликбаров.

Макогонов расставил группы огневого обеспечения. С ним остались Усков, Мельник и Паша Аликбаров с пулеметом. Они двинулись на север, забирая градусов десять западнее. Туман рассеивался — нужно было успеть перейти речку. Метка ему примерно показал на карте, где можно проскочить по камням, не замочившись.

Макогонов отнял от лица бинокль.

— Вроде здесь. Усков, давай, пошел.

Усков секунду постоял у воды в нерешительности, но почти сразу нашел, куда ступить, и быстро заскакал по камням к противоположному берегу. За ним, выждав коротко, рванулись остальные. Переправа заняла с полминуты, не больше. Светало быстро, все быстрее. Вставало над горами солнце. Туман. Туман им на руку был.

У дороги они залегли.

Дорога здесь была одна: из Харачоя тянулась на Ведено, в обратную сторону — на перевал Харами. Как рогаткой расходились реки Харачой и Охолитлау, между ними вставали снежные двухтысячники хребта Заргубиль. Петляла горная дорога по древним землям горцев, пряталось среди вершин высокогорное озеро Кезенойам, ниже к югу были уже границы Дагестана. На тысячу метров выше уровня моря вдоль речки Чанковская расположилось дагестанское селение Ботлих.

Всю диспозицию по предстоящей операции Макогонов изучил на карте и аэрофотоснимкам: стройная цепь горных перевалов, гребней, рек и речушек, узких дорог и козьих троп — все это виделось им и представлялось теперь на местности.

Им оставалось метров сто до точки, где нужно было занять позицию.

Место выбирали по карте с Меткой.

Метка предложил залечь на кладбище, — ходить по кладбищу у чеченцев не принято, поэтому можно было не опасаться, что заметят.

Перебравшись к дальнему краю кладбища, что у самой горы и леса, разведчики замерли под пиками «неотомщенных».

Дорога. За поворотом — крайние строения Харачоя.

«Сейчас, сейчас должен быть сигнал», — Макогонов только успел подумать, как в ларингофоне хрустнуло, зашипело.

— Сотый. Метке. Мы поехали. Ты на месте? Ответ «да» — два зуммера.

Макогонов два раза отжал рацию на «прием».

К периоду гона Одноухая становилась агрессивной: рвала и била клыками незадачливых ухажеров.

Большой волк был отцом ее выводка.

Теперь Большой постарел.

Его место стремились занять молодые сильные волки. Их было двое братьев — волки со странными нехарактерными окрасами: серыми пятнами и белыми манишками на груди. Они проявляли открытое неповиновение вожаку Большому.

Так было устроено природой: только сильные способны были производить потомство, иначе род волков выродился бы — пропал и сгинул бы в снежных горах, как одинокий звериный вой в далеком ущелье речки Хулхулау.

Волки гнали лосиную семью. Они шли по следам больших животных, и бег волчий был стремителен среди снегов и буковых склонов. Волки касались твердого наста кончиками пальцев; волки шли бесшумной рысью — и могли так идти день и второй. И там, впереди, у крутого обрыва, где кончался горный гребень, был поваленный ветром лес, и не было прохода сквозь бурелом. Туда — на край обрыва гнали волки лосиху и лосенка.

Одноухая бежала, низко опустив морду. Она обогнала остальных и была теперь в голове стаи. Иногда она останавливалась и нюхала воздух. Были запахи вредные и ненавистные ей, запахи с далекой речки Хулхулау — запахи людей и оружейного масла. Одноухая понимала, что встреча с людьми в тысячу раз опасней, чем битва с молодыми сильными волками. Она бы ушла отсюда прочь, но добыча была рядом, рядом.

Одноухая зарычала и побежала вперед.

* * *

Лондон. Великосветский, домоустроенный город милых мирных людей. Наше время. Чуть раньше. Две тысячи третий год. Февраль. Лондон был гостеприимен. В текущие дни мир потрясали события — мир с незапамятных времен потрясали события. Событие же текущее — афиши на автобусах со вторыми этажами, афиши на перетяжках; афиша на дверях пустующего в лондонское утро паба: «Волки — ночные оборотни» — новый фильм американского трэш-режиссера Патрика Касперанянца».

Лондон и «Волки — ночные оборотни».

Лондон готовился к переходу на весенне-летнее время.

Течет Темза, и был туман.

«Времена меняются».

Как ни пораженчески звучала эта избитая фраза, но Ромуальд Альпенгольц, эстонский журналист на правах эксперта, все же задумался о целесообразности этой новой затеи, ради воплощения которой он прилетел в Лондон дневным рейсом.

Эстонец Альпенгольц колесил по городу в надежде на кружку горячего эля и теплых свежеиспеченных английских булочек. Но прошел уже мимо двух пабов: что-то подсказывало — не здесь, не здесь. И, наконец, он, дрожа и скрежеща зубами от холода, вошел в тесную прокуренную забегаловку. На входе задержался, яркая афиша бросилась в глаза: «Волки — ночные оборотни». Эстонец Ромуальд стряхнул с плеч и кепи снег и вошел внутрь заведения.

— Прошу вас, — позвал он официанта, — кофе, эль, пять булочек с ветчиной, одну с вареньем.

Ромуальд по сравнению с девяносто шестым годом заметно поправился. Щеки его обвисли, живот явно выдавался вперед; ногами стал Ромуальд загребать при ходьбе, и будто в пояснице стало потягивать, ломить. А раньше он мог сутками не спать. И эти командировки… Кавказ мог стать его второй родиной. Но он был эстонцем.

Ромуальд устроился за стойкой и стал листать брошюрку. Официант улыбнулся. Брошюрка говорила о достоинствах нового кино:

«Продюсер фильма, видимо, настоящий фанат оборотней, говорит, что меньше всего хотел бы снять молодежную комедию об оборотнях или даже драму о том, как оборотни подчиняются кому-либо еще. Свободный народ, так сказать…»

Ромуальд прилетел в Лондон с важной миссией.

«Да, времена меняются», — подумал Ромуальд, перелистывая треш-брошюрку.

Народ нохчей был малочислен, как и его, эстонский: их сблизило братство малых народов. Ромуальд задумался — что ему, по совести, ставить в голову? Нет, не только деньги. Деньги ему платили, но была идея. Идея «освобождения малых народов от гнета Русни».

Пока готовился кофе, Ромуальд листал брошюрку:

«Однако возникла проблема: как только оборотни стали существами более высокоразвитыми, они тут же начали грызться между собой. На этом и строится вся история: многие оборотни научились управлять своими кровожадными наклонностями. Чувствуя приближение полнолуния, они просят тех, кто в курсе дела, надеть на них что-то вроде смирительной рубашки. Так и сидят в рубашках, пока не воплотятся обратно. Но есть и другие оборотни, которых такое положение вещей не устраивает. Они не хотят себя контролировать и воспринимают свое проклятие как дар. Тем не менее и те и другие, верят в пророчество: что некто… положит конец их превращениям. Все оборотни станут людьми. Стоит ли говорить, как этого хотят одни и не хотят другие».

— Боже, какой бред.

Ромуальду подали кофе. Он неловко взял чашку: обжегся и выплеснул себе на брюки горячего напитку. Официант жестом интеллигентного гея протянул салфетку. Ромуальд жестом показал, что не надо, поднялся и прошел в туалетную комнату. Там он брызгал в лицо водой.

— Фак! Они подают очень горячий кофе.

Когда Ромуальд вернулся за стойку бара, официант как ни в чем не бывало натирал салфеткой пивной бокал с гербом графства Йоркшир.

Ромуальд улыбнулся ему и произнес по-французски фразу, вычитанную им не так давно в дневниках одного великоросского писателя:

— «Calomniez, il en restera toujours quelque chose»[1].

Официант подмигнул интимно, вскинул бровь — налить еще?

Ромуальд расплатился и вышел на пронизанный февральским ветром бульвар.

Почему был выбран именно Лондон? Но в принципе отвечать на этот вопрос и не имело значения. Потому что идея, в воплощение которой был втянут и эксперт по проблемам Северного Кавказа эстонец Ромуальд Альпенгольц, была не нова. Господа распорядители, пригласившие его, могли остановиться на Бельгии или Германии, но именно Лондон показался им удачным местом. Может, еще потому, что дальше от Москвы.

Бульвары, переулки, окна офисов, фонари и вывески. Ромуальд зашел в подъезд и, постояв возле двери нужного адреса, подумал, что еще есть время усомниться.

Он позвонил.

Коридор, три комнаты. На кухне — к нему спиной — невысокая дама, подстриженная под «боя», стояла у газовой плиты. Кофе. Пахло кофе.

— Мы рады вас видеть, Ромуальд. Как ваши дела?

Крупный, еще крупнее Альпенгольца мужчина, развернувшись от монитора компьютера, приветствовал его. На столе были навалены стопками бумаги, журналы, фотографии. Дама-бой поставила перед мужчиной кружку. Ромуальд скинул плащ и поискал глазами.

— Ах, давайте, я буду за вами ухаживать, — странной кривой улыбкой предложила «секретарша». Ромуальд так решил, что дама-бой секретарь этого офиса.

— Вы меня не узнаете? — спросил Ромуальда мужчина.

— Рад видеть вас, Эдди, — сказал Ромуальд. — Кто платит на это раз?

Ромуальд превосходно говорил на русском (окончил филфак МГУ), он свободно говорил и по-английски. Он был эстонцем — он не спешил говорить.

— Мой друг, — грузный мужчина любезно обращался с Ромуальдом. — Это я, Эдди Эдисон собственной персоной. Не стану вас долго держать в неведении. Нам понадобился ваш опыт в чеченской теме. Помнится вы прекрасно владели пером?

Ромуальд вспомнил, что Эдисон как-то изложил свою версию о летающих тарелках над Чечней. Статья была опубликована в № 51 журнала «Калейдоскоп НЛО» от 20 декабря 1999 года. Эдисон предположил, что появление над Чечней летающих тарелок стало предвестником большой войны.

— Дорогой Эдди, я не верю в сверхъестественное.

Толстяк Эдисон, резко крутанувшись на стуле, повернулся к Ромуальду спиной.

— Вы, мой друг, всегда работали как-то с прохладцей.

— Вы были недовольны моей работой?

— Диана, — позвал Эдди.

Вошла секретарша. И только теперь Ромуальд узнал в этой женщине Диану Ролсэн, американку, коллегу по перу и борьбе. Она сильно похудела и подурнела. Но выглядела ухоженно.

— Диана, расскажите коллеге вкратце, в чем будет заключаться смысл нашей борьбы.

Ромуальд неожиданно перебил Эдисона.

— Простите, Эдди, я бы просил говорить только по существу. Меня интересует работа. Я повторяю, ра-бо-та. Я ищу работу по профилю. И только.

Эдисон ухмыльнулся. Диана расплылась в кривой улыбке.

— Кофе?

Ему позвонили. Он уже спал. Абонент представился посредником заинтересованной стороны: «Если господин Альпенгольц примет предложение к сотрудничеству, то в аэропорту Таллинна его будут ждать билеты до Лондона в одну сторону». Он прибыл и узнал всех. Размешивая сахар в кофе, Ромуальд теперь ждал еще одного — Ризвана Ибрагимова, эксперта по Ичкерии. Эдисон — главный редактор. Они с Дианой — редакторы. Так представляли их коллектив на страницах альманаха «Чеченский феномен». Это было давно, в девяностых. Ромуальд почти забыл те времена. «Времена меняются», — подумал Ромуальд. И еще ему пообещали приличный гонорар.

Диана сообщила, что придумано запустить информацию на сайт «Кавказ». Сайт официально признан, как рупор чеченских сепаратистов. Герои продолжают сражаться за независимость Ичкерии. В связи с предстоящим принятием новой конституции ЧР предложено создать атмосферу правдивости.

— Мы должны напомнить людям, жителям Ичкерии, что же с ними случилось и что с ними хотят сделать, — сказала Диана, — что у России уже сформирован преступный план по организации и приведении в республике подконтрольной Москве власти. Власть, создаваемая в Ичкерии, получит конституцию, после будет избран президент, парламент. И тогда международные правозащитные организации будут вынуждены признать легитимность новой власти в границах России. Тогда всякая борьба в самой Ичкерии потеряет смысл.

— О какой борьбе ведется речь, Диана? — недовольно переспросил Ромуальд.

— Вы всегда проявляли излишний интерес к истине, Ромуальд.

— При чем здесь истина? Теперь две тысячи третий год. Не кажется вам, что время упущено?

— Да, времена меняются, — в голосе Дианы зазвучали металлические нотки. — Вас устраивает гонорар?

— Да. С чего начнем, Диана?

Диана прижала ладони к вискам.

— Как вам показался Лондон в снегу?

— С чего начнем?

Диана выложила документ.

— Вы, конечно, помните Ризвана. Он, к счастию, жив. Живет с семьей в Бельгии. Это он доставил нам важный документ. — Она пододвинула листки к Ромуальду. — Прочтите. Текст на русском уже растиражирован и переправлен на территорию Ичкерии. Нужно немного подработать, перевести на английский и разместить на сайте «Кавказ».

Ромуальд пробежал по первым строчкам.

— Еще кофе?

— Нет, Диана, спасибо. Я стану работать.

Ромуальд принялся вникать в тему.

«Памятка моджахедам и населению Чеченской республики Ичкерия». «Основные пытки, применяемые российскими оккупантами в ЧРИ и методика их преодоления».

Ромуальда передернуло. Он прочитал первую страницу, перелистнул — текст заинтересовал его.

«Стандартная схема допросов такова: побои, неизвестность, побои, допрос, пытки, допрос, неизвестность, пытки, допрос, вербовка. Общепринятый трюк русских на допросах — это показать папки и сказать, что они все про вас знают. Могут привести некоторые факты из вашей жизни, но даже факты не являются доказательством, если вы не признаетесь. Отрицайте все, что может нанести вред вам и другим. Смело утверждайте, что вас оклеветали и требуйте очной ставки с тем, кто это им сказал.

Помните, что если вы начнете говорить, то вам будет трудно остановиться. Думайте, прежде чем говорить. Не спешите с ответом, даже если вам задали простой никчемный вопрос. Притворитесь тугодумом, переспрашивайте. Попросите повторить вопрос и аккуратно задавайте встречные вопросы, вынуждая допрашивающего отвечать на ваши вопросы и объяснять свои. Что бы ни случилось, сохраняйте первую версию своего рассказа. Проявляйте гибкость и “понимание” их точки зрения. Особенно соглашайтесь с тем, что русские — великий народ, давший нам прогресс и культуру. Что Россия — великая держава, сопротивляться которой бесполезно, а в СССР жить было лучше, и все беды от распада Союза. Они это любят. Так же говорите, что это коммерческая война: из-за нефти, олигархов и НАТО. Смело ругайте евреев и “ваххабитов”, развязавших эту войну, чтобы ослабить Россию.

Вам обязательно предложат сигареты и водку. Постарайтесь мотивировать свой отказ нашими национальными традициями, а не религиозными. Если кафиры будут настаивать, закурите и выпейте. Аллах милостив к своим рабам.

Если ты моджахед, и тебя поймали, как говорится, с поличным, то лучше всего просто “отупеть”, предварительно намекнув им, что ваши родные могут дать за вас хороший выкуп, естественно, за здорового больше, чем за больного. Выкуп можно назвать сколь угодно большим, потом все равно вернемся к стандарту, но так можно смягчить первоначальный прессинг. В алчности и жажде дармовых денег этих свиней никто не сможет превзойти.

Попробуйте выдержать пытки в течение длительного времени и не сломиться. Не сдавайтесь, как можно долго, за это время моджахеды сумеют принять новые меры безопасности, перепрятать что надо и попытаются освободить тебя. Если ты чувствуешь, что нет больше сил, то прокуси свой язык. Для этого расслабь челюсть высунь как можно больше язык, затем сильно ударь ладонью в подбородок снизу вверх. На месяц твой допрос будет бесполезен. Иногда от шока можно и умереть, но это лучше, чем погубить братьев.

Главная цель кафиров — это подавление и уничтожение человека как личности. Самым распространенным способом сокрушения воли являются элементарные побои, культурно называемые русскими палачами “методом форсированного допроса”, когда сразу же начинают избивать жертву с особой жестокостью. Потом бросают в яму с нечистотами или засовывают в нишу на дне траншеи в эмбриональной позе. Или подвешивают так, чтобы носки касались пола, заставляя вас самому себе причинять боль.

Активно используется русскими при допросах электроток. После пыток электротоком всегда мучительно болят все мышцы и суставы. Некоторым на голову надевают ведро и подвергают воздействию электротока, при этом крик отдается в мозгу тем сильнее, чем сильнее человек кричит.

Очень болезненно внутривенное введение некоего препарата, который расслабляет мышцы и временно парализует их. Человек находится в полном сознании и ощущает свою беспомощность и надвигающуюся гибель. Когда появляется удушье, то требуют нужных показаний, угрожая повторным смертельным уколом. Люди со слабым Имамом испытывают при этом животный ужас.

Болезненно также впрыскивание под кожу или в мошонку эфира, вырывание ногтей или вкалывание иголок под ногти, точение зубов напильником, удары в пах.

Чтобы быстрее завербовать жертву, наряду с пытками иногда применяются унизительные оскорбления: угрозы “опустить”, макание головой в бачок с дерьмом, показывание сцен насилия над другими, засовывание в задний проход резиновой дубинки и изнасилование. Это заставляет человека остро почувствовать свою беспомощность. Но “опущенным” считается не тот, кто подвергся беспределу в такой ситуации, а тот, кто смирился с этим и не отомстил во сто крат больше. Нельзя, стараясь скрыть насилие, работать на кафиров. От Аллаха все равно не скроешь. Лучше отомстить и не бояться огласки.

Чтобы легче перенести пытки, можно громко кричать и стонать, как бы издеваясь про себя над палачами. Рекомендуется сосредоточить внимание на ярком ощущении боли, стараясь увеличить ее до максимума. При этом боль не воспринимается (“пережигание нерва”). Или самим вызвать резкую максимальную боль. Например, если вам вырывают ноготь, то лучше самому резко дернуть руку, чтобы боль была мгновенной. Постарайтесь также вывести палача из себя (плевок в лицо, удар), чтобы он переусердствовал и причинил бы максимальную боль сразу. Если вы воткнете своему палачу указательный палец в глаз и, согнув его, ухватитесь им за лицевую кость, то ваш мучитель будет беспомощней младенца и, ухватившись за вашу руку, будет визжать как свинья. Другой рукой вы можете добить его, пока не подоспеет помощь.

Сильные эмоции (гнев, ярость) приглушают боль».

Дочитав, Ромуальд собрался с мыслями и сделался несколько эмоциональным.

«Мир несовершенен, но это не удивляет. Мы привыкли к несовершенству мира, — размышлял Ромуальд. — Странный документ. Спецслужбы решили глумливо пошутить».

Ромуальд подумал, что вот кто-то умный смеется сейчас над ним, что он читает такие смешные документы. Нет, конечно, слова страшные, и категорически невозможны к ознакомлению широкой публикой. Ромуальд же всегда находил корень зла, — зло состояло в том, что данное руководство было наигнуснейшим издевательством над теми, кто еще сражается с «режимом оккупантов». Пытки известны широкой публике со времен инквизиции и еще раньше; пытки всегда были инструментом, боль — средством, нервы — объектом их применения. Шутка заключалась в том, что кто-то предлагает кому-то прокусывать себе язык. И терпеть, когда ему в задний проход будут вставлять резиновую дубинку, вырывать ногти, резать и бить током. Ради чего? Это вопрос риторический. Есть вопросы проще: кто и каким образом получил сведения о пытках в русских застенках — счастливый беглец из плена? Или какой-нибудь раскаявшийся палач бросился в редакцию «Нью-Йорк таймс» и подал прошение о помиловании в виде списка применяемых в Чечне пыток?

«Это все бред и непрофессиональный подход к вопросу, — думал Ромуальд. — Ни один человек из цивилизованного мира, к коему себя причисляют и чеченцы, не в силах выдержать пыток и издевательств. И самое нужное, что не посоветовал автор, — это застрелиться или взорвать себя гранатой. Или уезжать из республики на время беспорядков к чертовой матери, в конце концов!»

Ромуальд вдруг услышал голос внутри себя; голос будто шел не из сердца или мозга или легких. А шел из кишечника: «Многие оборотни научились управлять своими кровожадными наклонностями…» В животе стало покалывать и урчать. Голод! Ромуальд ощутил голод. И он подумал, что откуда-то уже слышал эту реплику, но не мог сразу вспомнить. Вдруг вспомнил: «Интересно, что едят оборотни? Мясо? Они воют или не воют? Они волки или люди? Господи, я не вижу смысла в прочтении этой брошюры. Мне кто-то подкинул идиотский текст. Я клюю на гнусную рекламу гнусного кино. Кто же любит из нас Америку?»

Ромуальд излишне переволновался, прочитав памятку «для моджахедов».

— Диана, кофе, please[2].

Раньше Диану можно было щипнуть за зад и не испытывать при этом гадливого чувства, что трогаешь полусгнивший поролоновый пуфик. Диана ссохлась в боках, заду и животе. Объемная грудь ее выглядела по-американски сексуально-расслабленно. Она все еще оставалась привлекательной женщиной. Ромуальд подумал, что ночь он мог бы провести с Дианой, если она не будет занята — иногда работа с таким ответственным материалом заставляла редакторов «Чеченского феномена» трудиться над текстами без выходных.

Диана принесла кофе.

Ромуальд стал переводить текст о пытках на английский. Сайт о борьбе против оккупантов станут читать во всем мире. Ромуальд напряг волю и перестал думать об американском кино.

И все же Ромуальд не смог не поразмышлять о «корне зла» так сказать в мировом масштабе…

Борьба с повстанцами не имеет правил и каких-то там моральных условностей. Американцы во Вьетнаме, в Корее, теперь в Ираке и Афганистане — разве не так действовали и действуют американцы со своими врагами — без суда и следствия. Разве не заявлял израильский «МОССАД», что станет искать и истреблять террористов и нацистов, где бы они ни прятались? Разве не заявляли евреи о мести за убийство соотечественников на Мюнхенской олимпиаде? Чем хуже или лучше русские? Евреи мстят нацистам за миллионы своих соплеменников, замученных в лагерях Гитлера. Русски мстят по-своему. Кто устанавливал границы и меры мести! Месть не имеет меры. За что он, Ромуальд, ненавидит Россию?.. Даже не так поставлен вопрос — а что есть Россия? Какую Россию нужно ненавидеть, а какую стоит изучать и восхищаться ею? Власть в России всегда была тупа: если не тупа, то бессмысленно жестока, более того, жестока к своим же соплеменникам. Эту русскую власть и ненавидят в цивилизованном мире. В лице же власти ненавидят и всю страну от Калининграда до Камчатки. И только умные, образованные в русской теме специалисты разделяют: власть ненавидят, народ презирают. Он, Ромуальд, иногда даже учился у русских упорству и скифской изворотливости. И еще понял Ромуальд — не чеченцы жестоки — да, они убивают, режут и отрезанные головы выставляют напоказ всему миру, чем мир и шокируют. Но русские обладают такой жестокостью, которая замешана на исторической тяге всякого русского к добру и справедливости. Разуверившийся же в светлых человеческих чувствах, русский обретает всю жестокость своих предков — холодную, расчетливую, не поддающуюся описанию. То есть такую, о которой скажет некий литератор: «Нет более страшного и хладнокровного убийцы, чем добрый человек, разуверившийся в доброте Бога». Русские даже молятся как-то обреченно: «Прости мя, Господи, ибо согрешил я и недостоин даже покаяния!» Их русская жестокость и страшна своей обреченностью — пониманием того, что они совершают смертный грех. Но не совершить его они уже не могут. И прощения им не будет. А так хоть и в омут с головой…

Почти в совершенстве владея русской речью, понимал Ромуальд, что европейцу невозможно объяснить — перевести — что же есть такое русская жестокость.

— Ромуальд, дружище.

Альпенгольц очнулся от тягостных и, может быть, таких лишних размышлений. И был благодарен этому толстяку Эдди Эдисону.

— Дружище, гонорары вам станут перечислять на счет в банке. Вы приняты на должность официально. Ваш профессионализм высоко ценится нашими партнерами.

— O,кей, — сказал Альпенгольц и показал главному редактору по-американски ровные белые зубы. — O,кей!

Так и случилось — работать они засиделись до глубокой ночи. Эдисон был как всегда неудержим в своих идеях. Диана таинственно улыбалась Ромуальду. Они выпили помногу кофе и скурили почти все сигары Эдди. Эдди стал мучиться, когда кончились сигары, и предложил посмотреть новый ролик, переданный им партнерами.

— Прекрасный материал, патриотический материал о борьбе комбатантов, — воодушевленно, невзирая на три часа лондонской ночи, произнес Эдди.

Ромуальд икнул. И снова раздались звуки из кишечника: «Многие оборотни научились управлять своими кровожадными наклонностями. Чувствуя приближение полнолуния, они просят тех, кто в курсе дела, надеть на них что-то вроде смирительной рубашки». Ромуальд поискал на столе, взял стакан с водой: «Нужно выпить, чтобы избавиться-ик от икоты». И выпил. Звуки прекратились.

Они стали смотреть ролик.

Ролик назывался «Лезгинка».

Начинался ролик с волчьего воя. Ву-у-у-у, ву-у-у-у. И вдруг: ба-бах! Рванулись фугасы под колесами бронетранспортера, полетели человеческие фигурки в воздух. И музыка. Отчаянная горская лезгинка! На сцене мальчик с орлиным профилем тонко вытанцовывал на мысках; в горящем Грозном танцует чеченец с автоматом; девочки с покрытыми головами на сцене идут в танце за мальчиком. И горящие русские бронетранспортеры. На огромной скорости несется машина. Бу-бух-х! Но машина проскочила, только края кузова обдало дымом и пылью. «Пронесло», — машинально подумал Ромуальд. Его захватил ролик, как может захватить человека настоящее, не киношное убийство. Ромуальд понимал, что каждый взрыв, отснятый боевиками и выложенный на экран, есть смерть людей. Но те люди пришли в Чечню не с добром, их должно было убивать. Но кто определяет, кого должно убить?.. Двое военных идут вдоль забора. Вдруг взрыв. Военных разрывает на части. И возглас: «Аллах акбар!» Сбитый вертолет. Тело летчика без головы. Иконка — брошенный на срез обожженной с выступившим вскипевшим салом шеи лик христианской Богоматери. Ромуальд содрогнулся, его затошнило. Диана поставила перед ним кофе. Кофе пахло жжеными зернами. Вот взрывается фугас под днищем русского бронетранспортера. Бронемашина подлетает. Страх! Страх и ненависть. Ромуальд зажмурился. Мальчик на вороном коне — наездник в черкеске гордо поднимает коня на дыбы.

Лезгинка.

Волчий вой.

Взрывы фугасов.

Утробные звуки то прекращались, то возобновлялись. Ромуальд трогал, мял живот; он начинал по-настоящему страдать, — ему казалось, что он по-настоящему страдает: «Но есть и другие оборотни, которых такое положение вещей не устраивает. Они не хотят себя контролировать и воспринимают свое проклятие как дар». «Проклятье!» — он почти жалел, что согласился работать с толстяком Эдиссоном и Дианой.

— Ну, как вам? — спросил после просмотра Эдди. Эдди всегда казался Альпенгольцу излишне эмоциональным. — Прекрасный патриотический материал. Люди станут скачивать и распространять.

— Эдди, вам не кажется, что такие видео… Извините, я слов не могу подобрать. Такие вот пропагандистские материалы лишь оттолкнут цивилизованное общество от темы борьбы.

— Ах, Ромуальд, — воскликнул Эдди. — Я так не думаю. А правила не мы устанавливаем. Правила игры есть правила игры и только. Русские устраивают парады, награждают своих солдат за убийства и грабеж. Почему чеченцы и мы не можем использовать этот видеоматериал в пропагандистских целях? «Посмотрите, как можно бороться с оккупантами! Они тоже уязвимы. Объединяйся, Ичкерия!»

— Через месяц в Чечне референдум, — спокойно произнес Ромуальд.

— Что, простите?.. Диана, кофе! Референдум. Да, хым. Ну что ж, нужно тогда сделать подборку статей и интервью первого президента Джохара Дудаева. Дружище, — обратился Эдди к Ромуальду, — вы займетесь? Понимаю, четыре часа ночи, вы устали.

— O,кей, Эдди.

Утром появился Ризван Ибрагимов. Он приехал из Чечни. На него смотрели как на героя.

— Как там, brother?[3] — спросил Эдисон.

— Нормально. Делаем движение, — ответил на русском Ризван. — O,кей, Эдди.

Ризван стал рассказывать, что же на самом деле происходило в Чечне накануне референдума.

— Народ, короче, не верит этой продажной власти. Я отвечаю за свои слова. Много, очень много людей хотят знать правду.

Характерный чечено-русский акцент всегда раздражал слух эстонца Альпенгольца.

Ромуальд оставил на столе архивный номер «Чеченского феномена» за девяносто шестой год, раскрыв журнал на странице с подчеркнутыми местами. И попросил прощения, что не может остаться еще сегодня. Он должен теперь выспаться, тогда они смогут много говорить о проблемах современной Чечни-Ичкерии. И говорить еще о Джохаре Дудаеве и современных лидерах. Ромуальд почти собрался идти: накинул плащ, взял кепи. Но перед уходом ненароком услышал, как Ибрагим рассказал о человеке из Турции, который пропал без вести, когда вернулся на родину в Чечню. Потом оказалось, что российские спецслужбы не просто убили его, но выставили, будто он был в группе борца за свободу Доку Умарова. К сожалению, западные СМИ, готовые уже были сделать громкие заявления о пропаже гражданина Турции, опоздали. В российском телеэфире прозвучало сообщение, что этот человек был убит в бою, у него нашли турецкий паспорт, назвали фамилию.

— Но этого не может быть, чтобы он взял оружие! — восклицал Ризван. — Он был честнейшим, честнейшим человеком. Он ехал, короче, домой в село, а его убили. И мы ничего не можем сделать. Эти русские собаки… Кто знает, где теперь будет похоронен несчастный Хамжед. Никто не поедет, все его друзья не хотят ехать в Чечню. Там идет беспредел! Хамжед был моим дальним родственником. Ничего, ничего нельзя было сделать. Эти собаки не выпускают людей живыми. Они озверели от пролитой невинной крови детей.

Ромуальд обернулся, спросил:

— Скажите, Ризван, разве, кто берет в руки оружие, нечестнейший человек?

Ризван не сообразил сразу, замешкался. Зацокал языком.

— Цо! Я не то имел в виду. Он, короче, был просто честным человеком. Отвечаю. Это я честно говорю вам, как есть на самом деле.

— Спокойной ночи, друзья, — пожелал всем Ромуальд.

Он ушел. Брел к гостинице по свободному Лондону и думал: «Про каких же детей Ризван имел в виду, когда говорил?»

Туман.

Лондонский туман.

И слякоть.

Как неловко бывает идти по слякоти, когда разъезжаются ноги, а идти нужно квартал-другой до гостиницы.

Лондон в тумане.

Снег тает, а по улице уже один за другим прокатываются автобусы со вторыми этажами и черными дверьми. Афиши на дверях: «Волки — ночные оборотни».

Полицейский в черной каске и черном плаще уныло провожает одинокого пешехода.

«Утро туманное… Так, кажется, поется в русской песне?» — Ромуальд, запахнувшись глубже в теплый плащ, брел не спеша.

Мальчишка-бродяга на теплых вентиляционных решетках кивнул Ромуальду.

Ромуальд подумал, что мальчишка станет просить денег. И подумал, что только в одной стране мира всегда останутся попрошайки: всякие нищие, убогие, юродивые — в России. Никогда в России не перестанут подавать. Волки, волки, волки… Кровь из человечьих ртов… Позывы внизу живота — так бывает, когда пучит от жирного.

— Вам плохо, сер? — участливо спросил полицейский.

Ромуальд как-то неловко присел на решетку. Мальчишка удивленно подвинулся. Ромуальд не знал, что ответить полисмену. И зачем он присел — может, просто он устал?

— Я просто устал, сер. Благодарю вас. Мне нужно идти. Я живу совсем близко, — ответил полисмену Ромуальд, встал и пошел.

Полисмен, вероятно, уловил его таллиннский акцент.

Полицейский не изменился лицом. И когда он что-то произнес в мальчишкину сторону, он тоже не изменился интонацией и лицом. И Ромуальду показалось, что если бы этот джентльмен в полицейском мундире обратился к королеве Великобритании, он бы и тогда не поменял бы выражение своего лица. «Законность и порядок!» — вот что было написано на его лице. Это относилось ко всем без исключения.

Ромуальд подумал, что он не хотел бы сейчас оказаться в России или Чечне. Но подумал, что ошибся с определениями: Чечня была и остается частью России. Это будет неизменным, но может измениться форма присутствия одного в другом. Что это будет за форма?..

Немного оставалось до гостиницы, — он уже видел вывеску, и ему показалось, что и на гостинице вывесили афишу с волками и людьми, — он обернулся. Полисмена не было. Тот, наверное, свернул за угол или сел в патрульную машину.

Лондонское устройство жизни так привлекательно покажется человеку образованному, высококультурному и законопослушному.

Вдруг у самого входа в гостиницу Ромуальд ощутил, что он падает: не просто падает, а летит с огромной высоты в пропасть. И когда он почти долетел до дна этой бездонной пропасти, он понял, что его ударили чем-то тяжелым сзади по голове.

Свет начал гаснуть.

Он лежал, уткнувшись лицом в холодную снежную кашицу.

Его обшарили ловкие руки: вынули из кармана бумажник, документы — но документы бросили обратно. Ромуальд видел перед глазами свой раскрытый паспорт — паспорт тонул в снежной лужице. Ловкие руки вырвали из-под Ромуальда портфель с незамысловатым набором командированного.

И Ромуальд лежал и засыпал.

Ловкие ноги быстро побежали прочь по снежной дороге.

Теплело.

Снег в Лондоне недолго лежит — быстро тает.

И еще полисмен.

Ромуальд потерял сознание.

Он бежал по гребню. За ним шла стая. Стаю вела волчица. Он оборачивался и видел ее оскаленную пасть. Он не мог оторваться от настигавших его волков. Но стая не нагоняла его. Внизу, в долине, текла Темза. На берегу стояли люди: полицейский, королева Великобритании, мальчик-попрошайка. Пассажиры двухэтажных автобусов, клиенты пабов, геи в розовом. Стая ждала, что он добежит до края гребня. И тогда… И он увидел Эдди Эдисона. Эдди держал плакат «Волки — ночные оборотни». Диана снимала платье, обнажая желтые плечи. Стоял запах жженых зерен кофе.

Сны. Его мучили сны.

В приличной лондонской клинике, куда определили Ромуальда, давали на завтрак овсянку на молоке. В клинике практиковали ведущие специалисты.

Эдисон навестил коллегу утром, сразу же, как ему сообщили.

— Дорогой Ромуальд, — Эдди Эдисон задыхался от волнения, — на вас совершено покушение. Мы это так не оставим. СМИ Запада отреагируют на эту злобную выходку русских спецслужб.

Ромуальда мучился кишечником. Он стеснялся признаться лечащему врачу, что от каши с молоком у него происходит вздутие: у всех от жирного, а у него пучит от диетического. Ромуальд наблюдал, как Эдди задыхался и брызгал слюной, думал, что у Эдди какая-нибудь скрытая форма астмы, или Эдди через пару месяцев умрет от рака гортани.

— Вы что-нибудь помните, может быть, вы запомнили нападавших? — продолжал тревожно брюзжать Эдди. — Мы будем настаивать на проведении тщательного расследования. Мы, мы привлечем Штаты.

Болела голова. Постель пахла универсальным средством для стирки и молоком.

Эдди ушел.

Ромуальд вздохнул с облегчением. И закрыл глаза.

В палате воцарилась тишина.

Ромуальд вспомнил одноклассника — красавца Аскольда. Они учились в одном классе в таллиннской школе в середине восьмидесятых. Аскольд имел несколько первых мест на крупных чемпионатах, и еще разные турниры и спартакиады были им с легкостью выиграны в девятом-десятом классах. Аскольд стремился быть первым. Он дрался с Ромуальдом за первенство в классе и за лучшую девочку, блондинку Астру. Аскольд побеждал. Когда его хоронили на старом католическом кладбище, то гроб не открывали. У Аскольда не было головы. Мало кто знал, что тело красавца Аскольда привезли смуглые люди; они взяли с его родителей сколько-то денег за доставку тела. Они сказали, что Аскольду отрезали голову проклятые русские. Был тысяча девятьсот девяносто пятый, зима. Родители Аскольда, его сестра Марта страшно переживали; одноклассники сестры перешептывались, что старшего брата Марты привезли с войны. Марта схватила кубок Аскольда за первое место, размахнулась и швырнула его в мусор. Кубок валялся в мусоре; на его боку был нарисован лыжник с винтовкой.

Тогда Ромуальд написал гневную статью в таллиннскую газету.

Там в редакции он и встретился с энергичным Эдди Эдисоном.

Англичанин с «грязным» английским Эдисон помахивал перед лицом Ромуальда газетой со статьей о бедном, бедном Аскольде и повторял патриотичным голосом, что они покажут этим русским.

Так Ромуальд стал работать на английскую разведку. На самом деле Ромуальд не знал, на кого он работает. Потому что Диана Ролсэн — женщина с формами — боролась за права человека и участвовала в антивоенных митингах по всему миру. Они все стали антифашистами — борцами за права угнетенных. Эта работа солидно оплачивалась. Когда Ромуальд приезжал в Таллинн к маме и делился с ней своими сомнениями, то мама говорила: «Русские — хорошие люди, они склонны к самопожертвованию. Ваш Эдди, когда он пришел к нам в гости, я решила, что он агент ЦРУ. Ах, но это фантазии советской старухи! Мы все тогда боялись ЦРУ и КГБ».

Ромуальд доверял матери и решил, что Эдисон работает на мировой империализм.

Ромуальду от месяца к месяцу повышали гонорары.

Это стимулировало.

Болеть Ромуальд не любил — с детства был энергичен. Но теперь нравилось. Он спал день и спал ночь и еще весь день.

В больницу к Ромуальду пришел инспектор. Ромуальда деликатно опросили.

Три дня пролежал Ромуальд в госпитале.

Он вышел на улицу и почти не чувствовал уже боли в голове, — немного тянуло в затылке справа, как раз в том месте, где и был нанесен ему удар неизвестным.

Ромуальд вернулся на работу.

Скоро его позвали в полицейский участок, где сообщили, что преступник задержан. Грабитель — бродяга, араб. В полицейском участке сказали, что арабов много в Лондоне, но это не значит, что все арабы являются грабителями и потенциально опасными элементами. Британия — цивилизованное государство. Преступник будет предан суду. И будет наказан по закону.

Эдди был расстроен. Диана пребывала в восторге, что вернулся Ромуальд — варила без остановки кофе. Эдисон предлагал Альпенгольцу сигары, много и эмоционально рассуждал о мягкости европейских уголовных законодательств. Неделю-другую все было вроде ничего. К началу третьей у Ромуальда начались боли. Он терпеливо употреблял обезболивающее, пил меньше кофе, почти не курил.

Со временем работа вошла в свой привычный ритм, как до девяносто девятого года, когда Басаев и Хаттаб напали на Дагестан.

Снова выпал снег.

Лондон укутали плотные туманы.

Ночами подмораживало — у берегов Темзы появлялся к утру тонкий ледок; черные буксирчики ломали лед без труда.

После трагического происшествия Ромуальд стал вести себя странно — порой неадекватно реагировал. Эдисон заметил в поведении коллеги истерические настроения; настроения выражались в излишне откровенных разговорах на политические темы.

— И что вы думаете, Ромуальд, об историческом походе Шамиля на Дагестан?

— Только то, что и все здравомыслящие люди: это было совершеннейшей авантюрой со стороны чеченцев. Или…

— Ну что же вы не договариваете?

— Или Шамиля Басаева спровоцировали. Вынудили скорее.

— И в результате гениальной операции русских спецслужб вся наша информационная деятельность перестала быть актуальной? Мировое сообщество увидело истинное лицо терроризма, было шокировано преступлениями против человечества. Ах, Ромуальд, — Эдди скривил гнуснейшую рожу, — я сейчас расплачусь.

— Не юродствуйте, господин Эдисон. А голова у меня и в самом деле стала болеть. И почти не перестает. Мне иногда кажется, что я теряю сознание. Господи, как расстроится мама.

Ромуальд схватился за виски и стал тереть их, что есть силы.

Эдисон изменил тон беседы.

— Простите, мой друг, простите старого шутника. Но вы же понимаете, что истинное лицо русского фашизма…

— Эдди, вы всегда путали понятия. Фашизм — это в первую очередь диктатура. Это террор в чистом виде, в фундаментальном понятии. Террор против личности и частного, субъективного мнения и взглядов. Террор, организованный личностью посредством деяний обезумевшей толпы против личности же. И в то же время фашизм — это власть капитала, власть силы. Пучок, связка — так переводится с итальянского fascik. Фасции, связка розг с воткнутым топором — символ магистратской власти, имперских традиций Древнего Рима. «Мы правы, потому что мы вместе». Фашизм — это помрачнение рассудка сразу больших масс людей — когда толпа начинает крушить все подряд, хотя бы и руководствуясь благими намерениям, например, отстаиванием прав и свобод коренного населения. Или идеями всеобщего братства и равенства. И т. д. Причины появления этого даже не политического, а в какой-то степени физического, биологического и математического феномена непонятны. Можете вы объяснить причину, по которой группа китов выбрасывается на берег? Или почему безобидный кузнечик в стае превращается в пожирающую все на своем пути саранчу. Их что-то провоцирует на такое поведение. Что же? Резонанс и индукция. Однако, — и это чрезвычайно важно в определении понятия «фашизм», — необходимо сначала задать колебательные движения — спровоцировать кузнечика, кита, человека, толпу. Фашизм — это реакция в первую очередь на нечто противоестественное природе и человеку — защитная, может быть, реакция.

— Увлекательно. Продолжайте, мой друг. Я слушаю, я весь внимания. — Эдди сузил взгляд. — Как вы образованны и подкованны!

— Фашизм… Кто только и как только не используется теперь этот термин. Нынешние политики и просто все кому не лень употребляют по разным случаям это понятие, — когда надо употреблять к примеру «тоталитаризм» или «национальная расовая нетерпимость». Или «шовинизм». Шовинизм — вот, что вы имеете в виду про русских. Это больше им подходит, хотя не точно, не точно… Великоросский шовинизм, который, кстати, так клеймили Ленин и Маркс.

— О, Ромуальд, да вы социалист?

— Бросьте заниматься демагогией! Итак, шовинизм. Разгоряченная фантазия толпы опять же… Патриотическое настроение воинственного характера, слепое чувство, но не доводы рассудка — это и есть шовинизм в фундаментальном его понимании. Это крайняя форма национализма — ненависть ко всем, кто говорит на другом языке, кто носит другую одежду, кто исповедует другую религию. Ленин определил так: «Шовинизм и в белых перчатках и при самых изысканных оборотах речи отвратителен». Но позвольте, мы обвиняем русских в шовинизме. А куда девать так называемый романо-германский шовинизм? Что это? Превосходство европейской культуры над всеми остальными: «Стремитесь быть похожими на нас — высококультурных, высокоорганизованных, высокодемократичных европейцев!» На самом верху находятся американцы и западноевропейцы, ниже народы Восточной Европы, еще ниже русские, китайцы и т. д. до папуасов из Африки. Это почти космополитизм! Да-да. И хотя космополитов часто противопоставляют националистам, выступающим за сохранение и разделение наций, — вспомните, Вавилонскую башню! — но можно и сказать, что всякий романо-германский шовинист есть космополит в своем истинном определении.

— Это серьезное обвинение всей западной демократии. Это вызов?

— Ну, перестаньте же, господин Эдисон. Я рассуждаю. Шовинизм. Полумифический солдат, ветеран наполеоновских войн Никола Шовен преклонялся величию своего императора. Он стал прообразом героя в комедии братьев Коньяр, которые сделали своего Шовена «зеленым» агрессивно-воинственным новобранцем, не нюхавшим пороха. Производным от его именем и стали в дальнейшем обозначать те или иные проявления националистического экстремизма. А реальный настоящий Шовен был старым солдатом гвардии Наполеона, прошел со своим императором тысячи военных верст, прежде чем стал поклоняться гению Наполеона. Поверьте мне, Гитлера лет через сто станут почитать, как национального героя Германии.

— Берегитесь, Ромуальд, гнева еврейского конгресса.

Но Альпенгольц, распалившись в своем монологе все больше, не замечал или не хотел замечать смены настроения у собеседника. Эдисон выглядел и не встревоженно будто, но стал нервно крутить в руках сигару. Раскрошил, бросил прямо под ноги себе, взял другую.

— Шовинизм для русских есть нечто другое, что мы все привыкли понимать — в ином понимании может быть использован русскими. Как, например, в определении некоей имперской политики русских и России, в частности, политики внутренней колонизации. Это понятие вам о чем-нибудь говорит? Ну да, простите, вы же не историк и не политический архивариус. Русский, великоросский шовинизм — несомненное зло. Но зло, может быть, закономерное, вытекающие из каких-либо исторически сложившихся условий существований этого государства-монстра.

— О, Ромуальд, как громко и заумно.

— Но, Эдди, почему русские не могут быть шовинистами?.. Или ксенофобия. Вот выдумали страшилку.

— Да вы, Ромуальд, еще и антисемит?

— Идите к черту. Просто ксенофобия переводится на русский, как «боязнь чужого». Отчего же вам позволено боятся русских, ненавидеть их, но сами вы тут же становитесь в позу, когда русские, в свою очередь, проявляют нетерпимость к инородцам и совершенно разумно боятся присутствия вблизи своих границ мятежного чеченского войска?..

На этом разговор оборвался. Эдисону позвонили. Он вышел из комнаты. Ромуальд устало потянулся к чашке. Остатки холодного кофе не взбодрили, но стало горько во рту на языке.

Когда вернулся Эдди, Ромуальд жаловался ему на боли.

Эдисон предложил сделать необходимые обследования.

Так проходили дни и ночи.

Альпенгольц и после часто дискутировал на темы социальных преобразований и устройства жизни европейского общества, работал при этом как сумасшедший — по пятнадцать часов. Эдди не склонен был к сантиментам, но в такой ситуации думал, что с его другом случилась беда. Они спорили помногу времени, и споры их заканчивались унынием. Выводы пугали обоих. Эдисона в том смысле, что могут быть затруднения в работе.

Эдди Эдисон много курил гаванских сигар.

— Что так взволновало вас, мой друг? Вы губите себя, отдавая всего себя работе. Расслабьтесь, расслабьтесь! Сходите в кино, в конце концов. Как вам Диана?

Ромуальд пропускал мимо ушей навязчивую доброжелательность Эдисона. Эдди не умел быть искренним, даже когда желал этого.

— Я в порядке, Эдди. Вы как-то назвали меня антисемитом. При чем здесь еврейский вопрос? Давайте еще коснемся классовых разногласий… Я говорю с вами вполне откровенно. Стал, знаете, задумываться.

— Это и пугает, — под нос бурчал Эдисон.

— Что? Я не расслышал. Так вот что я хотел обсудить: вы говорите, ну не говорите, так думаете, что я проявляю излишнюю лояльность к русским. Дело не в русских. Я эстонец. И я не могу быть за русских и на стороне русских, потому что я эстонский националист и ненавижу ту форму государственного насилия, то есть власти, которую навязали Эстонии коммунистические деятели Советского Союза тире России. Да, я ненавижу за это русских. Но тех ли русских я ненавижу, о которых думаете вы?.. Я учился в Москве. Моей первой любовью была русская девушка из Ленинграда. Мне пришлось уехать, когда пришло время, когда моя родина получила свободу. И я был одухотворен той свободой, и я забыл о своей студенческой любви — Арбат, Воробьевы горы и Лизу. Ее звали Лиза, но это, в сущности, и не имеет значения в контексте нашего спора.

— А мы спорим?

— Простите, Эдди, но вы не так хорошо владеете русской речью, поэтому можете понять меня дословно, то есть не в том смысле, в котором я хочу донести до вас мои мысли. Можем, если желаете, перейти на английский.

— Давайте на русском. Мне полезно потренироваться. Ромуальд, дружище, я повторюсь, — но, может, вам стоит пройти обследование головного мозга? Милейший Ромуальд, вы пугаете меня — теперь вы еще и националист! И как вы точно разделили понятия — шовинизм, фашизм. Как легко оправдываться за содеянные злодеяния субъективными определениями понятий. Я не имею в виду вас, а в общем я имею сказать.

— Что тогда вы имели в виду, когда завели разговор о нападении на Дагестан?

— Что? То, что это был еще один этап борьбы.

— Вы специально провоцируете меня на откровенность, господин Эдисон. Ну что же. Вот мои доводы в защиту русских. У них не было выбора.

— Прекрасный довод. Хм.

— Да, нападение было спровоцировано. Шамиль Басаев не борец за независимость Ичкерии, а средство, так сказать. Именно средство. Он был впущен в Дагестан русскими беспрепятственно. Мы это прекрасно знаем. И выпущен был после завершения своей миссии тоже совершенно беспрепятственно. Что русским, что у них погибло столько-то солдат! И аналогично: что Белому дому, что в Ираке и Афганистане погибло столько-то морских пехотинцев! Да, Эдди, я имею в виду геополитические интересы всякого государства. Когда на повестке дня стоят геополитические вопросы, то никто, поверьте никто… даже папа римский, не задумываясь, бросил бы в адское пламя тысячи и тысячи рекрутских душ.

— Не богохульствуйте, о, эстонец!

— Постойте, а где Диана? Я не вижу ее. Я чувствую сильные боли. Вот уже темнеет в глазах!.. Нет, стало легче. Я не чувствую запаха жженых зерен кофе. Где же наша американка?

— Она на митинге в защиту прав.

— А-а, на работе.

— Она верит искренне в правое дело антифашизма.

— И я верю, когда мне платят за мою веру. Вера тем сильнее, чем стабильнее финансовая сторона идеи. Боже, моя голова!..

Эдисон откусил и выплюнул на пол кончик сигары.

— Итак, Басаев, — продолжал Эдди. — Кто же он по вашему мнению?

— Отброс общества. Выродок. Вы не помните, как он начал свою карьеру? И где? Ах, забыли… В Абхазии в девяносто втором, когда резал грузинские головы. На чьей же стороне эта сволочь воевала? На стороне абхазов. А кто поддерживал абхазов? Россия. Есть еще вопросы?.. Но эта сволочь отбилась от рук, стала требовать много, много, очень много мяса. И ей указали на свое место в иерархии насилия. Тварь стала кусать хозяев. Но тварь продолжала любить деньги. Сколько стоил поход в Дагестан? Боже мой, не дороже тех солдатских жизней, что были загублены; не дороже душ тех безграмотных крестьян из горных сел, вставших под знамена Басаева и Хаттаба. И мы потеряли тогда работу. Вы ведь помните, Эдди?.. Так за что же я должен любить эту сволочь?! Басаев знал, знал, к чему приведет его «освободительный» поход. Он абрек и сын абрека! Вы знаете, кто он? Он потомок безродного племени, безыдейного племени абреков, проклятых своим же народом. И мы попали под раздачу!.. — Ромуальд перешел почти на крик: — Где мои деньги? Где мой новый дом, который я не успел достроить? Где мои неоплаченные любовницы и любовники?!

— Ромуальд, вы гей?

— Подите к черту.

— Вы сошли с ума. Нам нужно работать. Оставим этот спор.

— Эдди, у вас остался коньяк? — Альпенгольц выглядел жалко. — Я, кажется, превращаюсь в плебея от политической журналистики. Кстати, как вам показались мои переводы?

Эдисон вытащил из-под стола полбутылки шотландского виски.

— Виски, сер?

— Басаев сломал мою жизнь. Я так и не достроил дом.

Эдисон разлил по стаканам.

— Выпейте, Ромуальд. Басаев сломал не только вашу жизнь.

Сгустились сумерки. Двое мужчин за столом сидели в свободных позах: один развалился в кресле, подперев ладонью щеку. Другой время от времени неистово тер виски. Включили настольную лампу, тяжелый смок стоял в комнатах и коридоре офиса. За окном мерцали огни широкой площади. Машин в центре Лондона было немного, слышалась сирена — скорая или полиция.

— Откройте форточку, Эдди. Мы задохнемся.

— Что получилось у нас?

— По-моему, все актуально в связи с происходящим референдумом. Я предположил, что пользователям сайта будет небезынтересно ознакомиться с подобранным мною архивным материалом.

— Вы позволите? — Эдди повернул к себе монитор. — Это уже в сети?

— Да, в сети… Боже, боже, я схожу с ума от боли. У вас нет обезболивающего?

— Только виски.

— Дайте.

Эдисон протянул бутылку. Ромуальд отхлебнул солидную порцию. Он закрыл глаза и откинулся на стуле, вытянув в проход ноги.

Эдисон стал читать.

Это была на первый взгляд хаотичная подборка статей и высказываний первого президента Джохара Дудаева.

Эдисон читал выборочно.

«Интервью газете “Бостон Глоб”. 18 июня 1995 г. Вопрос: Господин президент, вам достаточно известна московская политическая кухня. В связи с этим нашим читателям хотелось бы знать именно ваше мнение по поводу того, какие политические процессы происходят ныне в России?

Ответ: Если ответить коротко и емко, то можно сказать, что Россию охватил тотальный кризис. Кризис затронул высшие эшелоны российской власти, поразил политическое руководство страны, пронизал всю иерархию исполнительной власти. Состояние экономики в России нельзя охарактеризовать иначе как параличное. Кризис демократии, кризис в социальной сфере. Кризис культуры, кризис идеологии. И т. д.

С точки зрения диалектического материализма кризис не может быть абсолютным. И в этом плане в России имеются свои прогрессивные движения, правда, весьма сомнительного порядка. Сегодняшняя Россия отличается небывалым ростом криминальности и масштабами преступлений. Недосягаемо для других стран высоки достигнутые русскими уровни наркомании, проституции, детской преступности. Уж о повальном пьянстве и хроническом алкоголизме и говорить не приходится. Такие, с позволения сказать, “достижения” не украшают никакую страну, и в любом нормальном государстве руководство, допустившее это, либо само бы ушло в отставку, либо его бы заставили уйти, вследствие действия хорошо налаженных институтов демократии. В России же пока возможны любые беззакония.

Кризис духовности, нравственности, патриотизма — вот далеко не полный перечень “трудноизлечимых болезней” нынешних россиян. И это тот базис, на котором успешно взращиваются фашизм, терроризм, бандитизм, шовинизм. И многое другое, что в России сегодня возводится в ранг государственности и становится государственной политикой.

Интервью газете “Бостон Глоб”. 15 июля 1995 г. Вопрос: В последнее время наметилось обострение проблем в российско-западных и российско-американских отношениях. При этом довольно часто связывают это с войной в Чечне. Вы, как бывший советский генерал, хорошо знаете Россию изнутри и можете сказать американцам много интересного, чего мы не знаем или до конца не понимаем.

Ответ: Для большинства россиян на протяжении всей их истории абсолютно не было важно, кто стоит у руля их государства: “помазанник божий”, “коммунистический генсек” или “алкоголичный президент” — все одно — Император. Русские не приучены участвовать в реальных выборах руководителя страны. Русские никогда не жили по законам, они так и не научились быть законопослушными, потому что их все время приучали обходить закон и бояться своего императора. В отличие от Запада, где много веков формировались и совершенствовались демократические институты, приобретался правовой опыт и существует верховенство закона, в России просто нет и не могло быть такового. Здесь каждый уважающий себя новоиспеченный лидер считает своим долгом навязать стране очередную “его конституцию”, “его идеологию”, “его единоличное право”.

Несмотря на изменчивость идеологической оболочки, как то, “царизм”, “большевизм” или “демократизм”, сердцевина ее, определяющая сущность остается одной и той же — это “руссизм”. “Руссизм” это особое духовное состояние российского раба. Россияне настолько привыкли к рабскому существованию, что иного себе и не представляют. Меняется лишь форма рабства, степень и уровень государственной рабской зависимости. Рабская душа, покорность силе, труд из-под палки, уничижительное отношение к другим нациям, продажность… вот далеко не полный перечень характерных составляющих “руссизма”.

Особую ненависть вызывает у холопа самостоятельный независимый и горделивый человек. Длительные гонения, притеснения, поражение в правах, репрессии и геноцид не сломили волю и дух чеченского народа. Наоборот, это только его закалило, заставило приобрести и укрепить выносливость, адаптацию, предприимчивость. Именно такие качества, помноженные на природную чеченскую интеллигентность и силу духа, жажду к знаниям, генетическое стремление быть в лидерах, позволило чеченским сыновьям занимать высокие позиции в обществе, давно ими заслуженные. Вот почему чеченцы так не угодны для российского “руссизма” и российских “русистов”. Да что там чеченцы, вспомните, как затравили до смерти такого гиганта гуманиста, как Сахаров.

В России от “первого лица” зависит практически все, правда, при одном условии, если он прочно стоит на позиции “руссизма”. Изменить его волю или окончательно принятое решение, особенно когда он чувствует себе уверенно и не чувствует угрозы своему трону, почти невозможно. События последних месяцев вокруг Чечни убедительное тому свидетельство. Ни резкие выступления общественности, ни слезы солдатских матерей, ни юридические заявления об антиконституционности действий президента РФ, ни осуждение мирового сообщества, ничто не имело сколь значимого воздействия на Б. Ельцина. Русский народ своему правителю может простить все, но только не отход от идей “руссизма”.

Единственное, что может эффективно отрезвлять “русистов”, — это сила. Дерзкий рейд диверсионной группы Ш.Басаева в Буденовск наглядный тому пример. Если бы мы сложили оружие и сдались еще в декабре девяносто четвертого, я при полном убеждении, что сегодня от чеченцев не осталось бы и следа.

Мирное время противоестественно для холопской России. Если “вражеский” объект долго отсутствует, если нет очередных победных внешних походов, если нет внутренних еврейских или кулацких погромов, если сатане негде попить крови, если нет возможности снова кого-нибудь пограбить, обогатиться, мародерничая, если негде выплеснуться “русизму”, то это и только это чревато выступлением российского народа против правящего режима. А в России всегда правил и ныне правит режим. Даже Запад сейчас признал, что Б. Ельцин и его окружение исчерпали тот незначительный запас демократии, который они использовали для захвата власти, и усиленно форсируют новый вид тоталитаризма.

Западные эксперты прекрасно понимают, что пока «руссизм» не будет в корне изжит, Россия всегда будет представлять реальную угрозу народам мира. Это очень важный и определяющий критериальный подход при оценке российско-западных или российско-американских отношений. Поэтому, публично и официально поддерживая Б. Ельцина и его политику, негласно и неофициально Запад и особенно США и Германия ведут активные действия на дальнейшее ослабление и развал России. Вот почему, будучи прекрасно информированы о чеченском военном потенциале, о воле и свободолюбии чеченского народа и о его способности длительного партизанского противостояния российским войскам, лидеры западных государств, очень искусно поощряя чеченскую авантюру кремлевского руководства, подталкивают Россию к своему гибельному краху.

Для ФРГ, у которой в будущем году кончаются 50-летние обязательства не иметь собственные полномасштабные вооруженные силы и которая сейчас стремится занять лидирующие позиции в западном мире и выдвинуться на уровень США, нет более важной и первостепенной задачи, как превратить Россию в свой слаборазвитый сырьевой придаток. Германия уже сегодня много сделала, чтобы Россия впала в экономическую кабалу перед ней. Многие высшие российские офицеры давно уже негласно работают на немецкую военную машину. Фактически для ФРГ это бескровный национальный реванш за все проигрыши во время Второй мировой войны.

У Франции и Англии свои стратегические интересы в России и свои счеты с ней. Что же касается Японии, то эта страна готовит и еще преподнесет свой смертельный сюрприз для России. Японцы вовсе не та нация, что умеют забывать и прощать, но это нация, которая умеет ждать удобного случая для нанесения ответного удара.

Я не знаю, чьи именно действия будут окончательно гибельными для России как империи, но при полном убеждении, что в качестве похоронной команды непременно выступит Китай».

После Китая Эдди резко отвернул от себя монитор.

Может, так сталось, что Эдди устал читать, потому что много раз все это читал и слышал; или его сморило — дело шло от глубокой ночи к утру. Он зевнул и, потянувшись за сигарой, вдруг зацепил рукавом чашку и сбросил ее на пол: чашка разлетелась вдребезги — размазалась по полу кофейная гуща.

— Ромуальд, смотрите, можно погадать на кофейной гуще. Смотрите, смотрите! Что же нам скажет колдовское кофе шалуньи Дианы?

Ромуальд очнулся, тяжело посмотрел на пол и подтянул ноги.

— Вы, Эдди, забрызгали мне брюки.

Эдисон задумался.

— Знаете, Ромуальд, ходят разговоры на разных уровнях, что русские сожалеют о ликвидации Джохара Дудаева. С ним можно было вести конструктивный диалог.

Альпенгольц потер штанину о штанину.

— Чушь! С Дудаевым русские никогда бы не договорились. Русскими была провернута такая афера. Простите за вульгарность в оценке политических событий. Это была гениальная операция по приведению целой республики к повиновению. Браво, спецслужбы и аналитические умы политмахинаторов! Хотя, они не шулеры — они игроки по-крупному. Знаете, что такое русская рулетка? Так вот они сыграли в нее. Но знаете, что важно? В русскую рулетку принято играть так — в барабан заряжается один патрон, барабан крутится, потом на удачу вы стреляете себе в висок.

— О, Ромуальд, вы предлагаете мне испытать судьбу?

— Я не касаюсь сейчас персоналий. Кремлевские игроки — отчаянные рулеточники: они же из полностью заряженного барабана вынули лишь один патрон; и вот представьте — эта пустышка и пришлась им в висок.

— Как говорится, умом Россию не понять?

— Не так теперь говорят, а так: «давно пора, е… мать, умом Россию понимать».

— О, Ромуальд, вы в совершенстве владеет русским матом!

— Могу дать вам пару уроков.

По коридору кто-то прошел. Эдисон повернулся к двери.

— Диана.

Вошел чеченец Ризван Ибрагимов. Он выглядел возбужденным, больше встревоженным.

— Здравствуйте, господа. Есть новости. Наш сайт, короче, пытаются заблокировать русские спецслужбы. Но ваш прекрасный материал о великом Джохаре уже возбудил в умах русских противоречия.

Эдисон наморщил лоб, чтобы понять смысл: чеченец Ризван по-русски изъяснялся чуть понятнее, чем на английском.

— Что же еще? Кто-нибудь пострадал из ваших братьев? — с участием спросил Эдди.

— Нет, к счастью, нет. Но мунафики (предатели веры) протащили свою конституцию. Я знаю доподлинно, что на голосование не пришло много народу. Люди знают правду. Но было подстроено, подтасовано.

Эдди посмотрел на часы. Было восемь утра. Они опять просидели всю ночь. В комнате пахло виски и гаванскими сигарами. Эдди спрятал бутылку под стол, заметил, как Ромуальд печально проводил жест взглядом.

— Конституцию утвердили. Но борьба, короче, не закончена. Принято решение о продолжении функционирования корпункта в сопредельной Чечне республике. В Ингушетии много наших братьев. Они помогают нам в нашей борьбе. Это законно.

Эдисон стал торжественным.

— Что же, Ризван, а если вам придется возглавить эту борьбу?

— Мне уже поступило указание от наших лидеров. Это почетно для меня. — Ризван выглядел очень гордым, но выглядел и усталым.

* * *

Волчья стая — идеальная машина смерти.

Зима.

В горах долго не отступает зима.

Это лучшее время для охоты: крупные животные вязнут в снегу, ломая хрупкий для их тяжелых копыт наст; волки неотступно следуют за добычей, опустив морды, раскрыв горячие пасти.

Ее предки пришли в эти края с далекой речки Хулхулау. Ей посчастливилось дожить до зрелых лет. В свирепых битвах с волками, обитателями этих мест, Одноухая и ее вечный спутник Большой Ву закалились. И жестокие шрамы скрывала густая рыжая шерсть. Они родили свое потомство: молодые волчицы привлекали одиноких скитальцев, самцы стали воинами и охотниками. Стая разрасталась. Теперь волки Хулхулау были сильны как никогда. Кровожадность и свирепый нрав их предводительницы не оставили шансов соперникам. Слабые особи покинули эти места. Харачойские горы стали законными владениями стаи Хулхулау.

Волчица бежала по следу, прижав уши и вытянув палкой хвост.

Они старели…

Большой Ву, мчавшийся за своей рыжей королевой, был уже не так резв — седина, проступившая на его рыжей шерсти, становилась все заметней. Но молодые волки-охотники не забегали слишком вперед, уважая седину Большого Ву.

Давно было установлено правило: пастухи из Харачоя признали в Одноухой не просто свирепую волчицу, но мудрую правительницу. Она не трогала их овец. Пастухи, прислушиваясь к волчьему вою, узнавали по голосам и Одноухую (они так и прозвали ее между собой) и ее друга — большого волка, названного ими Ву. Волчица имела странный характер — она была любопытной, а может быть, наблюдательной. Но как-то, когда в этих местах случились страшные события, и люди стали убивать друг друга, многие видели на гребне волчий силуэт. Люди следили за волком через оптические приборы. И каждый раз они признавались друг другу, что это один и тот же волк — одноухая волчица. Что влекло ее к людям? Кто знает… Волчица могла часами наблюдать, что происходит в долине. И пастухи останавливались и некоторое время смотрели на волчицу; воины с оружием не решались выстрелить в нее — ни один человек не поднял дула в сторону рыжей волчицы. Кто-то предположил, что это горный дух, перевоплотившись в рыжую тварь, следит за людскими делами. Кто станет не верен долгу и своей земле, будет проклят и умрет дурной смертью.

И один все же выстрелил.

Но в последний миг волчица почувствовала опасность, метнулась в сторону.

Волчица увидела стрелявшего, — она заглянула ему в глаза перед самым выстрелом. Черный человек, так непохожий на пастухов и крестьян из горного селения Харачой, встретившись через оптические приборы своей винтовки с глазами волка, дрогнул. И промахнулся, лишь отстрелил волчице ухо.

Волк никогда не смотрит на человека, он смотрит сквозь него.

Черный человек страшно ругался на непонятном местным пастухам восточном языке. Люди — воины, что были с ним, отвернулись от него. Некоторые захотели убить черного человека. Но он был другом и братом вожака человечьей стаи, и он мог зайти в дом к пастуху и потребовать у него женщину — дочь или сестру.

Пастухи сказали, что теперь их земля будет проклята. Дух леса станет мстить.

Но Одноухая не знала всех тонкостей человеческих отношений. Она была зверем, всего лишь диким волком.

Она побежала прочь.

Она не ушла далеко. Люди оскорбили ее чувства, и она пришла обратно к окраинам Харачоя. Два огромных горбатых пса, охранявшие кошару, почуяли ее запах. «Кавказец» понесся на запах волка. Но странное дело, пес вдруг сбавил бег. Пошел. Остановился. Повел носом. Этот запах не оставлял ему шансов… Волк с наглым видом стоял, высоко подняв морду и хвост. Волчица. Она звала и открыто предлагала себя. Как было поступить угрюмому «кавказцу»?.. Пес подошел ближе: губы его подрагивали, обнажая огромные клыки волкодава. Пес приблизился к волчице. Та завиляла хвостом. Животные обнюхались. Волчица вдруг развернулась и небыстро побежала. Пес оскалился. Она остановилась, повернулась мордой в его сторону, призывно помахивая хвостом: «Ну, пошли же. Ты не представляешь, что тебя ждет, глупенький мой». Пес побежал за ней. И через некоторое время он бежал с ней рядом, повиливая хвостом. Они недолго бежали. На поляне все и разрешилось… Десяток волков стаи Хулхулау кинулись на «кавказца» из засады. Волчица первой вцепилась псу в горло, и в несколько секунд громадный волкодав из села Харачой был разорван волками на части.

Большой Ву занял свое почетное место вожака. За ним в след теперь бежала волчица Одноухая. Волчья стая Хулхулау настигала обреченных на смерть лосей.

После сигнала о начале «движения» Макогонов неотрывно наблюдал за дорогой. Прошла всего одна машина, черная «Волга», в сторону Харачоя.

— Мельник, номера?

И снова ни шороха, ни звука на мусульманском кладбище. Только пики «неотомщенных». Вдруг истошно залаяла собака. Макогонов сразу не разобрал откуда. Но очень близко.

— Вот тварь, святое место пришла поганить. Мельник, видишь?

— Нет пока… Вон, вон, вижу. Правее, за поваленной плитой.

Паршивая собака охрипла от лая, стала подвизгивать и аж захлебывалась.

Макогонов достал короткоствольный бесшумный пистолет. Раздался глухой хлопок. Короткий взвизг. И снова затихло все в округе.

— Сколько прошло? — спросил он Ускова.

— Пятьдесят минут с начала «движения». По времени Дышне-Ведено прошли.

— Значит, в Харачое и на базе уже оповещены.

Операцию готовили на скорую руку, времени не было на проверки и подстраховки.

Метка разводил руками: сведения поступили, и не его вина, что события происходят вот так сразу. Перед выходом Макогонов долго изучал карты и аэрофотоснимки местности. Если брать проводника, то это смешно даже подумать: во-первых, проводника свои же потом «кончат», в деревне не скроешься; во-вторых, проводника после пришлось бы самим «хлопнуть».

До начала волчьего гребня дошли уверенно.

За гребнем был спуск на Харачой.

Спирин во вторую кампанию воевал в этих местах.

— Там плохие места, — говорил Спирин. — Волчьи.

И шел дальше с остальными.

Макогонов вспоминал Штурмана. Жалел, что товарищ его, хоть он и был из смежной «конторы», не с ними теперь. И что со Штурманом было бы яснее и определенней. Метка был молод. Не хватало ему опыта. Макогонов убедился, что молодой опер дела устраивает обстоятельно, хотя и напускает много туману.

— В общем так, Василий Николаич, — говорил Метка, — вот фотографии. — Он выкладывал перед разведчиками снимки. — Но важней всех вот этот… Наш «клиент» очень, очень важный. Ну, вы понимаете, по моему профилю — по информационной войне.

Макогонов не сильно разбирался в войнах, где вместо автомата и мины противниками использовались слова литературные и нелитературные. Крепко сказать Макогонов умел — сказать так, чтобы у личного состава не оставалось сомнений в правоте командира и верности выбранного им решения. С противником Макогонов предпочитал вести диалог одиночными выстрелами или короткими очередями.

— Василий Николаич, вам с вашей группой нужно подойти к селу с восточной стороны, занять позицию, где есть хороший обзор долины. С запада к Харачою двинутся «вованы», их спецназ. Выходить нужно ночью, чтобы к рассвету добраться. Мы, то есть основные силы, когда двинемся — это будет время «икс». С этого времени и считайте… от поворота на Элистанжи до Ведено минут тридцать ходу. Группа собирается с ССГ-4: «тяжелые», ОМОН, армейцы с броней. В общем, как всегда «сборная солянка». Большая вероятность, что боевики постараются проявить себя на вашем участке. Они постараются отвлечь. Но отвлекаться нам нельзя!.. Базы их известны, и если бы суть заключалась только в уничтожении этих баз, задача так сложно не ставилась бы. Основные силы будут производить зачистку — большой «шмон» по селу. И это тоже отвлекающий маневр. Нам нужно вспугнуть «клиента». Чтобы он поверил и засуетился бы. Тогда человек, которого мы ждем, должен будет искать лазейку, чтобы выбраться. Когда мы пройдем Ведено, всем станет ясно, что колонна идет именно на Харачой. Боевиков предупредят, начнется движение еще до нашего прихода.

— Тут главное — не упустить момента. — Макогонов вглядывался в фотографии. На одной из них был цивилизованного вида мужчина: в галстуке, с чемоданчиком в руке. Внешность совсем даже и не кавказского типа. Значок был прицеплен на лацкане. Макогонов пригляделся.

— Волк.

— Что?

— Значок у него на лацкане. «Волк». В первую войну Дудаев издал указ, в котором запрещался отстрел волков под страхом тюрьмы. Они себя считают волками.

— Да, интересно, Василий Николаич… но я продолжу. Вам нужно выбрать несколько позиций. Одну на перехват.

— Я понял, брат, хоп!

Макогонов так начинал обращаться к товарищам по оружию, когда «брал след», когда, заразившись идеей, уяснив задачу, уже вел себя как горный волк, взявший лосиный след.

— Вот тут, — Макогонов указал на карте, — здесь старое мусульманское кладбище. Но чуть дальше на север есть участок дороги: там лес подходит к асфальту вплотную. Дорога делает крутой поворот, так что из села не видно. Тихо подошел к дороге, дождался клиента, и ауфвидерзеен.

— В смысле? — Метка еще не привык к манере Макогонова объясняться.

— Отработать клиента и чисто уйти.

— Понятно. — Метка как и другие заражался энтузиазмом Макогонова. — Сто процентов, что наш «клиент» в районе Харачоя. Он должен идти от Шамиля с материалом для своей «конторы».

— Сайт «Кавказ»? — показал осведомленность Макогонов.

— Да.

Так вроде все было сказано ясно и понятно. У смежников фебсов были свои «заморочки». Армейская разведка действовала проще, но и жестче, — времени у разведки не было на демагогию и стрельбу словами.

— Я «Утес» возьму, — сказал тогда Макогонов. — И миномет.

Так наскоро операцию и начали.

Благо туманы легли.

Время было еще холодное. И вроде рано было туманам. Тем более ж в осень бывают туманы. Но будто кто крепко молился за разведку. Или в горах боевики проспали, чтобы помолиться своему богу хорошенько. Вот туманы и легли.

Рассвело.

И стало теперь не синим вокруг, а все окрасилось в матовую голубизну.

И слышно было, как грохочет речка по валунам. Валуны стоят веками на своих местах. Воды бегут и прибегают все новые и новые. И тех самых вод, что текли вчера, не будет уж никогда.

Макогонов, когда перебирался через речку, как-то машинально задумался о вечном.

Подумал, что надо в казарменном помещении, где проживал личный состав, повесить пару новых плакатов, раскрывающих суть разных политических и национальных вопросов. Именно национальных. А то тут вечером случилось посидеть за столом с татарами, — на посту при въезде в Беной стояли казанские омоновцы, — спорили до посинения, кто кого поработил и кто кому сколько платил дани и контрибуций. Татары утверждали, что они «переимели» всю Россию за триста лет ига. Тогда Макогонов подошел к карте России, которая всегда висела на стене. Показывает татарам: «Смотрите, басурмане, где Татария ваша и где Россия. Видали масштабы? — ткнул ногтем примерно, где Казань, обвел рукой по российским границам южным и северным, чуть не на Северный полюс забрался. — Так что с такими масштабами мы вас имели, имеем и будем иметь». Тут татары собрались обидеться, но в самый критический момент спора вспомнили, что не налито. Выпили, закусили салом. Стали потом смеяться и даже хохотать, что национальный вопрос стоит всегда ребром. И что татары с русскими очень уж близкие родственники, поэтому «хер ли спорить»!

Но все равно решил Макогонов «очертить границы» в национальном вопросе.

В разведке от каждого солдата зависит конечный результат мероприятия. Стал Макогонов размышлять о своих… В разведке каждый знал свое место в боевых порядках. К примеру, никогда Макогонов не назначил бы в секрет Тимоху, потому что Тимоха неусидчивый. Или Пашу Аликбарова… Но Паша может чихнуть в неподходящий момент. Или промочить ноги, он неуклюжий. Савва или Мельник — те могли часами лежать и не шевелиться. Однажды Савва вылежал трое суток в засаде: ночью его завезли в развалины и замаскировали в куче кирпичей. Почти в центре Грозного. По нему чуть не пешком ходили. Но Савва дождался времени «икс». Противник проверился, успокоился и не мог даже помыслить, что кто-то сможет выдержать трое суток в пыли и смраде: на воде и мочиться в пластиковую бутылочку. Савва сделал свой выстрел. А по большой нужде и не сходить было, поэтому съел Савва за трое суток три сухаря и выпил всего полфляжки воды.

Еще, размышлял Макогонов, что Тимоха — человек крайне недисциплинированный — если его некоторое время не контролировать, может «накосячить». В бою — нет, конечно! Но в быту… Пойдет куда-нибудь, найдет что-нибудь. Или учинит «несанкционированную мародерку» на пару с «еврейской мордой» Ленькой Маркманом. И хотя без умеренной «интеллигентной мародерки» жить на войне не возможно вовсе, Макогонов всегда выказывал неудовольство Тимохе, если тот докладывал о «мародерке» важно и открыто. «Командир должен знать все, но что-то знать и не должен, то есть должен, но не так официально». Так Макогонов считал. И Тимоха раза с третьего, когда уже было на повышенных тонах объяснено ему, понял.

И еще Тимоха был слаб к женскому полу.

От этой Тимохиной слабости генерал Бахин, командующий всеми подразделениями в горах, стал предвзято и даже с явным неудовольствием и презрением относиться к разведке и всей 194-й КТГ в общем и целом. Было же следующее. Генерал Бахин вообще был человеком дальновидным, так как (понятно) дослужился до генеральских званий: он выглядел не слишком внушительно, был невысокого роста. Но лицом казался грозным — полковники перед ним трепетали. Располагалось хозяйство Бахина в Ведено, где в старой крепости обосновались военные, менты и другие службы, ответственные за проведение КТО, контртеррористической операции. В Ханкалу на доклады Бахин не летал на вертолетах, а «ходил» колоннами. Колонны состояли из бронированных групп и зенитных установок. И по пути Бахин регулярно проезжал мимо Беноя, в котором теперь стояли бывшие «ленинские». Получалось у Бахина проводить внезапные проверки «боевой и политической» подготовки личного состава и командования 194-й КТГ. Комендант Питон, пару раз показавшийся на доклад с запашком, был Бахиным принят явно отрицательно. Питон стал потихоньку собирать вещи. Что власть в комендатуре принадлежит начальнику штаба и начальнику разведки, Бахина объективно не удовлетворило. Порядок в расположении «ленинки» Бахин наблюдал не повсеместно, то есть порядок был, но местами. В палатку к саперам, например, генерал заходить не стал — так воняло из палатки, — заглянул только и скривился. Житуха была в Беное гнилая совсем. Генералу тогда стали показывать лучшее — разведку. Все было почти идеально оформлено в расположении разведвзвода: и хоть вместо кроватей были сколоченные — как в тюремной камере — нары, и тумбочек всего три на весь взвод, но было однообразно, чисто. Когда собирался только еще Бахин смотреть расположения, Душухин грозно кивнул, чтобы метнулся народ по своим палаткам и живо поотодрали всякие пакостные картинки с «голыми бабами» и другими частями тела. Когда же генерал дошел до разведки, то многое ему понравилось. Но Бахин все искал. И нашел-таки… На одной из трех тумбочек обнаружил то, от чего забесился и стал брызгать слюной. На каринке была «голая баба» да такая вся открытая… Бахин, выпучив глаза, орал, что «не солдаты у вас, а банда!». Душухин хватался за сердце. Макогонов злобно узил глаза. Солдаты, вытянувшись по стойке «смирно», ухмылялись про себя: «Генерала жаба душит, что ему такую красоту не вывесить себе на радость на генеральской тумбочке». Масштабы у генерала, от масштабов и неудовлетворенность в интимной жизни. Тимоха же мечтал провалиться сквозь землю — тумбочка была его. Командирского гнева Тимоха страшился больше, чем даже тащить по горам плиту от миномета. Тимоха показался бы человеку неосведомленному, например, генералу Бахину, что солдат он в высшей степени недисциплинированный. Тимохе было далеко за тридцать, и гонять его как мальчишку-срочника уж точно не получилось бы ни у генерала Бахина, ни у кого даже серьезнее и умнее. Но с Макогоновым у них особые дела. Макогонов может и промеж глаз, — и будет очень обидно, что такой парень при всех достоинствах, Тимоха, на самом деле, «тормоз» и «шланг».

Мельник зашептал:

— Идут. Видите. Колонна.

— Вижу.

Из-за поворота выруливал головной бэтер. На броне десант. По экипировке Макогонов узнал «тяжелых». За ним шел второй бэтер. «Урал»-«Бронтозавр». Третий бэтер был «восьмидесятка» с тридцатимиллиметровой пушкой — зушка. И серая «буханка».

— Фебсы радиоперехват настроили, — кивнул Макогонов на «буханку». И поднес к лицу рацию: — Метка — Сотому.

Перед тем как выйти со Слоненком «пошариться», Тимоха проверил, как обосновался на позициях народ. Спирину сунул кулак в ухо, чтобы замаскировался тот под снег и не шелохнулся бы даже. Минометчикам прошипел, чтоб в случае чего смогли «ложить» мины по обе стороны их позиций. За Слоненка остался на «Утесе» второй номер их пулеметного расчета.

Тимоха везучий был. Тимохе и на этот выход повезло. Во-первых, что тащить плиту от миномета досталось не ему, а еще большему залетчику Слоненку.

Слоненка так прозвали потому, что он был длинноносым и здоровым как боксер-тяжеловес. Слон с Геной Плаховым должны были «зачистить» духа — организовать подрыв боевика во время закладки фугаса. Тяжелое тело тащить было неловко, тогда они отрубили ноги по колено, сунули в мешок и поволокли. Когда Тимоха увидел данный беспредел, подумал, что это реальный залет. Командир, понятное дело, узнал об этой истории. Слону выделили еще килограмм тротила для «изуродования взрывом до неузнаваемости». Тут были свои политические задачи: духа взяли на адресе, был он простой дух-солдат. Фебсы выкачали из него информацию, без шума ликвидировали. Труп можно было использовать в информационной войне: «при закладке фугаса на дороге в Ведено подорвался боевик». Нужно было сделать большой «бум» и предать событие огласке. Журналисты — объект стратегический. Но как теперь быть — боевик подорвался при закладке фугаса, но перед этим ему кто-то отрубил ноги!..

Слон все испортил.

Тимохе было высказано, что он «просрал политический момент».

В результате всех этих неприятностей, плюс еще и за «ссаную манду» на прикроватной тумбочке командир обвинил Тиомоху в непрофессиональном подходе к службе. Сказал, что штрафует «тупорылого Слона» на пять, а его, сержанта, на три тысячи в общаковую кассу. Но было более всего обидно Тимохе, что командир презрительно назвал его «Тимошенко» вместо Тимофеев. Это было страшно оскорбительно для Тимохи, потому что хохлов Тимоха презирал за их жадность по отношению к салу и неуважительное отношение к русской святыне, городу-герою Севастополю. Тимоха потомственный сибиряк. Его прадед ушкуйничал по лесным дорогам, а в революцию рубал сначала «жидов-коммунаров», но потом перекинулся на «красную» сторону и душил колчаковских «золотопогонников». Командир сказал, что Тимоха потомственный душегуб. И хоть на войне нет Тимохе равных, но за косяк с духом нести ему ствольную коробку от «Утеса», здоровяк Слон потащит плиту от миномета.

Они зашли не так чтобы очень далеко.

Тимоха, подчиняясь врожденному чутью, вел за собой молчаливого Слоненка, ноги тонули в глубоком снегу. Остановился перевести дух. Обернулся.

— Слон, жрешь на ходу?

— Угу, — промычал Слоненок, заглатывая очередной кусок тушенки.

Он вскрыл банку из сухпая, ковырялся в ней ножом и аппетитно ворочал челюстями.

— Прорва. И куда в тебя лезет? Тебе командир на прошлом выходе вставил, что жрешь на ходу, — с неудовольствием заметил Тимоха.

Они спустились по склону, метров на двадцать пять отошли от своих позиций. Склон порос густо деревом и кустарником — буковые леса были в округе. Вдруг прямо перед ними образовался черный проход — дыра в горе. Тимоха направился туда. На самом же деле приспичило Тимохе по большой нужде, а чтобы одному не шариться по незнакомым местам, прихватил Слоненка — чего только в горах не бывает.

— Слышь, Слон, похоже, пещера, — сказл Тимоха и стал медленно, острожно пробираться внутрь.

Слоненок зашагал следом. Ему было в общем-то все равно, где придется цокнуться с духами. О количестве противостоящих ему духов Слоненок никогда не думал, но в бою точно знал, сколько у него остается патронов и гранат. Вообще он привык за свою службу правильно понимать наставления командира. Командир как-то сказал ему: «Трус не любит жизнь, а лишь боится ее потерять. Храбрец же будет бороться за жизнь до конца». Слоненок всегда брал побольше боеприпасов: тяжело было нести, но на час активного боя у него боеприпасов хватило бы. Тушенка же усваивается лучше, когда в движении — так думал Слоненок.

Тимоха заглянул в темный проход и отшатнулся. Густым и затхлым несло из пещеры, побежали мурашки по спине. Тимоха попятился.

— Слон, Слон.

— Чего?

Слоненок грызет галету.

— Посвети. Хватит жрать!

Выставив дуло перед собой, мягко пружиня на ногах, Тимоха вошел внутрь. Следом крался Слоненок: он перестал хрустеть и напряженно сопел. Тимоха светил под ноги, опасаясь растяжек, светил на стены. Под ногой хрустнуло. Тимоха зажмурился и приготовился к взрыву: кидаться вбок было бессмысленно — стены. Сзади Слон. Впереди фонарь уже высветил тупик. Тимоха хотел вспомнить всю свою жизнь, как бывает перед смертью, и как ему уже приходилось вспоминать в некоторых совсем безвыходных моментах. Но не вспомнил почему-то, а стало стыдно, что не пожелал прадеду Царствия Небесного, когда о нем пересказывал Макогонову, а только вспомнил про ушкуйные дела. Не по-семейному, не по-людски получилось… Пока все это раскладывал Тимоха в мозгу, взрыва все не было. Слоненок сзади снова захрустел галетами.

— Слон, тормоз, ты хрустишь?

И снова — хрясь под ногой. Тимоха посветил себе под ноги. Сначала не разобрал. Посветил под ноги себе, Слоненку — и левее, и правее. И когда сообразил, что это было — что хрустело под ногами, — волосы зашевелились и похолодело на спине.

Дно пещеры было устлано человеческими костями.

— Слон, Слон!..

— Валим, нах… отсюда!.. — голос у Слона дрожит.

Когда прошел первый шок от увиденного, стали осматриваться.

Пещера была небольшой, может, метров десять в глубину. Кости валялись повсюду, были навалены и перемешаны — черепа, берцовые, фаланги пальцев, ребра. Некоторые черепа были цельными, другие раскрошены, будто по ним ходили и топтали специально. Тимоха взял один череп и, как шекспировский Гамлет, стал на него смотреть. Что-то Тимохе не понравилось в этом черепе. А что, не мог сообразить.

— Слон, ты Гамлета читал?

Слоненок хрустнул галетой.

— Слон, смотри, череп совсем старый. Ему тысяча лет, наверное! — И вдруг Тимоха задумался. — Слон, а ты проклятий боишься?

— Угу. Когда энер оштрафовал на три тысячи.

— Слон, я про большое спрашиваю.

— Угу.

Тимоха положил череп обратно. Странно ему казалось, что нашли они этот старинный могильник в такое неподходящее для исторических раскопок время. Может быть, здесь хоронили своих охотников древние люди, которые бегали по горам с каменными топорами. Или здесь приносились человеческие жертвы.

— Слон, а вдруг это все мученики? А мы ходим по их костям.

Тимоха закрестился.

Слоненок подал голос:

— Бинты.

— Что?

— Свежие.

Тимоха посветил. Под ногой Слоненка что-то белело. Бинт с запекшимися бурыми пятнами крови. Рядом валялись шприцы, ампулы. Тюбик от промедола. Место было расчищено от древних костей. Разгрузка. Магазины от автомата. Ржавый диск от «Дегтярева». Запал от гранаты и россыпь патронов.

— Все ясно, — сказал Тимоха. — Схрон у духов тут был.

Еще рассмотрел Тимоха надписи на стенах. Но не разобрать было — каракули какие-то. Звери, птицы. Чертовщина, одним словом.

— Ладно, Слон, валим пока. Надо будет командиру доложить. Заминируем?

— Можно.

Они поставили «растяжки» у выхода и снаружи. Шли обратно по своим же следам. Тимоха никак не мог избавиться от затхлой вони в ноздрях. Достал сигарету, разломал и стал совать табачины в нос. В конце концов расчихался. Когда они почти уже дошли до своих, когда увидел их Спирин и махнул им рукой, вдруг раздался долгий и протяжный вой.

«Волки», — подумал Тимоха и снова, как в пещере, ощутил, что холодеет в спине, будто голым вышел на мороз.

Хрустел галетами Слоненок, простецкая душа.

Спирин встретил их, сказал, что спустился к речке и поставил мину ОЗМку у тропы. Следы его, конечно, видны, но если случится бой, в суете духи могут и не заметить.

— Тимоха, сколько осколков в ОЗМ-72? — хитро спросил Спирин.

— Две с половиной тысячи, — буркнул Тимоха и стало выковыривать из ноздрей застрявшие табачинки.

Командировка подходила к концу. Ризван собирался обратно в Лондон. Ему приятно было думать о том, как он спустится по трапу и окажется в приятной обстановке гостеприимного лондонского аэропорта. Больше всего ему запомнился запах: в аэропорту Лондона пахло розами и хорошими сигарами — такими же, какие курил почтенный Эдди Эдисон. За последние годы Ризван добился значительных успехов в личном и политическом аспектах. Он политолог с мировым именем, с ним даже советуются американцы. Он примерный семьянин. Он учит английский. Ему бы хотелось жить в Лондоне. Ризван понимал, что его жизнь и деятельность похожи на компьютерную «бродилку» — чтобы перейти на следующий уровень, нужно уничтожить врагов на предыдущем и набрать бонусов. Начинал Ризван с Польши. Сын играет на компьютере. «Э-э, пусть мальчик наслаждается свободой», — думал Ризван. Его ненависть к России то угасала, то вспыхивала с новой силой. Ризван клялся в молитвах к Аллаху, что станет бороться до конца. Ему уже полгода не повышали жалованье — это было обидно, ведь он столько работал. Значит, он должен вернуться из Веденского района Ичкерии с таким материалом, который повергнет всех в шок… Инфляция. Дети растут. Продукты с истекающим сроком годности он никогда не покупал — что он себя на помойке нашел! Дети его должны учиться в лучших европейских заведениях. «Чем нохчи хуже Европы? Законно!» — думал Ризван.

Ризван вдыхал полной грудью воздух гор. Он был почти счастлив.

Здесь, в Харачое, жили его предки. Он приезжал из Грозного на каникулы к деду в село. Туристы уходили по тропам к высокогорному озеру Кезенойам. Ризван с гордостью писал сочинения «Как я провел лето» — что бывал не раз на том голубом озере. И что знает теперь козьи тропы и потаенные места в горах. Он стал настоящим горцем. Дед пас овец, Ризван уходил с дедом в горы. Однажды дед показал ему пещеру. Он не разрешил войти в нее, сказал, что пещера таит в себе проклятие древних. Давным-давно люди, не знавшие Аллаха, сотворили страшный грех. И боги, древние языческие боги, послали проклятие на эти земли. «Что же за грех?» — спрашивал Ризван. «Убийство невинных», — отвечал дед. Ризван прятался за дедову спину. Он глядел с опаской в ту сторону, где в густой чаще буковых лесов таилось до поры до времени проклятие языческих богов…

Утром за ним должна была прийти машина Эшиева Майрбека.

Майрбек, командир стрелковой роты самообороны, был честным парнем. Он и его ребята служили новой власти кафиров и мунафиков-лицемеров. Но они были преданы своему народу и истинной вере. Они были своими среди чужих, они надежно страховали своих братьев-моджахедов, сражающихся с вероотступниками — муртадами и кафирами. Ризван не сомневался, что выберутся они из Харачоя и скоро доставят его в Ингушетию. Там ему придется отдать часть материалов, чтобы тут же на месте запустить информацию на сайт. Видеоматериалы он повезет в Лондон. Братья в Ингушетии тоже вели борьбу с оккупантами, но власти Ингушетии трусливо прятались за Кремлевскими стенами. И если бы Ингушетия встала плечом к плечу с Чечней еще в первую войну, то они добились бы той свободы, за которую погибло столько преданных Кавказу и Аллаху воинов.

«Они стали шахидами, Инша Аллах!» — подумал Ризван.

Ризван совершил утренний намаз и вышел из дому на улицу. Хозяин, хмурого вида чеченец, возился у сарая.

— Что, отец, не режут волки овец? Я слышал утром, как выла стая.

— Это Одноухая и Большой Ву.

— Почему вы не убьете их?

Старик выпрямился, бросил под ноги какую-то деталь от тележной упряжи. Он был высок и сух; каракулевая шапка сидела на его голове, закрывая лоб почти до глаз. Густые седые брови топорщились из-под шапки вперед и вверх. Лицо старика изъели глубокие морщины, взгляд старика был короток и неподвижен.

— Разве призывает Аллах убивать тех, кто живет с нами в этом мире?

— Волки. Просто они опасны.

— Ты родом из Харачоя, но ты давно не был на родине.

— Да, мои братья сражаются с неверными, я понимаю… Но я веду борьбу своими методами, и сила слова порой бывает действеннее, чем сила оружия.

— Ты сам ответил на свой вопрос. Волки говорят нам, что они знают законы — они не тронут наших овец, даже если придут голодные времена. Волки живут в этих краях, они пришли с берегов Хулхулау. Мы называем эту стаю Хулхулау. Одноухая ведет волков за добычей, но кто-то ее побеспокоил в горах…

— Моджахеды живут в горах. Джихад стал смыслом их жизни.

— Да.

— Отец, мы не перестанем бороться до полной победы. Клянус Аллахом.

— Кто-то спугнул волчицу.

— Да, отец, всякий мечтает стать шахидом, погибнуть за веру.

— Волки не умирают просто так. Они ищут еду. Или сражаются за территорию. Эти места прокляты языческим богами. Эта пещера.

— Да, отец, я слушаю. Мой дед, говорил мне, что там…

— В той пещере живут души. Их нельзя было хоронить в священной земле. Они стали мучениками после смерти.

— Чьи же это души, отец?

— Неверных.

— А что вы еще знаете про эту пещеру?

— Больше ничего. Одноухая выла не так как всегда. Кто-то чужой пришел в горы. Ты говорил про джихад. Знаешь ли ты что такое джихад?

— Это борьба.

— Джихад — это прежде всего усердие в вере.

— Я молюсь, отец.

Вдруг старик стал торжественно строгим и голосом высоким проговорил, будто молитву из книги праведных мусульман:

— «Пришел человек к Посланнику Божьему и сказал: “Укажи мне дело, равное джихаду”. Тот ответил: «Я не нашел подобного дела… Бойцу джихада воздастся даже за следы его лошади, когда она пасется на длинной привязи”».

— Инша Аллах! — воскликнул Ризван.

— Помни, что джихад — это усердие в вере. Волчица придет, она придет и станет выть последний раз. Так говорят старики. Она устала.

— О чем ты, старик?

— Помни, усердие в вере.

Пришла машина. Ризван обнялся с Майрбеком. Тот сказал ему, что нужно собираться. Вроде бы тихо на дорогах. До Грозного ехать часа два, может, еще дольше.

— Федералы зверствуют на постах, — сказал Майрбек. — Но у меня удостоверение. Проедем. Эти собаки шмонают даже наши машины. С ними надо быть жесткими, тогда они понимают, что мы не просто крестьяне.

Старик присел на колено и снова стал чинить упряжь, он не обращал внимания на разговоры молодых.

«Волчица придет и станет выть последний раз… Кто-то чужой пришел в горы…» — Ризван все думал о словах старика.

— Старик говорит, что в горах чужие люди.

Майрбек поправил пистолет на поясе.

— Если что, наши братья тебя прикроют. Нам сообщат о движении. Старик мудр, но он живет по старым законам. Мы больше не можем соблюдать законы адата так, как это предписано нашими обычаями. Все в мире перевернулось. Одни чеченцы уходят служить кафирам, становятся мунафиками — изменниками. Другие идут в горы. Скажи там своим, кто владеет темой, здесь были арабы — наемники. Они могли зайти в любой дом и потребовать себе на утеху дочь или сестру хозяина. Были случаи убийств. Местные люди не хотели терпеть такое надругательство над обычаями. Мы, чеченцы, оказались между двух огней. Федералы — враги чеченцам. Но те, кто пришли с Хаттабом, были не меньшие враги нам. Они стали устанавливать свои законы. Но ты же знаешь, в горах первое — это законы стариков, наши обычаи. Ислам. Да — это вера истинная и нерушимая. Аллауху акбар! Это так есть и будет. Но только вера в правильность наших законов и неукоснительное соблюдение воли стариков позволила чеченцам выжить во все времена. Теперь мы, молодые, можем не слушать стариков… Будет беда. Шамиль — великий воин. Но он держит возле себя черных арабов и держит перекинувшихся в нашу веру христианских муртадов. Я не верю им. Они предадут наших, могут предать еще раз, если предали своих. Шамиль говорит так, он говорит словами из святых книг: «Пришел человек к пророку и спросил: “Один сражается ради добычи, другой сражается ради славы, а третий сражается, дабы показать себя; кто же из них следует по Божьему пути?” Пророк сказал: “Тот, кто сражается, дабы слово Божье было превыше всего, следует по Божьему пути”».

Майрбек снова потрогал пистолет на поясе. Он перевернул часы на запястье.

— Пора ехать. Скажи мне, за что сражаемся ты и я? Или Шамиль? Или те черные арабы, изнасиловавшие наших женщин? Или неверные? Или мунафики?

— Ну, брат, это долгий спор. Нужно разобраться.

— Разобраться… Как? В чем же истинная вера?.. Инша Аллах!

— Инша Аллах!

Ризван собирался ехать. Он бросил сумку на заднее сиденье черной «Волги» Майрбека. В сумке были важнейшие документы, видеокассеты с кадрами борьбы.

Конечно, понимал Ризван, основные материалы пишутся в Лондоне, там профессионалы, там Эдди Эдисон и Диана Ролсэн. Они смогут правильно составить тексты и правильно их отредактировать. Но его материалы, добытые на передовой, ценны чистотой и непосредственным изложением.

Ромуальд Альпенгольц.

Ризван недолюбливал эстонца, и не мог объяснить причину своей к нему неприязни.

Альпенгольц смотрел на всех свысока, и хотя Эдисон был к нему приветлив и доброжелателен, Ризван врожденным чутьем горца понимал, что не так все просто в отношениях его коллег. Альпенгольц иногда представлялся окружающим как слушатель самого себя — он не желал принимать чьи-либо разумные доводы.

Ризван тоже занимал свою позицию в этой иерархии борцов.

Он привез стихи. Эти стихи вызывают неудержимое стремление бороться. У Ризвана была хорошая память. Инструкторы научили его многому, что пригодилось потом в борьбе.

Это были прекрасные стихи о борьбе:

Купалась равнодушная Москва

В объятьях зла и бездуховных оргий,

И были для неё как трын-трава

Чужая смерть и собственные морги.

И вот шахидов пламенный отряд

Задействован в священной постановке:

Творит он чудодейственный обряд

Для зрителей театра на Дубровке,

В жирующих мелодиях мюзикла

Копился страх для русских палачей.

Возмездие божественного цикла

Таила суть «норд-остовских» ночей.

И высился скалой Мовсар Бараев

Над жалким и испуганным Кремлём.

И кучке эфэсбэшных шалопаев

Казался он могучим королём.

«Сыграла в ящик» чкаловская тема,

Её сменили хаос и раздрай.

Поджала когти русская богема

И приглушила свой державный лай:

В то время как в Ичкерии — тоска,

В России — беспричинное веселье.

И русский раб таращит свысока

Глаза свои, ушедшие в похмелье.

Такие стихи должны были всколыхнуть народный праведный гнев.

Были в сумке Ризвана произведения прозаические. Например, о пытках в русских застенках и муках борцов за веру.

«…Вдруг дверь отворилась, и в подвал вошли один за другим пятеро в камуфляжной одежде. Первый из появившихся в дверях держал автомат наизготовку, он вошел крадучись, будто на него могли внезапно напасть. В его голубых поросячьих глазах был виден страх, который он пытался скрыть. Даже после того, как он увидел Муслима и Асхаба, лежащими в лужах крови, страх в его глазах не прошел. С нацеленным автоматом он подошел к Муслиму и, не говоря ничего, занес ногу над его животом и со всей силы опустил ее. Муслим харкнул кровью. Остальные четверо стояли и наблюдали, как их отважный сослуживец избивал Муслима, всячески понося его и выкрикивая:

— Ну что, будешь на нас работать?

Один из стоявших произнес:

— Видимо, моджахед хочет стать шахидом.

— Займитесь другим, поджарьте его немного, — сказал им обладатель поросячьих глаз, очевидно, распоряжавшийся дознавательными действиями. Двое из них подошли к Хусейну и начали наносить ему удары по всему телу. Хусейн хрипел, будучи даже не в силах закричать. Затем они усадили его на стул и подключили к рукам и ногам электрический ток. Здесь уже Хусейн вскрикивал от боли. Его крики перемежались со словами “Аллаху акбар!”, что еще больше будило нечто звериное в его мучителях, и они увеличивали вольты. Периодически они прекращали и спрашивали:

— Будешь, тварь, говорить?

Хусейн молчал. Его губы были насквозь прокушены, из них текла кровь. Но он не переставал кричать: “Аллаху акбар!”, что окончательно опьянило палачей жаждой изуверства. А ведь затем их матери вспоминают их как героев и создают комитеты, а если они возвращаются живыми, им вручают ордена и медали и, разумеется, не обходится без крупных денежных вознаграждений. Охваченный безграничным садизмом, один из избивавших предложил:

— А давайте его живьем закопаем!

— Не имею ничего против, — сказал на это распоряжавшийся дознанием.

— А давайте сперва наденем на него бронежилет, постреляем в него, а затем и закопаем.

— Валяйте! — услышали они».

Были произведения о том, как воздавалось с лихвою оккупантам — продажным, пьяным, неверным, безбожным.

«Русские офицеры и местные мунафики — кафиры и муртады — организовали очередную пьяную оргию, но с участием женщин легкого поведения, специально доставленных для демонстрации разврата.

Разведка моджахедов моментально сообщила амиру об этих событиях. И, настал для муртадов и кафиров самый жаркий день на этой земле!

Началась операция “Абу-Идрис”. Спецподразделения моджахедов с двух сторон выдвинулись в направлении села еще затемно. Разведгруппы довольно скоро сообщили о ликвидации всех часовых, и моджахеды, войдя в село, оцепили все дома, в которых бражничали кафиры и муртады.

Заработали гранатометы, и воины Аллаха открыли шквальный огонь из всех видов оружия. Душераздирающие крики, предсмертные стоны, поросячий визг и пьяный мат сотрясали предрассветное небо!

Профессиональные изверги — контрактники и главари муртадов — были уничтожены на месте и в алкогольном угаре отправлены в пекло преисподней. Следом отправились офицеры-нелюди, отличившиеся особой жестокостью и садизмом, а презренному предателю и доносчику из числа местных чеченцев сполна воздали за его подлые деяния — моджахеды публично снесли ему голову».

«В чем истинная вера? Мусульманин должен помнить о джихаде. Джихад — усердие в вере. Разве убивать оккупантов не является усердием в вере? Волки. Последняя волчица. Что имел в виду старик?..»

Ризван был горд, не взирая на терзавшие его сомнения и горькие мысли о большой путанице. Он был горд: его ценят за то, что он делает свою работу превосходно. «Тот, кто сражается, дабы слово Божье было превыше всего, следует по Божьему пути».

«А может быть, все дело в той проклятой пещере, где покоятся кости таинственных неверных?.. Чушь! Это всего лишь кости рабов — недостойных жить рабов», — успокаивал себя Ризван.

Ему особенно запало в душу стихотворение «Раб мертвого бога», написанное правоверным мусульманином, бывшим христианином — украинцем, братом их.

Капитан с похмелья был суров,

Потому не тратил много слов:

«Этого бандита — в Ханкалу!»…

Пол цементный, кровь засохла на полу.

Арматурой капитан крушил висок,

На груди его болтался мертвый «бог».

Перед самой отправкой Ризван записал интервью с Шамилем на видео. Басаев сидел на бревне, была хорошо видна его нога — протез. Шамиль улыбался, и неторопливо говорил, что борьба продолжается. Что верховная власть в Ичкерии принадлежит высшему военному меджлису моджахедов. Власть мунафиков силы не имеет: «Но они трусливо прячутся за бронированные двери Кремля». Что борьба будет идти до победного конца. Шамиль трогал протез. За его спиной вставали горы, вокруг был лес. Парил на костре чайник. Рядом с Шамилем был его друг — белокурый моджахед-славянин.

Ризван думал, что вот удивится его руководство, когда рядом с Шамилем увидят русского. Это будет сильный ход — смотрите, правильные славяне-русские выбирают путь истинной веры! Среди русских есть не только свиньи, насильники и пьяницы.

Ризван удобно устроился на заднем сиденье. Впереди сидела незнакомая ему женщина, куталась лицом в платок. Заднее стекло было треснуто — будто камень попал из-под колес на дороге. Майрбек плюхнулся за руль; заметив, как Ризван оборачивается и трогает выбоину, сказал:

— С блока стрельнул пьяный контрактник. Это моя сестра, она поедет с нами, чтобы было побольше народу, с женщиной всегда лучше ехать. Значит, если остановят, как договаривались, ты, значит, приезжал в село к родственникам. Кстати, Ризван, а кто у тебя остался здесь?

Ризван замялся.

— Никого не осталось. Уехали. Когда во вторую войну стреляли «градом», ракета разрушила родовой дом. Дед умер еще до войны. Да прими, Аллах, его благочестивую душу. Свою семью вывез за границу.

— Понятно.

— Извини, брат, я много раз думал вернуться. Но пока, сам понимаешь. Моя работа приносит много пользы — это информационая война. Если б я погиб в горах в перестрелке, проку было бы не много от меня. Ведь так же, Майрбек?

— Наверное. Едем. Паспорт у тебя настоящий?

Ризван похлопал по карману куртки.

Машина тронулась. Они выехали с улицы, на которой остался родовой дом, залатанный глиной, фанерами и связками соломы. Старик смотрел им в след, шептал губами.

С самого начала не заладилось. У Майрбека заработала рация, переговорив быстро, он вдруг, не выехав даже из села, свернул в противоположную дороге сторону и, прибавив газу, понесся по разбитой деревенской улице. Ризван оглядывался, ожидая увидеть все что угодно: танки, БТР, вертолеты и даже самолеты.

Машина стала.

Майрбек вышел и начал быстро говорить в рацию. Ризван выбрался из салона.

— Что, брат?

Майрбек объяснил:

— Федералы начали движение. Колонна прошла Дышне-Ведено. Скоро будут здесь. Это похоже на зачистку. Но, как правило, мне удается узнать заранее о зачистках. Я успевал предупредить братьев, и они уходили. Даже успевали устроить засаду и поставить на дороге фугас. Там у тебя есть запись одной подобной операции — подорвали ментов. Сегодня все как-то очень неожиданно.

— Майрбек, нужно уходить обратно в горы к Шамилю? Переждем.

— Шамиль ушел, он не остается две ночи на одном месте. И я не знаю, где его искать. Нужно сделать по-другому. Машина останется в селе. Ты пройдешь с моим братом через лес, он знает место. Ты будешь там меня ждать. Когда увидишь мою машину, выйдешь. Я остановлюсь и открою капот, будто свечи проверяю. Ты сядешь. Мы поедем. Моджахеды в горах знают о движении, они отвлекут федералов. Так реальней всего будет проскочить. Моя машина надежное укрытие, но я не знаю, кто проводит зачистку. Может такое быть, что они ищут тебя?

— Меня? — Ризван задумался. — Не знаю… Лучше перестраховаться. Ведь у меня такой важный материал. Он не должен пропасть. Борьба! «Это повергнет всех в шок, — стал думать про себя Ризван. — О, мне нужно, чтобы мой сын выучился как европеец. Мне обязаны будут повысить содержание. Борьба, конечно, превыше всего “…дабы слово Божье было превыше всего”. Инша Аллах!»

Он бы заблудился один в горах. Горы не прощают измены, не прощают.

Ризван брел, стараясь попадать в следы своего проводника. Он сильно устал и тяжело дышал. В глазах темнело и стучало в висках. Он отвык от высокогорья — не хватало кислорода. Долгий волчий вой, протяжный, ужасающий своей силой, страстью, заставил Ризвана вздрогнуть. Он пошатнулся и стал валиться в снег… Горы в мгновение перевернулись — уперлись вершинами в землю, а предгорьями раскинулись по всему миру. И он подумал, что горы не могут перевернуться к земле вершинами, а значит, это он, свалившись в обрыв, раскинув руки, несется к вершинам. Или несется во всепожирающую адову пасть!.. Ризван закрыл глаза. Всевышний занес над ним свой перст, чтобы облагодетельствовать его или чтобы покарать. Ризван затаил дыхание и стал ждать конца…

Его тормошили и терли щеки снегом.

— Э, брат, брат, вставай. Идти надо. Ты слышишь, слышишь, брат!

Ризван очнулся. Он лежал на снегу, его приподнимал за плечи проводник, брат Майрбека. И еще рядом стояли двое мужчин с оружием.

— Это наши братья. Не бойся. Ты потерял сознание.

Ризван не мог сообразить, что же с ним произошло, но потом медленно стал понимать, что потерял сознание. Вероятно, они поднялись высоко по склону горы, и от перепада давления у него случился обморок. Он тронул себя по лицу, отнял пальцы и увидел на них кровь.

— Кровь. Из носа? — произнес Ризван. — Это знак, — снова проваливаясь в сон, произнес Ризван. — Последняя волчица. Так сказал старик. Вы слышали волков? Они выли…

— Брат, надо идти. Федералы уже в селе. Нам нужно успеть добраться до дороги. Мы не можем выйти на связь, федералы могут нас слышать. Наши братья уже делают движение, чтобы отвлечь от нас удар кафиров.

Ризвана подняли. Он шел вперед, его тошнило и темнело в глазах. Однако как же он привык к теплой цельной Европе. Он ослаб телом. Его душа… Что же с его душой? «Инша Аллах! Инша…» — шептал Ризван. Ризван понял, что страх мешает сосредоточиться — страх того, что его сын не сможет получить достойное образование, а его жена станет покупать продукты с истекающим сроком годности.

Двое моджахедов с автоматами замыкали их небольшой отряд.

Солнце горело.

Горы светились — яркие вспышки белого огня на вершинах гор слепили глаза людей.

Животные инстинкты — жажда крови, свежей пищи — гнали волков по следам лосиной семьи. Лосиха не могла бросить лосенка. Лосиха свернула от обрыва и пошла прямо в бурелом. Но лосенок, уставший от долгого изнурительного бега, припал на передние ноги и жалобно мычал. Отчаявшаяся мать звала его… И появилась стая, влекомая инстинктами. Была кровавая сцена. Одноухая не убила первым лосенка, но бросилась к его матери. И волки быстро убили ее. Большой Ву зарезал лосенка. Все было кончено. Волки насыщались свежим мясом, сколько было возможно. И некоторые волки пожирали до двадцати килограммов свежей кровоточащей лосятины. И только волчица не успокоилась. Инстинкты… Она должна была убить — и убить того, кого люди назвали бы ее сыном. Но она уже не испытывала материнских чувств к окрепшему самцу — тому самому — с серыми пятнами и белой манишкой на груди. Он становился сильным волком, и был теперь опасен. Власть Одноухой висела на волоске. Это был щенок, родившийся от того кавказца, которого они убили, заманив в ловушку. Волчица подпустила пса, чтобы он покрыл ее напоследок, а после убила. И если бы Серый, так звали жители Харачоя этого громадину с черными подпалинами и горбом, не был так голоден и смог бы вовремя перевести дух, когда пожирал куски разорванного им на части лосенка, то увидел бы, как Одноухая и Большой Ву подобрались к нему сзади с двух сторон. Волки кинулись на полукровку Серого. Стая, оскалив кровавые пасти, смотрела, как убивают Серого… Одноухая встала над его телом и протяжно завыла. И было ей неведомы терзания и муки, что испытывал человек в долине между рек Охолитлау и Харачой. Разум ее пребывал во мраке древних инстинктов — таких, что призывали ее убивать и терзать добычу. И убивать ближнего, дабы не смог ближний убить ее.

Белые горы, немые свидетели кровавой драмы, припали вершинами к земле и, перевернувшись гигантскими основами к небу, заслонили весь мир, небо и солнце.

Погода испортилась. Серым стало небо, скрылось в пелене солнце. Холод пришел с белых вершин.

Выли волки. Солдаты перестали обращать внимание на волчий войн, один только Спирин на склонах и гребнях все искал в снайперский прицел ту одноухую волчицу. Но так ни разу больше и не увидел ее.

Тимоха все курил, будто это согревало. Дуло в сторону Харачоя, поэтому Тимоха разрешил народу перекурить. Там как раз свои теперь наводят движение. Он смотрит через бугор, на котором примостили «Утес». Вся Харачойская долина перед ним.

— Идут, что ль?

Тимоха вздрогнул. Слоненок неслышно подобрался со спины.

— Чего орешь? — выругался Тимоха.

— Пойду Авдею помогу.

— На «Утесе» Ежика оставь.

— Угу, — хрустнул Слоненок.

— Все жрешь.

Угукнув, пошел Слоненок помогать кривому Авдею — нужно быо грамотно, на все военные случаи, устанавить миномет «Поднос».

Минометчика Володьку Авдеева кривым звали потому, что не было у него одного глаза. Не моргая, смотрел Володька стеклянным протезом на мир и людей. Теперь он устанавливал на краю поляны у леска свой «Поднос». Помогали ему двое разведчиков, приданные к его мобильной минометной батарее. Слоненок еще подвязался. Добросовестный Слоненок натаскал веток. Понабросали охапками снега — укрыли, замаскировали позицию.

«Кривизну» Володька заработал, когда служил в саперном взводе — вышибло ему правый глаз во время подрыва фугаса на Первомайке. Случилось это еще при известном всей комендатуре солдате Буче, Иване Знамове. Костя Романченко был тогда жив. Были живы тогда Гарик Иващенко, Чурсин со Слободянником, командир минометчиков Ренат с женой Юлей, красавица Светлана Пална — военно-полевая подруга коменданта Удава. Спирин тогда получил контузию. Они с Володькой приятелями остались. Иногда вспоминали старых саперов, разведчиков. Поминали молча.

Вернувшись в комендатуру с протезом вместо глаза, подумывал Володька об увольнении. Передумал скоро. Намекнул кто-то — кому ты кривой будешь нужен там, дома! Ни одна баба на тебя не глянет и пенсии никакой не получишь. И ордена тебе не видать — рожей не вышел. Прошло два года как нахлобучило Володьку, служил он неизменно в комендатуре. И вроде как решил служить вечно, потому что обратно, если вдруг уволится, не примут его ни на каких условиях. «А потому что на хрен Красной армии кривые минометчики!» — подначивал Володьку мракобес Тимоха.

С одним глазом в саперах было Авдееву неловко чувствовать себя, туго было. И надо же так неожиданно повернуться судьбе — получился из кривого Володьки непревзойденный минометчик. Весной две тысячи первого, когда возле Грозэнерго погиб лучший минометчик Ренат со своей женой Юлей, не стало специалистов по артиллерии в Ленинской комендатуре. Авдеев тосковал по своему командиру. Выпил. Похмелился. И принялся изучать минометное дело: завел тетрадку, куда переписал таблицы по стрельбе. Освоил Авдеев восьмидесятидвухмиллиметровый облегченный миномет 2Б14—1, по-содатски «Поднос», сделанный специально для десантных войск. Мощное оружие. Накрывал «Поднос» цели на площади до четырех километров. Мина от него весила три килограмма. Если каждому бойцу по две в рюкзак, то с группой в тридцать бойцов можно было иметь для горного боя до шестидесяти выстрелов. Ни одно наступление не устоит против такой переносной артиллерии. Звали Володьку коротко по фамилии Авдеем.

Авдей примеряется к прицелу: глянет в дальномер, потом в свои таблицы.

— Примерно ясно, — констатировал Авдей. Что означало для остальных: «Миномет готов к стрельбе хоть по скольким врагам».

Они стояли теперь на поляне, с которой вниз видно было как на ладони все селение Харачой, долина — речка, ущелье, кустарник и буковая роща.

— Надо бы и другую сторону прикинуть, — решил Авдей.

Пока Тимоха лазил со Слоненком по окрестностям, Авдей изучал тылы и фланги. За их позициями метров через сто пятьдесят — полоска леса, а за лесом ровное плато — пастбище для овец. «Запросто могут обойти», — подумал Авдей.

Авдей легок был на подъем.

Еще в Грозном скучающий в своем минометном взводе Володька завидовал разведчикам. Про себя думал, куда ему в разведку с кривой одноглазой рожей. Но когда Макогонов вдруг предложил сходить с ними на мероприятие, Авдей согласился не раздумывая. В минометном взводе стали ему говорить, что нарвешься с этой разведкой на неприятности! Тебе надо? Надо, ответил Володька и отправился с Макогоновым и его бойцами «нарываться». Миномет он молча снял с плиты, молча погрузил на БРДМ, молча сел рядом. Никто во взводе и не хватился, а куда же миномет делся. Макогонов после плевался и ругался: «Набрали на офицерские должности всякую рвать! Им что миномет, что пианино. Специалистов хрен с горкою, ни один положить мину хотя бы на футбольное поле не сможет».

Понравилось Володьке у Макогонова, а чем, он так сразу себе объяснить не смог. Хорошие солдаты? Да. Безжалостные? Да. Однажды в ночном бою Володька развернул свой «Поднос», навесил с критического расстояния, метров со ста пятидесяти — виртуозно положил — ровно между домами на улочку, с которой и велся «духами» огонь. Потом осведомители донесли, что «духи» подумали, будто это отработали по ним сверхновые ракетные установки.

Но то был всего-навсего кривой Володька Авдей.

И когда сообразил Володька, почему тянуло его к разведке, то стал спать спокойней спокойного. Мертвецки стал засыпать — в душе появилась гармония. Идейные они были, самые настоящие идейные, вот оно что! Девиз был у разведки — плакат с аккуратными буквами, выведенными Тимохой, встречал на входе в расположение: «На небе Бог, на земле Россия!» Это сначала удивляло, потом настораживало. Но вдруг прорывалась «мысля», как здоровая кровь сквозь фурункулы и гнойники — а чего же не сказать, что мы, русские, лучшие?! Чего же все о плохом, паршивом: о пьянице рависте Семеныче, о ворюге тыловой крысе Василиче?.. А если вот так просто за идею снять миномет с плиты и с разведкой в город. «За Родину — это дело не громкое — не для понта, а настоящее», — размышлял Авдей. И скоро перебрался жить в разведку.

Миномет установили за валунами, замаскировали тщательно. Слоненок пожевал галету.

— Авдей, а в ведро попадешь? — спрашивает Слоненок.

— Попаду.

На плащ-палатке выложились мины.

— Хватит? — спросил Слоненок, указывая на мины.

— Если по ведрам стрелять, то нет. А так — да. Тридцать пять выстрелов как с куста.

— А в колодец попадешь? Там колодец в Харачое.

— Попаду.

— Тимоха пещеру нашел старинную с костями.

— С чьими?

— С древними, — говорит Слоненок. Жует галеты.

— Надо тогда взорвать, чтобы похоронить.

— А ты попадешь по пещере?

— Попаду.

Авдей привалился к валуну и закурил в кулак. Прячет голову чуть не между колен. Тихо вроде. Может, и не случится ничего, думал Авдей. Посторожат они в засаде и чухнут на базу домой. Сколько раз случалось им шариться по горам. Авдей закрыл глаза. Дома в тепле можно будет отоспаться после выхода, отлежаться у закопченной буржуйки. Можно сходить к саперам и послушать Саввины байки.

«Что-то последнее время Савва стал выпивать чрезмерно, — думал и вздыхал добряк Володька Авдей. — Как бы не случилось беды с неугомонным калмыком».

И уже когда додымил почти — когда обкурок стал жечь пальцы, послышалось тревожное «кыс-кыс!» Тимоха поднял кулак.

Они появились — по одному стали выходить на открытое из лесочка. Фигурки людей с трехсот метров еле заметны непривычному глазу. Туман стал быстро бледнеть. Когда последний вышел на тропу из-за темной стены леса, прошло минуты три. Туман быстро рассеивался. Солнце еще не поднялось из-за гор, но уже было предчувствие, что день начался. Сейчас, только тучка соскочит с белого горного пика. Птица хищная сорвалась с корявого бука и поплыла по-над склоном. Первый, что шел, что пробовал ледок, вскинул голову и стал следить за птицей. Обернулся назад и отмахнул своим, чтобы торопились перейти открытое. Пошел… За ним близко друг к другу двое идут: первый тащит АГС, второй сошки и две «улитки» с гранатами для АГСа. Снайпер третьим с СВДэшкой: то прижмется к винтовке щекой — поводит дулом по склону, то обнимет винтовку — как дитя на руках ее несет. Следом за снайпером стрелки с автоматами, пулеметчик с ПК. Нагружены все боеприпасами, провизией — тяжело идут. Но и легко идут: видно, что люди эти привычны к долгим тревожным переходам.

— Первый, второй, третий, — считал Тимоха бородачей. Подал условный сигнал — кулак выбросил над головой. Бойцы в лежках уже в напряжении боевом. Тимоха подполз к Спирину.

— Двенадцатый, тринадцатый, — считает Спирин.

Тимоха смотрит в бинокль, шепчет Спирину:

— Как «Утес» заработает, вали снайпера. Авдей мины покидает им в тыл. Они щеманутся сразу. Ты не проеби момента.

— Двадцать один, двадцать два… Далековато. Южная группа их видит, как думаешь?

— Двадцать три, двадцать четыре… Им склон будет мешать.

— Двадцать пять. Точка. Последний вышел.

Тимоха еще раз глянул левее и назад, где под валунами копошился Авдей. Авдею тоже видно бородатых. Авдей знает, когда и куда мины класть.

Тимоха обратно к «Утесу». Слоненок вжался в пулемет, дуло замерло. Рука на гашетке.

— Слон, агээсников вали первыми. АГС надо расхерачить сразу же. Если они его настроят по нам — жопа.

Слоненок галету дожевал — хрустнуло.

— Слон!

— Не ссы. Ща.

Сержант Тимофеев — Тимоха выглядел натуральным бандитом, ушкуйником. Лицо все в шрамах. Смотрел не в лоб, но жестко, обходя и выискивая слабые стороны у противника. Думать Тимоха умел. Но еще более того был внимательным по-солдатски именно в тот момент, когда этого требовалось. Теперь в момент перед началом боя Тимоха был запросто понятен своим подчиненным. Так и говорил Макогонов: «Дайте сержанту власти, дерите с него три шкуры и будет в армии порядок. В боевой группе сержант — первый после командира.

Тимоха прижался щекой к холодному цевью автомата.

— Давай, Слон.

Разрывная пуля двенадцать и семь миллиметров — это почти снаряд.

Первой очередью прошелся Слоненок по головам. Но чуть выше забрал. Тимоха рычит, что ниже, еп, ниже!.. Второй очередью накрыло цепь. Того, что нес АГС, отбросило: он повалился с разорванной шеей и вспоротой грудью, отлетела от расколотой головы нижняя челюсть с черной бородой.

Двадцать пять боевиков насчитали Тимоха со Спириным. Как треснули первые залпы, тех двадцать пять как ветром сдуло с тропы. Тренированный народ! Бородатые шарахнулись, стали «щемиться», ныкаться за каждый камушек-валун.

Второй и третий бородачи, что шли за агээсником, стали скидывать с плеч сошки, бросили «улитки» с гранатами. Но наладить автоматический гранатомет не успели — их раскидало на куски разрывными пулями.

Третья очередь с «Утеса» полетела в бородатых. Хлопнули по разведчикам в ответ. Били точно, прицельно. Вокруг Слоненка пульки снег пощипали, тот машинально пригнулся.

Тимоха коротко бьет из автомата. В пылу боя губу прикусил до крови. Бородач перебегает от камушка к камушку. Тах, тах, тах! Закувыркался бородач — цапнуло его Тимохиной «пять сорок пять» пулей.

Красивее всех работает на «Утесе» Слоненок: он упирается плечом и наводит, и жмет гашетку. Жмет. Тяжело, низко «играет» «Утес» — басами выводит: дух-дух-дух!.. Ту-ду-дух-х! И длинной очередью как зарядил.

Спирин снайпера сразу же и хлопнул — вогнал тому пулю в голову.

Тридцать секунд боя, тридцать пять, сорок…

И вдруг хлопок.

Тимоха понял — миномет. Авдей кур не щиплет!

Долго мина летит, зло даже стало Тимохе, он стрелять остановился даже. Ждет. Ну чего так долго?. Бу-у-ух! Не туда! Шляпа, е… мать!

Первая мина легла в речку, осколками и брызгами обдало берег.

Недолет! Или перелет? Авдей! Что ж ты, Авдей!..

Пятьдесят пять секунд боя…

Бородатые стали отходить — перебежками стараются выбраться из-под удара. Которые уже заняли позицию на опушке леса, прикрывают отходящих с открытого пространства — бьют плотно по склону, где засела разведка. Туда в лесок Авдей и стал класть свои мины. Ложатся мины одна за одной. Авдей мины друг за дружкой в трубу опускает.

Бородачи покатились, рвется у них земля из-под ног.

И вой раздался — долгий протяжный. Волчий вой. Будто горы взвыли от дикой неземной боли. Вскричали горы, потухли белые вершины. Перевернулись через себя горы — уперлись макушками в землю, закрыв основаниями своими небо от пуль. Эхом от выстрелов разносились в горах стоны умирающих людей. И могло так показаться, что это стонут древние языческие боги, те самые, которые покарали Харачойскую долину своим проклятием.

Шел бой. Одну, две, три минуты… Три с половиной…

Пятеро бородачей, что шли первыми, лежали теперь в разных позах недвижимыми на снегу. Двое окунулись лицами в холодные воды Охолитлау — будто пить им захотелось, да так устали люди, что не смогли оторваться от ледяной воды… Кровяные пятна поплыли по реке. Валялся покореженный разрывными пулями АГС, снаряженные «улитки», винтовка, автоматы.

Бегущие воды Охолитлау снова стали прозрачными; преломлялся в водах утренний свет, как в жидком хрустале.

Вот еще один бородач забарахтался под взрывом мины…

Мина минометная — штука страшная. От танкового или какого другого снаряда осколки расходятся вверх веером. Когда рвется минометная мина, спасения от нее нет. Даже если зароешься в глинозем по брови, все равно достанет. Не в лоб, так через задницу порвет.

Еще трое корчились у опушки — не успли добежать до леска.

Воют Авдеевы мины.

Бородачи скорости наддали: теперь уже не смотрят — не стреляют в ответ, а прямым ходом «валят» от речки в лес.

Пять, семь, десять, двенадцать бородачей насчитал Тимоха на берегу Охолитлау. Боевики стали отходить к ущелью. И ушли почти, но послышался взрыв.

— Опаньки! — возликовал Тимоха. — ОЗМка Спиринская.

Стрельба стала стихать. Тела боевиков оставались на снегу, некоторые еще подавали признаки жизни. Слоненок их добивал из «Утеса» не спеша, прицельно — ду-дух, ду-дух. Пока последний не перестал шевелиться. Один все полз и полз. Успокоил его Спирин из «бучиной» СВДшки.

Спирин погладил ласково винтовку:

— Старушка.

Тимоха где-то на первой с половиной, или уже на второй минуте боя доложил, как и предписывалось командиром, по рации, что так и так, Сотый, веду бой. Два щелчка в ответ. Что мог командир еще сказать?.. Ясно ж и так: бой, он и в Африке бой.

Перестали стрелять. Порохом сильно пахло.

Ветром несет пороховую гарь по ущелью в сторону Харачоя. Пусть разносит. Нашумели так, что и курить теперь можно в открытую.

Закурили.

И вдруг крикнул Володька Авдей:

— Пацаны, обходят!

Такое случается на войне. Не дураки же были бородатые.

Как-то в конце девяностых Тимоха смотрел кино, где бравый командир спецназа в гору на пулеметы вел своих солдат. Смешно было. Тимоха к тому времени уже повоевать успел в первую чеченскую кампанию. Очень было смешно, когда на пулеметы в лоб. Но то ж кино, понимал Тимоха. И было бы смешно, если боевики так и перли бы по-открытому, одной командой. На самом деле было не до кино теперь группе сержанта Тимофеева, сибиряка и потомственного ушкуйника. Вторая группа бородачей шла по склону. Когда началась стрельба, бородатые стали как и положено обходить позиции разведчиков. Но склон крутой, карабкаться по нему трудно, и требуется время. Если бы бой протекал чуть дольше, если бы Слоненок и Спирин были бы плохими стрелками, как пастухи из Харачоя, то бой закончился бы не в пользу ленинской разведки. Вышла передышка — времени хватило разведчикам, чтобы перегруппироваться для отражения атаки.

Еще Авдей кривой. Эх, Авдей…

Конечно, на войне случается такое — обошли их позиции.

И закусил Тимоха губу.

Слоненок со Спириным разворачивают «Утес». Тимоха, с Ежиком, завалившись в снег где пришлось, строчили без остановки. Нужно было задавить огнем наступавших — только успевали менять магазины. Секунды проходят — десять, тридцать, пятьдесят.

Они не удержались бы, если бы не Авдей…

Авдей в начале атаки с тыла, когда началась стрельба, вдруг присел неловко, подержавшись немного за грудь, будто отдышаться хотел, бросился к миномету и стал наводить.

До боевиков было метров двести. Расстояние сокращалось. Сто восемьдесят. Секунды неумолимо тикают вместе с автоматной трескотней. Сто шестьдесят, сто пятьдесят, сто сорок… Критическое расстояние для «Подноса» и минометного расчета. Совсем критическое!

Авдей клал мины по заранее обозначенным ориентирам.

Спохватившись будто, заработал «Утес».

Потом Тимоха удивлялся, когда обходили поле боя — как умудрился Авдей уложить мины на сто тридцать метров даже. Немыслимо было. Подумал Тимоха, что Авдей был минометчик от бога.

Стала захлебываться атака бородатых. Еще успел услышать Тимоха негромкое, будто робкое, захлебнувшееся в автоматном истеричном стрекоте, вое мин, грохоте разрывов: «Аллауху Акба-а-а… Алла…» Услышал Тимоха и залпы второй группы, что южнее располагалась по склону. Там тоже заметили бородатых и уже, в свою очередь, накрыли наступающих с тыла и флангов.

Мины сделали свое дело.

Бородачи отступили.

И горы слали проклятия на их головы, и горы выли волчьими голосами, что «так вашу мать, та-ак!». Может, это и не волки выли, а это Спирин со Слоненком вопили в две луженые солдатские глотки: «Ма-ать-перемать! размать!»

Слоненок достал из кармана галету.

— Аллах акбар.

И засунул галету в рот, стал хрустеть.

— Воистину акбар, — заржал Тимоха: — Ха-ха-ха, — закашлялся. — В горле першит. У тебя, Слон, не першит?

— Авдей красавчик!

Зашевелился народ. Поднимаются. Отряхиваются. Перещелкивают затворами: сразу же перестегивают опустошенные или ополовиненные магазины на снаряженные — мало ли чего будет впереди.

— Авдей! — позвал Тимоха. — Слышь, Авдей… Ты чего, Вовик?.. Слон, Авдея зацепило. Спирина быстро!

Володька Авдей кровью харкал. За время боя захаркал весь миномет, маскхалат свой захаркал. На брезенте, где оставалось с десяток нерасстрелянных мин, тоже была кровь его. Сколько было того боя по времени, кто же считал. Может, минуту всего, а может вечность.

Вышла тогда на ленинскую разведку многочисленная группа бородачей, превосходящая в численности в несколько раз. И если бы не Авдей…

Володька прижался к трубе миномета и вздрагивает, водит здоровым глазом, второй — стекляшка — глядит в одну сторону, не шевелится. Спирин просунул руку под разгрузку и сзади просунул в спине.

— Навылет.

Авдей молчит, кровью отплевывается. Пытается улыбнуться. Прошептал:

— Как, нормально, пацаны?

— Ниче, Вовик, навылет тебя. — Спирин разорвал маскхалат на Володьке, взрезает ножем разгрузку. Тимоха со Слоненком придерживают Авдея. Остальные бойцы выдвинулись вперед, заняли позиции стволами в сторону пастбища и редких на склоне деревьев, куда ушли бородачи.

Дырочка маленькая в груди у Авдея почти посредине, кровь вытекает несильно. Грудь у Авдея голая, безволосая. Спирин вколол ему промедола. Разорвал индивидуальный пакет и марлевкой прижал к ране, стал перевязывать. Авдей похрипел еще немного и затих.

— Авдей! Володька! Слышь, не отрубайся. Не спи!

— Чего он? — спросил Тимоха. — Ну, е… мать?!

Спирин прижался к Авдеевой груди ухом. Отнял голову — красное осталось на щеке у Спирина кровяное.

— Не дышит.

* * *

Военная колонна прошла мимо, как и договаривались.

Макогонов с нетерпением ждал начала стрельбы.

Они выбрались с кладбища. Паша Аликбаров шел первым по дороге с пулеметом. Искренне и просто смотрел Паша на мир перед собой, ни у кого даже не возникало сомнений, что помыслы Пашины могут быть не чисты. У Паши слезились глаза, причем оба сразу, наверное, попала пыль с кладбища. Усков заметил Паше, что это, наверное, с могилы «неотомщенного» попала пыль, что все не просто так, что «бог шельму метит». На что Паша отреагировал широченной простодушной улыбкой. Макогонов недовольно рыкнул, — чтобы «завязывали попусту базарить». Он теперь двигался вторым по шоссе. Замыкали Усков и Мельник.

Как и предполагал Макогонов, за поворотом был участок дороги, который прямо не обозревался: ни от туда — со стороны, где они прятались в засаде. Ни с другой — от шалинского направления. То есть вот он лесок, к шоссе прилегающий… Они прошли лесок. Паша недобро косился на гущу «зеленки», но и в такой момент нельзя было подумать, что Паша Аликбаров может на кого-то сердиться или, того хуже, застрелить. Усков сопел в спину. Из этого леска было реальнее всего вынырнуть и подсесть на проезжающую машину. Макогонов ускорился, и солдаты ускорили шаг. Прошли этот участок, свернули с дороги, остановились на обочине. Прятаться им теперь было бессмысленно. Теперь нужно открыто патрулировать — занять позицию, будто мобильный блокпост.

Паша перешнуровывает берцы.

— Ходи босиком, — предложил Усков, разглядывая гигантские Пашины ступни.

— Плавать можно без ласт. Или как на лыжах, — подумал вслух Мельник.

— Да уж, — не обиделся Паша, перематывал шнурки.

Макогонов переговорил по рации с Меткой. Метка сообщил, что «движение» в селе началось. И что с минуты на минуту нужно ждать «движение» на периферии.

Послышались наконец и выстрелы в горах. Канонада. Макогонов «затанцевал» на обочине. Прошел доклад от Тимохи, что они ввязались в бой с явно превосходящими силами противника. Мельник губы поджал и с ненавистью смотрит в горы. Усков хоть сейчас помчался бы к своим на помощь. Когда захлопал миномет, Макогонов констатировал:

— По-взрослому началось.

Когда утихла стрельба, Макогонов связался с Тимохой. Тот сообщил, что мимо них прорывалась группа боевиков, другая пыталась зайти с тыла. Подгруппа, что снизу южнее, помогла огнем. Авдей-минометчик помог… В группе двое легких «трехсотых». Слоненка пулей чиркнуло по щеке. Ежика слегка контузило, когда по ним влупили из РПГ. И один, похоже «двухсотый»… Макогонов позеленел. Как понять «похоже»? Тимоха доложил, что Авдей-минометчик. Но Авдей вроде сначала умер, то есть не сразу, а весь бой с простреленной грудью вел огонь по наступающим «духам». И что «если бы не Авдей, то им всем пришел бы пиздец». Умер Авдей, когда закончился бой. Не дышал… Но потом задышал. «Спирин говорит, что с таким ранением может до госпиталя не дотянуть», — докладывал Тимоха.

Паша внимательно следит за дорогой: расселся на камне и жмурится в небо. Но небо серым-серо, только с краю горизонта начинало голубеть.

«Там, где тонко, там и рвется, — подумал Макогонов. — Пост Метка выставил на горе. Фебсы любят повыше. Им, хер ли, не стаптывать ноги».

— Аликбаров, какой у тебя размер? — спросил Макогонов, а сам думает о другом. Спросил и не слушает ответа. Паша шевелит губами. Из-за поворота на небольшой скорости, будто не торопятся — привычно так едут, будто по знакомым «законным» местам — выкатывается черная «Волга».

Сразу после активной стрельбы в горах, по дороге засновали туда-сюда военные машины: бэтеры прошли, приехала эфэсбэшная «буханка». Метка вышел из машины, сказал, что пора сворачиваться, сел и укатил куда-то в своей «буханке». Макогонов ощутив прилив сил: ему стало понятно, что произошло в поселке и там в горах, и, главное, что должно было произойти вот-вот. Он как лесной зверь поувствовал запах крови — запах врага. Они придут, они поедут и попытаются проехать мимо них. Метка перед тем, как прыгнуть в свою серую «буханку», сказал, что группы сниматься будут через полчаса. Сказал, что заберет его солдат и что уже вызвали «вертушку» на «тяжелого» Авдея.

Когда показалась черная «Волга», Макогонов уже не сомневался. И Ризван Ибрагимов не сомневался. И Майрбек Эшиев ясно представлял себе, что их всех ждет. И Усков с Мельником были готовы к захвату объекта. Разве что Паша, добряк Паша Аликбаров думал о свежести родного сибирского утра, чем-то похожего на кавказское…

Ризван вышел из машины. Вышел Майрбек, сестра осталась в салоне.

Открыли багажник.

Макогонов дурацкой интонацией предложил вот тому гражданину, чей паспорт он только что проверил, пройти на доппроверку чуть далее по дороге и в гору. «Слушай, чего, брат, не так?» — неагрессивно поинтересовался Майрбек. «Не волнуйся, брат, — в тон ему ответил Макогонов, — просто проверка, чтобы внести ясность».

Повел Ризвана Мельник.

У Мельника в голове была своя ясность, что вести этого «козла» ему в крутую гору, а Усков как всегда отмазался, и Паша отмазался. Фебсы же устраивают дела так, чтобы побольше трудностей было им, разведчикам славной Ленинской комендатуры, ныне 194-й КТГ.

Мельник пнул Ризвана ногой под зад — иди, сука, живее!

Ризван оглядывался и негодующе произносил тактичные слова.

Мельник все больше распалялся: вот всегда так — как что самое изнурительное — ему! Тимоха, к примеру, тот всегда найдет себе занятие по душе. Даже если и повоевать. Тимоха, даже если его убьют, будет думать, как ему нагреть бы всех: и похоронную команду, и могильщика, и попа в церкви, и святых апостолов на небе, и главного по пропускам Петра у ворот рая. Ну да, скорчит рожу — ему и поверят. А если еще ж Тимоха станет развешивать лапшу на уши, его без документов пропустят в рай. Там Тимоха не станет записываться в райский спецназ, а будет сидеть и ждать, когда заявится кто из знакомых — со взвода. И не подумает, сволочь, что смерти своим же желает. Или Маркман еще вот. Но Леньку Маркмана в христианский рай не пустят, потому что он обрезанный еврей. А в еврейский рай тоже не пустят, потому что Маркман мародер и жулик, хотя, конечно, солдат отчаянный и водитель на «бардаке» непревзойденный.

Мельник так путано рассуждал, но, с другой стороны, даже совершенно ясно и понятно было ему от этих размышлений. И была превыше всего идея. Ее, идею, Мельник лелеял и не отдал бы на поругание без кровопролитного смертельного боя.

Они почти дошли. И Мельник напоследок пнул с удовольствием под зад «этому черту». Ризван обернулся и снова вознегодовал, но уже тише, болезненнее. Мельник вдруг уставился на отворот пиджака Ризвана. Там был прицеплен значок. Маленький знак — «волк» — волчья голова с разинутой пастью. Мельник потянулся и дернул. Не получилось — было крепко пристегнуто. Тогда Мельник дернул сильно и вырвал с «мясом».

Он пинал Ризвана, а тот волочился в гору, но на самом деле катился теперь в пропасть.

Глава вторая

Володьку Авдеева на «вертушке» увезли в Ханкалу спасать.

Через пару дней пришло известие, что Авдея прооперировали, — что пуля есть дура, потому что не задела сердца и не задела артерий, а пробила только легкое. Но врачи сначала не поверили, что Авдей с таким ранением еще сумел в бою пострелять со своего «Подноса». Не всякий солдат способен даже выжить при таком ранении, а Володька и дышать переставал, и сердце его уже в госпитале на операционном столе останавливалось два раза, с «толкача» заводили. Макогонов сказал Маркману как-то после, когда у того были нелады с «бардаком», что сердце Авдею завели с «толкача», а он не может такую совершенную технику, как БРДМ, привести в надлежащее состояние!.. Маркман ночь пыхтел с трансмиссией и гидравликой. Макогонов сказал своим перед строем, что Авдея представят к награде и что таких солдат, как Володька, в нашей армии надо беречь. Они дефицит. Тимоха же в своем репертуаре выразился: «На хрен кому, кроме как Красной армии, нужны кривые минометчики!»

Следующим днем после того, как пришло известие про Авдея, проезжал через Беной генерал Бахин. И как обычно, была произведена остановка у расположения 194-й КТГ.

По комендатуре объявлена была учебная тревога.

Генерал с адьютантами наблюдали, как суетится начштаба Душухин. А личный состав готовится к отражению учебного нападения боевиков со стороны окраин Беноя.

Макогонов после тревожных будней день всего дал своим отдохнуть и снова погнал народ на отработки и стрельбы. В этот вечер только-только вернулись разведчики с берега Хулхулау, там они пристреливали — выверяли оружие. Когда случилась тревога, Макогонов получил вводную, что враг подбирается от речки Хулхулау и передовые отряды находятся как раз возле окраин села. Душухин неопределенно махнул рукой — где-то там.

Макогонов на своих глянул — готовы к бою.

Народ уже на броне.

Маркман заводит моторы.

Макогонов приказал всем слезть, сам забрался на место стрелка-наводчика в БРДМ, развернул башню и дал несколько очередей туда, куда было ему указано неопределенным жестом начштаба. Очередь прошла над головами генеральского кортежа. Душухин сошел с лица, а Макогонов на упреки только хмурился и отвечал четко по-уставному, что так и так были даны указания на цель.

Бахин, побрызгав слюной, уехал.

Затихло всякое движение.

Глава села Фатима пришла и стала жаловаться Душухину, что в день учений попало одной разрывной пулей в деревянный сортир, а в сортире сидел на тот момент старик в большой папахе, причем очень уважаемый в селе. Разрывная «четырнадцать и пять» пуля снесла крышу сортира. Изорвалась каракулевая папаха на голове старика. Сам старик не ранен был, но провалился в самый нужник. И теперь пребывает в тревожном настроении духа. Душухин от лица командования комендатуры попросил прощения.

Макогонов был рядом и отворачивался во время извинений, прятал некстати появившуюся улыбку. Когда Фатима и Душухин раскланялись, Макогонов спросил про ту пещеру, которую нашел Тимоха. Фатима странно посмотрела и сказала:

— Все знают про ту пещеру. Старики говорят, что это проклятое место. В старые времена, еще до революции, туда бросали умерших рабов, которые были чужой веры. В священной земле Харачоя нельзя было хоронить неверных. Это пещера абреков, те абреки убивали невинных.

— Проклятое место, — подтвердил Макогонов. — Точно. И пусть старик не обижается, не специально стрельнули. Генерал приказал.

Скоро после той операции в горах уволился из взвода и комендатуры Вова Мельник.

Появился Метка, сообщил про задержанного:

— Пятерочка, пятерочка, Василий Николаич. Такого клиента взяли! Матерый. Вот вам материалы привез.

Метка выложил перед Макогоновым листки и видеокассеты.

— Вы политинформацию проводите со своими. Пригодится. Кассеты с подрывами и казнями, — Метка подбирал слова. — Жесткие кадры. А здесь стихи и проза. Интересные, я вам скажу, попадаются рассказики. Про нас. Есть смешные.

Метка детально и по-порядку объяснил.

Ризван Ибрагимов, куратор сайта «Кавказ», точнее, корпункта в Ингушетии, попался с поличным. Он прилетел из Лондона специально, чтобы записать интервью с Басаевым.

— Обидно, что раньше его не вычислили, могли бы выйти на самого Шамиля. — Метка мечтательно вздохнул. — Материалов было предостаточно, чтобы отработать этого Ибрагимова по полной. Отработали. Сытый был зверек, а сытые, как известно, раскалываются в один миг. Так не хочется терять, что нажито непосильным трудом во славу английской разведки.

Метка продолжал комментировать задержание Ризвана Ибрагимова.

— Ибрагимов не мог знать о передвижении Басаева, его лежках и схронах. Это понятно. Его доставили к Шамилю. Ибрагимов записал интервью и обратно. Конечно, есть много косвенных данных. Наши этого зверька отработали по полной. Басаев к информационной войне относится серьезно. Но Басаев не понимает, что кассеты с казнями и листки с рассказами приведут к противоположному результату. Там стихи есть про «Норд-Ост». Давайте к примеру их опубликуем в какой-нибудь центральной российской газете. И скажем, что это мнение чеченцев. Читатели не станут разбираться, каких чеченцев. Однохерственно народу. Ненависть это пробудит в людях, больше ничего.

Метка сообщил, что в этот же день накрыли штаб-квартиру сайта «Кавказ» в Назрани. Сайт регулярно блокируют, но модераторы и корреспонденты перебирается в Литву, оттуда в Финляндию и Швецию. Продолжается вещание. Под прикрытием различных правозащитных организаций на сайте работают представители западных спецслужб и разведок.

— Они в Чечню наведываются под крышами всяких фондов: Красного Креста, «Врачей без границ». Поляки, чехи, англичане, немцы. Кто только не едет, — уточнял Метка. — И все талдычат про законность, что в статье сорок пятой Конституции РФ записано: «Каждый вправе защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом». Каково?

— Какими такими незапрещенными? — спросил Макогонов.

— Демонстрациями, наверное, — пожал плечами Метка.

— А государство как должно защищать свои права?

— Приведению к законности, видимо, — ухмыльнулся Метка.

— А если его рвут на куски, это государство, эти самые Ибрагимовы, Басаевы — что тогда делать государству?.. Я скажу.

Макогонов быстро закипал по такому поводу, как тема «развал страны, начатый еще Горбачевым с его сраной перестройкой». Демократов и их демократию Макогонов ненавидел и презирал всем своим простым солдатским сердцем.

— Демократии в России быть не может. Запад — говно. Государство должно безжалостно уничтожать этих Ибрагимовых и Басаевых.

Метка собрался идти. Макогонов спросил:

— Что с этим, корреспондентом?

— Стал шахидом.

Макогонов вдруг заволновался, принялся ходить по комнате, искал что-то.

— Погоди, брат, погоди. Шахидом, говоришь? Я тут поимел одну книжку, — он выложил перед опером толстую книгу, развернул, стал искать на страницах. — Книжку эту один зверек оставил в наследство.

Метка прочитал название:

— «Сады праведных». Что это?

— Вот слушай. «Из слов господина посланников. Составитель: имам Муххий-д-дин Абу Закарийа бин Шариф ан-Навави. Тысяча двести тридцать третий тире тысяча двести семьдесят седьмой». Эта книжка как трофей взята Мельником в Грозном на Собачевке. Хозяин этой книги был убит в «Норд-Осте» в Москве. Смотри, — Макогонов прочитал на первой странице: — «Моим детям вместо завещания». И датируется подпись апрелем две тысячи второго. Видимо, хозяин этой книжки тоже сатл шахидом.

Макогонов нашел нужное.

— Глава двести тридцать пятая. «Сообщается, что Абу Хурайра, да будет доволен им Аллах, сказал: Однажды посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, спросил своих сподвижников: «Кого из вас вы считаете шахидами?» Они ответили: «О, посланник Аллаха, кого убили на пути Аллаха, тот и является шахидом». Пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, сказал: «В таком случае мало будет шахидов в моей общине!» Они спросили: «Кто же они тогда, о посланник Аллаха?» — на что он ответил: «Убитый на пути Аллаха является шахидом, и умерший на пути Аллаха является шахидом, и умерший от чумы является шахидом, и умерший от болезни живота является шахидом и утонувший является шахидом».

— Погоди, Николаич, — Метка сам не заметил, как перешел на «ты», — от какого живота, от поноса, что ли?

— Вот и я не понимаю. Хотел тебя спросить, думал, у вас в конторе умеют толковать Святые Писания. Получается, что от поноса. Другого ничего не приходит на ум. Значит, те, кто устроил бойню в «Норд-Осте», считали себя шахидами, и все их так называют, и даже по телевизору в новостях я слышал. А на самом деле они есть попросту обосравшиеся. Вот тебе и шахиды.

— Да-а, интригует. А народ и не знает.

— Название книжки переписать?

— Я запомнил.

Метка уехал в Грозный. Макогонов погнал народ на плановые стрельбы. До позднего вечера стреляли очередями и одиночными на берегу Хулхулау.

* * *

Ромуальд потолкался немного у дверей — будто не хотелось ему заходить.

Стеклянные двери ежесекундно пропускали внутрь кинотеатра все новых и новых зрителей. Он подумал, что, если так много народу идут на «Волков», то ему может не хватить места; он полез в карман и достал свой билет. На билете стояла сегодняшняя дата, ряд и место. Перед тем как зайти в кинотеатр он посмотрел на афишу — было неудобно смотреть вблизи. Он отступил, и отошел на другую сторону улицы, и прижался к каменным перилам, что ограждали Темзу. Темза была черной и текла. И тогда он хорошенько смог рассмотреть на афише кровь — кровь вытекающую, брызжущую. Он содрогнулся и посмотрел на черную Темзу.

— Темза, ты единственная моя подруга в великосветском Лондоне, — произнес Ромуальд. Если бы его подслушал чужой, то решил бы, что он сошел с ума или у него была травма головы.

И когда он рассматривал на афише раскрытые кровоточащие пасти, в небе появилась хищная птица. Птица явно не была обитательницей Лондона или других крупных городов Англии, но она была обитательницей степных мест или мест лесистых, или могла жить там, где горы. Остроклювая птица села на афишу «Волки — ночные оборотни» и так сидела, гордо разевая клюв.

Он удивился и снова заговорил с Темзой. А когда обернулся, то птица исчезла.

Ромуальд тер себя холодными пальцами по вискам, — временами он ощущал, что он сходит с ума. Скоро приступ проходил, и он мог размышлять вполне здраво: какого черта, например, сюда в центр Лондона занесло степного орла!

Размышляя, он продвигался ко входу в кинотеатр. Перед ним шла девушка. Ноги ее были затянуты в розовые чулки. Она вдруг обернулась и подмигнула. Может, ему показалось. Но взгляд ее он уловил, решил, что после кино они обязательно познакомятся. Ромуальд уселся на свое место. Девушка в розовых чулках села рядом. «Она так похожа на юную Астру, — думал Ромуальд. — Астра немолода. У Астры огромный зад. У Астры муж депутат законодательного собрания… Видимо, мы с этой девицей вместе покупали билеты. Я не помню ее. О, моя голова!» Девушка ела попкорн. Погас свет и начался фильм.

«Похоже, она пришла одна. Или парень ее бросил», — подумал Ромуальд. Ромуальд на всякий случай проверил на месте ли бумажник с кредитной картой. Ноги девушки ему были хорошо видны, до них можно было запросто дотянуться.

«Ва-у-у!..» — завыли волки.

Ромуальд вздрогнул. Начался фильм.

Итак, фильм.

Много, много крови придется пролить его героям. Кровь текла… Оборотень кидался на жертву и прокусывал ей шею. И вот оттуда из шеи начинало хлестать, и все кругом становилось залитым кровью.

Суть происходящего на экране заключалась в следующем: мальчик должен был дожить до зрелого возраста и тогда проклятие, падшее на семью, рухнет. Проклятие заключалось в том, что одни, превращаясь в волков, жрали людей. Другие пристегивали себя специальными приспособлениями, чтобы не напакостить в бреду. Погружаясь в бред и превращаясь в волков, они могли натворить черт-те чего. Смертью, смертью был пропитан сценарий.

Ромуальд смотрел и временами содрогался. Ему доставляло удовольствие тянуться к розовым коленкам; в один особенно страшный момент, девушка подалась к нему, и он нечаянно коснулся ее коленки.

— Простите, — сказал он.

Она улыбнулась ему.

Ужасные сцены кровопролития происходили на экране. Люди в зале кинотеатра ели попкорн. Раздавался хруст. На экране хрустели перекусанные глотки.

Когда Ромуальд покидал кинотеатр, он раздумывал над тем, что кино в самом деле ничего себе, но вот с жизнью очень и очень несхоже. Вот к примеру читал он памятку моджахедам «Методика преодоления пыток, применяемых российскими оккупантами на территории ЧРИ». Инструкция Ромуальду сильно и глубоко запала в душу, в отличие от кино, которое не запало нисколечко — только и воспоминаний осталось, что о розовых коленках.

В старом лондонском пабе он присел на краешек скамьи и пил горячий эль.

Неожиданно появились розовые коленки. Он поднял взгляд. Лицо девушки показалось ему даже ничего себе — румяные воспаленные щеки, прямой с горбинкой нос, большой лоб. Платок. Конопушки. Яркие рыжие пряди.

«Она, наверное, аллергик и однажды или даже несколько раз восходила на Эльбрус», — подумал Ромуальд.

— Как вам кино? — спросила она его, как старого знакомого.

Ромуальд стал отвечать пространственно.

— Наверное, будут лестные отзывы в прогрессивной прессе. — И вдруг спросил: — Кто вы?

— А вы?

— Я эстонец. Я националист в самом глубоком понимании. Мы с вами можем порассуждать на эту тему. Странно, странно мы встретились в самый неподходящий момент. Вы видели птицу?

— Птицу?

— Да, птицу, которая села на афишу «Волки — ночные оборотни» перед самым началом кино.

— Вроде нет. Как вас зовут?

— А вас?

— Морана.

— Странное имя.

— Так назвал меня мой духовный отец.

— Вы, наверное, мне все врете, чтобы затащить меня в постель и взять потом с меня денег. Вы женщина без комплексов. Вы не похожи на англичанку.

— Я полька.

— Вы не любите русских?.. Мне кажется, что от славянского в вас немного: в вас таится гордый нрав свободолюбивых предков. Русские — рабы от природы и от своих богов. Вы выглядите властительницей.

Они выпили по нескольку стаканчиков.

— Вы мусульманин, христианин или язычник?

— Ни то ни другое. Я не верую в вашего распятого бога. Простите, не знаю, в кого веруете вы. Ха-ха, я эстонец. Мой друг пал смертью храбрых.

— На войне?

— Ну, в принципе да. Была бойня в 1995-м… Сколько вам лет?

— А сколько вы думаете?

— Вы молоды. Вы следили за мной?

— Нет.

— Тогда как мы встретились?

— Случайно.

— Это правда?

— Да.

Вокруг них в лондонском пабе было не много народу: двое геев обжимались в углу, мулатка-проститутка и афроамериканец, кучка смешливых гомонящих арабов. Двое джентльменов вошли. Видимо, им не понравилось, и они почти сразу вышли. Официант был неопрятен, подавал эль и разглядывал розовые коленки его спутницы. В пабе было множество экзотических статуэток. Рисунки с портретиками голых мужчин и женщин. Ромуальд рассеянно водил взглядом от геев к фото. Сердце колотилось, потели ладони. Ромуальд ужасно себя чувствовал, ему становилось все хуже.

Время приближалось к полуночи. Утром Ромуальд должен был лететь в Вену. Это была идея Эдди Эдисона. В Вене Ромуальду необходимо было встретиться с представителями чеченской диаспоры и подготовить материал о жизни диаспоры. Но пришло еще одно известие — и оно было печальным — пропал Ризван Ибрагимов. Ризван подготовил сногсшибательные материалы, и даже записал интервью с самим Шамилем Басаевым. Ромуальд воспринял это известие равнодушно. Ему было не то чтобы не жаль Ризвана, просто было смешно слушать, как Ризван громко заявлял, что он никогда не станет покупать продукты с истекающим сроком годности. В Вене могли выясниться детали пропажи господина Ибрагимова. Диана Ролсэн пребывала в страшной депрессии. Эдди все время курил сигары.

В пабе им быстро наскучило. Ромуальд поглядывал на часы. Девушка со странным именем Морана спросила:

— Вы торопитесь?

— Хотите подняться ко мне в номер? — предложил Ромуальд. «Почему бы и нет, — подумал он. — Эта милашка с розовыми коленками довольно привлекательна».

Недалеко от поворота к гостинице она взяла его под руку. Ромуальд содрогнулся — где-то здесь на него напал бродяга араб. Но не все арабы воры и грабители. Это может подтвердить полисмен, который дежурит на перекрестке у гостиницы, и мальчишка, который спит на решетках вентиляции. И даже сама королева Великобритании.

Ромуальд стал чрезмерно выпивать виски — так хоть немного переставала болеть голова. Что он скажет матери?.. Боже, она не переживет, если с ним что-нибудь теперь случится.

В прокуренном номере гостиницы лежала на постели обнаженная девица. На полу валялись розовые чулки. Ромуальд стоял у окна и с силой сжимал голову. Боль пришла под утро, когда ему нужно уже было собираться и лететь в Вену.

Девушка произнесла с утренней хрипотцой:

— Пора.

Ромуальд вздрогнул.

— Морана. Странное у тебя имя.

— Да.

— Знаешь, что означает твое имя?

— Да.

— Что ты вытворяла в постели! Будто ты не трахалась целую вечность, или, по обычаям твоих предков, тебя завтра же, как блудницу, закопают в землю. Боже, моя голова!..

Ромуальд тер виски.

Морана вдруг вскочила с кровати, голая с распущенными рыжими волосами стала кричать в лицо Ромуальду:

— Не-е! Не говори так! Не-ет!.. Ты ничего не знаешь о наших обычаях. Ты такой же, как и они. Чем ты отличаешься от солдат?.. Ничем. Ты также приходишь и забираешь то, что тебе нужно… — осеклась вдруг.

— Какая глупость! — Ромуальд качался из стороны в сторону, голова трещала и раскалывалась. Все сильнее ломило в затылке. Будь он в другом состоянии, то обратил бы внимание на слова Мораны о солдатах, и провел бы свое журналистское расследование. Он выяснил бы, почему она использовала такое сравнение. И многое бы ему стало ясно. Но головная боль отключила защитные рецепторы, он стал нечувствительным к опасности. Эта невыносимая боль… Его предупреждали, что нужно сделать исследования, а он отказался. Ему нужно было работать — оплата шла сдельно. Болезнь не была предусмотрена в контракте. Ромуальду нужно было достраивать дом. Болела мама. Постаревшая, но все еще неотразимая красавица Астра могла наконец стать его любовницей. Онемела правая ступня, и он стал прихрамывать, будто нога его не слушалась. Начались проблемы с речью. Некоторые слова он просто не мог выговорить, будто язык не хотел слушаться приказов мозга. И память. Он не мог вспомнить элементарные названия предметов. Вдруг забывал, что делал час назад. Все это он не мог осознать в общем, головная боль просто сводила его с ума.

— Простите, я шучу, а вы так волнуетесь, — примрительно сказала девушка. — Вы зря смотрите такие ужасные фильмы. Они глупы. Но я люблю так вот посидеть в темноте и похрустеть попкорном.

— У них хрустели трахеи. Это невыносимо слушать. О Боже!..

Окна их номера выходили на черную Темзу. Встало солнце, пробилось сквозь непроницаемую пелену тумана. Солнце ударило по глазам, и Ромуальд зажмурился. Ему нужно одеться, выпроводить девицу и мчаться прочь из этого города — сначала в аэропорт, потом в эту чертову Вену, к этой чертовой диаспоре. И все! К чему вся эта говорильня, к чему их старания — памятки моджахедам, дурацкие стихи про «Норд Ост». Все это просто нелепица какая-то! Еще эта странная девица. После ее страстных объятий Ромуальд почувствовал, что эта девица все о нем знает, знает особенности его духовного мира и физического образа. Их ночь была будто последняя ночь перед казнью. Будто сейчас поутру идти им обоим на гильотину.

«Бред какой-то — разозлился на себя Ромуальд. — Надо прекращать. Выпить виски. Виски…»

— Где виски, черт возьми?

Девушка натянула чулки и одернула юбку.

Ромуальд надел пальто, обернулся дав раза шарфом и стал похож на добропорядочного англичанина. Они вышли из номера. Ромуальд думал, что, пожалуй, и достаточно. Что тех денег, которые он уже заработал, хватит, чтобы доделать ремонт в гостиной и оплатить маме две недели в Карловых Варах. Басаева жаль… Басаев приносил хороший доход.

— Это будет моя последняя командировка, — произнес Ромуальд. Они вышли на улицу. От солнечного света защипало в глазах. Морана достала телефон.

Подъехало такси в аэропорт.

Ромуальд сел в машину. Вдруг прострелило в висках. Ромуальд судорожно дернул головой, зажмурился. Водитель резко взял с места. Они поехали.

Эдди Эдисон был последнее время недружелюбен с ним. Он все время говорил с кем-то по телефону, а потом пропадал на день два. Диана стала меньше варить кофе, и кофе ее был невкусным. Диана дурнела все больше — задница ее заполняла узкие проходы в офисе. Ромуальд тер онемевшую ступню. Пил плохой кофе. Он чувствовал приближение беды.

Они не обнялись и не сказали друг другу теплых слов. Ромуальд спешил в аэропорт. В последний момент он не обернулся, чтобы попрощаться взглядом с девушкой в розовых чулках.

Девушка некоторое время смотрела вслед уезжающему такси, потом набрала номер на телефоне.

— Он уехал. Да, все как было сказано. Я вылетаю через два часа.

Теперь ничто не мешало Одноухой и ее другу Большому Ву стать полноправными властителями своих территорий. Но приходила весна, и Одноухая готовилась вновь стать матерью своих детенышей. Одноухая стояла на краю пропасти, отсюда было хорошо видно всю Харачойскую долину. Ее стая, стая Хулхулау, жила здесь. Но много чужих людей пришли в ее логово, и Одноухая решила уйти из этих мест. Но как было объяснить это Большому Ву? Пойдет ли ее верный спутник за ней, туда, где в высокогорных краях не будет их преследовать ужасный запах людей, пороха и оружейного масла — те далекие и проклятые запахи с берега речки Хулхулау?..

В аэропорту Вены пахло розами и сигарами, которые курил всегда Эдди Эдисон.

Корреспондента с мировым именем Ромуальда Альпенгольца встречали представители чеченской диаспоры. Их акцент раздражал Ромуальда, но он делал вид, что ему теперь все нравится. Его проводили в офис. И там с одним упитанным мужчиной, представившимся лидером диаспоры, Ромуальд стал писать интервью. Все проходило в обстановке дружественной. Вечером был запланирован поход в ресторан, которым владела чеченская диаспора в Вене.

В ресторане после выпитого Ромуальд расслабился: материал у него был — и можно было теперь увольняться со спокойной совестью и уезжать домой в Эстонию. Нет, борьба — это не для него. Он простой журналист. Кстати говоря, русские умело ведут информационную войну. У них есть чему поучиться. «Журналист — объект стратегический». Эту фразу он слышал в одной из телеинтервью с Шамилем Басаевым. Басаев рассуждал о важности сотрудничества комбатантов со средствами массовой информации. Жуналисты помогают им в борьбе.

Предутренний сумрак окутал Вену. Выйдя из ресторана вместе с упитанным лидером диаспоры, Ромуальд вздохнул глубоко. С Дуная пахнуло рыбьими потрохами.

— А, дьявол! — Ромуальд полез в карман, нашел сигару подарок Эдисона. — Фу, как у вас пахнет с Дуная. Nicht gut[4]. Милая черная Темза.

Они шел по набережной. Впереди пьяно шаркал по асфальту толстый лидер диаспоры.

Ромуальда что-то сильно толкнуло в плечо. Он поскользнулся и упал. Увидел розовые чулки. Девушка на мотоцкле толкнула его, проезжая мимо.

— Э, п-послушайте, мадам…

Ромуальд осекся. Да, это была она. Волки, волки… У него вдруг страшно заломило в затылке, он почти не чувствовал правую ногу, он плохо разговаривал и заикался, будто человек, только что перенесший инсульт. Ему говорили, говорили, что надо пройти исследование. Вот уже и алкоголь перестал помогать — боль не проходила.

Девушка на мотоцикле не снимала шлема с черным забралом. Она быстро сунула руку во внутренний карман мотоциклетной куртки. Проезжая мимо, она толкнула коленом Ромуальда, и тот упал. Девушка подкатилась к упитанному лидеру диаспоры. Достала пистолет и выстрелила тому в голову. Грохнуло. Человек рухнул на асфальт, из головы потекло красное. Ромуальд смотрел на происходящее с интересом зрителя кино. Он даже успел подумать, почему пистолет без глушителя.

Было раннее австрийское утро.

Морана развернула мотоцикл и подъехала к Ромуальду. Сняла шлем. Ромуальд чуть приподнялся на локте, смотрел на девушку снизу. Пытался встать, ноги разъезжались. Он был сильно пьян. Морана сняла шлем, рыжие пряди упал на плечи.

— Закопать живьем в землю? За любовь, да?.. Это проклятый народ. Этот народ уже наказан своими правителями. Я ненавижу ни тех, ни тех. И больше всего ненавижу вас, жирующих на смерти моих проклятых богом родственников. Теперь считай свои секунды: Хеда, Зуля, Вагив, Заур, Ахмат, Ахмед, Ширвани, Али, Курбан, Хизир, Тамара, Аслан, Джохар, Малика. Они стали шахидами. Я могу перечислять и дальше. Будьте вы прокляты, безродные кафиры!

Ромуальд подумал о красавице Астре.

— Морана.

Пуля сорок второго калибра разворотила череп, мозги Ромуальда вывалились наружу. Боль прошла — все закончилось. Тело его еще некоторое время подрагивало.

Светало. Погасли фонари ночной Вены.

Взревел мотоцикл.

Перепуганный продавец французских булочек на следствии скажет, что на той девушке были розовые чулки.

На следующий день, ближе к вечеру, из Дуная был выловлен труп девушки. Эксперты обнаружили у нее ранение в области шеи — у жертвы была вскрыта трахея. Патологоанатомами в морге была констатирована смерть не в следствии утопления, а в следствии того, что хлынувшая из перерезанного горла кровь залила девушке легкие. Врачи удивились жестокости убийства. У жертвы не были вскрыты яремные жилы, будто убийца хотели доставить девушке как можно больше мучений. На груди ее ножом была вырезана арабская вязь. И только потом, после наступления мучительной смерти, труп сбросили в Дунай. В пакет были собраны вещи неопознанного трупа и розовые с частями водорослей чулки.

Лондон великосветский, домоустроенный.

Эдди вальяжно устроился в своем кресле у окна. В офисе пахнет сигарами и кофе.

— Диана, милая, как все-таки вы чудно завариваете кофе. Ромуальд не ценил ваше умение.

— Да, печально. То, что с ним произошло, не укладывается ни в какие рамки.

— Мы с вами недооценивали профессионализм русских спецслужб. Нужно быть предельно внимательными и осторожными, милая Диана. Все эти разговоры, полемика по поводу шовинизма и всяких других «измов» никогда не приводят к положительным результатам. Мы должны оставаться на своих нейтральных позициях, только тогда наша борьба…

Зазвонил телефон.

— Диана, оставьте меня, мне нужно переговорить.

Диана вышла.

Эдди поговорил. Снова позвал Диану.

— Диана, это-то должно быть преподнесено с большой помпой: убиты два высокопоставленных лица. Кто убийца, неизвестно. Какая жалость. Она назвала этому дураку Альпенгольцу свой позывной. Я говорил, что мужчины менее эмоциональны. Что ж, она стала шахидом… Погибли лидер чеченской диаспоры и его эстонский друг. У эстонца найдены важные дипломатические бумаги. Какая промашка. Может случиться международный скандал. Убитый лидер диаспоры оказался мунафиком предателем? Это законная месть моджахедов?.. Вряд ли. Скорее это русские. Кстати, на господина Альпенгольца уже покушались в Лондоне, но полиция решила, что это было бытовое ограбление. Альпенгольц последнее время был не выдержан в выпивке, посещал разные непристойные заведения, приводил к себе в дом проституток. Есть фото— и видеосвидетельства его развратной жизни. Может быть, дело вовсе не в политике? Хотя лучше, чтобы в политике было. Покушались на лидера диаспоры, а несчастный журналист попал случайно. При нем ведь обнаружено удостоверение эстонской газеты, командировочные документы. Завтра же должна выйти статья в одной из самых прогрессивных европейских газет. Русские спецслужбы продолжают убивать лидеров борцов с режимом. От их лап не скроешься даже в Европе. Прооклятые русские.

Наутро Диана выложила свежий номер прогрессивной европейской прессы. На первой полосе фотографии двоих мужчин. И текст о том, что русские спецслужбы доводят начатое до конца:

«Убиты лидер чеченской диаспоры и его близкий друг, журналист с мировым именем Ромуальд Альпенгольц. Обнаружены документы, которые являются неопровержим доказательством того, что убитый лидер диаспоры принадлежал к одной из чеченских группировок, которые борются с русским диктаторским режимом. Также обнаружены документы дипломатического характера отношений Эстонии и России. Правозащитники считают свершившееся актом мести российских спецслужб».

Эдди добавил с горестью в лице:

— Борцы с режимом русских фашистов погибают от подлых наемных убийц.

Одноухая ушла из Харачойской долины. Ясной ночью старик пастух отчетливо видел волчий силует на гребне. Он сказал своим, что волки уходят из этих мест. Одноухая и Большой Ву больше не вернутся.

Долгий протяжный вой огласил Харачойскую долину.

Ву-у-у-у-у…

От первого лица

Август 2004 года

Мы в Грозном. Мы — это аккредитованные, проверенные на верность Кремлю журналисты. Теперь все мы были на стороне единственной и легитимной власти в Чечне, власти истинно преданной народу. Мы заняли позицию, мы были на стороне наших.

Летом 2004-го в Чечне было очень жарко до пятидесяти градусов на солнце.

Лешка Дудников, корреспондент с Госканала, предложил приобрести на весь наш так называемый ТВ-Юрт, городок журналистов, резиновый бассейн. Мы приобрели. Теперь по вечерам, а то и днем мы с наслаждением барахтались в прохладном бассейне. Остались у меня фотографии, где мы с пивом в бассейне на выборах президента ЧР.

Разные слухи ходили о гибели Ахмата Кадырова, первого президента Чечни. Говорили, что подорвали Президента «спецы». Случилось одному моему знакомому корреспонденту прогуливаться нынешним июнем по столичному Арбату. Там он встретил бывших охранников Аслана Масхадова, лидера сепаратистов, второго после убитого Дудаева президента независимой Ичкерии. «А мы тебя сразу узнали, корреспондент», — улыбнулись мужчины. «А вы что тут делаете, так свободно разгуливаете?» — спросил мой коллега. «Продукты закупаем», — ответили масхадовцы. «А кто убил Президента в День Победы?» — машинально спрашивает корреспондент. Ему отвечают: «Спецы». Больше ни одного слова. Кто такие эти «спецы», так и осталось загадкой. Шамиль Басаев взял на себя этот «подвиг». Может, и не было на самом деле никаких «спецов». Много загадок было в Чеченской республике в 2004 году.

Мои коллеги по перу были в общем-то людьми неплохими. Даже мелкие скандалы не рассоривали нас насмерть.

Мало кто из моих коллег представлял себе, какие процессы на самом деле происходят в Чечне и в общем на Северном Кавказе. Кто мог знать про полковника Макогонова — он к тому времени уже стал полковником, о ленинской разведке. Фамилии Маркман, Тимофеев, Аликбаров, Кармазин, Тополев не были известны никому из моих коллег. Никто не знал о шпионском сериале с участием Вовы Мельника, Штурмана, Муфтия-Штейна, негодяя Кинг Конга, братьев-таксистов, предателя Казака, вора в законе Ибрашки. Кто-то из моих коллег, наверное, передавал сообщения на новостные ленты, что пропали двадцать восемь контрактников, что по дороге домой у поселка Горагорский расстреляли начальника артиллерии Ленинской комендатуры вместе с женой. Кто-то сделал свой репортаж, и кто-то ездил на место расстрела, снимал красную старенькую БМВ с пулевыми пробоинами и с запекшейся кровью внутри.

Ездить по Чечне было небезопасно. Не все об этом знали. Не все мои коллеги знали этот слоган: «Журналисты — объект стратегический». Во-первых, мы освещали теракты. Нашими видекамерами, передающими спутниковыми станциями, прямыми эфирами, первыми шокирующими новостями мы создавали Шамилю Басаеву, Доку Умарову отчеты о проделанной работе. Во-вторых, мы были последней спасительной инстанцией для комбатантов. Как в истории с бородачами в Старых Атагах, где восемь человек в ходе боя были взяты в плен. Но приехал генерал с журналистами. Рассвирипевший Макогонов вынужден был бородачей отпустить — передать в судебные органы. И в-третьих, чеченец никогда не совершит нападение без команды сверху. Фраза «хо божь ю» переводится «ты козел», что означает, «ты руководишь стадом». Начальник — это козел, ведущий стадо баранов. Для любого, даже мелкого, теракта, а тем более для похищения журналистов нужно решение главного козла.

В 2004-м в Чечне началась «резьба по дереву». Фебсы «федеральные» таким образом назвали действия местных карательных органов по отнеошению к собственному народу. Чеченцы стали резать чеченцев. Федералы уходили из Чечни, потирая руки. Грязную работу теперь выполняли сами чеченцы, а им остается контролировать, подчищать и утилизировать.

Когда я начинаю вспоминать, то думаю, что все это не укладывается в мозгу. Мы все попали в такую бучу, в такую суматоху и суету, что лишь спустя годы смогли разобраться и расставить по полочкам воспоминания о тех днях. Я вспоминал мальчика-подрывника, которого так и не повесили на площади Трех Дураков с табличкой на груди «Я взрывал ленинских саперов». Ему просто отрезали голову. Его жена вряд ли одна сможет вырастить ребенка. Малыша заберут родственники мужа. Женщина будет считаться вдовой шахида, и ей прямая дорога в Ингушетию в тайную школу шахидов. Туда привозили вдов, чьи мужья были моджахедами и погибли. Вдов насиловали, приводили в состояние скота. Потом объясняли, что она уже никогда не сможет жить среди обычных людей. Ее судьба стать шахидом, как и ее муж. Потом был упавший самолет над Глубокой, взрывы в Москве, Пятигорске, Волгограде. Сын мальчика-подрывника вырастет, никогда не узнает, как умер его отец, что отец войдет в мир гурий и наслаждений безголовым. Двое братьев-таксистов, убивавшие контрактников, умерли необычной смертью. Старшему пообещали, что если он отрежет голову младшему, то останется жить. Старший резал, зажмурившись, а потом держал окровавленную голову за волосы на вытянутой руке с жалобным выражением лица. Кинг Конга ударили ломом по голове, привязали к телу тротиловую шашку и взорвали. Скальп с головы слетел целиком. Савва натягивал на себя скальп Кинг-Конга и пугал народ по комендатуре.

Я сильно повзрослел за годы чеченских командировок.

Мне кажется, что умный человек всегда поступает целесообразно, а мудрый правильно.

Я учился мыслить. Я задумался, что такое добро.

Может, об этом знает дикая волчица, убившая больного слабого лосенка. Та волчица с речки Хулхулау, которая насмерть билась за лидерство в стае. Спросите дикую волчицу, и она ответит: «Я добра, потому что я дика и первобытна, и глупости цивилизации не научили меня разделять добро и зло, но научили понимать, где хорошо, где плохо — где есть пища, а откуда лоси ушли еще прошлой луной… Зла нет в природе. Зло там, где люди, где запах железа и оружейного масла».

Она по-настоящему была красива — эта дикая волчица из стаи Хулхулау.

Мы снимали в Веденском районе репортаж о подготовке к выборам. Я спросил старика, как он относится к новой власти. Старик был пастухом. Он ответил, что всякая власть ему подойдет. Только плохо, что Одноухая ушла, теперь некому будет охранять его стадо овец. Мне стало интересно, кто такая Одноухая. Старик раасказал мне историю про волчицу, ее спутника Большого Ву, пещеру, которая таит в себе проклятие древних. И многое, что потом не вошло в репортаж, но осталось в моей памяти. Мы уехали, а старик долго смотрел нам вслед, качал головой. Потом он посмотрел в сторону белых вершин хребта Заргибуль.

«Да, некоторые люди хуже, чем волки», — думал я на обратном пути из Ведено в Грозный.

Андрей Андреевич Твердиевич вечером сообщил нам, что нужно снять репортаж о бедах и чаяниях обычных пастухов. Им приходится отдавать своих овец боевикам. Шамиль совсем озверел — забирает у крестьян скотину, деньги, женщин. В одном селе его люди убили муфтия, в другом учителя. «Долго Шамиль так не протянет, — сказал Андрей Андреевич, — в чеченских селах все помнят и не прощают обиды и предательства».

Под впечатлениями от всех событий, прошедших через мои руки и голову, я написал такие строки:

«Ты не дашь мне погибнуть, если я только сам не убью себя; ты всегда будешь вести меня по краю пропасти, по лезвию бритвы, по пылающим углям, ты будешь ввергать меня в пучину искушений. И вот тут-то — в борьбе с искушениями, думая по глупости и неразумению человеческому, что всё это проказы диавола, — то ли сдаваясь и падая, то ли выигрывая и ввергая себя в еще больший грех — гордыню, — я и стану делать ту работу, ради которой ты поместил меня на этот свет, о, Бог.

Меня отвлекал от мыслей Дневник.

Я обработал строки, написанные рукой Макогонова. Я не боюсь указывать его фамилию, потому что ни один сотрудник — спец, фебс, тяжелый, разведчик, простой солдат или командующий горной группировкой генерал Бахин — не поверит, что офицер военной разведки станет писать дневник и, самое невозможное, отдаст его журналисту.

Дневник полковника Макогонова

Какой дебил продумывал и утверждал штатное расписание разведвзвода. К разведке это расписание не имело никакого отношения. Наверное, какой-нибудь фраер из разведуправления сухопутных войск. Вот где сборище дебилов. Я вспомнил, что при назначении на должность был на приеме у одного генерала по фамилии Масунин, тот был из разведуправления с Фрунзенской набережной. И тот посмотрев на меня сказал: «А с чего вы взяли, что вы разведчик?» Мне захотелось ему ответить: «А с чего вы, товарищ генерал, взяли, что вы разведчик?» Но сдержался. Потом уже в Чечню приезжала какая-то крыса штабная и требовала от меня план разведмероприятий на месяц: обязательно с запланированными засадами, планами налетов и разведпоисковыми действиями.

Оружию я всегда отдавал первейшее предпочтение. Главное в бою — это огневая мощь, нужно задавить противника огнем. И, естественно, мастерство личного состава. Вначале было у меня во взводе шесть РПК, девять СВД и ни одного ПКМа. То есть получается девять снайперских винтовок. А где взять столько снайперов? И зачем взводу разведки девять снайперов. Опять я вспомнил слова генерала Масунина: «А зачем нам снайперы, которые стреляют на тысячу метров? Нам нужны люди, которые просто носят винтовки. Современные войны идут на политических аренах».

Благо новый комендант в Ленинке был из разведчиков. Мне удалось изменить вооружение взвода и получить всякими правдами и неправдами специальное оружие — то, которое необходимо было в городском ночном бою и также в горах. Воевали-то мы в основном ночью.

Когда я получал спецоружие, то подумал: «Все-таки рависты сволочи!» Трофейный видеомагнитофон пришлось отдать за три новеньких ВАЛа с ночными прицелами. Комендантских оружейников не заставишь ехать в Ханкалу. Пьянь и рвань. Хотя мне вроде даже в удовольствие погавкаться было с тыловыми крысами. И видик не жалко — мои новый притащат. «А зачем вам, товарищ, столько оружия?» Можно подумать, его это личные стволы. Какое твое дело? Пиши накладную, крыса тыловая!.. Да, это эмоции, а эмоции командиру в бою совсем даже лишнее.

Всякими правдами и хитростями, увещеваниями и подарками — пол-литрами, трофейными сувенирами, спальными мешками, чеченскими коврами — выбил я для своего подразделения сверхштатное оружие, даже тепловизор и ПТУР (ракетная установка) у меня во взводе теперь были.

Заезжали мы обычно в Ханкалу со стороны Микрорайона. Лодочник продавил колесами «бардака» тропу в минном поле. В Ханкале базировалась бригада, где комбатом служил мой друг по академии. Чтобы не канителиться с оформлением пропусков, разрешений, я выходил на него по рации: «Брат, ленинская разведка выдвигается за вооружением. Давай команду на калитку!» В русской армии можно решить любую проблему — не всегда по уставу, зато быстро и по уму.

С другой стороны, и не такие уж сволочи наши рависты. Просто у них должности собачьи. Вон прошлый раз как было: берите, говорит, только мочите шайтанов, бейте их, не жалейте патронов! И сколько спецбоеприпасов выписал тот капитан! Братела.

Теперь у меня было три обученные разведгруппы: в каждой были ВАЛы, ночные бинокли, ПКМ-Н, ПСС, все автоматы с ночными прицелами, СВД-Н. В группе поддержки были АГС-17, «Утес» с ночным прицелом. Когда требовалось, можно было взять с собой миномет «Поднос» 82-мм с расчетом. А если попросить у Питона, то и большой миномет 120-мм можно было прихватить. Вот это была уже сила. И что самое удобное, что мы работали и передвигались малыми скрытыми группами. Элементы боя в городе были отработаны до совершенства. Чеченский ОМОН, хоть и воевали на нашей стороне, но старались обходить мои группы подальше. Вообще в Грозном бандподполье с нами связываться опасалось. Старались, конечно, собирать про нас информацию, но поймать им нас удалось лишь однажды. Мы сделали ошибку — возвращались несколько раз по одному и тому же маршруту. Спасло бронированное стекло «Урала» и натренированность бойцов. Мы тогда чисто отыграли: один-ноль в нашу пользу. Убитым оказался «оборотень» с Ленинского РОВДа.

Занимаясь со своими солдатами боевой подготовкой, я вспоминал академию, где генерал Золотов говорил нам: «Огневая подготовка — могильник тактики». Какая глупость! Все занятия по тактике проводились у меня с боевой стрельбой. Если бы это происходило где-нибудь в московском округе, меня бы уже разжаловали и уволили к чертовой матери. Но здесь, на войне, крысы и стукачи бывали только наездами, а свои тыловики понимали — чем сильнее разведка, тем безопаснее жить им.

Главное в бою первым увидеть противника и поразить цель с первого выстрела. Вообще на врага надо нападать, когда он ест, спит или молится. Это Шаманов говорил, когда в девяносто девятом шел на Ведено. Если же враг ждет вас, готовится к нападению, лучше не нападать, а дождаться подходящего момента. Если же боя не избежать, лучше напасть первым. Есть такое правило: «Если ты узнал, что кто-то хочет тебя убить, встань раньше и убей его сам».

Эх, армия, армия! Когда же тебя начнут уважать, реформу проведут нормальную, а не только так — для галочки и отчетности? Когда станут платить достойную зарплату офицерам и солдатам, а не это пособие — чтобы с голоду не подохнуть? Вот и Валера Тополев, хороший правильный офицер, говорит мне: «Чего так вздыхаешь, Николаич?» А я ему: «Да надоело, Валера, бороться со всей этой тыловой пидорней. Свои иной раз становятся опасней врага». Валера говорит мне: «Плюнь ты на эти условности. Что ты расскажешь им, что мы “духов” втихаря мочим, потому что закона нет валить их официально? Потому что война как бы закончилась. А как с этими тварями, которые невинных старух убивают, бороться по-другому? Наши штабные крысы и пьяницы на первой же пьянке с местными все и разболтают. А поди разбери, кто из местных по-честному за наших воюет, а кто, как был “духом”, так и остался. Мы ведь для них муртады и кафиры».

«Реформа, реформа, — повторял Валера, — а ты бы с чего, Николаич, начал?»

И я задумался. Деятельность командира по управлению солдатами в бою значительно отличается от деятельности любого гражданского руководителя. Деятельность эта осуществляется в условиях постоянной опасности и угрозы жизни солдат и самого командира. Если командир вместо того, чтобы профессионально себя вести, будет думать об опасности и о том, как ее избежать, то не сможет руководить войсками, и, главное, погубит людей. Герой войны 1812 года Денис Давыдов о таких командирах говорил: они хорошо знают теорию военного искусства до первого выстрела. Обстановка в бою часто меняется, появляются новые данные, новые вводные по диспозициям и перегруппировке противника, одним словом, враг активно противодействует. Победы добивается только тот командир, который, не испугавшись превосходящих сил противника, идет к своей цели и добивается ее, несмотря ни на что, главное, не выпуская из своих рук нитей управления войсками. В бою постоянно появляется необходимость принимать решение при отсутствии полных данных об обстановке в целом, осуществлять смелый маневр подразделениями, а это постоянный риск, на который нужно решительно идти, иначе ты не командир, а говно. Марк Антоний так говорил: «Солдатам приятно видеть немного грязи в своих командирах». Что означает прямым текстом — если ты не командир, а «чмо», тогда и солдаты твои не будут храбрыми солдатами, а будут думать лишь о том, как спасти свою шкуру. К примеру, наш начальник штаба Душухин, Дух. Он повел разведку в лоб на пулеметы. И результат: Слободянник и Чурсин погибли. А Дух сам чуть пулю в лоб не словил. Хорошо мой зам сообразил и повел бойцов в обход. А то бы на дурика положили полразведвзвода. Зато Дух кричал, что разведка трусы, а не солдаты. Дурак.

Эх, больше бы самостоятельности среднему командному звену, лейтенантам, сержантам, чтобы их не одергивали всякие там Душухины и Бахины.

При действии на широком фронте, быстром продвижении войск каждому командиру нужно предоставлять большую самостоятельность. Тут потребуется умение действовать без оглядки, без ожидания подсказки сверху и боязни взять на себя ответственность за принятое решение. Нерешительность, отсутствие уверенности у командира напрямую передается подчиненным. Когда бойцы встретятся с трудностями и опасностями и увидят, что их командир трус и балбес, у них появится вполне объяснимое желание обойти трудности и опасности, уклониться от точного выполнения приказа.

Все это требует от командира несгибаемой воли, то есть чтобы командир был способен в первую очередь управлять своим поведением и эмоциями, тогда и солдаты почувствуют в нем настоящего командира, а не размазню и мямлю.

Тут я могу вспомнить высказывание Л.Н. Толстого, что дословно:

«Не только гения и каких-нибудь качеств особенных не нужно хорошему полководцу, но, напротив, ему нужно отсутствие самых лучших высших, человеческих качеств — любви, поэзии, нежности, философского пытливого сомнения. Он должен быть ограничен, твердо уверен в том, что то, что он делает, очень важно (иначе у него не достанет терпения), и тогда только он будет храбрый полководец».

По моему мнению командир должен обладать и всеми перечисленными выше человеческими качествами, но только одно условие — он должен уметь управлять своими эмоциями. Быть твердым там, где это необходимо, и быть великодушным там, где наступает такой момент.

Как говорил генерал Панфилов: «Жалеть солдата — значит не жалеть его». Нужно не жалеть солдата на тренировках, чтобы судьба пожалела его в бою, так думаю я, подполковник Макогонов. Можно не быть гениальным полководцем, но нужно ловить момент военной, боевой истины — и тогда солдаты поверят в твою гениальность, и пойдут за тобой, как за командиром, хоть и в адово пекло. И, главное, вернутся оттуда живыми.

Вообще я считаю, что начинать нужно с военных училищ и академий. В Академии имени Фрунзе срок обучения сократили с трех до двух лет. Качество подготовленности офицеров сразу упало. Кому это на руку? Только господину Даллесу и господину Бжезинскому. Давайте вспомним их речи. Начнем с директора ЦРУ Алена Даллеса. Вот что он писал еще в 1945 году:

«Закончится война, и мы бросим всю мощь, все золото, все, что мы имеем, для оболванивания и одурачивания советских людей. Посеем там хаос. Мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Литература, кино, театр — все будет изображать самые низменные человеческие чувства. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, национализм и вражда народов — все это мы будем ловко и незаметно культивировать».

Ну как, торкает? Меня аж за самые помидоры хватает. Или еще один враг нашей страны Збигнев Бжезинский. Вот что эта тварь пишет, и пишет уже в наше время:

«Теперь, когда Россия уничтожена, наш враг — Русская православная церковь, В XXI веке Америка будет развиваться на обломках России, за счет России и против России».

А хрен ли вам не обломать, сволочье заокеанское?! Это говорю вам я — русский солдат, потомок Суворова и Нахимова.

Итак, я вспомню еще про академию. Это же не учеба, а муки одни сплошные были. Целых пять семинаров в неделю. К каждому семинару только сутки готовиться надо. А с жильем вообще была беда. Офицеры по углам мыкались, давали на семью из трех человек тринадцать метров. А это же по выпуску начальники штабов бригад, полков! Какое унижение!.. Да, в армии сейчас голод на грамотных офицеров. Если генералы из Министерства обороны прочитают эти строки, меня в одночасье из рядов и вышвырнут, так сказать, за создание необразцового имиджа русского офицера. А ведь быть грамотным офицером сложнее, чем быть физиком, химиком, потому что за офицерами реальные человеческие жизни.

Современная кавказская война показала и научила нас главному: в условиях городского и горного боя нужны небольшие мобильные высокообученные группы и решительные командиры в этих группах, в том числе и сержанты. А у нас… Были у саперов Романченко и Норгеймер. Погибли. И во что саперы превратились? Рвань и пьянь! Смотреть тошно на них. А люди хорошие ведь, но командира нет, и все — пьянство поголовное и воровство. Дух приказал, чтобы весь тротил у саперов изъяли. Я считаю правильно: ведь на водку менять у местных начали, хуже того — домой повезли. Придурки и есть. А все почему? Командира нет на них — нет головы.

А идеология где? Нет, не будут люди за одни только деньги или за толстосумов воевать, за эту петушню московскую. К сожалению, давно прошли времена, когда — за веру царя и отечество. Когда люди почувствуют себя хозяевами в своей стране, когда за каждое деревце, за каждый литр нефти станут болеть душой, вот тогда станут люди воевать со всей совестью и по-настоящему. Тогда русский человек хоть в огонь, хоть в воду.

А тут к примеру боевые деньги моим бойцам, которые и днем и ночью на работе, начштаба Душухин закрывал всего по пять дней в месяц. Мне как командиру по пятнадцать. А себе по тридцать! Душухин за периметр выходил, дай бог, раз в неделю. А знаешь чем мотивировал? «У меня дочь в институте учится, мне деньги нужны».

Я вспомнил одну цитату: «Чистый душой и благородный человек будет всегда ожидать смерть спокойно и весело, а трус боится смерти как трус». Нахимов это сказал — великий русский флотоводец.

Сложно в городе воевать, но как говорил мой преподаватель в академии: «Нет таких крепостей, которые коммунисты не смогли бы взять». И коммунаров уже не осталось, а лозунг живет в моем сердце, ты хоть вырежи. И дело не в идее коммунистической, а в силе человечьего духа.

Нам пришлось в кратчайшие сроки обучиться также и бою в горно-лесистой местности. Еще в училище и далее в академии я уделял этому виду боя особое внимание. Сильно помогла служба в Фергане в знаменитой учебке ВДВ. Почти четыре года, проведенные в горной местности, сделали свое дело — я стал закаленным бойцом и офицером. И бои в горах меня не пугали. Такую же уверенность я стремился привить своему личному составу — своему взводу ленинской разведки. Мы месяцами жили в палатках в горах, и мои солдаты стали крепкими и выносливыми. Нам были нипочем ни снег, ни дождь. Побольше бы таких подразделений — и бандитов в Чечне не осталось бы ни одного.

В горах быстро светает и быстро темнеет, и выигрывает тот, кто первый увидит противника.

Мины! Мины — одно из самых страшных и действенных средств на узких горных тропах. Кто изучит все правила минной войны в горах, тот станет победителем на любом перевале, в любом самом сложном горном бою. Я думал так: если войну будут вести одними самолетами или одними танками, то войну не выиграть. Но если войну вести с помощью мин в полном ассортименте, то война будет длиться до полного уничтожения противника. А выиграет тот, у кого останется последний солдат.

Оборудовав стрельбище на берегу Хулхулау, я занялся натаскиванием личного состава на огневой бой с дистанции 50—150 метров. В лесу далеко не видно, поэтому бой может начаться и с трех метров — кто первый среагирует, тот и останется живой, а значит, спасет своих товарищей. На стрельбище выходили шесть раз в неделю. Каждый выстрел разбирали и указывали на ошибки. С теми, у кого не получалось, приходилось заниматься внеурочно. Это требовало силы и командирского характера.

Ночные стрельбы проводились особенно тщательно.

Ночь — это мать разведки!

Хаттаб сделал большую ошибку, что записывал свои тренировки на видеокамеру, теперь моим бойцам было с чего тренироваться, и они знали кому будут противостоять. Так сказать, чурбанские понты «духов» подвели. Ха-ха.

Горцы давно стали не те, что были во времена Имама Шамиля. Они ленивы, тупы, и у них как всегда куча понтов. Одним словом, пастухи, и мы их будем бить нещадно.

У всех моих бойцов были приборы ночного видения. Теперь мое подразделение было готово вести бой с подготовленным противником, не говоря уже о необученных пастухах.

Иногда мы забирались в Шали, там Тимоха накупал всяких вкусностей, в раположении потом жарили шашлык. Однажды в Шали на рынке я увидел суку с пятью щенками, сказал, чтобы забрали и поставили во взвод на довольствие. Слоненку сказал, что если собаки будут голодные, у него изымут все галеты в пользу сучьего племени. Слоненок кормил блохастую свору на убой. Теперь у нас в расположении были свои штатные охранники. Так мы и жили.

Прочти я эти строки своему отцу, то поверг бы его в шок. Он бы мне сказал — разве так пишут романы? А как же Пикуль?.. Он же писал о благородных русских офицерах. А как же офицерская гордость, а как же цвет общества, в конце концов! Разве может офицер, полковник, позволять себе такие высказывания в адрес высшего руководства армии? Эту книгу, если какой-нибудь генерал из академии прочтет, никогда в жизни не напечатают. Зачем ты пишешь, зачем тратишь силы и жизнь?!

Мой папа идеалист. Ему шестьдесят два, и он порядочный человек: примерный семьянин, толковый руководитель на своем производстве. Прости, папа, меня, Макогонова Василия Николаевича. Это все не так просто понять и принять. Но это реальность войны. Макогонов уже полковник, но навсегда солдат-окопник.

Закончилась моя предвыборная командировка, домой поехали через Пятигорск.

Там я встретился со своей рыжей Аленой.

Мы бродили с Огненной по аллеям парка.

Ночью в номере мы разговаривали о жизни.

Было двадцатое августа две тысячи четвертого года. До выборов президента ЧР оставалось девять дней.

Мы уже лежали в постели, и Огненная мне сказала:

— Наши профессии схожи в чем-то: я продаю свое тело, вы продаете свою совесть. Прости. Но знаешь, за что я тебя люблю?.. За то что ты в отличие от других не учишь меня жизни. Знаешь, как мужики, особенно благообразные с животиками, отцы больших богатых семейств: трахнут в извращенной форме, а потом начинают лечить: зачем ты этим занимаешься, разве тебе не жаль себя, найди работу, выйди замуж, стань человеком. Как я скучала по тебе…

Мы заснули под утро.

На следующий день наступило двадцать первое августа.

Мы лежим и нежимся на утреннем солнце. За окнами гора Машук. Вскоре мы распрощались. Алена, поцеловав меня, упорхнула. Я же отправился в аэропорт и полетел домой к жене. Все было как обычно: салат с курицей и ананасами, винегрет, мясо по-французски. Мы любили друг друга. И спали долго до середины дня следующего двадцать второго августа. Днем мне позвонил из Грозного Пашка Корчагин.

— Слышишь?

— Ну?

— Метка погиб.

— Что?

— Метку вчера вечером застрелили. Тут такое было…

Пашка Корчагин рассказал мне, что двадцать первого августа две тысячи четвертого года, то есть вчера вечером, когда я ел курицу с ананасами и занимался любовью с женой, в Грозный вошли боевики. Они выставили мобильные посты на узловых участках улиц. Останавливали машины и требовали у водителя и пассажиров удостоверения. Если удостоверение было сотрудника милиции или ФСБ, или правительства, то всех в машине расстреливали.

— Метка возвращался из Ханкалы, его убили на Минутке. Подробностей не знаю.

— Ясно, — сказал я и отключил телефон.

Жена встревоженно бегала по комнате.

— Ты хоть дома можешь не думать о своем Грозном. Мне надоело. Я устала тебя ждать и волноваться. Мне двадцать пять. Я хочу ребенка. Разве тебе я могу родить ребенка? И кого там опять убили?

— Метку.

— Кто это? — Голос жены становится тише, она знает моменты, когда не надо шуметь на меня. Она запахнулась в халатик поежилась.

— Он был хорошим человеком, — ответил я.

Можно, наверное, написать книгу, о том, чего в Чечне не происходило.

И кто-нибудь когда-нибудь сообразит и сделает на этом карьеру прогрессивного писателя.

Ни одна телекомпания не выдала в эфир информацию о том кошмаре, который происходил двадцать первого августа в Грозном примерно с девятнадцати до двадцати трех часов. Ни одна газета не упомянула. Пашка Корчагин ничего толком не мог мне объяснить: они сидели в периметре КПЗ и слушали музыку убийств. Никто в стране так ничего и не узнал. Все прошло шито-крыто. Это было частью той идеологической борьбы, которую вели «наши» против басаевских и масхадовских происков. Мне иногда казалось, что я проститутка — такая дорогая государственная шлюха.

Скоро случились выборы, и был избран новый президент Чечни.

Метка был простым парнем из далекой Хакасии. Он частенько наведывался в наш ТВ-Юрт, был улыбчив и прост в общении. Я думал, что это работа у него такая оперская — со всеми надо быть в хороших отношениях. Метка мотался по всей Чечне с «тяжелыми», с осведомителями, одним словом, выполнял свою эфэсбэшную оперскую работу. Иногда завозил нам видеоматериалы. Мы делали свои репортажи на основе его кадров, документов. Однажды он рассказал, что в горах была проведена удачная операция, задержан корреспондент, работник сайта сепаратистов «Кавказ». По бандитской идеологической машине был нанесен ощутимый удар. Он радовался тогда как ребенок. Но материал в эфир Метка не разрешил пускать, сказал: до особого распоряжения. Распоряжения так и не поступило. Метка долго не появлялся. А тут заехал и сказал, что собирается домой, пришла его смена. Это было за день до моего отъезда из Грозного.

Кто же он был на самом деле, этот Метка? Я даже имени его и фамилии не запомнил. Потом понял, кто он — солдат-окопник.

Жена весь день дулась на меня. Я угрюмо курил на кухне.

Мне дали, как и положено, отгулы. Пару недель я отдыхал, и как-то само собой все случившееся стало забываться. И я подумал однажды, когда мы с женой уминали суши в ресторане на Белорусской: «Как изменчива фортуна. Мне повезло, что я не оказался там, в Грозном, а то, куда бы меня могло занести. Вдруг бы поехал с Меткой?»

Эти геройские мысли мне не понравились. И я подумал, что многие из нас, жителей большой страны, почти ничего не знали о происходящем в нашей же стране. Или не хотели знать.

Мы доели суши, я расплатился, и мы отправились гулять по теплой забитой пробками Тверской.

На следующий день весь мир узнал, что есть такой город в Северной Осетии — Беслан.

Я возвращаюсь обратно к полковнику Макогонову и его разведчикам. Я должен был завершить историю славной Ленинской комендатуры и ее солдат.

Часть третья. Последний бой Ленинской комендатуры

Глава первая

Датых. Крошечное селение в пятнадцать — двадцать дворов. Речка Фортанга в тугих берегах. Если к цивилизации стремиться — это час, а зимой и того более, по горному серпантину до ингушского села Галашки. Дорога одна и нет другой. А через речку от Датыха сразу крутой склон, и на нескончаемые километры тяжелые леса — непроходимые ни летом, ни зимой дебри. «Нескончаемых» километров где-то тридцать до селения Бамут, вернее, того, что от Бамута осталось. Там стоят войска — комендатура района. Район этот — граница Чечни и Ингушетии. Здесь по тонким тропам ходят косули, шныряют кабаны. Зверья развелось в лето две тысячи третьего прямо уйма.

За Датыхом нет дорог. Здесь и проходили боевики известного полевого командира Руслана Гелаева в известный прорыв под Галашками. После тех драматических событий стали под Датыхом на страже крайних рубежей военные части: базировалась батарея саушек; рота разведбата с Владикавказской мотострелковой дивизии. Да вот еще и доблестная Ленинская комендатура, то бишь 194-я КТГ, обосновалась здесь намертво: врылась в землю прилегающих высот всем личным составом и тремя минометами, в том числе и Авдеевым «Подносом». Последними в конце апреля из Беноя ушли разведчики подполковника Макогонова, распрощавшись с осчастливленной Фатимой и оставив веденскую дорогу на обслугу «ответственным товарищам» с ССГ-4.

Вернулся из госпиталя Авдей, он там и положенного не вылежал. Спирин сказал, что у Авдея шило — только не в жопе, а в глазу. Авдей обиделся и со Спириным неделю не разговаривал. Авдей больше всего страшился, что его направят на врачебную комиссию, а там, глядя ему в честный глаз и такое же честное, только слегка мутноватое стекло-протез, скажут: «А валите-ка вы, товарищ Авдей, к чертовой бабушке! Нашей Красной армии кривые минометчики, конечно, нужны, но вы очень кривой, поэтому нате вам под зад коленом!» Такие страшные речи проговаривал Авдей про себя все время как маялся в госпитале. Оклемался он на удивление врачей быстро, и сразу руки в ноги — и домой в родную часть. А часть-то уже перебралась из Беноя в Датых. Авдей своим ходом, на свой страх и риск по военной форме добирался до нового расположения под Галашки. Ингуши в Галашках на посту, когда увидали его в такси, рты пооткрывали: подумали, что это, наверное, какой-то очень важный «черт» едет, раз один в военной форме без оружия и охраны. Да еще к тому же полагался Авдею отпуск, но он по причине все тех же страхов быть вышвырнутым из Красной армии, в отпуск не ездил. Набралось у него отпусков дней пятьсот. Теперь думал Авдей, как деньги за отпуска получить. Савва, скорешившийся с ротным, по причине, как говорил Макогонов, врожденной степной тупости, шептал, что ротный вопросы с «бабками» порешает.

Авдей терпел неделю, со Спириным даже курить рядом не садился — это ж гад какой! — за самое больное уколол.

Помирил же их Борода.

Борода, служивый малый, лет был тридцати, с окладистой бородой. Как бывает во всяком крепком подразделении, должен был кто-нибудь следить и за бытовой стороной жизни, то есть столовать, отоваривать народ пищею. Борода, нарядившись в трофейную с «дохлого духа» душегрейку мехом внутрь, заделался во взводе кашеваром, завхозом. Но и когда стрельба образовывалась, знал Борода место — автоматом владел виртуозно. Раз у них со Слоненком вышел такой казус. Слоненок считал себя лучшим во взводе стрелком, хотя, конечно, вопрос этот был спорный, но ему удавалось перестрелять и Тимоху, и даже сержанта Ускова. С тех пор Слоненок сильно возгордился. И вот на тему стрельбы зацепился Слоненок с Бородой. Борода что ж — повар, кашевар. Слоненок как-то бахвалился цепурой из паленого ингушского золота, а Борода ему и говорит, ты бы вместо этой дряни приобрел приличный ствол, а то стреляешь из всякого дерьма. Слоненок в дыбы — мой ствол самый лучший! Пошли стрельнем на спор. Ну, пошли стрельнем, говорит Борода. Пошли они. Тимоха, Аликбаров и Усков, конечно, были в курсе про Бороду… но Слоненку не говорят. Идут смотреть. Борода говорит: «Давай, Слон, на интерес, чтобы потом обид не было». Слоненок завелся: «Нет, давай по две тысячи с мишени». Хозяин барин, как говорится. Стали они стрелять. Кашевар Борода — понятно всем, одному Слону не понятно — отстрелялся лучше. Слоненок в шоке. Двое суток не вылезал с полигона — тренировался — извел кучу боеприпасов. Снова идет к Бороде. Давай по пять тысяч! Борода кивает — хорошо, пошли стреляться. Разведка хмыкает в кулаки. Слон залег и палит. За ним стрелял Борода: спокойно отстрелялся. Слоненок потом от злости порвал мишени в клочья. Появился командир. Тимоху и всех остальных мигом сдуло. Макогонов выясняет, в чем, собственно, дело. Смотрит сурово, слушает сбивчивый рассказ угрюмого Слона, а потом улыбается и говорит Слоненку, что шансов у него не было. Во-первых, Борода мастер спорта по пулевой стрельбе, нужно знать послужной список своих товарищей, а во-вторых, у него ствол самый лучший по пристрелке и кучности во взводе.

— Тормоз ты, Слон, — подвел итог Макогонов. — Ты собак кормил? А чего тогда галеты жрешь. Марш.

Авдей за всем этим наблюдал, Слоненка жалел. На Бороду наехал, что тот на дурика срубил денег. На следующий день Борода ездил с колонной в Асиновскую и там на рынке на все Слоновские деньги накупил еды: овцу, кур, индеек. Проникся Авдей к Бороде. Борода говорит, что, давай, мирись со Спириным. Спирин, хоть и балабол, но стрелок тоже отменный, и весь их рацион добывает Спирин в лесу со старой Бучиной винтовки — кабана, косулю. Уйдет Спирин в лежку, к вечеру возвращается с тушей на плече. И если бы не Спирин, загнулся бы разведвзвод от тухляка, которым кормят остальной личный состав славной 194-й КТГ. Загибаются понемногу комендантские. Один ротный Дубинский цветет, но у ротного где-то краник свой.

В верхних эшелонах власти решили, что процессы восстановления Чеченской республики должны идти своим чередом, что означало: больше власти местным органам, меньше влияния военных федеральных структур на процессы внутри самой республики. Чечня теперь стала урегулировать сама себя — вовсю шла резьба по дереву. Чечня стала полноправным субъектом федерации. Было принято решение удалить из республики все военные комендатуры, в том числе и славную Ленинскую, ныне же 194-ю КТГ.

Макогонов сцепился-таки с ротным.

Дубинский переманивал солдат на свою сторону, подбирал слабохарактерных, как Савва. Авторитетом брал — он «спешл», на груди Красная Звезда за Афганистан. Макогонов чувствовал, что все это показушное, — но хитер Дубинский. Солдат жалко. Таким людям, как Дубинский, на людей было плевать и растереть.

Макогонов командовал разведкой — управлял с помощью строжайшей армейской дисциплины, воплощал в своих солдатах военные замыслы. Его бойцы изучали опыт армий мира. Много времени уделяли освоению техники боя спецподразделений германских СС. Коменданту Питону залить на это было. Ротный косо смотрел. Остальные комендантские равнодушно. Зачем саперам было знать особенности экипировки немецкого десантника времен Второй мировой войны? Им, саперам, добить контракт — и по домам или в Ростов выбивать свои деньги, как обещал им Дубинский.

Валера Тополев рядом был, солдаты тоже слышали разговор. Макогонов на очередное высказывание «спешла»-ротного, спросил:

— Сколько превышение для АК-74 со ста метров с прицелом три?

— Василий Николаич, зачем нам, крутым «спешлам», знать такие мелочи? — ухмыльнулся Дубинский, заиграл желваками. — На то вон, слоны есть, — махнул ротный головой в сторону солдатской толпы.

Макогонову все стало ясно. «Превышение тринадцать сантиметров» — это означает, что если целиться в яблочко, выверенный ствол уложит пулю в мишень на тринадцать сантиметров выше точки прицеливания. Это должен знать каждый солдат первого года службы. О том, что еще умел и знал «спешл Дубинский», можно было не продолжать выяснять. Дубинский служил в Афганистане замполитом и ничего общего не имел со спецназом. Макогонов высказал это ротному в лицо. Тот побагровел, но сдержался, сказал только: «Когда ты был с горошину, нас ипали уж по-хорошему!»

Макогонову было достаточно, что солдаты слышали их разговор. Пусть разнесут слухи по комендатуре, может, тогда разгильдяи типа Саввы задумаются, с кем они водят дела и чем для них это может закончиться. Наградная планка?.. Что ж, бывет и орден на груди — это ни о чем не говорит в условиях современной войны. Аликбаров вон спешл посерьезней ротного, ранен был, в жестоких боях участвовал, а ордена нет.

— Ты оставь моих бойцов, не пудри им мозги. Дела свои с финансистами крути подальше от разведки. Хоп, поговорили.

И разошлись.

— Зачем ты при солдатах? — явно недовольно спросил потом Тополев.

— Потому что это плохо закончится.

— Что именно? — Тополев хмур.

— Оставим это разговор.

Отношения их после этого испортились. Валера был человеком принципов. Макогонов тоже.

В начале апреля две тысячи третьего славная Ленинская комендатура, она же 194-я КТГ, передислоцировалась из Веденского ущелья в сопредельную Ингушетию.

Первый день сопровождали колонну вертолеты. Шли медленно. Тормозили колонну макогоновские разведчики. Тимоха с «общаковой» кассы выложил Фатиме пять тысяч за синий строительный вагончик. Прицепили вагончик к «Уралу». С «голубым вагоном» сильно не разгонишься. Народ в колонне чертыхается, а чего начальнику разведки скажешь. Питон давно не руководил комендатурой. Душухин вел штабные дела, методом кнута и пряника не давал офицерам окончательно разложиться — закрывал залетчикам меньше боевых дней, за которые Министерство обороны платило по восемьсот рублей. Офицеры с похмелья считали убытки и пили меньше. Дубинский морочил голову солдатам. Макогонов был единственной силой, способной защитить комендатуру от нападения. Все понимали это, поэтому терпели. Да и кто бы хотел бодаться с Макогоновым. Ротный после их разговора разведку обходил за километр. Но предчувствия у Макогонова по поводу ротного были; он всегда прислушивался к интуиции — это не раз спасало в бою. Осталась позади Ханкала, где базировалась группировка федеральных сил, остался позади Грозный. Вышли на федеральную трассу «Кавказ». Через несколько часов с божьей помощью и скрипами «голубого вагона» добрались до Ингушетии, пересекли границу и повернули в горы.

Возле развилки Слепцовская — Галашки стуканул движок в саперном бэтере. Саперы полезли ремонтироваться. Колонна стала на ночлег.

Макогонов подозвал Тимоху:

— Скажи Бороде пусть хавчик готовит. Спальники у всех?

— У всех.

— Охранение выставить.

— Слона поставлю и Ежика.

— Троих.

— И Спирина.

Ночь прошла спокойно.

Утром Макогонов вышел на свежий воздух. Приморозило. Он глотнул из фляжки, поплескал на лицо. Хорошо. Горы в синей дымке. Вылез из «бардака» Тимоха, подошел к командиру.

— Что охранение? — спросил Макогонов.

Тимоха не успел ответить, — охранение всю ночь вглядывались в «ночники», мышь бы не подобралась, — от поворота с трассы с диким ревом вывернул белый жигуль. Понесся прямо на колонну. Горы стало дымкой затягивать. Жигуль несется прямо на Макогонова, который стоял на краю дороги: ему шагнуть — и окажется на обочине. Макогонов не отходит. Жигуль прямо на него. Тимоха без автомата вышел.

Макогонов по бедру себя хлопнул, там, где пистолет должен быть.

— Тимоха, ствол!

И в самый последний момент, когда жигуль был от него в двух метрах, Макогонов сделал шаг назад на обочину. Машина пролетела в полуметре. Макогонов стоит не шелохнется. Прищурил взгляд, губы вытянул ниткой.

— Номер запомнил?

— Запомнил, — выдохнул Тимоха. — В Чечне его сразу завалили бы, да тащпол?

Макогонов плеснул на лицо из фляжки.

— Тут мирная жизнь. Саперы что?

— Кранты движку.

Саперный бэтер взяли на буксир.

Колонна двинулась.

День начался — горы в дымке.

Это была Ингушетия — мирная территория.

* * *

Ингушетия ветвь большого кавказского антропологического типа.

Вряд ли подполковник Макогонов перед выдвижением «голубого вагона» подробно изучал историю Ингушетии. Вряд ли кто из комендантских мог представить себе, что в окрестностях селения Датых, на берегу речки Фортанги, существовал природный заповедник. Великолепна должна была быть жизнь в заповеднике… Ингуши. Они относятся к балкано-кавказской семье большой европеоидной расы. И, по сути, называть ингушей «черными» или «зверями», как к тому привыкли некоторые политически неграмотные солдаты и даже офицеры, было нелогично. В заповеднике водились медведи, лесной кот, безоаровый козел, рысь. В горах росла крючковатая сосна, по распадкам — облепиховые рощи. Облепиха цеплялась за склоны вдоль всего серпантина до самых Галашек.

В Ингушетии не воевали — это была мирная территория. Здесь с начала войны располагались лагеря беженцев. Боевики горными тропами проходили в Ингушетию на свои базы — отдыхали, зализывали раны. В заповеднике Эрзи никому не пришло бы в голову искать Шамиля Басаева. Заповедник охранялся государством, в нем обитали животные, занесенные в Красную книгу.

Дом лесничьего Салмана стоял на окраине села.

На холме был еще одно строение, принадлежащее ему — полусарай с печкой и дымоходом. «Охотничий домик», так называл Салман глиняную сторожку. Хибару пришлось отдать военным. Командование было благодарно Салману.

Салман на военных не обижался.

Последнее время он перестал ходить на ту сторону Фортанги…

Сельский дом достался Салману от родителей, а им, в свою очередь, от своих родителей. Салман был коренным жителем этих заповедных мест. Курил Салман самодельную трубку, выточенную из букового корня. Сядет Салман на берегу Фортанги, забьет трубку домашним табаком, смотрит на тот берег Фортанги. Почти каждый раз он их видит. Волки. Волк и волчица. Он сразу понял, что пара. Два самца не станут бегать друг за дружкой. Волки были чужие, видимо, пришли издалека. Волчица вот-вот должна была произвести на свет потомство. Значит, они уже нашли место где-нибудь под корнями поваленного ветром старого бука, и очень скоро на свет там должны будут появиться волчата. Салман тяжело вздыхал. Такие соседи ему не нравятся. С военными можно договориться, с волками нет.

Если бы военные спросили, что за следы ведут на ту сторону Фортанги, Салман им бы ничего не смог ответить.

О жизни своей Салман не переживал. Он редко выбирался в Галашки, а уж дальше ехать ему было совсем невмоготу. Салман привык жить в лесу.

Военные за холмом все время маневрировали. Так казалось Салману, когда с утра до вечера слышал он рев тяжелых моторов. По ночам начинали стрелять пушки. Салман вздрагивал, но потом привык, привыкла его семья и все жители в Датыхе. Корова стала плохо доиться. Салман говорил жене, что надо чаще оглаживать корову, а с военными ничего не поделаешь. От грохота пушек, запаха пороха и машинного масла ушел зверь. Медведь не станет шума терпеть, а уж рысь и подавно. Лесные коты животные непонятные: похожи на домашних, но злые как черти. Его кошка принесла выводок от лесного кота, красивые получились котята. Волки. Почему волки пришли именно на берег Фортанги? Неспокойные тут места, а они все равно прижились. Может, они привычные к этим запахам и грохоту орудий?.. Так думал Салман. Не осталось больше укромных мест для зверья даже здесь, в заповедике Эрзи. Это печалило старого лесничего.

Апрель выдался теплым. Салман смотрел на горы и собирался в лес. Нужно обойти места кормления кабана, подсчитать следы. Кабану ему что в лоб, что по лбу. Кабана стало много, кабаны стали пугать косулю. Косуля зверь тонкий чувствительный. Гармония нарушилась в лесу. Стреляют пушки. Бу-у-ух!

Как раз в это время начались у военных активные передвижения. Салман взбирался на холм и смотрел. В окрестности Датыха пришла новая часть. Солдаты стали обустраиваться на жилье. Салман понимал, что теперь ему ждать гостей, решил поход в лес отложить.

Гости пожаловали вечером. Салман курил на крыльце. Во двор вошли двое военных с оружием. Салман сразу сообразил, кто главный — тот коренастый, с въедливым взглядом. Второй был с натуральной бандитской физиономией, автомат держал на ремне через плечо. «Уверены в себе. Сильные люди. С миром пришли», — вздохнул Салман, поднялся, чтобы приветствовать гостей.

— Салам аллейкум, хозяин.

— Вуаллейкам Салам.

Салман пригласил людей в дом. Военные вели себя обходительно: сняли обувь, оружие прислонили к стенке. Расселись за столом. Жена принялась накрывать.

— Спасибо, хозяин, за прием. Меня зовут Василий. Это Тимоха. Еще пообщаетесь. Он у нас типа завхоза. Хотелось бы за одну тему переговорить.

Тимоха кивнул.

— Гость — посланник Аллаха. Мы с вашими коллегами давно живем, живем в мире и согласии, — голос у Салмана был доброжелательным.

Макогонов стал говорить.

— Мотострелковая рота уходит, мы на их место. Как бы ваш домик арендовать? Ну, то есть хотелось бы договориться, чтобы без обид.

Тимоха грозно плечом повел, все-таки бандитская у него физиономия. Хозяин с той же доброжелательностью смотрит, на оружие изредка косится. На улице коза мемекнула да громко. Хозяйка через оконце глянула и стала дальше накрывать. Салман давно уже понял, что придется отдать ему свой лесничий домик.

— Что ж, живите.

— И еще, хозяин. Вас ведь Салманом зовут?.. Скажите, Салман, а чьи это следы, которые ведут на ту сторону Фортанги?

Вида не показал Салман, что занервничал, только подумал, что какие внимательные военные пришли, не утаишь от них и лисьего следа.

— Может, лисы, а может, медведь ходил, — ответил Салман и стал щуриться больше. — Да, может, еще волки. Тут волки появились, раньше не было волков у нас. Пришлые. Пара. Скоро у них выводок появится.

— Я подумал, что это человеческие следы.

— Может, я ходил. Чужих нет. Тут на много километров лес глухой. Заповедник.

Гости поели. Попрощались. На том и разошлись. Военные заскочили на броневик, что стоял поодаль. Взревел мотор, они бысто покатились в гору, перевалили через холм, оставив за собой столбом пыль. Салман подумал, что лето будет жаркое, раз в апреле уже пыль клубится, не оседает.

* * *

Спирин возвращался с охоты, за спиной в рюкзаке лежала кабанья ляжка.

«Волки, — думал Спирин. — Наглая волчица. Та самая, одноухая. Она за нами, что ли, идет. Кабана на неделю хватит. Борода будет доволен. Авдею ушки отрежу».

Спирин уважал Авдея за тот бой. Авдей спас их всех. Если бы не его мины, духи накрыли бы их фланговой атакой, не отстреляться было всемером от такой толпы.

Светало. До расположения оставалось идти не много. Спирин подкинул мешок за спиной, бережно прижал к груди винтовку. Ускорил шаг.

По горам быстро не набегаешься. Спирин знал еще по Беною, а тут горы крутые: ноги в кровь сбиваешь, по возвращении из боевого выхода не чувствуешь тела — будто тебя на тренажерах распинали и заставляли штангу стокилограммовую тягать бессчетно раз. Слоненку-то в радость штангу тягать, он и по горам как козел носится.

Торопился Спирин к своим, чтобы Бороду первым поднять и сунуть ему под нос кровоточащую кабанью ляжку.

Как обосновались разведчики, стали шариться по горам. Макогонов же не даст сиднем сидеть — не тот он человек. Командир. Комендатура стала в низине. Макогонов разведку разместил поодаль на высоком холме — так, чтобы было видно во все стороны, и если вдруг тревога, «бардаки» вниз пойдут накатом и прямиком выйдут на горный серпантин.

Спирин, пока шарились по горам, заметил две-три кабаньи тропы, нашел, где кабаны приходят чесаться и валяться в грязи. Так-то он днем охотился: косулю, козла стрелял, и кабан попадался. Ночью — тут особый колорит охоты. Макогонов для такого дела разрешил использовать ночную оптику. Спирин лежку оборудовал метрах в ста от кабаньей «купальни», пролежал всю ночь, под утро пришел секач чесаться, вот он его с первого выстрела и завалил. Ногу отрезал. Всего было не унести — здоровенный был секач.

«Хорошо, что местные свинину с кабанятиной не едят, — думал Спирин. — Самое вкусное нам достанется».

Не давала ему покоя та волчица: «Интересно, где она теперь, сучка нагулянная, бродит?»

Немного оставалось идти — только обогнуть гору, на которой стоял Авдея «Поднос» и жили в палатках минометчики. Спирин решил проведать товарища.

Забравшись в гору к минометчикам, растолкал Авдея.

— Авдей, пошли концерт смотреть. Скока время? Семь без пяти. Успеем. Сейчас командир будет цыганочку с выходом делать.

— Чего? — не понял спросонья Авдей.

— Командир, говорю, будет зарядку делать с музыкой.

— Заняться тебе, что ль, нечем? — зевает Авдей.

— Есть чем заняться. Но это картина маслом. Кстати, сегодня кабанчика тебе на ужин. Не тянет в груди? — спросил участливо.

Авдея подкупила забота Спирина. Пробурчал под нос, типа, «неймется тебе», и стал натягивать форменную рубаху. На голой груди почти посередине остался рубец после операции.

— Быстрей, не успеем. Командир точен, как кремлевские куранты.

Авдей позицию под свой «Поднос» оборудовал добросовестно: выкопали окоп по всем уставным правилам, разровняли, по брустверу выложили мешками с землей.

За «Подносом» у бруствера Авдей со Спириным заняли наблюдательную позицию.

Перед ними низина и дорога, а за дорогой гора, на которой и располагалось хозяйство Макогонова. К домику Салмана подкатили «голубой вагон», обкидали масксетью. В этом вагоне Макогонов и жил, а его солдаты и Спирин в том числе в домике лесничего. Сколотили нары, длинный стол. Стол выставили под окнами. Здесь обедали, тут же, к неудовольствию чистоплотного Бороды, чистили оружие. Ничего себе жилось макогоновским разведчикам.

— Авдей, бинокль есть? — сказал Спирин. Подумал, что на хрена одноглазому бинокль. Вот подзорную трубу, как адмиралу Нельсону. Авдей косо посмотрел, будто ждал от словоблуда Спирина подвоха.

— Ну, есть.

— Давай. Сейчас. Вон, смотри, — Спирин в бинокль пялится, — вышел, вышел. Щас начнется.

Авдей взял бинокль и смотрит. Спирин блаженно откинулся на бруствере и слушает, как загремела на все ущелье бравурная мелодия. Хорошо им на бруствере: день новый начался, кабанятиной свежей пахнет, а там, у «голубого вагона», начальник разведки в одних трусах, включив на всю громкость магнитофон, под бравурные немецкие марши времен Второй мировой делал физическую утреннюю гимнастику и совершал обливание из ведра с родниковой водой.

Как-то еще в Грозном пришел в расположение к Макогонову эфэсбэшный опер из молодых и высокомерных. Опер наслышан был о Макогоновской группе в рамках контртеррористической операции. «Я с твоими работать не стану, — сказал опер. — У тебя настоящее ОПГ, организованная преступная группировка». Макогонов на него сощурился зло: «Не может называться разбоем служение отечеству». На выезде с этим опером взяли на адресе человека. Человек был известный. Мог дать много полезной информации. Высокомерный опер тянул свою волынку: «ОПГ. Не солдаты у тебя, а бандитский сброд. Одни понты у вас!» Доканал опер Макогонова. Командир пнул Маркмана ногой в затылок. Остановился «бардак». Утро. Светало. Двигались они в сторону Грозного от предгорий, где отрабатывали адрес. «ОПГ говоришь? Мельник, отрежь этому голову». Мельник выволок тело с мешком на голове, достал нож. Опер голову вжал в плечи. Мельник все сделал быстро, сначала перебил позвонки, чтобы не мучился человек, после отсек голову и бросил оперу на броню. Опер шарахнулся. «Идиоты!» — прошептал, задыхаясь. Больше этого опера никто не видел. Говорят, он прокололся на одном адресе, погибли двое «тяжелых». Свои же фебсы и попросили этого опера от греха подальше исчезнуть с территории контртеррористической операции. Задумался тогда Макогонов — чем же бандитский сброд отличается от идеального военного подразделения? И понял. В первую очередь идеологией, идеей, дисциплиной и высоким моральным духом. Это он и пытался привить личному составу.

Германия проиграла войну, говорил на занятиях со взводом Макогонов, но это не значит, что мы не можем изучать опыт немецких егерей и горных стрелков. Макогонов так и говорил своим солдатам: «Уже лейтенантом я стал изучать опыт армий мира. Проанализировав, понял, что самая лучшая армия была у немцев, а войска СС тренировались по ленинскому принципу: “Учиться военному делу настоящим образом”. Но немцев погубила ненависть к людям и к русским в том числе. Как известно, русский дух самый сильный. СС была совершенной машиной зла, и мы, русские, ее уничтожили. Но самое главное, что я усвоил из опыта войск СС, это девиз: “Храбрость солдата — прямое следствие его подготовки”».

Солдаты слушали и, как казалось Макогонову, понимали его.

— Тимоха, воды, — после ста двадцати отжиманий рявкнул Макогонов.

Тимоха уже и «лапы» командиру подержал. Макогонов постучал боковыми «хуками» и «прямыми» побил. Пот на лбу выступил. Тимоха тоже боец, но командира удары сдержать, тут силы одной мало, тут надо сноровку иметь. Тимоха «лапы» боксерские снял, ладони отбитые потирает.

Плесканул Тимоха на широкую спину командира из ледяного из ведра.

Грохочет марш на все ущелье:

Вен ди зольдатен

дурш ди штадт марширен.

Офнен ди медхен

Ди фенстер унд ди тюрен.

Из лесничьего домика выбегают бойцы. Народ еще сонный. Макогонов поднимался раньше всех. Его не обманешь. Теперь Тимоха станет командовать: разведка станет выполнять сложные физические упражнения на разные группы мышц. Потом кросс с командиром впереди. Макогонов любил повторять: «Как римляне говорили? Хочешь быть сильным — беги, хочешь быть мудрым — беги». И бегал народ. Здоровякам типа Слоненка тяжело бегать. Жилистому Спирину в самый раз.

— Тимоха, — Макогонов обтерся полотенцем, — Спирин у нас когда должен с охоты вернуться?

— Да пора уже.

— Скажешь ему, что если еще раз будет с минометчиками пялится на меня в бинокль, оштрафую в «общаковую» кассу, как за пьянку.

— Так точно. — Тимоха ухмыльнулся. Командира не обманешь, тот видел, как с минометных позиций блеснули линзы бинокля на утреннем солнце.

— Я им устрою концерт. — Макогонов выключил магнитофон. — Сегодня минометную группу с «Подносом» на выход в горы, остальным занятия по огневой и тактике.

— Есть, тащпол.

— Кто это там?

Макогонов присмотрелся, от комендатуры к их расположению шагал солдат, торопился, спотыкался.

— Так это Савва, макака ускоглазая.

— Проебали Савву! — с обидой в голосе произнес Макогонов. — Сколько раз тебе говорил, чтобы смотрел за ним.

Тимоха промолчал.

Савва торопился, один раз на подъеме поскользнулся. Наконец добрался до лесничего домика. Вид у него был затрапезный, приниженный какой-то. Но гоношится как обычно Савва. Глаза у Саввы — нитки. Не поймешь, о чем думает солдат Савр Сарангов. Макогонов жалел, что потерял великолепного бойца. Но разложение в подразделении он не мог допустить. Савва же не внемлил увещеваниям сержанта Тимохи, залетел в очередной раз с пьянкой. И был с позором изгнан из разведки.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться, — чеканит Савва. И уже попроще: — Вас к коменданту просят.

Макогонов обернулся:

— Что?

— Комендант зовет. Там какой-то полковник приехал с проверкой из Ведено. Он сказал, что вы не там стоите.

— Чего?!

— Ну, точно не понял, меня отправили вас позвать.

— Савва, тебя распущенность строевая по жизни подводит. По рации не могли, что ли?

И тут Савва раскололся.

— Товарищ подполковник, да я сам напросился. Возьмите обратно, а?

Макогонов глянул на солдата, подумал, прикинул.

— Нет, Савва. Кто один раз изменил принципам, тот к разведке не допускается более. Твой отец родной теперь ротный Дубинский. Топай, Савва.

— А с пацанами можно перетереть?

— Нельзя.

Потопал Савва под гору обратно в комендатуру. Макогонов где-то в глубине души терзался мыслью, что надо было простить Савву. Зря он так с ним…

Заработала рация. Макогонов красный от ледяной воды. Взял куртку, накинул на плечи, ответил:

— Сотый на приеме.

По рации подтвердили, что вызывают Макогонова в штаб.

Накрылся утренний кросс.

Ведь были, были предчувствия. Еще с Беноя стали Макогонова одолевать дурные предчувствия. А после «учебного» нападения на комендатуру и стрельбы поверх головы генерала Бахина, и вовсе навалилось на Макогонова. Многое теперь было непонятно, то, что происходило вокруг. Что-то надломилось. Но не в нем, командире разведчиков и его солдатах, а в системе. Где-то система стала давать сбой. Макогонов более и более нагружал свой взвод боевой и политической подготовкой. Если бы не пил комендант Питон, если бы уделял хоть немного времени непосредственным своим обязанностям, то было бы не так дурно теперь. Макогонов давно махнул рукой на коменданта, а тот жил себе в своем вагоне и класть ему было и на генерала Бахина, и на всю боевую и политическую.

И вот еще напасть на их головы — полковник из Ведено.

Макогонов махнул Тимохе:

— Пусть бегут без меня. Ты старшим. Лодочнику скажи, чтобы заводил «бардак».

Взвод построился для кросса.

Макогонов, забираясь на броню БРДМа, глянул на своих — стройно побежали.

«Бардак» покатился под гору.

У комендантских палаток передернуло Макогонова.

Шныряют по расположению солдаты. Энера завидев, шарахнулись. Прячутся по норам. Склад боеприпасов — ни ограждения вокруг, ни охранения — так навалены ящики. Бэтер саперный с вывороченным движком скучно «сидел» на смятых колесах. Водила топчется на четвереньках под колесом, смолит в кулак. Полез под днище, завидев Макогонова.

В штабной палатке народу много. Макогонов вошел, спросясь разрешения и представившись. Сразу заметил нового человека — полковника с тяжелой отвисшей челюстью, восседавшего на комендантском месте.

— Разрешите? Подполковник Макогонов.

Штабные даже головы не повернули. В палатке, как в школьном классе: учебные парты, а на учительском месте восседает полковник, будто строгий проверяющий из гороно. Душухин рядом, ручки жмет на коленях. Он последнее время выглядел уставшим. Дочь сдавала сессию. Нужно было помогать ей финансами. В Ингушетии «боевых» дней меньше, здесь же не зона КТО. Питон в углу пристроился, скучает. Макогонов услышал знакомый душок от коменданта. Валера Тополев кивнул ему, он как раз напротив полковника сидел — обернулся и всем видом показал, что дела грядут неважнецкие. «Все-таки Валера мужик, — подумал Макогонов, — жаль, что повздорили из-за этого козла ротного». Дубинский незаметно прятался среди офицерских спин.

Полковник поднял тяжелый взгляд на Макогонова.

— Проходи, подполковник, садись. Ты начальник разведки?

Макогонов насторожился, что назвали его не по-уставно-му — на «ты».

Продолжил полковник:

— Мне предписано оказать помощь при обустройстве на новом месте, организовать боевую подготовку, и привести весь личный состав согласно уставным требованиям и руководящим документам командующего горной группировкой в лице генерала-майора Бахина.

«Во сказанул», — зло подумал Макогонов. Он уже интуитивно понял, что ничего хорошего из их общения с этим «смотрящим» полковником не произойдет, а только будет теперь всю комендатуру и так раздолбанную и неустойчивую к последним передислокациям и политическим процессам внутри страны, трясти и «колбасить» не по-детски.

— Полковник Спасибухов, — представился «смотрящий». — Так сказать, имею предписание точно выполнить установленные правила.

Макогонов аж рот раскрыл: «Спаси нас от Спасибухова». Так и подумал, что теперь не только во взводе, но и во всей комендатуре надо вешать плакат с таким лозунгом.

Совещание началось. Сначала долго говорил полковник Спасибухов. Он грозно заявил, что комендатура «залетная», что порядка в ней нет, а значит, придется начинать с руководства.

— Подполковник… — Спасибухов поискал глазами Макогонова. — Ты, подполковник, почему нарушаешь план дислокации? Почему ты расположился не здесь со всеми, а черт-те знает где? И кто разрешил?

Питон голову вжал в плечи, Душухин стал ногти ковырять.

Макогонов спокойно принялся докладывать:

— Товарищ полковник, я считаю, что разведка, и так повелось еще с Грозного, должна располагаться отдельно от основного личного состава. Это и так ясно, по-моему, ведь у нас проходят спецмероприятия, могут быть пленные и так далее.

Полковник Спасибухов на последние слова Макогонова о пленных вдруг поднялся весь из-за стола, челюсть его отпала.

— Да ты что, подпол… Кха, кхы… — он даже закашлялся от негодования. — Какие в жопу пленные?! Ты где находишься? Это мирная территория. Ингушетия. Ты что по картам разучился ориентироваться или совсем у тебя… — Он хотел сказать еще более обидное, видно, думал, что ему ранг позволяет, но наблюдая перед собой крепко сложенного и закусившего губу офицера, вдруг остановился. — Ну ладно. Ты, подполковник, пойми, что войны уже нет.

— Извините, товарищ полковник, но я хотел бы заметить, что по оперативным данным в этих местах обнаружены базы Басаева и Доку Умарова. Игнорировать эту особо важную на мой взгляд информацию я не могу. К тому же я докладывал, — он повернул голову в сторону Питона, сжавшегося чуть не в комок, — что на тот берег Фортанги ведут следы. Там тропа. И лесничий не сказал ничего вразумительного. Но я бы просил разрешения проверить тот берег.

— Отставить, я сказал! Эти разговоры совершенно не касаются дела. Вы что, хотите, чтобы нам тут еще уголовных дел накрутили за ваши изыскания? Здесь заповедник, и прошу себя вести, как в заповеднике. — Спасибухов вдруг будто вспомнил что-то очень важное. — Вы вот в зоопарке бывали? Вы же не станете в макак, к примеру, стрелять?

Послышался смешок. Макогонов непроницаем.

— Никак нет, товарищ полковник, в макак я стрелять не обучен.

— Вот, правильно понимаете. А то тут про вас разное говорят… — он сбился, словно что-то лишнее сказал, чего слышать всякому не позволено, а только знать позволено очень вышестоящим. — Одним словом, про вас говорят, что случается и не подчиняетесь приказам вышестоящего командование. Не порядок.

— Виноват, товарищ полковник. Исправлюсь, — тихо, но твердо ответил Макогонов, и было неясно, шутит он или говорит всерьез. Снова послышался смешок.

— Ты себе уясни, подполковник, что больше такого раздолбайства я вам не позволю. Кто вам сказал, что вы будете стоять там? — Он отмахнул челюстью. — Вы будете стоять здесь! А из твоего бандитского быдла я буду делать разведчиков настоящих.

Макогонов до боли губу закусил, почувствовал привкус крови.

— Каким образом?

Спасибухов шумно выдохнул всей челюстью.

— Вот это уже разговор понятный. Будем строить полосу препятствия. Я сделаю из твоих бандосов настоящий спецназ. Вон как те, которые из владикавказской дивизии. Вот это спецназ, хотя и срочники. Вот на кого надо равняться вам, разгильдяям, — сказал и окинул взглядом всех штабных.

Макогонов теперь завелся и пошел напролом.

— Вы, товарищ полковник, путаете божий дар с яичницей. Во-первых, комендатура стоит в низине, и достаточно одного миномета, чтобы всех накрыть. Во-вторых, владикавказцы — это всего-навсего пехота, которая обучена воевать по-пехотному. А полосу препятствий строить… Так вон гора рядом и каньон. Туда-сюда полдня занимает. Вот вам и полоса препятствий. Да вы не тушуйтесь, мы вас с собой можем взять.

Спасибухов покраснел, встал из-за стола и орет:

— Я сказал, что вы здесь будете стоять!

— Не буду, — сквозь зубы Макогонов. Но он уже спокоен. Выдержанно сказал.

— Буде-ете!!

— Все, товарищ полковник, я с вами разговаривать в таком тоне не намерен, а стоять буду там, где стою.

Обратно вихрем долетели. Лодочник, когда давил педаль — в гору гнал «бардак», голову жал в плечи, из люка не высовывался. Командир пятками по железу колотит. Молчит. Когда молчит Макогонов, губы жмет в нитку, глаза щурит, а потом вдруг тихо станет говорить, слова растягивая, тогда конец — нет спасения от его гнева. Бегом, бегом прочь! Некуда разведке бежать. Да и бежать никто не станет: — командирского гнева бояться — пустое дело, командирский гнев он не против своих. Но своим тоже достанется, чтоб чужие боялись. У «голубого вагона» Макогонов рванул ворот, пуговицы пулями лопнули, поотлетали. «Цинк» патронов у входа в вагон. Макогонов смотрит на «цинк», потом видит, Спирин сидит за столом, чистит винтовку.

— Спирин, сколько раз говорил, чтобы не трогали новый ящик, пока не расстреляете старый?

Спирин из-за стола вытягивается в стойку.

— Тащ подполковник, так это…

— Сколько говорил?! — голос рвется на высокую ноту. Макогонов по «цинку» со всей силы ногой. Патроны рассыпались: жалобно звякает по утоптанной земле, покатились желтые болванчики с бронебойными головками.

Тимоха выскакивает из домика, за ним щемится разведка. Усков только нос наружу, за ним Аликбаров тревожно сопит. Про остальных и речи нет.

Беда.

— Запаять «цинк», мне доложить. Времени час. Тимоха!

Подскочил Тимоха.

— Я, тащпол.

— На политинформацию всех. Что по плану?

— «Суворов». Кино.

— «Суворов» — это правильно.

После слова «Суворов» командирский гнев сам собой прошел. Расселись смотреть. Макогонов фильм знал наизусть по тексту от начала до конца. Тимоха выборочно мог цитировать, так же, как и Усков с Аликбаровым.

Смотрят солдаты.

Снят был фильм в сороковом году при Сталине. Макогонов удивлялся поначалу, как в антирелигиозной стране Советов могли снять кадр, где молится Суворов как истинный христианин. Макогонов задумался о Сталине: гений семинариста Иосифа создал единственную в мире на тот момент супердержаву. И что бы не говорили, Сталин любил Россию, понимая, что только гений русской души может объединить вокруг себя все прогрессивное человечество. Теперь забыли, теперь учат, что Сталин страну ненавидел. Макогонов смотрел «Суворова» режиссера Пудовкина и ломал скулы желваками. Суворов — несомненный гений военного дела, и не у фашистских фельдмаршалов учился Макогонов, а у Суворова. У Александра Васильевича учились воевать Наполеон и Кутузов, Бисмарк, Жуков, Манштейн. Гитлер, дубина, русских ненавидел, а поучился бы у Александра Васильевича, глядишь, и с Россией не стал бы воевать, а наподдавал бы Англии и главному провокатору всех времен и народов Уинстону Черчиллю. Черчилль был умней Гитлера. Не смотрел Адольф Гитлер «Суворова» Пудовкина, или смотрел, но невнимательно.

Глазомер, напор, маневр, огонь!

Так и воевал Александр Васильевич.

Окопник Макогонов учился у окопника Суворова. И был в фильме момент, который знал Макогонов наизусть: после боя раздает Суворов награды и наказывает струсивших или по необразованности военной, подставивших своих людей под польскую картечь. Так, одного полковника отдал Александр Васильевич под суд, а другого, героического майора Тюрина, совершившего стремительный маневр, сделал тут же полковником и назначил командиром Азовского полка. Расцеловал и сказал — нет ничего дороже в России, чем простой солдат! Был полковник Тюрин простым солдатом, оттого и великую милость заслужил от «батюшки», «отца родного» Александра Васильевича Суворова.

Народ на просмотре «Суворова» не скучает, хоть знают наизусть. Вот засмеялись, вот примолкли, вот обсуждают эпизод, когда пришел к власти в России безумный Павел, стал ломать суворовские военные правила. Обидно солдатам. Макогонов вышел из своего вагончика — знал по времени, что сейчас на экране начнется самый тяжелый момент в фильме, как застрелится полковник Тюрин.

Вот эпизод:

«С приходом Павла Первого начались преобразования армии на “гатчинский манер”. Вернулись старинные уставы и нелепые формы одежды, упраздненные при содействии Суворова почти тридцать лет назад».

Смотр войск. Павел со свитой выходит. Перед ним по стойке смирно два полковника, один из них Тюрин. Оба присланы с донесением от Суворова к императору Павлу.

П а в е л: Кто такие?

Т ю р и н: Ваше Императорское Величество, полковник Тюрин штаба войск юго-западных.

Павел смотрит с ненавистью и страхом: — За что кресты?

Т ю р и н: За Измаил, Варшаву, Рымник.

П а в е л: Как стоишь!!

Тюрин подобрался, но не моргнул и глазом на окрик государя.

П а в е л: Почему мундир старый? Где косицы и букли? Устава не знаешь?! Вы кому изволите подчиняться, сударь?!

Т ю р и н: Фельдмаршалу Суворову, Ваше Императорское Величество.

Среди свиты напудренный хлыщ — молодой офицер, он качает головой и смотрит на Тюрина презрительно.

П а в е л: Награды подобает тому, кто выше всех почитает долг повиновения своему императору! Принять шпаги! В крепость!! Снять кресты!!!

Тюрин смотрит на императора, но нет ужаса в его глазах, но сожаление есть и уверенность в себе и поступках своих.

Павел машет свите.

Выбегает тот самый хлыщ, начинает срывать с Тюрина кресты.

Тюрин зажимает кресты рукой и в упор смотрит на хлыща.

Хлыщ оборачивается на императора.

Тюрин и хлыщ некоторое время борются.

Тюрин выхватывает пистолет, к нему бросается его товарищ.

Хлыщ прячется в свите.

Свита в страхе шарахается. Тюрин отталкивает друга.

Павел в страхе падает на руки свиты.

Тюрин стреляет себе в сердце и падает пред напуганным безумным императором и русскими полками замертво.

Строй солдат колеблется, один роняет ружье, строй ломается. Бежит офицер.

О ф и ц е р: Стоять смирна!!

Другие офицеры начинают избивать солдат.

П а в е л орет: Какой по-олк?!

Г е н е р а л и з с в и т ы: Третий Ревельский суворовский, Ваше Величество.

П а в е л вопит: Полковника ко мне!!

Бежит полковник, подбегает к императору.

П а в е л командует: По-олк, кругом!

П о л к о в н и к, повернувшись к солдатскому строю, орет: По-олк, кругом!!

Полк разворачивается.

П а в е л визжит: Дирекция прямо в Сибирь. Ма-арш!!!

П о л к о в н и к: Дирекция прямо в Сибирь. Ма-арш-ш!!!

Полк развернулся и пошел в Сибирь. Заиграла музыка печальная, трагическая, сожалеющая о солдатской доле…

Вернулся в комендатуру не кто-нибудь, а блудливая душа зампотыл Василич. Макогонову сразу доложили. Чего от Василича ждать хорошего?.. Много чего. У него можно и спальников набрать. Василич чувствовал, что житья ему не дадут — пока он был в отпуске, комендантские переносили тяготы и невзгоды, связанные с перездом. «Могут и не простить. Дух боевых не закроет. Эти придурки нажрутся, могут и стрельнуть», — размышлял Василич. Пошел он к Макогонову.

— Здорово, Василич, — весело смотрит Макогонов: «Вот прищучили тебя, крыса тыловая, ну, давай предлагай».

Василич для разведки человек выгодный. По комендатуре разброд и шатание, а горючка нужна, и с ротным лишний раз встречаться Макогонову не резон — как бы чего не вышло неуставного. С Василичем можно жить и выгодно жить.

— Оставайся, Василич, у меня. Понимаю, проблемы. Кстати ты мои «бардаки» заправь, и штук пять теплых спальников.

Василич рад, что так дешево отделался. Новый полковник, тот самый Спасибухов, сразу не невзлюбил Василича. Беда теперь шалавистому зампотылу.

— Через пару недель пойдем в Ханкалу колонной. Привезу. — И хитро помигивает: — Я тут тебе одну штуку добыл. Крест!

И достает Василич из кармана фашистский крест за военные заслуги с мечами.

— По случаю приобрел. Настоящий, копаный.

Макогонов уже два «креста» за мужество имеет. Но такого… Взял Макогонов немецкий крест и рассматривает.

— «За военные заслуги». Спасибо. Живи, Василич, пока. — На противоположный угол в вагончике указал: — Там и падай.

На том и сошлись. Василича вызвали в штаб. Убежал, краснея на ходу.

Макогонов вертит крест и вдруг примеривает себе. Задумался.

— Ну ладно, смотрящий от Бахина. Завтра совещалово, пообщаемся, как то предписывает воинский устав.

Зампотыл Василич на совещание предположил, что в воздухе пахнет волюнтаризмом. Рассерженный и расстроенный последними неурядицами в жизни Душухин попросил Василича не выражаться. Смеется народ — будто кино веселое им прокрутили перед совещанием. Вошел в палатку и трожественно сел за первую парту энер. Валера Тополев недовольно сопит, глядя на Макогонова. Народ на задах шумит совсем не по-уставному, шушукаются в предвкушении представления.

Вошел полковник Спасибухов.

— Смирно, — подал голос Душухин.

— Садитесь, товарищи офицеры. — Спасибухов что-то раскладывал на столе, потом поднял голову. — Начштаб… — и осекся.

— Да, товарищ полковник, — промямлит Душухин, понимая, что сейчас начнется. И что он не в силах привести к порядку всю эту гребаную комендатуру и уж тем более этого сумасшедшего начальника разведки.

Спасибухов не может вымолвить ни слова: он уперся взглядом в сидящего на первой парте Макогонова. Тот как дисциплинированный курсант сложил по-учебному руки. Лица Макогонова не видно остальным. Но такое было лицо у Спасибухова, будто сидел перед ним сам Шамиль Басаев.

Народ в штабной палатке начинает волноваться, смешки пошли. Спасибухов кашлять начал. Душухин прячет взгляд, ковыряет ногти. Валера Тополев и тот не смог сдержать улыбку. Толпа уже ржет, валится со смеху, но не громко, а в кулаки.

Перед Спасибуховым сидел начальник разведки в новом маскхалате, под маскхалатом свежайшая белая майка, а на груди висел тот самый фашистский крест за военные заслуги с мечами.

Макогонов восседает с умнейшим видом и ждет дальнейших указаний.

Совещание было превращено в спектакль.

На задних рядах Василич шепчет Питону. Комендант был отстранен от командования, но на совещаниях присутствовал.

— Я ж говорю — волюнтаризм.

— Ты хоть знаешь, что это такое? — в тон ему пьяно икает Питон.

— Анархия.

— Василич, пару спальников как?

Василич про спальники мимо ушей.

— Дух тоже умный, письма пишет в Германию по поводу волюнтаризма. Макогоновские бойцы письма нашли и сдали особисту.

В это время на сцене продолжается театр двух актеров. Спасибухов что-то бормочет, Макогонов кивает и записывает, иногда для важности поправляет на шее фашистский крест за военные заслуги.

После совещания Спасибухов с ненавистью спрашивает Душухина:

— Он что у вас, дебил?

Душухин ногти ковыряет.

— Да нет, это просто начальник разведки. Ему все можно.

Спасибухов по спецсвязи доложил о макогоновском «волюнтаризме» в штаб горной группировки генералу Бахину. Дух до крови изгрыз палец. Получив ответ, Спасибухов грохнул трубку на прибор связи. И почти заорал трясущемуся Душухину:

— Будем ждать генерала. Готовьтесь! Будет вам крест…

Спасибухов вызвал к себе замкомвзвода Тимоху и приказал не подчиняться приказам Макогонова, мотивируя тем, что подполковник Макогонов его властью от должности отстранен. Тимоха угугукнул и пошел к себе, думая на ходу, какой полковник дебил: «Против энера решил батоны крошить. Деби-ил!» Доложил Макогонову. Тот посмеялся.

— Тимоха, письма Духа отдали особисту?

— Сразу.

— Чего он там пишет?.. Хотя, чужие письма грех читать, но у вас хер совести.

— Так Дух же.

— Согласен. Если бы он домой писал — грех читать. А он родину хочет продать. Ну и чего пишет? Что особист сказал?

— Да в шоке был, — начал Тимоха по порядку. — Дух так и пишет всю правду про родину, выдает все секреты. Типа, дорогая Гретхен, служу я из последних сил и больше на этот бардак смотреть не могу. Все разваливается прямо на глазах. И некому мне пожаловаться, потому что никто не хочет меня понимать, никто не слушается.

— Сейчас расплачусь, — зло ухмыльнулся Макогонов. — Дух в принципе человек не плохой, только ссытся и глухой. Я этому пидору не прощу смерть Слободянника и Чурсина. Это были солдаты! А Дух говно тыловое.

Тимоха метнулся из вагончика. Макогонов задержал его.

— Тимоха, вот чего. Ты мне сержантов собери через пять минут. Работа есть.

Странное выражение лица у Макогонова. Опасное. Тимоха сообразил, что работа не просто предстоит серьезная, а наведут теперь они шороху по окрестностям.

Глава вторая

Собрались сержанты. Макогонов всматривается в лица солдат — преданы ли они ему, разведке, его Красной армии, его родине? И нет ли у него самого сомнений в том, что задумал он сделать?.. Да нет, не может быть теперь сомнений. Кто стоит у руля? Бездари или предатели. Все перевернулось — забыты традиции, и нет суворовского напора, нет желания служить по чести.

Всматривается Макогонов в лица солдат. Нет сомнений и быть не может. «Тимоха, Паша Аликбаров, Усков, остальные. Савва тот же. Эх, упустили Савву. Ротный сука!..» Думал Макогонов, что это его солдаты, преданные ему душой и телом. Они не подведут теперь в час принятия нестандартных решений.

— Тимоха, минометчики докладывали в штаб, что склад с боеприпасами до сих пор никем не охраняется, что все навалено кучей и ящики с минами в том числе?

— Докладывал, тащпол.

— Выставили охрану?

— Сейчас выясню. Спирина отправлю, они с Авдеем кореша.

— Сам сходи.

Тимоха ушел, тяжело вздыхая, что тащиться ему в гору к минометчикам.

Макогонов задумался, как же объяснить этим неучам, что нельзя сваливать минометные мины в кучу, что нельзя боеприпасы оставлять без охраны. Спасибухов приказал поставить армейские палатки для проживания личного состава в двух метрах друг от друга. Разведке приказал спуститься с горы и расположиться рядом со складом боеприпасов. Макогонов говорил, что это неправильно и более того, при минометном обстреле, даже при единичном попадании по расположению, среди личного состава могут быть значительные потери. Спасибухов орал, что здесь мирная территория, и ни о какой войне речи быть не может. С басаевских базах сведения не подтвердились. На слова Макогонова, что на тот берег Фортанги ведет тропа, Спасибухов вообще не отреагировал.

Вернулся Тимоха от Авдея.

— Так точно, склад не охраняется, все навалено в беспорядке.

— Значит, так, — принялся Макогонов объяснять солдатам план действий, — сегодня, как стемнеет, ты, Усков, и ты, Аликбаров, организуете бойцов, чтобы дернули со склада ящик с минометными минами, и незаметно притащили сюда.

Загорелись глаза у сержантов. Усков елозит от нетерпения. Аликбаров засопел. Тимоха непроницаем — ему хоть базы басаевские штурмовать, хоть своих бестолочей учить уму-разуму.

— Будем организовывать минометный обстрел.

Лесничий Салман читал по следам. Разные мысли приходили Салману, когда ворошил он граблями осоку на тропе у берега Фортанги. Он старался изо всех сил, чтобы не было видно человеческих следов. Скоро вновь ждал Салман прихода людей, — они придут, и станут говорить на разных языках с акцентами и без, но язык тот будет понятен Салману. Он скажет пришлым людям — пришли ли вы с добром в мой дом, на мою землю? Что ответят пришлые?.. Или, как волки, дикие звери с того берега Фортанги, будут смотреть на Самана огненными зрачками. Они уйдут скоро, поклонившись хозяину за пищу на столе, не скажут ни о добре, ни о зле — просто уйдут своей дорогой. И страшные проклятия далеких предков свяжут руки им, — и не будет им пути, но будут многие горести и страдания. Запах оружейного масла — не мокрой волчьей шерсти и козлиной мочи — останется в доме Салмана.

Жена уйдет доить корову и будет жаловаться, что однорогая совсем мало дает молока.

В густом мраке перевалившего за полночь мира рявкнут ночные саушки.

Ежик со Слоненком приволокли ящик с минами. Тимоха откручивал взрыватели. Паша Аликбаров вминал в головки кусочки пластита. Взрыватели у Макогонова были одной партии, поэтому замедления были у всех примерно одинаковые.

Макогонов наблюдает за работой.

— Значит, так: раскладываете мины по периметру вокруг комендатуры, но только, чтобы своих не зацепило, прикопаете, чтобы осколки ушли в сторону. И подальше от склада ГСМ и боеприпасов. Ровно в двадцать четыре часа выдергивает все чеки. После этого растекаетесь по комендатуре. Ждете. Как только начинают взрываться мины, вы начинаете орать. Минометный обстрел! Типа, вон смотрите из-за горы по нам стреляют. А я в этот момент по горе стрельну из «Утеса». Ясно? Часы сверим.

Сверили часы. В темноте ночного мира растворилась разведка.

Макогонов установил «Утес» на борту «Урала» и ждет.

Тимоха, Ежик, Федот, Паша Аликбаров и Слон бродят по комендатуре и смотрят на часы.

Бух-х! Первый.

Началось.

За ним через короткое время второй и третий. Бух-х… Бух-х!

Первым загорланил верный Слоненок:

— Мины, мины, обстрел!

Тимоха вторит ему:

— Вон с горы по нам лупят!

Такое светопреставление началось — мир показался комендантским с горошину. Начались по комендатуре тараканьи бега, как любил выражаться Макогонов.

Когда взорвалась десятая мины, подал голос Макогонов:

— Докладывает Сотый. Вижу, откуда ведется обстрел. Открываю огонь.

Полетели в горы огненные стрелы. Макогонов крыл длинными очередями, поливал тот берег Фортанги. В селении Датых красиво смотрелось ночное небо — все располосованное трассерами, будто новогодний фестиваль открылся нежданно в начале теплых сезонов. Но до Нового года было далеко, и вряд ли жители селения Датых подумали о хорошем.

Работает «Утес». Давит Макогонов спусковой крючок. Тот берег Фортанги весь в огнях от попаданий разрывных боеприпасов.

По рации бился в истерике полковник Спасибухов:

— Отставить панику, отставить! Панику, отставить!! Отста-авить!!

На следующий день в штаб группировки ушли доклады, о том, что 194-я КТГ была обстреляна из минометов, раненых и убитых, к счастью, нет. Спасибухов приказал обшарить окрестности и отыскать следы бандитских преступлений. Искать отправилась все та же разведка во главе с сержантом Тимофеевым, доблестным Тимохой. Нашли кучу осколков, пару хвостовиков от мин. Так все и сошло на нет. Тимоха доложил, что обнаружена позиция на том берегу Фортанги и что к позиции ведет потаенная тропа. Макогонов на совещании доложил, что он предупреждал о возможном нападении. И еще раз напоминает, что ставить комендатуру в таком низком месте, да еще так плотно располагать жилые и служебные палатки, смертельно опасно! Спасибухов таращил глаза на Макогонова. Душухин заикался, наверное, думал о Гретхен. Уставший от передислокаций, всяких проверяющих и «смотрящих», доблестный комендант Питон плевать хотел на обстрелы, собирал вещи и готовился покинуть навсегда расположение 194-й КТГ. Зампотыл Василич что-то шептал ротному. Ротный молчал, не зная, что сказать — не подкопаешься, обстрел был реальный. Повезло, что никого не зацепило. Офицеры не лезли не в свои дела — это разборки энера, а им осталось дослужить и валить отсюда к чертовой матери. О чем думали простые солдаты, вообще никого не интересовало.

На следующий день по комендатуре объявили приказ об обязательной светомаскировке.

Спасибухов отстал от Макогонова. Он ждал со дня на день приезд генерала Бахина.

Утром после «минометного обстрела» жена лесничего Салмана всплеснула руками и долго причитала, жалела глупую корову. Пнула козленка, тот мемекнул и зажурчал пахучей струйкой.

— Нет молока, совсем нет. Проклятые волки.

Салман знал, кого имела в виду жена. Вчера волки вышли на берег Фортанги. Это была волчица. Приметная — у нее не было половины уха. Она стояла на том берегу речки и угрюмо смотрела на Салмана. Салман перестал ворошить осоку на тропе и, завороженный волчьим взглядом, не смел пошевелиться. Волчица опустила морду, стала пить, тряхнула головой. Из чащобы показался волк. Он был крупнее своей подруги, но был лидером. Салман сразу понял это. «Она сильная, эта волчица, от нее будет беда. Она несет на себе проклятие далеких гор». Салман решил убить волчицу.

— Нет молока! Что стреляют, зачем стреляют? — причитала жена.

Салман сказал женщине, чтобы не лезла в мужские дела.

Направился теперь к комендатуре.

На дороге у поворота к селению поставил Салман торговую палатку: привозил с Галашек пиво и разные колбасы с чипсами. Продавал военным. Комендант разрешил такое дело. Салман имел теперь небольшой приработок. Имел возможность часами наблюдать за всем, что происходило на территории комендатуры.

Салман разложил продукты, ждет.

Прибежал офицер, купил пива.

— Что случилось, дорогой, что такой тревожный вид?

— Обстреляли нас из минометов ночью. С того берега говорят. — Офицер, округлив глаза, откупорил пиво и выхлебнул сразу половину.

Салман удивился, но вида не показал.

— Плохо.

— Х…! — рыкнул офицер и заторопился обратно.

По комендатуре сновали военные. Салман понял, что сегодня торговли не будет. Закрыл палатку. Он шел к себе и думал о волчице: нужно найти ее выводок, убить всех волков, иначе не будет покоя ни его семье, ни косуле, ни лесному коту, ни рыси. Салман боялся древних проклятий и решил, что пока не станет ходить на тот берег Фортанги. Нужно будет взять ружье, мешок для волчат — пойти и истребить чужое волчье племя.

Дома ждал неприятный сюрприз. Гость. Обреченного вида человек возрастом ненамного младше Салмана жался во дворе у калитки. Завидев Салмана, расплылся в жалобной улыбке:

— Салам аллейкам, Салман. Ты прости, трубы горят.

Лет десять назад вернулся в село отставной мичман с флотских округов, был он мужиком служивым, узнал много и ходил на кораблях по дальним морям. Обступят его соседи, родственники, станет мичман травить байки, перемешивая ингушскую речь «ютами» и «полубаками», «боновыми линиями» и другими непонятными словечками, звучащими красиво и завлекательно для местного заповедного люда. Соседи слушали, а после наливали рассказчику. Пил мичман. Много времени прошло, а так все и пил мичман. Приезжал к Салману военный Василий, и как-то обратил внимание на пьяного мужика, бредшего по селу. «О, Салман, не только у русских есть пьяницы, но и у вас, ингушей!» «Тьфу, — плевался Салман, — никчемный человек. Прозвали его Бичман. Забулдыга. Прости его, Аллах, бич и есть». Смеялся военный Василий. Салману стыдно было.

Салман недобро посмотрел на Бичмана.

— Нет у меня. Ты мне сколько должен? Иди, иди, — сказал резкие слова по-ингушски.

Не в себе был Бичман, душило его похмелье.

— Ты, Салман, русским продался, каждый день к тебе приезжают. Все село видит. Смотри…

Салман грозно задышал и пошел грудью на Бичмана.

— Иди, дурак, со двора. Не лезь в мои дела, а то плохо сделаю!

Заторопился Бичман прочь, оглядываясь и, наверное, придумывая себе, где бы раздобыть денег на похмелку.

На самом деле, было о чем задуматься Салману. Вырастил он сыновей, и душа болела у Салмана за их судьбу: много лет уже творились в округе и в дальних чеченских областях дурные дела. Везде нужно было держать ухо востро, везде требовались деньги. Учиться в высших институтах сыновьям не пришлось — не было средств у Салмана. Но выросли они мужчинами правильными — не затянуло их в эти никчемные войны. Выжили сыновья. Теперь внучка — радость Салманова — растет, как стебелек молодого подсолнуха тянется к утреннему свету. Глянет Салман на ясноокую девчушку, и душа его сжимается в комок. Молится Салман Аллаху. Просит всяких для внучки благ, а себе ничего не просит. Но думает, думает, как жить и как ему выкрутиться: как не притянуть на себя гнев не Аллаха, но темных людей, бродящих с оружием по далеким горам. Как не притянуть гнева военного Василия и его солдат. И бился Салман как рыба, попавшая в сети, — и вроде вырывался он, но снова и снова хитрые охотники за душами простых людей тянули и тянули его то в одну, то в другую сторону. «Аллах всемогущий, — молился Салман, — дай мне силы, чтобы вырастить и выучить, как образованного человека, мою внучку. Пусть свет ей будет в пути, а не тьма. Помоги, Аллах, моему народу, помоги!»

Военный Василий прикатывал на своем броневике во двор к Салману. Вели они разные разговоры. Обещал Василий, что, как уйдут военные, оставят все нажитое ему, лесничему. Согласился Салман помочь — были у него бульдозер, трактор. Возил Салман деревья для стройки, рыл канавы, окопы. Запруду попросил Василий сделать, чтобы на берегу озерка поставить баню для солдатского быта. Помогал Салман, чем мог. Быстрым и напористым был военный Василий. Поддался Салман на уговоры, а куда ему было деваться. Но ничего, уважительным был человек в маскхалате по имени Василий — в дом заходил, обувь снимал — уважение проявлял к традициям. Терпел Салман, привык терпеть. Как-то в разговоре за столом, выпив немного, стал Салман изливать душу: «Зачем мне эта война?.. Мне детей, внуков растить. Мы устали. Народ устал. Власть должна быть сильной. Нет правил, когда устанавливается власть. Станешь слабым, разорвут тебя. Пришли волки на тот берег Фортанги, чужие волки, убью я их!» — «Убей», — сказал военный Василий и улыбнулся тонкой улыбкой. Котята выбежали, потомство Салмановой кошки и лесного злобного кота. Василий подхватил одного, зачесал котенка под брюшком. А котенок замурчал, лизаться стал. «Возьму себе?» — спросил Василий. «Бери», — расчувствовавшись, ответил Салман.

Жить бы так и не думать о ночных часах, о темных временах — когда постучат в дом к лесничему чужие люди, станут ходить по дому и кашлять с акцентом на разных языках, и станут выспрашивать хозяина. Станут смотреть пристально на Салмана, оглаживая черные грязные бороды.

Из далеких ингушских столиц приезжал к Салману высокий милицейский начальник. Лесничий накрыл стол. Начальник восседал гордо, обуви не снимая, рассуждал о том, какие скоро изменения произойдут и как скоро станет жить весело и хорошо. Салман кивал и слушал внимательно. Пришел в тот момент и военный Василий. Расселись мирно за столом, стали выпивать. Начальник гордо заявил, что желает поохотится в заповедных местах. Погрустнел Салман, посмотрел на Василия и сказал, что не он теперь лесничий, а вот этот уважаемый человек в новом военном маскхалате. Начальник бровь поднял грозно, типа, кто такой. Но с Василием такие разговоры не проходили — милицейский начальник по виду военного понял, что человек перед ним серьезный, и свита его не стала гоношиться. Кому конфликты нужны?.. Начальник к Василию: «Ну что ж пойду тогда один на охоту». Военный Василий емко ответил: «Не советую, товарищ начальник, бродить вам одному. Даже и со свитой по местным горам и тем более по тому берегу Фортанги бродить не советую. Можете не вернуться». Начальник покраснел. Потом побледнел. Но до ссоры дело не дошло. Так и расстались.

Неприятный осадок остался от встречи с Бичманом. Весь день возился по хозяйству: бульдозер забарахлил — чинился. Сын старший появился, помог отцу.

Пришла ночь.

Жена спит. Салману неймется, предчувствия дурные мучают.

Слышит, ходит кто-то по двору — собака забрехала. Встал Салман, оделся — и на двор. В дверях столкнулся с гостями.

— Салам тебе, хозяин, — оружием брякнул говорящий. Не видно лица в темноте.

Люди прошли в дом.

— Как живешь, хозяин?

— Корова стало мало давать молока, волки пришли на тот берег.

— Мы знаем. Хитрая волчица. Говорят, она пришла издалека, вроде видели эту одноухую в районе Харачоя.

— Не знаю. Может ли такое быть?

— Много чего непонятного происходит в наших горах.

— Горы стали чужими, зверь ушел.

— Зверь живет там, где нет людей.

— Да.

— Не зови жену, мы есть не станем. Нет времени. Скажи, что было вчера? Здесь много стреляли. Мы не знаем, кто навел движение. Могут быть непонятки.

Салман задумался — что сказать этим людям, сидящим за его столом в обуви, с оружием у колен и на поясах?

— Говорят, был минометный обстрел комендатуры, — стал говорить Салман.

— Что?! — удивляются бородачи.

— Говорят, стреляли с того берега Фортанги, и даже нашли место, откуда стреляли.

— Не говори глупости, лесник, некому было стрелять вчера. Наши движение не наводили. Это бред. Может, ты видел чужих?

— Тропа одна, по ней ходят лисы.

— Теперь и волки, ты говоришь.

— Волки не умеют стрелять из минометов.

Этот разговор продолжался еще бы долго, но вздрогнули стены — рявкнули ночные саушки.

Люди недобро косились на всполохи за окном. Они стали собираться.

— Эти кафиры совсем выжили из ума. Лучше им уйти отсюда.

Салман сказал.

— Вы им сами скажите.

Люди бряцали оружием.

— Ты, лесник, смотри, если узнаем, что работаешь на кафиров, не жить тебе и твоему роду. Говорят, у тебя бывают военные. Ты помогаешь им?

— Не пугайте, я старый человек, пожил. Аллах видит, что честен я пред ним.

— То перед Аллахом, а то перед нами. Смотри, лесник!

Ушли люди.

Салман еще некоторое время курил трубку на крыльце. Обошел двор. Налил воды собаке. Та скулила жалобно. В скотнике мумукнула корова.

— Резать придется, если не будет давать молока. Жаль, — и выругался Салман плохими словами, но про себя, чтобы не слышал Аллах. Чтобы горы не послали на его род страшных нечеловеческих проклятий.

Решил Салман, что завтра почистит ружье и отправится, как будет хорошее для того время и погода, на тот берег Фортанги, чтобы убить пришлую волчицу. Он чувствовал, что не простая это волчица — принесла она с собой проклятие предков, согрешивших на земле и оставивших длинный кровавый след. Салман не знал, как бороться с проклятием древних, но знал, как убить волка.

* * *

Макогонова вызвали в Ханкалу с вещами — пришла из группировки телефонограмма. Это был дурной знак. Макогонов вызвал Тимоху. На койке Макогонова ползал Салманов котенок; котенок оказался кошечкой и был прозван во взводе Растяжкой.

— Котенка оставляю на тебя. Слону не доверяю. Он собачник.

— А я что, тащпол, кошатник?

— Тимофеев, я не шучу, дела напряжные. Взвод оставляю на тебя. Ротный начнет мутить, смотрите, не наворотите дел, потом станете локти кусать.

— Да мы за вас, тащпол.

— «За вас»… Думайте головой, а не жопой. Слободянника с Чурсиным им не могу простить. И себе…

Через час за ним должен был прилететь вертолет. Макогонов задумался. Значит, Бахин так дело не оставил — решил довести до конца уничтожение разведки и всей комендатуры. Ладно. Макогонов собирает сумку. С вещами — так с вещами. Он кладет в сумку пять гранат, ночной прицел, автомат ВАЛ. На пояс пристегивает ПСС.

«С оружием они меня далеко не вышлют, все равно придется сдавать, где брал — возвращаться обратно в Датых», — так хитро подумал Макогонов.

Прилетел вертолет.

Макогонов загрузился. Вертолет взревел турбинами, напылил и быстро понессяя над серпантином, скоро скрылся за перевалом.

Разведка провожала командира тревожными взглядами. Тимоха дернулся к рации. Захрипело:

— «Замкомвзвода, к начальнику штаба».

— Началось. — Тимоха зло сплюнул.

Слоненок спросил:

— Собак кормить?

— Кота не вздумай тронуть. Не дай бог твои хвостатые сволочи его сожрут. Командир вернется, душу вынет.

— А вернется? — спрашивает Слоненок. Остальные поодаль. Паша Аликбаров мнется. Усков скачет на месте, крутит головой по сторонам.

Спирин винтовку взял.

— Тимоха, я на охоту?

— Какая охота! Всем сидеть тихо до выяснения, замереть.

— А жрать готовить чего, если без охоты? — обиженно спросил выглянувший на шум с кухни Борода.

Тимоха дернул на плечо автомат и зашагал вниз, потом передумал.

— Лодочник, заводи «бардак», на хер пешком. А жрать… Так за Слоном смотрите, чтоб запасы не похавал.

Слоненок обиделся.

— Паша вон тоже много жрет.

Паша расплылся в улыбке, но вздыхал тяжело, глядя в небо. Думал добряк Паша, что вот сейчас развернется вертолет и прилетит обратно. Из него выйдет командир. Рявкнет. И все будет как раньше.

Покатился БРДМ под гору.

Борода принялся рубить мясо, куски кладет в сторону. Подумал: «Надо засолить, точно, со жратвой может наступить кризис».

Полчаса, час прошел, как улетел командир. Томится в ожидании разведка. Слоненок галетами хрустит.

Беда.

Ханкала.

Макогонов сошел с вертолета, придержал кепку, чтобы не сорвало бешеным вихрем от винтов «восьмерки». Пыль стояла столбом, закруживалась и бешеным смерчем носилась взад и вперед по взлетной полосе, терзала антенны штабных палаток; кинулась на колонну солдат, проходивших строем. Вертолет погасил обороты, стих вой турбин, винты, медленно вращаясь, остановились и безвольно повисли. Смерч, рассыпавшись в прах, оставил в воздухе облако невесомой пыли.

«Ханкала — пластилиновая страна», — подумал Макогонов, направляясь к штабным палаткам. «Поборюсь», — решил про себя Макогонов. И тут же подумал: что он без своего взвода? Что взвод без него? Обидно. Лучше бы принять последний бой и с честью уйти, чтобы не жег стыд. «Честь превыше всего, — думал Макогонов. — Все должно быть по чести. Поборемся».

«Пластилиновой» Ханкала становилась в слякотное время года: глина налипала на колеса бэтеров, засасывала солдат по голенища; чертыхались солдаты и офицеры, волоча пудовые от налипшей глины берцы. В жаркие периоды задыхалась Ханкала от пыли: ноги — что в берцах, что в сапогах — утопали в дорожной муке, похожей на цементную пыль. Макогонов больше нигде не видел столько пыли, как в Ханкале.

У штабных палаток Макогонов встретил знакомого еще по Фергане офицера. ВДВ войска не такие уж масштабные, все друг друга знают, а не знают, так слышали.

— Это ты, что ли, с Бахиным залупался? — спрашивает офицер. Он в общем-то был понимающим военным. — Что случилось на самом деле?

Макогонов все по порядку рассказал, но быстро, сжато.

Офицер покачал головой.

— Ясно как белый день. Ты вот что, иди к своему начальству и проси, чтобы тебя перекинули в другую комендатуру.

— У меня взвод. Не могу.

На том и разошлись. Макогонов предстал через несколько минут перед своим начальством. Генерал от разведки смотрит на Макогонова.

— Здравствуй, Василий Николаевич. Давно не видел тебя, а тут такие шумы пошли. Чего ты с Бахиным не поделил?

— Да так, товарищ генерал…

— Слушай, я тут про Катыр-Юрт вспомнил. Жаль пацанов. С Ботлиха шли. Когда тебя вытащили, паренек тот, снайпер, ранен оказался. Друг у него был не то бурят, не то калмык.

Макогонов нахмурился. Продолжает генерал.

— Чудной солдат. Отчаянный и стрелок отменный. Я авианаводчика чуть не стреляю, кричу ему — заводи «вертушку», а он глухой, полупьяный, но не от водки — морда шальная. Заводи, ору, а то стрельну! Ну, так, сам понимаешь, все на нервах. Калмык этот говорит мне: «Не стреляйте, товарищ полковник, он умер, это он про своего корешка, а потом тот задышал, и калмык мне прямо в глаза, — стреляйте авианаводчика, он живой. Вот черт… Как сейчас помню эту морду узкоглазую. Забыл имени спросить. Второй заезжал ко мне, давно это было, дал я ему адрес своего друга, да ты его знаешь, бывший комендант Ленинки, Колмогоров. Вот дальше судьбу тех солдат не знаю. Живы ли?

Совсем хмур Макогонов, лоб морщит, трет фиолетовый шрам на шее.

— Ну ладно, вспоминать, — генерал присел, указал присесть Макогонову. — Чего там у тебя? Только вкратце. Мне эти ваши пацанские разборки не нужны.

Макогонов изложил.

Генерал сразу заходил взад-вперед.

— Ты вот что, собирай манатки и принимай разведку любой комендатуры. Прям сейчас. Приказ будет. Мне работяги здесь нужны, а не п…болы. Принимай и вали с богом. Ну?..

Макогонов ответил, не раздумывая.

— Я согласен, товарищ генерал, только со своими людьми уйду. У меня взвод. Мне через два месяца меняться, я за это время новых людей не успею подготовить. Мои люди со мной два года. Я не могу бросить их. Вооружение и так далее.

Задумался генерал от разведки. Глядит на Макогонова.

На совещании кричал Бахин, что таких недисциплинированных офицеров, как Макогонов надо гнать в три шеи из армии. Генерал от разведки спросил тогда Бахина, а кто будет воевать. Притих народ на совещании. Бахин притих.

Смотрит генерал на Макогонова, а потом так сразу и говорит:

— Черт с тобой, душа неугомонная, вали в свою долбанную комендатуру, служи раз так. Разберемся.

Козырнул, развернулся Макогонов к выходу.

— Стой, подполковник, а тех солдат… они же с тобой по идее служили в Ленинке, не нашел, не узнал кто? Хорошие солдаты.

Хмур Макогонов.

— Ну ладно, иди, — махнул генерал, — иди с богом.

Некстати нахлынули воспоминания: Ермоловка, «духи» на минном поле. Взрыв. Валятся люди с брони. «Духовские» снайперы добивают раненых. Пополз Костик — нету Костика. И других нету…

«Эх, калмык, калмык», — хмурится Макогонов, не любит он воспоминаний. Ни к чему это. Было и прошло, чего бередить душу.

Но солдаты.

Как же он не уловил, не вычислил раньше?.. Было, было уже. Кто-то рассказывал ему эту историю. Корреспондент?.. Он, точно, Вязенкин. Генерал?.. Что ж он только сейчас решил вспомнить. Неужели раньше не было времени. Случай. Обстоятельства. Ведь это они вдвоем его вытаскивали, Буча и Савва. Русский солдат Савр Сарангов. Так стало Макогонову не по себе, будто совершил он подлость. И стыд теперь жег его душу. Буча уже уволился. Жив, слава богу, остался. Макогонов решил, что найдет его потом и скажет слова благодарности, по-мужски скажет, по-военному, без соплей и громких слов — руку пожмет, стиснет. Подумал, что вернет он Савву в разведку, но станет его гонять в три раза сильнее остальных.

— Я из тебя сделаю человека, макака ускоглазая.

Случилось в тот день прийти на Ханкалу колонне из Датыха: комендантские, как улетел Макогонов, сразу стали растаскивать имущество разведки, технику. Зампотыл Василич увидал Макогонова и обмер.

— Николаич, мы тут, извини, твоим «Бронтозавром» воспользовались. Я тебе спальники, как обещал… Ты домой?

— Домой, — недобро скосился Макогонов на зампотыла.

Вместе с колонной отправился Макогонов в Датых.

По дороге все думал Макогонов про Савву, решил поговорить «по душам» с солдатом. «Пес калмычий! — ругался про себя Макогонов. — Возьму обратно. Возьму».

В комендатуре пошли слухи, что возвращается начальник разведки.

Слоненок, высунув язык, малюет на белом полотнище черными буквами. Тимоха рядом стоит.

— Слон, тормоз, криво.

— Ничего, что криво, — говорит Слон и галеты жует, — зато от души.

— Тебе командир навтыкает. Собак кормил?

Подъезжает Макогонов к своему расположению и видит, как вся неугомонная «толпа», его бойцы — кто в трусах, кто в майках, кто в чем попало — скачут и размахивают руками. А на крыше вагончика Слоненок. Расставил ноги широко и машет белым полотнищем с черными рунами СС.

Подумал с улыбкой Макогонов: «Во, мои эсэсовцы выползли. Ну, я вам сейчас устрою развеселую красноармейскую жизнь».

Выбрался из кабины «Урала» Макогонов. Солдаты построились — кто в трусах, кто в чем попало. Тимоха шныряет вдоль строя.

— Товарищ подполковник, личный состав построен.

— Привести себя в порядок. Получено добро, — Макогонов таит в уголках улыбку. — Будем жить и строиться как раньше. Завтра огневая, готовить мишени, вечером политинформация. Тимоха, что у нас по плану?

— «Малахов курган» про Севастополь, — рявкнул Тимоха.

Расходится народ. Макогонов Тимоху подозвал.

— Позови-ка мне Савву.

Тимоха молчит, и прячет взгляд, желваками работает, что есть силы.

— Что? Ну?..

— Так что, товарищ подполковник, тут случилось, как вы уехали… Застрелился, одним словом Савва.

Закрылся Макогонов в вагончике. Котенок ползает по коленкам. Урчит Растяжка как моторчик заведенный, ластится.

Макогонов, отбросив эмоции, думал.

Темная история.

Как уехал Макогонов, пришел в разведку Савва. Сидел и все смотрел в одну точку. Вдруг достал Савва пистолет, приставил к голове. Выстрел. По столу, где чистили оружие, где благообразный Борода с любовью накрывал обеды и ужины, растеклись Саввины мозги. Борода потом долго скреб стол…

Темная история… Тимоха доложил, что последнее время Савва терся возле ротного. Дубинский вроде бы обещал Савве решить вопрос с боевыми выплатами. Решал ротный финансовые вопросы через свои завязки в Ростове. Солдаты отстегивали тридцать процентов, получали свои копейки и валили по домам — «кому война, кому мать родна». Что-то там у них не заладилось. Дубинский высказал Савве, чтобы тот не парил ему мозги и что деньги он получит, но с задержкой. И чем он, Савва, лучше других. Савва будучи человеком несдержанным что-то там пробурчал, типа, «за базар надо отвечать». Что было у них дальше, как разрешился конфликт, Тимоха не смог выяснить. Через неделю после этого, как раз на следующий день, как улетел в Ханкалу Макогонов, Савва застрелился.

Свидетелем Саввиной смерти был один-единственный человек, солдат с прозвищем Медвежонок. Простой, туповатый, как впрочем все, кого приближал к себе Дубинский. Макогонов подумал, что, может быть, тряхануть Медвежонка, вынуть душу и дознаться до истины. Эх, Савва, Савва… Но события стали развиваться стремительно. И смерть Саввина никого не удивила, а через неделю о нем почти забыли.

Макогонов к вечеру сходил в штаб. Спасибухов подозрительно глядел. Ротный, завидев Макогонова, свернул за палатки. Думал Макогонов, что все-таки не без участия ротного сгинул Савва: «Нет теперь русского солдата, калмыка Савра Сарангова». Перекрестился Макогонов. Спросить теперь было некого, кто же спас их тогда, под Катыр-Юртом? Кто жизнью своей рисковал ради него, Василия Макогонова? Кто был тем снайпером, кто смертельно ранен был, спасая его, Василия Макогонова от верной неминуемой гибели?.. Оставался Буча. Макогонов был уверен, что это они — Савва и Буча. Но ему нужно было лично удостовериться и поговорить. Сказать спасибо.

* * *

Лесничий Салман точил ножи. Однорогая совсем перестала доиться: сбесилась корова, так лягнула жену, что та два дня в лежку лежала, не могла встать. Решился Салман резать корову, — по родственникам сообщил, чтобы приходили за мясом. Дошел до комендатуры, спросил, где военный Василий. Нету, говорят, уехал с концами. Не поверил Салман, решил придержать мясо — приедет Василий, поделится с ним Салман мясом. Не съесть ему одному столько — жара на улице, не вылежит говядина больше двух дней, душок пойдет. Мясо с душком не ел Салман, к чистой пище привык.

Пришли сыновья, помогли отцу. Накинули корове на шею веревку. Таращится корова, водит ошалело глазами. Салман подвязал ноги корове, ухватил под копыта. Навалившись всем телом с сыновьями, кинули тушу на землю. Лежит корова, не мычит, хрипит. Салман накрыл ей глаза мешковиной, выкопал ямку. Взял длинный нож, глубокими сильными надрезами вскрыл горло. Брызнула кровь — брызнула в лицо Салману. Он утерся. Придерживает тушу. Сучит корова ногами. Затихла. Кровь наполнила ямку, стала кровь уходить в землю. Лохматый кобель на цепи почуял кровяное, забеспокоился — рвется с цепи. Салман его палкой огрел, чтоб не тявкал без дела. Но кровь ведь, кровь! Дай кобелю испробовать крови, волчье в нем проснется. Тогда конец — стрелять придется кобеля — озвереет.

Еще напасть Салману — милицейский начальник. Уперся тот — давай на охоту, и все тебе. Что ты будешь делать? Какая тут охота, — недобрые места кругом: ушла косуля. Горные козлы вон и те шуганные стали. Все от волков…

Отговорился Салман и первый, и второй приезд милицейского начальника, но подумал, что тот, видно, дубинноголовый, и если взбрело ему найти себе беды, то уж найдет непременно. Главное, решил Салман, чтоб его вины не было, в том, что случится.

Салман взялся чистить ружье: водит шомполом по стволу. Смотрит на просвет — чистый ствол. Набил патроны крупной дробью, два патрона заправил жаканами — с такими на медведя можно. Вся вина на них, на этих треклятых волках, что поселились на том берегу Фортанги, что смотрят на него горящими углями, что бродят по берегам и вызывают ненависть у людей к их волчьему племени. Они виноватые, хоть и без вины. Кто-то должен заплатить. Пусть будут волки.

Собаку решил Салман не брать, решил положиться на свое охотничье чутье — найти треклятую пещеру, где копошится волчий выводок, где поселилось чертово семя, пришедшее с далеких Харачойских гор… Проклятие. Нет на его земле чистого места. Решил Салман, что убьет он волков, прогонит черное зло обратно в глубокие ущелья Харачоя.

Прошла неделя после возвращения Макогонова. Жизнь разведки вошла в привычное русло: боевые выходы, стрельбы, политинформации, физзарядка под бравурные марши. Савву отправили «двухсотым» грузом в степи родной Калмыкии. Помянули Савву добрым словом. Родственникам сообщили, что погиб при исполнении, но на орден или медаль представления не посылали. Разве заслужил русский солдат, калмык Савр Сарангов, орден?.. Он был спец по допросам, спец был первейший по всем боевым операциям. Глаза у Саввы — нитки. Савва был единственный, как говорил Мельник, в русской армии «солнцепоклонник». «Духи» тряслись как в лихорадке от Саввиного прищура. Глаза мертвому Савве и закрывать не пришлось. «Зажмурился Савва», — сказал Тимоха. Но не в шутку сказал и не со злостью, а с сожалением. Кто в Тимохину или другого кого из разведки душу заглядывал? Да никто. Опасно смотреть в солдатскую душу.

Питон покинул 194-ю КТГ насовсем, закончился его контракт. Уехал, слава богу… Душухин был страшно истерзан особистом за слезливые письма на имя далекой Гретхен. Начштаба почти отстранился от руководства и командования. Бразды правления взял на себя полковник Спасибухов. Офицеры, что должны были меняться, не могли получить причитающихся им окладов — матерились, пили. Что уж говорить о солдатах. Ротный обстряпывал дела с финчастью и дружил с зампотылом. Василич старался не храпеть в «голубом вагоне». Макогонов такой — мог и гранату подложить.

«Должность у меня самая собачья, — жаловался Василич. — Неизвестность перспектив меня гложет».

Спасибухов ждал генерала Бахина.

И дождался.

В разведку прибежал Авдей. Сверкает стеклянным глазом.

— Мужики, генерал летит! Жопа!

Макогонов Авдея турнул, сказал, чтоб тот топал на свою гору и не наводил паники. Сам же, оглядевшись по небу, прикинул, откуда будут заходить на посадку генеральские «вертушки», рявкнул своим, чтобы приводили в идеальный порядок расположение.

— Тимоха, поотдирай б… с тумбочки.

— Так точно, — промямлил Тимоха.

— Вот черт озабоченный, — развеселился Макогонов.

Бахин прилетел. «Вертушки» сели, и началась проверка. Макогонов в группе офицеров двигался за генеральской свитой. Спасибухов был прилюдно обвинен в неумении вести военные дела. Душухин грыз ногти, но прятаться ему было не за кого. Моргал, когда генерал Бахин отчитывал его за «непорядки в установленных уставом порядках».

В разведке, где «голубой вагон», где услужливый Борода в белом переднике раскладывал приборы на стол, Бахин строго осматривался. Вот нары, тумбочки, бирки на тумбочках. Бахин удовлетворенно кивал, но доброго не говорил — не положено генералу думать о добром, должность у него такая. Посетил Бахин продовольственный склад. Везде бирки: «говядина тушеная», «молоко сгущеное». Удовлетворен Бахин. Макогонов показал Тимохе кулак — если разврат найдет Бахин!.. Тимоха сделал лицо патриотическое — чиста Тимохина тумбочка: блядские картинки он аккуратно отодрал и спрятал. И надо же — все бы ничего, но подвел кашевар Борода. Он, во-первых, был в своей «вшивой», как выразился Бахин, душегрейке мехом наружу. Но это было даже ничего еще. Нашел Бахин в заведовании Бороды страшный «косяк» — не было раскладок по меню.

— Почему нет меню-раскладки? — грозно спросил Бахин Бороду. Спасибухов из-за спины Бахина челюстью навалился на прилежного кашевара.

— Так это… — не нашелся сразу сказать Борода. — Так я… Извините, товарищ генерал, от чистого сердца, от души, так сказать, приготовляю еду.

— Не надо от чистого сердца, — грозно гудел Бахин, — нужно по меню.

— Есть, товарищ генерал, по меню, — радостно отрапортовал Борода. Макогонов горд за солдата. Молодец. С генералом общается по уставу. — Присаживайтесь, товарищ генерал, испробуйте солдатской каши.

Сморщился, или так показалось Макогонову, что сморщился Бахин. Но питаться с солдатского котла не стал, побрезговал. Ушел Бахин, покинул расположение разведвзвода. Все вздохнули с облегчением. Борода раскладывал по мискам жареную кабанятину, припущенную, притушенную, с травными ароматами.

— Зря генерал не поел кабанятины, — искренне сожалел Борода. — В комендатуре его дерьмом накормят. Зря. Спирин такого кабанчика вчера завалил.

Лыбится Спирин. Тимоха щерится золотой фиксой. Сержант Усков с Пашей Аликбаровым уминают за обе щеки кабанятину. Слоненок свое съел, миской тянется к котлу.

— Лопнешь, Слон, — смеется счастливый Борода.

— А галеты есть?

Заржал народ. Собаки Слоновские шмыгают между ног под лавками — дожирают шкурки и кости.

В комендатуре совещание прошло успешно. Бахин заметил, что комендатура не отвечает установленным правилам. Спасибухов вяло отрапортовавший о своих организационных победах, плевался и чертыхался про себя, что связался с этой чертовой Ленинской комендатурой, славной 194-й КТГ. Макогонов же на слова генерала подумал, будто договорил за Бахина: «Почему мундир старый? Где косицы и букли? Устава не знаешь?! Вы кому изволите подчиняться, сударь?!» Макогонов слушал о непорядках, что там-де бирок нет, там еще чего-то. Удивлялся, что главного Бахин как бы и не заметил: техника почти половина стоит, саляры нет, деньги офицерам не выплачивают. Об этом молчит генерал. Оружие Бахин проверил у разведки — не подкопаться к оружию.

Борода после обеда отправился молиться. Он всегда молился в тяжелые и сумрачные минуты. Зашел в домик, подошел к месту, где на стене прилежно и благолепно висела икона Богородицы. Та самая икона — тетки Натальи. Та, которую вынес из порушенного человеческого жилья страдалец Буча, которую забрал у саперов после смерти старшины Кости Романченко покойный ныне калмык Савва.

Стал ровно Борода, наложил на себя православный крест и зашептал неслышно. Так молился. Сзади кто-то подошел, кто-то прошел мимо Бороды, но не беспокоят солдаты Бороду в час моленья. Каждый имеет такой час в своем распоряжении, и каждый молится и просит у Богородицы или Николая Чудотворца спасения души и милости.

Сидит Борода на бугорке у кухни и курит. Спирин подсел. Авдей пришел, моргает.

— Думаю я, — говорит Борода, — что все мы пока ходим под Богородицей нашей, ничего с нами то есть не случится.

Спирин проще изъяснился.

— Я тетку Наталью не знал, раз только видел, когда она убиралась в штабе. Хорошая она была человек.

Авдей скорбно голову опустил.

— Тоскливо че-то.

Борода его хлопнул по плечу.

— Чего ты, братела, у тебя пятьсот дней отпусков — на полжизни хватит.

— Мало ты мне отмеряешь.

— Да я образно.

Спирин о своем:

— Пацана ее помню, Сашку. Безногий. Кто-то из журналистов его забрал. Чего с ним было дальше интересно?

Авдей задумался про икону.

— А чего ж тогда Слободянник с Чурсиным погибли? Как же тогда икона?

— Беда, — согласился Спирин. — Грех на икону грешить. Люди дураки. Бог ни при чем. К тому же тогда еще иконы не было во взводе.

Видно, солдатам все сверху: там, на серпантине, формировалась колонна. Суетится народ, двигается. Моторы взрыкнули. Две водовозки, бэтер и «Урал», солдаты для сопровождения.

Борода встрепенулся.

— Вованы колонну собирают за водой. Скататься, что ли?

Авдей подумал.

— Скатаемся.

Спирин лениво потянулся.

— А мне лень. Всю ночь горного козла выпасал, а он, козел, не пришел. Сегодня пойду, стрельну наверняка. Авдей, будешь козла жрать?

Авдей сверкнул стекляшкой на балабола Спирина.

Посовещавшись с Бородой, получив добро от командира, решили катиться с колонной. Вместе с «вованами», владикавказским разведбатом, собрались комендантские двинуть к речке, чтобы пополнить запасы питьевой воды. Ехать было недалеко: по серпантину с пяток километров. Там можно искупаться в Фортанге. Авдей с Бородой взяли автоматы со спарками магазинов. Больше боеприпасов не стали брать — чего ехать-то, всего на час-полтора движухи.

Внизу в комендатуре затихло после совещания. Бахин разместился в комендантском, бывшем Питоновском, вагончике. Просил генерал некоторое время его не тревожить: устал генерал от проверок, прилег отдохнуть.

Ушла колонна.

Жара. Начало лета. Облепиха облепила склоны серпантинной дороги. Птица хищная кружит, кружит. Села на столб и всклекотала утробно.

Как ушла колонна, вдруг полил дождь.

Борода с Авдеем искупались под дождем. Холодная вода в Фортанге. Борода наплескал на Авдея. Авдея закидало брызгами. Смешно — капли застыли на глазной стекляшке. Солнце проглянуло, слепо покапал дождь и прекратился. Горят капли на Авдеевом стеклянном глазу. Птица хищная встрепенулась, обтряслась и, сорвавшись с насиженного места, кинулась в небо, высоко поднялась. И кружит, кружит.

Борода обтерся насухо. Глядит в небо.

— Авдей, орел кружит.

Авдей пальцем поправляет протез в глазнице, веко трет — соринка попала.

— Может, не орел.

— А кто?

— Падальщик.

Так за разговорами, пока набирали водовозы баки и цистерны, собрались ехать обратно. В кабине «Урала» водовоз, разговорчивый малый, все рассуждал на тему фашизма и национальной нетерпимости.

— Вот мне, да хоть и ингуш, хоть чечен, живите на здоровье. Чего шуметь, чего столько шухеру из ничего? Я с девяносто девятого, как впрягся, так с Ботлиха и херачу. И не пойму за что они воюют. Ему четырнадцать лет, а он рожу оскалил и палит. В Волчьих воротах под Шатоем душили банду, а там пацаны по четырнадцать лет. Не могу забыть: лежат в ряд бородатые, а с ними три пацана. Всех положили. Я бы тех фашистов, которые национально нетерпимы, сажал бы в клетку и показывал в зоопарке. Вот я мордвин, но русский. А ты кто?

Водила крутил баранку, косился на Бороду. Авдей пялился в окно. Колонна поднималась вверх по серпантину.

— Русский, но дед чуваш, — отвечает Борода.

— Во, и я про то же. Стану я тебя, чуваша, оскорблять, что я, типа, с мордвы и я, типа, круче. Что ты мне в ответ скажешь?

— Пошлю.

— А то и по мордам.

Вставил слово Авдей.

— А я чистокровный с архангельских мест. Там все северные русаки.

— Норманны вы. Мешаные, — клонит в сторону интернационала водила.

— Не. Чистый, — упирается Авдей.

— Чистых не бывает… А бог? — давит водила на психику. — Бог за кого тогда больше впрягается?

— А че бог. Бог сам по себе. Он не разбирает, кто каких кровей, — философствует терпимый к межнациональным конфликтам Борода. — Напакостил, так хоть негр, а все одно получишь, чего заработал.

— И мы получим? — вдруг спросил Авдей.

Водила удивленно посмотрел, дернул рулем, вильнула машина.

— Нам-то за что? Не мы ж начали.

Борода перед собой смотрит, схватился руками за панель. Авдей клонит все в ту же самокритичную тему:

— А кто тогда начал? Я вот мины в дома клал. Могу с третьего выстрела в ведро попасть или в колодец.

— В колодец нельзя, потом пить, — поправляет водила. — Кто начал? Так Басайка с Хаттабом, когда поперли на Дагестан.

Борода вдруг напрягся, прижал к колену автомат. Он вглядывался в крутые подъемы слева от водовозки, потом глянул на водилу. Авдей засуетился. Борода чует всегда, если жареным запахло.

— Ты чего, брат? — спросил Авдей. Борода не успел ответить. Хлопнуло где-то сзади — так, будто ломом всадили в пузатую водовозку и пробили насквозь.

— Гранатомет! Валим! — кричит Борода. — Авдей, из кабины!

Они вывалились из кабины. Пригибаясь, махнули мимо водовозки. Из пуза плещет вода. Дыра с кулак в железе.

— Они с короткой дистанции из РПГ лупанули. Не взвелось, — кричит Борода. Вдруг стрекануло со всех сторон, да так, что пули — будто гороха насыпали — зацокали по кабине по водовозке. — Авдей, за бэтер!

Водила чумными глазами крутил по сторонам. Бросился под откос и утонул в высокой траве-осоке. Борода передернул затвор. Стреляли активно. Секунд тридцать прошло, минута. Палили так, что не высунуться было. Авдей присел за колесо на корточки.

— К бэтеру надо. Тут нас положат. Валим.

Авдей первым рванулся. Борода, не раздумывая, за ним. Окатило их пулями, но мимо все. Вот они уже за броней. КПВТ с брони тяфкает длинно. Бойцы-срочники из разведбата рядом щемятся. Борода высунулся и стал коротко отстреливаться. «Урал» залили свинцом. Борода видел, как вывалился солдат из кузова, так остался — свесившись с кузова головой и грудью. Вдруг мальчишка — вот отчаянный! — выскочил из-за брони и от пояса стал бить из пулемета длинной очередью, поливать откосы и то место, откуда был дан по колонне залп из гранатометов. Заорал Борода:

— Куда, дура-а!!

Борода дернулся к нему, но в этот момент по мальчишке стрельнули — били прицельно со склона. Стрельнули одиночным. Пуля попала мальчишке в лицо. Он уронил оружие, опустился на колени, потянул руки к голове. Вторая и третья пули ворвались ему в горло и грудь. Мальчишка рухнул ничком и замер, будто устал, будто притомился пацан жить на этом свете, устал топать по этому горному серпантину.

— Дура-а.

Борода стрелял. Авдей стрелял. Бойцы из разведбата отчаянно отстреливались. Их крыли с десяти — пятнадцати стволов почти в упор с пристрелянных позиций. Хотя с тридцати метров чего пристреливаться, тут как в тире. Навел — щелк. И труп. Пятерых мальчишек уложили «духи» на серпантин. Борода выматерился.

— П…ц, патроны. У тебя есть?

Авдей сверкнул глазом. Слеза покатилась из мертвого глаза. Глаза нет, а слеза капала, будто соринка попала под стеклышко мутное.

— Спекся.

— Валим, Авдей.

Срочники, кто остался в живых, отходили к лесу вниз по склону. Авдей и Борода рванули последними. За их спиной взорвалось. Авдей обернулся: из бэтера повалил дым, забило пламя.

Борода бежал и подпинывал Авдея:

— Валим, валим! Б…, валим.

Не видел Авдей с Бородой, не видели бойцы разведбата, как спустились «духи» со склона, обшарили машины и убитых, стали полосовать очередями по траве-осоке. Но, видно, в рубашке родился водила с «Урала». Он как прищучился под высокой травой, так и спасся с божьей помощью. «Духи» местные плохие были стрелки и разведчики плохие. Так-то в упор и дурак постреляет, а ума не хватило выстрелить из гранатомета с расстояния, чтобы было время взвестись гранатам, хотя бы метров с пятидесяти. Ума не хватило прочесать осоку, может, побоялись, может, уходить им было пора.

Ушли «духи».

Когда услышал Макогонов первые выстрелы, сразу понял — кромсают колонну. Лодочник нырнул в «бардак». Бойцы в минуту готовы на выезд. Тимоха стоит у брони, ждет команду. Макогонов схватил автомат, кинул на плечи разгрузку. Макогонов сразу же связался по рации со штабом.

— «Духи» бьют колонну, нужно решение генерала.

Не Душухин был старшим в комендатуре, хоть он и полковник. Не Спасибухов, хоть и смотрящий временный. Генерал Бахин был старшим по званию. Так заведено в армии, решение должен принимать, у кого погоны с большими звездами. Генерал знал это. Но молчит генерал. Молчат штабные. Валера Тополев вышел на Макогонова по рации.

— Сотый, генерал не отзывается.

Покатилась броня по склону. Стрекочет на серпантине. Взорвалось.

Макогонов соскакивает с брони и к вагончику, где закрылся генерал. Стучит. Тишина.

Кричит Макогонов:

— Товарищ генерал, колонна разведбата попала в засаду. Ваше решение, товарищ генерал?

Тишина в ответ. Орет Макогонов:

— Товарищ генерал, «духи» громят колонну. Ваше решение?!

Тишина в ответ. Полковник Спасибухов выскочил из штабной палатки.

— Отставить панику! Отставить…

Так глянул на него Макогонов, что притих полковник, челюстью повис. Рявкнул со злостью Макогонов:

— Ваше решение, товарищ генерал?!

Тишина в ответ. Заперт вагончик изнутри. Подумать успел Макогонов, когда бежал и заскакивал на броню, когда полковник Спасибухов тоже лез на БРДМ, успел подумать, что есть такие военные, которые хорошо знают военное дело, но только до первого выстрела. И не стал больше думать о генеральских погонах Макогонов. Покатились «бардаки» по серпантину. Спасибухов с ними теперь. Где-то промелькнуло у Макогонова, что не бздун полковник-то, хоть и резок бывал не по делу.

Рванулась разведка на выручку. Решил Макогонов, что пойдут на скорости, если и обстреляют, то — «бардак» не бэтер — юркая машина. Проскочат они.

Проскочили. Поздно. Шесть убитых. Раненые. Авдей с Бородой таскают окровавленных пацанов.

— Куда звери ушли? — рыкнул Макогонов.

— Оттуда били с откоса, тащпол, — показывает на высоту Борода. — Там уже менты ингушские из Галашек. Лазают по склону. Нарвутся на мины. Я им сказал, а они тормоза.

Водила вылез из осоки, трясет его. Он про фашизм не вспоминает. А вспоминает Бога.

— Повезло, повезло, повезло. Отче наш, иже еси… — клацает зубами водила. — Богородица святая… И на земле и на небесе…

Погано… Погано на душе, когда идешь по дороге, а в пыли лежат солдатики: глаза у некоторых открыты. Некоторые мальчишки блаженно лежат — лица белые. Другие лежат, оскалившись на небеса, а может, на землю эту оскалившись.

Разложили мертвые тела на борту простреленного «Урала». Завелся «Урал», как ни странно. Водила дрожит, но баранку схватил мертвыми белыми руками и крутит, крутит — везет мальчишек домой — на базу дислокации, где их упакуют в целлофан и отправят по разным сторонам света. К мамкам отправят. Упокоятся мальчишки через сорок дней, а кто через год.

Макогонов не смотрит на мертвых. Разведка пошла в гору. Нашли место, откуда велся обстрел колонны. Там уже народу! Менты ингушские толкутся без толку. Макогонов предупредил:

— Ничего не трогать. Могут быть растяжки. Не трогать…

В этот самый момент и бабахнуло.

Макогонов охнул. Стал приседать, завалился на бок. Было у него такое ощущение, что пнули его ногой под зад или со всего размаха вдарили прикладом автомата. Завалился он. Кровь забила фонтаном. Тимоха к командиру:

— Тащпол, Василий Николаич, щас перевяжу, — бинт из пакета достал.

— В ногу. Бараны! — хотел крикнуть, но голос сел сразу. — Бараны… Сказал же, чтобы не трогали ничего.

Кто-то из ментов сбил палку, приставленную к дереву. Отлетела граната. Ахнуло взрывом. Много стояло народу перед Макогоновым, но надо же такому случиться, как назло — пролетел осколок через ряды и скопления людей и впился Макогонову в ногу выше колена в бедро. Пальцы шевелятся, значит, кость не задета. Выдохнул Макогонов облегченно — не надолго его вышибло, дней на десять госпиталя. Ногу перетянули, остановили кровь. Народ, конечно, тоже покоцало. Двое ментов ингушских корчатся, стонут.

— Бараны, — ругается Макогонов. Побледнел. Тяжесть во всем теле.

Несут Макогонова вниз к машинам. Темнеет в глазах. Обезболивающее вкололи — не больно вроде, но клонит теперь Макогонова в сон. Несут солдаты командира, а у него перед глазами небо, а в небе хищная птица кружит, кружит.

В госпитале Макогонов не вылежал и недели. Случилось разное за это время. Пришел приказ о присвоении ему звания полковник. Приезжал навестить энера начштаба Душухин и сообщил о полковничьей звезде на погоны. Жаловался.

— Сожрали меня. Вот теперь прихватило сердечко, надо бы мне теперь справку, чтобы уволиться по ВВК. У вас, Василий Николаевич, по случаю тут не образовалось приличных знакомств?

— Нет, — ответил Макогонов.

Жалок был Душухин. Не пожалел его Макогонов.

Начштаба своего добился — сделали ему справку. Уехал Душухин навсегда, прочь из этих лесных мест — уехал к студентке дочери и любимой Гретхен.

Но пришло и еще одно известие. Заезжал проведать товарища Валера Тополев.

— Николаич, старое забыто.

— Забыто, брат.

— На тебя накат пошел от Бахина.

— Удивил!

— Не смешно. Было дано негласное указание начальнику госпиталя не записывать тебе ранение.

— Испугал, — хмыкнул Макогонов. — После того как он зассал решение принимать, как крыса прятался в вагончике, пока пацанов долбили, я ему чести не отдам, руки не подам. А когда меня спросят, чего я тут делал, скажу, что дрочил неделю. Хоп, проехали. Что в комендатуре? Как мои?

— Назначили нового коменданта вместо Спасибухова. Он из танкистов.

— Тракторист?

— Типа того. Только, Николаич…

— Ничего. Мы этого тракториста в легкую сожрем. Ух как я теперь зол.

— Послушай. Я как раз по этому поводу и приехал. Этот тракторист в курсе о тебе, но бодаться не настроен. Я с ним провел работу. Ты, когда вернешься, поговори, найди общий язык. Он понимает: если с тобой он будет в контрах, то в комендатуре начнется бардак и свист.

— Воевать надо, а не сопли жевать.

— Это понятно. Но я прошу тебя. Ты же знаешь, что комендатуре приходит конец.

— Козлы. Пидоры.

— Кто в этом виноват… Можно найти виноватых. Но смысл. Главное, сам знаешь, уйти без потерь.

На том и закончили они. Уехал Валера. Через пару дней собрался и Макогонов. Как и говорил Валера Тополев, не записали Макогонову ранение.

— Да-а, товарищ генерал, — добирался до своих Макогонов и выводы по пути делал, — до первого выстрела мы военные. А ведь, товарищ генерал, закончится тут буча, и чухнете вы куда-нибудь на повышение. Назначат вас, к примеру, командующим Сибирским или Уральским округом, и будете вы потом замминистра обороны. И станете вы учить народ, как надо воевать. Чему же вы, товарищ генерал, можете научить, когда сами-то до первого выстрела? Тьфу на вас, товарищ генерал.

Выругался Макогонов пренебржительно и забыл.

Вернулся Макогонов в комендатуру. Встретились они с новым комендантом. Макогонов стал звать его про себя Трактористом, но без презрения. Оба полковники. У Тракториста десантные лычки. Так и так, мол, «начальник разведки, полковник Макогонов», представился Макогонов. Побеседовали. Поговорили о том, кто где учился, служил. Тракторист сказал Макогонову, что много о нем слышал, что сегодня поднимется он к разведке знакомиться с личным составом. Макогонов построил солдат. Новый комендант увидел вооружение и обалдел: ни в одной комендатуре такого вооружения не было. Попросил, чтобы Макогонов провел занятия с управлением комендатуры. Макогонов на следующий день притащил спецоружие, разложил на столе ночную оптику. Провел беседу. Народ обалдел. Офицеры управления даже не знали, что в комендатуре есть такое.

После обстрела колонны разведбата пришли с группировки установки, чтобы усилить меры противодействия террору. Факт обстрела колонны в отчетах и донесениях назвали терактом. Военная прокуратура или гражданская, Макогонову было все равно, завели уголовное дело. Дело потянулось своим чередом.

Разведка шерстила окрестности. На тот берег Фортанги не ходил Макогонов, но все косился недобро. Будто предчувствовал.

Авдей после обстрела быстро пришел в себя. Выпил. Потом протрезвел. Копался у своего «Подноса» часами. Садился и наблюдал за хищником, что кружил, кружил над их позициями. Думал Авдей, что Саввы-корешка теперь нет и ему надо самому дойти до ротного, чтобы поговорить о деньгах. Дурно пахло от ротного Дубинского, но делать было нечего, тащился Авдей к ротному. Чего-то ему ротный пообещал. После смерти Саввы стал ротный осторожнее себя вести. Пошли по комендатуре слушки, что кончили Савву по указанию ротного. Но это были только слухи. Чего солдаты не додумают своим простецкими мозгами. Савва был тоже простым солдатом. «Царствие Савве Небесное», — думал Авдей.

Борода помолился Богородице, повздыхал. Как обычно возился на кухне.

Спирин время от времени таскал кабанчиков.

Жили люди как-то.

* * *

Ефрейтор Вадик из Ессентуков стал во взводе у Макогонова сержантом. Когда служил срочную в ВДВ, стрелял из РПГ-7 на показательных выступлениях во время визита министра обороны США Чейни. В Ессентуках бился с греками и кавказцами за территорию. Обладал страшным боковым ударом. Во время стычек выбирал самого мощного противника: бил неожиданно и бежал по кругу, забегал с обратной стороны. И снова бил в челюсть самому здоровяку.

Вадик незаметен был. Героем он не был. Мало о нем знал Макогонов, и солдаты мало знали. Был Вадик неразговорчив. В детстве рос пацаном упертым: накидает в рюкзак камней, лезет в гору. Заберется и смотрит вниз на землю. Вырос Вадик хладнокровным малым. Стал солдатом: в минуту опасности не бледнел — краснел. Бывал Вадик в переделках, но в реальных боях, когда перестрелка, гранаты рвутся, пулеметы закипают, не бывал. Работали на адресах, «валить» ему приходилось — стрелял навскидку и с плеча одинаково метко. Убивал. Но сердцем и душою не страдал Вадик. Работу свою не то чтобы любил, но относился к солдатскому ремеслу серьезно.

Прозвище у него было фартовое, Фикса.

Тремя днями ранее ушла колонна центроподвоза в Ханкалу. Зампотыл Василич был старшим в колонне. Обещался Макогонову подогнать спальников, пару ящиков сгущенки и сока.

Ждали колонну обратно.

Тревожно было в комендатуре. Тракторист позвал Макогонова.

— Василий Николаевич, думаю, нужно подстраховаться.

Интуиция не подводила Макогонова ни разу за две минувшие войны. Значит, и Тракторист со своими десантными лычками был парень не промах.

— Товарищ полковник, — говорит Макогонов, — одно условие. Вы да я. Больше никто не должен знать о планах. Сегодня я проскочу на «бардаке», посмотрю на местности что да как.

Километров пять — семь тянется галашкинский серпантин. Было одно место, на перевале, куда направился Макогонов на «бардаке» с вездесущими Тимохой и Лодочником.

День выдался ясный. Птица хищная кружила над серпантином. Небо глубокое, синее. Видно далеко — «миллион на миллион», как говорят вертолетчики.

После обстрела колонны разведбата 58-й армии Макогонов думал, что «духи» наверняка решат закрепиться в положении победителей. Когда пришли ленинские в Датых, им передали, что «работать, как в Грозном, они не смогут», что это им не Чечня. Макогонов понимал, что место, где накрыли владикавказцев, не лучшее для засады. «Духи» поняли это. Будут искать место надежнее, чтобы на этот раз глушануть колонну наверняка. Будут искать такую точку, чтобы перед позициями было пространство метров сто пятьдесят до дороги.

Нашел такое место Макогонов.

Дорога здесь выходила на простор от крутого поворота — колонна будет медленно выкатываться. От дороги влево идет подъем — чистая поляна, как раз метров на сто пятьдесят, там же наверху обрывчик — естественный бруствер, откуда можно вести огонь. Сто пятьдесят метров — идеальная позиция для стрелков и гранатометчиков. Если поджечь головную и замыкающую машины, то можно положить всех. Отступающих удобно расстреливать — ведь по другую сторону дороги тоже подъем градусов на десять. Стрелять можно, как в тире по мишеням.

Макогонов полагался теперь только на интуицию. Нет лучшего места, точно нет.

Полковник поднес к глазам бинокль.

— Тимоха, кто это там? Видишь? Вон, левее. На лошади.

— Так точно, вижу, тащпол. Мужик на лошади. Чего это он шарится? Может, вальнем?

Там, где кончалась поляна, по самому хребту не спеша ехал на лошади человек. Он вдруг остановился, тоже поднял к глазам бинокль и стал оглядывать окрестности. Макогонов, сразу же как спешились, приказал Лодочнику стать скрытно. Лодочник задком въехал в лесок. Их теперь не видно. Но разведчикам хорошо видно того всадника. Макогонов сначала подумал, что это Салман, но пригляделся и не узнал лесничего. Человек на лошади был молод, а лошадь его выглядела старой — кляча, а не лошадь. Салман не держал дохлой скотины, был хозяином крепким.

Макогонов задумался — неужели в точку он попал?..

— Нет, Тимоха, нельзя его валить. Спугнем. Их надо красиво отработать.

Макогонов теперь ясно представлял ход дальнейших событий.

— Здесь они будут ждать колонну. Хоп. Лодочник, домой.

В тот день, когда ушла колонна на Ханкалу, вечером потемну пришли к лесничему Салману люди с того берега Фортанги.

Бородатые не разувались, ходили по дому.

— Как торговля, Салман?

— Идет торговля. Пиво хорошо продается.

— Это хорошо, что пиво. Пьют неверные?

— Пьют.

— Им нужно преподнести урок. Что говорят про колонну? Когда будет идти?

— Говорят, через три дня обратно.

— Пьяный человек много болтает. Торгуй пивом, Салман.

Ушли бородатые.

Мясо с ребер и ляжки не понес Салман военному Василию — раздал мясо по родственникам и соседям. Решили с женой, что прикупят телку. Вот с пива наторгуют и купят.

Общая протяженность «опасной зоны» составляла километра три. Макогонов принял решение действовать двумя группами. Как назло во взводе на тот момент оставалось человек пятнадцать, остальные кто уволился, кто был в отпусках.

Макогонов собрал сержантов.

— Основная группа занимает позицию в центре участка, предполагаемого нападения. Вторая группа выдвигается к той поляне, где был замечен человек на лошади. В случае обнаружения противника вторая группа подает сигнал по рации. Я нахожусь в комендатуре. Броня оказывается на месте минуты через три-четыре. Огнем давит противника. Таким образом мы блокируем весь опасный участок от перевала до базы. Связь первые пять минут каждого часа. Хоп, работаем.

Под утро часа в четыре выдвинулись на двух БРДМ. Разведка добралась до заданного места. Спешились и далее скрытно продвигались по лесному массиву.

Фикса с тремя бойцами, как и было предписано командиром, ориентируясь по дороге, вышел к той поляне, где на вершине был бруствер. На открытое не выходили. В овражках под крючковатыми соснами стали ждать.

Тихо было. Когда совсем рассвело, поднялся по лесу ветер. Гудят, качаются сосны, ветер треплет облепиховые заросли.

Подумал Фикса, когда получал задачу, что как-то далековато их забросили. Всего их четверо. Один пулемет, СВД, ВАЛ, гранат десятка два. Боекомплекта, если на хороший бой, то минут на пять. Прикидывал Вадик и понимал, что они как бы приманка. Если по каким-то причинам бронегруппа задержится, то он, Фикса, и трое его товарищей, могут оказаться в крайне сложной, смертельной ситуации. Выбора не было у Макогонова. Тут или пан или пропал. Фикса понимал. Своим не стал говорить о их роли настоящей, чтобы не драконить народ. Макогонов серьезный командир и отдавал отчет себе. Главное, всегда думал энер о своих бойцах. Это и успокаивало. Не сдадут их, если что. А если не повезет совсем, тогда отомстят.

Осмотрелся Фикса на позиции. Бруствер, вон он, на опушке, дальше обрывчик и пологий спуск. Там внизу, по дороге, должна была идти колонна центроподвоза.

Дует.

Листва шумит.

Фикса заминировал тропу, по которой пришли. Заминировал справа и слева от выбранной ими позиции. Если начнут обходить с флангов, растяжки подадут сигнал.

Когда пришлось Вадику убить первый раз, он не переживал. На войне убийство совсем другое. Бой. Смерть. Все это как-то обыденно. Не терзался он душой. Только подумал тогда первый раз, когда стоял над умирающим «духом», что не сразу человек умирает, а еще некоторое время корчится в конвульсиях, вдыхает и выхаркивает воздух вперемешку с кровью. Потом стекленеют глаза. О своей смерти не думал. Перестал смотреть в лица убитых. «Хороший “дух” — мертвый “дух”».

Фикса решил разведать обстановку. До хребта было метров сто, не больше. Сильно дуло. Шумел лес. Вышел на опушку. И замер на месте… Близко, метрах в двадцати, видит человека. Паренек молодой, с выбритым затылком сидит на краю обрыва, ветками камуфлирует панаму. Рядом РПГ с заряженной гранатой, автомат. Фикса напрягся, понимая, что решение, которое он примет в данную секунду должно быть единственно верным. Идти на контакт или нет?.. Фикса взял паренька на мушку, но прежде чем выстрелить, огляделся. Понял, что «душок» не один. Не может быть такого, чтобы сидел паренек этот и ковырял в носу от нечего делать, типа, пришел подышать свежим воздухом. Значит, если будет шум, то пацаны не успеют занять позиции для атаки, а значит, будут находиться в невыгодном положении. Если вальнуть «душка» бесшумной винтовкой, то можно будет выиграть время. Фикса навел мушку на затылок. Подуло. В это самое время паренька окликнули. Тот стал переговариваться с кем-то, кто был ниже и правее по склону. Фикса почти не дышал. Он понимал, что внезапности ему не добиться, значит, нужно отойти. Ветер, ветерок, спасибо тебе, дружище: шумит лес, качаются стволы — шумно, шумно в лесу. Может, это восходящие потоки сошли с небес и спели солдату с позывным Фикса добрую песню.

Фикса тихо отполз, добрался до своих. Быстро объяснил ситуацию. Связь барахлила. Не смогли связаться с энером.

— Пацаны, там бойки. Надо идти на контакт. Наши услышат, подскочат. Вариантов нет. Душка в панаме попробуем взять живым. Сделаем имитацию, что нас много. На крайняк, покусаемся и свалим. Работаем.

Работаем, ответили пацаны.

Фикса подполз. Перенек также сидел на краю обрыва. Метров пятнадцать до него.

— Руки в гору, лежать, стреляю! — рявкнул Феликс. Но не тут-то было. Если бы «душок» замешкался, хоть на секунду, то взяли бы его теплым. Но этот, бритый в панаме, сразу, не раздумывая, нырнул головой вниз с обрыва.

И началось.

«Духов» оказалось много. Забили по ним сразу с двух пулеметов, десяток автоматных стволов заработали по разведчикам. Бойцы отстреливались отчаянно. Перекатывались. Фикса бил одиночными прицельно. Наш пулемет свирепо гавкал. С криками «Аллах акбар!» бойки пытались навалиться психически. Не вышло. Отошли. Потом снова забили по ним со всех свтолов — головы не поднять.

«Время, время», — понимал Фикса. Нужно тянуть время. Свои уже в курсе — услышали стрельбу. Значит, Макогонов уже на броне, и катятся теперь «бардаки» на выручку. За полтораста метров спешатся Макогоновские группы, станут идти тайно по лесу. Станут обходить Фиксовы растяжки — знают солдаты, что Фикса минер классный.

Десять минут идет бой. Долго. Пятнадцать минут. Очень долго!.. Стали зажимать разведку, стали обходить с флангов. Бабахнуло. Взвыли. Растяжка «духов» накрыла. Откатываются Фикса с группой. Двадцать пять минут. Невыносимо долго идет бой в горах! Оттеснили их чуть не к самому обрыву.

И вдруг…

Покосило ветки, затрещали простреленные стволы деревьев, рухнули под крупным калибром тонкие березы.

КПВТ!

Фикса дает своим отмашку, чтобы прижались к земле. Но народ уже врос в материк. Чуть свои не зацепили, твою мать! Тридцать минут боя. Час уже воюют. Да где же свои-то!! Страшно невыносимо биться в окружении. Секунды боя кажутся вечностью. Час боя кажется мгновением.

На самом деле минуты через четыре после первых выстрелов подлетели БРДМ к месту боя. Лодочник вперед-назад работает: остановится, катнется, снова остановится. КПВТ заработал по брустверу. Стрельнули по «бардаку» из гранатомета — не попали. Еще два раза стрельнули. Все мимо.

Потом Вадику сказали, что всего того боя было не более десяти минут. Он не поверил. Говорили все в один голос, а он не верил. «Час мы воевали в окружении! Час не меньше», — спорил Вадик до иступления. А ему упрямо долбят: семь минут всего, семь.

Подошла основные силы во главе с Тимохой. Встретились с группой Фиксы, открыли плотный огонь по отступающим «духам».

Бойки побросали гранатометы, чухнули в глубь «зеленки».

Фикса в горячке боя кричит Тимохе:

— Преследуем! Я точняк видел, двоих подвалили. Кровь там, бинты.

Тимоха в рацию.

— Сотый, есть добро на преследование?

Хрустнула привычно в рации по-макогоновски.

— Отставить. Оставаться на позициях.

Фикса перезарядил винтовку. По сторонам глазами шарит.

— Бля, магазин от ВАЛа просрал. Так идем на контакт?

Тимоха показывает на щеку.

— Фикса, у тебя кровь. Цапнуло.

Вадик провел рукой. Вдруг присел. Затрясло его слегка. Он смотрит на ладонь, кровь на ладони.

— Цапнуло. Ага.

Первый бой был у Вадика-Фиксы. Первый настоящий, когда люди в двадцать стволов крошили друг друга, когда закипали пулеметные стволы, когда рвались свои и чужие гранаты. Цапнуло солдата пулькой, но не до смерти. И не сильно даже цапнуло. Не думал Фикса о смерти — ни в бою, ни сейчас. Но стало его потрясывать. Так со стороны не заметно, но внутри триммер. Сердце вроде ровно стучит. Не было страха в бою, а тут вдруг захотелось Вадику сжаться в комок и так посидеть, чтобы его не трогали хоть бы минуту.

— Все, брат, — нервно закуривает Тимоха. — Кончилось. Нормально. Ждем командира.

Появился Макогонов. Обшарили позиции «духов», нашли брошенный РПГ-7 и шестнадцать «выстрелов» к нему. Макогонов молча пожал Фиксе руку. Они помотрели друг другу в глаза. «Вы нас умирать кинули?» — молчаливый немой вопрос в глазах у Фиксы. «Ты солдат. Ты должен побеждать, а не умирать. Умереть — это слабость, а значит, предательство. Выживи и победи!» — непреклонен Макогонов.

Трясет Фиксу. Первый бой был у него.

Лесничий Салман слышал стрельбу, что шла на серпантине и прилегающим к дороге высотам и холмам. Решил Салман, что теперь самое ему время идти в лес и сделать, то что задумал он. Грохот стрельбы отгонит от берега Фортанги чужих людей. Волки. Они не станут терпеть шума, они тоже должны уйти. Тогда найдет Салман пещеру, где прячется сучий выводок, где живет проклятое горное семя. Найдет и убьет их всех. Он не жалел за корову, но жалел за свою поруганную жизнь. И кто-то должен был рассчитаться с ним. Пусть это будут пришлые волки. Они чужие. Все тут друг другу чужие. Чужие чужим чужие. Пусть они тогда умрут.

Салман бродил по горам и долго высматривал, принюхивался к лесным запахам. Ветер дул с волчьего берега, и он знал, что волки не почуют его. Но, может быть, та волчица и в самом деле не земная, думал Салман. И тогда прошибал Салмана холодный пот, тогда вставали волосы на голове дыбом, тогда лютый страх терзал душу и сердце.

Салман шел к своей цели. Уже под закат он нашел логово. Поставил капканы. И вернулся домой: усталый кинулся забивать трубку, да так с неподкуренной и закемарил на пороге дома. Разбудила жена, сказала, чтобы шел спать. Снились Салману в ту ночь синие горы и восходящие неугомонные потоки.

Зампотыл Василич дрожал плечами. Трясущимися руками перекладывал из своей сумки на койку Макогонова банки сгущенки и сока. Солидной кучкой выложились спальники.

Довольный Макогонов чесал голый живот и добродушно говорил:

— Давай еще парочку спальников, Василич. Не жмись.

— Николаич, вот тебе еще два спальника. Спасибо, Николаич. Если бы не вы! В долгу я теперь перед вами, перед тобой.

Макогонов удовлетовренно кивает. Пробил ножом банку — большими смачными глотками потягивает сгущенку.

В той колонне было много офицеров управления. Финансисты везли деньги. Каждый из спасенных считал своим долгом прийти к Макогонову и объясниться в преданной дружбе и любви ко всему разведвзводу.

Преследовать бойков не стали. Макогонов понимал, что «духи» заминируются на отход. Обязательно оставят прикрытие. Могли быть потери во взводе. А оно кому нужно!.. По всем приметам бойков было человек пятнадцать. Двоих, по словам Фиксы, вальнули точно. На следующий после лесного боя день были похороны в Галашках в пяти дворах. Но особо приятно было осознавать Макогонову, что одного хоронили в том дворе, возле которого стоял знакомый до рези в глазах жигуль без глушителя, тот самый, с которым «покусался» Макогонов на дороге от Слепцовской.

— Отомстили. Хоп. Закрыто дело.

Доложили о происшествии в группировку. От генерала Бахина ответа не поступило. О представлениях и наградах даже и не заикался Макогонов. За что разведчикам давать ордена — за то что они «валят»? Здесь же мирная территория. Ингушетия! Заповедник Эрзи! Чудные места: лесные поляны, безоаровые козлы, медведи, рыси. Гордые хищники парят себе под облаками и созерцают всю заповедную землю от края до края. И что самое обидное, ведь никому так и не пришло в голову спросить птиц — а где жить стало лучше, стало жить веселее. Чем черт не шутит, может, и ответят птицы — клекотом своим навеют в солдатские головы умных мыслей.

Как-то не складывалась последнее время охота у Спирина. После боя, отойдя от горячки, выпив по разрешению командира по сто пятьдесят, Спирин залег спать и проспал чуть не сутки. Проснулся и слушал стенания Бороды.

— Жрать нечего.

Взял Спирин винтовку и пошел в лес. Но решил найти себе новую лежку: отправился не в старые привычные места, а пошел от горы, где стоял Авдея «Поднос», в другую сторону. Бродил, бродил по лесу и нашел место, как ему казалось удачное, чтобы выследить кабана на тропе. С этого места было ему видно и дорогу-серпантин. Думал Спирин, что неспокойно стало в окрестностях Датыха, поэтому лучше ему не углубляться в лес, а тихо себе ждать кабана на обозримом месте.

Залег Спирин и лежит себе. Нет кабана. Закемарил. Потом проснулся, закурил, проклиная кабана, который не пришел. Вдруг видит Спирин: катится по серпантину «Волга». Глянул в прицел. Вспомнил, как энер рассказывал о неугомонном ментовском начальнике, что приезжал к лесничему Салману на такой вот «Волге». Все рвался в горы поохотиться. Дебил, — сделал заключение Макогонов, — сам нарывается на неприятности». Скрылась «Волга» за поворотом. Спирин собрался идти домой — черт с ним с кабаном. Поедят они сегодня макароны по-флотски из тушеных запасов. Вдруг раздался хлопок. Знакомый был уху Спирина звук — эсвэдэха била. Спирин удивился, но задумываться не стал, мало ли кому взбредет в голову стрелять в этих местах. Могут «духи» баловаться, могут и свои на стрельбище.

На следующий день, когда встало солнце, снова отправился Спирин на охоту. Пришла в его голову шальная мысль, а что если сходить на тот берег Фортанги. Никто и не узнает.

Ходить туда командиром запрещалось. Знал Макогонов, что закончится движения на том берегу реальными боями, в которых будут потери с обеих сторон. И пусть даже разведка отыграет те бои с перевесом в свою пользу, но кто вернет погибшим земного воздуха, а их родителям и женам вернет мужей и сыновей. И не будет благодарности и не будет наград от генерала Бахина. Зачем терять людей понапрасну. Одно дело прикрыть свою колонну, другое дело нарываться попусту. Боевики с той стороны Фортанги, что бродили по ночам туда-сюда, тоже не мыслили о столкновениях с макогоновскими бойцами. Им хватало работы на сопредельной чеченской территории. Здесь базы, здесь тихие заповедные места. Это галашкинские «реальные пацаны» решили проверить ленинскую разведку на слабо. Пятеро легли. Бородатым с того берега Фортанги хорошо платят за работу, им нет резона подставляться под крупный калибр макогоновских БРДМ.

Спирин перебрался на тот берег. Отошел недалеко. Пристроился за крючковатой сосенкой, стал ждать. Речка ему видна. Тропа перед ним. Думал Спирин, что кабанья. Что-то его сверлило внутри, он все не мог понять. Вспомнил о той волчице. Вдруг зашевелились волосы на голове, подумал, что, может, валить, пока не поздно, с этого проклятого берега Фортанги. Не зря Макогнов очертил здесь границу. Волчица, волчица… Да дьявол с ней, с этой сучкой лесной! Далась она ему. Вроде отогнал Спирин от себя дурные мысли. Но внутри все точит, точит. Стал думать Спирин о кабанчике — о том, как радоваться станет прилежный в бытовых вопросах Борода на кровоточащую кабанью ляжку.

Страх и боль гнали Салмана в горы.

Кружилась голова.

Ветер…

Дул страшный ветер. Клонились кроны деревьев, с земли поднимало ураганом листья и сушеную траву. Металась по кустам лесная кутерьма, гнал ураган лесного зверя прочь.

Проклятие легло на заповедную долину, горы и леса.

Салман волочился по знакомым тропам. Он гнал себя из последних сил вперед: ступал и уже не боялся шуметь. Страшный гул потрясал лес. Салман почти оглох. Он знал, что и всякий лесной зверь оглохнет от рева небесных демонов. Демоны сошли на землю, и начиналась последняя битва.

У волчьей ямы Салман задержался, напряг зрение и слух. Волчица была хитра. Она не тронула приманку, капканы остались пустыми.

Салман опустился на колени и стал разрывать яму. Он слышал ворчание щенков, он тянулся рукой ко дну ямы. Он схватил волчонка и, вытащив его наружу, свернул ему шею. Потянулся за вторым. Вскрикнул. Волчонок вцепился зубами в палец. Выволок Салман волчонка, наступил ему на голову ногой. И раздавил. Расплющил голову. Натекло немного крови. Третьего волчонка Салман достал и так же быстро убил. Он покидал тела в мешок. Закинул на плечо и быстро зашагал прочь.

Одноухая почуяла недоброе. Она рыла яму, чтобы перетащить туда свой выводок. Она хотела сохранить волчью стаю Хулхулау от этих сумасших людей. Люди убивали все, что мешало им. Они придумывали себе оправдание убийства — волчица несет проклятие. Этого было достаточно, чтобы раздавить ее семью. Одноухая подняла высоко морду. Завыла. Оставила свою работу и помчалась сквозь лесные дебри к берегу Фортанги.

Салман почти дошел до берега реки. Ему оставалось пройти бурный поток, и тогда все кончится навсегда. Он будет спасен. Его мир будет спасен!

Он уже ступал на холодные камни реки, и вдруг ощутил на себе взгляд. Такой, что заставил его замереть. Салман медленно — цепенея — обернулся. На него ледяным мертвым взглядом смотрела волчица.

Салман бросил мешок.

Мешок развязался.

Тела волчат подхватило горной рекой и поволокло течением: раздавленные тельца бились о камни, их затягивало под валуны. Река хоронила своих зверей, природа прятала от человека мертвых своих детей.

Салман шагнул и оступился.

Волчица молча, не издав рыка или воя, кинулась на человека. Салман видел, как летело на него серое мощное тело, как из открытой пасти рвалось пламя — демоническое адское пламя. Салман падал и не хотел верить, что наступает конец, что священная волчица станет рвать его горло и пить его кровь…

Дикий вой леса напугал Спирина, — он никак не мог прийти в себя: предчувствие стремительно надвигающейся трагедии мешало сосредоточиться. Ветер нес беду. Ветер всегда приносит беду. Восходящие потоки, сорвавшись с небес, закружились на земле в бешенном священном танце.

Спирин увидел демонов.

Они мчались по тропе, и огонь рвался из их оскаленный пастей.

Спирин очнулся, вскочил на колени.

И вдруг.

Волки!

Спирин узнал Одноухую и ее друга Большого Ву. Волки промчались мимо по тропе, не обращая внимание на человека. Спирин не целясь, на вскидку, выстрелил. Волчица бежала первой. Пуля догнала ее спутника. Большой Ву, сраженный пулей, взлетел под небеса.

Спирин мог поклясться тогда, что видел, как вышла из серого тела чистая волчья душа.

Душа волка смиренно уходила из этого мира.

Свирепая волчица, не останавливаясь и не оборачиваясь, умчалась вперед. Следы ее закидало листвой. Спирин побежал. Он бежал, задыхался, сдирая лицо в кровь о ветви деревьев. Он мчался почти так же быстро, как несшаяся где-то впереди священная волчица, властная Одноухая.

Задохнувшийся Спирин вдруг вырвался на берег Фортанги. И увидел человека, валящегося в стремительный поток. Он увидел распластанную в полете волчицу. Спирин вскинул бучину винтовку и выстрелил второй раз.

Салман корчился на берегу.

Перед ним на корточках сидел солдат. В его глазах Салман увидел страх. Это была совсем дурная примета — если в глазах солдата появляется страх.

— Ты догадываешься, солдат?

— О чем я должен догадываться?

— Ты убил священную волчицу. Ты взял мой грех на себя. Прости, солдат, это конец.

— Нужно было сначала убить волчицу, — монотонно толковал Спирин, — потом волчат. Волки не прощают.

Солдат говорил. Салман не слышал его голоса.

— Я простил. И ты прости.

Тело Одноухой перекатывалось по камням, гремучая Фортанга медленно утаскивала в пучину останки священной волчицы. Где-то в лесу остался коченеть ее верный спутник, Большой Ву.

Это на самом деле был конец.

* * *

После этого случая Спирин будто сломался. Борода тревожно вглядывался в глаза своего друга, но понять ничего не мог. Спирин не стал никому рассказывать о том, как он убил ту волчицу. Заводил с Бородой разговоры, что вот добивает он контракт, и все — домой. Он вычистил бучину винтовку, пришел к командиру и попросил выдать ему другое оружие, хоть и простой автомат. Макогонов не удивился — война приучила не удивляться. Спирину выдали новенький ВАЛ. На охоту он ходил, но стало меньше зверя. Жара отогнала кабанчика в далекие дремучие дебри заповедника Эрзи.

Пошли слухи по комендатуре, что пару дней назад в окрестностях Датыха был застрелен какой-то высокий милицейский начальник. Приезжала прокуратура, и вроде как комендант Тракторист был вызван прокурорскими на разговор.

Спирин вспомнил про «Волгу», но докладывать Макогнову не стал.

Борода чаще стал молиться Богородице.

Авдей заболел: из-под протеза стала сочиться слеза и сукровица — похоже было, что попала соринка или явная инфекция. Нужно было Авдею в госпиталь. Авдей чуть не плакал, понимая, что всякие медицинские разборки могут для него, как для непревзойденного кривого минометчика, закончиться крахом и позорным увольнением из родной Красной армии. Кому на гражданке он станет нужен — кривой-то минометчик.

Разведка жила своей размеренной военной жизнью. Стычек больше не происходило. Местным «духам» дали понять, что воевать со славной Ленинской комендатурой смертельно опасно. Галашкинские пацаны передавали через разные инстанции, что отомстят. Макогонов не реагировал на пустые слова. Пуганые они — ленинская разведка, — еще с Грозного пуганые.

Было тихо до поры в местах под Датыхом и на дороге-серпантине аж до самых Галашек.

В эти же самые дни, в конце июня, пришло время полковнику Макогонову меняться с должности. Наступил день, когда собрал Макогонов вещи, нехитрые солдатские пожитки, погрузился в «Бронтозавр».

Построился взвод.

Стоят солдаты в едином строю — не шелохнутся.

Каждый думал о своем, но все об одном и том же — как же теперь без командира…

Суров Тимоха. Усков-сержант переминает желваками. Паша Аликбаров — душевный он человек — вздыхает, переживает. Вокруг Слоненка собаки вьются, рычат на Ежика. Спирин во второй шеренге рассматривает свои ботинки — берцы начищены, будто не в горы, а на парад идти. Фикса грудь колесом, ждет слов от командира. Борода снял душегрейку «с мертвого “духа”»; оделся Борода как на парад в чистое и выглаженное, воротнички белые подшил. Авдей моргает в конце строя. И все остальные, разведвзвод славной Ленинской комендатуры, ждал от своего командира самых главных слов.

Макогонов осмотрел боевое свое подразделение. С оружием стоят солдаты. Справные у него солдаты: все у них ладно, все правильно, — будто не воевать им завтра, а стоять в почетных караулах и красоваться перед торжественной публикой на главных площадях и пролитых дождевыми машинами утренних парадных улицах. И в том строю стояли и русский солдат, калмык Савр Сарангов, и Слободянник с Чурсиным. Поодаль, но и будто в строю, ленинские саперы: Славка Норгеймер, Костя Романченко, Гарик Иващенко. Стояли минометчик Ренат с милой женою Юлей. Светлана Пална, медсестра из Центральной комендатуры. Тетка Наталья улыбалась доброй и блаженной своей улыбкой, шамкала молитвы за здравие и упокой. Стояли те солдаты из разведбата, что легли на серпантине под «духовскими» пулями. Все они, ушедшие, стояли в том последнем строю.

Сказал Макогонов:

— Помните. Помните, братья мои, что было. Вы солдаты, и вы мне братья. Я почитаю за честь, что служил с вами. Держитесь друг друга и не пропадете. Прощайте.

Макогонов уехал.

Строй долго не расходился. Некому было дать команду.

От первого лица

Дается человеку тяжести ровно столько, сколько он может вынести…

Прошел горячечный сентябрь две тысячи четвертого. Минул четвертый год, с того времени, как я, Григорий Вязенкин, стал военным корреспондентом самой честнейшей в мире Независимой телекомпании. Мое амплуа было неизменно. Это начинало меня беспокоить все более и более. Я больше стал курить. Но думал, что надо бросать и как-то начинать о себе заботиться.

— Ты наивный, скорее глупый, — спорила со мной жена. — Ты веришь в то, что всегда будешь безнаказанно…

— Замолчи.

— Будешь безнаказанно…

— Не сравнивай свой грязный стриптиз с войной.

— Какой ты дурак. Я заработала на квартиру своим стриптизом. А ты? Ты не хочешь искать других путей. Тебе давно пора менять амплуа.

— Поди к черту.

Но в словах моей жены была правда. Правда заключалось в том, что ветер никогда не дует случайно. Если в окна — тогда куришь, и табачный дым не вытягивает в форточку.

Мне надоело спорить с женой. Она принялась кому-то звонить.

— Я ему вдалбливаю давно, а он заладил: война, война!.. Эти дурацкие военные. Я их уже видеть не могу. Еще придумал себе, что станет писать. Дурак.

И так далее и тому подобное. Я пошел курить на лестницу.

Стою. Курю. Думаю про дым. На улице поднялся нешуточный ураган. И вдруг окно, которое не открывалось лет двадцать в этом затхлом «хрущевском» доме, ахнуло и открылось ветром настежь. Полетели на пол разбитые стекла. Я ощутил, что ниже глаза в щеку мне врезалось стекло. Я тронул себя по щеке, отнял. На ладони была кровь.

— Зацепило.

Я спрятался в ванной, рассматривал, как кровь тонкой струйкой вытекала из ранки под глазом.

— Нечего было думать о всякой ерунде, — разговариваю я с собой. — Пестиков был прав. Я стал каким-то странным и занудным, как бросил пить. Пестиков молодец. Он платит кредит за квартиру. У него двое сыновей и верная жена.

— Ты скоро? — кричит моя жена.

Она станет лежать в ванной и болтать с глупыми подружками. Я люблю свою жену. Или я слабак.

Освобождаю ванную комнату.

Жена не видит ранки под глазом. Я снова перебираюсь в подъезд. Ветер за окном стих. Курю. Наслаждаюсь дымом.

В какой-то момент я понимаю, что жена права — права, дрянь эдакая! Мир изменился. Наша Независимая компания стала Настоящей. Наша главный редактор, милая — очень милая дама, стала еще милее: первыми номерами в эфир шли сообщения от первых лиц государства и о событиях первостепенной государственной важности.

Полгода назад в феврале я снял и выдал в эфир три последних репортажа.

После Беслана ходили слухи, что главного редактора «Известий» сняли с должности за то, что он разместил на страницах своей газеты фотографии с сотнями детских трупов. Шла идеологическая информационная борьба. Мы, журналисты, наделенные правом говорить и действовать, бились в полную силу наших полномочий. Но что-то тошно мне становилось от этой борьбы. И главному редактору «Известий» тоже, наверное, стало тошно.

Итак, три последних боевых репортажа.

Я объединю их в один рассказ, потому что все случившиеся события были взаимосвязаны. Может быть, поэтому я и помню эту историю в деталях, красках, персонажах.

Позвонил мне Тимоха.

Должен сказать, что с полковником Макогоновым не виделся я последние несколько месяцев. Но судьба этого человека стала мне не безразличной. Ему же удалось найти со мной общий язык, хоть и был я по его понятиям «московским фраерком», а значит, для воинского дела непригодным. Но что-то срослось, где-то задумался Макогонов: приняли меня в разведвзводе Ленинской комендатуры. И прошагал я с макогоновскими солдатами из Грозного в Беной, а из Беноя в ингушский Датых.

Летом побывал я в Датыхе. Мы ходили с разведчиками в горы. Я улетел в Москву ваять свой репортаж. На следующий день Фикса ввязался в бой с «духовской» засадой.

И многое я узнал. Но хотел ли я это знать?.. Многие печали бывают от многих знаний. Печаль приходит не сразу, а лишь спустя время, когда начинаешь осознавать, участником каких драматических событий ты стал. И тогда начинаешь судить и рядить, а это уж вовсе дело неблагодарное.

Тимоха с трудом объяснялся — мобильная связь прерывалась. Я почти ничего не понимал, но так напрягал слух, что начинало ломить в висках, и мое сердце с фамилией Вязенкин вновь стучало с перебоями.

Тимоха кричал:

— Комендатуре п…ц! Брат, приезжай, сними… Тухляк, тушенка… Денег нет… Комендатуре все… Приезжай, брат!

Я благодарен был нашему главному редактору, милой — очень милой даме. Я простил ей все ее женские слабости за то, что она на просьбу мою нижайшую отправила меня туда, где вопил рубленым матом крепчайший русский солдат Тимоха, и вопль его был не похож на голос идеального солдата — сержанта разведки. Мне стало страшно, но не за себя, а за будущее. В будущее мы полетели с оператором Олегом Пестиковым. Кто, кроме меня и Песта, мог поставить точку?.. Никто. Сержант Тимоха знал это.

Во Владикавказе встретил нас неизменный Капуста.

Потемну уже добрались в Датых. Солдат стоял у шлагбаума.

— Скажите разведке, что к ним корреспонденты.

Ни пароля, ни документов не спросили. «Корреспонденты в разведку» было паролем. Темень хоть глаза выколи. Тимоху я не сразу увидел. Он вынырнул из темноты, навалился на меня.

— Братела!

— Тимоха.

Обнялись мы.

Под ногами каша. Хлюпает. Снег раскис в перемешку с грязью. Был февраль. Пестиков вцепился в камеру. Капуста всегда сзади — страхует.

— Тимоха, — говорю, — а если кто нас увидит?

Тимоха ухмыльнулся.

Мне стало не по себе. Дизель тарахтит. Одинокие фонари. Разведка располагалась на правом фланге, если было идти от шлагбаума. Домишко, лестница наверх с перилами, настил деревянный. Я предвкушаю встречу — вот сейчас повар Борода появится в своей душегрейке, в белом переднике, добрющий, жизнерадостный.

Собаки на нас гавкнули. Злые собаки. Как волки, повесили хвосты плетьми меж ног, метут по настилу.

— Слоненка? — спрашиваю Тимоху.

— Нет, другие. Слонячьи сдохли давно. Как Слон уволился, так и сдохли.

В палатке нас встретили. Всматриваюсь в знакомые лица, узнаю макогоновских солдат. Но многих не узнаю. Стали солдаты будто другими, будто не макогоновскими. Мы рассаживаемся за столом. Нам наливают, накладывают тушняка пожевать. Завязался разговор. И до меня стал медленно доходить смысл того, что произошло и происходит теперь со славной Ленинской комендатурой. Это было похоже на всеобщую организованную панику. Или когда крысы бегут с корабля, а бежать некуда, а кругом не вода, а черная топь: не ступить — не оступиться. Ни встать, и птицей хищной не взлететь.

Оглядываюсь, ищу глазами знакомых. Борода. Думаю, где же Борода?

Тимоха правильно рассуждает, он сильный солдат. Он сначала о людях вспоминает, потом о всем остальном.

— Плохо, Гриня, дела. А Борода погиб. А с ним одиннадцать человек саперов. Про Савву ты знаешь. Знаешь?..

Я оглох и ослеп. Мы молчали.

Солдаты сидели за столом. Кто-то отвалился на койку. Кто-то стал заниматься ногами — ноги на войне дело первейшее. Кто-то пересел от стола к телевизору — включили по видео кино про войну. Я еще подумал, что в кино всегда показывают, что на войне про войну не смотрят. Смотрят, я теперь наверное это знал.

Тимоха продолжает. Паша Аликбаров глядит на меня добрющим сибирским лицом. Усков здесь. Сержант Усков мне верит, а я прячу от него взгляд.

— Борода рассчитался с контрактом, — рассказывает Тимоха. — Поехал домой. Было как раз по пути с саперами. На их «мотолыге» и поехал. Саперы вышли в это время на маршрут. Не ходили, не ходили, а тут понексло их. Тракторист решил, чего они сидят без дела, пусть ходят по дороге до Галашек. В конце маршрута за Галашками был ларек, там покупали пиво. Там их и накрыли. Мы подскочили, когда уже в мясо… По ним сначала отработали фугасом, прям у ларька с пивом и заложили. Ждали. Как обычно бывало. Будто Грозного им мало… Потом накрыли из пулеметов. Борода еще отстреливался. Он был без ствола, но, видно, у кого-то подхватил. В голову его цокнуло. Так и лежал с автоматом в обнимку. Он же был первый стрелок в комендатуре, еще офицер штабной Тополев. Помнишь?.. Тополев тоже сменился. Ничего был офицер, с понятиями. Они с Макогоновым корешились. Так вот и говорю, на следующий день в Галашках снова были похороны. Борода прихватил за собой одного. Мы не отомстили. Спросишь почему. Мирная территория. Тут нет войны. Был бы командир…

Все, что рассказали разведчики, повергло меня в уныние. Пестиков выпивал, шмыгал носом, он умел искренне сопереживать чужой беде.

Говорили до середины ночи, сразу же писали интервью. Тимоха сказал на камеру. Паша Аликбаров сказал и сержант Усков. Некоторые отказались говорить, но не так чтобы наотрез, а просто отходили от стола и слушали, наблюдали за нашей телевизионной работой со своих насиженных мест.

Пришло хмурое утро. Мы бродили по комендантским порядкам.

В автопарке, рухнув на спущенные колеса, заваленные грязью и снегом, один на боку, другой уткнувшись носом в землю, как подстреленный подлым врагом, стояли БРДМ полковника Макогонова.

— Лодочник как? — спрашиваю про Лодочника.

— Лодочник заплакал бы, если б видел, — матом, матом Тимоха. — Уволился Лодочник. Технику всю разворовали, распродали местным ингушам. Ни одна единица не ходит. Это что, саботаж или пофигизм — не понимаю.

— Комендант?

— Тракторист стал народ прессовать. Вызвали по неотложному делу из Грозного самую цивильную б… Чечни, прапорщицу Ленку Макроу. Ты и не знал ее, она тетка примерная в б…х делах, суперпрофессионал. Она Тракториста споила, тот пил неделю: обосрался, обоссался под себя. Бахин вопил благим матом. Потом Тракториста убрали. Прислали нового. Тому все по херу вообще…

Мне было больно смотреть на знакомые еще с Грозного бронемашины. На этих «бардаках» летал по Грозному непревзойденный ночной водитель, взводный еврей Ленька Маркман, Лодочник. Мне показалось, что БРДМ, как люди, умирали долго и мучительно.

— Когда сменился командир, нас почти сразу подмял под себя ротный Дубинский. Мы-то не велись, но куда нам было деваться. Макогоновский голубой вагончик забрали. Нас перевели в расположение. Боевых выходов с лета не было ни одного. Дуреет народ. Оружие осталось кое-какое, сами ходим на стрельбище, чтобы не сойти с ума от всеобщего дурдома.

Тимоха как заправский экскурсовод водил нас по расположениям, мимо палаток. Мы не встретили ни одного офицера. Но потом встретили. Я не помнил его имени, но вспомнил глаза. Теперь же в глазах офицера были страх и отчаяние.

— Чего я тут сижу? Деньги жду. Сижу уже месяц. Выхода нет. Дубинский обещал за проценты все устроить. А вы тут как? — спросил офицер.

— Мимо проезжали, — вру я.

Самое жуткое увидел я на кухне. Кухня располагалось в палатке. На грязном размешанном сапогами земляном полу стояла печь, в ней что-то булькало. Страшная вонь заставила меня вырваться наружу. Пестиков снимал. Я видел его ополоумевшие глаза, когда он вслед за мной выбрался из кухни.

— Водки бы, — кривился Пест и жадно закуривал.

Вернулись в домик к разведчикам. Песту налили водки.

— Сейчас будет «Броненосец “Потемкин”», часть вторая, — сказал Тимоха.

Принесли бачок с едой. Открыли. Я нюхнул и понял, что сейчас же в данный момент меня вырвет всеми галетами и тушняком, что ели с вечера.

— Смотри, — позвал меня Тимоха. Он взял бачок и поставил у выхода, подозвал собак. Две собаки неопределенных мастей брезгливо понюхали непристойное варево и, поскулив обиженно, отошли. Удивленно, как мне показалось, глянули на людей, вроде как, чего вы, люди, обалдели, кормите нас такой дрянью.

— А неделю назад выловили из кастрюли червей.

— «Броненосец “Потемкин”», часть вторая, — задумчиво произнес я. Пестиков снимал. Я спросил: — Вроде я помню, вы охотились. Этот, как его, по-моему, Спирин. Точно, Спирин. Он же стрелял и кабанчика и косулю?

Вдруг я замолчал, страшная мысль пришла. Я ждал.

— Нет, не погиб Спирин, — продолжал просвещать меня Тимоха. — Спирина закрыли.

— Как это?

— Грохнули одного ментовского начальника здесь, на серпантине. Он тормоз был, все ездил к лесничему Салману и просился на охоту. Отговаривали его. Ну, один раз он ехал туда-сюда, его и хлопнули. Он был ингуш. Свои же и хлопнули. Приезжала прокуратура, нужно же закрывать дело. Нашли крайнего… В комендатуре все знали, что Спирин охотился. Кто-то стуканул. Спирина забрали через неделю, как уехал командир. Потом мы узнали, что ему пришили убийство по неосторожности. Даже, прикинь, не делали баллистической экспертизы. Сказали, что пуля от СВД была страшно деформирована. Лажа, понятно. Ты там у себя ничего не сможешь сделать? Все-таки жаль пацана, попал не за хер.

Что я мог сказать на это Тимохе?

— Не знаю, — ответил я.

В две тысячи первом пришло мне письмо от матери двух солдат, братьев Кольки и Витька, саперов из Ленинки. Умоляла меня мать сходить в главную военную комендатуру, которая по ее мнению, должна быть в Москве, и попросить для ее сыновей, раненных и контуженных на этой войне, «хоть каких-нибудь льгот». Писала, что будет ждать и надеется только на меня и чтобы прислал я ей ответ заказным письмом.

Что сделал я? Я не пошевелил и пальцем. Прав ли был я?.. Был я не прав, но был осведомлен и информирован лучше той женщины из далекой русской провинции.

Все беды от информированности или, наоборот, от отсутствия информации. И так и так получалось пакостно. Было мне ужасно пакостно на душе.

Что я мог сказать солдату Тимохе?

— Не знаю, — сказал я.

Вспомнил я об Авдее — непревзойденном минометчике.

— Уволили Авдея, — доложил Тимоха. — Зачем Красной армии кривые минометчики? Ротный за двадцать процентов отбил Авдеевы деньги. Спасибо ротному. От него, конечно, дурно пахнет, но деньги-то не пахнут.

— Не знаю, — сказал я. Мои деньги, что получал я за командировки в горячие точки не пахли, а, может быть, пахли. Кровью… Но не хотел я принюхиваться и оттягивал расплату на потом.

— Потом узнали, что Авдей умер… Как? Он некоторое время после увольнения жил в общаге в Ханкале. Там его и сбросили с пятого этажа. Сказали по пьянке. Я не верю. Авдей был не чмо, чтобы нажираться со всяким отродьем. В той общаге жили пришедшие нам на замену чеченцы. Вот и гадай… Мишу Трегубова помнишь, сапер был у старлея Каргулова? Фебсы сказали, что убили его в поезде, когда ехал домой с контракта. Зарезали и выбросили на ходу из вагона. Догадываешься, кто его?..

Напоследок Тимоха поведал, что контрактники массово увольняются, служить больше не хотят. Набрали в комендатуру местных ингушей. Те через неделю службы сорвались вместе с оружием на все четыре стороны. Так никого и не нашли. Как списывали просранные стволы? Да кто его знает. У разведки теперь забот, как выбить деньги за эту чертову войну. Вот на ротного и надежда вся. Ротный не потопляем. Ротный вечен. Ротный Дубинский на процентах проживет и не закашляет. Спасибо ему и на этом.

Мы сняли репортаж, набрали материал. И улетели в Москву.

Был вечерний эфир. Мой «Броненосец “Потемкин”-2» шел третьим номером, после первостепенных государственных новостей. Это был мой успех как журналиста, и я был благодарен нашему главному редактору, милой — очень милой даме. За этот вечерний эфир я на будущее простил ей и женские ее слабости, и все остальное, что должно было непременно случиться.

Мне звонили из пресс-службы Министерства обороны. Мне звонили из Министерства обороны. Главному редактору звонили.

Было на самом деле смешно…

За вечерним домашним чаем начальник Генерального штаба имел счастье созерцать весь тот несусветный бардак, который творился в расположении 194-й КТГ, бывшей славной Ленинской комендатуры. Были вызваны на ковер генералы, были большие разборки.

Потом я узнал…

Через неделю после нашего репортажа в Датых на вертолетах прилетел заместитель командующего сухопутными войсками, целый генерал-полковник. Привезли матрацы, новую форму, постельное белье. Выплатили деньги всем, кому полагалось. Матерые «контрабасы» удивлялись на такое дело: не видали чистого постельного белья сроду — с первой войны не слыхали о постельном белье, разве что в госпиталях. Генерал вызывал разведчиков по одному, заводил кассету с репортажем, спрашивал, на самом ли деле все так, как говорили на камеру Тимоха и остальные. Все подтвердилось. Генерал пообещал, что солдат за откровения с журналистами наказывать не станут. Но, конечно, нужно было действовать по уставу, то есть докладывать по команде. Солдаты молча слушали генерала от инфантерии.

Улетел генерал.

Через неделю после визита высшего командования мне позвонил Тимоха и сказал, что всех, кто принимал участие в съемках моего репортажа «выбросили из Красной армии нах… без выходного пособия и дальнейших протекций».

Милая, милая наша дама!.. Она была и остается самой великой женщиной российского телевидения. Мне снова выписали командировочные документы. На этот раз с Пашкой Корчагиным мы улетели восстанавливать справедливость.

Мы гоняли с Капустой на его красной «Ниве» от Бамута до Ведено. Я встретился с генералом Бахиным. Генерал мне был симпатичен. Он был спортивно сложен, но не высок. Он все сверлил меня взглядом. Уволил солдат комендант Бамута, длинный как жердь генерал-майор. Получив достоверные сведения, что увольнение прошло незаконно, я предъявил все имеющиеся доказательства генералу Бахину.

Генерал изучил материалы дела и пришел к мнению, что на самом деле солдат уволили не по правилам.

— Как ты думаешь, — обратился ко мне генерал, когда мы закрылись в его кабинете, — тот генерал-майор с Бамута достоин, чтобы идти в Академию Генштаба?

Мне было странно слышать от генерала такие слова. Выглядел я позорно: небрит, воняло от меня — неделю мотаться по горам! Не пристало генералу задавать такие вопросы оборванцу с большой дороги, хоть и с самой независимой на свете телекомпании.

Генерал из бамутской комендатуры, получивший за тот репортаж все возможные выговоры и предупреждения от вышестоящего командования, всем сердцем возненавидел славную Ленинскую комендаутру. Чистка была массовой — уволено было двенадцать человек, в том числе Тимоха, Паша Аликбаров и сержант Усков.

Я сказал генералу:

— Да на хрен Красной армии нужны такие генералы!

Бахин задумался. Мы вышли во двор Веденской крепости, и генерал отчитывал свору полковников. Полковники дрожали, подсовывали генералу документы, где солдаты сами писали рапорта на увольнение.

— Вынудили, — сказал я Бахину. — Усков, к примеру. Он парень резкий. Он в бою ас, а в штабных интригах он пас. Ничего удивительного, что сам на себя написал.

Бахин пообещал, что всех восстановят.

Мы жили в Моздоке в домике у Капусты. Капуста забрал из разведки икону Богородицы, ту самую… Я смотрел на икону. Промелькнули у меня перед глазами события, люди, жизнь, смерть. Я не вспомнил сразу.

— Что ж, — сказал я, выслушав длинные монологи Тимохи и сержанта Ускова, — нас предают, и мы предаем. Так было и будет.

— Я не стану больше служить, — сказал Усков.

— Женюсь в третий раз, — вдруг заявил Тимоха.

— Спирина жалко. Гриня, ты провентилируй там в главных комендатурах Москвы, — гудел Паша Аликбаров, — может, выручишь Спирина.

Я загрустил и подумал о письме матери ленинских саперов Кольки и Витька.

Капуста, крепчайший казачина, подливал всем, следил за столом. Он взял икону, поставил ее к окну, так, чтобы свет падал. И все вдруг замолчали. И тут я вспомнил — как током меня прошибло.

— Это же тетки Натальи икона!

О судьбе Сашки я не рассказывал никому из своих товарищей военных. Мне было стыдно, мне было больно. Но теперь пришло время. Я долго говорил о Сашкиной судьбе.

Дослушав до конца, Паша Аликбаров прогудел:

— Ничего, Гриня, ничего, каждому зачтется, — вздохнул, — и нам, наверное, не забудется.

От окна смотрела на нас русская Богоматерь.

И еще один эпизод в этой истории. Из этого эпизода родился мой третий — крайний и последний репортаж о славной Ленинской комендатуре.

Дом Капусты был в нескольких шагах от блокпоста на выезде из Моздока. Тимоха сказал, что должны подъехать из госпиталя ленинские саперы. Я знал одного из них, Сашку Бажина. Это был сапер из «старых». Еще в две тысячи первом познакомились мы, когда служил еще Буча и был жив саперный старшина Костя Романченко. Мы ждали саперов, я думал, что вот так придется нам увидеться, потом распрощаться и, может быть, навсегда. Всему когда-то приходит конец.

Встреча была неожиданной. Неожиданной в том смысле, что, войдя в дом, саперы с грустными лицами сообщили, что на том блокпосту их обобрали до нитки.

— Это беспредел реальный, — говорил Бажин. — Я менту объясняю, что мы из госпиталя. Рукав задираю, смотри, говорю, шрамы. А он смотрит, что у меня цепочка на шее. Покажи, говорит. Я показываю.

Сашка вынул иконку, что носил всегда на груди, показал всем.

— Капитан посмотрел и скривился: цепь простая, железная, иконка потертая. Потом, говорит, давайте деньги, а то мы вас закроем, пороемся, типа, в вещах и найдем пару патронов. Я слыхал, что закрывали пацанов. Мы ему отдали последние триста рублей. И кепку он у меня забрал. Хорошая была кепка — офицерская. Обидно.

Пробило меня, до самых кончиков ушей прострелило — контузило меня множественно.

Заорал я, как ненормальный:

— Пошли, Пашка!

И пошли мы на блокпост. Капуста сзади, он всегда сзади ходил, страховал. Тимоха, Паша Аликбаров, сержант Усков и саперы обобранные.

Менты на посту как увидели камеру, хоть и были с автоматами, разбежались.

— Который? — спрашиваю Бажина.

— Тот, — указывает Сашка на мента, что прятался за бетонным стаканом.

— Снимай, Паша, — кричу Корчагину.

Разведка страхует. Против разведки не попрешь.

Выловили мы этого. Осетином он оказался, и не капитаном вовсе, а прапорщиком.

Оправдывался.

Прижали мы его. Верни, говорим, что взял, сволочь! Вернул прапорщик деньги и кепку.

Потом ко мне Капуста подходит.

— Гриня, это мой знакомый. Он просил, чтобы как-то замять. Предлагает денег.

Я спросил Капусту, серьезно ли он. Но Капусту на «ура» не возьмешь.

— Гриня, я передаю, но не значит сопереживаю.

— Гаденыш он, твой знакомый. Так ему сажи. Поменьше таких друзей. А лучше за х… и в музей.

— Так и скажу, Гриня.

С Капустой мы не рассорились, у него в знакомых разные были люди в том числе и такие сволочи, как этот осетин прапорщик. И подумал я, что всякие люди живут на Кавказе. Но нельзя всех под одну гребенку. Сволота она и у русских есть, и среди чеченцев, ингушей, татар и евреев. И даже среди рыночных цыган попадаются приличные люди.

На следующий день мы расстались с разведчиками и саперами. Мы улетели в Москву. Пашка Корчагин молчал. Я молчал. Что мы могли еще сказать.

Репортажи были поставлены нашим главным редактором в первую четверть вечерних выпусков. Мне больше не звонили из Министерства обороны. Из МВД тоже не звонили. После я узнал, что разборки были нешуточные. Осетину прапорщику порвали зад на фашистскую свастику.

Все-таки мы были силой — наша Независимая компания.

Я забросил писать. «Буча» оставался недосягаемой вершиной: диалоги не строились, сюжет разваливался. Доставляло удовольствие выписывать пейзажи и портреты, но и это скоро мне надоело. Трепет души унялся. Груз невыполнимых обязательств, не решаемых проблем давил и давил. Осенью две тысячи четвертого мне, военному корреспонденту Григорию Вязенкину, пришло время задуматься о смене места работы.

Но думать мне об этом было мучительно. Страшно было думать. Не было мне так страшно на войне, как здесь — в длинных светлых коридорах нашей «Настоящей» независимой телекомпании.

Напоследок мне пришел на память случай, который я редко вспоминал и почти никому не рассказывал.

Когда мы гонялись с Капустой от Бамута до Ведено, добиваясь встречи с генералом Бахиным, в Ханкале у первого КП я встретил лесничего Салмана. Я помнил его по Датыху. Мы виделись пару раз, когда снимали жизнь и быт селян.

— Как живешь, Салман? — спросил я.

— Хорошо живу, но и плохо, — ответил Салман и сделался очень грустным.

— Что так?

— Ушла комендатура из Датыха. Войска совсем ушли. Никого не осталось. Я купил у солдат синий вагон, тот, в котором жил военный Василий. Начальник!.. — Салман поднял к небу палец. — Балшой начальник был!.. Но мне потом с этим вагоном пришла беда. Вагон был с человеком.

— Как это? — не понял я.

— Комендатура собралась и ушла по серпантину до Галашек, потом на трассу «Кавказ» — и прощай. Ушла, а в вагоне забыли человека. Помнишь, в комендатуре был начальник продовольственной части. Он пил много. Ты его, может, знаешь, может, нет, у него очки, он полковник был. Забыли его. Он, когда ушла комендатура, пьяный спал в вагоне, а я, дурак, не посмотрел. Мне никто в селе про это не верит.

— Это ты серьезно?!

— Вот и ты не веришь! Сам не верю. Ты съезди посмотри. Или скажи кому следует там в Москве, в главных комендатурах. Мне нет сил больше. Он, этот полковник, пьет уже две недели. Мне семь тысяч должен! Я кормлю его, пою. Мне семью кормить надо, у меня внуки растут. Их учить надо. Что мне делать? Никому не нужен русский полковник.

— Прощай, Салман, — сказал я. «Никому не нужен русский полковник». Эта фраза была сказана ингушем Салманом с тоской и болью. Стучало в висках: «Никому не нужен… Никому не нужен!» Хотелось мне выматериться и залить глотку водкой, чтобы не думать, чтобы потом не вспомнить.

План созрел в моей голове.

Я взял чистую кассету, прозвонил в штаб сухопутных войск и договорился о встрече с одним из замов командующего. Меня приняли доброжелательно.

— Здравствуйте, — говорю генералу, — дело неотлагательной важности у меня.

Генерал угостил меня чаем с галетами. Но с опаской посматривал на кассету. Он же не знал, что кассета «американская»… Так бывало: если вдруг нужно было сделать вид, что оператор снимает, а на самом деле не было смысла тратить пленку, я говорил Олегу Пестикову или Пашке Корчагину: снимаем на «американскую».

— Товарищ генерал, — начал я, — докладываю вам, что при выходе из селения Датых в Ингушетии был оставлен действующий полковник российской армии. Полковник тот пьет беспробудно. Денег у него нет. Пьет он на деньги лесничего Салмана. Поэтому Министерство обороны задолжало за это время лесничему Салману из селения Датых порядка семи тысяч рублей. Если беспросветное пьянство продолжится, то Министерство задолжает еще более того.

Генерал разговаривал со мной ласково и задавал наводящие вопросы.

Я блефовал.

— Вот в моих руках кассета, — я потряс «американской» кассетой. — На ней я отснял, в каком неприглядном виде находится полковник российской армии, брошенный на произвол судьбы. Если вы, товарищ генерал, в течение двух дней не примете меры, я отдаю эту кассету в эфир.

Генерал весь подался ко мне, встал из-за стола, заходил по кабинету.

— Вот это правильно, вот такой должен быть подход к делу у журналистов. Вы правильно сделали, что пришли ко мне, — а сам так жадно смотрит на кассету. — Можно посмотреть?

— Нет, товарищ генерал, посмотреть я не дам, а отдам вам кассету, когда узнаю, что полковника забрали.

— Вот это правильный подход, — сказал генерал и тут же стал звонить.

Я устал, мне было неловко, стыдно. Тело мое стало ватным, а сердце стукнуло в груди, замерло обиженно, помчалось без передышки. Я думал о своей работе, о военной комендатуре Ленинского района, о лесничем Салмане и брошенном полковнике. И о том, что я бы никогда не выдал в эфир такой репортаж, даже имея реально отснятый материал. Потому что это было слишком даже для эфира нашей настоящей «Независимой» компании.

Я вышел на улицу. Не помню о погоде. Но я шел и гнал от себя нахлынувшие воспоминания. Я переживал, но и чувствовал себя гордо. Я сделал дело. Что же мне оставалось? Что ждало меня впереди?.. Неизвестность. Времена менялись, менялись обстоятельства и люди.

Дневник!

У меня был дневник полковника Макогонова.

Я должен был дочитать его до конца. Мне казалось, что я всего так и не понял. Думал я с полной ответственностью: как же я стану писать, как стану выдавать свои репортажи. Что буду рассказывать людям, если сам ничерта не понимаю, что же происходит вокруг нас в этом мире, в моей стране.

Может, это ветер — таинственные восходящие потоки растерзали землю и сгинули в верхних слоях атмосферы?..

«Дочитаю-ка я дневник, хоть и невмоготу. Дочитаю теперь для себя. Вдруг откроется истина и разум мой просветлеет», — подумал я.

Москва. д. Белые Колодези. Электросталь.

Март 2008 — апрель 2009.

Примечания

1

«Клевещите, клевещите, что-нибудь да останется» (фр.).

2

Пожалуйста (англ.).

3

Брат (англ.).

4

Нехорошо (нем.).

Content

Вячеслав Немышев
Дневник полковника Макогонова

От первого лица

Август 2004. Грозный

Часть первая. В городе…

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая. В горах…

Глава первая

Глава вторая

От первого лица

Август 2004 года

Часть третья. Последний бой Ленинской комендатуры

Глава первая

Глава вторая

От первого лица

Примечания