Вячеслав Немышев

Буча

Синдром Корсакова

Буча

Книга первая

От автора

Одни читатели могут упрекнуть меня в излишней документальности изложения; другие, наоборот, — что я отдаю предпочтение более художественному вымыслу, нежели историческим фактам. И те и другие будут правы…

Делай, что должно, — и пусть будет, что будет…

Старинное рыцарское правило

Сновидение никогда не занимается пустяками; мы не позволяем, чтобы мелочи тревожили нас во сне.

Зигмунд Фрейд

Посвящаю моим родителям

Броня у бэтера теплая.

Случалось, коснешься железа рукою, отнимешь, а ладонь вся черная от пыли.

Пыль эта, словно одежда — как пальтишко демисезонное. Дождь прольется, — голый станет бэтер, чистый до неприличия, беззащитный, будто солдат первогодок в батальонной бане. Старшину своего со «срочной» вспомнишь. Старшина в бане раздает казенные полотенца и стройным матерком поторапливает синеголовых новобранцев. Пацанва толпится в узком коридоре, мальчишеские зады костистые, худые.

Голос у бэтера хрипатый.

Забьется внутри движок: сначала рявкнет, чихнет, словно простуженный, потом заурчит ровно. Самое время прислониться щекой к гладкому пыльному железу и закрыть глаза. В голове зашумит, и пробежит дрожь по телу. Желтый от чая и табака язык бормочет сам по себе негромко, еле-еле, шепотом: «Родимый, шуми, рычи, только не замолкай, тряси голову мою, только не замолкай!» На жаре мучают всякие мысли, начинаешь говорить с железной машиной, как с человеком.

Бывает, об отце подумаешь.

Отец всегда придержит сына на повороте, на крутом спуске поймает за ворот, поможет если что. Отец уму-разуму учит: «Вот вырастишь большим и на войну попадешь, там в тебя стрелять будут, убивать тебя по всякому станут, а у тебя ножки слабые, ручки хилые. Побьют тебя!»

Мальчишке грустно. Смотрит он на огромную тарелку с манной кашей. Страшно мальчишке, думает: «Папке хорошо! Он во-он какой большущий и сильный. Всякие там враги сразу сбегут, ружья побросают, если папка на них воевать пойдет».

Думает мальчишка и кашу ест — сил набирается.

Глава первая

Буча — шумный переполох, суматоха.

В. Даль

…Идут караваны по Чечне, гудят восьмиколесные бэтеры. На бэтерах десант. Рыжее задиристое солнце играет в зеркалах, зайчиками скачет по бортам грузовиков, пузатым бокам бензовозов.

Щурятся водители.

Ранней кавказской весной снег по равнине еще в феврале стаял и остался лежать в горах: в буковых рощах Шатоя, по Веденским тропам, уводящим путника в заснеженные селения Дагестана, на заставах Итумкалинского погранотряда, древних развалинах города мертвых — Тусхороя.

К апрелю на равнине уж зелено.

Идут колонны.

И еще раньше, когда на дорогах, разбитых гусеницами, артобстрелами, весенней распутицей, воют с ночи голодные собаки, появляются по обочинам солдаты. Идут. Глядят по сторонам: в руках у каждого длинный щуп, на голове каска, автомат за спиной.

Саперы. Вот прошли мост через Сунжу и свернули у Дома пионеров к разрушенной мечети. Дальше перекресток на Первомайскую улицу.

Бу-ух-х-х! Громыхнуло. Взметнулся к небу черный гриб.

И на следующий день пойдут саперы этим маршрутом. А через неделю появится в Грозном еще один сваренный из стальных трубок крест и надпись на изорванной взрывом жестянке: «Здесь погиб простой русский парень. Помяните его, люди добрые».

Шагает по Грозному сапер Иван Знамов, легко идет.

Вон песчаный бугорок. Иван поворошил щупом — чисто. Останавливаться ему ни-ни. Вторым номером Иван работает. Первые номера утопали далеко — догонять нужно. За Иваном идут остальные — вся колонна инженерной разведки.

Крикнул взводный: «Торопись, мужики!»

Иван в ответ зыркнул зеленым навыкате. Глаза у него большие, но некрасивые — злые как у волка, ресницы, словно пеплом присыпанные. Смотрит Иван перед собой на мир, смотрит, не моргая; губы жмет плотно, вытягивает в нитку, — желваки двумя кобелями цепными рвутся наружу.

Иван первым делом, как возвращается инженерная разведка в комендатуру, умывается, горло полоскает. Вода пахнет нефтью, мыльная пена серыми разводами остается на полотенце. Трет себя Иван ладонью, по стриженой голове, бережно так трет, начинает с самой макушки: сначала ведет медленно по верху, по кончикам колючих и коротких волос-ежиков, а потом с силой и злостью кидает руку вниз — так, словно смахивает с лица назойливые капли. Подбородок вскидывается вверх, шея вытягивается тонко, жилисто, беззащитно, оголяя синие вздувшиеся вены.

Урчит бэтер.

Справный солдат Иван Знамов. Все у него ладно: и форма подбита по росту, и оружие выверено по правилам. Ботинки начищены до блеска, будто не по грозненским развалинам, а на парад идти. Справностью своей Иван гордится, других подгоняет при случае. Его уважают, слушают, боятся.

Одно беда — сны Ивана мучили. Сны такие, что просыпался он среди ночи и лежал часами до подъема, смотрел, как разбегаются по палатке тени от тусклой лампы, да черный кот Фугас, хитрюга и обжора, шарится по столу. Думал Иван о том, что ничего в жизни не происходит бесполезно, даже вот паршивый Фугас для чего-то поселился в их палатке. Наверное, чтобы взводного злить.

Однажды с такой вот бессонной ночи Иван, устроившись на броне, как и остальные саперы, ждал, когда водитель Серега по прозвищу Красивый Бэтер, заведет моторы. Идти саперам по знакомому маршруту: Маяковского — Первомайка — Победы, до площади Трех Дураков.

Серега юзил аккумулятор, но двигатели только чавкали и хрипели.

Иван не выдержал:

— Серый, чего тормозишь?

Серега высунул из люка свернутый на бок нос и затравленно огляделся.

— Внатури, не понимаю. Вчера заводился.

Поковырявшись в моторе, Серега сказал обреченно:

— Все, кирдык. Бензин опять слили гады.

Бензина в Грозном хорошего не было. Местные заправлялись суррогатным — нефтяным конденсатом. Армейский «семьдесят второй» ценился — шел по червонцу за литр.

Комендантские и промышляли.

Подумали, почесали саперы бритые затылки и решили, что кроме как «бычью» со второго взвода никому в голову сливать бензин с рабочего бэтера не придет. Они вчера гудели. Не хватило. До зарплаты неделя. Ясно, что все «на мели», кто-то и сообразил поискать в баках.

Иван говорит:

— Дело принципа. Предлагаю мочить, по-другому не поймут. Сколько раз предупреждали.

Разом и скакнули все с брони.

Во втором взводе еще спят. Душно — печь натопили. Морды опухшие. Иван смотрит: у одного блевотина тут же у койки, берцы валяются изгаженные.

— От зараза.

И ударил спящего в нос. Кулаки у Ивана мосластые, хоть сам не крупный. Били и остальные кто прикладом, кто ногами. Дружок Иванов, мелкий Витек, уперся плечом и завалил двухъярусную кровать.

Грохот. Крики. Вой.

Иван ловит одного в распущенном по спине тельнике, выволакивает на середину и тычет лбом об пол. Разошелся, стал ногами лупцевать. Закричал страшно:

— Убью-у-у!

Народ смотрит — дело дрянь. Мускулистый парень по имени Мишаня, с синим татуированным скорпионом на плече, хватает Ивана крепко и тащит на улицу — вон из палатки.

— Тихо, братан. И дали им, правильна. Будем теперь так: украл — в рыло. Получите, распишитесь. Я что ж, не понимаю? Тут народ каждый день, можно сказать, за них, гадов, ходит под смертью, а они — устраивать такое западло.

Третьего дня на Первомайке у школы громыхнуло.

Лег под фугасом сапер, дядька — сибиряк, степенный мужик, месяц как отслуживший. Лег поперек дороги. Натекло на асфальт из развороченной шеи. Головы не было у него. Как жахнуло, так вместе с каской и улетела голова. Искали потом, да не нашли. Комендант приезжал, покурил и обратно уехал. Серега кривоносый вылез из бэтера и слонялся без толку, все причитал: что, как же, вот и без лица теперь корешок его, а еще час назад спрашивал закурить.

Подозрительного человека задержали. Да всякий прохожий в то время был бы подозрительным: у него ж на лбу не было написано, чем он занимался этой ночью, может, как раз фугас и ставил. Но этот мимо проехал на своей «копейке» раздолбанной. Его и приняли. Не повезло селянину. На коленях несчастный стоял. Ему руки взамок за спину и прикладами по шее, и носом тычут в кровяную лужу: «Смотри, смотри, что ваши с нашими сделали! Хоть тебя, хоть и невинного, хоть и не по-христиански, а все одно надо кончить. Око за око, зуб за зуб!» И матюги от безысходности, ненависти, немощи.

Выволокли Ивана на улицу. Отдышался он.

За синими воротами комендатуры начинался новый день. Где-то под Аргуном гудела армейская колонна; из Ханкалы в Грозный покатились бензовозы, бэтеры с десантом на броне. Золотится солнце на взмокших от ночной изморози пузатых бензовозах, скачут зайчики в зеркалах и в пулевую дырку лобовых стекол.

Прожил Иван Знамов на свете двадцать шесть лет. В апреле две тысячи первого отметил в Грозном очередной день рождения. С утра до вечера провел Иван с винтовкой в обнимку. На маршруте на Первомайской улице возле польского Красного Креста нашли тело боевика: ночью закладывал фугас да неудачно — разнесло подрывника на куски. Были еще два вызова, но так — мелочь, — пару болванок сняли с чердаков. Эхо войны. Совсем уже ко сну выпили за именинника, поговорили, но вяло как-то — утром вставать рано. Работа у саперов — ходить каждый день по маршруту, искать фугасы и мины.

Судьбу свою Иван не выбирал, как, впрочем, и все остальные.

Это, если рассуждать по-философски, а по-другому и не получалось рассуждать. По-другому получалась дурь одна, неразбериха — шум да переполох. Буча, одним словом, получалась. Большая буча.

За скандальный характер и получил Иван свое прозвище — Буча.

Случилось это еще в первую войну, в девяносто пятом, когда восемнадцатилетняя русская пехота заливала своей кровью улицы Грозного. Когда штурмовали Грозный, повезло Ивану — не убило его и не ранило даже. Щеку поцарапало — и всего делов-то.

Сам убивать научился быстро, дело оказалось нехитрое.

Подхватило его и понесло: побило головой, шкуру об землю содрало, в грязи вываляло, а не сломало. Только сердце Бучино от такого полета затвердело — в лед превратилось.

Дело было где-то в феврале девяносто пятого, может, ближе к марту.

Старлей Данилин бы невысок ростом, голос имел не так чтобы сильно громкий: командовал он саперным взводом десантного батальона, у начальства числился на хорошем счету. Солдаты его уважали — грамотный был старлей.

Как-то раз забуянил во взводе здоровяк Петька Калюжный. Петьке на дембель идти, меняться с передовой скоро: ему на «сохранении» положено быть — сидеть в окопе и дырку ковырять под орден. Петька и подпил с тоски, да скуки.

Залет конкретный.

Петька попался старлею на глаза; тот его хвать за отворот бушлата — принюхался. Петька герой! Он на гору с разведкой ходил, они сорок «духов» в пух и прах! Петька и попер на старлея. Тут Данилин его и уделал, а как — никто и не заметил, будто так и было. Лежал Петька мордой в окопной луже и хлюпал разбитым носом.

— Знамов, — Данилин ткнул согнутым пальцем Бучу в центр груди, — бронежилет надеть. Оборзели. Этого убрать с глаз. Он у меня теперь сортиры рыть будет до самой дембельской «вертушки».

Солдаты, кто был поблизости в окопе, притихли. Задние прячутся за передних, а этим деваться некуда — сопят, каски натягивают на лоб.

Свистят пули.

Река впереди, за рекой город Аргун. Лесочек градусов на семьдесят. Пригород. Домики одноэтажные. На отшибе заводик недостроенный — промзона. Оттуда, с нейтральной полосы снайпер и бил.

На войне Иван научился копать. Война — это земляные работы «в полный рост».

Копали и сержанты, и лейтенанты.

На передке рота залегла и плотненько так долбит через речку — кроет, боеприпасов не жалеет. Другая рота долбит континент. Первым делом ячейки. От ячеек — ходы сообщения. Головную роту сменят — раненых, убитых заберут — вторая выдвигается на передний край. Те, что отстрелялись, копать.

Спали часа по четыре.

Холодало по вечерам. Костер не разведешь. В окопчике воды по щиколотку. Данилин учил Ивана:

— Ты, Знамов, приклад выверни вбок, наковыряй уступчик, в уступчик и упри. Так на автомате спать можно. Кирзачи, говоришь, жмут? Портянки перемотай. Кирзачи, Знамов, вещь. Без них потонешь. Ботинки тебе на дембель выдадут. Сам добудешь. Ты парень, смотрю, крученый. Домой пишешь?

— А че писать-то? — простуженно хрипит Иван.

— Ну и не пиши, хотя матери надо. Успокоить, что жив и так далее.

Данилин поправил на груди бинокль.

— Вот урод. Вещь испортил, надо же.

Днем раньше Данилин словил биноклем пулю. Повезло старлею. Он только поднес окуляры к лицу, тут и прилетело: вырвало из рук — палец поранило осколком.

Лейтенант Буймистров с первого взвода вечером в палатке налил из своей фляжки.

— Заначка. Спирт. Как знал, для тебя берег.

Утром, когда менялись взводами на позициях, Буймистрова убило. Он даже не вскрикнул — рухнул навзничь, — снайперская пуля попала лейтенанту прямо в лоб под каску. Вытянулся Буймистров на мокром снегу. Повалило вдруг хлопьями: снег ложится на лицо лейтенанту, а не тает. Смотрит Буймистров в небесную муть, глаза пеленой уж затянуло. Присел Данилин рядом, глаза другу закрыл, потом пуговку на воротнике ему бережно так застегнул.

— Берите его, Знамов.

Отнесли Буймистрова к остальным, что лежали в рядок за палатками под флагом.

Вьется полотнище над позициями — небесного цвету, с парашютными стропами, изрешеченное, истерзанное ветром и пулями. Развевается над холодной степью десантное знамя. Знамя — символ. Через три недели боев роту переодели в новое «хэбэ». Знамя как было, так и осталось. Его даже из гранатометов «духи» били — дыры получались с кулак.

Смотрят солдаты — на месте знамя.

Глянет ротный, скажет деревяшку-флагшток поменять. Не ровен час рухнет, стыдоба тогда десантуре.

Петька Калюжный лазил менять.

Свистят пули.

Петька закрепил — слазить нужно, а он еще минуту покуражился. Пульки близко, близко засвистели. Скатился Петька в окоп: дышит как паровоз, глаза безумные, матерится страшно:

— Я их маму имел, я их папу имел и гвоздик, на котором висит портрет ихнего дедушки, тоже имел! Эй, малой, Буча, епть.

Петька всех, кто ниже его ростом, так звал — всю роту. Он же самым высоким был, на парадах красовался в первой шеренге. Петька герой. Таких бабы любят.

— Слышь, Буча, давай пыхнем, мочи нет, — Петька черным ногтем потер под носом, мечтает вслух: — Приду домой, всех баб перетрахаю, а потом начну с первой.

Иван протягивает Петьке папиросу-косяк.

— Взрывай. Спичка есть?

— Есть, — отвечает Петька и вдруг глаза вылупляет и страдальческим голосом просит: — Газету-у… Ой, приперло! Дай бумаги, давай быстрей, что ли! — запричитал Петька, замялся, затанцевал на месте.

— Засранец ты, — не то с укором, не то со смехом говорит ему Иван. — Тебе рулона в день не хватает. Жрешь все подряд.

— Да че едим-то? — Петька примирительно хохотнул. — Тушняк, да галеты. Днище пробивает не с обжорства, а с микробов.

— С каких это микробов? — удивился Буча.

— С этих самых, с чеченских. Тут их, прям, море. Я те отвечаю.

«Сральников» накопал Петька три штуки — это по тому залету. Данилин утром, когда Петька проспался, поставил ему задачу. Ямы должны быть глубокие — такие, что вся рота опорожнялась бы в течение года и все равно не смогла бы заполнить доверху.

За позициями роты был до войны не то хутор, может, ферма. От нее остался фундамент и кусок забора высотой метра два. У этого забора Петька и пристроился с газеткой посидеть, уж больно ему надоели эти чертовы ямы — захотелось, как говорится, на природе.

Война, война, что ж ты, сука, всех без разбору.

Убило Петьку некрасиво. Петька герой. Петька на гору с разведкой ходил! А ты его, сука, как последнего шелудивого пса прикончила.

Петька умер, сидя на корточках, со спущенными штанами и мятым куском газеты в руке. Пуля «в грудь» бросила его на бетонный забор; он завалился на спину, бесстыдно раскинув белые ноги.

Таким и нашли его.

Убитого отнесли туда, где коченел Буймистров, где уже укрыло мягким снежком еще полдесятка «двухсотых». Буча прикрыл синюшное Петькино лицо солдатской шапкой; шнурки на ушанке развязались: одно серо-зеленое шерстяное ухо оттопырилось, и черная веревочка, измусоленная Петькиными пальцами, беспомощно болталась из стороны в сторону. Ветер принес колючие снежинки. Они таяли на Бучиных щеках, превращаясь в капельки: стекали к подбородку и с треугольного кончика его улетали вниз в землю.

За неделю снайпер из нейтральной полосы убил еще троих.

Данилин сидел в палатке на пустом снарядном ящике, водил фонариком по карте минных полей. Рядом горбился Буча.

— Да пройду я, тащстинант. Ночью. Духи забздят двигаться ночью. Вы минометчикам скажите, пусть с полчаса покидают.

— Не учи меня, Знамов, я сам знаю, что кому сказать. Не дойдешь ты один.

Совсем охрип Иван на ветру, засипел старлею на ухо:

— Да вы меня тока отпустите. Я его вычислю. Я наблюдал. Он с того заводика работает. Он терпеливый, может полдня выцеливать, а потом сразу в дамки. Пустите, тащстинант. Не дух это. Духи так не стреляют, они валенки в стрельбе. Им понты дороже. Этот профи, наемник. Я слышал про таких.

В палатке дымно, но тепло — коптит худая труба у печи. Иван закашлялся. Рядом, на деревянном настиле, среди ящиков и бушлатов, захрипели, заворочались.

— Не гомони, людей разбудишь. Ну, ладно. Пойдешь вот здесь. — Данилин посветил на карту. — Смотри, здесь и здесь два минных поля, между ними проход полтора метра.

Они сидели долго, пока наконец не определились с деталями: Калюжный был убит сегодня, значит, стрелок после удачного выстрела переждет сутки-двое. В вечер нынче, чтоб уж наверняка, Буча и решил ползти на нейтральную сторону.

До темна шел снег. К ночи ударил минус, землистый пластилин прихватило, приморозило. Иван попробовал — продавил сапогом тонкий грязевой наст. Захрустел ледок. Данилин протянул ему фляжку.

— На. Спирт. Буймистрова.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. Да вы не волнуйтесь, срастется.

Черно в степи. Дождаться бы луны, — она по морозцу проглянется не позднее как к полуночи, — тогда и ползти через минные поля будет веселее. Весело, да опасно по светлому, по темну бы лучше. Мины те сам Иван и ставил, каждый кустик ему там знаком.

Данилин торопит:

— Давай пошел. Сейчас луна вылезет, ты как на ладони будешь. Мы пошумим, как договаривались. Я тебе трассерами ориентир обозначу, зажигательными. Прямо на заводик и выползешь.

Иван кинулся через бруствер в черноту.

Метров сто он прополз без опаски, — здесь своя территория; колышек нащупал — его сам втыкал. Значит, полметра влево первая «озеэмка». Данилинские саперы ставили мины на неизвлекаемость: растяжками закидали глинозем — крыса не проползет.

Ждал Иван, когда свои начнут стрелять, но когда стрельнули, ахнули разным калибром, инстинктивно ткнулся лицом в подмерзшую грязь, содрал кожу с носа. Поднял Иван голову, смотрит, куда летят трассеры. Красота — оранжевые стрелы мечутся над степью. Лучше взводного никто не стрелял из пулемета. Рисует Данилин с «пэка» — не налюбуешься, глаз не оторвать — короткими мазкам: ту-дум, ту-дум, ту-ду-дум-м-м…

— Ат красавчик! — радуется Буча.

Трассеры неслись через степь; почти сразу на нейтральной полосе загорелось. Попал Данилин, всадил в этот чертов заводик десятка два зажигательных, как и обещал. Иван перехватил ловчее автомат и, не обращая внимания на грохот стрельбы вокруг — с той стороны начали палить в ответ — пополз на заданный ориентир.

Конторка был в три этажа. Поодаль чернела полоса забора. Иван разглядел подъемный кран, взрывом сложенный пополам, котлован с фундаментом. Забрался Иван на третий этаж, устроился так, чтобы лестница просматривалась. Слышно будет, если кто пойдет: в пустом помещении человек ступит — шаги отзовутся гулким эхом.

«Главное не уснуть, — думал Иван, — не уснуть».

Сначала он замирал от каждого шороха, но скоро научился распознавать звуки: ветер гудит в проходах и меж окон — музыкально гудит, как в трубе — то сильнее, то затихает вовсе. Крысы скребутся — шур, шур.

Артиллерия далеко забила. Содрогнулась контора. Близко лег снаряд.

Иван вжал голову в плечи: «Шальной».

К рассвету он окончательно замерз. Глотнул из фляжки. Спирт не чувствовался, но внутри сразу потеплело: захотелось курить и спать. Иван вытянул ноги и закрыл глаза.

Стрелок пришел…

Иван слышит осторожные шаги по лестнице.

Нужно встать, схватить автомат и стрелять! Но что-то с головой. Веки потяжелели. И руки стали ватными. Враг все ближе, ближе. Неужели конец? Страшно. Придется копать сортиры до дембеля…

Иван открыл глаза, некоторое время не мог вздохнуть от навалившегося страха. Нащупал под рукой автомат; вслушивается напряженно. Но тихо было, только далекие раскаты доносились, да ветер гудел. Он поднялся, с трудом разогнул затекшую спину; уперся ладонями в грязный пол, отжался не считал сколько раз.

— Сегодня придешь, — всматривается Иван в серое утро за окном. — К вечеру придешь, куда ты денешься, потрох сучий.

Спать все еще хотелось, сказывались последние бессонные недели. Иван нащупал в кармане «Приму». Достал сигарету, понюхал и убрал обратно. Подложив под зад кусок фанеры, принялся ждать.

Вспомнилось ему…

Может, все это было месяца три назад, а может, пять. Может, совсем и вчера. А может, и не было вовсе, а только примерещилось солдату.

…Комбат стоял перед строем, таинственно заложив руки за спину. Уже объявили по дивизии четырехчасовую готовность, и теперь майору предстояло довести до личного состава, в чем же, собственно, дело. Понимал комбат, что тревога не учебная, а значит, там, за чертой — за росчерком пера, за приказом «по машинам» — настоящая опасность, настоящее дело, которое называется простым словом война. Но какая это будет война, главное, с кем и за что, комбат не знал. Так же как не знали этого командиры полков, дивизий и даже армий.

Буча хорошо запомнил глаза комбата и голос его всегда твердый, но в этот главный для батальона момент, будто рассеянный, будто что-то не договорил тогда комбат.

— Летим в Чечню. Там небольшая заморочка. Будем поддерживать конституционный порядок. — Комбат исподлобья пробежал взглядом по ровному строю десантников. — Командирам рот организовать сбор рапортов и доложить.

Через полчаса стопка тетрадных листков в клеточку с одинаковым текстом: «Прошу отправить…» и даже с одинаковыми грамматическими ошибками легла на стол в командирской канцелярии. Написали все без исключения.

В начале декабря десантников перебросили в заданный район, и колонна двинулась на Грозный. Батальон буксовал в солончаковой степи, кружил по незнакомым селам. Чем меньше километров оставалось до Грозного, тем ожесточенней становились улыбки местных жителей, и ненависть их была уже столь явной, что солдаты не ставили оружие на предохранители.

Торжественный день первого боя был хмур, из неба сочился скудный дождь.

Длинные бестолковые очереди хлестанули по колонне с окраины села.

Запомнил Иван в своем первом бою урчащие воздушные потоки слева и справа. А больше ничего не запомнил. Он выпустил бестолковую очередь, увидел, как его пули или чьи другие вспучили шифер над красным кирпичом. Батальон так дружно ответил из всех стволов, что бой закончился почти сразу.

За селом, в поле — там, откуда просматривались заретушированные туманом сельские околицы, колонна встала. От комбата пошли команды: разобраться, доложить о потерях. Солдаты сыпанули из грузовиков, выстраивались у обочин. Еще серьезны все: дышат тяжело, броники оправляют. Кто-то магазин перестегнул, защелкало вокруг. Пока сержанты считали, а взводные докладывали, солдаты как по команде зажурчали под колеса «шишиг».

Закурили казенные «Примы».

Солдатик — круглолицый, розовощекий — сдвинул на затылок каску и говорит радостно:

— Ё-мое, че, думаю, смотрите, чудеса какие: война ведь, ё-мое, а птички-то как поют.

Иван слушал и ухмылялся про себя.

Взводный Данилин не смеется, серьезно так и говорит:

— Дурак ты, Прянишкин. Это не птички пели, а пули свистели у тебя над головой.

Каска у чудного солдатика съехала на затылок, — лоб у него белый, широкий. Иван подумал, что хорошо по такому «леща» отвесить. И тут как давай все хохотать. Данилин тоже улыбнулся. Прянишкин сразу обмяк, захлопал глазами.

Ивану вдруг совсем не смешно стало — страшно ему стало: «А вдруг бы меня зацепило? А вдруг бы убило? А как это — больно, наверно?.. Что дальше-то будет?»

Пошла расслабуха: по второй закурили, по третьей.

С полчаса колонна стояла на окраине села.

Стадо буренок выползло из тумана. Пастушонок с ними, мальчишка лет десяти, любопытный. Встал, ноги растопырил и смотрит на военных, а сам прутиком целится в них, скалится белозубо. Ближе всех к пастушонку, скатившись с дороги, стояла бээмдэшка; на гусеницы глины ей намотало, как фарша на мясорубку. Сержант к башне прислонился, глядит во все стороны, заметил пацана, крикнул ему:

— Ей, пацан, иди сюда. Жрать хочешь?

Мальчишка перестал махать прутиком и настороженно посмотрел на чужого солдата.

— Чего молчишь, бестолочь? Ты с этого села? — Сержант спрыгнул на землю и шагнул к пареньку. — Не боишься, што ль? Не боись. Мы не страшные. Коров твоих не тронем. Но лучше гони их от дороги, да и сам не сиди здесь. Видишь, техники сколько. Чего молчишь, говорю? Тебя как звать?

Мальчишка наклонил голову, исподлобья чертит сержанта сорочьим взглядом. Потом попятился назад — все быстрее, быстрее. И вдруг побежал. Отбежав метров на десять, он громко закричал на ломаном русском:

— Ухады! Здохнэшь! — и вовсю припустился прочь от дороги, нырнул в гущу коровьих тел и пропал из виду.

Сержант даже попятился от удивления, машинально дернул автомат с плеча.

И в этот момент плесканулась с окраины села длинная автоматная очередь.

Когда не ждешь, и шарик лопнет — в штаны наложишь. Народ носом в снег, кто в грязь повалился — кому как повезло. Залегли. С той стороны больше не стреляли. Снайперы взяли на прицелы калитки, заборы. Только все без толку — тихо на той стороне. Напуганные выстрелами коровы сбились в кучу, добрыми влажными глазами косились на людей, мычали, будто просили не пугать их, не мучить без надобности.

Комбат уж на нервах: «Грузиться!» кричит. Кричат лейтенанты: «По машинам, маму вашу!» Поднимаются солдаты, метут с бушлатов крошевой землистый снег, а снег тает прямо на руках — стынут солдатские руки.

Только сержант не поднялся.

В суете поначалу не обратили внимания.

Когда стрельнуло, сержант боком неловко пошел, дошел до бээмдэшки, грудью в борт уперся и сполз вниз под гусеницы. Сержанта перевернули на спину; он потерял сознание и начал умирать. Кровь алыми шариками пузырилась на его губах, шарики лопались. Тело ритмично вздрагивало в смертных конвульсиях.

Тот смешной солдатик, розовощекий Прянишкин, вдруг зарычал — вскинув автомат, застрочил без остановки. Заходил автомат в его руках и стал харкать огнем прямо в лупоглазых толстых буренок — в самую гущу коровьего стада. Махнули буренки врассыпную, взревели раненые животные; одна легла сразу — припала на передние ноги, захрипела. Опустошив магазин, Прянишкин прижал к «бронику» горячий автомат, опустился на истоптанную коровьими копытами жухлую траву и заплакал.

Умирала буренка тяжело: удивленно водила черным глазом, мычала утробно, сучила копытами; кровь, перемешиваясь с пахучим спекшимся навозом, разжижала его. И талая земля под теплым еще коровьим телом становилась красной.

К Прянишкину подбежал взводный Данилин, выхватил у него автомат и стукнул солдата кулаком по каске.

По-настоящему войну ощутили, когда батальон заходил в Грозный.

Грузовики катились по городским улицам, разбрасывая по асфальту прилипшую к колесам глину. Мимо на бешеной скорости пронеслась грязнущая бээмдэшка с батальонной разведкой. Иван подумал: «Не нам первыми быть… Говорят, город артиллерией обработали. Во дают! Это что ж за дела такие?»

С этого момента все события того дня записались в памяти как на черно-белую кинопленку — без красок и почти без звука.

Пока Иван размышлял что да почему, на пути стали вырастать городские кварталы. С балкона первого этажа за ними, движущимися теперь в колонне по городской улице, наблюдали мужчина и женщина. Мужчина нагнулся и что-то стал говорить женщине. Та игриво захохотала, дружелюбно помахала военным. И спокойно стало у Ивана на душе. Страхи пропали. Город обычный, как все другие города. Ну, постоят военные, пошумят местные. Что ж делать? Демократия! Потолкается народ и разойдется.

Их обстреляли, когда первые машины выруливали с улицы на широкую площадь.

Иван, когда вспоминал этот бой, не мог назвать улиц и площадей, но всегда удивлялся, как их всех в тот момент сразу не поубивало.

Подбили головной танк: сорвало гусеницу, вспыхнуло в силовом отсеке. Танк пошел юзом, закрутился на месте — взревел как бешеный. Медленно завращалась башня. Чуть перепонки не лопнули, — схватился Иван за голову, — бахнул выстрел. Вырвалось пламя из танковой пушки. Огрызался, плевался танк огнем. Взрывалось в домах: летели по улице камни, стекла с бетоном и домашней утварью, заполыхало в окнах и на балконах. Иван успел подумать, что поздно теперь назад, теперь хана им всем, но от кого наступит «хана», он не знал, потому что врага не видел.

Не урчало теперь в воздухе, но грохотало все вокруг неистово.

По танку дали залп гранатометчики. Присел Иван, повалился под колеса от страшного грохота, а когда поднял голову, увидел башню танка, как в замедленной съемке летящую по воздуху.

Десантники прыгали с бортов, рвали на себя холодные затворы автоматов, искали глазами противника. Вся площадь грохотала и взрывалась. Иван стрелял. Кончились патроны. Но ему казалось, что стрелял он мимо, и в какой-то момент стало ужасно обидно, что мимо. Дернул на себя затвор — заклинило автомат — ствол задымился. Вокруг стали падать солдаты. Он подбежал к одному, тронул, к другому. Не видел лиц, но понимал, что убиты они. Рвало боекомплект в той самой грязнущей бээмдэшке. Двое еще живых обгоревших до неузнаваемости разведчиков корчились под гусеницами: как рыбы засыпающие, разевали красные рты без губ, скребли скрюченными черными пальцами.

Рядом взорвалось.

Посыпалась земля, камни, осколки. Горячим обожгло щеку. Повалился Иван, рукой за лицо. Отнял, смотрит — кровь на ладони. Зацепило? Царапина! Шквал огня снова придавил его к земле: он рухнул в грязь, больно стукнулся подбородком о холодное цевье чужого автомата. Автомат был Прянишкина, того самого чудного из третьего взвода. Прянишкин лежал рядом, свернувшись улиткой, прижав руки к животу, смотрел стеклянными глазами на Ивана.

«Готов, готов. Может, ранен? Надо посмотреть. Нет, готов. В живот, в живот прямо попало».

Разворотило Прянишкину внутренности; он кишки руками пытался обратно запихать, в разорванный живот, так и умер. Пополз Иван, прихватив автомат с двумя магазинами, остальные покорежило и смешало с кровью и чем-то черным густым из живота Прянишкина.

За сожженной бээмдэшкой пристроился пулеметчик, ефрейтор Мишка Дорничев из Подмосковья. Второго номера убило у Мишки. Ефрейтор отстегнул короб от пулемета, отбросил в сторону. Вокруг пустые ленты змеями вьются. Взводный Данилин орет Ивану в ухо:

— Дорничева видишь? Бэка ему тащи, — и взглядом указал на убитого второго номера, в руке у того коробка с пулеметными лентами. — Позицию поменяйте. Я прикрою.

Иван схватил короб, чуть не с силой вырвал из окостенелых рук второго номера. Побежал через площадь. Зацокало по асфальту. Рухнул Иван под гусеницы на Дорничева ноги. Дышит, дышит. Ефрейтор от неожиданности чуть не кинулся на Ивана. Узнал, шмыгнул носом.

— Ленты? — ткнул грязным кулаком по коробке. — Курево есть?

Перезарядили пулемет. Иван видит фигурки в конце улицы у перекрестка. Дорничев та-да-дакнул разов пять в их сторону — сдуло фигурки. Но там, видно, засекли пулеметчика. Из гранатомета дали залп: первый — мимо, второй — прямехонько по машине. У Ивана звон в голове. Он ефрейтора по спине лапанул, подхватил. И тащит. У ефрейтора кровь из ушей струйками. Только они поднялись, дернулись бежать, тут Дорничев как охнет, и сразу ноги у него подкосились.

Иван его за ворот тащит, не останавливается. Ефрейтор стонет:

— Убило меня, не больно, ног не чувствую.

— Пулемет брось, брось, брось! — Иван ему.

Дорничев сознание теряет, но в пулемет вцепился так, что ладонь прикипела к горячему стволу, а он уж боли не чувствует, только мясом горелым пахнет.

— Ты что! Я ж расписывался за него. А сдавать, когда на дембель, сдавать…

Бредит ефрейтор. Иван дотащил его, упал рядом. Щупает себя по бокам — не ранен он, не ранен! Везет ему как черту, как ста чертям!!

Бушлаты, бушлаты вокруг. Свои. Лица. Рты черные, глаза из-под касок.

Очухался Иван. Прихватил пулемет: ленту вправил, затвор рывком на себя. Стрелял Иван прицельно — не торопился. Видит человечков — маленькие такие, будто игрушечные. Прикинул: метров сто пятьдесят. Подправил прицел. И короткими очередями, как учили, застрочил по врагам. Старался Иван, язык даже прикусил, а когда увидел, что упали двое и не поднялись больше, закричал, стал кулаком грозить. Страшно Иван кричал, матерно, как на войне всегда кричат. И откуда знал-то? Выходит, что солдат он, солдатом стал, само собой так получилось.

Часа через два жестокого боя к окруженным и истекающим кровью десантникам прорвалась родная пехотная «мабута». Стали грузить раненых. Подкатили два бэтера. Наводчики ливанули крупным калибром во все стороны. Утих бой на время. В бою Иван то терял слух, то снова слышал рваные крики, команды:

— Мать еп, возьми этого.

Данилин, Данилин. На месте командир.

Вдвоем они подхватили раненого. Вдруг толкнуло Ивана: почувствовал он, что по лицу потекло у него. Но к удивлению своему, не падал Иван, не подкашивались ноги. Он снова потянулся к истерзанному осколками бушлату. Тут и заревел Данилин матюгом:

— Все, все, брось! Да не держи, брось, говорю. Убит.

Пуля попала раненому в голову — размозжило лицо. Кровью и забрызгало. Данилин пригнулся, Ивану показывает, чтобы назад отползал.

— Теперь подождешь, торопиться тебе некуда, некуда, — бормочет Данилин.

Остаток дня эвакуировали раненых, на следующий воевалось уже как обычно. Вспомнить Буча остальные дни по отдельности не мог, как ни пытался — все одинаково было. Одинаково, как на войне.

Когда ж все было-то? Хоть убей, Ивану не вспомнить. В общем помнит, а чтобы разложить по дням — ну, хоть убей. «На войне как на войне», — подумал Иван и стал глаза тереть что есть силы, чтобы не заснуть ему.

К вечеру сильно похолодало. В здании, где теперь прятался Иван, было ничуть не теплее, чем за стенами и оконными провалами.

Снег больше не шел.

Ветер гудел, подлый ветер, все остальные звуки глушил. Днем сильно стреляли. К вечеру, будто отдыхать народ разошелся. Тишина, только ву-у, ву-у-у-о-о-ы-ы!

Иван ворот поднял, фляжку нащупал в кармане.

Эх, погорячились они с Данилиным. Надо было хоть день выспаться. Все время, что они стояли под Аргуном на позициях, урывками спали. Оттого голова тяжелая, глаза — будто песка в них насыпали.

Дрожит Иван от холода: зубами стучит — так стучит, что слышно всему городу, да что там городу, всему миру! Сунул меж зубов платок, стиснул зубы. Фляжку нащупал — холодная фляжка, ледяная. Стал он проваливаться в черноту — будто затягивало его глубоко, засасывало тягучей дремой.

Лопухи, лопухи кругом.

Странно — зима, а зелено вокруг. Иван сообразил — сон это. Опять, опять!.. Надо бы очнуться. Но он знает, что это всего на минутку. Чего случится, если он посмотрит сон всего минутку и снова станет ждать — ничего ж?

Холодный сон…

Сидит Иван в лопухах и курит. Лет ему десять. Смешно. Пацаны все курили — пробовали уж, а он боялся отца. Узнает — запорет насмерть. Крут отец у него. И будто бы уехали родители из дома. Остался Иван один. Папиросы отец не прятал. Иван знал где — они или в серванте на кухне, или под скатеркой в столе. Достал себе папироску. Закурил. Огонек тлеет, дымок идет, а не пахнет. Думает Иван: правильно, что не пахнет, а то учует отец. Беда будет тогда. Вдруг тень над лопухами. Иван голову вжал в плечи, папироску прячет. Отец черной тучей склонился над стриженой Ванькиной головой. Лицо злое, рот открывает, говорит что-то, только слов не слышно, в руках у отца солдатский ремень с медной звездой. Отец ремнем трясет, щелкает как бичом. Иван ни жив ни мертв. И звук от ремня донн, донн…

Донн!

Проснулся Иван.

Пошевелиться не может: так замерз, что ног, рук не чувствует. Тишина вроде. Но вдруг слышит голоса — где-то внизу переговариваются. «Надо было поспать перед выходом хоть часа три, надо было… Пришел стрелок долбаный. С „эсведехи“ бьет, как я и думал». И вдруг нашло на Ивана такое верное, неудержимое, когда знаешь, что все получиться, что твой верх сегодня будет, что тебе нынче повезет, а не врагу твоему.

— Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. Да плевать! Как ста чертям везет, как тысячам!! Не бзди, Петюня, щас я его укатаю за тебя, за пацанов.

И укатал.

Левее от того места, где хоронился Иван, была дыра в полу — здоровенная дыра — снарядом разворотило перекрытие на третьем этаже. Оттуда из провала и доносились голоса.

Ах ты, ветер ветерок, вовремя задул, в самый раз. Гудишь себе и гуди. Как в трубе — ау-у-у-у, ау-у-у-у! Там внизу не ждут, не чуют.

Иван вытянул фляжку и влил в рот остатки спирта. Отпустило. Побежала кровь по венам. Сжал Иван кулаки, а когда разжал, сразу и решил действовать. Времени на раздумья не было у него. Иван пощупал себя по груди: молодец он — все железное снял заранее, рядом положил. С насиженной фанерки завалился он на бок, автомат держит на весу. И пополз. Ползет — по миллиметрику вперед продвигается. Сумерки только начинали сгущаться: бледнеет вечер, но здесь, внутри пустого, холодного дома, темень. Заглянул Иван вниз: стрелок у окна, второй в охранении сзади в трех шагах. Подумал, что на этажах могут и другие быть. Не было времени на раздумья.

Иван прицелился. Когда стрелок прильнул к окну, плавно, как на стрельбище, нажал на курок.

— Тух-х, — грохнул выстрел, и вслед один за другим: — Тух-х, тух-тух-тух!

Только в кино так бывает: смотришь в глаза своему врагу, выцеживаешь из себя слова, страшные слова проклятий, а потом холодный ствол направляешь прямо в лоб и стреляешь. Дрожит враг, страшно ему умирать. Вот она расплата, — вот она случилась желанная месть. Не было у Ивана времени на кино… Первая пуля досталась тому, кто копошился сзади, тот как куль сразу и повалился. Стрелок успел только головой дернуть, вторым выстрелом разнесло ему позвоночник — попало между лопаток. Он захрипел и сполз на пол. Иван сверху делово по очереди всадил в каждого еще по три пули, тогда только уронил автомат и ткнулся лицом себе в рукав.

Трясло его, колотило.

Он перевернулся на спину, достал из кармана флягу, стал трясти капли себе на губы, защипало расцарапанный нос.

Целая вечность прошла. Иван теперь знал, что такое вечность.

Он сидел на краю пролома и жадно курил. Тело согрелось, прояснилось в голове, даже жарко стало. Нужно было уходить, но Иван медлил.

Что-то случилось в мире.

Гудит ветер. Он стихнет, когда ночь раскидает по небу звезды, и луна прольет на землю свой мертвенный свет.

Первый раз он убил явно. Так близко лежал поверженный им враг, что не смог Иван сдержать желания увидеть его лица. Еще трепетало где-то внутри его сердца. Он поджег вторую сигарету. Докурив и эту, присел, перевернул к себе тело стрелка. Посветил Иван фонариком — чубчик белесый, серебряное кольцо в ухе. Глянул в мертвеющее лицо стрелка и сразу решился. Оттянул ворот его добротной куртки — голова безвольно откинулась, глухо стукнувшись об бетон. Иван достал из ножен клинок с широким лезвием. Не раздумывая и не сомневаясь более, стал резать…

Замерло, екнуло сердце и снова ровно застучало в груди.

Долго полз Иван по снежной грязи.

Давил на шею автомат. Мешался и сваливался все время в сторону рюкзак с добротными натовскими берцами и головою стрелка.

Скатился Иван в свой окоп в глинистую грязь.

Он сидел, прислонившись спиной к холодной земляной стенке окопа. Его трогали за плечи, трясли, совали под нос фляжки, чиркали зажигалками. Он ничего не слышал и не видел, — он снова оглох, как тогда, в первом своем смертельном бою. Он был не пьян. Но он впервые в жизни ощутил себя мертвецки пьяным — так, что все понимал и думал беспрерывно, но сделай он шаг — и рухнет лицом в жижу под ногами, и не встанет, захлебнется в этой вонючей слизи.

Ивану выдали новое «хэбэ» и бушлат. Старшина ворчать стал: чего это солдату такое исключение — только ж меняли, три дня как. Данилин сказал, что по личному приказанию командира батальона.

Солдаты катали голову по крышке снарядного ящика. Савва, друг Бучин, веселый узкоглазый калмык, говорит:

— Слышь, братан, дай я ухо отрежу? Нож тебе подарю. — Он вертел перед Иваном трофейным клинком с кровостоком, кричал: — Буча пацан. Пацан сказал, пацан сделал. Это этот, да, лыжник, финн?

— Иди ты, Савва, со своим ножом, — беззлобно посылал его Иван. — Прибалт это, дурья твоя башка, биатлонист.

— Э, брат, ты у него нашел деньги, да? Им, говорят, за нас платят долларами? Делись, да, — гогочет Савва.

— Ботинки я снял с него. Вон стоят. Добрые ботинки. Режь ухо, мне не жалко. Ботинки себе возьму.

Они стояли на позициях еще три недели. Потери были, но незначительные. Скоро войска взяли Аргун. В газетах писали, что война ненадолго: боевиков придавили на всех направлениях, и они хотят замиряться. Иван плохо разбирался в политике.

К весне Ивана сняли с передовой и отправили дослуживать в родную часть.

Перед отправкой позвал Ивана взводный Данилин. Иван вдруг заметил, что глаза у старлея голубые — небесного цвета. Такие бывают только у детей и десантников.

— Ты вот что, Знамов, — Данилин будто собирался с мыслями. — Представить тебя решено к ордену, — и вдруг совсем не по-военному, не по-уставному, просто, как друг и товарищ фронтовой, сказал: — Ты только помни, Буча, всегда помни, озвереешь, не сможешь жить среди нормальных людей. Оставайся человеком даже на войне.

Старший лейтенант Данилин погиб за две недели до Ивановой демобилизации.

Когда ехал Иван на дембель, про Данилина не думал и о словах его не вспоминал. Мечтал о бане — как затопит отец. Как на пасеку они с соседями Болотниковыми поедут, раков на Дон ловить. Вообще, о новой жизни думал.

А старое?

Что ж, отпустит потихоньку. Молодой он — чего ему?

* * *

В Волгоградскую степь весна приходит в конце марта.

В апреле уже рдеют на пологих курганах тюльпаны; птица степная щебечет, а которые с ветром вернулись из чужих краев, бродят по черной маслянистой пахоте, привыкают к запаху родной земли.

Двор Знамовых в Степном не хуже других: дом еще советской постройки белого кирпича на две семьи, палисадник с теплицами, георгины у крыльца.

Года два как поставил отец Знамов баню. Ивана в армию проводили и начали строиться. Соседи Болотниковы, что жили с ними через стенку, помогали. Отец их, да старший Игорь выпивали крепко. Иванов-отец этого дела не любил, но терпел. Как всякие добрые соседи привыкли Знамовы и Болотниковы друг к другу. Так — в согласии и ссорах — жили уже много лет. С младшим Витькой соседским, тридцатилетним хитрющим, но трудолюбивым детиной, да со своим кадыкастым Жоркой, пятнадцатилетним подростком, и построили за неделю.

В письмах мать упоминала про баню.

Иван всю дорогу чесался от нетерпения, мечтал, как приедет, раскинется на горячей полке и задохнется от березового духа.

Как вернулся Иван домой, стали его расспрашивать про войну.

Иван герой!

С материной работы приходили женщины, с отцовой мужики-механизаторы. Подопьет народ — и к Ивану: расскажи, что ж там на самом деле было? По телевизору одно говорят, в газетах другое пишут. В городе, передавали по местным новостям: хоронили какого-то мальчишку-солдатика совсем молоденького, а перед гробом несли фуражку его и медальку на подушечке. Мать гостям подливает — ну, чего к парню пристаете? Сама слезу смахивает, чтоб Иван не видел.

Вышли с мужиками курить.

По небу — облака. Так плывут, будто в ряд выстроились, шеренгами стройными, колоннами.

Ветер задул — ву-у-у, ву-у-у-у.

Облака высоко. Их ветер гулящий степной не достанет. Там, в выси, свои потоки — восходящие.

С мужиками понятней объясняться. Женщины они что ж — сразу печалиться, плакать. Мужики по-деловому выспрашивают — все служивые в прошлом — про тактику, вооружение современное.

Хмельно Ивану — хорошо.

Но будто тяжесть какая внутри у него появилась, даже рукой провел по груди, словно хотел проверить, не забыл ли он снять бронежилет. Одно время таскали «броники» и днем, и ночью — так привык, что, когда скинул на первую после боев помывку, чуть не взлетел, такая легкость ощутилась. Теперь же, наоборот, тянет и тянет.

Иван стал рассказывать.

Хотел как вспоминалось всегда. Но вдруг запутался. По новой начал, снова не в ту сторону. То про окоп с водой по колено, то вдруг рассказал, как наст хрустящий пробовал кирзачом и радовался, что по ледяному будет легче ползти, чем по грязи.

Послушали мужики, покурили и дальше за стол. Песни, как водится, запели.

Мать вышла к нему, смотрит на сына — сказала б ласковое, а не может. Иван чувствует ее взгляд, понимает — хочет она оградить его, уберечь от расспросов, да пьяных разговоров. Только, что ни скажи, Ивану все в грудь, в грудь отдает. Мать-то знает, молчит поэтому. Постояла и пошла в дом.

— Не застудись сынок, после бани ведь. К вечеру свежо тянет.

— Ща, мам, приду.

Долго сидели мужики, пока все не спели.

В конце, когда расходились, плясать народ пошел, и кто-то уже на улице звонким хулиганистым голосом выдал:

— А у миленка у мово, а рубаха пестрая. А ничаго, шо пестрая, была бы шишка вострая.

Дальше, как с цепи… по всему селу. Так оно и жить веселее, когда с матерком да пошлятинкой.

Долго Иван ворочался — все заснуть не мог.

Терзала его ночь.

Уснул, и снилось ему всякое — с трататаканьем, с голосами и свистом — суматоха, шум-переполох, одним словом.

За первый месяц после «дембеля» Иван «наел сала», как старший Болотников выражался, раздобрел, округлился в плечах. Попьянствовал пару дней — надоело. Стал с отцом копаться в делах по хозяйству. Руки мозолями ободрал — заросло, зарубцевалось быстро.

Болота все тянет за рукав: пойдем, сосед, водки пожрем, наших помянем! Болота «афганец». Ноги у него правой нет по колено.

Когда Иван учился в пятом классе, к ним на 23 февраля в школку Болотников-старший приходил. Орден, Звезда, на пиджаке. Учительница сказала, что Болотникову от государства выделили квартиру как воину-интернационалисту. Школьники Болотникова поздравляли: девчонки дарили цветы — красные тюльпаны, а мальчугня стояла рядом и завороженно, как и положено глядеть на героев, смотрела на белоглазого дядьку с отвисшим животом и проплешиной в полголовы. Дядька морщился, тер себя по лысине, а когда, заговорил, пахнуло от него знакомым по-деревенски — таким, что и рассолом с утра не заглушить. Про войну рассказывала учительница, как честно выполняли наши земляки интернациональный долг. Иван только тюльпаны и запомнил, лысину болотниковскую, а еще — когда брючина задралась, под ней вместо ноги оказался оранжевый протез, и в половину его натянут носок черный с дыркой.

Жорка, младший, почти догнал Ивана в росте. Худющий. Кадыком двигает, баском к брату. Не срослось у них. Жорке с братом бы потолкаться, поспорить о том, о сем. Старший же, да солдат-воин! Сторонился младшего Иван. Надумал себе чего-то там Жорка — отстал, затаил на брата обиду. Так они и жили — каждый о своем. Только за столом и сидели рядом. Мать льет с половника одному, другому. Вздыхает про себя. Отец младшего подгоняет: живей лопай, да дуй к бане, там улей недокрашенный. Ивана будто не видит. Отец суров. Да как теперь повысить голос на такого геройского сына?

В середину лета Иван уехал в город поступать в техникум на механизатора широкого профиля. Болотникова-старшего в свое время приняли в институт без экзаменов, как «афганца», да вылетел он со второго курса по врожденной безалаберности. Иван, когда поступал, еще денег приплатить пришлось. Техникум теперь колледж. Болотников-старший ему свою квартиру на Тракторном и отдал перекантоваться «на безвременное пользование». Женился Игорь, как и все, после армии. Дочуха у него родилась. Пожили они с женой недолго. Сбежала жена к родителям и дочь забрала, а ключи пьяному Игорю в лицо и бросила. У Болоты с той поры остался шрам на лбу. В этой-то квартире и устроился Иван жить.

Прошло три года с его возвращения.

Иван защитил диплом. Домой не вернулся — работы в селе не было. Была, но платили за нее так, что, если б не пасека отцова, пошли бы по миру. Возил Иван мед в город. Подрабатывал в автосервисе у одного барышника-скупердяя со Спартановки. Так и жили. Познакомился он с девахой. Приличная. Родители у нее в торговле. Ходили с полгода, даже с семьей она его познакомила. После этого и не заладилось. Охладела деваха к нему. То ли родственники чего наговорили, она ж рассказала им, откуда он да где служил.

Плюнул Иван — других баб, что ли, нет? Она ему — дурак контуженый! С тем и разошлись.

Пришла осень, но жара все не отступала: зачерствела степь, истрескалась вдоль и поперек. Знойное было лето. Птица не ходила по сухоте, пряталась в листве. Зато раки в то лето ловились, да такие крупные, что Витька Болотников изрезал себе от жадности все пятки ракушками.

Завалятся они втроем на Дон, на заводья, вечером у костра Игорь начинал байки травить. И такого нараскажет, что Иван лежит на земле, со смеху помирает. Не война у старшего получалась в рассказах, а шутовство какое-то. То напились — не туда пришли, не того застрелили, не то разбомбили. То про «духов» — как им шашку тротиловую привяжут к жопе, а «дух» в речку бежит, ныряет, думает, что огонек на запальном шнуре вода затушит, а того не знает душман, что в воде шнур горит быстрее раза в два. То как обратно возвращались, и на Казанском вокзале их в комендатуру хотели забрать, а когда узнали, откуда они едут, под усиленным милицейским конвоем сопроводили до вагона.

Весь сентябрь мучались от жары.

К концу октября пришла на Жоркино имя повестка из военкомата.

Ивану — орден.

Иван вспомнил Данилина: «Значит, дошло представление, дошло через три года».

Гуляли сразу и за орден, и что младший уходил на службу. На проводах собралось полсела. Отцу все говорили: сыновья у тебя орлы! Отец принял «граненую», расчувствовался: одной рукой тянет к колючей щеке Ивана, другой Жорку за костяки на плечах мнет. Тот еще больше вытянулся, худой был, не рос пока вширь.

— Ах, сынули, и я, и дед ваш, покойник… Служили мы честно. Прадед в казаках воевал у Деникина!

— Бать, ты ж говорил, у Буденного. — Иван прячет улыбку.

— Это потом, а сначала у Деникина. Эх, сынули, да какая разница! Все мы казачьего племени. «Эх, да по До-ону… да казачина-а-а маладо-ой… — запел отец. — Да шашечка булатная, да коник вороно-ой».

Иванов крест трогали, примеряли, прикидывали на вес.

— Граммов двадцать чистого серебру!

— Скажешь!

— Болота, скока твоя звезда весит?

— Восемьдесят грамм, — не задумываясь, отвечает старший Болотников. Он опрокинул рюмку и, выхватив из тарелки жмень капусты, сунул в рот. Захрустел малосолом.

— Врешь, не может столько!

— Было бы больше, мне бы той миной ноги по яйца оторвало.

— Ага-га, у-гу-гу!

— Болота, давай за тех, кто в море.

Повисла капустинка на черных с проседью усах Болотникова. Нахмурился, осунулся сразу, плечи повисли. Налил он себе, потянулся и Ивану плеснул, пролил водки в капустную квашню.

— Давай, братан, за пацанов, — и выпил, не чокаясь и не глядя ни на кого.

Не заметил народ. Только отец петь сразу перестал, погрустнел, вилкой давит холодца остатки в своей тарелке. Да мать обернулась к ним с другого конца стола.

«А и не надо никому этого знать», — подумал Иван. Выпил крепкой материной водки и не закусил.

Разгулялись до утра. Жоркины друзья у Знамовых и просидели ночь. Провожать было идти в восемь — в то утро призывались еще трое парней из Степного. Иван раньше ушел к Болотниковым спать. Курили с братьями, раков вспоминали. С шутками-прибаутками и улеглись.

По свету Иван перевалил через забор к себе.

Мать с сестрами у стола, собирают завтракать полуночникам.

Он прошел в комнату и вдруг остановился, замер на месте. У серванта, где хранила мать документы, фотографии семейные, а отец вечно подсовывал свой «Беломор», стоял Жорка. Он стоял, склонив голову вперед — затылок стриженый, уши оттопыренные. Иван хотел уже окликнуть брата и вдруг увидел его отражение в зеркале. Жорка бережно двумя пальцами держал орден: пристроив серебряный крест на рубашку, смотрел на себя в зеркало. Заметил Ивана. Испугался. А орден все держит у груди. Опомнился. Отнял и положил аккуратно в коробочку. И молчит, насупился.

Не по себе стало Ивану. Захотелось сказать брательнику что-нибудь ободряющее, как старший должен говорить младшему.

— Ты пиши, Жорик, а то мать, она, знаешь. Я не писал, меня взводный знаешь, как драл. Три наряда. Мать свою десантник должен уважать.

— Я в пограничники записан, — сдержанно ответил Жорка. — Ты, это, извни. — Он кивнул на орден. — Тяжелый.

— Не тяжелей пули. Куда, в какую команду, на какую границу — сказали?

— На фи-инскую, — разочарованно протянул Жорка.

Иван услышал в его голосе знакомые нотки: «Упертый ведь, как батя. Наша порода».

Вслух сказал:

— Там тоже стреляют, реже, правда.

— Смеешься? — голос у Жорки задрожал от обиды.

— Не смеюсь, брат. Не рвись ты туда.

— А ты?

— Мне не повезло.

— А орден?

— Потому и не повезло.

Так и не договорили они. Мать вошла, посмотрела на обоих, поняла, что не вовремя. Жорка выскользнул из комнаты, задел Ивана плечом.

— О чем вы тут, не ссорились?

— Не, ма, нормально. Малой он. Ты не волнуйся. — Иван обнял мать, почувствовал знакомый с детства запах ее волос: «Мать, мать!» — Его на финскую границу. Там тихо сейчас. Хех, как в кино! «Любовь и голуби». Помнишь, когда в конце они с голубятни слезли и на сына нарвались, а этот, батя его, в трусах…

— Ладно, ладно, сынок. Все будет хорошо. Не даст бог, чтоб второго сына так же, как тебя. Не даст, пожалеет.

Ушла молодежь в солдаты.

Вскорости пришло письмо, но не от Жорки, а от товарища, с которым их должны были направить в одну команду. Прибежала его мать, письмом трясет:

— Гляньте, чего пишет.

Писал ее сын, что служит он на границе в Карелии, озеро рядом большое, чухонцы местные.

— Не то все. Вот про вашего, — и читает: — «Жорка Знамов от нас отстал, увязался на сборном пункте за каким-то офицером, говорят, что напросился в Дагестан, вроде тоже на границу. А еще сильно хочется спать…»

Потом уж Жорка и сам написал. Писал, что красиво вокруг — горы, пастбища, леса. Небо как будто над самой головой, а когда дождь, гроза, то страшно бывает с непривычки, молнии близко сверкают, грохочет. «Служу нормально, как все, — писал Жорка, в конце передавал приветы, брату Ивану особенно: — Пусть не обижается за орден».

Мать спросила Ивана, что за история. Он отмахнулся — наше дело, прошлое.

Почти год отслужил Жорка к тому времени, когда в августе девяносто девятого боевики напали на Дагестан.

Больше от Жорки Знамова писем не было.

Ураган в ту осень побил поля, повалил колосья пшеничные. Да солдату в окопе — ему все одно: еда ему теперь тушняк да галеты.

Все, что произошло потом, Иван вспоминать боялся. Странное дело, о смерти иной раз забывал, пули над головой свистели — голову не пригибал, а тут…

Бывает так на войне. Убьет солдата: завернут его тело в мешок, запаяют в цинк, отправят «двухсотым» грузом на родину. Отпоют в церкви солдата, положат в землю ногами на запад, в головах могилу венками уставят. Крест вроют. Спи, солдат, отвоевался ты. Память о тебе останется. К Пасхе, к другим праздникам придут к тебе родные — мать, жена, дети — поплачут, стаканчик с хлебушком, конфет, да пряников оставят на холмике. Выпьют за упокой твоей солдатской души.

Бывает так на войне.

Жорка пропал без вести. Совсем пропал.

Писала мать и в часть, где он служил, в военкомат. Отвечали ей, что сведений нет, данные уточняются. Смотрели они с отцом новости, где говорилось о боевых действиях, потом перечитывали Жоркины письма. В письмах — о жизни солдатской, о том, как стал Жорка сержантом, как выучился стрелять. Про то, где служит, не было ни слова — расплывчато — горы кругом, красота.

Иван еще надеялся. Но не отпустило его…

День был, солнце было, ветер был.

Обычный день.

Дома тишина. Часы тикают. Вернулся Иван из города. Бросил сумку в угол, нагнулся к рукомойнику лицо с дороги ополоснуть. Слышит голоса, вроде всхлипы. Кран не закрыл, рукавом стер воду с лица. Вошел в комнаты.

Мать лежит на диване. Отец у телефона.

— Скорая, восьмой дом. Знамовы. Приезжайте, сердце.

Иван закрутил желваками — зубы хрустнули, раскрошились, как тогда под Аргуном, будто снова ползти ему через мины, по хрусткому насту.

Отец смотрит жалким испуганным взглядом. Иван никогда не видел его таким. Отец кремень, а тут…

— Там, на столе, кассета.

Иван не понял.

— Что, батя, какая кассета? Письмо пришло, про Жорку сообщили?

— Кассета, кассета, — только и смог выговорить отец. — В аптечке лекарство, подай.

Мать увезли в больницу. Отец уехал вместе с ней. Остался Иван дома один. Подумал, что надо бы сообщить сестрам. Обе жили в Степном со своими семьями. Он уже поднял телефонную трубку, но увидел на столе кассету. Обыкновенная кассета — черного пластика, видеомагнитофонная.

Сначала ничего не было видно — серое поле на экране. Иван перемотал вперед. Нажал кнопку, включил на изображение… и отскочил от телевизора, словно ошпарился о горячее, обожгло огнем…

Уши оттопыренные, лоб крутой, затылок стриженый. Кадыка нет — по кадыку сталь, широкий нож, туда-сюда, туда-сюда. Хруст. И красное брызжет, струями течет. На полэкрана — крупно было снято — так, что все можно рассмотреть: рука волосатая, нож в руке. И глаза зажмуренные насмерть. Жоркины глаза!.. Заметался Иван. На столе стаканы, лекарство. Сшиб ногой — звякнуло стеклянное; рванулся он из комнаты на улицу. Стоит на крыльце, дрожь его лупит: трясутся руки как от пулемета грохочущего. Шарит по карманам — курить, курить! Ветер, с улицы, со степи в лицо. Захлебнулся Иван ветром.

У Болотниковых он выпил залпом стакан водки. Ничего не объясняя, снова налил трясущимися руками. Опрокинул. Когда Иван уронил голову на стол, Витька с Игорем подхватили под мышки обмякшее тело, оттащили на кровать. Уснул Иван, забылся мертвецки пьяным сном: не как тогда в сыром окопе, по-настоящему.

В пустом доме Знамовых старший Болотников один сидел перед телевизором. Иван, пока тащили его, что-то бормотал невнятное. Игорь понял, что есть кассета, а на кассете снято, как режут брата Жорку.

Записи было минут тридцать. Действо происходило на широкой поляне, на задних планах виднелись деревья, дальше пологие покрытые лесом горы. Снято было неумело, но откровенно. По поляне снуют бородачи. Картинно поднимают автоматы, стреляют в воздух. Летят гильзы. Слышатся голоса: «Аллаху-у акба-ар-р! Алла-аху…»

Смотрит Игорь.

Четверо лежат на земле со связанными за спиной руками. Бородач схватил крайнего, оттащил на пару метров, вынул нож с широким плоским лезвием. Мальчишка-солдат в защитной выцветшей хэбэшке только ногами засучил, когда бородач вдруг с силой, оскалившись во весь рот, воткнул ему нож сбоку в горло. Брызнула кровь алым фонтаном. Перерезав шею, бородач потряс окровавленным клинком. Потом так же второго, третьего…

Последним был Жорка Знамов.

Жорка не умирал дольше всех. Он, уже с перерезанным горлом, подогнул под себя колени, вскочил на ноги, но повалился вбок, долго бился в агонии. Бородач что-то сказал на своем языке другому, такому же черному небритому, опоясанному пулеметными лентами. Оба захохотали. Тогда тот, второй, наступил Жорке ногою на хлипкую дрожащую грудь и пригвоздил его выстрелом из автомата.

— Пожалел, сука, — процедил Болота.

Один мальчишка почему-то оказался посредине поляны: руки у него были свободны, он закрывал ими шею. И вдруг послышался голос — плачущий жалобный:

— Дяденьки, люди добрые, что же вы делаете? Не надо-о-о… — Солдатик клонился к земле под ударами. — Ой, о-о-о-ой… Не убивайте люди добрые, не-ее… не… адо-о-о… ад…

Первый бородач свалил мальчишку ударом ноги в лицо, нагнулся к нему:

— Э-э, какие ми тибэ люди добрыи? Кафир! Ты стрелял в правоверных, собака?

— Не-ет, не стрелял я, дяденьки-и-и… — молил солдатик.

Его убили так же, как и остальных.

Солдат за ноги оттащили к оврагу и сбросили в откос. Тела валились, переворачиваясь. Так мальчишки на деревенских пляжах — на песках — прыгают с кручи и, кувыркаясь, разбрасывая руки в стороны, с визгом и гомоном катятся вниз к речке. На траве остались бурые пятна крови, ботинки, вещи, документы, листки бумаги. Ветер подхватывал и разносил их по зеленой горной поляне.

Иван проснулся глубокой ночью.

Открыл глаза и некоторое время вглядывался в темноту вокруг себя. Сел на кровати. Закружило. Он поднялся. Тихо, стараясь не разбудить никого в доме, стал пробираться к выходу.

На кухне горел свет. Отец набил пепельницу Беломором, увидев Ивана, потянулся к пачке.

— Откуда кассета? — глухо спросил Иван. — Мать что?

Отец сильно осунулся: заметно было, как вытянулось его лицо, посерело под глазами.

Пахло водкой. Стакан на столе, спички горелые, беломорины.

— В город увезли. Инфаркт. Вот так, сынок, не уберег Господь. — Отец глянул с тусклой надеждой в глазах. — Может, не он это — а?

— Он, батя. Откуда кассета?

— Откуда… Да принесли бандероль с почты. Маруська, Болотниковых мать, и принесла. Мимо, говорит, шла и захватила. Матери отдала. Я на дворе был. Она как давай кричать, посмотрела же сразу.

Иван присел на табурет к столу, заметил под ногами почтовую обертку. На обертке штамп, адрес написан от руки синими чернилами, число. На штампе прочитал: «Махачкала, отправлено, и т. д.».

Машинально смял обертку, сунул в карман.

— Я на первой маршрутке поеду.

— Куда, сынок, куда? — отец испуганно посмотрел на него.

— Туда, батя. Видно, не судьба мне, — задумчиво произнес Иван. — Вернее, судьба. Так надо, отец. Не отпускает меня, не отпускает. Я тебе не рассказывал, что было там со мной.

И он стал говорить.

Говорил долго. Вспоминалось ему теперь ровно и по порядку: первый бой, Прянишкин, голоногий Петька Калюжный, взводный Данилина и тот стрелок с серьгой в ухе, что лег на холодный бетон с пулей в позвоночнике.

— Такие дела, отец. Теперь я буду стрелком.

Хотел отец сказать, да не сказал; хотел водки налить — уронил тяжелую натруженную руку на столешницу. Рассыпалась под рукой пепельница. Заплакал отец горючими мужскими слезами.

Покидав в дорожную сумку вещи, не попрощавшись с Болотниковыми соседями, как рассвело, вышел Иван на шоссе; дождавшись первой маршрутки, забрался на переднее сиденье. И поехал.

Глава вторая

В раннее апрельское утро, часов в семь, у комендантских ворот появился саперный старшина Костя Романченко.

Больше всего на свете старшина не любил менять своих привычек.

Вставал он раньше всех. Умывался. Выпивал большую кружку густо заваренного сладкого чая. Неторопливо съедал бутерброд с маслом. Первым выходил на комендантский двор.

Под каштаном на истертых лавках блестят капли ночной росы.

У синих ворот, уткнувшись в створ утиным носом, замер дежурный бэтер.

Жирный шмель сел на лавку; увязнув в каплях, стал перебирать лапками, тревожно водить хоботком вокруг себя.

— Э-э, брат, куда ж ты забрался? — старшина поискал глазами. Поднял из-под ног обгоревшую спичинку, стал ею подталкивать шмеля. — Дурила, ягрю, тут ж ни еды тебе, ни жилья. Бетон да железо, ягрю. Не соображаешь. Лети себе отсюда, лети на свободу.

Шмель, будто понял старшину, вдруг оторвался от мокрой лавки и тяжело полетел. Закружил вокруг каштана. Ветерок свежий, утренний подхватил шмеля и унес его за синие ворота — в город.

Где-то далеко громыхнуло.

Стрельнули.

Старшина прислушался. Не разобрать, откуда канонада — может, с Микрорайона, может, с Черноречья или от Старых Промыслов.

Тра-та-та-та… Тишина. Снова: ту-тух-х… тух, тух!

«Далеко», — предполагает старшина. Скоро идти саперам туда, за синие ворота, в город. Стреляют — хорошо. Плохо, когда тишина.

Прождав еще минут пятнадцать, старшина собрался идти смотреть своих.

Поднялся и пошел было, но в этот момент его окликнули. Старшина по голосу узнал водителя с дежурного бэтера, но имени его не вспомнил сразу. Был тот немолод, неразговорчив и хмур, с лицом вдоль и поперек изрезанным глубокими морщинами.

— Слышь, старшой, — сказал водитель, — там твои мордобой устроили. Мне-то все равно, да как бы не поубивали кого. Делов будет.

Как волокли Ивана на улицу, чуть не поколотил своих, но ему сигарету в зубы и вроде отлегло. Отдышался он. Драка не драка, а били по-серьезному. Кулаки стесали. Крепыш Мишаня Трегубов с синим скорпионом на плече приклад трет — замарал кровью.

— Правильно. Так и надо. Украл, а в ответку по морде. Взяли за моду сливать керосинку. Говорили сколько раз им… Только им говорилось, получается, попусту. Бить теперь будем.

Солнце жидкими лучами растеклось по пузатым бензовозам. От росы борта засеребрились. Щурится Иван на солнце и кажется ему, будто ярче кругом стало, света больше. Тут вспомнил: вчера рассказывали менты в дежурке, что потушили самую большую скважину и тушат другие. Дымы с неба и сошли. Небо вдруг засинело над головой. День новый начался. Подумал Иван, что семь скоро и, значит, уже пошли саперы с других комендатур. А как пройдут саперы, потянутся по дорогам военные колонны на Аргун и Шатой; из Грозного и Гудермеса покатятся восьмиколесные бэтеры с десантом на броне.

Скачут солнечные зайчики в зеркалах.

Старшина видит своих, хмурится. Не любит он этого — неуставщины, бытовухи. От разгильдяйства и беды все потери на войне.

— Буча, тебе проблемы нужны? Комендант, ягрю, узнает, вылетишь с контракта.

Иван волчьим взглядом на старшину: собрался уже наговорить в ответ, вывалить все, что с бессонной ночи надумалось ему, да не стал.

— Ладно, Костян, чего там, дали и ладно. За дело. А проблемы свои я, Костян, отстрелял, теперь без проблем живу, как птица в небе. Только птица против летит, а я, как случится, по ветру, брат, по ветру.

Домой Иван писал редко. Читали родные сухие Ивановы письма.

Он позвонил перед отправкой в часть.

— Как мать?.. Сердечный приступ?.. Деньги я оставил на столе в городе. Болота поедет, заберет. Прости, батя.

Писал Иван, что осваивает он снайперское ремесло в учебном центре недалеко от Москвы. Объект секретный, поэтому больше писать нечего. Сообщил, что встретил в учебке своего дружка по первой войне, калмыка Савву Сарангова.

Был ноябрь на дворе.

Осенней ночью в Подмосковье — это не в степи с тюльпанами — иззябнешься. Если встретишь утро с кружкой горячего чая, считай повезло. Работа у снайпера ждать: курить нельзя, шевелиться нельзя, нужду справлять… да хоть под себя, только не шелохнись! Курсанты сдавали экзамен — ночные маневры с засадами. Щемятся снайперы по лесным тропам — разбрелись по тайным местам, схоронились и ждут. Иван с Саввой в паре. Савва выкопал лежку, накидал травы, ветвей, закамуфлировался под растительность. Иван дрожь унять не может.

Отстрелялись.

Уходить пора из леса. Иван Савве фью, фью, как условились. Выбрался на опушку на точку сбора. Ждал, ждал — нет Саввы. Подумал, что утопал Савва без него; засомневался вначале, но так замерз Иван, такие воспоминания нахлынули, что вскинул он винтовку за плечо и пошел по направлению к части, ругая безответственного калмыка последними словами.

До построения заперся Иван в каптерке, похлебал чая с хохлом-каптером; каптер чем-то на покойника Данилина походил — крепыш упертый. Расчихался Иван.

— Теплокровый! Южане, вы у-у-у… — многозначительно тянул хохол, призванный на контракт из Мурманска.

Прокричали: «Становись!» Стали считать народ. Полковник Батов, старый волчара, седоусый стрелок, сбоку от дежурного стоит, руки за спиной. Батов старший курса, спец по стрельбе. «Ну, точно как комбат тогда, — подумал Иван. — Где сейчас комбат? А Батов… Ему лет уж под пятьдесят. Сколько же он служит?»

Дежурный выкрикивает фамилии:

— Горинов.

— Я.

— Бардокин.

— Я.

— Знамов.

Задумался Иван о своем.

— Знамов!.. — дежурный ищет глазами по строю.

— Я… я, — опомнившись, отвечает Иван.

Другому бы загудели в затылки недовольно «головка от уя», «чего тормозишь!» Ивана не трогают.

В самом начале, как пришли в учебку, сразу и разобрались — этого с волчьим глазом сторонись. Сломал Иван нос крепышу-каптеру. С каптером потом выпили мировую. Тот был чифирист знатный: заваривал в кружке с мятой, с разной хитрой травой. Иван выпьет «каптерского» чаю и спит ночь как убитый, снов тех не видит.

Снилось ему, что ползет он по степи к тому заводику. И вот уже почти дополз — и осталось последний рывок сделать. Вдруг слышит Иван щелчок — мину задел. Понимает, что все — «озээмка» сделает из него решето! И начинает Иван вспоминать свою жизнь: время для него останавливается. Но мина долго не рвется. Иван не может ничего вспомнить, только видит кассету на столе… на полу разбросаны лекарства, битое стекло. Телевизор включен. Болотников-старший пьяно зовет со двора. Материн плач. Глядит он в телевизор, а там брат его с перерезанным горлом.

Дошли да Саввы.

— Сарангов.

Тишина.

— Сарангов. Сговорились сегодня! — злится дежурный.

Иван удивленно оглядывается, соображает, что нет Саввы в строю. Хватились. В каптерку побежали. Каптер — шо такое? Знать не знаю! В туалет, по казарме глянули. Нет Саввы. Батов дежурному:

— Что, сынки, потеряли бойца? С кем он был в паре?

Иван вышел из строя.

Батов не шумел, не грохотал как и положено старшему на нерадивого подчиненного, только сказал:

— Фамилия?.. Да-а, Знамов, не получится из тебя снайпер.

Иван и бровью не повел на слова Батова. От Саввы не убудет. Они Данилина по частям собирали, они Петьке Калюжному изгаженные штаны натягивали. Савва тоже мытарь загнанный. Только Савва калмык — у него кровь холодная. Не обиделся Иван на Батова. У Батова своя правда — «полковничья». Он, Иван, страдалец: ему сны не дают покоя, ему братов кадык сниться, кровь черная. Ему бы только свое отстрелять — десять пуль в яблочко положить, как задумал, десять выстрелов!..

Затянул Иван бушлат и с остальными по лестнице вниз на выход. Батов весь курс поднял калмыка искать. Матерится народ — только ведь отогрелись. Высыпали перед казармой на плац. Дежурный рот открыл отдавать распоряжения. Смотрит Иван, кто-то топает по плацу от ворот, бредет — не торопится. Калмык!

Ржач потом стоял на всю учебку.

Батов сказал, что завтра три шкуры сдерет с того, кто плохо отстреляется, сгноит в нарядах. Савва, хоть и хитрый калмык, но врать не умел.

— Ты где пропадал, узкоглазый? — спрашивает его Иван. — Свист слышал?

— Уснул я, брат. Тихо было. Потом совсем тихо стало. Я глаза закрыл и…

Тут народ, кто ближе стоял, давай гоготать. Глаза закрыл! На Савву глянешь — какие глаза? Нитки две. Хитрющая физиономия у Саввы. Дежурный туда-сюда — плюнул, спрятался за полковника. Строй на плацу. А подморозило уже. Да куда там мерзнуть — со смеха разгорячились; по шеренгам побежало все громче и громче: «Калмык уснул в схроне!»

Батов спрашивает Савву:

— Чего слышал?

— Все слышал, — и давай докладывать, какие были условные сигналы, где ветка хрустнула, где мышь шмыгнула. Ничего Савва не упустил — весь расклад выдал по диспозициям. — Потом, задача, когда закончилась, Буча, то есть Знамов, да, подал мне условный сигнал. А потом тишина-а. Я глаза закрыл.

Хохот по шеренгам.

— Отставить смех! — Батов ус подкрутил. — Учитесь. Цель поразил и в материк врос, задачу выполнил и остался живой. Уяснили, соколы? Уснул, как говорится, но не мертвым сном.

Батов отвернулся, чтоб улыбку его не видели. Дежурному сказал:

— Заводи в казарму. Отбой соколам.

У Саввы все легко по жизни — заскучал на гражданке и дунул на контракт. Стрелок Савва еще по первой войне считался лучшим в роте. Его без разговоров и приняли в школу снайперов. Они, как встретились с Иваном, Савва ему первым делом — пыхнем, брат? Пыхнем. Не меняется Савва — все у него просто, как послужной список: ни наград, ни лычек. Служил — уволился. Ранение и то легкое — осколком ухо порвало. Так и ходил, как слон цирковой, с драным ухом. А что на самом деле на душе у Саввы, какие думки его тянут, никто не знал. Одно слово, калмык хладнокровный.

Батов был стрелком от бога: двадцать пять «календарей» отмаршировал седой полковник. На таких — матерых — армия держится. Во время соревнований, пока спецы возятся с навороченными импортными винтовками, лазерными дальномерами — меряют, да считают — Батов понюхает ветер, на глазок прикинет, в прицеле подкрутит на рисочку-две и со своей старенькой СВД валит мишень за тысячу метров. Ювелирно Батов работает. И снайперов он делает — каждого в единичном экземпляре. Штучный получается товар.

Отстрелялся Иван по зачетным мишеням. Батов ему — стреляй на тысячу.

Далеко мишень, очень далеко. Долго Иван примерялся, поправки вносил — с ветром не поспоришь. Пуля ветер не любит. Знает Иван, что смотрят на него. Батов вон ус крутит. Эх, ему бы только до воли добраться, до той воли, где мишени падают и больше не поднимаются. А ему немного надо — десять к одному…

Выстрел привычно ударил по ушным перепонкам. Поднял Иван голову. Батов сзади ему по макушке.

— Дурная привычка у тебя, солдат. В ответку словишь. Выстрелил — умри, чтоб ни шороха от тебя, ни звука. У кореша своего учись, — глянул в бинокль. — Свалил, сукин сын! Стрелок.

А Иван о своем:«Десять к одному. Жорка! Десять».

— Чуешь ветер, чуешь. Давай, сынок, зачетку. Хороший выстрел.

Батов расписался, протянул корочку обратно Ивану.

— Только снайпер из тебя не получится. Ты уж не обижайся, сынок, у меня глаз на такие дела наметан. Стрелок — да, но не снайпер.

Никому не рассказывал Иван свою историю, Савве даже словом не обмолвился.

Однажды пришло ему письмо.

Писал отец, что кассету забрали в прокуратуру, сам он собрался ехать в Ростов в главную медлабораторию. Адрес ему дали в военкомате. Там, дескать, могут они найти Жорку. В той лаборатории собирают всех неопознанных. Нужно будет делать экспертизу. Мать плачет каждый день. Хоть бы найти им Жоркино тело — что осталось от него, да положить на бугор к деду с бабкой по-христиански, чтоб матери было, где поплакать, да пожалеть младшего.

К декабрю и пришло Ивану это письмо.

Через две недели уходила команда снайперов туда, где теперь грохотало и взрывалось — где снова горела земля, камни и люди, откуда шли сводки фронтовых новостей, в самое пекло войны. У танка — памятника старенькой тридцатьчетверке — в парке, где липы, да тополя голые, курил Иван в одиночестве и перечитывал последнее письмо из дома.

— Ну что, стрелок, готовишься? Что пишут?

Иван вздрогнул от неожиданности. Не заметил, как к нему подошел Батов. Полковник был в шинели парадного образца — весь строгий, подтянутый.

Иван поправил шапку, козырнул.

— Здравия желаю, товарищ полковник.

— И тебе не хворать, солдат, — всегда бодрый и уверенный в себе Батов будто постарел на газах. — Все, солдат, отслужился я. На пенсию.

— Вас? — не удержался Иван. — А кто ж заместо?

— Есть спецы. О другом хотел спросить тебя. Я еще тогда об этом подумал, когда напарник твой уснул в лесу. Ведь ты не за деньгами едешь, не за славой и не от себя бежишь. Воевал раньше. Знаешь, какое это дерьмо, а едешь… Знамов, ведь ты — да?

— Так точно, Знамов, товарищ…

— Да ладно, сынок, я уж наполовину гражданский. Скажи мне, зачем рвешься туда — долги едешь собирать? Я верно понял?

Может, подкупила Ивана та простота, с которой заговорил с ним старый полковник, может, подумал, что не увидятся они с ним никогда больше. Но рассказал Иван все, что с ним было, произошло и на той войне, и дома, как смотрел он ту проклятую кассету.

Наверное, приходилось Батову слышать такое, наверное, сам он не раз видел смерть близких и дорогих людей.

— Ты вот что, солдат, — тихим голосом, но твердо сказал Батов, — иди и сделай то, что задумал, только постарайся остаться человеком. Да, я понимаю, это почти невозможно!.. Но постарайся, сынок.

* * *

На Грозный с севера шла тяжелая техника.

Боевики потрепали части Внутренних войск, милицию и ополченцев: в первых числах января штурм города, превращенного в крепость, был приостановлен, так как, по мнению командования, «потери объединенной группировки неоправданно возросли».

После вынужденного затишья 17 января 2000 года по Грозному выпустили первую тысячу тонн снарядов; штурмовые армейские группы, прикрытые с флангов огнем артиллерии и снайперскими парами, вновь начали наступление на позиции боевиков.

В Старых Промыслах на Катаяме, грозненском «Шанхае», что с картой, что на месте по ориентирам, заплутать плевое дело. Стемнело быстро. Зимние вечера за хребтом коротки, ночи долги и тревожны.

— Савва, я говорил, — шепчет Иван, — вечно тебя, чурбана, послушаю, «туда, туда!».

Звонкий собачий брех, заставил Ивана пригнуться еще ниже; он распластался вдоль забора, бесконечно тянущегося в конец улицы. Ночью не только кошки, но и заборы серы. Во дворах тихо, безжизненно. Иногда затявкает псина, брошенная хозяевами, кинется с той стороны, хрипом зайдется. Савва одну пристрелил из пистолета. Хлопок — визг на всю округу. Иван за кучу песка так и рухнул. Савва доволен. Иван ему — чурка узкоглазая! Смеется калмык. Хладнокровный, одно слово.

— И есть ты дубина.

— Э, брат, ти злой как собак! — коверкает Савва русское произношение.

Савва через «ночник» оглядывается вокруг себя. С Саввой воевать спокойно, потому что задница твоя будет прикрыта, если Савва взялся ее прикрывать. Так и сейчас: на левом фланге Савва, на правом Иван. Оглядываются, тысячу раз оглядываются: один неверный шаг — и все — смерть — мина или пуля.

— Глянь-ка, чего там. — Иван указывает рукой туда, где в рыжих всполохах вырисовался силуэт бэтера, выдохнул облегченно. — Наши!

Закопченный лейтенант Ивану понравился сразу, хотя, конечно, он не девка, чтобы нравиться. Летеха пехотный и есть: на щеках щетина окопная, шапка-таблетка несуразная на голове, кирзачи в колено. Но бравый летеха — растоптался на войне, наверное, еще с Дагестана топает, и все на переднем крае, передке.

У кострища человек десять солдат такие же закопченные. Намерзлись — тянут черные пальцы к пламени, того и гляди, опалит: задубела кожа — дымком не согреешь — так и суют прямо в огонь.

— Мы вас еще днем ждали. Ротный сказал, что снайперов нам придадут.

Лейтенант говорит, словно торопится куда, рукой трет шею. Бинт у него вокруг шеи. Шея длинная, подбородок над ней торчком вперед.

— А… это? — заметил лейтенант Иванов взгляд. — Сегодня «вованы» наступали. Не-е, «вованы» не вояки, менты и есть. Жаль пацанов. Шли на тот дом, — он махнул неопределенно, — прикинь, за бэтером в колонну по двое. От снайпера прятались. А по ним из миномета ка-ак ебнули. Две мины — двенадцать трупов. Ранены-ых! Мы вытаскивали. Меня и ебнуло осколком.

Он снова потер шею.

У костра потеснились.

Иван присел на снарядный ящик, упер приклад в ботинок, тот самый «натовский». Ствол на плечо. Потянуло с боков знакомой солдатинкой: прокисшими портянками, давно не мытыми телами, горелым порохом. У войны свой запах, специфический.

— Чего по ночи? А если б пароль сменили? У нас часто бывает.

— Заплутали, — сдержанно ответил Иван, скосился на Савву.

Савва папироску достал. Запахло коноплей. Едко — как с осенних жженых листьев. Бушлаты у костра заворочались, глаза загорелись жадно.

— А то б шмальнули, угробили вас. Мои деваху местную притащили. Плечо — синяк, и дырка в руке. Она, типа, ее ранило шальной пулей. Беженка, типа! Прикинь, — лейтенант вдруг подобрался весь. — Но я глумиться не дал, сам застрелил.

Заволновалась «солдатинка». Послышалось хриплое, брошенное с обидой:

— Интеллигент.

Громко дрова трещат — сосна. Стулья, столы из дворов по округе натащили и жгут. Но услышал Иван, и лейтенант услышал.

— Сохатый, поп… там.

Сохатым звали здоровенного солдата с наполовину оторванными сержантскими лычками на грязнущем бушлате. Бушлат его был черен и днем и ночью. Сохатый посмотрел на команадира, но без злобы: «Тоска же. Хоть какое-то разнообразие. Че не дал поглумиться? Тем более сука сама же виновата была. Снайперш по жесткому валят». Смешно Ивану — черная закоптелая сержантская рожа и белки глаз как два фонаря в темноте.

Савва братанов срочников не обижает — передал косяк по кругу. Первому Сохатому. Тот затянулся, надул щеки — отдает папироску дальше.

Лейтенант фляжку достал.

— Сохатый гранатометчик. Нормальный пацан, но языкастый. Мои водки ящик надыбали. Жрать хотите?.. Ротный забрал себе, а я вот отлил немного. Тебя как? Меня Перевезенцев Роман, — и протянул руку.

— Знамов, сержант, — чтобы не было конфузов, сразу обозначил свое звание Иван. Лейтенант, хоть и интеллигент, но простоват был.

— А-а, понятно. Контрактники? У меня тоже двое «контрабасов» во взводе были.

— Тот узкоглазый Савва-калмык. Мы с ним на первой под Аргуном.

Не для форсу и хвастовства сказал Иван про первую войну — мельком лишь упомянул. Завтра им придется вместе с этим лейтенантом и его «сроками» идти в бой. Лейтенанту так будет спокойнее — стреляные, значит, надежные.

Лейтенант понял Иванов расклад.

Закурили.

Пухает в городе, но лениво. Вдруг, будто гороха рассыпали, защелкало, все громче и громче. Взрыв, второй. Понеслось.

— У Дома печати где-то, — предположил Перевезенцев. — Нам на завтра приказано продвинуться левее от бензоколонки, в глубь квартала. Сегодня до обеда тыкались, тыкались, а у них позиции.

Спали у костра. Вповалку. Ящиков снарядных вокруг набросано в беспорядке. Длинные как гробы — те от ракет. В костер все идет.

Задремали и Иван с Саввой.

Договорились с лейтенантом Перевезенцевым, что даст он им сапера; тот проведет их через свои мины. Хорошего даст сапера. Идти решили по самым ранним сумеркам.

Утром на войне, как перед долгой дорогой — присесть нужно. Не чтоб хорошо встретили, а чтоб пуля мимо пролетела, чтоб свои не обстреляли, чтоб… Да много на войне всяких «чтоб». Заворошились идти. Савва и не спит уже. Иван ботинки перешнуровал, попрыгал — не звенит нигде, не стукает. Перевезенцев у костра: фонариком водит по солдатским лицам, матерится неинтеллигентно. Один поднялся, закашлялся.

— Где Ксендзов? — спрашивает лейтенант.

Солдат сквозь кашель:

— У себя в гробу Ксендзов, — и обратно завалился.

Тут лейтенант выдал такого отборного мата, что Иван подумал: интеллигентность лейтенанту Перевезенцеву не идет, а вот так по-боцмански, хоть святых выноси, даже очень к лицу закопченному пехотному летехе.

Лейтенант стал хвататься за ящики — которые длинные от ракет. Хлопал крышками, будил спящих вокруг. Наконец, открыв очередной, нашел то, что искал. Иван заглянул через лейтенантское плечо. В ящике, обхватив руками автомат и прижав грязные ладони к груди, лежал солдат. Иван сначала подумал, что это «двухсотый», так блаженно покоилось его тело в затасканном сальном бушлате. Тело издавало булькающие звуки, не шевелилось. Перевезенцев пнул ногой по ящику. Безрезультатно.

— Ну-ка.

Вдвоем с лейтенантом, — Иван икал от смеха, — подхватили ящик и, поднатужившись, перевернули.

Крепок солдатский сон. Спит мальчишка безусый, — не разбудить его ни матом, ни автоматной трескотней, канонады ему, как баю-бай. Переспишь с войной в обнимку ночь-другую, и ничего страшней тишины не будет в твоей жизни. Ветра, ветра — бешеного, рвущего перепонки, горячего ветра. И будь что будет!

Сколько было таких вот ночей у Ивана — не сосчитать. «Ну, здравствуй, война. Наскучалась по свежему мясу, шалава?»

— Я тебе сколько раз говорил, Ксендзов, чтоб ты не ныкался, мать…

Стряхнуло лейтенантским рыком сентиментальные мысли. Солдатик, кулем вывалившись из ящика, чуть не вкатился в костер. Вскочил как ошпаренный.

— Ну что с ним делать? — Лейтенант шею тронул. — Зараза. Вот ваш сапер, — вдруг говорит он Ивану. — Иди, Ксендзов, рожу потри снегом.

Перевезенцев задумался, посветлел лицом. Куда вся суровость делась? С какой-то обидой в голосе, отчаянием больше, стал рассказывать:

— Прошлый раз мы ночью меняли позиции, а этот уснул в своем гробу. Так что ты думаешь — его местные нашли. Спасибо не боевики. Дед один в папахе. Пришел и говорит: там ваш в ящике. Мы понять не можем, в каком ящике. Когда разобрались, аксакалу тушняка насовали. А этого ротный пообещал заживо похоронить. Реальный был бы «двухсотый». Прикинь. Шевели копытами, Ксендз.

Обтерся Ксендзов снегом, шапку на лоб надвинул. Набычившись, стоит за лейтенантом.

Смешной был солдатик Ксендзов — мелкий, незаметный. Таких война жалеет. Война в первую очередь здоровяков прибирает — кто покрупней, в кого попасть легче. На самом деле, как повезет: одного сразу приголубит пулей в лоб. Другого покалечит. А третий как заговоренный, — может, молятся за третьего крепче других? Не ведомо то.

На ксендзовском «гробу» и уселись. Лейтенант выложил на планшетке карту, фонариком водит.

— Вот здесь мы. Тут «духи». Вашу позицию Ксендз покажет. Он там прошнырялся, как у себя в огороде. Я без него не хожу. Секреток понаставил. Черт, а не сапер.

Сопит Ксендзов рядом.

Где-то снова заахало тяжело. По ушам давануло.

— С Карпинки саушки. Там и госпиталь. Близко от передка. Пятнадцать минут всего — и на стол. Так бы половину раненых не вытащили. Ротный всю водку хирургам отдал. По врачихам «духи» из миномета долбили. Прикинь. А че, я думаю, правильно, что отдал, сколько пацанов с того света.

Грохнуло в городе, взорвалось утро фугасным эхом. Перевезенцев не обращает внимания на частые взрывы, снова тычет пальцем в карту.

— Ксендзов знает. Там не больше ста метров до «духовских» позиций, можно совсем плотно подобраться. Квартал мы начнем чистить, вы услышите. Тарарама будет!.. После артподготовки и пойдем.

Когда с ночи низкое небо просветлело до серого и бесформенные тени поползли по городским развалинам, начался бой.

Первый дом, который стоял на пути атакующих, зиял черными провалами окон и рваными дырами от прямых артиллерийских попаданий. В доме во многих местах дымилось и горело. Когда пехота, мелкими группами по двое, трое, хоронясь за броней бэтеров и бээмпэшек, двинулась вперед, боевики, выбравшись из подвалов, рассредоточились по нижним этажам и открыли по наступающим сильный огонь.

Иван с Саввой оборудовали позиции в пятиэтажке, стоящей параллельно с направлением атаки роты.

Маленький солдатик Ксендзов оказался болтливым не в меру. Бубнит и бубнит над ухом. Савва обосновался на крыше. Ивану одному пришлось терпеть доставучего сапера.

— Когда через хребет шли, ух красиво. Кавказцев видел, мама не горюй, настоящих. Собак, кобелей. Горбатые. Мужик там, пастух, овец своих собирал в кучу. Нам подарил одну.

«Ага, подарил, — ухмыльнулся Иван. — Замарадерили черти!»

И вслух:

— Слышь, заноза, отвали. Сиди и чтоб не шевелился. Оп-пачки. Пошли. — Иван прильнул к прицелу. — Так вы не с Дагестана идете?

— Не-а, с за хребта Терскава.

— Тоже путево. Все, Ксендз, нишкни. Паси выходы. Сзади подберутся, хана всем.

Ксендзов, сообразив, что шутки кончились, прихватив автомат, скатился вниз на один пролет, пошебуршал там немного и притих.

Первым выполз на пустырь между домами танк.

Иван еще с первой войны с уважением относился к танкистам. Реальные смертники: сидят в консервной банке, и никуда из нее не деться. По тебе из гранатометов, мины под гусеницы. А ты первым! А за тобой голая пехота. Куда ж пехота без танка, куда танк без пехоты? За танком бэтер выруливает, «бэха» по левому флангу.

У Ивана рация на груди в разгрузке. Слушает Иван войну:

— «Коробочка»… кхр-р… дай «карандаш» право… третий проем.

— Бу-бух-х! — через пару минут в ответ с пустыря.

— Еще дай… левее ориентира…

— Сохатый, дай «шмеля»… крайнее… ш-ш-ш… на первом этаже.

— Тах-тах-тах, та-та-тах-х…

— «Таблетка», бля… штш-ш… Бутузу. У меня «трехсотый»… двое… Епта, ползи быстрее!

— «Коробочка», по тебе выстрел… Мимо. Сдай назад. За угол, за угол…

— Сокол, Сокол первый.

— Началось, — прошептал Иван, надавил кнопку. — На связи Сокол первый.

— Гранатометчик. Ориентир два на фасаде один. Левее в третьем окне.

Иван нашел нужное окно в фасаде дома. Чернела дыра, пусто внутри. Ниже в оконных провалах копошатся автоматчики, но то не его работа, то огнеметчиков с фронта: запустят «шмеля» — всех выкурят. Мелькнуло в окне. Иван как пружина весь подобрался, но тут же по привычке, наработанной у Батова, задышал ровно, пальцем тонко коснулся курка.

— Вижу, работаю.

Все произошло в считаные секунды.

Гранатометчик, расслабившись от безнаказанности, близко придвинулся к окну. Иван поймал его в окуляр прицела как раз в тот момент, когда тот, вскинув гранатомет на плечо, целил по рычащему, пятившемуся назад танку. Иван разглядел черные усы, короткую бороду и красный рот, открытый как в крике. Гранатометчик замешкался всего на мгновение, поднял голову. Иван навел острие галочки на горло с синим выпирающим кадыком. Оскалился хищно и плавно нажал на курок.

Случается так в летний зной…

Когда духота кроет тело липкой влагой, когда уже нечем дышать, думаешь только об одном: скорей бы, скорей бы грянул ливень! Дождь прольется на землю, и свежий ветер, сорвавшись с небес, оттуда, где могучие восходящие потоки поют свои нескончаемые песни, принесет долгожданную прохладу. Стихнет ветер. Стиснутое свинцовой грозой небо вдруг расколется надвое рыжей молнией. И грянет гром! Рухнет с ветвей испуганная птица, распластается по ветру; а которые слабы крылом, стукнутся о камень и сгинут в мутных дождевых потоках.

Иван видел — отчетливо увидел, как враг, пораженный его пулей, вскинув руки, повалился назад в черноту проема. Иван вспомнил Батова «в обратку словишь», но выждал свою секунду и увидел, как разорвало горячим свинцом синий кадык. Считает Иван.

— Первый.

И снова хрипела рация голосами войны. И не было Ивану времени торжествовать; он отпрянул от окна, пригнувшись, выбрался из пыльной комнаты.

— Сокол один, Соколу второму.

«Савва проснулся», — мельком подумал Иван, переваливаясь через груды развороченного взрывами бетона и кирпича. — На приеме Сокол.

— Работаю по крыше, тут засел один, да…

Оглушительно стрелял на пустыре танк, ожесточенно тяфкали пушками «бэхи», заливался крупнокалиберным лаем пулемет бэтера. Продвигалась пехота. Вот уже подобрались к крайнему подъезду, ворвались внутрь. Может, бойцы Перевезенцева, а может, и не его — из другого взвода. Иван машинально искал глазами лейтенанта, но все не находил.

Засек Иван автоматчика-боевика, снес ему голову — прямо в лоб. Считает Иван:

— Второй.

За спиной послышался шорох. Иван замер — нащупал пистолет у пояса. Сзади раздался знакомый голос:

— Ща подвалы станут рвать мои с саперного.

Иван оттер со лба выступивший обильно пот.

— Ну, ты ду-ура! Завалил бы тебя. Тебе чего сказали делать, какого лазаешь за спиной? Присядь от окна, душара.

Ксендзов привалился к стене в тень, надвинул на лоб каску, обиженно пробубнил:

— Мне на дембель весной.

Штурм дома подходил к концу. Иван глянул на часы и удивился. Три часа боя прошли как одна минута. Наступала развязка. Танк и огнеметы загнали ожесточенно сопротивлявшихся боевиков в подвалы. Дом блокировали. Там, внутри, откуда валил дым, рвалось наружу пламя, слышались еще выстрелы. Бой переместился на пролеты и этажи здания. Но скоро и там затихло.

Иван связался с Саввой.

— Сокол. Сокол второй, первому. Ты где, чурка? Спускайся.

— Тшкрх-х… Сокол… злой как собак, — не обижается Савва. Савва хладнокровный. — Иду, лезу, да.

Бой закончился. У брони суета. Грузят раненых. «Тяжелых» укладывают внутрь бэтера, тех, кто сами двигаться могут, подсаживают на броню. Бэтер взревел и, не разбирая дороги, через пустырь понесся к шоссе.

Ксендзов потянул Ивана за рукав.

— Гляньте, вон мои. Ща подвал рванут. О, потащили.

К дому, пригнувшись, побежали двое солдат. Один волочил длинную палку с примотанным на конце зарядом. Запалив шнур и всунув заряд в подвальное оконце, саперы сразу же махнули обратно. Ксендзов комментировал над ухом:

— На минималку поставили. Ща, смотрите.

Он не успел договорить, дом тряхануло от мощного взрыва.

Б-б-бух-х!..

Отдало по перепонкам. Из оконца повалил белый дым.

Сантименты на войне — дрянь дело. И ненависть ни к чему — она глаза застилает. То и имел в виду Батов, когда говорил Ивану, что не получится из него снайпер. Снайпер хладнокровен. Савва — снайпер. Иван — мытарь неприкаянный. Но у судьбы свои расчеты. Судьбе сопротивляться — народ смешить. Иван вроде по ветру, но все норовил свернуть, упереться, против идти. Получалось — шаг вперед, два назад. Лед в груди с девяносто пятого, а он все о бане: «Раскинуться на горячей полке и задохнуться от березового духа». Шиш тебе, солдат! Глянь-ка, народ кругом, «солдатинка», плещется в крови в своей и чужой. Брось, солдат, сантименты! Сантименты, когда кровь кругом, дрянь и есть.

Валит дым из подвалов. Подождали немного. Ротный своим — подвалы зачищать.

Группа собралась — и к первому подъезду. Ныряют внутрь по одному. Савва потащил Ивана — пойдем глянем, разживемся трофеями. В это время из соседнего подъезда вывели троих. Черные. Шеи заросшие густой щетиной. Шапки вязаные натянуты до подбородков. Руки прихвачены сзади.

Быстро все, быстро.

Майор что-то сказал своим, как будто отмахнулся: само собой разумеется, чего спрашивать, воздух сотрясать.

Солдаты тех троих повели. Скрылись за броней. Очереди короткие стреканули.

Темно в подвале, дымно, дышится с трудом.

Впереди голоса:

— Переверни. Твою мать, это же наши.

— Перевезенцева взвода «контрабасы». Черт их потащил…

— Вовик, краснодарский пацанчик. «Оскал» у него выколот был на плече. Ну, точно, он. Три дня как сгинули.

— Хорош базарить! — раздался знакомый Ивану простуженный голос. — Чего смотрите? Называется, бухнули. Вытаскивайте, что ли. Ксендз, ты чего тут шаришься? Вали отсюда.

Иван прижался к подвальной перегородке.

Лучи крест в крест. Шаги, топот.

Подсвечивая фонарями, солдаты проволокли два полураздетых безголовых тела. Он вспомнил Перевезенцева, — когда тот заикнулся, но не стал говорить про контрактников.

— Слышь, Савва. Видать заскучали пацаны, нарвались по пьяни. Слышал чего бакланили? Духи поглумились.

— Мы тоже поглумимся. Там раненые.

— Наши? — не понял Иван.

— Духи, духи, брат, пленные, — хохотнул Савва.

Они перебирались через месиво камней и человеческих останков: размозженные фугасами тела, автоматные стволы, бушлаты.

Хрустит под ногами.

Впереди кто-то закашлялся.

— Кхы, кха. Сколько их?

— Десять. Двое дохляки.

— Документы пошарь. Кхух.

«Перевезенцев, — узнал Иван. — Осип совсем летеха».

— О-о-ом-м… алля… мах… алла… — из угла не то стон, не то молитва доносится.

Иван видит теперь спину Перевезенцева. Солдаты снуют по подвалу: фонариками шнырь, шнырь.

— Арабы. — Ксендзова слышится голос. — Ксива не наша. Билет на самолет давнишний, — читает по слогам: — Абдулмали… какой-то. О, еп… да он негр! Нормально. Слышь, негр, ты откуда? Мы с Африкой дружим. Попутал?

Заржали.

Перевезенцев снова закашлялся.

На полу вповалку лежало десять тел. Мертвых не стали долго ворошить, только карманы вывернули. С одного стянули ботинки.

Ухмыльнулся Иван.

Фонарик вырвал из темноты молодое искривленное болью, страданиями лицо. Раненый застонал. Его пнули с двух сторон. Он вскрикнул, но подняться сам не смог — потерял много крови, почернели бинты на руках. Тогда двое солдат подхватили его, вздернули наверх. Так держали перед лейтенантом.

— А-а-а-а! — взвыл раненый. — Кафиры, собаки! Алла… акба… Рез-аать будим!

— Ну ладно, ладно, чего ты орешь. Че орешшь, говорю?!

Куда вся интеллигентность лейтенантская делась. Вот она, война — сука!

— Откуда форма? С нашего снял? — спрашивает Перевезенцев.

Иван заметил, что на боевике солдатский бушлат, пятнистая «хэбэшка», даже сапоги армейского образца — кирзачи. Вдруг закричал молодой истерично — куда весь акцент делся.

— Да-а, я ваших резал! Как свиней, они визжали, скулили-и-и! А-а-а-а.

Солдаты с двух боков прижали говоруна за раненые руки.

— Товарищ лейтенант. — Иван тронул Перевезенцева за плечо. — Да он обдолбанный. Тут шприцы кругом.

Засипел Перевезенцев:

— Нечего говорить. Валите всех, — и потянул на себя затвор автомата.

Вот она судьба! Верши ее, человек. Ломай установленные ветром правила. Восемь душ, душ вражьих. Положи их, Иван, и гуляй, паря — сделал дело! Два плюс восемь. Сделай, как задумал — за брата Жорку: десятерых — десять к одному. Велика ставка — иль мала? Может, мало за страдания, может, весь мир нужно покромсать, распустить на лоскуты? Виноватых искать?.. Да все кругом виноваты — весь это долбаный-раздолбанный мир! Скажи пацанам: дайте-ка, я один. Мне очень, очень надо, всего один раз и надо. Опустят солдаты стволы. Давай, братан, чего ж не понять, дело житейское. Эх, судьба, судьбина… Да не так хотел Иван. Сантименты?.. Будь они прокляты, эти душевные страдания. Не снайпер ты, Знамов. Так, морока от тебя одна.

Савва вдруг подал голос:

— Э, лейтенант, не надо стрелять. Зачем боеприпасы тратить, да? Злой боевик, как собак.

Замерли все, кто был в подвале. Только стоны из угла, — пленные зашевелились, услышав шоркающий звук вынимаемой из ножен стали. Затянул ксендзовский негр свою молитву.

Возопите, люди, — возопите святым на небесах! Может, услышат они и скажут Богу, чтоб простил он нас — неразумных.

Говорят, смерть от ножа — страшная смерть. Мучительная. По-научному, по-медицински вовсе нет. По-научному быстро и как в тумане: провел острием ножа по горлу, по жилке, по артерии — освободится кровь, вырвется наружу. И стихнут все звуки. Уснет обескровленный мозг. Тело еще дрожит, сердце стучит в груди, ноги сучат по осклизлой земле. Но уже не страшно: спит мозг — туман в глазах. Кто знает? Кто проверял на себе, тот знает. Но те уж не расскажут, как на самом деле. Людям видеть страшно развороченную шею, сломанный кадык. Голова!.. Страшна человеку отсеченная человеческая голова. Так не должно быть на нашем свете.

Но бывает.

Склонился Савва над тем, молодым, блеснул в желтом луче клинок. Молча все делал Савва: захрипело, забулькало под ним.

Развернулся лейтенант и пошел прочь.

Иван остался — как пригвоздило его.

Вопли, хрипы, хруст. Темно в подвале, только лучи тусклые. Не видно Ивану, но слышно все. Вдруг голос, Ксендзова голос:

— Ну, чево, негр, попутал?

— Алла… ах-хрсу… с-су-ука-а…

— О, ты глянь… Не рыпайся, — слышно, как тужится, кряхтит Ксендзов. — По нашему ругается, а еще негр. Не трепы-хай-сяа…

Полк выполнил поставленную на день задачу. Развернувшись во фронт, роты обустраивались на ночевку. По позициям боевиков теперь почти беспрестанно работала артиллерия и минометы.

Стемнело.

Заполыхали костры.

Солдаты тащили в огонь все, что горело и плавилось. Грелись, сушили портянки, терли снегом натруженные за день ноги. Офицеры докладывали по команде, что и как было: кто выбыл по ранению, сколько нужно боеприпасов на завтра. Ивану с Саввой объявили от командования благодарность за того гранатометчика и снайпера с крыши, что сбил Савва. Успел снайпер раз только стрельнуть — положил сержанта, того самого Сохатого. Пили за Сохатого и второго погибшего: кто — хоронясь от лейтенанта, водку, кто — чая из сухпаев жидкого, но горячего. Помянули горячим и стали укладываться. Ушли солдаты в охранение. Иван почистил винтовку, бросил Савве масленку, тот вечно терял мелочи хозяйственные.

Ксендзов — как репей. Савва к нему тоже проникся. Несут всякую дурь, гогочут.

— А че, я думал, первый раз… там стра-ашно, как говорят, это, убивать. А мне пофиг было, мама не горюй. Только трахея у этого негра, хрустела. Противно. Как по пенопласту ногтем.

— Га-га-га, — смеется Савва. — Душара, да.

— Мне на дембель.

Маленький солдатик — Ксендзов. Таких война жалеет.

Роту Перевезенцева на следующий же день сняли с переднего края и отвели в тыл на доукомплектование.

Савву с Иваном откомандировали прикрывать «вованов», штурмовые группы Внутренних войск. Потом снова притулились к своим пехотным «слонам». Так и крутились по городу: оглохли от канонад, тело от грязи даже не чесалось уже — зудело с пяток до ушей. На мелочевку, вроде того автоматчика, Иван больше не разменивался. Завалил Иван полевого командира — какой-то «эмир» или «амир», черт их разберет. Полковник от разведки жал ему руку и говорил, что за такой выстрел полагается орден. Штабные зашевелились вокруг полковника: «Как фамилия бойца? Знамов? Часть? За-пи-шем. Ждите!»

Обещанного три года ждут — это Иван знает, а потому мимо ушей все.

Нашкрябал Иван восемь зарубок.

Укатало его — постепенно развоевался Иван: и уже не так билось его сердце, когда падал поверженный им враг. Стучало ровно — тук-тук, тук-тук.

Он вспоминал Ксендзова: «Надо же, вид у него: сморчок, хмырь болотный. А ты, смотри, выпотрошил своего негра и хоть бы хны. По пенопласту ногтем. Душара! — передернуло Ивана, как представил тот „пенопласт“ и обгрызенный ноготь, рожу Ксендзова, выпачканную сажей. — Живой, интересно, нет? А ведь не так было в девяносто пятом, не так, точно».

Гудела Москва, встречая третье тысячелетие. Рвались над головами сытых горожан китайские петарды; пробками от шампанского салютовала столица наступающему Миллениуму. Не девяносто пятый на дворе, ясно же как день. Недра поделили, братву отстреляли. Проститутки, бросив «толянов», жмутся теперь к ментовским ширинкам. Власть прекратила ссать на колеса самолетов, вместе с зарплатой подняла престиж тайной государственной полиции. С экранов телевизоров повалила площадная брань. Стильные телезвезды — все сплошь педерасты. Убивать в «прайм тайм» стали чаще и красивше с синхронным переводом. Coca-Cola стала национальным напитком Сыктывкара и далекой сибирской станции Завитая. Одним словом, озверел народ.

Девятым стал мальчишка-подросток лет двенадцати.

На Черноречье у детской больницы, где водохранилище, завязались тяжелые бои. День-второй не могут выкурить боевиков. Вроде видела разведка, как занимали бородачи дом. Пехота совершает маневр. Команду артиллеристам. Разнесут саушки в прах хрущобу. Пошла пехота зачищать — и нарываются! Мины-растяжки, снайперы, гранатометчики. Пехота залегает, считает раненых, убитых. А в доме пусто — ни тел, ни следов. Потом сообразили: боевики в дозор выставляли салажат-шнырей. Кто станет по мальчишкам палить? Люди ж тоже — не звери.

Иван выстрелил.

Мальчуган прыгал по развалинам, ковырялся в носу, всем видом давая понять, что он беженец — каких тысячи, — что он просто еще одна жертва войны. Иван выстрелил. Он видел, как точно вошел стальной наконечник пули мальчишке в висок, как бросило голову, а затем дернулось вслед тело. Землю из-под ног мальчишки вырвало бедовым ветром, сорвавшимся с небес.

Боевиков зажали в клещи под Ермоловкой. Остатки банд загнали на минное поле, где и легли многие из оставшихся непримиримых — арабов, наемников, проклятых своим народом глупцов, вставших под знамена убийцы и маньяка Шамиля Басаева.

Но это уже материал для документальных изложений.

Басаев уходил. Его и кучку обезумевшего сброда преследовали штурмовые отряды армейской пехоты и Внутренних войск. Кружили над Катыр-Юртом боевые вертолеты. Крыла «коврами» артиллерия. Здесь у самых предгорий отчаянно сопротивлялась группа боевиков — оставленное умирать прикрытие.

Полковник от разведки нервно мял пальцами сигарету, раскрошил и выбросил. Достал другую. Иван, догнав патрон в патронник, щелкнул предохранителем. Он рядом с полковником стоит, Савва поодаль.

— Броню видишь? — полковник указал в сторону села, где метрах в ста от крайних домов дымился бэтер. — Мои на противотанковую нарвались. Оттуда из посадок снайпер работает. Не подобраться.

На село заходила в боевом порядке пара вертолетов. Полковник поднял голову.

— Снайпер тот с лесочка бьет.

Вертолеты выпустили заряды. Ракеты, оставляя тонкий дымный шлейф, с диким воем впивались в дома. Загрохотало. Над селом поднимались дымы. Где-то сбоку, свалившись на снарядный ящик, орал оглохший, одуревший от бессонницы авианаводчик:

— Полсотни первый, зайди еще раз. Замечено движение… уходят к лесу… азимут сорок, дальность тыща… две группы…

— Там раненые тяжелые. Каждая минута дорога. Пока «вертушки» загрузятся, да зайдут по новой, — продолжал мять сигарету полковник. — Там пацаны мои. Я с ними от Ботлиха иду, — рассыпалась сигарета смокшимся табаком на ботинки полковника.

Они поползли.

Вдоль поля тянулась канава — ложбина неглубокая, но от пуль укрывала. Метров через сто канава уходила правее, здесь и было самое близкое место до подбитой бронемашины.

Голое поле впереди.

Калмык, перевалившись на бок, прижал к груди винтовку. Бронежилеты и разгрузки они скинули, чтобы легче было. Иван поджал колени, напрягся.

— Савва, слышь, метров тридцать. Добежим?

Савва оттер с выпирающих скул земляную кашу, ощерился:

— Я первый, брат, — и рванулся из-за бугра.

Иван за ним.

Они бежали, почти не пригибаясь — что было сил, словно зайцы петляли по снежному полю, сбивая берцами жухлые травяные стебли. Бежал Иван, и ветер бил в лицо. Прилетели пульки. Мимо, снова мимо! Десять метров, пять. Ну, последний рывок!

Рухнули оба под искареженные миной мосты бэтера; запахло жженой резиной, чем-то едким, тошнотворным…

Петлял проселок через поле к селу. На проселке и подорвалась разведка. Хотел водитель быстрее проскочить по ровному. И нарвались. Двое в живых только и остались. Воронье над головами, над полем кружат, кружат. Им что ветер, что грохот кругом. Ниже, все ниже кругами ходят — кормежка на земле. Уже напробовались человечины. Чуют свежее.

Один в изодранном камуфляже был тяжелый совсем. Второй без шлема — глаз подплыл свекольным шишаком: зубами рвет пачки бинтовые, держит голову товарища на своих коленях и крутит, крутит бинты. У самого рука плетью висит. Иван потянулся помочь ему.

— Са-а-ам!.. — горлом навзрыд. Трясет его. Закашлялся: — Кх-хыр, пхух… — ему видать все ребра переломало, дышит, выхрипывает кровавую мокроту. — Акве… Х-ху, тьфу… Акведуки видишь?

— Что?

— Система орошения… арык… бетон… там он, они… двое, — на бред слова похожи. — Костика сбросило, он кричит… Пополз. Нету Костика, — намокают бинты, не успевает мотать одной рукой. — Дыши, Вася, дыши. Вытащат щас, вытащат.

Иван понял: по краю поля пролегала оросительная система — акведуки — бетонные желоба. В них и прятались стрелки.

Вот оно полюшко солдатское — и вдоль, и поперек перед Иваном. Сколько песен пелось про него, стихов слагалось — как ложились солдатские головы и на запад, и на восток, а ложились с незапамятных времен. И будет так до веку. Чем Иван лучше Костика того, или майора доходившего? Тем, что жив пока: кровью не харкает, голову носит на плечах. Да в чем же дело? Только и есть в нем, что рубаха прокисшая, да шкура, прилипшая к костям. Бери, смерть, если такое добро тебе сгодится! Ты уж сегодня натешилась, старая. Потешься еще: погляди, как без нужды, но по собственной воле — так, что должно сделать это солдату — выйдет он в поле и станет умирать.

А Иван уже решился.

Савва — снайпер. А он, кто он — мститель, мытарь.

Но не наобум, а точно все рассчитал Иван, — что это выстрел, десятый, пусть сделает за него Савва. Савва не промахнется. Савва хладнокровный. У Саввы глаза — нитки. Не повезет Ивану, Саввина пуля пойдет за Жорку в зачет. Повезет, он свою зарубку потом нацарапает. Будет время.

— Ну что, чурка, сыграем в кошки-мышки?

Савва не скалится, глядит на Ивана: вдруг брови сдвинул, заходил калмыцкими своими скулами, ухо рваное почесал.

— Брат, ты злой, но ты брат. Давай я, да? Я быстрый, ты стрелять будешь…

Не дал Иван договорить Савве. Вдохнул поглубже:

— Работаем.

И выскочил на поле. Приник Савва к прицелу, замер — врос в раскаленное, залитое кровью железо бэтера. Тут проще было и не придумать: Иван вызывает огонь на себя, Савва бьет наверняка. Промахнуться Савве нельзя, тогда конец, точно конец.

С двух стволов забили по Ивану…

Но были то дурные стрелки — пастухи, деревенщина. СВД не игрушка. Не везет пастухам.

Успел Иван домчаться до взгорочка. Савва положил двоих: два выстрела — два трупа.

Нету у Ивана времени на передыхи. Вася-майор, обливается кровью. На минуты его жизнь мерится теперь, на секунды даже.

Савва из-за брони высунулся: отбой, кричит, кранты «духам»!

Расслабуха навалилась. Иван поднял голову и в ответку машет:

— Слышь, чурка, тебе сказали одного, а ты…

В следующее мгновение случилось обычное для всякого сражения: тот колокол, который гудел две войны в Бучиной голове, который не давал ему спать, который будил его, как не разбудят взрывы и выстрелы, вдруг с дикой нечеловеческой силой загудел и лопнул внутри под каской. Но еще успел Буча почувствовать, будто бы этой нечеловеческой силой разорвало ему голову на миллионы частей, успел понять, осознать, что вот и он умер — убит, как другие…

Он упал, неестественно откинув голову и выпустив винтовку из рук.

Третьим выстрелом Савва добил раненого стрелка из акведука.

С того конца поля бежали бойцы с носилками. За бойцами пер, не разбирая дороги, запоздалый медицинский бэтер.

Грозный горел от края и до края. Черный дым от полыхающих нефтяных скважин застилал горизонты.

6 февраля 2000 года командующему объединенной группировкой федеральных войск доложили, что сопротивление бандгрупп в Грозном полностью сломлено: освобожден последний дом и над городом поднят российский флаг.

Войска праздновали победу.

В наградных отделах уже готовились представлять за храбрость, мужество и отвагу.

* * *

Госпиталь для солдата — это дом отдыха, если не сильно болеешь.

А когда сильно: когда течет из-под тебя, когда из культи трубки торчат и гноится в больных местах, когда температура под сорок и под гипсом чешется нестерпимо, когда плоть молодая требует своего, а ты в туалет на костылях, а товарищ за дверью капельницу держит, тогда это военная тюрьма особого режима с запахом и тараканами.

Очнулся Иван на четвертый день.

Потолок перед глазами. Трещина по потолку молнией-зигзагом. Звон колокольный отовсюду, но тонюсенький, будто много колоколов, колокольчиков. Переливаются на разные лады. То вдруг свист. И снова — дон-н…

Забылся Иван, уснул.

Не видел, как люди в белых халатах стояли над ним, говорили, что наконец пришел в сознание солдат. Значит, выдюжит, жить будет. Теперь пусть спит, теперь сон ему самое полезное. Крепнет во сне солдат, раны его рубцуются.

Из Моздока отправили Ивана на Большую землю, определили в ростовский военный госпиталь. А там таких, как Иван, — что в плацкарте до третьего яруса.

Белые палаты, долгие коридоры.

Бродят по коридорам тени в синем госпитальном; кто на пружинах казенных бьется в бреду — гипсы ломает. Кого — отмучившихся — из реанимации сразу в холодную.

А которые, оклемавшись, слава богу, тянут папироски в кулак.

Накурят в туалете — не продохнуть. Ворчат нянечки-старушки. Медсестры мимо топ-топ, халатики с коленок разлетаются. Томятся раненые с таких видов.

Отоспался Иван — на всю оставшуюся жизнь выспался.

Днем в забытьи был почти всегда, ночью проснется и глядит в потолок: сквозь колокола и колокольчики думки в нем пробуждались, как ручейки весной.

Тает, тает понемногу.

Голову ему не повернуть — в бинтах тугих: спеленали — челюстью не двинуть.

Память Ивану отшибло напрочь — ничерта не помнил. Имя свое вспоминал, будто из глубокого кармана вынимал записку-подсказку, и все никак не получалось.

Но как ни странно, нравилось ему такое свое беспамятное чудное состояние.

Что-то далекое детское накрывало его: да не как фугасами — с воем и скрежетом, а добро так, по-тихому. Нежно голубит Ивана — будто мать по голове гладит. И голос мягкий задушевный: «Ну, куда ты, Ванечка, собрался? Я сама, все сама… Ты лежи, голубчик. Шош меня стесняться? Ну, глупый. Как дите, право слово. Дите и есть».

Ручеек вдруг широкой речкой потек — ясно все стало.

Темно в палате. Лампа синяя над входом. Перед ним, прямо у лица кудряшки в голубом ореоле — да такие пахучие, ароматные, что Иван аж задохнулся от удовольствия.

Но тут речка-ручеек — ему в пах. Давит туго. Надо Ивану — захотелось по малой нужде, он и дергается на постели, пытается встать. Кудряшки по лицу, по бинтам рассыпались, и руки на плечи легли — теплые, сильные, укладывают обратно.

— Застеснялся. Ой какая невидаль! — тот самый голос мягкий. — И чего ж там у тебя такого необычного?.. Лежи уж. Сама я, сама. Ну-ка. Вот так. Мочись, мочись. Ой, смешной какой ты.

Чувствует Иван, как заскользили эти сильные руки по его телу: по животу и ниже, туда, где стыдное у всякого мужчины. Стыдное, потому что немощное — стыдоба мужику от немощи. Сделали руки все правильно. Тужится Иван, а со стыда не может сходить: как судорогой свело мышцы, в голову даже отдало. Застонал он.

Руки те по животу его гладят. И отлегло.

Кудряшки снова щекочут по щекам. Обволакивает Ивана теплым — укутало одеялом до подбородка. И уже сквозь сон слышит, но уже с обидой будто:

— Стеснительный. А как встанешь, тоже небось под юбку полезешь. Мужики.

Потянулись долгие госпитальные дни.

Стал Иван постепенно, понемногу вспоминать, что было с ним — кто он и как попал сюда. А как вспомнил, то и затосковал. И первым делом стали ему сниться сны, да не так, чтоб с голубыми кудряшками, а непонятные — черно-белые — как старое кино.

В снах Иван торопился куда-то, словно боялся не успеть.

Пустое шоссе. Маршрутка вроде как последняя до города. Он бежит, что было сил, а ноги вязнут, еле волочатся. Сумка тяжела. Он сумку бросил, обернулся — пожалел: там материны носки шерстяные, Болотникова-старшего тельник, мед майский в стеклянной банке. Как же все бросить? Завелась маршрутка. Поехали. Едут мимо кладбища. Видит Иван знакомую могилу, где дед с бабкой лежат. А над ней теперь обелиск с красной звездой. Думает Иван, что в этой звезде килограммов пять… Не то, что Болота хвалился. Болота всегда, когда переберет, бахвалится о всякой ерунде. И вдруг видит он, что машет ему с бугра брат Жорка. Но будто и не брат. Другой. Почему другой, не может Иван понять. Да и не должен Жорка быть здесь. Он же на кассете. Водитель спрашивает: «Платить будем, Знамов?..»

— Знамов, Знамов. Его разбудить! Ну, просыпайся, что ли. Обход.

Койка Ивана у окна.

Он просыпается от голосов; белые халаты вокруг.

Вспоминает Иван, что вчера сосед, крепыш Витюша, клеил окно — щели затыкал ватой, чтоб не дуло. Когда закончил и пододвинул обратно Иванову кровать, поставил ему на тумбочку банку с медом. Из дома, говорит, прислали. А еще, Иван спал когда, пришла «гуманитарка»: всем раздали новые тельники. А он, Иван, не помнит, потому что его будили, будили, а он только матюгнулся. Цивильные, которые притащили «гуманитарку», не обиделись — понятливые.

— Ну что, солдат, на поправку идем?

Доктор присел на кровать в ноги. Ему подали бумажки; он уткнулся «очкастым» носом в листки, смотрит, угукает:

— Угу, угу. Ну что ж, скажу тебе по-честному, везучий ты парень, Знамов. Еще бы миллиметр — и разлетелась бы твоя голова, как тыква. Сны мучают? Терпи, солдат. Контузия у тебя тяжелая. Покой и лекарства. — Он повернулся к стоящим за спиной белым халатам: — Что ему? Угу. По два кубика. Пока не вставать. Как долго? — Доктор оценивающе посмотрел на Ивана, потом в окно. За пыльным стеклом рос тополь-великан. — А вон как листья появятся, до тех пор.

Народ в палате подобрался веселый. Все разговоры «о бабах».

Посреди палаты стол.

По вечерам, когда начальство разойдется, резались в карты пара на пару. Витюша с прапором-авианаводчиком спелись. Прапор кривой на один глаз — осколком вышибло; бляху марлевую поправляет, кроет козырями.

— Ну что, слоны, а так нравится? А дамой, а тузом! Вот вам, слоняры, на погоны две шахи.

— Га-га-га, — ржет довольный Витюша.

Иван лежит с закрытыми глазами и слышит, как прапор грозно на Витюшин смех:

— На полтона сбавь! Разбудишь.

Иван не видит, но по наступившей тишине сообразил, что все обернулись в его сторону.

— Этот пацан, говорят, майора одного серьезного спас. Вчера полковник наведывался. Вас, слонов, на процедуры тогда водили. Все разорялся, шумел — как здоровье, да где лежит, какие условия.

Полковник и, правда, приезжал проведать Ивана — тот самый от разведки. Иван сквозь свои «колокольчики» слышал их разговор с доктором.

— Этого солдата надо лечить… лечить сильно, чтоб бегал. Будет? Хорошо. Парень себя не пожалел. Он Ваську Макогонова спас. Мы с Васькой от Ботлиха. Жена пирожков наготовила, супу. В ноги, в ноги пареньку, как говорится.

«Слава богу, успели. Не зря, значит», — подумал Иван и забылся дремучим сном.

Приснился ему калмык. Будто ползут они по полю, спешат. А у Ивана ног нет, и волочится за ним по земле синее дымящееся… Глянул, кишки его вытянулись, как веревки, брошенные кем-то впопыхах. Иван стал их подтягивать и обратно запихивать: пихает, а они не лезут в живот — места не хватает. Раздуло Ивана как барабан. Савва смеется. Иван ему: «Чурка, чего мою винтовку не взял? Потом же чистить!» А Савва: «Злой, как собак, но брат, брат, брат…» И колокола отовсюду — дон-н, дон-н.

Открыл Иван глаза, приподнялся на локте.

Из окна фонарь ему в глаза. В палате зелено от трескучего неона с потолка. За столом игроки-картежники. Шушукаются, сдают на новый кон.

— Доброе утро, славяне.

Прапор карты бросил. Витюша-добряк кистью, белым обмотышем, затряс.

— Проснулся. Так вечер. Лариска рыжая придет колоть, «плюс-минус» которая.

Авианаводчик снова колоду тасует.

— Похаваешь? На глюкозе только мочой исходить. Холодное осталось с ужина.

Наелся Иван до отвала, так что до тошноты. Затолкал в себя слипшихся макарон, котлетку припеченую с загустевшим жирком.

За столом игра вовсю. Раскурились — надымили. Вдруг дверь открылась, и вошла в палату медсестра.

Про рыжую медсестру говорили в госпитале всякое и нехорошее тоже.

Но «рыжая» гордо заходила в палаты, повиливая обтянутым выпуклым задком, распихивала по луженым глоткам таблетки, ловко колола в худые задницы. На пошлость кривилась снисходительно. Даже дружный похабный гогот не мог смутить ее. Была она некрасива: перезрелая — годам к сорока, как вино в бутылке, что откупорили, но все не допили: вкус уж не тот, и крепость слаба, но аромат еще остался.

В руках у медсестры поддончик со шприцами. Шагнула. Халатик с коленки. Белая коленка — пухлая, ароматная. Зачесалось у Ивана в ноздре. Народ за столом окурки в банку ныкать.

— Ну, што, басурмане, опять?.. Все, пишу рапорт на вашу палату. Курить в туалете! Гаворено же, — говор у рыжей южнорусский, мягкий. Но голос строгий. — Прапорщик, ну вы же взрослый человек.

И тут Иван понял, почему рыжую прозывали между собой «плюс-минус». Косила она одним глазом, да так сильно, что и не разберешь сразу, в какой смотреть. Оттого и казалась она некрасивой, порченой, что ли.

Прапор обиженно:

— Я что, воспитатель им? Сколько просил, переведите в офицерскую палату.

Подобрела рыжая Лариса.

— Мест нет. Потерпи. Тебе выписываться скоро. Хватит курить! — замахала она свободной рукой, халатик задрался высоко. Из-за стола жадные взгляды щупают голые коленки.

Не сдержался Иван — чихнул, в затылок торкнуло.

— Ачхайх-х!

— О, точно! Я ж говорю, — прапор пересел на свою койку, штаны потянул вниз. — Ну, Ларисочка, колите. Моя жопа ваши руки не забудет никогда-а! — пропел он последнюю фразу. Да не в ноту.

Гогочут «басурмане».

Дошла очередь до Ивана. Он к окну отвернулся. Фонарь с улицы плещет по глазам. Зажмурился. Шумит, веселится палата:

— Лора, е-мое, сегодня больней, чем вчера.

— А мне понравилось, можна хоть сколька.

— А погладить?..

— Описаешься от радости, слюнки подотри.

Над Иваном звенит-разливается малиновое:

— Ну, што, Ванюша? Капельницу сняли. Поел? Смотрю, тарелки у тебя. — И снова как во сне: — Стыдный ты наш.

— Она умеет! — голосят «басурмане».

— Молчите там, а то завтра скажу старшей, она вам навтыкает. Вот так, Ванечка, р-раз, — шлепок по ягодице, спиртом запахло. Иван вздрогнул. — А и не больно. Чего ты? Все. Герой, а укола боишься.

Иван, не поворачивая головы, потянулся к трусам, рука его и легла нежданно в теплую ладонь медсестры. Замер Иван. Сжала Лора его руку своей несильно и отпустила. Ивану горячее ударило в пах, потом в грудь. И колокольчики дзинь-дзинь по вискам.

Нащупал резинку.

Лежит все так же — носом к окну. Не повернется.

— Ты только не вставай. Нельзя тебе пока. Утка нужна? Подать?

— Сам, — буркнул Иван.

Угомонились наконец в палате.

Уснул и Иван.

Сытно спалось ему. Снились макароны и котлетка. На столе в банке — тюльпаны. Иван знает, что цветы предназначены Болотникову-старшему, — он же воин-интернационалист. Но думает Иван, что Болота далеко: пока он доберется до него, завянут тюльпаны. Вдруг Витюша сует кипятильник в банку — вода булькает, кипит. Иван со страхом понимает, что сейчас сварятся цветы. Сует пальцы в банку. Не обжигается, но будто обняло его чьей-то теплой рукой. Он наверняка знает чьей, но думает, что ему только кажется так. Схватил цветы; чтоб никто не видел, встает с постели — ему ж лежать положено до первых листьев. В коридоре темно, огонек далеко горит. Слабый огонек, но Иван знает, что ему туда, туда. Идет… Вот и она, сидит за столом-дежуркой. Его невеста… Да, именно! У него должна быть свадьба. Ради этого он попал в госпиталь, ради этого. Со спины он узнает рыжую Ларису. Она поет голосом прапора-авианаводчика: «Любимый, мой родной… любимый, мой родной».

Первых листьев Иван прождал ровно три дня.

Погода испортилась, тополь закидало поздним липким снежком. На исходе третьего, как стихло в палате, скинул он ноги с постели и встал. Пошатывает. В голове шумит. Отощал Иван за две недели капельниц. Ноги свои рассматривает: коленки торчком — два мосла. Пижаму натянул и шагнул к выходу. Витюша с соседней койки спросонья вскинулся.

— Ты че это. Тебе ж лежать?

— Спи, нах.

— А-а, понятно, — засопел в подушку Витюша.

В туалетной комнате лампа на потолке. Светит тускло желчно — как свечи огарок. Зеркало. Ивану вдруг страшно стало; но, переборов себя, подошел и глянул. Мать честная! Эка его укатало — мертвец на ходулях. Провел рукой по щеке. Сухая щека, колючая. Кожа желтая. Взгляд не волчий — потускнела зелень дикая. «А что ж я хотел? Сам подписался». Но не про Жорку подумалось Ивану. Будто отлегло, будто ушло старое. Той пулей десятой вышибло ему не память, а так словно перевернуло с ног на голову. И не разобраться без литры, как сказал бы старший Болота. Матери Иван не сообщал о своем ранении. Но знал, что должны были ее оповестить. Подумал, что завтра и позвонит сам. Сердце ведь у матери. Жорка… а теперь еще и он. Как бы не случилось дома беды.

— Знамов!

Иван вздрогнул от неожиданности.

— Ты што это удумал? Тебе лежать, постельный режим… только операцию. Ну-ка, быстро в палату!

Иван неловко обернулся, звездочки цветные брызнули с потолка.

Лариса рыжая. Глаза в стороны — «плюс-минус»; кудряшки лезут из-под белой накрахмаленной шапочки.

Он ведь забыл — она дежурила сегодня. Кольнула быстро и убежала. Глаза красные у нее были, как будто зареванные. Иван еще подумал про себя, может, обидел кто: у покоцанных не залежится — цепляют по жизни все, что шевелится.

— Тебя обидел кто? — а сам придерживается за раковину. Вспомнил, как она ему утку совала, потупил взгляд.

Переборол смущение, посмотрел на женщину.

Глаз один у Ларисы выпучился — что у рыбы, а другой закатился под веко.

Некрасивая.

Но тут она руки подняла к голове и стала поправлять волосы: кудряшки строптивые прячет под шапочку. И похорошела натурально — повела обтянутым задком, белым халатиком.

— А ты защитишь? — не строго, но уже игриво спросила она.

В палате наслушается Иван разговоров про Лорку-медсестру, потом подушку худую мнет, прячется от уличного фонаря и разгоравшегося желания. Да разве ж уснуть молодому после таких фантазий?

Слыла Лариса женщиной доступной и любвеобильной; не взирая на свою перезрелость, пользовалась она успехом у всех этих хромых, кривых, продырявленных. Госпитальные обитатели перли напролом: ни одной не пропустят, чтоб не облапить голодными взглядами, раздеть бессовестно до волнующих кружев. Но, как известно, чаще рвется там, где тонко, мнется там, где мягко. Мяли Лору в перевязочной, тискали объемные ее формы худосочные жалельщики, а потом хвалились друг дружке: кто там и сколько набросал, да чего нащупал-разглядел впотьмах.

Рыжая никому не отказывала. Мягкой была женщиной Лора-«плюс-минус».

Иван, теряясь, стыдясь бессовестных своих мыслей, спросил невпопад:

— Позвонить надо матери. А то у нее сердце… От тебя можно?

Иному человеку двух глаз много: вроде зрячий — ни минусов, ни плюсов, а весь мир перед ним, как через тонированные стекла-хамелеоны. Раздражает — притушится свет. Зрячесть его только ему одному и полезна, — видит человек не дальше собственного носа. Большинству так комфортно — зачем забивать голову фонарями с неоном?

Да еще звук приглушить если!..

Так долго проживешь счастливо. Так все живут. Прапор одноглазый тоже о комфорте печется. Не позорно так — своя рубаха ближе к телу. А чужое…

У Ларисы рыжей, может, и красные веки от «чужого» — кто ж знает?

Иван заметил, как она смотрит рыбьим выпученным. Хотел Иван о душе поразмыслить, но колыхнулись перед ним тяжелые ее груди, лифчик белый из-под халатика просвечивается.

Хоть кричи — не думается о душе солдату.

Лариса, женщина понятливая, обхватила Ивана под мышки и сильно, уверенно повела его по коридору. Защитник, куда уж!.. Но пообещала, что на следующем ее дежурстве возьмет она заранее ключи от кабинета, где телефон. Только, чтоб Иван никому, а то неприятности у нее могут быть. Главный, доктор-очкарик, страсть как не любит, чтобы звонили с казенных телефонов.

Утро началось, как обычно, с обхода.

Ивану пригрозили, что если он будет нарушать постельный режим, то… а чего будет, Иван и не понял — по-научному было. Дальше Витюше досталось: доктор пообещал — еще раз кто будет замечен с курением в палате, сразу на выписку к ядреней фене, в свою часть долечиваться.

Рыжая прячется теперь за доктора.

Витюша губу закусил, теребит бантик бинтовой на запястье.

— Стуканула, — сквозь зубы Витюша.

«Позвонишь теперь, как же, — в свою очередь, подумал Иван. — Чего-то да будет».

После обхода прапорщик-авианаводчик ушел на волю, попрощавшись со всеми.

— Тащитесь, пацаны.

Треснутым стеклом дзынькнули за ним расхристанные палатные двери.

В обед к ним подселили новенького.

Только тарелки убрали, укладывались на тихий час. Двери не дзынькнули, но шарахнулись с отчаянным стоном. Вкатилось в палату «тело». На двух ногах, с головой и руками. Иван из дальнего угла глядит. Покоцанное «тело». Рожа вся в зеленках, пластырях и черных точках: такие отметины остаются на лице от близких пороховых разрывов.

Не верит Иван своим глазам — знакомое «тело»!

— А че, я думал там, тоска. А тут? Я первый раз в таком кайфе. Телок, мама не горюй!

Ксендзов! Маленький солдатик Ксендзов.

Вот так дела.

Ивана не узнать издалека сразу. Он не спешит — голоса не подает, но уже предвкушает, как удивится и разорется сейчас же болтливый сапер.

Теперь не соскучиться им. Точно.

Ксендзов так ни на секунду и не замолк: обошел всех по койкам, с каждым потискался рука в руку; сообщил Витюше, что от ворот госпиталя в двух шагах видел он магазин: «А чего, на сухую сидеть, мама не горюй?» Спросил, кто читает тут рэп. Ну и что такого, что нигеры придумали? Он вот знал одного африканца, так тот ничего себе, даже по-русски умел немного, правда. Треплется Ксендзов, а сам поворачивается к Ивану и тянет пятерню лодочкой.

— Опа-на! Не понял.

Иван его цап за грудки, отворот пижамки, и к себе.

— Нарвался на п…, душара?

— Мне на дембель…

Отпустил Иван пижамку. Ксендзов по инерции назад на соседнюю кровать так и сел, да прямо на Витюшин набитый макаронами живот.

— О, еп! — квакнул Витюша.

— Бу-уча!! — не заорал, завопил маленький сапер. Медсестра в плату вбежала. Стоит ресницами хлопает — плохо кому? А Ксендзов по Ивану ползает, стакан уронил с тумбочки. Иван и не рад уже.

— Ну, дура! Задавишь. Кабан, отъелся.

Разговоров было до вечера.

Ксендзов даже на Витюшу наехал — давай двигайся, брат! Я с корешем фронтовым должен быть теперь рядом: оберегать, компоты ему носить и все такое. Набычился Витюша — ему тоже весной на дембель. Не уступил места. Ксендзов не обиделся, горланит через две койки — спать народу мешает.

Народ ничего, терпит — понятливый.

Узнал Иван, что Перевезенцеву лейтенанту присвоили «старшего», а когда под Шатоем у «Волчьих ворот» добили «духов», загноилась у того старая рана на шее. Его и отправили на лечение в Моздок, а куда потом, Ксендзов не знает. О себе Ксендзов мямлить стал. Не помню точно, говорит, стрелял, потом гранату бросил и все, отключился.

— А Савва где, калмык, ну тот? — спрашивает Ксендзов.

— Воюет калмык, где ж ему быть.

Про Савву Иван с тех пор ничего не знал. А как узнать? Команда у Саввы секретная, должность суетная — сегодня здесь, завтра там. Но почему-то уверен был Иван, что жив Савва. Он же калмык хладнокровный. Таких война стороной обходит, таких даже просроченной тушенкой не возьмешь. Степняк дикий, одно слово.

На следующий день от разговоров и воспоминаний разболелась у Ивана голова.

Ксендзов же как проснулся, так и пошел куролесить по госпиталю. К вечеру он уже тискал визжащих сестричек, получил от одной по уху. Всезнающий Витюша, науськивал Ксендзова, что для начала нужно оприходовать Лариску-«плюс-минус». Она всем дает. Такая уж безотказная у нее натура.

— Пары выпустишь, братан, а потом про любовь.

Но Лариса не обманула Ивана.

Когда она вошла в палату, Витюша подмигнул Ксендзову. Иван отвернулся. Лора, уколов кого следовало, накидав таблеток, подошла к Ивану. Присела и тихо ему:

— К перевязочной в двенадцать с копейками. Приходи. Ключики у меня-а, — и громко чтоб все слышали: — Поворачивайся. Каждого нужно просить… Как вы мне все надоели!

Когда медсестра ушла, Ксендзов прямо через Витюшу перескочил к Ивану.

— Кабан, — ржет Витюша. — Ксендз, давай в дурака на погоны.

Ксендзов слюняво лыбится, глаза блестят, а губешки жирные. Ивану шепчет, дышит противно котлетой в лицо:

— Буч, а ты рыжую того или не того? Ну, я скажу-у!.. Она тетуха! Да и все такое у нее. А как… сразу дает?

Разозлился Иван:

— Отвали, душара. Не доставай меня, а то я тебя самого и так и эдак. Усек?

Промолчал маленький солдатик Ксендзов, даже про дембель свой долгожданный не заикнулся: если полезло из Ивана волчье, все — сторонись.

Иван наткнулся на Ларису в дверях перевязочной.

— Ты погоди. Сейчас я. Там солдатику плохо. Еще реанимацию вызывать!.. — И побежала.

Коридоры в госпитале живут своей жизнью. Храпы, стоны. Народу вдоль стен: в колонну покоечно, один за другим. Не хватает мест. Кто ж думал, что такая бойня приключится за хребтом. Пахнет лекарствами и телами гниющими. Тлеет жизнь под бинтами. Гноятся раны. Отгниют — новая плоть зародится. Помоют солдата, побреют: живи, паря!

Иван, чтоб не томиться в душном коридоре, устроился в туалете на подоконнике.

Форточку раскрыл и дымит.

Свежим тянет снаружи: ветерок с улицы принес первые запахи весны. «Скоро листья появятся, — вспомнил Иван про доктора-очкарика; с табачным дымом наглотался весеннего духа. — А там и домой. Что дома? Да устроюсь как-нибудь…»

Прождал он минут тридцать. Стало его клонить в сон. В последний момент прибежала Лора. Запыхалась. Руки кровью перепачканы, на халатике пятна. Схватила Ивана под локоть и потащила в перевязочную. Толкнула его на кушетку.

— Сядь. Я ж сказала, щас! Подождать не можешь. Там солдатик вены себе вскрыл.

— Чего это? — удивился Иван.

— Откуда я знаю. Вас же мужиков тащит за каким-то чертом на войну. Не живется вам в семьях. Завтра его в неврологию. Еще не хватало мне суицидников, — растрепались рыжие кудряшки. Лора не замечает. — Ну, повезло тебе, выжил, так терпи уж. Мы, бабы, вон, терпим вас, — она хотела вставить нужное, к месту, словцо, да не стала, — терпим, а куда деваться. Чего ж, вы?..

Засопел Иван, тошнота вдруг подступила к горлу.

— Давай завтра. Пойду я.

— Завтра не моя смена. Позвоним. Ерунда! Ой, да у нас такое было, такое…

Батюшки мои, да как раскраснелась-то бабенка с суеты! Щеки порозовели. Пуговка расстегнулась, — халатик узкий в груди и раскрылся чуть больше, чем разрешено. Смотри, солдат, язык только не проглоти, не задохнись.

Иван напрягся весь.

Там, где-то за стенками, за долгими коридорами слезным матом захлебывался суицидник, рвал повязки на запястьях. Вяжут, вяжут его братаны. Война — сука! Что ж ты все без разбору валишь в одну кучу — и смерть, и любовь. Ну, пожалей, ты, покоцанных, отвали, шалава, сгинь, теперь-то хоть!

В кабинете полумрак. Иван держит Лору за руку.

— Тщ-щ-щ, только свет не включай. Вон, телефон, на столе. Быстро, две минутки. Да тише ты.

Иван стул опрокинул, чашечкой коленной ушибся больно.

— Твою ма…

— Ой, — интимно понизила голос Лора, сжала Иванову ладонь. — Ой, будет мне нагоняя.

Иван снял телефонную трубку.

Мать плакала.

Проговорил он меньше отмеренных двух минут. Нажал на рычажок.

Что он мог сказать еще? Только душу травить. Жив, ма. И все. Там за материной спиной подсказывал отец — скажи про Жорку. Нашли его тело в той лаборатории. Успела мать сообщить, что забрали брата домой и неделю как похоронили на бугре, положили к деду с бабкой. Болотниковы помогали. А старший Игорь «нажрался» на поминках и подрался с братом Витькой. Такие вот новости из дома.

Сидит Иван, не шевелится. Лариса понимает, тоже молчит. Но выждала с минуту и, решившись, потянулась к Ивановой руке.

— Пошли, што ль.

Она сделала все сама.

В ту ночь в неоновой перевязочной была она Ивану и женой… и матерью. Она ласкала его истово, она пеленала его малиновым ароматом — живи, солдат, выпускай свои пары, чего уж! И задышал солдат ровно и выплеснул все наболевшее, опостылевшее. И освободилась душа.

Пусть на время. Но всякое время есть настоящая наша жизнь.

Кто после этого осмелится блядью назвать ее, рыжую Лариску-«плюс-минус» — кто?!

В морду той сволочи тыловой, в рыло поганое культей-обглодышем, коленом гипсовым, головой мытарной, плевком из порванного рта!

Миленькие сестрички, простите нас! Девоньки родненькие, в ноги, ножки ваши падаем. Простите, Христа ради!.. Да если б не кровища с гноем, дыры в животах и глотках, встали бы мы, мужики, прикрыли бы свои раны и ушли бы тихонько, тихонечко; ушли бы себе туда, где ветер-бродяга… да пересидели бы, перестрадали, чтоб только вас не тревожить, не мытарить тела и души ваши. Простите, родные.

А-а-а-а!.. Мама моя!! Где ж ты, правда человеческая, где — куда спряталась, сгинула? Да сколько ж можно…

Рассопливился марток и ушел вместе с липким последним снегом, уступил, как и положено, шкодливому апрелю. К середине месяца проглянулись на старике тополе первые листочки. В госпитальном парке бродили выздоравливающие: кто один, кто с матерью или женой под ручку, — волочатся синие больничные халаты.

Форточки в палате уже не закрывали. Витюша отклеивал Иваново окно и приговаривал, захлебывался радостно:

— Все, пацаны, житуха теперь пойдет!

И пошла «житуха».

Ксендзов доконал всех рэпом. Притащил откуда-то заезженный плеер и слушал целыми днями свой «дум-дум». Иван стал гнать его. Ксендзов отправился терроризировать коридорных.

Однажды во время обхода доктор в очках объявил Ивану:

— Все, снимаем с тебя повязки. Когда? А вот прямо после обхода, — он кивнул белым халатам за спиной. Старшая медсестра сует бумажки. — Не надо… Знамов на поправку пошел. Полетел, орел!

— Сокол, — поправил Иван.

— Пусть сокол. На ветру заживет быстрее. Встаешь?

— Вы ж до листьев, — не сдержал улыбку Иван.

— Ладно. Вижу я, шныряешь давно по коридорам. Теперь уж все равно. Гуляй вон на природе. Да, и имей в виду, спиртное тебе — категорически, категорически!.. Это не потому что у тебя завтра день рождения, в смысле дисциплины. После таких травм пить вообще нельзя, солдат. Ни крепкое, ни легкое, — и по-латыни что-то сказал не понятное никому, а только одному себе.

И пошел дальше по палате.

Исполнялось Ивану двадцать пять лет. Ксендзов уже попавшийся два раза по пьяному делу, был предупрежден доктором, что в следующий раз он точно его выпишет. Ксендзов, перемявший к этому времени всех до одной медсестер, пообещал сделаться образцовым раненым.

— Буча, е-мое, че, думаю, надо бухло брать, — заговорщицки шептал Ивану на ухо маленький сапер. — Ништяк отметим, мама не горюй! Ты это, Лариску, ну, то есть Лору пригласи.

И на всякий случай назад от Ивановой койки.

Случилось с Иваном обычное.

Пожалели, приголубили его, он и потянулся к мягкому и доступному. Была пустота. Лора-медсестра стала первой, кто заполнила собой эту пустоту. Другим, вроде Ксендзова, мало кудряшек в голубом. Ивану хватило в самый раз.

Ждал Иван дежурства Ларисины, без нее даже с постели не хотел вставать.

Недели две тянулся их госпитальный роман. Закончилось все в один день. Лора больше не пришла. Это казалось Ивану странным, потому что она и словом ему не обмолвилась. Просто не вышла на дежурство и все. Вспоминал Иван, что последние дни она была обеспокоенная чем-то, будто не высыпалась, вид у нее был нездоровый.

Ксендзов старался не заговаривать с Иваном на тему рыжей медсестры. Сам близко к ней не подходил. Только слюни пускал. Зато Витюша заявил как-то:

— Че ты паришься? Других мало?

Не выдержал Иван, зашел как-то в перевязочную. Молоденькие смешливые медсестры сначала не хотели говорить, переглядывались между собой, прятали глаза от Ивана. Но он не уходил. И одна рассказала:

— Перевелась Лорка в другой госпиталь, чтобы ближе к дому. По семейным. Больше ничего не знаю. Ходят тут. — И кокетливо: — Женихи!

В день Иванова рождения ему торжественно объявили, что уколы закончились, лечение его идет к концу, и к майским чтоб собирался он на выписку. Иван же задумал, перед тем как уехать, найти все же Лору и объясниться, потому что душа его теперь тянется к ней.

Иван решил твердо.

Он бродил по парку, останавливался под тополем и думал, что дома его ждут родители, сестры, пасека с пчелами, баня, Болота-старший. Свобода! Но странное дело… Лариса оказывалась не на первом месте в его мыслях: вдруг вспоминал Иван о ней, сердился на себя, закрывал глаза и представлял рыжие ее кудри, но мысли его снова ускользали туда, куда неудержимо стремилось теперь Иваново сердце, рвалась измученная мытарствами и страданиями душа. Домой. Туда, где теплыми ночами одинокая луна лобзалась бессовестно с кочевыми облаками, где дрожал над степью истомленный жарою воздух, где ждала его новая старая жизнь.

День рождения отмечали чаем со сгущенкой. В палату набился народ с отделения. Кто Ивану тельник подарил — три штуки на тумбочке лежат, кто патрон отполированный, кто так пришел — с распростертыми объятьями.

— Тащись, братан!

— Серьезный возраст.

— Надьку с Викой зовите!

— Ща как дам по шее. Будешь еще лапать!

— Ой, телефон звонит. Ой, а вдруг старшая?

Девчонки-сестрички накрывают на стол. Хохочут. Шикают друг на друга, на синие пижамы — перебудите весь госпиталь! Скользят сквозь мужские руки. Кому досталось уже по шее. Да кто обидится? Сначала по шее, потом в обнимку в укромном уголке.

Ксендзов громче всех орет:

— Гляньте, во!..

Подушку свою откинул. Там «батарея» — водка с пивом.

— Чего бы без меня! Буча, мама не горюй, я рэп сочинил. Хочешь почитаю? Нам посвящается.

— Кому нам? — Иван не в настроении. Все понимают, отчего происходят его переживания. Дела сердечные, кто ж от них остается в стороне.

— Госпитальным, вот кому.

Но кто-то уже потянул из-под подушки бутылек. Откупорив, разлили. За первой в Иванову честь, сразу по второй, а там… Примолк Ксендзов. Поднялись с коек лежачие, кто на сколько мог. И выпили третий. Водки не много было — каждому досталось по грамульке. Выпил каждый свою грамульку с одною мыслью: «За вас, пацаны». Погрустили положенное. И дальше — по пиву, чтобы «за нас третью не пили», чтоб «свои не обстреляли» и за всякие другие фронтовые суеверия.

Принесли гитару. Витюша оказался умельцем до всяких песен. Прошелся по аккордам: сначала «Батяню-комбата», «Кукушку» афганскую.

Отпели.

Но вдруг прижал Витюша струны, задумался, а потом сразу и затянул густым негромким, но красивым голосом:

— «Отговри-ила роща золота-ая березовым веселым языком. И журавли печально пролета-ая уж не жалеют больше ни о ком… И журавли-и…»

Подхватили «синие пижамы» Надюшу с Викой и закружились с ними по палате. Неумело закружились, растопырив гипсы, скосившись на стороны кривым и забинтованным.

Придумайте, умники гламурные, что-нибудь, что было бы проще и понятней этой банальности! Да не придумать такое креативным мышлением. За креатив платят большие деньги, за банальность эту госпитальную всю жизнь, душу без остатка, до капельки выложишь. В банальности смысл — в каждодневном ожидании простой человеческой радости, что называлось спокон веку добром и любовью.

У Ксендзова где-то, наверное, краник был, — он пьяней всех, хоть и пил вровень. Надюшу с Викой щиплет, те визжат. Он куда-то пропадал минут на пятнадцать, возвращался и стоял в дверях, пошатывался.

Пробрала маленького сапера икота. Иван ухмылку прячет в уголках губ. Ксендзов машет на Витюшу:

— Витю-ик-ша, завязывай. Пацаны, ща будет рэп.

— Уу-у-у-у! — загудели.

— Чмо рэп!

— К нигерам в Гарлем…

— Ксендз, давай нашу! «Саперы всегда впереди в наступленьи-и…»

Ксендзов гитару у Витюши отобрал и поднял над головой.

— А я говорю, ща будет рэп. Посвящается Буче, то есть Ивану Знамову, — он бросил гитару на койку, жалобно звякнули струны, — и всем нам. Госпитальный рэп! Музыка рабочих кварталов, — торжественно объявил Ксендзов и нажал кнопку на своем плеере.

Под хриплый «дум-дум-дум» Ксендзов стал изгибаться, дрыгаться и выделывать растопыренными пальцами энергичные движения. Он читал свой рэп, прыгал как сумасшедший, тыкал себя в грудь и в лоб. Такая это была божба по-ксендзовски:

— «Мы раненые солдаты, мы не больные волки! Волки на минных полях подохли. Мы саперы и мы снайпера, десантуре, пехоте — ура! Дум-дум… Волчьи ворота закрылись не сами, мы теперь обрастем усами. Хоп-хлоп. Мы пошлем на три буквы зверей. Тяжелые сау — ау, ау! Не жалей — бей зверей! Мы батальон раненых парней. И это наш госпитальный рэ-эп! Рэп, рэп…»

Захлопали в такт кривляниям Ксендзова, задвигались: костяками-кулачинами буравят воздух, челюсти сжали до скрипа зубного; раскачиваются раненые плечо в плечо — в обнимку. Не остановить теперь маленького сапера:

— «Дембеля и душары, говорите с нами. Лейтенанты, комбаты, мы пьем за погоны, за устав, за то, что русский солдат будет прав!»

«Прав, прав», — повторяет про себя Иван.

— «Пусть дрожит душман, по горам бродит, ищет свой склеп. Это наш госпитальный рэ-э-эп!!»

На самом деле, это было смесью дурного поэтического вкуса и стонов «африканца» в подвале. Да плевать!.. Ксендзов сразу же стал героем номер один.

— Слова перепиши, Ксендз.

— Бей, зверей!..

— Сау, ау-ау… Ништяк, братан!

— Викуша, а не прогуляться ли нам…

За полтора месяца Иван привык к фонарю за окном. Светит и пусть светит. Когда засыпал на спине, видел цветные сны, как с красными тюльпанами.

«Госпитальный рэп, рэп, рэ-э-эп…», — всю ночь долбило по мозгам Ивану, и снился ему водитель из маршрутки. Водитель размахивал рукой, красными губами на коричневом лице повторял: «Викуша, падемте в перевязочную, почитаем рэп!»

Наступило утро. На измятой койке Ксендзова валялась гитара. Взъерошенные после ночи медсестры прибежали и, делая ужасные глаза, сказали, что Ксендзову — все!

— Гитару-то гитару… Ой шо будет! — И умчались, задирая мятые подолы.

Иван вечером так и не выпил: третий пригубил и поставил, побоялся, вспомнив предостережение доктора.

Доктор полчаса детально рассказывал, что и в какой последовательности натворил нарушитель-рецидивист Ксендзов. Уловил Иван лишь некоторые детали: «Значит, все-таки добрал до кондиции. Упертый пацан». Ксендзов перелезал через забор с двумя бутылками водки: Ксендзов же не мог тихо — он пел госпитальный рэп! Но не все же понимают его творчество. К примеру, дежурный офицер по госпиталю не проникся. Может, он бы и простил Ксендзова: отпустил бы, взяв с того обещание не лазить в его смену по заборам, но Ксендзов стал орать и обозвал офицера тыловой крысой. Офицер, конечно, обиделся. Может, он тоже был за хребтом? Да наверняка был. Но простил бы и это — фронтовик фронтовика поймет. Если бы Ксендзов не полез драться с вызванным нарядом. Тут уж его скрутили, спеленали и оставили трезветь в дежурном помещении, в комнате отдыха наряда. Наряд ночью не отдыхал, — развалившийся во сне Ксендзов громко храпел, икал и пьяно орал рэп. Доктор сказал, что нарушитель дисциплины Ксендзов будет сегодня же выписан и отправлен долечиваться в свою часть.

— Тем более, — продолжал свой монолог доктор, — сегодня у нас мероприятие. Вас придут поздравлять. Замкомандующего округом лично вручит государственные награды. Будут представители церкви и общественности. Поэтому сегодня нужно привести в порядок палату и быть готовыми встретить гостей достойно.

«Зануда этот доктор. А вроде ничего мужик. Ксендзова предупреждали ведь. Сам нарвался», — подумал Иван.

Мероприятие началось сразу после завтрака.

От общественности пришел всего один с отвисшим брюшком. Он ставил в ноги каждому пакет с гуманитарной помощью и повторял одно и то же:

— Скорого выздоровления, скорого выздоровления.

Иван полез в пакет и вынул, что первое попалось, карманный календарик. На календарике этот же мужик с брюшком стоял на фоне города. И подпись: «Кандидат от народа Му…ков». В пакете лежали тельник, сгущенка, конфеты сосальные, шоколадка и пара синих носков.

Разозлился Иван.

— А че носки не белые?

«Цивильный» заволновался.

— Как вы сказали? — И к генералу, на ухо ему: — Альберт, ну что же ты меня не предупредил? Солдат просит белые.

Генерал готовился сказать речь. Вокруг суетились три старших офицера в золотых парадных погонах. Попик в рясе. Генерал, в сущности, был неплохим человеком, поэтому ответил тихо, чтоб никто, кроме «цивильного», не слышал:

— На хрена ты, Мутаков, носки эти придумал? У них и ног-то не у всех по две. Ты бы им лучше водки хорошей. Ладно, не бери в голову. — И громко в Иванову сторону: — Товарищи военнослужащие, про носки ничего не скажу. Но имею честь от лица командования вручить вам, то есть отличившимся, государственные награды.

И генерал, не теряя понапрасну времени, стал вызывать по-одному.

Первым назвали Витюшу.

Тот вытянулся по стойке смирно и строевым шагом, прижимая к бедру правую ладонь с оставшимся на ней одним-единственным большим «музыкальным» пальцем, подошел к генералу.

— Носи, сынок, заслужил, — и нацепил генерал на грудь Витюше медаль «За Отвагу».

— Служу Отечеству! — рявкнул Витюша.

Наградили еще одного паренька медалью «Суворова». Иван хотел завалиться на кровать, потом решил, что надо бы покурить сначала.

И вдруг:

— Ксендзов! Рядовой Алексей Ксендзов. А где он?.. Что-о?

Генерал свирепо глядит на доктора, а тот объясняет, что так и так, дескать, выписан боец за нарушение режима.

Иван с интересом наблюдал за развитием событий. А события не заставили себя долго ждать. Генерал, уж не стесняясь никого, трубным басом, так что даже худощавый попик с испугу зажмурился, загудел:

— Доставить сюда. Сейчас немедленно! — и тише, но так, что все услышали: — Ты что, доктор?.. А это кому прикажешь вручать, а?!

Непроизвольно и врачи, и раненые потянулись в центр палаты: увидели в руках генерала красную бархатную коробочку. Генерал открыл, и все ахнули. У доктора очки съехали на кончик носа.

В коробочке лежала звезда Героя России.

Спустя тридцать минут Ксендзов, извлеченный в аварийном порядке из дежурки, переодетый в чью-то чистую пижаму, уже стоял подле генерала, потупив взгляд. Ему было сильно плохо: он слушал монотонно-торжественную речь генерала, но не мог сосредоточиться. Внутри давило на все клапана. Он жадно окинул взглядом палату. Минералка стоит на столе, прямо посередине, всего в двух шагах. Но генерал! Придется ждать…

Генерал пересказывал с листка подвиг Ксендзова:

— «Оставшись один в окружении, рядовой Ксендзов не бросил оружие. Он прицельно стал бить по врагам. В течение полутора часов с одним пулеметом он удерживал более сотни боевиков, более тридцати были им уничтожены…»

Торжественно молчали все в палате.

— «Когда в укрытие, где он находился, ворвались обезумевшие от ярости бандиты, рядовой Ксендзов швырнул последнюю гранату и успел спрятаться под развороченные доски пола…»

Ксендзов глазами тоскливо шарил по палате.

— «Рядовой Ксендзов, выбравшись из-под горящих обломков, оставаясь все время в сознании, хотя получил тяжелые травмы, смог доложить… Благодаря его умелым действиям банда была уничтожена».

Генерал перестал читать, сделался особенно торжественным, надул щеки и произнес:

— За мужество и героизм, проявленные во время… рядовому Ксендзову Алексею… звание Героя России!

«Воды!» — страдал Ксендзов, когда генерал пристегивал к отвороту синей пижамки Золотую Звезду.

«Лешка… А я даже имени его не знал», — подумал Иван.

«Пора в отпуск. Да разве отпустят? Везут народ и везут. Может, к осени», — предполагал доктор.

«Недисциплинированный солдат, водку мешает с пивом, — решил про себя генерал, принюхавшись к перегару. — Но герой! Эх… Мудаков, мог бы по бутылке. Ну, ты мне сегодня проставишься по полной программе».

«Еще в училище, в химчасть и к строителям, — скрестив руки на животе, „цивильный“ Мутаков стоял с патриотическим выражением лица. — Тьфу, пьянь! Разит как с помойки. Итого получается двадцать семь тысяч. А-а, еще ж генерала поить! С этим халява не пройдет, придется брать дорогую водку. Ну, бля, только изберусь! На месяц уеду отдыхать с Эльмиркой на Ибицу».

К майским праздникам, как и обещал доктор, отпустили Ивана домой.

Прощались они с Лешкой Ксендзовым у ворот.

— Я тебе адрес написал и это… слова… госпитальный рэп. Мож, пригодится.

Они обнялись, и Иван ушел, вскинув на плечо дорожную сумку.

Не оглянулся ни разу.

Ксендзов помахал ему в след; провожал до последнего, пока Иван ни скрылся за поворотом у магазинчика.

Философия войны! Да разве ж кто задумается так-то вот, выйдя на свободу, шлепая трофейными берцами по первым теплым лужам. Не вспомнит сразу солдат про ту философию. Ему не до глубоких мыслей, ему легко сейчас. Повезло тебе, солдат, топай теперь своей дорогой, хватай от жизни что и сколько сможешь, на девчачьи юбки заглядывайся. А философия? Рано, рано… Надышись сначала, нарадуйся. Потом поймешь. Нынче бинты с тебя, солдат, сняли. Про госпиталь ты, может, вспомнишь когда-нибудь: вспомнишь не бинты кроваво-гнойные, не хрипы, не пятки желтые под белой «с головою» простыней, а так, — что пробегут перед глазами развеселые истории про Лешку Ксендзова, про Витюшу-гитариста, да про коленки малиновые.

Иван все не как другие — раз задумал свое, так и решил — найду Лорку и скажу: ты думаешь, я как все, помял тебя и на сторону? А я, вот, не такой. Я жениться на тебе хочу. Возраст? Война нас уровняла. Поживем с тобой, потужимся. Мать у меня, знаешь какая?.. Болота опять же, сосед, крендель.

Так думал Иван, пока искал по бумажке с адресом тот госпиталь, куда перевелась Лора-медсестра. Как здорово было бы, чтоб нашел Иван свою рыжую Лорку. Поговорили бы они. Всплакнула бы «тетуха», а потом кинулась к Ивану на шею. Да! Любимый мой, родной, тебя я ждала. Ты же меня в снах своих неспроста видел. Пойдем, раз такое дело, поженимся и заживем счастливо.

Но куда же философию девать?..

Ох, горячишься ты, солдат, нарываешься. Это ты-то, который Петьку Калюжного мокрого, голоногого ворочал, взводного тело, размазанное по броне, тащил-соскрябал, мальчишке-шнырю пулю положил в висок, сам чуть с белым светом не распрощался! Обернись, солдат, оглянись по сторонам, да не жми голову в плечи от трамвайных перестуков, на окна не смотри с опаской. В окнах зайчики солнечные скачут, на трамвайное треньканье народ бежит-торопится, чтоб на свой маршрут не опоздать.

Нет войны вокруг тебя. Но она есть в тебе теперь, солдат!

Вот и вся философия.

Остеречься бы тебе, чтобы больно не стало. Да куда там… Записка с адресом зажата в кулаке. Вон и госпиталь, к которому шел ты полтора часа по мокрым весенним асфальтам. Что ж, попробуй, обмани войну.

Когда Иван увидел Ларису, то почему-то вспомнился ему тот их первый разговор в туалете на подоконнике. Она будто стала сильнее косить. И глаза снова красные, воспаленные. Некрасивая. Волосы упрятаны под шапочку и лицо тонкое осунувшееся.

Свежо после дождя.

Лариса кутается в платок, руки прижала к тяжелой груди.

— Чего тебе?

Она спросила холодно, чужим незнакомым Ивану голосом. А Иван все забыл, что хотел сказать, но даже если бы и сказал все правильно, не с таким глупым выражением лица, ничего бы не изменилось. Война — сука! Вали все на нее, солдат.

— Ты вот шо. Я замужем, — ответила Лариса. — Муж инвалид, офицер. У него орден за первую войну и пенсия за вторую группу. Тебя выписали, вот и катись.

Молчал Иван как оглушенный, шарил глазами по асфальту, сразу и понял, отчего все то время казалась она ему усталой и невыспавшейся. Лариса, кутаясь в свой платок, развернулась и пошла, но остановилась у дверей КП и, не глядя Ивану в лицо, сказала на прощание:

— Прости, Ванюша. Езжай с богом. Все у тебя еще будет.

Летят пульки шальные и там — за хребтом, и здесь — где солдаты, одуревшие от воли, свободы рыщут по мирной земле; идут клейменные кровью, а за ними по пятам волочится война. Метит, дырявит каждого, — кому в душу, кому прямо в сердце, чтоб больнее было.

Истинная блядь — война!

Но Лора, некрасивая косоглазая Лора! Благодари, солдат, Создателя и Министерство обороны, что есть в нашей армии такие женщины. Будешь ты трястись в поезде, ворочаться исколотыми ягодицами по жесткой плацкарте и вспоминать — что ж было в ее словах, в ней во всей такого, отчего вдруг задышалось тебе с облегчением, свалилась с плеч тяжесть? Да ничего необычного — простая женская мудрость. Тебя отпустили, солдат, простили и пожелали счастья. Так иди и не терзайся.

Так и не дотумкал Иван сразу, но отлегло, будто долги отдал. Теперь только о доме: о новом — незамараном, неклейменом — думалось ему.

Дождь снова закапал — теплый, весенний.

Подставил Иван лицо под дождь, а потом смахнул с лица капли, будто все болезни и воспоминания разом, и потопал к поезду.

Глава третья

Как с Маяковского сворачивать на Первомайскую улицу, по левую руку останется блокпост. На серой бетонной плите кто-то, может, омоновцы краснодарские, может, «вованы» с Софринки, намалевали красной краской, да так, чтоб видно было издалека: «Всегда везти не может».

Здесь, на перекрестке, колонна инженерной разведки стопорится, спешивается. В колонне два бэтера, КамАЗ бортовой с зушкой — зенитной установкой; народу — человек тридцать.

Буча надпись на блокпосту не читает, — «тыщу раз видел». Он с закрытыми глазами здесь все закоулки обойдет и не заблудится. Тут много чего написано было. Как Грозный взяли, народ тешился, всякие страсти малевали на стенах — черепа с костями. На Бучу эти художества впечатления не производили. Он и так знал, что везение — штука непостоянная. А писульки всякие для слабонервных или вон, для журналистов с камерами. В комендатуре народ собрался все больше закоснелый, невпечатлительный: их ничем — ни кровью, ни запахом не проймешь, разве что с крепких напитков, — так с литра только и глушит.

Командир саперного взвода военной комендатуры Ленинского района, старший лейтенант Каргулов готовится дать команду на движение. Но не торопится старлей — всему свое время: он снял и протер очки-велосипеды.

Перед ним далеко вперед тянется Первомайская улица.

Бульвар.

По бульвару — посредине — веселее идти, безопасней; страшно по обочине первым номером. А не страшно только дуракам. Контрактники тянут табачину до горячего, до огня, обжигают пальцы и губы. Щупы в руках.

Рядом старшина. Раскашлялся: харкает в кулак, будто поперхнулся.

— Т-ты чего, Костян? — привычно для старшинского уха заикается старлей.

— В дыхало попало. Морось. Кха, кху-у…

Взводный смотрит назад, туда, где вся колонна инженерной разведки, выстроившись по номерам, ждет его отмашки. И он командует:

— Па-ашли-и.

Не крикнул взводный, а вроде как голос подал больше для себя. Там, за его спиной, народ привычный, нутром чует всякую команду.

Двинулись. Бэтер покатился. Ожила Первомайка.

Витек мелкий, Бучин дружок, замешкался. Штаны у него великие на три размера, волочатся по земле. Витек елозит шипованными ботинками по асфальту, не поднимает ног — шваркает. Оттого скрежет и грохот стоит на всю округу.

— Витек, ты, типа, в штаны наложил. Прешь как танк.

Тот лыбится Буче в ответ, поднимает каску со лба и прибавляет ходу.

Грумх, грумх, грумх, грохочут его берцы.

По левую руку от взводного Мишаня Трегубов с синим скорпионом на плече. Позади него сапер по фамилии Реука — улыбчивый и исполнительный — романтик.

На Первомайке заканчивается всякая романтика. Год такой на дворе — две тысячи первый — не романтический год для грозненских саперов. Ничего романтичного на Первомайке не происходит. Если случится, кому найти фугас, говорят, подфартило парню. Взорвался — не повезло.

Машин почти не было в это утро. И народу — две молодые женщины из местных. Одна постарше, годам к тридцати, другая моложе, статнее. Опустив глаза, прошли мимо. Обе в черных платках. Лица бледные, брови дугой подведены. Мишаня с той стороны улицы им в след пошумел:

— Пра-авильно, — говорит, — глаза стыдливо в землю, в землю. Ах, какие женщины, какие…

Девицы заторопились, свернули во двор.

Белый жигуленок остановился у бордюра, пропуская колонну саперов. Водитель, вжавшись в руль, с опаской наблюдал за военными. Когда дорога впереди освободилась, «жигуленок» покатился и скрылся за поворотом.

Каргулов поднял кулак.

Ах ты, долбаная тишина! Не зря старшина кашлял в утро: не от тумана-мороси. Чует старшина, чует опасность.

Бэтер, качнувшись по инерции, стал.

Солдаты, пригибаясь к земле, хоронились за деревья, направляли стволы в сторону мрачных развалин. Старлей Каргулов сквозь треснутое стекло очков тревожно всматривается туда, где сходился в размытых перспективах Первомайский бульвар.

— К-костян, глянь ты. Я ни черта не вижу. А тихо-то как. Чего там, ну?

Старшина поднес к глазам бинокль и долго стоял так.

— Д-дежурный доложил, г-где стреляли? — Каргулов волновался и заикался сильнее, чем обычно. — В Заводском?.. Их ш-шуганут оттуда, а они ломанутся к нам. Ждите, называется. И народу на улице никого. Ж-ж-жопа!

Старшина отнял бинокль.

— Нас пасут. Бучу надо.

Когда поезд тронулся, Иван проводил взглядом мигающий серпантин ростовского перрона и завалился на верхнюю полку к стенке лицом. Сразу и уснул.

Душно в плацкарте, углем и туалетом пахнет.

Народ укладывается: сопят, кряхтят, где-то расшумелись — полки делят. Наконец, разобрались по местам. Баулы, чемоданы попрятали под себя; спят пассажиры: кто тревожно, кто пьяно, кто не спит вовсе — километры считает.

На узловой дернуло, проснулся Иван. Глянул на часы. Было далеко заполночь.

Перевернулся на живот и стал глядеть в окно.

На полустанках поезд замедлял ход, и вагон начинало сильно раскачивать. Ивану казалось, что скрипучая плацкарта сию же минуту сойдет с рельсов, и тогда все пассажиры с баулами и чемоданами повалятся со своих полок. Но колесные пары все так же размеренно громыхали на стыках, и поезд тащился дальше по степи сквозь непроглядную темень южной ночи.

Пролетали мимо семафоры, дикие степные огоньки.

Неожиданно загрохотало и завизжало — волгоградский разминулся со встречным товарняком. Иван тяжело вздохнул — не уснуть ему больше, еще и голова разболелась от тряски. Спрыгнул с полки, ногами на закрошенном полу, среди мешков и чужой обувки поискал свои берцы.

К ночи плацкарта обжилась уж пассажирами: ссыхались под газетками недоеденные белоногие куры, пахло домашним — пирожками. Вскрикивали вдруг проснувшиеся дети: покряхтывают под мамкино баю-бай. Угомонились застольщики в крайнем, у туалета, купе: вытянулись голыми пятками в проход, надышали пивным перегаром; бутылки катаются по полу, звякают.

В тамбуре свежо. На прямом перегоне поезд набрал ход, и ветер загудел в разбитом дверном окне. Подставь лицо — обожжет щеки, глаз не открыть.

Иван, глотнув ветра, присел на корточки. Прислонился затылком к дрожащей стенке тамбура и с удовольствием стал думать. Думал Иван о том, что неугомонный Болота, как узнает, что он едет, матери весь мозг иззудит. Та, конечно, переживает: Болота же, ясное дело, о чем болеет — повод! Но Болота и без повода через день залитой ходит. Или батя вон… А что? Батя по меду великий спец. Сейчас всякое природное в цене. Станут они медом торговать. Вдвоем сподручнее: туда-сюда смотаться. Руки, ноги есть. Молодой он. А голова заживет, куда денется! Деньжат Иван, опять же, заработал. Заработал… Это что ж получается — шел мстить за брата, а, на самом деле, за деньгами? Так же все и подумают. Ну и что! С паршивой овцы, как говориться… Черт с ней с войной. Одним махом все и отбросить. А Лорку как же, а совесть?.. Наговорил же ворох всего. Прости, Лорка…

Тудун-дудун, тудун-дудун — стучит где-то под ногами, под железным полом.

С тревожным лязгом распахнулась тамбурная дверь. Заспанная взлахмоченная проводница заторопилась мимо, заметив Ивана, недовольно буркнула:

— Усе стекла перебилы, та шо жа такое… Дымбеля! Передрались у соседним вахоне. Полоумные, шоркнутые усе.

«С Хохляндии тетка», — подумал Иван. Проводница дыхнула чесночным.

— Та мине же… Бычки не кидайте на пол тока. — И поскакала дальше.

Иван швырнул окурок в окно.

— Раскудахталась. — Он было поднялся идти в вагон, но передумал. — Черт с ним… до дома осталось… Потниками там дышать.

И остался в тамбуре.

Дороги, дороги! Кто знает, в какую сторону идти верно, а куда не суй носа? Здесь тебе проводница чесночная, там пятки немытые, храпы пивные. И снова Иван размечтался на ветру: разохотилось ему — уж поскорее бы «раскинуться на горячей полке и задохнуться от березового духа».

— Зажигалки не будет? Огоньку, будьте любезны.

Дверь хлопнула.

Иван так же сидит на корточках, голову не спешит поднимать. Потянулся в карман, сам себя ловит на мысли — эка привык он за госпитальные немощные месяцы: и в лицо не надо человеку смотреть — по голосу весть портрет. А голос не понравился Ивану — сладенький голосок.

Поезд дернулся, стал притормаживать. Иван поднялся с корточек, протянул случайному попутчику коробок спичек. И уже рассмотрел его внимательней.

Это был молодой человек лет двадцати двух, может, ровесник Ивана. Он смотрел на спичечный коробок и странно улыбался. Не ухмылялся, но будто хотел что-то сказать, но вроде как не решался сразу так — не познакомившись.

«Интеллигент», — Иван вспомнил маленького солдатика Ксендзова.

— Спички? Как странно в век индустриального развития, — он чиркнул по коробку. Затрепетал огонек. Парень эффектно затянулся, откинув со лба длинную светлую челку. Курил он картинно, выпуская дым из носа и рта одновременно.

«Фраер же!» — с неудовольствием подумал Иван.

Попутчик тоже взглянул на Ивана оценивающе. Так легко знакомятся люди на случайных полустанках, долгих перегонах, — когда ты понимаешь, что должен, просто обязан поведать незнакомцу о своей жизни, пожаловаться и похвалиться, приврать даже. Уж больше никогда вы не встретитесь, не станете тяготиться сказанным, так отчего ж не расплескаться — побаловать душу откровениями.

— Спички надежней.

— А-а, вы, наверное, военный? — обрадовался попутчик. И таинственно, с надуманной, как показалось Ивану, серьезностью спросил: — Оттуда?

Иван не спешил откровенничать: время ночь-полночь, и попутчик, видно, городской, балованный комфортом и бабьим вниманием. Но тот повел нить разговора, и как умеют это делать образованные или только кажущиеся таковыми люди, стал подбираться к Ивановой душе издалека.

— А я больше люблю днем ездить, когда можно разглядывать пейзажи за окном, — говорил попутчик ровно и очень правильно, будто лекцию читал или с книжки пересказывал. — Или еще, того веселее, столбы с километрами считать. Вы не пробовали? Я один раз насчитал десять вроде, а потом, знаете, сбился.

Иван тронул рукой шрам на виске: «Не заросло еще… или рожа у меня такая… клейменая».

Молодой человек оказался проницательным собеседником.

— Ранение?.. Простите. У меня дядя военный врач — не родной, двоюродный. Но мы в близких отношениях. Он часто к нам заходил, когда отец был жив… — тень промелькнула на лице парня, смахнул сразу, откинул назойливые волосы со лба. — А я, знаете, еду на свадьбу. Сестра, хым, тоже двоюродная, выходит, не поверите, за офицера. Армия, армия! Мне кажется порой, что все кругом ходят в военной форме, вся страна. Да, хым.

Иван ловил себя на мысли, что все это уже было: и тамбур, и одинокие его мысли под тудун-дудун и, как казалось Ивану, бессмысленный этот разговор о столбах и километрах.

— А я только девять успел, — сам не зная отчего, сказал Иван. За окном простуженно заверещал стоп-сигнал на пролетевшем мимо переезде.

— Муж сестры по финансовой… То есть… Извините, девять… что девять?.. Нет, это все, конечно, ерунда — считалочки. Не разумно. Муж сестры, он, знаете, верно, верно рассчитал. Целесообразно, так сказать. Сначала послужить, набрать веса, авторитета. Жизнь диктует. Связи. Сестра так и говорит — помучаемся еще пару годиков, получим майора и тогда уже в бизнес. А что мы все выкаем? Меня зовут…

Молодой человек назвал свое имя и вроде даже фамилию, но Иван внезапно погрузившись, а потом также внезапно очнувшись от накатившей волны воспоминаний, не уловил сразу. Переспрашивать не стал. Снова хлопнули двери. Знакомая блондинка с прической «химия на все времена», выпучив малоросские карие глаза, успела за какие-то секунды сначала вспомнить про «бычки», потом зажала рот ладонью, заойкала утробно и, ныряя в вагон, выговорила скороговоркой:

— Мамо моя! Милицоньера побилы, сами в кровишши, вахон перепачкалы! Станция скоро. Уж им навтыкают-та по мордам амоны-та, понавтыкают. Бычки. Ваши ж дымбеля, черти!

Ей ветерок забрался сквозняком под синюю форменную юбку, захулиганил там.

— Ой, мамо, — взвизгнула. И сдуло проводницу; лязгнула дверь.

Суета Ивану на руку — движется вокруг него. Да пускай, хоть проводница чумная, пускай дембеля-сроки дубасятся головами пьяными; этот попутчик без имени тоже вот лопочет, лопочет; поезд прет по степи, талдычат свое ту-дум, ду-дум колесные пары. Одним словом, жизнь новая движется.

— Именно, именно перпетуум-мобиле. Женщина, — молодой человек стал рассуждать на женскую тему, — это совершенный живородящий механизм, созданный природой. А кто мы?..

— Да какой перпетум! — Иван начал горячиться. — Ее потискали, она вырвалась, слава богу. Теперь на ходу будет сочинять. Подожди, сейчас придет расскажет, что там уже поубивали.

Но попутчика потянуло на философские разговоры: он затянул песню про то, как идеально устроены женщины, и если бы они, мужчины, прислушивались к женской мудрости… Иван слушал, вникал так — вполовину: под нудноватое ля-ляканье дотянет он до утра. И все — домой. Он даже подумал, чтобы пойти в вагон и попробовать соснуть часок-другой.

— Мы хотим быть похожими на женщин. Но, увы! — пошла философия. — Почему мальчики играют с девочками в дочки-матери, а девочки в войну никогда? Ну, я не имею в виду санитарками, это ведь бывает редко… Кто есть мужчины, то есть мы — ты и я, к примеру? Мы воины, охотники: мамонта забить и притащить в пещеру — вот наше призвание. Мы — убийцы? Получается так.

В груди Ивана что-то сжалось.

— Потенциальные, в этом смысле. Хотя вам, тебе, наверное, приходилось?

Ах ты, беда моя. Только такого развития темы Ивану и не хватало! Тесно Ивану в тамбуре, да не в тамбуре — в себе не может уместиться. Рвется наружу из него. Тошно, тошно… Может, выговориться, отпустить с души грех? Грех?! Разве это грех, когда месть праведная совершалась, когда кровь за кровь, око за око? Он же по совести — не за славой шел, деньгами — за брата мстил. А теперь нате вам — убийца!

Но молодой человек, сам, не замечая того, помчался по темам, перескакивая с одной на другую, будто по кочкам на болоте — так, словно, боялся увязнуть в долгих бесполезных рассуждениях… Был он раньше женат, но развелся, оставив жену с маленькой дочерью. Срочную служил в Ростове при военной кафедре какого-то института.

— Чего с отцом-то случилось? — осторожно спросил Иван. Собеседник посерел лицом, как первый раз, когда упомянул про отца.

— Сердце. Не смог пережить. Я, только я во всем виноват. Гадство, дьявол! Все так несуразно вышло. Поверьте, я до сих пор не понимаю той ситуации. Развелся с женой, бросил институт. Не получилось то, что задумал. Отец не смог пережить этого. Я убил отца, да, убил.

И вдруг стал говорить с отчаянием:

— А я вам завидую, прости, тебе. Может… Точно, именно! Все равно ничего из меня не вышло. Разве можно всю жизнь так вот — за ручку, под чью-то указку? А не стало отца, и все. Пусто… Никому ты не нужен. К чему все эти разговоры о великом, мечты?

Незаметно для себя Иван втянулся в этот, как казалось ему, никчемный разговор; путаный рассказ молодого человека по-настоящему заинтересовали самого Ивана, в некоторых места обескуражил и даже разозлил.

— Отец был известен в творческих кругах… личность… литературный критик, — продолжал попутчик. — Не слышали, Выш…ий? Ну, конечно, вряд ли. Отец ушел. Что я теперь? И что все эти книги… что все эти нобелевские лауреаты, изощренные психологи, врачеватели душ?

Вот тебе и здрасте! Думал Иван, что к нему в душу лезут, а, оказалось, перед ним выворачивается человек наизнанку. «Да, чубарый, эк тебя колбаснуло! — не удержал злое, но не вслух: — Это ты, братела, с сытости. Видишь как. И служил у папы под крылышком, дипломчик на халяву и кормился с богатого стола. Надорвался папаша, Царствие Небесное. Что ж, жалуйся, мы понятливые. Эх, братела, тебя бы в окопы под Аргун».

Вагон дернуло, поезд остановился.

Станция.

Разговор на время затих. Оба собеседника разглядывали незнакомый ночной перрон. За окном суетливо забегали. Через пару минут двери распахнулись, и в тамбур ввалились «амоны». Не врала проводница. В соседнем вагоне дембеля развоевались по серьезному. Ивана прижали автоматным стволом к стенке, грубо ощупав карманы, приказали стоять и не рыпаться. У ОМОНа расклады свои — дернешься, без разговоров получишь плюху. Иван такое дело знает. Стоит, только желваки выдавливает, изучает облупившуюся стенку перед носом. Попутчика интеллигентность подвела.

— Послушайте, это же незаконно, вы даже не спросили, кто мы! Какое вы имеете пра…

Он не договорил. Здоровенный детина со знанием дела воткнул ему в спину приклад автомата. И после того как чубарый скорчился на полу, произнес заученное:

— Ша, монсистра. Разберемся.

Пока разбирались, по тамбуру сновали люди, хлопали дверьми. Иван заметил через плечо, как проволокли с руками за спину двух парней в изодранных камуфляжах.

Потом прибежала проводница и завизжала:

— Ой, та вы шо! Это ж мои! Та оны ни при чем.

— Разберемся, — гудел омоновец.

— Шо разбираться, ну-ка бросьте руки! Полуношники. Хаварила толька им, шоб не бросалы бычки.

Ивану смешно стало; за спиной проводница верещит на омоновца:

— Тю, куда там!.. Ну, вы, мужчина, не понимаете?.. Та, боже мой. Охо-хо, ой какие вы страшные, в ваших масках! Добрые хлопчики. И вам спасибочка! Шо ба мы без вас делалы с той пьянью?..

«Менты и в Африке менты, — кривится Иван в стенку. — Охотники на мамонтов. Сейчас с дембелей шкуру и спустят. А проводница натуральный перпетум».

У них проверили документы. На Ивана посмотрели косо, перерыли всю сумку. Здоровяк, что держал его в тамбуре под дулом, что-то сказал на ухо старшему. Тот спросил Ивана:

— Из госпиталя?

Иван взял протянутые ему бумаги, военный билет. Рвут кожу желваки.

— Домой еду.

— Не шастай по ночам, солдат. Время, знаешь какое?..

А что — обычное было время. Случилась в те годы война. И, как обычно бывает, стали люди гадать, как же это не подумали они о старинных приметах. Правда, и приметы те уж никто не помнил. Стали все валить на жару: дескать, земля иссохлась, птица ушла к морю, вино кислей обычного получилось, да и виноград раньше сроку закровянел переспелыми гроздьями. Так вот после и не верь в приметы. Заплутал дурной ветрила меж горбатых хребтов, заметался с истошным воем, — и пролилась кровь, насытив истомленную землю живою влагой. Вино перебродило и загустело на губах рудыми каплями.

От примет тех забытых и случилась жестокая брань, — а отчего ж еще?

И снова побежали столбовые километры: дрожали в непроглядной ночи огоньки шахтерских поселков; новые пассажиры устраивались на узких боковушках; кареглазая хохлушка-проводница пересчитывала мелочь за чай, рассовывала по кармашкам проездные билеты.

И как в нелегкую годину сближаются, свыкаются друг с другом чужие совсем люди, так и в малой своей беде, — а как же не беда: в бочину прикладом, сумку навыворот, желваки как цепные кобели, — сошлись двое случайных попутчиков, обжились в грохочущем тамбуре. Боролся Иван с искушением, но махнул рукой на всякую осторожность. Горемыка блондинчик коньяк подарочный раскупорил — хлебнул «из горла». И Ивану протянул: давай, старик, не побрезгуй раз такое дело.

Что ж ты, доктор, разве не мог обмануть солдата — мол, пей, но в меру? И твоя душа, доктор, зачерствела: зарубцевалась малиновыми шрамами, истекла гноем. Корка сушеная, а не душа у тебя, доктор! Ты — бережливый: душа тебе нужна станет потом, когда заболит и сожмется сердце от горьких воспоминаний про то, как укрывал ты белыми простынями «с головою» неспасенных тобою, как провожал спасенных и пытался думать на латыни. Но мудрое становилось бесполезным, и ты говорил вслед идущим на волю — не пей солдат, нельзя тебе…

Что нельзя, поначалу и не поймешь почему.

Глотнул Иван сразу много; думал так — чтоб одним махом накрыло, чтоб не было пути обратно. И еще отхлебнул вдогон. Как парное молоко, севшее в простоквашу, размякла суровость Иванова: в голове стало горячо, в ногах вязкость. Ах, докторишка! Пожалел? Кого ж ты пожалел — солдата? Так солдату во хмелю, так же как тебе с твоей латынью, понятней изъясняться — за жизнь «толкать базар».

И потекли разговорчики.

Проводница, будто почуяла, заглянула в тамбур, да как на своих: пейте, хлопцы, теперь можно, только «бычки» в окно.

Ивану, что ж, понятное дело, захотелось чубарому выложить всю правду-матку: видал, как оно без папаши, как «амоны» прикладами потчуют интеллигентов? Ты мне тут про перпетумы бакланишь, а в жизни все просто: не уловил момента, не просек ситуацию — получи в дыхало.

— Царствие твоему папаше Небесное, — качает Ивана; ноги расставил широко. — Не рви сердце. Он, может, и ушел оттого, чтоб ты своей башкой покумекал, куда тебе лыжи вострить по жизни. Убивать, зема… Убивают не так…

Закружилось вокруг Ивана, запел ветер в окне, колесные пары под железным полом в такт ветру: тудун-дудун, тудун-дудун.

— Давай, зема, третий… помянем пацанов.

Попутчик выпил — вдумчиво выпил. Так Ивану показалось. И проникся он.

— Завидуешь, говоришь? Может, и правильно. Оно знаешь, как жить хорошо, знаешь?

После знакомства с ОМОНом парень совсем скис. Коньяк же не взбодрил, но взбаламутил его. Он забыл про свою челку, курил одну за другой и все порывался что-то сказать. Но Иван клал ему мосластую ладонь на плечо и, как бывает среди двоих, когда один слаб, а другой крепок, снисходительно хлопал его: так-то, братела, не катит твой умняк.

— Читаешь умные книги? — спросил Иван.

И чубарого прорвало:

— Все это вранье… вра-нье! Отец верил, учил меня, но… где истина? Болконский! Князь! Какой на х… князь? Нет теперь князей. Одно быдло кругом! И я среди этого быдла.

— Э, брат, че-то ты гонишь.

— Вы, ты читал Мальтуса? Ах, извини… Был такой поп-философ. Гитлер взял за основу его теорию. Ну, еще Гегель и Ницше, но это сложно… Суть проста. Война есть благо для человечества — всех лишних к стенке, на эшафот к чертовой матери… извините! Народ — сам виновник всех войн. Не власть, не деньги, а на-род! Расплодились — жрут, пьют! Женщины! Да-а-а! Наташи Ростовы, все эти «тургеневские», которых нет теперь и вообще-то не было никогда…

Иван оторопело слушал, но чувствовал, как горячо стало в затылке и заходило под кожей щек. Но молодой человек будто понял, что хватил лишнего и, сбавив тон, вновь перешел к своей размеренной сказительной речи:

— Я тебе честно, как на духу. Вот вернусь со свадьбы и пойду в военкомат. Уже решил. Мать, конечно, будет в истерике. Но я пока ничего не говорил. А что?.. Мне кажется, только война может научить жизни, и только так можно стать мужчиной. Ты, извини, может, я не прав? — Попутчик смутился. — Ну, я просто хочу испытать себя, если на гражданке ничего из меня не получилось. Смогу ли я воевать, убивать и так далее.

— Чего так далее? — Иван глянул бутылку на просвет, плескалось на донышке.

— Ну, смерть и… — он не нашелся что еще сказать. — Наверное, это что-то страшное? Но давайте вспомним Толстого! — он поборол смущение и, уже не глядя на Ивана, подставив лицо под струю воздуха из разбитого окна, стал говорить, перейдя на «вы»: — Вы помните сон Андрея Болконского перед самой его кончиной, помните?

— Смутно, — ответил Иван и влил в себя остатки коньяка.

— Он боялся того, что за дверью. Там было страшное — оно — смерть! Смерть ворвалась в комнату, и князь Андрей подумал, что, ведь он спит и нужно проснуться; и когда он проснулся, так ясно представил себе свой сон и понял, что смерть — это пробуждение от жизни… не более того!

— Смерть, — выдавил Иван, — это когда мозги по броне разбросаны и воняет говном из твоего разорванного брюха.

— Я имел в виду смерть духовную — смерть, как пробуждение к новой жизни!

— А я другой не знаю, только ту… когда воняет, — сказал Иван. И стало ему ужасно обидно, что эти глупые разговоры некстати напомнили ему о том, что он собирался забыть, и мысли о новой его жизни, мечты, добрые фантазии вместе с ветром вылетели в разбитое окно и растворились в лунной ночи.

Темень и мрак уже отступили, и фиолетовое утро постепенно становилось голубым, и где-то далеко впереди на востоке вот-вот готовилось выбраться из-за горизонта солнце.

Попутчик еще говорил о своем, но вяло.

Иван не слушал его.

Вдруг мелькнул за окном столбовой километр. Иван загадал: если следующий столб будет с цифрой девять, значит… значит, все устроится, все образуется! Пока ждал заветный столб, заслезилось в глазах от ветра. И не заметил циферок. Еще километр. Снова не разобрал. Иван стал тереть глаза, и потекло по щекам, — и все стало мутно. Будто пеленой окутало мир: окно, столбы с километрами и прокуренный тамбур, и первое утро новой его жизни.

Поезд прибыл на вокзал.

С тяжелой от бессонницы и коньяка головой ступил Иван на перрон. Его толкнули в плечо. Недоспавшие пассажиры с баулами спешили в город, кивали проводнице. Та равнодушно желала в ответ счастливого пути. Иван двинулся вместе со всеми, но кольнуло в ногу. Он присел перевязать тугую шнуровку и в этот момент сверху раздалось знакомое:

— Извините, приехали, а меня и не встретили. А вас?.. А я, знаете, не люблю, когда встречают, но хорошо, когда провожают, это обнадеживает, правда? Не замечали? Вы на троллейбус или маршруткой? А я, знаете, на такси поеду. Не хочется с народом толкаться: злые все утром… на работу, по делам, за добычей.

Иван затянул узелки на берцах, глянул исподлобья.

— Удачи.

— А-а, спасибо. Вы знаете, может, я и не прав, конечно, в своих измышлениях. Скажите, живет себе в фантазиях. Ничего подобного. Я реалист. Но хочется верить, что бывают исключения. Вы не согласны со мной?

Перрон почти опустел, и проводница так же равнодушно взялась тереть стекло дежурного купе. Нахлынуло на Ивана: странное дело — ему захотелось поверить в исключения. Подчиняясь какому-то внутреннему порыву, он стал расшнуровывать берцы.

— Размер у тебя какой? В смысле ботинки, говорю, какие носишь — сорок третий? В самый раз. Снимай свои, давай, давай рассупонивайся. Зачем? Дело, дело говорю… Так будет правильно. Мне уж ни к чему все это, только вспоминать.

Молодой человек на странную просьбу пожал плечами, хрустнул липучками на кроссовках. Иван протянул попутчику берцы.

— Трофейные, сносу нет. Бери.

Молодой человек влез в ботинки: потопал, стукнул один об другой. Звякнули подковы. Он скептически улыбнулся.

— Думаете, это выход?

— Да нет, просто… просто не отпускает. Будь, — сказал на прощание Иван.

* * *

Мать во дворе обняла сына.

Вместе с запахом ее волос, рук и всем, что было в ней родного слезливого, как во всякой доброй матери, нахлынули на Ивана воспоминания, видения детства: яблок со старых, теперь уже срубленных яблонь, лопухов за огородом, цепей от трактора, полыни, домашнего квасу, оврага с колючкою, соседа Болоты-балагура.

— Ма, ма…

— Сынок… ждали. Больше уж не ходи… и-и-и-и-и, — потихоньку заголосила мать, сдерживалась, как могла, и все ж плакнула: — Сына-а-а, родима-ай, Жорочка, и-и-и…

Отец с задов вышел. Улей нес. Поставил.

— Мать, мать, хорош. — Руки о бока потер. — Здоров, Иван.

— Приехал, бать.

Мать, зажав рот, схватила Иванову сумку — и за шторки. На пороге оступилась, обернулась с жалобной улыбкой: прости, сынок, не сдержалась.

Мяукнула под ногами толстенная кошка.

Отец дернул Ивана за плечи, притянул к себе, хотел шлепнуть, похлопать — на крепость проверить как всегда, но передумал. И погладил по плечу, колючим чмокнул Ивана в скулу. Кошка стала тереться о ноги. Отец шумнул:

— Пшла, сатана! — Кошка шмыгнула обратно в дом. — Тьфу, шалава, котится по три раза в году. Надо и ее с котятами вместе притопить.

Иван улыбнулся. Отец засмолил беломорину.

Мать выглянула из-за шторки: на отца бровями повела, а на Ивана самую чуть подвсхлипнула. Отец зыркнул в ответку. Разговор завязался так — о мелочах: про пчел, дорогу обсудили. Отец охнул — баню топить же! Иван говорит, нельзя ему после ранения, слабость нападает временами, может в обморок свалиться. Отец смотрит на сына, качает головой, — худой Иван, желтый.

Мать расшумелась на отца, чтоб дал обтрястись с дороги.

Обмылся Иван: постоял под душем, смыл всю дорожную накипь и, одевшись в чистое, что мать приготовила, вышел в комнаты.

Обедать решили в семейном кругу, да куда там: родни, да друзья, да соседи, да по работе — так и набралось чуть не полдвора. Хорошо Ивану стало. И снова, как в тамбуре, когда еще до попутчика — о добром, счастливом, не роковом задумалось — замечталось.

Сестры — обе румяные с улицы, с ветра. Иван с ними расцеловался. Сестры тоже пустили по слезе. Старший Болотников пришел, принес водку. Мать на него с порога так-разэдак, туды-сюды. А Болоте все божья роса. Он уж с утра опохмелившись, еще успел в управе поругаться с начальством. Злой — матерится. Сел за стол, через миски-плошки с Иваном схватился здоровкаться.

Начали с краев стола отмечать за приезд. Потом уж села мать. И отец разговорился после второго доверху — за Ивана, за мать; потянулся, в шею куда-то ей ткнулся. Влажным, но таким же волчьим на выкате, глянул на сына. Капустками с малосольем захрустели, холодца раскидали по тарелкам; рюмки — чок, чок. С хлеба ломтями сыплются крошки на колени, под стол. Под столом кошка трется меж ног.

За родню пили, за службу. И так далее. За Жорку именную поминальную подняли. Иван выпил, и закружилось в голове.

Хмельно Ивану, вроде как мутить его стало. Шумят вокруг. Он за столом от родителей сидел по правую руку. Рядом сосед-одногодок обхватил его за плечи, трясет, Болоту-старшего старается перекричать — вспоминает какую-то ерунду с детства.

И вдруг мать из-за стола поднялась; отец косо посмотрел на нее, но будто не заметил. К серванту мать стала — руки под грудь. За стеклом в серванте Жоркина фотография с похорон. Со школьного выпуска снимок. Мать не захотела тогда, чтоб в военной форме. Когда опознали Жорку в ростовской лаборатории и в цинке отправили домой, мать эту фотографию сразу выбрала и не выпускала из рук до самых похорон. Отец боялся, что она умом тронется. Но ничего передюжила, перестрадала. Жорка на фотографии был в костюмчике — серьезный: губы полные и шея худенькая, кадык выпирает.

Надоел Ивану сосед-приятель, руку скинул и встал. Пробирается вдоль стола.

Странная картина тут случилась. Мать у серванта голову склонила к младшему. Жорка прямо с фотки смотрит. И на Ивана вдруг. Иван еще удивился: нет, точно — куда он двинется, брат следит за ним, будто других нету в комнате. После выпитого поплохело ему: колокольчики — дзинь-дзинь. По вискам стукает, долбит. Смотрит Иван на Жоркину фотку, оторваться не может. «Ты чего, брат? Хорошо тебе на том свете, лучше, чем мне? Тошно мне, брат! Но я все сделал… почти… как задумал. Одного не успел».

Жорка, чудное дело, ожил как будто. На Ивана глядит с укоризной.

«Как же, братуха, выходит зря?.. Что ты так смотришь на меня, будто осуждаешь? Не отпускает меня, брат… Отпусти, братуха, грех, скажи там… пусть отпустят! Не за деньги, брат, за тебя мстил… Так что же, простить?! Они тебя, как барана, а я простить?..»

Болота заголосил на краю стола, песню затянул, да не в ноту. Мать Болотниковых, тетя Маруся, на старшего шумнула. Да того разве ж остановишь? Сестры Ивановы подхватили что Болота не дотянул. Голосистые они. В два голоса и запели. И весь стол, покачиваясь, позвякивая вилками, плошками, рюмками, тоже запел. Пели про любовь, про женщину и ее страдания, про мужчину — странника.

Колокольчики уже колоколами, колесными парами, визгами паровозными…

«Не прощай их, брат! Не-ет, брат, пускай там тоже поминки, пускай! Чего ж мне тогда делать? Куда ж теперь со всем этим?.. А я тебе „Крест“, ну тот, отдам, мне он так… Кому пожаловаться, кому-уу?!»

Ничего не ответил Жорка.

Мать фотографию достала из-за стекла и стала рукой водить по ней: вроде как пыль смахивает, но не как пыль, а как ребенка по головке гладят.

Иван выбрался из дому: на пороге стоит, руками за лицо схватился. Рядом ведро с водой. Плеснул из ведра на лоб, шею. Когда вернулся в комнату, там вовсю распелись: тянут жалобливую, щеки кулаками подпирают.

— «Бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах. На нем рубашонка худая, со множеством разных заплат, шапчонка на нем…»

Болота как всегда влез, перебил песню. Тетя Маруся, сестры замахали на него. По краям стола тут же давай чокаться. Огурцами в прихруст.

— Пусть Шурка, Шурочка споет, слышь, — кричит Болота, дожевывая огурец. — Да чего, да ладна-а!

Шипит на своего старшего тетя Маруся. Болота только отмахивается — душа ж просит.

— Шурка, давай, Шурка-а!

Голос этот бархатный — осенний урожайный — с первой ноты, слога зазвучал. Сильный голос, нутряной. Говорильня сразу и стихла. Болота бузить перестал. И не в самую силу голос тот зазвучал, дай бог, вполовину. Но и этого хватило. Не пролилась, а вышла песня на широкую дорогу и пошла себе от начала к развязке, от любви к печали.

— «Каким ты бы-ыл, таким оста-аался, орел степно-ой, ка-азак лихой…»

С таким голосом не сладить: не сбить мелодию с ноты — гармонь захлебнется от обиды.

— «Заче-ем, зачем ты снова павстреча-а-а-лся, зачем нарушил мой покой?»

Ах, как захотелось Ивану подпеть! Подсел он к белокурой певунье, — но тоненько подсел, на краешек скамьи, чтоб не помешать ненароком, не сбить. Певунья в профиль ему видна. Щечка у нее пушком белым подбита, и дрожит подбородочек, когда тянет Шурочка высоко:

— «Свою-у-у судьбу-у-у с твоей судьбою пускай связа-ать я не могла, но я-а-а жила-а одним тобою, я всю войну-у тебя ждала-а-а…»

От таких слов Иван стал — будто и не пил вовсе: про докторишку с его латынью забыл, про Лорку, пятки, ссохшиеся из-под белых простыней. Одним махом забыл про все свои военные окопные мытарства. Как отрезало! Шурочка не глядит на него, поет. Но знает почему-то Иван, что поет она не просто для всех — вон, для Болоты горемычного. Нет! Тут другое. Она для него, Ивана, пела — пела чисто, искренне:

— «Но ты взглянуть не да-агадался, умчался вдаль, казак лихой… Каким ты был, таким остался, но ты и дорог мне тако-о-ой… Каким ты был…»

Шурочка Мокрова жила со Знамовыми по соседству через два дома, работала с матерью Ивана на птицеферме. Два класса впереди училась Шурочка: когда поздравляли Болоту, она и дарила ему те тюльпаны. Болота, разведясь с женой, все косился на соседку. Но она к тому времени уже обзавелась семьей, на Болоту и не смотрела.

Иван же, как в госпитале говорили, пары выпустил — теперь про любовь задумалось ему. Само собой получилось — чего ж тут причины искать? Можно, конечно, на везение списать: видишь, солдат, и пуля тебя пожалела, и бабы вокруг тебя вьются, значит, поперло тебе. Только ты уж не тушуйся, не то задует степняк, унесет твои надежды. Там, в верхотуре небесной, свои потоки — восходящие…

Шурочка перестала петь. Пока Болота лез к ней через стол обниматься, выскользнула. И во двор. Иван подождал для приличия с полминуты, не поднимая глаз, набычившись, вышел следом.

Шурочка стояла на пороге, куталась в цветастый с рюшками платок.

Была она белокожей, что редкость для южанок, остроносенькой; платок ладно сидел на ее покатых плечах. И так все в ней гармонично расположилось — и шея сочная белая, и руки полные, и бедра крутые, — что казалась она Ивану не то чтобы сильной, но надежной. Такой, — что уедет мужик в дальние дали, а дома у него все будет в порядке: и чистота в комнатах, и подушки в наволочках одна на другой, и квас холодный к приезду.

Весной в степи пахнет травами.

Чабрец сильно душистый, но тот в июне, а майские ночи свежи на дух: акация цветет, тюльпаны, мать-и-мачеха, вишня с абрикосом. С первого майского сбора меды легкие — не для лечения-профилактик, а для баловства, для сладкоежек. Иван ранний мед ложками уминает. Отец ворчал всегда. А чего ворчал? Медовое оно ж по губам течет — и меру не почувствуешь, — раз попробовал, всю жизнь на сладкое будет тянуть.

Иван, как и положено, стал прощупывать почву: слышал от матери, что развелась Шурочка со своим, — выгнала мужа по той же причине, что и Болота когда-то получил в лоб связкой с ключами.

Шурочка спиной к нему; плечом повела, когда он стал рядом.

— Мать переживает… — начал Иван издалека. — За Жорика тоскует. Она жалела его, малой потому что был. Батя гонял его… А тебя не узнать, подобрела… в смысле, ну, то есть… — Он смутился. — Давно не виделись.

— Да уж, соскучилась прям, — отшутилась Шурочка. — На домашнем и ты раздобреешь. Носит тебя… А я помню, как на моей свадьбе ты стоял, где георгины у вас, а мы мимо шли. А Болота, охальник, стал поперек улицы и не пускает. Помнишь? Глаза у тебя…

— Что глаза? — бычится Иван, суровость нагоняет, прячется со света в темень.

— Да такие же волчачьи. Страсть! Как взглянешь, аж мурашки, — она передернула плечами, потянула на грудь платок.

— Какие есть. К бате претензии.

Почувствовал Иван, что на самом деле Шурочка добра к нему. Разговоры строгие так, для виду, чтоб не возомнил себе: чтоб не подумал о ней, что кидается она, разведенка, к первому встречному. Хоть и не случайный человек Иван, а так положено — этикеты и все такое. Из дома народ повалил. Болота громче всех горланит, увидел Шурочку.

— А-а, соседка!

Потянулся к ней лапищами, а от самого чесночиной прет и самогонкой. Иван сморщился: галдешь такой ему не кстати сейчас.

— Меня-а не любишь?

Шурочка уперлась ему руками в грудь и толкает, отшучивается. Гомонится народ на крыльце.

— Уйди, дурак, дай с человеком поговорить.

Болота фокус навел на Ивана.

— Братан, ты не обижай ее. Ух, не любит она меня. А тебя полюбит? Шиш. Она пра-авильная! «Расцвета-али яблани и груши, паплыли-и туманы…»

Его окликнули:

— Болота, пошли с нами, водки пожрем.

— «Выхади-ила на берег Катюша…» А пойдем… Ванька, за раками поедем? Да не нынче. Как тогда, помнишь? — И пошел Болотников-старший с компанией, пошатываясь и подпевая себе под нос про берег крутой и орла степного сизого.

Шурочка засобиралась идти.

— Пойду я, там Ленчик, сына… у мамы моей. Он не любит, когда меня долго нет. — И будто вспомнила важное: — Вань, ты жалей мать. Она и по тебе переживает, думаешь, не понимает, как ты намаялся?

И сказала она последние слова так, будто все переживания материны знакомы ей, и показалось Ивану, что сама она за него печется. А почему? Да кто так с ходу поймет бабью душу, страдания ее — печали? Молод Иван — ему рано пока разбираться в таких житейских тонкостях.

— Ну, с приездом тебя, слава богу, пойду.

Иван решился.

— Ты… это… провожу, что ль?

Шурочка замерла на вздохе, шагнула с крыльца.

— Чего уж, два дома идти… Ну, впрочем, как пожелаешь.

Они пошли по улице. Может, и угнетало обоих неловкое молчание, но вечер был один из таких, когда не нужно слов. И ночь завладела миром. Сонным, ленивым брехом перекликались дворовые собаки, замычала корова, где-то рявкнул и заглох мотоциклетный мотор. Ветер утих, и недвижимый, уставший от дневной суеты воздух наполнился запахом цветущих акаций. Отпели соловьи свои любовные трели. Стихли звуки. Птица-ночь вольно раскинула свои черные с крапинами ранних звезд крылья.

Они шли медленно.

Иван взял Шурочку бережно под локоть.

— Кочки, ямы. Витька по грязи вечно нароет своей «буханкой», — вроде как оправдался Иван.

Мимо Болотниковых двора прошли, и уже вслед им неожиданно в наступившей ночной тишине брехнул цепной кобель Шалый — дурной, короткохвостый азиат. Шурочка ойкнула и прижалась к Ивану.

— Кобелина чертов! Вся порода у них такая брехучая! Как иду, знает, а все одно кидается… Что ты, что…

Иван, воспользовавшись моментом, вдруг с силой обхватил Шурочку, притянул к себе. Поискав губы, нашел быстро — впился в них жадно, будто боялся, что отнимут у него, не разрешат…

…Уснули они, когда отголосились третьи петухи, а на улице младший Витька Болотников завел и прокатил под окнами тарахтучую «буханку».

Когда Иван открыл глаза, Шурочки рядом не было.

Хлопнула дверь где-то в доме — пахнуло стряпней с кухни.

Иван потянулся. За стенкой послышались голоса, один детский. Иван подумал: Шурочкина мать Ленчика привела. Стало ему неловко: задрал одеяло до подбородка.

Шурочка вошла в комнату с кружкой в руке.

Иван сощурился, вроде как со света. Она присела на кровать.

— Выпьешь? — Иван скривился. — Не бойся, не похмелка. Молока холодного тебе принесла. Я пьяниц страсть как не люблю.

Иван глотнул из кружки, и от затылка оттянуло тяжесть. Допил большими жадными глотками.

— Сама-то вчера… Тебе на работу?

— Ну-у! В кои то веке… Какая работа? Сегодня ж воскресение. — Она ласково ткнула его в лоб. — Проснулся… А ты полежи еще. Или твои искать станут?

— Чего станут, я малой, что ли?

Шурочка улыбнулась, потянувшись, полной белой рукой провела по одеялу, где был живот Иванов.

— Дурачок ты. Вы ж для матери всегда малые. А тебе покушать надо, а то и вояка из тебя теперь никакой, да и работник… — она еще раз критически глянула на всего Ивана, и закраснелось ее лицо. — Хотя нет, работник из тебя получится.

Слова эти смутили Ивана окончательно. Он кивнул Шурочке на стул, где лежала одежда. Сказал, что пойдет, что пора уже. Да и пацан может увидеть его.

— Ни к чему это, — Иван заискал глазами. — Рубашка где?

— Поглажу, подождешь? Ой, там утюг у меня!.. Я скоро. Посиди пока, вон телевизор включи.

— Мать, что ль, не выгладит? — насупился Иван. Неудобно, конфузливо ему стало, но приятно, черт возьми.

— Мятая просто. Мне ж не сложно. Я быстро.

И сказала это Шурочка так, словно вину за собой чувствовала, будто оправдывалась перед Иваном за вчерашнюю свою бабью слабость. И не винила сама его, что он воспользовался ею, а только просила взглядом не думать о плохом, что плохого кругом мести — не вымести. И чего себя мучить? Случилось так случилось: люди они взрослые, самостоятельные.

После уж оделся Иван в глаженое, жадно, как ночью, поцеловав Шурочку в теплые губы, прячась от Ленчика, пошел к себе.

Хотел Иван незаметно пройти, да сразу завалиться спать. Но мать ждала его. На столе разложила порезанный крупно хлеб, масло в масленке, молоко. На плите шкварчит в кастрюльке.

— Позавтракай, сынок, — сказала и закружилась от стола к плите, кашу ему в тарелку стала класть. — С пшенца, на масле. Кушай, сынок.

Иван довольный, что мать не пытает его расспросами, схватился за ложку, обжигаясь, стал глотать кашу.

— С краюшку подбирай, горячее, ожжешься. — И спросила все-таки: — У Шуры был?

Иван набил полный рот, запил молоком. Кивнул неопределенно и снова носом в тарелку. Мать стояла рядом, сложив руки под грудью, как тогда с Жоркиной фотографией.

— Ты знаешь, а Шура девушка неплохая. — Мать сделалась задумчивой, и морщинка через лоб потянулась. — Не везет только ей в жизни. Мужик ей попался — гадкий человек. Бил ее. Кому ж хорошо так жить? Разошлись… Она считай два года без мужа, одна. Ленчику ейному шесть скоро. Он мальчик воспитанный. Вообще семья ихняя приличная.

Мать хотела еще подложить каши, но Иван замотал головой — не лезет больше.

— Ты ешь, сына. Оссподи, а щеки-то! Аж светится сквозь.

К вечеру засобирался Иван: надел глаженное Шурочкой и пошел не мимо Болотниковых двора, а в обход через зады, по соседней улице. Болоту встретишь — не отобьешься тогда от стакана.

Шурочка отправила мальца к матери. Они пили чай и ждали ночи. И ночью все было так, как мечталось Ивану…

На третий день Иван встретился с Ленчиком, столкнулись нос к носу во дворе. Ленчик губу выпятил:

— А мамы нету. Она за ма-аком ушла.

Ленчик ухоженный: рубашонка на нем в клетку, воротнички в стороны аккуратно разглажены, ботиночки тупоносые. Похолодало. Ленчик нараспашку. Хлобыстает его ветер, под рубашонку задувает.

— Простудишься, — сказал Иван мальчугану вроде как вместо «здрасте».

Ленчик надулся, но с места не двинулся. Кулачки сунул в карманы. Сзади скрипнула калитка. Иван обернулся. Шурочка опустила под ноги бидон с оббитыми боками.

— Ленчик, молока тебе принесла. Чего ж ты голый?

Тот теперь, увидев мать, не побежал к ней, но с чувством полного достоинства и уверенности, что он главный мужчина в этом доме, так как мать ни кому-нибудь, ни дядьке этому лысому, а ему Ленчику принесла молока, развернулся и потопал по бетонной дорожке. Уселся на крыльцо.

— Хозяин, — хмыкнул Иван.

— Что ты! — Шурочка радостная, что неловкая ситуация сама собой разрешилась, подхватив бидон, подталкивает Ивана. — Уж такой хозяин… Он общительный. Это с первого раза характер показывает. Ат сорванец… сказала ж ему, чтоб свитер надевал. Слышь, чего говорю-то, Ленчик, оденься, что ль.

Всю первую неделю после возвращения Иван провел у Шурочки. Ленчик привык к нему, не отходил ни на шаг. Иван воды натаскать, и Ленчик с ведерком пластмассовым бежит. Иван курить усядется на крыльце, и малец рядом пристроится, смотрит на Ивана, спрашивает о всяком. То, почему ты лысый такой, то, отчего у тебя на голове полоска розовая? Иван за топор дрова поколоть. Ленчик боится топора, отойдет на безопасное расстояние и из-за поленицы смотрит. Иван стукнет, исподтишка скосится на мальца. Весело обоим. Но Ленчик не забывает, что он хозяин: когда в дом идут, первый летит к крыльцу. Растянулся — зареветь хотел, но видит, что Иван смотрит, и не стал плакать.

Мать Ивану ничего не говорила. Отец хотел было спросить, но мать его одернула, чтоб не совался. Она уже решила про себя, что пусть — хоть и разведенка, хоть и не первым будет Иван у нее, да зато при хозяйстве. Соседка — большое дело. Не шалавистая. Девки — как в город уедут, считай, пропали. Срамотно смотреть. Из-под юбчонки все видать, нате, берите — не жалко. Шурочка — степенная, старше Ивана. Может, сын ее рядом с такой доброй женщиной успокоится, заживет по-человечески.

А по селу поговорили, перемололи. Через три дня сгорел гараж на птицеферме, и стало всем не до Ивана с Шурочкой. В магазине бухгалтерша с птицефермы рассказывала продавщице, как горел гараж. Когда вошла Иванова мать, обе примолкли, а потом бухгалтерша, как бы невзначай, и спросила, мол, скоро свадьба-то? Мать отшутилась. На этом все шуры-муры и закончились.

В июне уехал Иван с отцом на гречишные поля под Гумрак — с Болотниками вместе на их «буханке» и укатили. Семья пчелиная разрослась. Наколотили они с отцом пяток новых ульев.

— За тобой черед, сына, — говорил отец. — А что, глядишь и вы с Шуркой пчеленка состряпаете.

Из досок, веток и травы соорудил Иван шалашик. Как остался один, — отец с Витькой поехали обратно за следующей партией ульев, — нарадоваться не мог соловьиному концерту. Как мечтал он о таком вот одиночестве, — когда, раскинувшись в шалашике, можно лежать и думать о будущем, что, может, и правда появится на свет его Иванов пчеленыш. А как назвать? Жоркой, конечно, в честь брата. Мать-то, мать… Ух, она станет ходить за внуком… или внучкой. Девка?.. Тоже ничего. Девчонку пусть Шурочка называет. Имен красивых много — хоть Татьяной, а хоть Ольгой можно. Лишь бы душе пелось, да дышалось легко, как вот в этом шалашике — среди душистых ранних трав, да соловьиных пений. А Ленчик?.. Что ж, так тому и быть — усыновит он Ленчика. Пацан растет правильный, да и привык он уже к нему. Глядишь, скоро станет называть его папкой. Эх, хорошо! Бывают, значит, исключения, выходит, прав был попутчик.

Прав…

В то время заявился из города в Степное бывший Шурочкин муж, отец Ленчика.

Шурочка на следующий день шла по селу, закутавшись платком. Мать, как увидела синяки, давай ее расспрашивать, а потом говорит, чтоб та Ивану не сообщала, не то убьет он паразита, Ленчикова отца. Грех страшный будет.

Но все случилось по-другому.

Вернулся на Гумрак к пасекам Витька Болотников. Отцы остались по домам. С ним оказией увязался брательник: выпимши был старший, ну и все Ивану рассказал про то, как «старый Шуркин муж гонял свою, что слышно было на полсела».

Витька поумней братца — кинулся Ивана держать. Иван ему приложил, не разбираясь. Рухнул Витька на спину ровненько на шалашик. Шалашик и развалился под здоровенным Витькой. Очухался — матерится на старшего болтуна. Да толку… Иван прыгнул в болотниковскую «буханку», за ним по проселку только пыль столбом. Пока ехал, колес не жалел, но ближе к дому поостыл Иван: «Только скажу, чтоб проваливал, не буду бить, не буду…»

Зашел Иван в дом — пусто в кухне. Он в комнату.

На кровати лежит тело: затылок взъерошенный. Сопит в подушку. А подушка та, на которой они с Шурочкой ночью соловьев слушали и о всяком замечательном разговаривали. Иван схватил незваного гостя за шиворот и поволок к дверям.

Ленчиков отец, хоть и пьяный был, но стал понемногу приходить в себя — понять не может, в чем дело — давай хвататься по сторонам за все подряд. Посыпалось с полок, занавеска рухнула с карнизом.

— Ты куда… кто? А-а… хахаль Шуркин!.. Чмо-о!! Положь…

Очухался Ленчиков отец и давай материться. Мужик здоровый — рыхлый, крупней Ивана. Да Иван жилистый.

— Ах ты, чмо! А-а соседский… Этта ты, что ль, инвалид контуженый? Присоседился к чужому добру, голодрань! Вали из маего дома, чмо! — и с пола поднимается, а кулаком метит Ивану в голову. Да промахнулся.

Иван побелел — и ударил в ответку.

Ударив раз, пошел уж лупцевать Ленчикова отца, — тот и прикрыться не успел. Иван ему с первого удара нос в кровь. Тот теперь корчится на полу. Иван по нему сверху ногами месится; зашелся — и аж пена изо рта. По сторонам глянул — молоток на полке. Схватил. И убил бы…

Да вдруг кто-то на руке повис. Шурочка. Она не кричала, а так тоненько стонала:

— Ни-и-и… ни нада-а-а, Ваня, ни-и-и… Да что ж это, брось, брось! Уходи, оставь его, не смей! — Вдруг она закричала, но не бархатным, а злым холодным, чужим голосом: — Убирайся вон! Оставь, тебе говорю… Что ж ты сделал, идиот?! У тебя совсем, что ли, мозги там, на твоей войне поотшибало? — понесло Шурочку.

Иван так опешил от ее слов, что выронил молоток и стоит как оплеванный: а ни утереться, ни уйти не может — ноги руки онемели.

— Что ты, Шура? Я ж… он же… Смотри, вся щека у тебя.

— Урод, — упал платок на плечи: волосы нечесаные у Шурочки, слезы из глаз, на щеке синячина с кулак, и веко подплыло фиолетовым. — Тебя кто просил лезть не в свое дело? Ты, что ли, кормить меня станешь? Да тебя самого нянчить еще. Защитник нашелся! Мне терпеть — не тебе. Всю жизнь от вас… выродков, терплю. Одна гадина мучает, да хоть деньги дает. Ты-то куда?.. Чего я теперь делать стану — на твою пенсию жить, инвалид чертов?

Может, и простил бы Иван Шурочке сказанное в горячности. Отошел бы потом, и помирились бы они с Шурой: чего в жизни не бывает — чего не скажешь по злобе дорогому, любимому? Самому близкому и скажешь обидное: то, что чужому нельзя, неприлично, то своему отчего не сказать — все одно простится потом. И простил бы Иван. Но тут Ленчик в комнату вошел — увидел все: мать растрепанную, отца своего в крови на полу. Ленчик к Ивану мелкими шажками подбежал и давай колотить его ручонками, а потом поднял лицо и со слезами сказал:

— Ты гад, гад… Это папка мой. А ты гад, дядька чужой.

На Вишневой балке открылась «Карусель».

Держал точку барышник Пух, малый со Спартановки, тот самый у которого Иван работал когда-то в автомастерской. Пух торговал «паленой» водкой, но заходившим деловым наливал честно.

Пух платил исправно: когда звал Ивана в контору получать зарплату, хватал его за плечи и клялся, что за такого верного друга он готов «че хошь» отдать. Пух тряс жирным брюхом под шелковой малиновой рубахой и выкладывал перед Иваном девять синеньких бумажек. Всякий раз он добавлял сверх положенного пятисотрублевку за усердие и напоминал Ивану, что дружба — это когда друг тебя не просит, не просит. И вдруг попросит. А ты не откажешь другу…

Иван клал деньги в карман и шел на рабочее место.

В последнюю получку он отсчитал Пуху две тысячи — долг за драку и погром.

Если б в рабочий день Иван подрался — это одно — работа, а то ж в выходной, да и еще за девку шалопутную, Кристинку.

Пух не оскорбился за драку, но деньги за побитую посуду взял. Пуху вообще нравилось быть добрым: девчонкам-проституткам оставлял тридцать процентов с клиента и домой отпускал на праздники. Ивану он подмаргивал, когда отсчитывал премиальные; говорил загадками, что «хороший солдат — это на всю жизнь» и «это первый раз страшно бывает».

Иван мрачнел на такие разговоры.

Стал он выпивать. Сядет в углу подальше от глаз: рюмку, сигарету — одну за другой.

Первые дни, как устроился, места себе не находил.

Случайно закружилась Кристинка вокруг него: ножонки, грудки-вишенки. Иван со стула смахнул — садись малая. Шампанского подружке заказал. Кристинка, шампанское в розовый ротик льет, хохочет. Музыка на всю округу — гудит шалман на Вишневой балке. Подпили гости, один Кристинку по заду хлопнул. А как не хлопнуть? Ее же, гулящую, сразу видно.

Иван обиделся, что его подружку щупают, и в драку.

Пух отчитал его: за всякую б… ввязываться, не хватит его. Гулящих, их вон, только свистни — набегут. Денюшкой потряси — как мишки цирковые станцуют, потешат состоятельного мужчину. Ему, Ивану, как своему, конечно, скидка с услуг. Но он, Иван, парень со специальностью, да еще с какой. Такие специалисты всегда в цене, если, конечно, заказчик найдется. Подмаргивал при этом Пух многозначительно.

Иван на эти ужимки сначала не обращал внимания, но с каждым разом намеки становились все навязчивей: вместо пятисот рублей Пух стал прибавлять по тысяче. Когда он напрямую спросил, не разучился ли тот стрелять, Иван решил, что пора менять работу.

Откуда Пух узнал о его прошлых делах, не имело значения, но Иван, будто снова попал в девяносто пятый, когда кинуло его в самое пекло: и не пошевелиться, не вырваться было. Его затягивало с бешеной силой в новый водоворот: война не отпускала, и оттого страшно стало Ивану. Когда уехал Иван из дома в город, мир вокруг, будто туманом окутало. Километры столбовые, вишни-абрикосы в белом цвету. Мать у крыльца. Шурочка. Ленчик… Ленчик колотил ручонками: «Чужой, чужой, чужой!»

«Значит, я правда с катушек съехал. Но я ж не сам, первый раз когда попал. Лучше бы, как Петьку Калюжного, наповал бы. Это вообще красота для нашего брата — и вечный покой, и вечная слава. Но почему я-то, почему не Пух или какая другая сволочь? Может, кто выбирает нас там… тех, которые поглупей? А жирных, сытых не берут».

Иван решил, что им, которые поглупее, на роду написано. Чего тогда противиться, чего с судьбой спорить? Но с Пухом решил не связываться и ждал момента, случая, чтобы уйти. Все не получалось.

Сомнения разрешились к осени.

Захаживали в «Карусель» деловые. Пух тогда выбегал из конторки и менялся весь на глазах — куда вся вальяжность девалась. Орал на поваров: «Шевелись!» Кружится карусель, кружится… Официантки мордахи подмазывают: губки красненьким, щечки припудрить, да чтоб блузки кружевные на просвет. Тащат подносы для деловых.

Тошно Ивану смотреть.

Однажды его позвали.

В конторке диванчик и кресло. На диване Пух елозит. В кресле деловой. Весь в голде с шеи до пальцев-растопырок; после принятого с дороги развалился как дома. Двое быков за спиной.

— С тобой серьезные… уважаемые люди хотят пообщаться, — говорит Пух. — Присаживайся. Выпьешь?

— На работе.

Деловой под блатного косит, распальцевался и на Ивана захрипел:

— Внатури, братан, отвечаешь за базар. Правильно сказал. Дело к тебе. Ты говорят, стрелять умеешь?

На этом месте Иван и затосковал по-настоящему.

Сначала подумал про Батова и вспомнил его слова про то, что не получится из него снайпер, а только стрелок. И этим барыгам стрелок нужен.

«Братан? Ты, тварь узколобая, не братан мне. Ты — чушило! Братан мой в земле лежит. Много братанов, те, которые со мной под Аргуном в окопах гнили, которые… Да пошел, ты, падла тыловая!»

Хотел Иван так же, как подумалось, ответить. Но представил, что закончится этот монолог реальными потерями. Не до потерь ему. И не стал борзеть — решил «врасти в материк».

— Ошибочка здесь. Я стрелять… ну, плохо стреляю. В Ростове в госпитале медбратом служил… У меня тяжелая контузия, с тех пор сплю плохо, мочусь по ночам. Не по адресу. Это вам к крутым надо.

Обиделся деловой, покраснел. И на Пуха:

— Ты кого привел, внатури? Мне стрелок нужен, а это фуфел! Ты, Пух, облажался, и значит, ты сам фуфлыжник. Кто из вас гонит, тот и станет за базар отвечать.

Иван бочком, бочком выбрался из конторы. Там шум-гам: деловой уж Пуха трясет.

Посожалел Иван — зарплата завтра. Да делать нечего. Хватит с него скандалов, непонятой любви, соловьев до рассвета, помятых проституток, деловых с пальцами.

Видно, не уйти ему от судьбы.

В военкомате произошла заминка.

В документах у Ивана черным по белому как клеймо — госпитальное: «негоден». Чинуша в погонах, что отвечал за набор по контракту, сначала ни в какую — вали и все. Инвалид! Иван дождался на улице, протянул чинуше деньги. Тот взял и сказал, что если Иван дурак, то ничего уж не поделаешь.

Назначил ему назавтра к обеду.

На следующий день Ивану подписали все бумажки. Чинуша на прощание руку протянул. Иван резанул его зеленым на выкате.

Отец истопил баню.

Иван обмылся наспех, в горячее не заходил. Только и бани было, что березовым духом надышался из приоткрытой парной. После мытья он раскинулся на лавке, но показалось ему, что смотрит на него кто-то. Огляделся, даже в окошко глянул — никого. Наготы своей застеснялся. Чудно. Понял Иван — это Бог на него смотрел. Будто на медкомиссии врач: годен или не годен? Хоть и Бог, а все равно Ивану неловко, а потом подумал — чего ж неловко, Бог ведь сам людей сотворил такими.

Тогда стал Иван Богу молиться:

— Боженька истинный, — молился Иван, — направь меня по верному пути.

Он вспоминал, как молилась мать. Мать шептала разные добрые слова и просила у кого-то, кого называла богом, всяких благ. Еще про покойников говорила хорошее.

Иван вспомнил, что в доме есть икона Богородицы.

— Богородица, обереги меня, чтоб как с братом не случилось. Не от страха за себя, а так, что боюсь за мать. Она, если я загнусь, заболеет и может умереть. Отец один никуда не годный, он затоскует. Жить здесь мне не… не получается. Оттого что кровь на мне, наверное?.. Видно, теперь мне платить… Я не простил им, они звери потому что. А я — человек. Ты мне и прости… Убивать больше не стану, не хочу больше руки марать. Пусть не десять будет, как задумал сначала, да и девятерых хватит.

Он подумал, что нужно и Богу самому сказать.

— Господь, Господь… — а чего еще сказать не знает Иван, так и перестал молиться.

Вышел он на воздух в трусах и майке. Теплая осень, самое бабье лето. У Болотниковых Шалый забрехал, на другом дворе в ответку гавкнули, и пошел перебрех по всему селу.

О боге больше не думалось.

Закурил. Шурочка вдруг ему вспомнилась, и он будто услышал ее голос, где она бархатно тянула: «Свою судьбу с твоей судьбою…»

— Да, видно, не судьба, Александра, нам… Жаль, что так все случилось, жаль.

Ивану пришла мысль. А что, если плюнуть на все эти правила, обиды, да и пойти сейчас к Шурочке и сказать ей: «Александра, я, вот, люблю тебя, и на сына твоего не в обиде, давай жить семьею!»

Он даже встал и шагнул с крыльца.

Но, увидев белые свои ноги, сконфузился: ведь голый он, по жизни голый, как солдат первогодок в батальонной бане…

Как ни хотелось идти на кладбище, а пошел Иван.

Постоял у могил, в небо сощурился.

Соколина-бродяжник махнул через бугор и сел на высокую ветку: перья оправил, поклевал меж когтей. От кладбищенского забора стайка ворон шарахнусь с карканьем. Соколина глянул туда-сюда и, вскинувшись сразу ввысь, полетел смело, как и подобает гордой птице.

Земля за лето стверделась. Холмик на могиле мягкий. Иван рукой копнул и разрыл поглубже до густоты глинистой. В ямку опустил серебряный «Крест» и присыпал, затрамбовал ладонью. Поднялся, стряхнул с колен.

— Как обещал, брат… твой орден.

Со степи подуло. Первый раз за осень — холодным. Небо синее. К вечеру оранжевое с горизонта потянет — раскрасит небесный купол. Как первая звезда проглянется, птиц уж не увидишь: какие по заборам жмутся, а какие крепче крылом полетели к солнцу за кровавый горизонт.

* * *

Весело на Дону в сентябре, просторно душе бродяжьей.

Хочешь, на берегу сиди и камушки бросай, пойдут по мути круги; волна мелкая — рябь бежит по воде. Можно еще на теплоходы глазеть. Много всего ходит по Дону: проплывают мимо архангельские лесовозы, ракетки с пассажирами шмыгают, буксирчики покачиваются у причала.

Иван выбрал скамейку ближе к воде. Каштаны над головой. Легко у Ивана на душе, жмурится на Дон. Где-то слева большой порт. Дрожит воздух. За дымкой, будто широкой акварелью прописанные, громоздятся у пирсов белые красавцы лайнеры.

В поезде, пока ехал, приснился Ивану брат Жорка.

На груди у брата серебряный «Крест». А грудь красным залита. «Извини, — говорит Жорка, — не прибрано у меня. Тут везде запросто. И твои тут рядом». «Кто — мои?» — удивился Иван. И видит ангелов. Ангелы разные, ребенок один. Все в черном. У мальчишки дырка в виске. «Брат, чего же они в черном, если они ангелы?» — спрашивает Иван, а Жорка отвечает: «А это их ангелы. Тут же все одинаковые. Они за своего бога умерли. Теперь они тут вместе с остальными, которые за нашего бога — правильно умерли. Но эти, что неправильно, — твои. Считай их, брат, считай, не пропусти ни одного, а то им горько станет, заплачут они, что ты их бросил, забываешь. А сосчитаешь всех, ни одного не пропустишь, тогда…» — «Что тогда, брат?» Но не слышит Жорка, уходит, будто позвали его. Стал считать Иван: «Первый, второй, третий…» Мальчишка вдруг подлетел прямо к нему и говорит: «А мне не больно было, и им не больно. Ты хорошо стреляешь. Но снайпер из тебя не получится… получится…»

С первого раза Иван дозвонился до Саввы. И как бывает, когда судьба уже выбрана, когда дорога твоя обозначена и осталось только ступить на нее — не противиться, но делать то, что прописано богом и воинским уставом — договорились старые товарищи, что встретятся они в назначенный день в славном городе Ростове.

С той поры как расстались они, Савва почти не изменился.

Глаза у Саввы — нитки. Скалится. А Иван ему, как встретились, обнялись, говорит — как жизнь? Савва гогочет — живу, брат. Иван улыбнулся про себя — чурка ускоглазый.

Иван за рыбаками наблюдает. Мальчишка соломенный, весь в конопатинах, поймал плотвичку. Иван со скамьи приподнялся, чтоб рассмотреть; рыбаки стали нервно удочки перекидывать. Рыбешка мелкая — кошкам только. Чайки все видят: блеснула рыбка, они давай кружить над волной. Мальчишка кукиш показал чайкам.

На буксирчике матрос. Затарахтел дизель, сизое облако поднялось над водой. Расшумелись чайки, заплакали как малые дети.

— Слышь, Савва, а ты чего не женился?

Буксирчик стал отходить, матрос чалку выбрал и выкладывает канат бухтой. Стонут чайки над буруном.

— Надо было в Моздок сразу, да. Там шлюхи дешевые, — говорит Савва.

Буксир поддал ходу, разминувшись с пассажирской ракеткой, стал забирать наискосок против течения к противоположному берегу.

С Саввой можно было говорить на любые темы, он разговор поддержит, даже если хорошо подкуренный. Людей на набережной было не много, и Савва, не стесняясь соломенного мальчишки, зажег конопляную папироску, передал косяк Ивану. Близко к берегу прошел катер с водометом: волны докатывались до гранитной набережной и, стукнувшись о берег, рассыпались брызгами на рыбаков. Дымка на реке стала гуще, чайки медленно парили над водной рябью.

— Я потом до Шатоя дошел… — стал рассказывать Савва. — Тебя когда тащил, думал ты мертвый. Полковник кричал, чтобы «вертушку» завели на нас, хотел авианаводчика стрелять. Я говорю, не стреляй, потому что ты мертвый… все равно теперь, да. А потом смотрю, ты дышишь, и говорю, стреляй, нужна «вертушка», он живой.

— Савва, а ты не догадался пульс пощупать? — сдерживая улыбку, спросил Иван.

— Зачем пульс? Так все ясно… Когда домой приехал, сказали, что отец мой умер два дня назад. А я деньги привез… Родственники сказали, что деньги на похороны есть. Я все равно матери отдал и через неделю уехал.

Савва неопределенно махнул рукой, будто на тот берег показывает. На левобережье густо камышей, под лохматыми деревьями прячутся черепичные крыши, деревянные навесы. Песчаная отмель тянется желтой полосой вдоль берега и упирается в старую пристань.

— Мне в Шатое тоска был. — Савва коверкает слова. — В Моздок поехал с колонной. Комендатура новая… тормоза все. Я одного прапора бил, сильно бил, голову пробил. Он, наверное, написал… Меня потеряли, когда в Моздоке был. Написали домой, что я без вести пропал. Отец сердце не выдержал, да. Умер. Я через два дня приехал… Тот прапор, наверное, писал, да. Убью его, когда встречу.

На том берегу к старой пристани подошел баркас. Матросик стоял на корме, красиво по-флотски расставив ноги. Баркас на волне повернуло. Капитан дал задний ход, и забелел кудрявый бурунчик за кормой.

— Может, и не он писал, — сказал Иван. — Поехали Савва на левый берег, похаваем, выпьем, помянем наших и батю твоего.

Левый берег Дона славен был бесчисленными кабаками, ресторациями с громкими пафосными названиями и мерцающим неоном под металлочерепицей. Знаменитый «Левбердон». Вечерами пропахшие дымом мангальщики ворочали на углях центнерами свинину, парную говядину и золотого осетра. Официанты, хамоватые по-ростовски, шныряли меж гостей. Напившись допьяна, «Левбердон» начинал плясать, — и затихало на левом берегу лишь под утро.

Золотушного вида официант, приняв заказ, неряшливо разложил приборы; одарив Савву с Иваном брезгливой ухмылкой, поставил на стол водку — две неполные рюмки, сало тонкими ломтями, черный хлеб.

— От заведения, — он кисло улыбнулся. — Что будете есть? Щи, уха, заливное…

Савва перебил его:

— Э, брат, неси все, да. Голодные мы. Красиво неси, — с этими словами вынул из кармана пачку «синеньких», тряхнул перед носом официанта. Тот оживился, засуетился, выровнял приборы.

— Тащи уже, зема, жрать охота. — Иван поднял рюмку: — Будем, Савва. Чтоб срослось, где надо.

И они выпили. Через час, когда на столе от мисок, салатниц, лафитников, пивных бутылок, мясных горшочков негде было даже мухе присесть, Иван обтер губы узорным полотенцем, взял из вазы яблоко и откинулся на стуле.

К месту вспомнил Савва того полковника от разведки, с ним и собирался встретиться Иван в Ростове. Когда собирал вещи, бросил на дно сумки истрепанную книжицу. На последней страничке были аккуратно выведены циферки телефона, улица, номер дома.

Сразу с вокзала Иван поехал искать полковника. Постоял у подъезда минуту-другую и нажал кнопку домофона…

Его усадили за стол. Иван смущенно жался на табуретке.

— Корми, жена, корми бойца! — грохотал полковник. — Это знаешь, какой солдат? Это верный солдат. Он Ваську спас! Мы с Васькой от Ботлиха…

Полковник расспрашивал его о госпитале, о доме, вообще о жизни. Узнав, что Иван собирается снова на контракт, спросил:

— Не отпускает?

— Не отпускает, — ответил Иван.

Выпили по третьей. Засобирался Иван. Полковник вышел в комнаты, когда вернулся, выложил перед Иваном лист, вдвое сложенный.

— Доберешься до Грозного, до Ханкалы, просись в Ленинскую комендатуру. Написал тебе там. Это мой хороший товарищ. Скажешь, что от меня. Ну, бывай, солдат.

Громко по ушам ударила музыка. По двадцатому разу исполняли «Владимирский централ».

— Брат, гуляем, да.

Иван подумал, откуда у Саввы столько денег.

— Богатый ты, Савва. Чего опять прешься на контракт?

Савва музыку старается перекричать, потянулся через стол:

— Скучно жить, да. Народ жадный, да. Приходится силой отбирать… ха-ха-ха, — заржал хитрый калмык.

Мерцали над головами гостей цветные фонари, тянуло влагой с реки. Заполночь пошло самое веселье: сплясали ряженые с медведем, всплакнул «скрипач Моня», и началась дискотека под светомузыку. В центре залы танцевала пухлогубая брюнетка в розовом с рюшками; она томно изгибалась всем телом; полупрозрачная юбка на ней дрожала и кружилась, бессовестно высоко заголяя шоколадные ее бедра.

За нее и подрались…

Савва пьяно пристраивался к брюнетке — шептал на ухо; та отмахивалась от Саввы, кружилась вокруг. Первым в драку полез коротышка, похожий на муравья. Он встал поперек танца и, уперев руки в бока, что-то говорил Савве. Савва на него внимания не обращает, лезет опять к пухлогубой.

Коротышка и хлестанул Савву сзади в ухо.

Тут и понеслось — такая свалка началась.

Иван кинулся в кучу, да сразу и словил в нос — кровью сморкнулся; выстрелил в ответку с двух рук. Коротышка как подкошенный рухнул. Гомон, вопли. Чужой парень оскалился напротив, блеснуло золотым из открытого рта — вроде как разнимать лезет. Савва на него прыгнул, — завалились оба с грохотом, потащили за собой скатерти с тарелками, плошками. Весь пол изгадили: скользят по салату, заливное хлюпает под ногами. Иван машет руками: попадает, но чаще прилетает ему. Его за ноги дернули: когда падал, зашибся затылком о ножку стула.

Но дрались не зло, с ленцой. Ногами потоптали друг друга, но насмерть — в дых — не били. Потихоньку и растащили кучу-малу. Девицы повизгивают, раны бойцам водкой заливают; те хрипят, водку внутрь льют без закуски. Щиплет раскровавленные губы. Горячатся после драки.

— Если б он сзади не подлез, я б его…

— А-а-а… больно ж… да не три!

— Наливай…

Золотозубый скулу ушибленную трет.

— Дураки, ягрю, чего дрались? Можно на словах объяснить, ягрю. Ты с какого полез на него, Витек?

Коротышка Витек зуб выплюнул на ладонь, показывает всем:

— Путем, погуляли. Факт! Будет фево в Грозном вспомнить.

Иван краем уха за такой разговор: послышалось, что ль, — Грозный?

Савва пропал куда-то, но вдруг появился.

— Халдей хочет с нас деньги за колонки и светомузыку. Несправедливо, да? На берегу баркас. Ты посиди, я договорюсь…

Пристань ходила ходуном.

По рассохшимся доскам Иван торопливо шагает за Саввой. Буксирчик, закопченный с носа до кормы, трясется как в лихорадке; ворчит, покашливает на холостых оборотах старик дизель.

— Пдава-ай! — командует с палубы матросик.

Иван бросает конец на буксир. Вслед прыгает сам. И вдруг с берега закричали:

— Пацаны-ы-ы…

Буксирчик уже отваливал от причала — забурунилось под кормой. Снова послышалось уже совсем близко:

— Стойте, ягрю, нас возьмите!

Фигуры появились на причале, хрустнули доски.

— Эй, стоп, давай назад! — заметался Иван. — Слышишь, чего сказал? Этих возьмем…

Приняв последних пассажиров, буксирчик отошел от старой пристани и заскользил по черному зеркалу реки. Поплыли мимо огни испорченной светомузыки.

Далеко за кормой взвыла милицейская сирена.

Пока набирал буксирчик ход, и замирились. Выяснилось, что на самом деле говорил тот Витек о Грозном. Оказались оба таганрогскими: золотозубый Костя Романченко и коротышка Витек Пальянов.

— Мы завтра собирались, ягрю, на поезд до Моздока, — отдышался золотозубый Костя. — Я ж говорил, давай на вокзале перекантуемся.

Ржач стоит на корме. Савва с Витьком гогочут.

— Костян, а ты заплатил халдею? Нет? А пацаны тоже…

— Злой халдей, как собак, да… ха-ха-ха.

— Го-го-го.

Навеселе и поплыли. Тарахтит дизелек. Тужится буксирчик против течения.

Вместе с матросиком распили бутылку, что успел прихватить Савва, потом принялись разбавлять капитанский спирт. Костя рассказал о себе:

— За деньгами я еду, браты. Мечтаю дом построить с белой беседкой, и виноград чтоб лозами вился… У Витька в Грозном, ягрю, служит брательник. Сапером он. Пишет, что зарабатывают под тридцатник. Это в месяц-то! Мы с Витьком и подались до военкомата на контракт. Ну и что ж, что не воевал раньше?.. Как не держал автомат? Я срочную старшиной закончил в инженерном, ягрю, батальоне… Песню знаешь про саперов?

Костя вдруг подобрался, поводил челюстью, разминая ушибленную скулу, и запел, чеканя фразы:

— «Саперы всегда впереди в наступленье, пока бьется сердце в груди! На вер-наю гибель идут без сомненья отчизны верные сыны!»

Тлеет огонек у сигареты.

— Вот так. А ты… автома-ат! Строевая, ягрю.

Так ведь и не поверишь с ходу: картинная какая-то история — глупость, а не история.

А ты верь, читатель, верь на слово. Всякое случается на войне: сойдутся люди, как и не придумаешь, не сочинишь. Разные люди с характерами. Война расставит по своим местам, каждому точку опоры обозначит.

Пожилой читатель упрекнет. Писатель, ты есть натуральный разгильдяй! Война — это когда за Родину, за большую цель, идею. А у тебя?.. Напились, подрались, носы расквашенные, юбчонки с ножками, буксир старый, чайки-дуры!

Позвольте, уважаемые, а о какой войне мы ведем речь?

Если о той, когда «вставала страна огромная», то, извините, о ней уже написано.

Написано и отплакано.

О нынешних войнах пишется по-другому — безысходно пишется.

Продвинутая молодежь не найдет на этих страницах гламура и креатива, капнет пузыристой фантой на солдата. Зачем думать о плохом? Война. Смерть… Писатель, ты маньяк и неврастеник, крыша у тебя поехала. Хотя бы о патриотизме написал, как учат в школе, чтобы гордость разбудить в наших юных, изнуренных гламуром сердцах. Тьфу на тебя, писатель, и на твоих героев. Где ты откопал их, в какой деревне? Третье тысячелетие на дворе: Москва пробками забита, четвертое кольцо строят. Купи на Горбушке компьютерную игру, стань настоящим героем. Ты не реальный чел, писатель! Реальный отстой твоя книга!

А вы посмотрите на войну, не как на предмет исторический или пособие учебно-патриотическое, а гляньте на просвет. Война — это обнаженная человеческая душа: это выбор между совестью и бесчестием, трусостью и отчаянием, верой и предательством, жизнью и смертью…

В канун шестидесятилетия Великой Победы приехал в Волгоград старик со старухой. Одноногий старик, одноглазый. Клюка под мышкой, звездный «иконостас» на груди. Жена, горбатая старушонка, держит его под локоток. На великую гору, Мамаев курган, не поднялся старик — тяжело ему было. Принял сто грамм у подножия. Въедливый журналистик спрашивает его: «Дедушка, а когда в людей стреляли, не жалко было?» Заскрипел старик, обычно так рассказал: «Осьмнадцать годов мне исполнилось, когда война… попал в разведку. Взяли за линией фронта двух фрицев, а обоих не дотащить. Один стал плакать, говорит: „Ихь бин арбайтен, нихт шиссен, май киндер нах хаус“. А мы ему — какой на х… арбайтен! И прикололи его тесаком… У фрицев каленые тесаки были, мы ими и резали».

Дорога в Чечню лежала через североосетинский Моздок.

С поезда, переночевав в грязной гостинице, Иван, Савва, Костя Романченко и коротышка Витек рано утром отправились на аэродром. Предъявив проездные документы «перонщику» — прапорщику, составляющему списки на каждый рейс — все четверо были внесены в полетный лист на первый же борт, уходящий за хребет.

Ждали долго на взлетном поле.

Большой вертолет Ми-26, уныло свесив лопасти, замер на стоянке.

На траве — сумки, ящики. Человек двести ждут своей очереди улететь. Иван с компанией устроились под бугром, чуть в стороне от ОМОНа, но не так далеко, чтоб на посадку не последними. Омоновцы парни крепкие — сибиряки — плечом таких не оттеснишь.

Вертолетчики завели двигатели.

Дрожит машина. Винты не шелохнутся — рано еще — еще турбины не разогрелись, не раскрутились до нужной скорости. Пошли лопасти по кругу. Все быстрей и быстрей, трудно уследить глазом. В какой-то момент, когда вой турбин заглушил все звуки вокруг, винтов видно не стало. Над вертолетом теперь мерцала стремительная дискообразная масса серебряного металла и кипящего воздуха.

Стали грузиться: в раскрытое брюхо вертолета заносят ящики с боеприпасами, оружием, медикаментами. Бросают под ноги дорожные сумки, устроившись, кому как повезло, ждут взлета. Народу — как кильки в банке. Но ждать никто не хочет: лучше лететь, чем томиться в ожидании. Хоть стоя лететь, хоть в жаре невыносимой, хоть на войну лететь. А все одно лучше, чем ждать — париться.

И полетели…

Посевные поля внизу расчерчены лесополосами на цветные прямоугольники.

В полях — желтое — урожай нынешнего года.

На некоторых квадратах желтое наполовину, а где и целиком, как будто стерто: по земле ползают трактора, похожие на школьные ластики.

Костя Романченко смотрит вниз сквозь мутные стекла иллюминатора.

В какой-то момент — не вдруг, но медленно и неотвратимо — земля внизу приняла одинаковый бурый оттенок. Вертолет стал снижаться; полетел совсем низко, чуть ни касаясь колесами верхушек деревьев.

— Смотри. — Иван, стараясь перекричать вой турбины, задышал Косте в ухо: — Горит. Чечня пошла.

Широкая, на весь горизонт, полоса низких покатых гор стеной встала впереди по курсу вертолета. Терский хребет. Горело там, за бурым хребтом — видно было, как в небо поднимались тяжелые сизо-черные дымы. Под вертолетом на земле появились корявые неживые руины, сожженные скелеты машин. Тянулись к дымному горизонту телеграфные столбы с сорванными проводами. Далеко у самого подножия хребта завиделось селение. Газовые факелы рыжими языками лизали серый воздух; небо затянула непроницаемая мгла — не то дым, не то облака, скатившиеся с горбатых вершин. Оттого горизонты смазались, и границы между небом и землей, как не приглядывайся, не разглядеть.

Вертолет, натужно гудя, стал взбираться на Терский хребет, от бортов в обе стороны полетели тепловые ракеты.

— Костян, «Голливуд», видишь? Да нет, левее. Ну, смотри же. — Иван стучит пальцем по иллюминатору.

На склоне холма, так близко, что можно было рассмотреть отдельные деревья и даже кустарник, будто впечатанная в холм, белела гигантская надпись: «HOLYWOOD».

— Когда войска шли, бойцы из мешков с песком выложили, одно «эл» забыли дописать. Грамотеи! — Иван подмигнул Косте. — Кот от нечего делать… как говорится. Савва, вон, торчал месяц на таком блокпосту, чуть с ума не сошел.

Вертолет взобрался на вершину и, перевалив на ту сторону хребта, будто рухнул в пропасть — стал снижаться.

— Все, Костян, Грозный.

Страшная картина разорения открывалась с высоты птичьего полета; все, кто сидел или стоял возле иллюминаторов, прильнули к стеклам. Город-призрак лежал на широком, казалось, безжизненном плато, напоминающем лошадиное седло.

Корпус вертолета задрожал, — пилоты гасили скорость.

Под брюхом остался Северный аэропорт: на расчищенной взлетке замерли боевые вертолеты, виднелись домики военного городка, красные кресты госпиталя.

Пройдя над северо-восточными окраинами Грозного, вертолет пересек границу базы федеральных войск и, добравшись до места посадки, благополучно приземлился на бетонную полосу аэродрома.

Ханкала встретила пылью и злобной собачонкой по прозвищу Шамиль.

Пыль забивалась в глаза, уши, к вечеру въелась в лица, кожу рук, скрипела на зубах.

Собачонка истошно лаяла, и все порывалась вцепиться Савве в ногу. Ей бросили обрезки колбасы, она отстала.

Над шатрами палаток, антеннами связи и радиоперехватов, флагштоками с истрепанными флагами то и дело проносились вертолеты. Садились «восьмерки». Взлетали пары «двадцатьчетверок»: раздирая боевыми «горбами» серый воздух, взметая вокруг тонны пыли и мусора, заваливаясь, то на один, то на другой бок, уходили вертолеты в сторону синих гор.

Мимо пропылила колонна: два бэтера, пара бензовозов, «Урал» с железными бортами, из-за которых, как капустные кочаны, торчали головы в платках и касках. Замыкала колонну заляпанная, наверное, еще прошлогодней грязью «бэха».

Иван, прижав ладонь козырьком ко лбу, старался рассмотреть лица бойцов, сидящих на броне. Забилось сердце — может, встретит он знакомых. Но сквозь плотную завесу пыли качались камуфлированные силуэты — не разобрать лиц; стволы автоматов, как шипы у дикобраза, торчат во все стороны.

Вместе с полуторасотней «контрабасов»-контрактников, грязных, измученных дорогой и жарой, устроились Иван с Саввой и случайными своими друзьями тут же, недалеко от взлетной полосы.

Стемнело быстро. Кинув под голову сумку, Иван стал укладываться на ночлег: сунул под зад старый камуфляж. Как цыганский табор, копошится контрактный народ: где-то матерились, орали песни под гитару. Вдруг ахнуло близким залпом. Иван с непривычки вжал голову в плечи. Костя рядом вздернулся, приподнялся на локте.

— Шо это? Стреляют, ягрю.

— Саушки, — ответил Иван и вспомнил госпитальный рэп: — Ау, ау. Сочно поют.

Снова гавкнуло тяжелым раскатом.

— По горам бьют. Боевики, собаки… злой, да, — подхватил разговор Савва.

Иван сосредоточенно наморщил лоб, потер шрам у виска.

— Савва, спросить хотел, если птиц на людей переводить, ты кем был бы: вороной или хищной, ну там… орел или сокол?

— Я сам по себе, — не задумываясь, ответил Савва.

— А меня, Савва, другое мучает. Снится одно и то ж. Ты говорил, у тебя дядька шаман или колдун. Может, поймешь, растолкуешь… Снится, будто строй стоит, и считаются все. Первый, второй, третий… потом седьмой с восьмым. Я их всех знаю. Знаю целиком. Не лицо или имя, или голос, а так, прям, будто… ну мишени, что ль… на стрельбище. Когда на тысячу стрелять Батов заставил, помнишь?

Кряхтит Савва, тяфкает у него в ногах паршивая собаченция. Шамиль колбасину сожрал и стал к Савиным ногам привыкать, укладывается вроде как тоже спать.

— Пшел, пшел.

— Да брось ты пакость эту, слышь чего говорю-то? Ну, так вот, считаются они, а когда девятый прокричит, десятый тормозит всегда. Он маленький — в полроста, даже еще ниже, вроде сидит на земле. Бормочет под нос бессвязное, вроде просит о чем-то… А мне его грохнуть надо… Не могу, хоть и приказ. Когда просыпаюсь, думаю — чего он хотел сказать? Еще брат мой Жорка там. Ну, это ладно… Ты чего думаешь — что это?

— Сон это, да, — лаконично ответил Савва. — Дядька не шаман, он монах-буддист. Я тоже раньше думал, брат, но заболел и не стал больше думать. Спать охота. Завтра богомол биться будет… за хавчик. Разбогатеем, ха-ха!

— Тьфу, ты. Его как человека… Чурка узкоглазая.

— Злой, как собак.

С тем и улеглись.

Богомольи бои придумал Витек. Ему бы каптером быть: и рота ходила б каждый день как на параде, и сам бы с утра до вечера трескал шоколад со сгущенкой.

Богомолов ловили в траве, а потом, собравшись в кружок, сводили двух зеленых монстров и ждали, когда один сожрет другого. Делали ставки. Орали, как водится, спорили, но выигрывал всегда Витек. Он нашел здоровенную особь. Иван даже думал, что Витек своего богомола подпаивал водкой для бодрости, — так то чудовище рвало своих соперников на клочки. Возле Ивановой сумки росла гора из тушенок, колбас и всякой, не успевшей еще протухнуть домашней жрачки.

Испоганил малину Савва…

Как-то вечером, обожравшись галет с мармеладом, запив всю эту гадость «паленой» осетинской водкой, они с Витьком стали тренировать чудовище. Витек гонял его прутиком, богомол страшно водил клешнями, стараясь ухватиться за мнимого врага.

Савва стал кричать, что Витек напрасно жалеет насекомое.

— Это же боец! — завопил Савва и ткнул в богомола пальцем. Тот его и цапнул. Савва заверещал истошно и рукой об коленку, а потом ботинком и втоптал в пыль несчастную тварь.

— Козел ты, Савва, — печально проконстатировал Витек и под дружный хохот плюнул Савве на ботинок.

Разный народ толкался вокруг.

Рассуждали о будущей службе.

Кто клялся, что войны осталось на какие-нибудь несчастные полгода и скоро побежит народ с контракта, потому как ходят уже слухи, что боевые деньги — почти по тысяче в день — платить перестанут «и кто тогда будет всей этой хренатенью страдать за бесплатно?».

Кто кидался словцом, что надо всю эту сволочь завалить бомбами, а потом от хребта до хребта закатать асфальтом.

Иван молча отходил от таких компаний. И снова в его душе всплывали воспоминания о днях ушедших, оставшихся в прошлом: в окопах под Аргуном, в подвалах на Старых Промыслах, в Лоркиной перевязочной, в мягкой душистой Шурочкиной постели.

И казалось ему, что мир вокруг него окончательно сошел с ума.

Значит, и он тоже…

В этом хаосе, как всегда, появились журналисты.

Витек что-то брякнул, типа, сидим тут в жестком неудобстве, а обещали золотые горы.

Корреспондент серьезен был.

К нему Савва лезет с расспросами — откуда, чего хочешь? Савва колоритный, на него объектив направили, он ушами стал шевелить и ржет как всегда. Корреспондента обступили, тот, видно, бывалый — быстро нашел общий язык с таборными.

Тут начальство заявилось.

Корреспондентов оттеснили, зашумели: «Грузиться!»

Как будто так задумано было: тютелька в тютельку сработали корреспонденты. Вроде как их заслуга. А просто так случилось — одно за другое. Чего в жизни не бывает?

Суета началась. Колонну формировали тут же.

Иван подсадил коротышку Витька, закинул в кунг сумку.

«Ну, понеслась», — решил Иван; сам полез — схватился руками за железный борт.

Когда колонна тронулась, долго смотрел Иван назад. Там в пыльном облаке стояли двое: корреспондент с оператором. Иван поднял руку и помахал, вроде спасибо сказал. Вдруг вспомнил, полез в карман, достал и развернул листок с фамилией.

— «Колмогоров Евгений Борисович, комендатура Ленинского района…» Слышь, Савва, в Ленинскую едим ведь?

— А мне по-белому, да. Только не в горы, ноги там стоптал. Шатой этот.

Иван огляделся.

Костя с Витьком рядом.

«Как же это я про полковника забыл? — снова в бумажку. — Колмогоров, Колмогоров…. Что ж, значит, так тому и быть».

Глава Четвертая

Примерно во втором часу от полудня полковник Евгений Борисович Колмогоров возвращался в комендатуру из Ханкалы; он трясся на переднем сиденье и равнодушно глядел в окно на мелькавшие мимо развалины. Бронированный комендантский уазик, обогнав на Минутке растянувшуюся в полквартала военную колонну, промчался на бешеной скорости участок улицы и нырнул в тоннель под Романовским мостом. На блокпосту за мостом водитель моргнул ментам фарами и повел УАЗ меж воронок и канализационных люков дальше, в сторону проспекта Победы.

Терзали коменданта тревожные мысли:

«Стрелочник этот Вовка Филатов. Ведь ты смотри, как повернул, говнюк: пять подрывов за месяц, слабо организована инженерная служба! Резюме бл… Будто я крайний на весь район».

Но что мог поделать Колмогоров? Это, когда один на один, Филатов — Вовка, а когда на докладе у командующего — главный комендант города, полковник Филатов. Филатов, конечно, тоже своих пистонов получил, да все получили. Колмогоров уже привык: как совещание, так одни разговоры — обстановка ухудшается, бандгруппы активизируются, минная война прет полным ходом. Да что говорить! Коменданта с Заводского района рванули ведь? Рванули. А в Старых Промыслах… вся дорога крестами уставлена.

Не в настроении Колмогоров.

Водитель давит на педаль, чуть не подбородком в руль упирается. Двое охранников притихли на заднем сиденье.

Вот и его, Колмогорова, Ленинский район осятник. Плюнь в окно, попадешь в бандитскую рожу. Да тут зачищать днем и ночью, тралом морским вытраливать. Менты командировочные отдуваются на спецурах. Саперы комендантские: каждый день — то фугас, то обстрел. Да не приведи бог кого из местных зацепят, — набегут правозащитники, журналисты, всякая сволочь тыловая. Знать по делу ничего не знают, а вони разнесут по всему свету. Федералы. Это ж ругательством стало! Этим словом теперь малых детей пугают.

Командующего понять можно. На него сверху давят: война закончилась, новая власть собирается из Гудермеса переезжать в Грозный. А как переезжать, если фугасы на дорогах, по ночам обстрелы, народ местный не знает, кому верить: учителей стреляют, глав районов вместе с семьями пускают под нож, ментов и прокурорских рвут. Комендантские озверели окончательно, с ума посходили. Э-э, да что там говорить.

У Старого рынка водитель влетел в яму — тряхнуло. Колмогоров — чуть не в стекло лбом.

— Сашка, мать… смотри, черт!

— Виноват, тащ… тут быстрее бы надо.

Впереди замаячил бэтер с десантом на броне; у обочины солдаты с щупами.

Водитель кивнул в их сторону:

— Вон, товарищ полковник, централка. Саперы из центральной комендатуры топают, филинские. Чего-то днем их понесло.

Не успел водитель договорить, как вдруг все смешалось: впереди, там, где только что был виден бэтер и солдаты, ярко вспыхнуло. Из серого облака поднялся к небу черный бархатистый гриб, сразу вслед оглушительно громыхнуло.

Завизжали тормоза.

Колмогоров руками вжался в панель: с колен на пол полетели фуражка, папка с документами.

— Накаркали!.. Давай к обочине — ну!

Тяжелый бронированный кузов повело юзом; водитель, вцепившись в баранку, выровнял машину, нацелившись на разворот, бешено закрутил рулем. Возле подорванной брони стрельнули, потом еще и еще; тяжело закашлял пулемет. Колмогоров жестом удержал водителя, приказал остановиться у вывернутого бордюрного камня, метрах в ста от подорванной брони. «Такое вот, Вовик, резюме», — по лицу своему Колмогоров провел рукой, по щеке: щетинистая щека колючая, а ведь с утра брился! Нервы, нервы…

Один из охранников, здоровяк Тимоха, придерживая берет на голове, выскочил из машины, огляделся — сунулся обратно:

— Товарищ полковник, не надо здесь стоять. Поехали. Центральную комендатуру, саперов, ихнюю броню накрыли. Они сдуру и по нам могут.

Застрочили бешено автоматы.

— Отставить, Тимофеев, сказал. Вызывай базу. Аликбаров, дуй за машину, задний сектор держи. Сашка, — он кивнул водителю, — здесь стоишь.

Громадина Паша Аликбаров, сибиряк из красноярцев, — он в полтора раза больше Тимохи, но ловок, и двигается быстро, — с пулеметом примостился у обочины. Потрогал ленту и, примерившись, от пояса дал несколько коротких очередей вдоль улицы по верхушкам деревьев. Тимоха обернулся на выстрелы: увидел, как побежали с перекрестка от рынка люди; некоторые, присев на месте, вытягивали руки в их сторону — открывали рты, скалили зубы.

— Паша, пониже возьми. Им, сукам, весело.

Длинная очередь скосила ветки прямо над головами любопытных. Те кинулись врассыпную.

— База, — Тимоха прижался щекой к рации, — подрыв на Победе. Саперы с централки.

Минут через десять подскочили две брони с ленинской разведкой.

Стрельба стихла.

Колмогоров, связавшись по рации с разведкой, выбрался из машины. Махнув Тимохе, зашагал прямиком к подорванному бэтеру.

Убитых, двоих молодых солдат без касок — одного с вывернутой челюстью и почти сорванным скальпом, другого с бордовым в черную точку обожженным лицом и мокрой кровяной грудью — уложили рядышком поперек тротуара.

С «двухсотых» уже сняли разгрузки.

Они лежали с раздавленными взрывом грудными клетками, впавшими животами, синими пальцами рук, отрешенные от всего земного. И уже никто к ним не подходил, не смотрел — не пытался перевернуть, положить удобней.

Раненых оказалось трое.

Броня разведчиков с «тяжелым» унеслась в Северный госпиталь.

Двое легких — офицер и немолодой солдат — сидели прямо на асфальте, близко от горячей дымящейся воронки. У солдата бинтом подвязан был подбородок; солдат заваливается на бок, неловко вывернув ногу, держится обеими руками за бинты и тихо стонет.

Возле офицера возится медсестра.

Колмогоров подошел и стал близко за ее спиной.

Медсестра — женщина молодая, миловидная: волосы пучком на затылке, вся она опрятна, крепка телом. Видно, как туго ходят лопатки под форменкой. Работает без суеты и нервов. Все обычно — все как всегда: крутит бинтом вокруг головы офицера.

Колмогоров, оказавшись близко к молодой женщине, смущенно убрал взгляд в сторону. Та же, заметив коменданта, нахмурила тонко вырисованные брови.

— Иващенко, — позвала она, — ну чего вы ждете? Забирайте бойца, там серьезный перелом.

Шустрый паренек, по фамилии Иващенко, замешкавшись вначале, махнул кому-то и бросился к раненому солдату, помог подняться.

— Светлан Пална, щас мы. Я понял.

У раненого офицера по щекам и подбородку размазалось красное; он молод, очень худ, круглые очки делали его похожим больше на студента, чем на военного. Кровь сочилась из носа; офицер затыкал ноздрю ватой и смущенно смотрел на распущенный лоскутами правый рукав; он дрожал, как будто от холода, поправлял пальцем спадающие с носа очки-велосипеды и говорил скороговоркой:

— Т-только поцарапало и обожгло, — он сильно заикался. — Я п-почуствовал горячее по локтю. Кто д-двухсотый, раненые?

Народ на перекрестке, будто стая ворон, разлетелись, перепуганные выстрелами; как стихла стрельба, загалдело, закаркало — снова ожил вороний перекресток.

Кровь на броне только что была алая, теплая — побурела, спеклась.

Водитель бэтера трясет контуженой головой и рот рыбий разевает.

Колеса с того борта, где сработал фугас, — сморщенные, одно лишь целое.

Небритый, черный, как грач, контрактник в душегрейке мехом внутрь, в тюбетейке несуразной, ходит зигзагами вокруг убитых, но близко не становится, а только косит взглядом; в руке его автомат. Он шевелит немо губами. Наверное, убитый другом его был, может, они даже были с одного города, улицы: так этот, что в душегрейке, шлепает себя по бедрам ладонью, по худой жопе прикладом. Тюбетейку снял с головы и бросил под ноги.

Медсестра Светлана Пална обмотала обоих раненых бинтами, рукава у нее кровью замарались.

А Колмогорову стыдно стало, что в такую минуту подумал совсем не о том — про свои отношения с этой зеленоглазой медсестрой подумал. Не к месту, некстати это он. И если рассуждать, то на войне все, что кроме смерти, некстати.

Солдаты мимо Колмогорова. Но внимания на него не обращают: еще от стрельбы не остыли. Жадно курят, вглядываются в вороний перекресток.

Когда спала горячка, раненых погрузили и повезли с улицы в комендатуру.

Колмогоров все-таки сказал неслышно никому, а только одной Светлане Палне:

— Свет, ну прости, сказал, погорячился я вчера. Я понимаю, что не к месту сейчас. Может, я вечером зайду… или нет, лучше ты. Я машину пришлю.

— Иди ты со своими извинениями, — коротко и зло, но так же тихо ответила Светлана Пална. Бросила под ноги обмоток бинта, которым оттирала, да так и не оттерла выпачканные бурым рукава форменки.

— Я понимаю, ну, дурак, ну, прости, Свет, ну, мучаюсь я — что ж ты не видишь?

— К вам прокуратура вон приехала. Мама родная, какие вы все мужики! Все у вас через задницу, прости господи. Другого времени не мог выбрать, Жень?

— А у нас, Свет, другого времени и не будет, видно.

Евгений Борисович решительным жестом поправил фуражку: смахнув с лица житейскую накипь, принял снова вид серьезный и внушительный.

Из белой «Нивы» выбирался прокурор Грозного, грузный с виду, но живой в общении человек по фамилии Золотарев.

Юрий Андреевич Золотарев, когда вылез из машины, с опаской осмотрелся по сторонам и облегченно вздохнул, когда не увидел в обозримом пространстве видеокамер и надоевших ему журналистов.

Дело было в том, что, оказавшись на должности прокурора Грозного, сделался Юрий Андреевич лицом публичным, — он, человек закрытой системы, учился теперь говорить языком обывателя, отвечать на каверзные вопросы. Телевизионщики стали появляться в Грозном чаще: настырно лезли со своими видеокамерами и микрофонами, требовали комментариев. Но еще хуже — хотели знать то, о чем сам он, прокурор Грозного, старался не думать. Происходившие вокруг события не поддавались теперь никаким комментариям… Назвать день наступивший еще одним шагом к мирной жизни у прокурора не поворачивался язык; говорить о войне тоже нельзя — сверху дана установка на мирную жизнь. Вопрос вопросов состоял в том — как классифицировать деяния, совершаемые боевиками или еще кем-то там? Да вот хоть сейчас, на проспекте Победы, подрыв военных. Что это — боевые действия, политический теракт или уголовное преступление? Если уголовщина, то под какой статьей — разбой, грабеж, хулиганство? Военные над этим не задумывались: взбешенные потерями, оттого что врага не увидеть, не схлестнуться с ним грудь в грудь, стреляли в ответ — в город: по прохожим и любопытным — кому попадет. Это-то для прокурора Золотарева и было настоящей головной болью.

Вслед за прокурором из машины вылез средних лет мужчина в костюме и в традиционной кавказской шляпе с полями. Вдвоем они подошли к коменданту, поздоровались сухо, некоторое время неловко молчали, вроде осматривались.

Первым заговорил прокурор:

— Евгений Борисыч, это глава района. Вы знакомы, — прокурор прокашлялся: — Кхы, кху-у… Он говорит, что военные ранили двух женщин с рынка.

— А почему он думает, что военные, может, боевики? — обозлился Колмогоров.

Глава промямлил что-то невнятное и спрятался за прокурорской спиной.

— Юрий Андреич, ты объясни главе, что здесь… — Колмогоров не мог подобрать сразу слова и от этого еще больше раздражился, — война, извините! Или как-то по-другому?..

— Не горячись. — Золотарев взял коменданта под руку. — Поговорим?

У воронки следователи собирали осколки-вещдоки, фотографировали.

— Ты как здесь оказался? — спросил Золотарев, когда они отошли в сторону.

— Понесла нелегкая… с совещания. Чего он теперь хочет?

— Борисыч, выслушай, не кипятись.

Прокурор говорил спокойно, держался уверенно — строго глядел на армейского полковника; со стороны казалось, что разговор полковнику неприятен и тот терпит заковыристого прокурора, только потому, что так положено.

— Борисыч, я понимаю, что этих, — Золотарев кивнул в сторону солдат, — не удержишь в рамках. Да кто здесь, простите, в рамках. Но надо же аккуратней. Мне неудобно говорить… ты уж намекни, чтобы нулевкой по стволам прошли. Ну, так, на всякий случай. Я обязан провести расследование… экспертизу, баллистику.

— Юр, это даже не мои бойцы, с центральной комендатуры, Филатова.

— Филатов сдаст их сразу, ты же знаешь. Военная прокуратура не станет возиться, как я. Посадят бедолаг. Жаль.

— Ладно. Только ты уводи главу. Солдаты дурные сейчас. Я своих саперов после подрыва не трогаю пару дней. Пьют. А что я могу сделать? Они на убой идут добровольно. Так вроде и не задумываешься, а жахнет…

За рынком запылило сильно, из облака вырвался на проспект уазик, шустро покатился вначале, но притормозил и остановился сразу за вороньим перекрестком. Из машины вышел высокого роста военный. Лица было не разобрать, но Колмогоров узнал сразу.

— Филатов приехал. Юрий Андреич, спасибо еще раз. Я поехал, не хочу с Володькой пересекаться. Сейчас тут разборки начнутся. Кстати, его саперы из централки ко мне бегут. А я возьму, у меня некомплект.

Военная колонна — та, которую обогнал комендант Колмогоров на Минутке, — как рвануло, так и стала сразу за Романовским мостом у блокпоста.

Дорогой ловил себя на мысли Иван, что, может быть, зря это он — не к добру снова забрался в эту коловерть.

Машину мотает по дороге.

Иван среди остальных толчется.

Ехать неудобно — как жеребцы в лошадиной перевозке — подкидывает на кочках. Народ друг за друга, за острые края хватаются. Иван голову высунул наружу — смотрит по сторонам. По обочинам дороги вставал мертвыми развалинами черный город; тощая, похожая на шакала собака шмыгнула под дырявые в пулевую пробоину ворота; вороны вскинулись — разлетелись, как осколки от разорвавшегося фугаса.

Когда хлопнуло вдалеке, машина, в которой ехал Иван, задрожала, дернулась. Народ повалился, забарахтались кучей. Взревели моторы. Под мост скатилась колонна — в тоннель, — темно, жутко. Кхыкает народ с боков, сопят. Выбрались, слава богу, из-под моста и прямо у блока, где менты в серых шуршунах суетятся, стали.

Машина Иванова заглохла. Иван видит через борт, он вперед к кабине пробрался, водитель вылез и капот поднял. Там, вдалеке автоматы застрекотали, пулемет длинно, протяжно загавкал. У колеса трое в сером месятся. Один присел на колено и в рацию кричит:

— Волга, прием, Волга! Подрыв где-то на Победе. Тут колонна…

Двое других в небо автоматами тычут. Квакает рация в ответ:

— «Понял, принял», — и вдруг сквозь шип и треск, как будто прямо из адова пламени, захрипело: — «Аллау… ху-у, ала-а… ба-ар… сабак-к!»

Иван Савву в бок тычет:

— Слышь, чурка, базарят, как ты.

Савва под конопляным кайфом, ему теперь все по-белому. Мент сдвинул шлем со лба, что-то подкрутил в рации.

— Колян, Колян, слышал, эти суки на боевом матюгаются. Ща я им, — и в рацию — чуть не губами ее облизывает, слюной брызжет: — Я твою маму…

— Резат буду, рюсский! — из рации хрипы в ответ.

Мент сообразительным оказался — выдумщик.

— Ты знаешь, зверь, почему у вас горы неровные?.. Когда всю вашу… имел, они ногами дергали.

В точку попал омоновец.

— Сабак-ка-а! — застонала рация.

Минут тридцать простояли. Смешки за спиной. Иван обернулся. Повеселел народ. Хорохорятся. Костя с Витьком носы из-за борта с опаской высовывают.

Крикнули впереди, через минуту и тронулись.

Иван смотрит вокруг и чудно ему. Война. А вроде и не война, так — суматоха: вон, менты перегавкались с бабаями, и как мыши — в норы свои бетонные. «Не-а менты не вояки, не вояки точно», — вспомнил Иван лейтенанта Рому Перевезенцева со Старых Промыслов. Подумал, а что если по ним влупят. Их же набили в кунги по тридцать голов, одной пулеметной очереди на всех и хватит. Или из РПГ выстрел — тогда аминь героям.

Ревут моторы.

Пошла колонна.

Проехали мост через Сунжу, подползли к вороньему перекрестку.

Медленно катятся. Тревожно Ивану. На перекрестке — глаза недобрые, черный люд на рынке. «Чужие, чужие, — стучит у Ивана в висках. — Они чужие. А кто я?»

Плывет колонна.

Сбоку от Ивана дядька морщинистый лицом, оттого старым кажется.

— Шо там? Ну шо, мать-перемать? — дядька тянет Ивана за рукав. — Ну шо, шо?.. Да скажите ш-шо!

Иван посмотрел назад. Там вторая машина. Из-за бортов головы, как кочаны, торчат. И отчего-то не по себе сделалось Ивану; понял — оружия в руках нет. Без автомата ты и есть на войне кочан капустный.

Они теперь катятся по бульвару.

Там, где стоял подбитый бэтер, приняли сильно влево и поехали еще медленней, будто специально кто-то приказывает водителям не торопиться, чтоб те, которые в кунгах, успели рассмотреть все.

Ивану на плечо легла рука. Костя.

— Чего ты, Костян? — выдохнул Иван.

— Браты, браты, ягрю, смертию пахнет, точно ягрю, — как завороженный повторяет Костя. — Посмотрите там…

Дальше Ивану все знакомо стало: но так, будто первый раз на самом деле, будто раньше все это видел он не в жизни, а во сне, или кто рассказывал страшное.

У подбитой брони солдаты. Ивану все видится, как в замедленном кино. Солдаты убитых грузят. Одного, который без скальпа, вчетвером взяли и, мелко семеня, потащили к машине к раскрытому борту; у него, у горемычного, голова болтается, рука сорвалась — и об асфальт. Солдаты опустили тело. Снова подхватили, стали поднимать в кузов; из тела протекло — черное закапало, пролилось на землю под колесо.

Второго ловчее загрузили.

Покатился кузов. В кузове мертвецы: кровь на голом железе; окурки, гильзы стреляные, фантики от сникерса; руки белые раскинулись — пальцы скрюченные, ноготь, сорванный с мясом.

Дядька с шахтерским лицом, не дотянулся до борта, Ивана все пытает:

— Да шо на дорохе, скажи, етииху… слышь, зема?

Ивану надоел этот дядька; ростом тот невелик, по щекам морщины глубокие — как две канавы тянутся от глаз к кончикам широкого толстогубого рта. Возьми да и скажи Иван:

— Двух пацанов погрузили. Им теперь напаяют цинк и отправят домой спецрейсом, «двухсотым» грузом. А ты, мужик, чего подумал?

Дядька рот толстый раскрыл и ноздри раздувает, вроде как хочет чихнуть.

— На заработки, дядя? Ну-ну.

Дядька после Ивановых слов пригорюнился: глазами белесыми хлопает и сигарету сует в рот. Упала сигарета. Он вторую. Иван сморщился брезгливо, зыркнул горючей зеленью.

Машины еще некоторое время катились куда-то по улицам, водители кидали грузовики то влево, то вправо. Иван уже не видел, куда они едут, все равно ему стало. Когда вкатились во двор комендатуры, народ вокруг зашевелился.

Двери кунга распахнулись.

Синие ворота. Иван через головы видит — дерево ветвистое у ворот. Заглохли моторы. Голоса снаружи: рявкает кто-то, знакомо так рявкает:

— В душу, в гробину, в маму растасую, разэтакую!

«Ну, наконец-то, я дома!» — вскинул Иван сумку на плечо.

Народ впереди заворочался. Со двора орут:

— Старший кто? Выводи по отделениям.

— Какие нах, отделения, вот список. По списку. Кузнецов, Пальянов, Реука…

Ивану на ухо Костя шепчет:

— Двое их было или трое, ягрю, не помнишь?

Иван не сообразил сразу, его толкают со всех сторон.

— Кого трое-то, ты о чем, Костян?

— Седых, Знамов, — откуда-то снизу.

— Я, я, — протискивается Иван к выходу.

— Убитых, ягрю, трое или двое? — вслед ему Костя. — Видел? Один… голова прям синяя, ягрю… Мясо прям живое, а не голова.

— Романченко.

Не дослушал Иван старшину, прыгнул с борта. Растолкали их в стороны. Иван теперь с Саввой во второй шеренге. Костя где-то впереди за головами. Иван видит его затылок, и отчего-то не по себе ему стало. Чего такого Костя сказал? «Счетовод хренов. — И мурашки по спине. — Это я с непривычки. Отвык, отвык. Эх, Шурка».

На плацу офицеры — все как будто с одного конвейера — серые.

«Лица у них одинаковые, — соображает Иван, — серость окопная». Он сумку пихнул под ноги и слышит — перед строем говорят:

— Вы приехали… на войну. Сегодня, можно сказать, на ваших глазах погибли двое солдат, таких же парней, как и вы. Добро пожаловать, можно сказать, в ад. Кто приехал по недоразумению, есть время уехать, нах… обратно. Ага, вот подсказывают. Трое. Третий умер по дороге в госпиталь. Думать, нах… время есть… целая минута, пока не подойдет комендант.

Вернувшись в комендатуру, Колмогоров внутри комендантского двора под ветвистым каштаном обнаружил начальника штаба полковника Душухина, невысокого человека с красным лицом и вечно озабоченным взглядом сорокалетнего штабиста. Тот в своей манере, нудным скрипучим голосом, отчитывал за что-то майора Полежаева, начальника инженерной службы. Полежаев икал, тер припухлые веки, жмурился на выбравшееся из-за крыши штаба скучное осеннее солнце.

Колмогоров сказал Душухину, чтобы тот собрал офицеров, мельком глянул в тяжелое оплывшее лицо Полежаева.

В своем кабинете он уселся за стол и стал что-то чиркать в блокноте.

Луч из окна жирной биссектрисой разделил стол на две половинки.

Комендант рассеянно проследил взглядом по лучу и уставился в желтовато-мутное оконное стекло, наполовину заложенное мешками с песком. Так и сидел, пока вошедший незаметно Тимоха не отвлек его.

— Стучаться забыл? — недовольно буркнул Колмогоров.

— Виноват, тащпо… стучался.

Тимоха услужливо поставил перед комендантом стакан с крутым кипятком, блюдце с хлебом, кусочком масла и так же бесшумно вышел.

Колмогоров заварил из пакетика, бросил кубик сахара. Задумался, уставившись в пустую стену напротив, зазвенел ложкой в стакане: «Светка, Светка. И чего вас, баб, несет на войну? Ну, брякнул по пьянке. Язык мой…»

Колмогоров даже сейчас, спустя почти три месяца их военно-полевого романа не мог ответить себе на вопрос, любит ли он зеленоглазую медсестру. Но в тот день, когда, выпив чуть более своей нормы, обнимая под знакомую музыку ночных перестрелок мягкую Светку, прошептал ей на ухо, что решено — он разведется с женой и распишется с ней. И заживут они.

«Э-эх, Светка, — вздыхал Колмогоров. — Ну, вылетело, ну, прости ты меня дурака».

На следующий день и произошел тот разговор. Колмогоров, как нашкодивший мальчишка, мямлил что-то неразборчивое. Когда Светлана Пална поняла, что слова те любовные слюнявые были так, ерундой — сантименты поперли из голого, размякшего от водки полковника — сказала ему обидное. Колмогоров отматерился в ответ. Потом жалел Светлану Палну и себя жалел.

Да что говорить тут. Война — сука. Вали все на нее, полковник, — спишется потом на боевые или еще как-нибудь.

О солдатах, что погибли сегодня, не думалось Колмогорову. Если каждый раз мучить себя, от тоски загнешься или сопьешься, как бывший комендант.

Прошло полгода его службы в Грозном: полгода кошмаров и смертей — бессмысленных каждодневных смертей. Бессмысленных потому, что ни Колмогоров, ни начштаба Душухин, никто из солдат и офицеров — молодых и гнутых-битых стариков — не могли понять, зачем все это вокруг них происходит.

Мысли коменданта были прерваны стуком в дверь.

Колмогоров тяжело вздохнул, глотнул горячего, чертыхнулся, обжегшись.

На пороге появился выбритый до синевы и порезов начальник штаба, за плешивой макушкой Душухина виднелись высокие фуражки, кепки с козырьками. Офицеры входили и рассаживались вдоль стены.

Совещание началось.

Колмогоров изложил суть доклада командующего: про террористические деньги, боевиков, минную войну и так далее. Душухин при этом значимо закивал мягким с ямочкой подбородком, с хрустом раскрыл папку штабной документации.

Полежаев сидел напротив коменданта, изо всех сил сдерживал мучавшую его икоту, но на словах «началась минная война» все же не сдержался — утробно икнул. Никто не засмеялся, не посмотрел в его сторону; комендант, сбившись с темы, лишь покрутил желваками. Только Душухин недовольно засопел.

Разобравшись с вестями из штаба группировки, стали решать насущное — кто старшим поведет колонну в Ханкалу: подходило время пополнить запас продуктов и боеприпасов.

Зампотыл Василич, крупный в животе и груди мужчина, раздувая щеки для важности, заявил, что нужны еще запчасти на водовозку, которую подорвали на прошлой неделе.

Сопровождать колонну выпало замповооружению Семенычу, по прозвищу Огнемет: перегар от Семеныча по утрам такой шибал, спичку поднеси — вспыхнет. Семеныч забрызгал слюной сидящего рядом Полежаева, доказывал всем, что ему пора в отпуск, что устал он до смерти. Душухин замахал на него — забудь до зимы. С такой ненавистью глянул на него оружейник, что начштаба примолк и заерзал на стуле.

Расшумелись.

Колмогоров от своих тревожных мыслей и освободился: повысил голос на одного, другого. Полежаев икать перестал. Колмогоров ему настучал карандашом по столу, чтобы следил за саперами, чтоб самого в дурь не перло.

— Ты на кой хер первый лезешь — как Вакула поет, на мины за орденами? Дурно это, сказал. В том смысле, что бойцы есть.

— Есть-то есть, только некомплект, знаете сами. — Полежаев округлил глаза. Вены вздулись на багровой шее, пот на лбу выступил. — Троих в госпиталь, один «двухсотый» на прошлой неделе. А на взвод я кого поставлю — сержанта? Где взводный обещанный?

Разобрались, что взводный, конечно, нужен, но нет пока, поэтому Полежаеву необходимо смотреть в оба.

Чай остыл.

Луч с середины стола сполз на край и вдруг пропал совсем. Оконное стекло словно вымазали матово-серым, — кабинет сделался еще больше неуютным: пахло сырой юфтью от ботинок, табаком.

Комендант закурил.

— Михал Михалыч, — обратился он к Душухину, — прошу тебя, зачитай, чтоб все слышали о ночном происшествии. Товарищи офицеры, обращаю ваше внимание, Полежаев, и твое в том числе.

Майор нервно повел головой, отчего шея его побагровела еще больше, и с тоской глянул в серое окно. Подумал майор, что серость, видимо, пришла надолго, обреченно икнул, дернувшись всем своим квадратным телом.

Душухин стал читать: то в строгом ритме — монотонно, то вдруг, менял интонацию, путался в словах, мямлил:

— Минувшей ночью… тут и число, ну это ладно… значит, ночью в два часа с крыши дома, наблюдательного пункта «Скала», поступило сообщение, что на перекрестке Маяковского и Старопромысловского шоссе остановился автомобиль… Кто писал? Как курица лапой! Значит, машина, УАЗ такой-то… ага… угу, вот да-альше…

— Не томи, Михал Михалыч, давай суть, — нетерпеливо подсказал Колмогоров.

— Да-да, только суть, только… — И он заговорил уже энергично без пауз и отвлечений: — Из машины вышли двое в военной форме и стали производить действия возле забора. На запрос по рации не отреагировали. После предупредительного выстрела также продолжали производить непонятные действия. Было принято решение стрелять на поражение.

Тут Душухин сбился, — его смутила случайная рифма в словах, — он поводил бровями и потер указательным пальцем правый глаз.

— Было произведено два выстрела, после чего еще два выстрела, чтобы погасить… Что? Ну, пишут!.. Погасить огни ближнего света на УАЗе, которые демаскировали общую обстановку. Какую, извините, обстановку! Кто это писал?

— Миха-алыч, давай суть, сказал! — не выдержал Колмогоров.

— Суть, суть, — заворчал начштаба. — А суть, б… — он стал говорить эмоционально, окончательно своими словами, энергично вращал головой, чтобы видеть реакцию остальных на сказанное, — что завалили, извините, наши снайпера двух офицеров из бригады Внутренних войск. На-по-вал! Они там мочились, извините, у забора. А до этого их два раза обстреливали с блокпостов. И были доклады, да-а!.. А все потому, можно сказать, что эти му… — он недоговорил ругательное слово, выдохнул с шумом воздух из носа, — товарищи, видите ли, решили выпить, а не хватило, извините.

Сбоку кто-то хмыкнул. Душухин недовольно повернулся, произнес как бы всем — в воздух:

— Чего смешного? Не вижу повода для веселья. У нас, что ли, таких умников мало? В общем, доложили утром по команде, — уже тише сказал он. — Евгений Борисович, я передал вашу просьбу, чтобы этих двоих списали на боевые. Да, товарищи, на боевые! А иначе их семьи ни пенсии, ни хрена не получат, извините.

Ничего не произошло после слов, сказанных Душухиным: не было испуга и удивления на лицах, только, может быть, жалость была. Да и она так глубоко пряталась под грубой армейской формой, что распознать приметы этого самого человечного из всех данных людям чувств не мог ни начштаба Душухин, ни кто-либо другой.

И Душухин, бывалый в армии человек, так нелюбимый всеми вокруг, но, как всякий дотошный штабист, по-своему прижившийся на войне, понял все это и не стал больше говорить. Он замолчал, закрыл папку и, пошевелив усами, уставился на коменданта в ожидании новых указаний.

Колмогоров снова подумал о своем: его мысли умчались вслед за пыльной броней, на которой сидела, поджав по-женски ноги — колена к коленке, зеленоглазая медсестра из центральной комендатуры. Прикрыв устало глаза, Колмогоров мешал ложкой остывший чай.

Дзыньк, дзыньк — звякало в стакане.

Заворочался народ.

Полежаев вполголоса бубнил что-то замповооружению. Василич-зампотыл стал совать под руку коменданту какие-то бумаги на подпись.

Будто гавкнул, чихнул во весь рот сидевший у выхода подполковник Вакула, заместитель коменданта, нелюдимый человек с медвежьими лапами, сорок шестым размером ботинок и длинным, как дуло танка, послужным списком.

— Будь здоров, Константин Евграфич, — с улыбкой сказал ему Колмогоров.

Вакула, утерев всю нижнюю половину лица широким клетчатым платком, кивнул тяжелой шишковатой головой. …Всего хватало в послужном списке Евграфича. После училища Афганистан — ранение и орден, потом на всю жизнь больной позвоночник. Жена в Новосибирске — сердечная Танюха. Двое мальчишек. Служилось Евграфичу не хуже других, а что не лучше, так Евграфич, как бывалый солдат, привык, втянулся в жизненный свой ритм, — он как тот каторжанин, что не смог прибиться к теплой кухне или добыть лишнюю пайку, тянул свою офицерскую лямку, как прописано в уставе: ждал третью звезду на погон и пенсию, стойко переносил все тяготы и невзгоды. Пообещал командующий, что к Новому году будет Вакуле звезда.

Обсуждали еще всякие вопросы. Зачистка района горбольницы. Нужно согласовать с ментами, сказал Душухину Колмогоров. Третьего дня минометчики положили с десяток мин в районе Богдана Хмельницкого: оттуда приходили жаловаться, что разрушили два дома, есть убитые среди местных жителей. Знакомая песня… Нынешней же ночью с крыши комендатуры контрактники обстреляли окна Грозэнерго, что нагло блестели новенькими евростеклами, через дорогу напротив.

Все как обычно — будни.

«Двухсотого» — летеху, подорвавшегося на прошлой неделе, — утром этого дня отправили домой с сопровождающими: собрали деньги по комендатуре «в шапку», сунули медичке Ксюхе документы и выпихнули ее с богом за ворота. Одних мужиков Колмогоров по таким делам зарекся посылать, — потом их самих привозили чуть живыми — синими от водки и похорон.

Уже в самом конце заговорили о прибывшем пополнении.

Душухин сказал, что станет самолично отбирать народ и что Полежаев, раз у него в саперах некомплект, пусть идет теперь с ним на плац.

Так и пошли: недовольный жизнью майор Полежаев, перехвативший по дороге теплой минералки у дежурного, за ним, чуть не строевым шагом, Душухин.

Следом Вакула — по просьбе коменданта.

У Вакулы глаз наметанный, он хорошего солдата насквозь видит. Новобранец сам еще о своей судьбе ни сном ни духом, а Вакула его цоп за ворот: послужишь, сынок? Что солдату сказать — он и служит. Вакула залетных определял сразу: опухшие от пьянки лица, сутулые фигуры, широкие рабочие ладони, телячьи глаза. Прошлую команду так всю и отправил обратно. Душухин тогда был в отпуске. Колмогоров только рукой махнул: «Ну, Евграфич, в таком случае сам пойдешь на маршрут с саперами». — «И пойду-у, — гудел Вакула. — Не солдаты это — сброд».

Неровный строй вытянулся на плацу — от штаба к автопарку. На бэтерах механы лениво спорят — всех прогонят или оставят кого на этот раз.

Душухин стоял перед строем, растопырив иксом вогнутые ноги, листал списки вновь прибывших контрактников, недовольно косился на Вакулу. Тот, вытянув по бедрам медвежьи свои лапы, медленно двигался вдоль шеренг; иногда он поднимал руку и указательным пальцем метил кого-нибудь в глубине толпы. Там сразу ворошилось: раздвигались мятые куртки, качались обожженные солнцем лысины, выпуская на середину плаца помеченную фигуру.

Перед Вакулой оказался тот самый морщинистый дядька, что мучил Ивана вопросами. Дядька сжался и спрятал руки за спину.

— Откуда? — тяжелым церковным басом прогудел Вакула.

Дядька сначала, наверное, и не понял, что вопрос адресован ему. Иван легонько ткнул дядьку коленом под зад. Очнулся дядька.

— С хорода Шахты, Ростовской области, шейсят восьмога хода, по званию рядовой.

Вакула будто не слышит, спрашивает:

— Специальность.

— Моя?.. а… так эта… шахтеры мы, потомственные, а шо нада?

— Военная специальность какая, спрашиваю.

Дядька еще немного помялся, широко улыбнулся щербатым ртом:.

— А-а… в войсках? Понял… эта… рядовой. А срочную… в ракетных стратехического значения. Шас контракт подписал на полгода.

Рядом гоготнули. Вакула гневно раздул ноздри — загудел на дядьку:

— Ты зачем сюда приехал, стратег? А ну…

Дядька ежится, переминается. Иван пинает его под колено.

— Так ведь ясно зачем — денег заработать. У нас на шахте дай бог три тышшы платють, а тут, хаворят, чуть не под двадцать пять… Ого-го!

Вакула не сдержался — зашумел на дядьку, ногами затопал. Дядька ни жив ни мертв. Вот так служба началась! Сначала чуть не взорвали, тут еще этот офицерюга-псих сожрать готов. Вакула наорался и к Душухину:

— Похабное это дело. Чего говорит — «де-енег!» Суслик морщинистый. И где таких набирают, в каких военкоматах? Михал Михалыч, вон я троих выбрал, а остальных гони, гони нах… Каждый раз хуже и хуже. Жлобье. Где ж солдаты? Это рвань, а не войско. Я так коменданту и скажу.

— Ты ска-ажеш-шь! — зашипел на него Душухин. — А кто на инженерную разведку, извините, пойдет вместо выбывших — ты или я, может? — он мотнул лысиной в сторону побагровевшего Полежаева. — Майор, вон, сам лазит на фугасы, а что — солдат нет?.. Иди, Евграфыч, извините, не мешай.

Вакула поворчал и махнул рукой. А потом громко, чтоб слышно стало всем в строю, произнес басом:

— Саперы есть?

Сразу из шеренг вышли трое. Иван узнал слоновьи уши Саввы-калмыка, вместе с ним вышли Костя Романченко и Витек. Иван замешкался сначала: подхватил сумку, отодвинув дядьку шахтера, шагнул вперед.

Построили их, всех, кого приняли в комендатуру, в одну шеренгу. Вышел к ним комендант Колмогоров. Начштаба подал коменданту списки. Комендант взял бумаги, полистал.

— Так. И кто здесь снайпер?.. Зна-амов. Давай, солдат, в разведку. Хорошие стрелки нужны. Так как, идешь?

Кольнуло Ивана: «Стрелок! Опять двадцать пять…» Подумал про записку. Но как-то некстати получалось. Что ж соваться через весь строй? Неловко так. Серьезно ответил коменданту:

— Я в саперы, товарищ полковник. Разрешите?

Махнул рукой Колмогоров, бумажки сунул Душухину и пошел в штаб.

— Рассчитайсь! — раздалась команда.

Стали считаться. Иван пятым был. Сбились на девятом. Давай по новой. Снова сбились. Иван смотрит — кто ж там тормозит? Оказалось на Косте-старшине рвется счет. По третьему разу поехали: первый, второй… Пятым был Иван. Савва шестым. Дальше по порядку. И снова — бац! — тишина после девятого.

У Ивана мурашки побежали по взмокшей спине. Отчего понять не может. Было это все раньше. Ситуация знакомая. «Снова эти считалочки. К чему бы? Эх, брат, Жорка, чего ж ты не договариваешь, чего-о? Костян теперь туда же».

Но вслух ничего не сказал и вида не подал, — да и разве объяснишь кому, коли сам ничего понять не в состоянии. Ну, в конце концов срослось. Всего новобранцев оказалось шестнадцать душ. Четверых в саперы. Савва пошел в разведку. Остальные кто куда, разобрались по службам и подразделениям.

Первую ночь устраивались наспех.

Палатки были на втором этаже. Тут раньше склад был: ангар просторный, стены в метр из кирпича, а крыши нет. В палатке темень, лампа под шатром тусклая. На кособокой печке у трубы черный котенок свернулся калачом, нос прикрыл хвостом. Койки в два яруса, угол брезентухой занавешен. На койках спят вповалку, кто прямо в одежде. Стол длинный посредине. На столе наставлено: стаканы с чаем, тарелки немытые, сахар в алюминиевой миске, патроны в пачках. Оружием пахнет и сладковато одеколоном.

Николай, брат Витька, только-только вернулся с наряда. Обнялись они с Витьком. Витька ему передал из дома письмо. Стал читать Николай; опомнился — народ ведь покормить надо: банки-тушенки на стол покидал. Нож всадил в одну — хрястнула банка.

— Мишаня брился. — Николай банку кромсает. — Свадебный одеколон.

— Бывает, — в тон ему Иван.

Мишаня, крепыш с синим татуированным скорпионом на бугристом плече, подсел к столу.

— Сибиряки есть? Нету?.. А я с Барнаула… Че, Колек, на лейтенанта место положим кого? — кивнул в брезентовый угол: — В прошлый четверг летеха наш подорвался. На сто пятьдесят втором. Теперь Колек рулит. Вон летехи угол… А как хочите? Не захочите там ложиться, переставим.

Иван поднялся.

— Я лягу.

Николай банку на середину стола двинул. Спросил Ивана:

— Сапер?

— И сапер тоже.

Разговорились. Паренек в синих трусах подскочил с койки — и к столу. Шмыгнул перебитым носом боксера.

— Че холодно так? Печь не топили? — увидел, что новые люди в палатке. — А-а… здорова, пацаны. Колек, час который? — глотнул с чайника, кадыком задергал. — У-уф…

Хотел было присесть к столу послушать, что говорят, но раззевался и передумал; на мысках босой побежал к койке, нырнул под одеяло.

— Дубарь, пацаны, посплю еще… угу… Голова, бл… как чайник.

Похватали холодного, покурили тут же за столом. Николай дым руками разогнал. Стали укладываться. Иван, когда ложился, Костю спросил:

— Костян, ты чего тормозил, когда считались?

— Да все про тех думал…

Первую ночь спалось Ивану тревожно. Долго не мог заснуть: лежал на спине с закрытыми глазами. «Сколько волка не корми, все в лес смотрит, — думал Иван. — Но разве я хотел быть волком? Интересно, как тот попутчик говорил — война благо? Получается так». Так и уснул он с тревожными мыслями.

* * *

Спустя два месяца не осталось и следа от тех сомнений и тревог, что терзали Ивана, наоборот, жизнь стала ясной и понятной. Иван раздобыл себе добротную «горку», к зиме разжился бушлатом и теплыми, хоть и на рыбьем меху, берцами.

Кто-то из комендантских вдруг вспомнил его — оказалось, служили вместе или не вместе, в общем, где-то рядом — окликнул Ивана по старой памяти Бучей.

Так и пошло.

На пятый день Иван уже пинал ногой болванку сто пятьдесят второго калибра. На шестой их обстреляли из гранатомета, осколком задело Ивану руку. Его поздравили с почином: Николай, брат Витька, вечером выставил из загашника бутылку водки.

Через неделю появился во взводе новый командир — старший лейтенант Каргулов.

— Дмитрий Фаильевич, — официально представился взводный. — Где с-старый спал?

«Контуженый», — подумал Иван, перетаскивая с лейтенантского угла матрас и вещи.

«Пох…ст», — решил Костя. Он к этому времени уже нашил старшинские лычки на погоны.

— Откуда будете? — подлез кривоносый Серега, хохотнул: — Нам, татарам, что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило.

Старлей и ухом не повел. Сумку кинул на пружины, присел за стол. Саперы подтянулись вокруг.

Иван развернул скатку — устраивается на новом месте. Ему теперь затылок старлеевский виден — остренький затылок, и шея как у Жорки. Худой старлей, на студента похож. Вспомнил Иван. Это же тот самый офицерик, что тогда подорвался на бульваре!

— С централки? — спросил Иван.

После четвертой контузии стал Каргулов заикаться. Курил как-то вместе с ментами в «стакане» за бетонными блоками — ментам байки травил, в это время и прилетела граната из РПГ. Он как раз про генеральскую дочку рассказывал, как оказался крайним на этой «похотливой сучке» и поехал по залету топтать Кавказ. Контузило его, чуть язык не проглотил, оглох — неделю ничерта не слышал. С тех пор и квакает Каргулов через слово.

— С-сучка и есть.

Ржут саперы. Серега кривоносый сполз под стол. Иван развалился на койке, похохатывает. Костя золотым скалится, лычки старшинские трогает. Про подрыв на бульваре Каргулов с обидой заговорил:

— П-пятая контузия. А комендант говорит, хер тебе, а не справка! В прокуратуру таскали. Я с-ствол нулевкой пошкрябал. Не первый раз. Двух теток с рынка шальными зацепили, одна и кокнулась потом в больничке. А я Филатову, к-коменданту, говорю, идите вы, т-товарищ полковник, са-са своими справками. И пошел к вашему Ка-калмагорову.

Заявился во взвод Полежаев.

Зол майор как всегда. Отвел Каргулова в сторону. Саперы расселись чаи гонять. Когда Полежаев вышел, а Каргулов снова устроился за столом, Серега на правах земляка спросил, чего такого хотел майор.

— Ничего не хотел. Г-говорит какой маршрут назавтра. — Примолк и добавил: — И еще говорит, что вы п-пьянь и р-рвань.

Задрожала лампа под куполом палатки.

— Го-го-го…

— Ага-га-га…

— А сам-то, о-хо-хо!

Прижился во взводе Каргулов.

Полежаев его сначала невзлюбил. Кто ж знает, чего на ум пришло майору, — он на тот момент пить завязал, — может, с тоски. Но только под Новый год случился «инцидент», как выразился потом старлей, после которого запил и Полежаев, и Каргулов — в обнимку запили дня на три.

В тот день наряжали каштан у ворот.

Серпантина накидали, кто-то смеха ради приспособил пулеметную ленту с патронами, кто-то предложил, гранат навешать. Только вернулись саперы с инженерной разведки, только переоделись, отмылись от дорожной пыли. У каштана Петюня Рейхнер, старый солдат из поволжских немцев. Петюне за тридцать, он принципиален до неприличия. Служит Петюня стрелком наводчиком в бэтере, в котором водителем кривоносый Серега по прозвищу Красивый Бэтер.

Серега прячется от Петюни. Тот ему в лоб метит хлопушкой. Петюня как-то письмо написал на телевидение, в одну очень популярную программу.

— Неучи, — огрызался Петюня. — Вот стану «последним героем», получу миллион, тогда ты, Серый, сдохнешь от зависти.

Героем Петюня не стал, но с Серегой теперь вечно перебранивались: тот, как повод, так задевал старого немца за живое:

— Дурак ты, Петюня, тебе надо в Германию письма писать, чтоб тебе пособие выплачивали, как репре… репе… ну, этому, обиженному властью. Поедешь, будешь на фашистских бэтерах наводчиком.

Петюня наметился Сереге в рот, поймал момент и дернул шнурок.

Бабахнуло. Серега отплевывается. Хохочет народ.

Тут с крыши и стрельнули.

Сначала не обратили внимания. Потом стрельнули еще, и уже когда раздалась длинная тревожная очередь, когда взвизгнули рикошетами трассеры, засуетились у каштана. Полежаев присел машинально, но сразу рванул в штаб. Не добежав двух шагов, столкнулся с дежурным. У того глаза выпучены, как у рака.

— Са-аня, еп, камаз у ворот!

Полежаев сразу и сообразил, заорал на дежурного:

— Команду не стрелять! Не стре-е-еля-ять! Рванет, ссу… бл… — и в шею тычет дежурному. Тот бегом обратно в каморку, рацию схватил, слышно оттуда, как он взахлеб:

— Отставить стрелять!! Отставить, отста…

Первым за ворота выскочил Полежаев, за ним Каргулов, следом Иван и Костя-старшина. Перед комендатурой была выстроена дорога-змейка из бетонных блоков. На скорости не проедешь: КамАЗ с брезентовым теном и врезался — замер почти у самых ворот. Вывернутое переднее колесо уперлось в один из блоков. Полежаев болезненно сморщился и, повернувшись назад, растопырил руки:

— Валите, валите! Все пусть валят назад, назад к механам на задний двор! Каргул, я — в кабину, ты — в кузов.

Каргулов поскользнулся — чуть не грохнулся под колесо; когда обегал кузов, боковым зрением видел, как майор дернул на себя водительскую дверь. Каргулов подпрыгнул, ухватившись за края борта. И зажмурился.

В кабине за рулем сидела девчонка. Она вся дрожала, по щеке ее текла струйка крови. Девчонка сжимала белыми пальцами рифленое тельце гранаты. Полежаев затосковал, вспотел сразу, когда понял, что и девчонка, и граната — обе на взводе. Майор медленно лез в кабину. Девчонка завороженно смотрела то на гранату, то на мокрую лысину Полежаева. Очень медленно майор протягивал руку с растопыренными пальцами.

— Вот мы твоей маме пожалуемся, — он обхватил медвежьей лапой белые пальцы девчонки, — тщ-щ-щ, вот она тебя отшлепает.

Если бы Полежаеву рассказали потом, что он говорил, он бы не поверил. Майор нес всякую дурь:

— Ща-а… я пальчики отогну и гранатку у тебя заберу. Станцуем последнее салонное танго — а? Во-от последний остался… Теперь поживем. А-а-а… поживем, говорю, лошадь?

Открутив взрыватель, он бросил его на снег; через три секунды под колесом щелкнуло почти как Петюнина хлопушка. Гранату майор сунул в карман. Под педалями нашел Полежаев прибор замыкателя, — запрыгнул внутрь кабины, грубо столкнув с водительского сиденья полуобморочную девчонку. О том, что лежало сейчас в кузове грузовика, майор старался не думать.

На кнопку девчонка нажать не успела: первыми же выстрелами ее ранило в плечо и перебило один из проводов электродетонатора. А она все жала, жала, жала…

Тут Полежаев и сообразил, что в кузове наверняка должен быть дублирующий взрыватель. И зажмурился…

Каргулов сидел на борту, развязно свесив ноги. Майор смотрел на него снизу.

— Чего?

— Часовой механизм. — Каргулов спрыгнул, протянул майору приборчик с обрезанными проводками. — П-пара минут оставалась.

Полежаев тяжело вздохнул.

— Чего заикаешься?

— Кы-кантузия.

— А-а. Бухнем?

Пили они три дня или четыре. Новый год проспали. Их не будили.

Ксюха потом ставила капельницу Полежаеву. Каргулов моложе был — сам отошел.

КамАЗ был забит селитрой и всякой взрывной дрянью. Посчитали — оказалось две тонны. Если бы рвануло, дежурный вместе со штабом улетели бы как раз к механам в автопарк. КамАЗ потом разобрал на запчасти Василич-зампотыл; девчонку-смертницу увезли в Ханкалу, больше о ней никто ничего не слышал.

Весна наступила обычная для Кавказа — с ранней оттепелью, февральской черемшой, мартовской грязью и апрельской зеленью. Выжженные сады и парки обросли молодыми жизнерадостными побегами; на улицах Грозного появилось больше прохожих, а по обочинам широких неопрятных проспектов, маленьких кривых улочек, пригородных шоссе еще с десяток поминальных крестов. На каждом — табличка с надписью: здесь тогда-то и тогда-то, во время проведения инженерной разведки погиб сапер, дальше фамилии.

Война закончилась.

Началась контртеррористическая операция. Группировка войск в Чечне численностью дошла до семидесяти тысяч. К весне усилилась активность боевиков, в госпиталях кривая потерь поползла наверх.

Протопал Буча со своим взводом сотни километров по грозненским улицам. Как на спидометр намотал тревожные мили: сколько теперь ни старайся, не скрутить военный километраж. Завертело Ивана Знамова, затянуло по горло — по самое яблочко. Новая война питала Бучину душу — наполняла ее все большей ненавистью к этому неразумному, неправедному миру.

Весной погибла Светлана Пална, та самая медсестра из центральной комендатуры.

На рынке возле Грозэнерго ее, минометчика Рената и его жену Юлю расстреляли в упор из автоматов. Ренат с Юлей собирались в отпуск, зашли на рынок прикупить зелени на стол. Светлана Пална от скуки пошла с ними. Отходная не получилась.

Близкие выстрелы подняли комендатуру в ружье.

Когда добежали до места, все было кончено.

Ренат лежал у лотков лицом вниз в луже крови. Его перевернули. С трудом разжали кулак, ветер сдул с ладони половинку сторублевой купюры. Юля полусидела как-то неловко боком, подогнув под себя ногу. Рядом валялся пластмассовый тазик, раздавленные помидоры, пучок салата.

Светлану Палну нашли чуть поодаль.

Колмогоров стоял над ее телом.

Мир покачнулся, страшно рванулась из-под ног земля. Но Колмогоров устоял, устоял и на этот раз. И много раз после Колмогоров сожалел, что видел ее мертвую, потому что живая она больше не помнилась ему, только так — с полуоткрытыми, подернутыми смертной поволокой глазами на восковом лице и красной пулевой дыркой в подбородке у самой шеи.

В нее стреляли и стреляли, и когда она, истекая кровью — обессиленная — легла под ноги убийц, убийцы навалились на нее и, придавив стулом, обычным канцелярским стулом, ей горло и грудь, смотрели, как она испускает дух. И последним выстрелом в подбородок, под самое горло, добили ее.

Следователи фотографировали.

Колмогоров не уходил: глядел и глядел, чтобы запомнить.

Войны уже не было.

Об этом вещали дикторы на центральных каналах телевидения. Даже прокурор Юра Золотарев, честный мужик, тоже скажет и не покраснеет — что нет войны-то, нет.

Ивану приснилась Светлана Пална…

Он тогда бежал вместе с другими, прижимая к себе винтовку. Оступился у лотков на скользком, — кровь из-под Рената разошлась черной лужей, — машинально глянул на убитых. Он поймал в прицеле спину, но не выстрелил, — то женщины-торговки убегали с рынка. Но стрельнул раз только в воздух. Ему не сказали — чего стреляешь понапрасну? Кто-то выпустил пару очередей в сторону развалин.

Снится Ивану…

Сизый туман, и будто город из тумана встает. Вдалеке город: дома — но крыш нет, а будто зубы торчат вместо крыш — острые, гнилые, черные. По улице идут двое, мужчина и женщина. Но Иван мужчину не узнает, а женщина — Светлана Пална. Но вдруг уже не идет она — лежит на броне; за бэтером бегут собаки, много собак, вроде Шалый, Болотниковых кобель, впереди. За спиной Ивана голос — Полежаев шепчет на ухо: «Не смотри, не смотри. Это не твое» — «А чье?» — спрашивает Иван, поворачивается, — а это Каргулов шептал, старлей контуженый. «Надо же, а старлей и не заикается, когда шепотом». Тут понимает Иван, что это же не Шурочка и не Лорка-медсестра, а другая женщина не знакомая ему, значит, вправду не его, не его. Колмогорова это женщина. Как же он записку забыл отдать?.. Теперь вовсе не ко времени — горе такое. Разошелся туман. Стоит Иван на бугре, где Жоркина могила. А могилы нет — на бугре собаки лают. Присмотрелся — собаки мясо жрут. Бугор красным залит. Глянул на себя, а он — голый.

Проснулся Иван.

Рука на пол упала — холодный пол. Сон такой ясный, четкий. Сел Иван на кровати, раскашлялся. Лоб потрогал — вроде не горячо. С соседней койки Костя поднял голову, спросонья ничего не поймет.

— Пора, ягрю, што ль? А-а… Ложись, рано еще.

— Слышь, Костян, я все думал, чего я тогда на баркасе, ну после драки помнишь — чего взял тебя… не пойму?

— Ягрю, стечение обстоятельств.

— Стечение.

В раннее апрельское утро затянуло туманом Первомайский бульвар.

Катится в сизом облаке бэтер.

Идут саперы.

Муторно Ивану после бессонной ночи. Он вторым номером идет, впереди метрах в десяти грохочет шипованными берцами Витек. Его за эти дурацкие берцы танком прозвали — «тэ семьдесят два».

Иван кулак облизнул, сбиты кулаки после мордобоя.

Начался день неправильно, еще сны эти. Снится такая муть, что хоть к бабке иди. Савва, вон, волочится сзади — разведчики охраняют саперов. У Саввы дядька колдун. Савва, когда обкурится, толкует сны: «Ерунда все, плюнь, да… а дядька не колдун — монах-буддист».

Блокпост прошли, краснодарцы-менты автоматами потрясли: свои, братаны, ништяк!

Кто-то намалевал на блокпосту красными широкими мазками: «Всегда везти не может!» Иван скучно посмотрел на мазню. Однажды видел Иван журналистов. Те снимали надпись. Менты с блока им кричали — и нас и нас! Сняли журналисты ментов, вечером Иван в новостях видел.

На Первомайке разобрались по обочинам и двинулись.

Каргулов еще кашлянул: «Па-ашли!»

Как занервничал старшина, Иван почувствовал. Обернулся, присел с остальными, дулом шарит по туману — не видно сквозь пелену. Старшина с Каргуловым у бэтера; старшина в бинокль смотрит.

Каргулов кулаком махнул над головой, да народ уже схоронился. Ждут.

— Б-бучу, надо, епть. Буча-а! — позвал Каргулов.

Иван, пригибаясь, метнулся к бэтеру.

— П-пасут нас, епть. — Каргулов тычет пальцем в туман. — Вон, видишь, у столба… д-да нет, левее… ага…

Иван присел на колено, винтовку в плечо упер, прильнул к окуляру. Костя поправляет:

— Еще, еще левее… Мужик, ягрю, под столбом… типа автобуса ждет. Шугани его, только аккуратно.

До цели метров двести. Иван высмотрел мужика. Черный мужик. Иван ему в висок галочку пристроил и на курок палец. «Десятый?.. Жорик, брат, ты скажи там, чтоб простилось». Давит на курок, еще миллиметрик, полмиллиметрика… Иван галочку чуть выше поднял, процедил сквозь зубы:

— Да не ссыте, валить не буду.

В утренней тишине грохот выстрела согнал с веток сонных голубей. От асфальта тяжело взлетела ворона, обиженно разевая длинный клюв.

— Б-буча, епть, ворону спугнул, — глупо хохотнул Каргулов.

Ворона закружила над бульваром, высмотрела себе место и уселась на той ветке, с которой сорвались голуби. Иван видел через прицел, как впилась пуля в столб над головою человека, как завалился тот на спину и пополз — быстро уполз.

Тихо на бульваре. Каркнула обиженная ворона.

— Не буду валить, не буду…

Ветер, ветер задул, отодрал прошлогоднюю листву от жирной земли. Взревел бэтер, дернулась разведка. Савва поднял автомат и выпустил очередь в развалины.

— Хы-харош палить! — замахал Каргулов на Савву. — Па-пашли пацаны.

Иван знал, привык — ветер несет дурные вести. Ветер. Всегда есть выбор: мчаться прочь, спасаться или биться с ветром. Они бились с ветром. Они могли отказаться, но выбирали ветер: стояли в ширину своих тел на бульваре и ждали, когда ударит порыв…

Старлей Каргулов дышал на треснутые, затертые до мути очки-велосипеды. Костя смотрел в бинокль.

— Ломанулся, ягрю, — старшина кинул бинокль на грудь. — Они нас пасут точно, точно… Ну, шо, браты, идти надо.

Каргулов нацепил очки. Сморщил лоб. Так он стал казаться старше своих лет, и стал очень серьезным. Потому что началось. И вся колонна — саперы, водители в бэтерах, Петюня-наводчик, Буча, Савва с разведкой — все тоже знали, что началось.

Колонна, пройдя почти до конца Первомайской улицы, первыми номерами уперлась в старое мусульманское кладбище. Слева начинался пустырь, впереди широкая гряда пустоглазых руин. Справа за забором польский Красный Крест. У Каргулова, когда колонна проходила мимо, руки чесались швырнуть за забор пару гранат: факт — духов лечат!

Иван ищет глазами, щупает обочину.

Картонка. Он ее вчера видел на этом месте, и позавчера. Люк канализационный. Иван заглянул внутрь. Сплюнул. На куче песка — клубок проволоки тонкой, изогнутой. Иван щупом подцепил, откинул в сторону. Порывом подхватило и погнало клубок по бульвару. Так же вот по волгоградской степи гоняет ветром сухие, колючие перекати-поле… Проволоку потащило через бульвар, швырнуло об колеса бэтера. Старлей Каргулов, попав ногой в клубок, запутался. Матерится. Когда до столба оставалось метров десять, заволновался Витек-«тэ семьдесят два».

Сапер — это специальность особенная.

Работа у сапера нервная: тут характер нужен, рука чтоб не дрожала.

Сапер на фугас один идет. Кто ж знает, что там зарыто в бугорке, спрятано под фанеркой, какая хитроумная ловушка приготовлена на это раз — вдруг смерть? Бог смотрит на сапера и говорит ему: «Эх, паря, уж если твой это фугас, ты кореша не тяни за собой. Твоя это судьба: и слава, и смерть, коль не повезет, только твои». Сапер на фугас один должен идти, в военном уставе так и прописано. Бога и устав нельзя саперу игнорировать.

Заволновался Витек, и вся колонна инженерной разведки заволновалась.

Иван видит, как Витек, подержав над головой кулак, присесть вроде хотел, но оглянулся назад. Сизым туманом залиты острозубые развалины. Улица широкая — по улице двое идут, мужчина и женщина. Свернули в проулок. Витек — один у обочины. Озирается и медленно на полусогнутых к тому столбу, где мужик сидел, продвигается. Иван обернулся на бэтер, подумал, что «эрпэ» же, система радиопомех на бэтере. Ближе, ближе надо, — «эрпэ» старое — метров на тридцать всего глушит. Серега, будто читает мысли Ивановы: рыкнул бэтер, покатился медленно мимо Ивана к столбу. Закрутилась башня. Петюня метит пулеметом в развалины.

— Га-гаварил я, пасут нас.

Иван распластался на асфальте у бордюра. Взводный привалился сзади, дышит над ухом. Пахнет от взводного мятным холодком.

— Орбит жуешь?

— Ч-чего? — не понял Каргулов.

— Говорю, если проводной, пи…ц Витьку.

Витек пропал из виду. Там куст у дороги. В него Витек и нырнул. Минута прошла, вторая. Каргулов сигарету зубами зажал, чиркает зажигалкой.

— Эрпэ новое нужно. Я г-говорил… Пошел, смотри, п-пошел!

Из кутов вывалилось тело. Витек от обочины махнул через улицу: в одной руке автомат, в другой каска. Он бежал, тяжело переставляя ноги в громадных ботинках, почти не отрывая подошв от земли — длиннющие брючины трепались под каблуками; грохот стоял такой, будто сотню гвоздей вколачивали молотками. Или будто как танк Т-72.

Где-то далеко ахнула батарея саушек; короткие очереди защелкали — но тоже не близко. Туман стал рассеиваться: гряда руин в конце улицы проявилась отчетливо, как черно-белая фотография в контрастном проявителе. Взрыва все не было.

Витек добежал до бэтера, схватился рукой за броню и бежал так, пока водитель не тормознул, отъехав на безопасное расстояние.

Витька обступили. Он задыхается, рассказывает:

— Я смотрю… ха-а-а… ху-ух, а там «кенвуд» приматанный изолентой. Ну, значит, соображаю, трогать на фиг. Сто пятьдесят второй, синенький в масле. Ржавчины — херушки вам. Как со склада…

— Внятно, ты говори, черт. Не части, ягрю, не части, — сердится старшина.

— Так и, значит, не трогаю, потом думаю… о-ох! мама долбаная, а если этот с рацией, рядом запросто второй на проводах. А по параллельным… никто ж не шел! Че не шли? Просрали опять. Думаю, все кобздец мне… Буча, дай закурить, пачку потерял где-то.

Иван потянулся с сигаретой через плечо взводного. Костя, прикрывая ладонью от ветра, чиркнул зажигалкой.

— Ну и дальше… а дальше я пошарил вокруг и… и ноги оттуда.

— Ну, епть, значит, эрпэ живое, — вздохнул с облегчением Каргулов. — Надо взрывать накладным. Нечего д-думать. Торчим тут уже десять минут зе-запалимся. С другой стороны па-адловят. Доложить надо.

Докладывал Костя-старшина. Каргулов сильно материл его после, — когда в комендатуре узнали, что фугас заложен возле Красного Креста, приказали выносить на безопасное расстояние.

— З-зря доложили. Так бы два добрых дела с-сделали: и фугас… и этих… — Каргулов мотнул головой в сторону польского забора, — н-научили бы родину любить.

Фугас решили выносить на руках.

Выбрали место на пустыре, где развалины.

Каргулов скинул куртку.

«Скелет и есть, доходяга, — с неудовольствием подумал Иван, поморщился даже. — Чего лезет, других, что ль, нет?»

— Товарищ старший лейтенант… Диман, я с тобой пойду подстрахую. Добро?

Но страховать пошел Костя. Договорились, что Каргулов станет в хвост бэтеру: глушилка хоть и старая, но работает — но лучше ближе идти, а то — кто ее знает? Буча забрался на бэтер, чтобы водителю подавать сигналы.

— Б-буча, смори, небыстро.

Побежал Каргулов через улицу, и Костя побежал. За ними, покатился бэтер. Иван сидит на броне и ухмыляется: во дураки-то — все дураки они!

Возле снаряда Каргулов еще разочек покурил…

Он просунул руки под серое чугунное тельце, поднял тридцатикилограммовую болванку и прижал к груди. Так постоял, обнявшись с фугасом, будто привыкал, а потом сделал первый шаг. Второй, третий. Остановился. Пот со лба ручьем. Костя потянулся, со лба взводному стер. Снова пошли. Костя сбоку идет — шагает с Каргуловым в ногу, разговаривает, но так чтобы ненавязчиво.

— Устал, Диман? Давай, я.

— Очки п-поправь.

— Так? — Костя тянется к Каргуловскому лицу и поправляет съехавшие на кончик носа очки. — Видишь?

— Ништяк. Донесу. «К-к-кенвуд» надо отодрать. Себе возьму. У меня рация фуфло.

— Опасно, ягрю.

— Ты про эрпе думаешь?

— Левее возьми… тщ-щ! Выбоина. Думаю.

Каргулов шаги считает:

— Пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь… Или ш-шестьдесят семь?.. Вот, епть! С-сбился. Мож обратно?.. Х-хах. Вытри…

Костя снова тянется к Каргуловскому лбу и бережно стирает платком выступивший обильными каплями пот. Пот стекал по вискам, по шее: старлей чувствовал, как сначала ходила парусом, а потом прилипла к спине майка, и даже в трусы просочилась струйка.

— Яйца н-намокли.

— Потерпишь, ягрю.

— Да я не в том смысле.

— Пришли почти. Теперь вместе давай. Ак-куратненька…

Костя, перехватив снаряд у взводного, стал помогать ему. И только сейчас понял, как устал Каргулов, — старлей опустился на колени и обессиленно бросил вдоль тела руки.

Снаряд уперли к стеночке, так — чтобы при взрыве осколки ушли вверх и в сторону от дороги; запалили шнур и, подскочив к бэтеру, так же как и Витек, бежали, ухватившись рукой за край брони.

Схоронившись за броню, ждали взрыва.

— Ну, все. Сича-ас.

Каргулов вдруг вспомнил:

— Витек, я ж сигареты т-твои нашел.

Не успел договорить взводный. Рвануло. Жахнуло! Содрогнулась земля. Качнулся воздух. Народ за броней повеселел. Загомонились. Перебивают друг дружку, обтряхиваются. Витек взводному кивает с улыбкой — сигареты мои где? Каргулов по карманам хлоп, хлоп. И вдруг засмеялся — заржал, чуть воздухом не подавился.

— Аха-ах… Си-сигареты!.. Уху-ху… Там они, — и в небо тычет пальцем, — там.

— Где, там? — недоуменно спрашивает Витек.

— Забудь. Взлетели твои сигареты. На, мои… Выронил я их там, у стеночки, когда зы-закладывали.

Обогнув старое мусульманское кладбище, инженерная разведка вышла к трамвайным путям. У Дома пионеров потоптались, решили идти через Победу. Костя был против, но Каргулов сказал, что сердце его чует — прорвутся они на этот раз.

«Пора заканчивать эту считалочку, — думал Иван. — Пожале-ел… Слышь, брат, я пожалел. Прости, брат, скажи там, чтоб отпустили… скажи, брат! Но кто-то же должен стать десятым. Мне снится, снится…»

Витек теперь шел за Бучей, бубнил ему в спину:

— Колек мой с катушек того… Пацаны с госпиталя вернулись, говорят Колек со стенами разговаривает. Слышь, Буча, он, что ж, теперь дуриком по жизни останется, а, Буч?

Николай, брат Витька, попал под фугас неделю назад: накрыло его, порвало — но хуже, что голову задело. Иван думает, что же Витьку сказать.

— Ты, Витек, чудной человек. Главное, что стены с ним не говорят. Я когда попал… две недели вспоминал, половину так и не вспомнил. Да пес с ним, проще так жить. Отойдет твой брательник, не бзди. Слышь, малой, а взводный наш молоток. Ду-уру такую тащил. Уважаю. Теперь он точняк к этим в Красный Крест метнет гранату. А ты чего, трухнул?

— Да иди ты, — огрызнулся Витек.

Впереди, на площади, завиднелся потрепанный флаг над блокпостом.

— О, Три Дурака уже. Не понял! А че, к тетке Наталье не поедем? Собирались же…

В конце проспекта Победы на круглой площади, в самом центре высился памятник трем революционерам. Головы им поотшибало в войну. Площадь была Павших Борцов, но стала Трех Дураков. И никто не помнил, с каких времен. Солдаты говорили, что с первой войны, местные — что с перестройки.

На Трех Дураках всегда расслаблялись.

Блокпост — своя территория. Ночью постреливают в округе, а днем спокойно. Отсюда до комендантских ворот рукой подать. Каргулов с ментовским летехой, здоровенным омоновцем, перекинулся парой слов. Тот ему рассказал, что в Заводском сегодня случился подрыв. Вот и стрельба была. «Двухсотых» оттуда вывозили. Сколько — он не знает. А так тихо. У четырнадцатого блока, который на мосту через Сунжи, под утро патруль хлопнул двоих.

— Шли закладывать, — рассказывал омоновец. — У них потом в карманах нашли проволоку, рацию, детонаторы. Когда им крикнули, не остановились. Побежали. Ну и завалили их с четырех стволов, — омоновец говорил с нескрываемой радостью на лице. — Одного взяли живым, ногу прострелили.

«Ну и ладненько, раз так, — подумал Каргулов. — Много шума утром, значит, день пройдет спокойно».

— К-костян, — позвал он старшину, — метнемся к тетке Наталье? Хорошо Витек вспомнил. Уже неделю не заезжали. Не-неудобняк. Ты колонну веди, а мы с пацанами подскочим одной б-броней.

* * *

На самом деле звали ее Наталья Петровна Лизунова.

Прожила тетка Наталья на свете шестьдесят два года и смерти повидала всякой, особенно за последний десяток: и горелой, и резаной, и гнилой — с черными выклеванными вороньем глазницами. Был у нее сын, одноногий калека Сашка восемнадцати лет. Жили они в заброшенном бомбоубежище на пустыре, среди безжизненных развалин где-то между Ленина и Жуковского. Еще были у тетки Натальи три дочери, звали их Вера, Надежда и Любовь. Но они давно уехали из Грозного, устроились на житье где-то под городом Саратовом — с матерью и братом всякие связи потеряли.

Возле их подвала, воткнувшись носом в землю, торчала ракета от «града».

Тетка Наталья ракету обходила с опаской. Злющий кобель по прозвищу Пуля на ракету задирал по-собачьи лапу. Тетка Наталья охала, ахала. Потом решилась и пошла в комендатуру. На следующий день приехали ленинские саперы. Каргулов сразу псу не понравился. Кобель рычал и скалился на старлея. Тот так и просидел все время на броне.

Буча с Костей раскопали ракету — оказалась пустая болванка.

Тетка Наталья на радостях давай всхлипывать; потащилась вниз — ковырялась там долго; вылезла наружу и протянула солдатам в горсти конфет.

— Мадина, соседка, с Назрани привезла. А я от Сашки прячу. Сожрет. Он у меня малахольный, малокормленый. Берите, сынки. Вам там небось в вашей армии сладкого не дают.

В этот день, рано поднявшись, тетка Наталья собралась постираться.

Воду надо было ведрами натаскать с колонки — метров двести топать по колдобинам. Устанет тетка Наталья, пока донесет — сердце останавливается.

Потом уж костер под кирпичами запалит: нагнется, встанет на четвереньки и дует на бумажку, пока не зайдется огонек. Тяжело ей обратно подниматься с колен — кряхтит, святых угодников кличет себе в помощь. Ну, поднимется, наконец, усядется на расхристанной табуретке и ждет, когда согреется вода в ведре. Рядом пес. Разляжется и морду волчью положит на лапы, вроде спит, но тетка Наталья знает, что старый Пуля слушает ее внимательно и все понимает.

— Мадина. Вишь как, сусе-едка! Попрекнула куском хлеба-то. Обидное я ей сказала! А что я сказала, что дураки они вместе с Жохаром своим, такую красоту изуродовали. Дурни и есть, неслыханные дурни! Такую прелесть… Дескать, говорит, мы виноваты за то, что их Сталин выселил. Да, знать, причины у того были, не просто ж так, взял тебе… осетинов или армянов не выселил, дагестанцев тоже, а этих только и выселил.

Последние слова Наталья сказала, повысив голос, пес, насторожившись, поднялся — потянулся в холке — тряхнул кончиком облезлого хвоста.

— Да я-то здесь при чем! Мы вон от этой войны больше всех пострадавшие, сколько людей русских, стариков немощных, мальчонков лысеньких поубивали. А ить и город Грозный русские строили, и все тут держалось на командировышных спицилистах.

Вдруг откуда-то, может, с кривой улицы, с пыльных переулков, заваленных мусором и смолянистыми тополиными почками, гульнул ветрила — закружился смерчем перед Натальиным убежищем. Смерч погудел, покружился да и развалился на глазах. А ветрила, будто не наигрался, не натешился, кинулся прямо в лицо старой женщине. Сорвал с головы, скинул на плечи платок. Растрепался белый мертвый волос. Так и осталась старуха сидеть с непокрытой седою головой.

— Какие ж мы нациналисты? — говорит она. — Боже мой, и придумают ведь такую глупость! У нас, у русских, сроду за душой, кроме долгов-то, и не было ничего. И война больше по кому — так по нам и стукнула. Где вон мою квартиру искать теперича? Нету. И дома-то моего нету. Да полквартала почитай сровняли с землей. Мы вон, в подземелье, всего лишившиеся. Чего молчишь-то, убогий?

Пес навострил уши.

— Ну-у, говорю, чего смотришь? Сходи, что ли, пописий на здоровье, по травке походи, глянь, весна кругом.

У тетки Натальи широкое доброе лицо с рыхлым бесформенным подбородком; глаза ее давно выцвели, казались чуть навыкате; волосы торчали седыми клочьями. Она стеснялась своих рук: поднимала красные ладони к лицу так, словно умыться собиралась, ворочала закостенелыми пальцами, горестно качала головой, прятала руки в карман фиолетовой затертой на локтях кофты.

Наталья подтолкнула пса носком войлочного ботинка, пес глухо заворчал, но с места не тронулся.

— Не хочешь… Ну лежи.

Она подбросила сухую ветку в огонь, снова уселась, сложив на коленях некрасивые руки с бугорками вен.

— Нищие мы, до гроба теперь нищие. А у Мадины? У нее и в городе жилье… А в селе у нее, у папаши мужниного, и корова, и овец скока-то. Братья двоюродные и всякой родни в Москвах, да по заграницам. А она мне — вы все пришлые, значит, нациналисты и акупанты! Вот те и весь сказ. А то, что еще дед мой тут жил; станицы в Наурской, Шелковской, да по Тереку-речке, теперь которые все иховы, казачьи спокон веку были — это как? А то, что я молока живого… и выглядит-та оно забыла как — это куда? Сашку малохольного как бы щас попоить-то! А папашка его ведь местных кровей. А где ж он? Да больно ему полукровные детки-то нужны. Нацинали-исты!.. С голой задницей-то… Мать Богородица, прости мя грешную.

Наталья мелко закрестилась и поспешно потянула платок на голову. Голос у нее сразу стал тоненький, покорный, жалостливый.

— Слава те… спаси и сохрани. Хоть солдатики помогают. Убереги, ты их, Мать Пресвята Богородица. Спаси их души окаянные. Ведь тожа все убивцами стали, тожа кровушки человечьей пролили. Грех, грех это, смертоубийство между людьми, что ни говори, а все одно — грех. Прости и спаси их, Мать Свята Богородица, Пречиста Дева.

Вдруг пес заворчал, гавкнул, но не получилось — закашлялся по-старчески, со свистом и хрипами. Наталья протянула руку и стала трепать собаку по холке.

— Покормить тебя, горемыку, нечем. Чтой-то давно солдатики наши с тобой не появлялись. Мож, забыли нас?

Пулю раньше звали по-другому, ошейник у него только и остался от старых хозяев. Наталья уж и не помнила, где он приблудился к ней. Может, когда в подвалах отсиживались, а, может, потом, когда стали обживаться после войны — ковырялись по развалинам, подкармливались у солдатских кухонь. Возле одной такой кухни солдатик, не то он пьяный был, не то померещилось чего, стрельнул в пса. Пес выжил, но с тех пор хромал. Наталья так и прозвала его Пулей, и все смеялась: вот как бывает — сынок калека и кобель хромоножка.

Пес снова заволновался, стал водить носом по воздуху.

Наталья услышала рев мотора; через секунду-другую из проулка на пустырек выкатилась огромная восьмиколесная машина. На броне сидели солдаты. Пес зарычал. С той поры как подстрелили его, не терпел он чужих людей: как запах оружейного масла и пороха почует, все — злой становился — не подходи.

— Ай-яй-яй, а я, грешница, чево подумала… Вон они, наши солдатики!

Остановился бэтер. Пуля утробно урчал, шерсть на холке вздыбилась. Наталья ладонью плашмя легонько шлепнула пса по хребтине. Тот залился хриплым лаем.

— Тю, сатана! Заткнись, дурень. Это ж наши ребятишки. Вон и Ванюшка, Димачка ахвицер и этот… высокий… ат, карга, забыла, как звать-то. Мать Богородица, Дева Непорочна… слава те, что живы, что не покалеченные.

Иван первым скакнул с брони. За ним Витек.

— Серый, тушняк где? Ну, посмотри там… Коробку клали еще ж вчера. Ага, давай. Опачки.

Витек схватил коробку и плюхнул себе на плечо.

— Здрасть, теть Наташ, куда тащить, в подвал?

Тетка Наталья заохала, закачалась из стороны в сторону, как большая кукла-неваляшка.

— Ой, да как же, чтоб без вас-то… и Димачка с вами, ах ты моя дарагая.

Каргулов сидел на броне и недовольно сопел. Кобель вырвался из-под Натальиных ног и чуть не вцепился в колесо — рычит, слюной исходит. Мишаня на броне распластался, пулемет раскорячил, ленту рукой поправил.

— Правильна, охранник.

Иван винтовкой отгородился от пса. Пуля только оружия и боялся — рычать будет, скулить, но не полезет.

— Со стволом не поспоришь, — говорит Иван. — А где Сашка, теть Наташ?

— Да уйди ж ты, зараза! — Наталья махнула на пса подолом длинной юбки. — Сашка? Да гуляет где-то… Драчливый стал. Как бы с этими басурманами не задрался до беды. А вы што ж, все мыкаетесь? Ай, а Димачка… не забижают его в вашей армеи?

Каргулов на броне стал пунцовым. Больше всех тетка Наталья жалела взводного — и все из-за его худобы. Каргулов поджимал губу, краснел как девушка — но старухины причитания сносил терпеливо.

— Мать Свята Непорочна… да что ж ты такой худой! На, на, Димачка, конфеток, арбариски. Да бери… Не смотри на них, оглоедов. Ванька, чево смеешься? Мальчонка, ить, совсем: шея-то худюшшая, прям как Сашка мой.

Она тянулась скрюченными пальцами к Каргуловской ноге в пыльном ботинке; дотронувшись до штанины, погладила. Каргулов до боли закусил губу, но стерпел.

— И как же таких хиленьких берут в вашу армию?

Каргулов чуть не плакал, распихивал конфеты по карманам. «Арбари-иски! — страдал Каргулов. — Сама не ест, небось зубы все повыпадали… Пацаны ржут. Ну, бабка, опозорила вконец!» Буча скалил хищно зубы. Мишаня Трегубов, наставив пулемет на мрачные развалины, изредка косился в их сторону, добродушно улыбался.

Потом, когда тушенку оттащит трудяга Витек, когда Пуля, успокоившись, заляжет у черной дыры, ведущей в подвал, начнет тетка Наталья рассказывать про свою жизнь. Ивану поначалу было неинтересно: набожная тетка Наталья все поминала Богородицу и вспоминала, как сажали розы они у реки Сунжи в парке. Того парка и в помине уж нет, ям нефтяных нарыли там. Софринцы-«вованы» у моста воткнули крест поминальный.

— И вот, как ударили в пушки, как застрочили пулеметы окаянные, так мы сначала не поверили… а как убило учительницу Клавдею со всею семьей, да как постреляли лысеньких, вон таких как Ванюшка. — Она глянула на Ивана и охнула: — Ой, Ванятка, а чего ж глаза у тебя дурные такие, матушка свята, прям, будто болеешь ты. Не болеешь, штоль?

Иван на тетку глянул — заморгал, задрожали губы — спрятался: сам не сообразит отчего, но так, словно застыдился он, как тогда в бане, когда в душу его заглянул кто-то с неба. Но то ж Бог был… Тетка Наталья, охнув, схватила ведро без прихватки, прямо с костра. Иван подумал — и как не обожжется, а потом сообразил: руки у нее, ладони — черны, короста, а не ладони. Не жжет ее, старую, — уже не больно ей.

— А у Мадины, суседки моей, сын старший, — она испуганно огляделась и шепотом: — Вить в этих был. Убили его. А Мадина крича-ала! Я по-ихому понимала раньше, щас уж и забыла все… Кричала, клялась богом, что теперь и жизни ей не будет, пока десятерых… — она долго подбирала слово, — солдатиков, таких вот как вы, как Димачка — ох, матушка! — не поубивают ее родственники, не отомстят за сынка-то.

У Иван шею свело судорогой, пошевелиться не может.

— А ить и убили, хвалились на людях, не боялись, — подул ветерок, еле слышно скрипит тетка Наталья, — головы порезали по-басурмански.

Взвилась белая копна на ветру: стала тетка Наталья страшной, неопрятной — огромной толстоногой старухой.

— Потом и родственников ееных тоже. И до сихов пор друг дружку, Мать Дева.

Ошалел Иван: замутило его — затрясло аж.

Мишаня заметил с брони, как жигуль проехал, остановился, а стекла тонированные, и поехал дальше. Надо торопиться теперь.

Добрая тетка Наталья, добрая. Это-то Иван понял сразу. А чего же она так страшно говорит? Страшно… Да чего ему, Ивану, уж бояться? Отбоялся он еще в девяносто пятом…

Район, где жила теперь тетка Наталья, считался когда-то богатым — элитным, как теперь говорили. Дорогие особняки, вокруг сады и каменные заборы, улицы тихие, ровные.

— Тут и армяне проживали до войны, и евреи, и партейные. Размеренная жизнь туточки была до войны.

Теперь одна только тетка Наталья и обитала на этом огромном пустыре, где сады заросли диким вьюном, а элитные развалины поело за зиму грибком и плесенью. Многодетную Мадину звала Наталья по старой памяти «суседкой». Соседствовали они, когда бомбили Грозный, в этом бомбоубежище и переживали самые смертные дни.

— Тогда ить не разбирались кто чьего роду-племени, — подвсхлипнула Наталья, рукавом потерла вислую щеку. — Солдатики придут, я Мадининых в охапку, говорю, прям плачу: свои мы, сынки-солдатики, мирные. Как объявятся боевики, Мадина по-своему с ними лопочет. Бородатые Аллаху своему покричат «акбары», и снова мы днюем-ночуем. А теперь говорит, что акупанты! Так-то.

Ходила Наталья в церковь.

В церкви, на горелых кирпичах, у обрушенных стен собирались православные помолиться, попросить у Бога еды, тепла и чтоб уехать отсюда, хоть куда-нибудь, хоть на край света. Но из православных оставались в Грозном старичье и убогие — те, кому и ехать некуда, у кого ни паспорта, ни прописки.

— Настоятелем тама старичок с бородою. А как служит, как! — светится тетка Наталья, как с иконы лицо стало. — Алтарь на Рождество снежком запорошило, грязь-то, старсть битую и не видать стало. И военные были, комендант ваш, степенный мужчина. Фуражку снял, крестился. Батюшка иканастасы в руках держит, а я свечку держу и молюся с другими.

Наталья сложила руки на коленях и блаженно запричитала, прикрыв веки:

— «Отче-е-е а-аш… иже еси на небеси-и… да святи… имя твое-е-е-е… да прии… царствие твое-е-е… да буде… воля твоя-а-а…» — помокрели глаза у тетки Натальи, течет мутная старческая водичка из-под век. — И вот как отчитает батюшка, а мне уж кажется, что Царствие Небесное не за горами. Еще немного помучиться, пострадать, и заберет Боженька всех нас, горемычных, на небо.

Мишаня совсем на нервах, жмется к пулемету щекой.

Иван думает, правда ведь, ехать пора. Но нельзя так — что ж теперь старуху обидеть?

На самом деле, другое держит, не дает сойти с места, шею крутит судорогами — попали в десятку старухины слова, в самое распахнутое нутро. Но в впотьмах плутает Иван, плутает — ветра глотает с дикого пустыря.

— Поедем мы, теть Наташ. Ты все-таки перебралась бы ближе к комендатуре, а то в случае чего… Перебралась бы, — сказал Иван. Старуха жалостливо помахала саперам, но, вдруг всполошившись, заковыляла к подвалу.

— Стойте, обождите, мать свята дева…

Когда тетка Наталья выбралась наружу, саперы увидели в ее руках икону в серебряном окладе. Иван рот открыл от удивления — откуда такая красота? Каргулов перестал грызть «арбариски», так и застыл с конфетой за щекою. На саперов кротким иконописным взглядом глядела Богородица с младенцем на руках. Наталья обхватила икону, прижала к себе так, чтобы святой лик был направлен на солдат, и сказала:

— Подите, сынки, прикоснитесь. Она, Мать Богородица, нас спасла в войну и вас убережет. Во имя Отца и Сына… Матушка святая, ослобони души иховы от ненависти.

Солдаты молча подходили по одному и целовали затертый бледный лик Пречистой Девы. Тетка Наталья стала сразу серьезной и очень торжественной.

— Помолюсь за вас. Идите уж, идите. Помолюсь за ваши души окаянные.

Солдаты уехали, тихо стало на пустыре. Наталья плеснула кипятка в корыто, стала тереть Сашкины трусы с майками. И размышляла про себя: «Правильно Ванюшка сказал. Надо перебираться отсудова. Может, и правда сходить к коменданту? Приду к нему, скажу: так, мол, и так — без жилья мы и без работы. Что ж нам теперича помирать с голоду? Вот и возьмите меня, пожалуйста, на работу. Буду мыть, чистить, а то еще солдатиков обстирывать. У них там, в армии небось постирушек-то нету…»

Вечером в палатку к саперам пришел Савва; поймал разжиревшего за зиму кота Фугаса и проколол ему ухо ножом. Кот забился под стол и орал оттуда благим матом. Каргулов, ненавидевший кота за то, что тот гадил где ни попадя, со своего угла запустил ботинком. Попал по столу — посыпалась кружки, ложки. Савва заржал.

Иван шумнул со своей койки:

— Чурка ускоглазая, от безделья маешься! Сходи к минометчикам, бутылку займи… или сгоняй за пивом на площадь к Малике.

— Э, брат, туда-сюда, — Савва странный какой-то, в словесную перебранку не лезет. — Сегодня кассету смотрел, хотел вам принести, наши не дали, сами смотрят. Там «духи» «сроков» режут.

Иван окаменел.

— Что за кассета?

— Душка взяли в Заводском, менты, да. Он в камере валяется, раненный в ногу. Мы с ним работали, жидкий дух. Все рассказал, признался сволочь, да. Подрывник оказался. — Глаза у Саввы нитки, зубы белые, ровные. — На адрес к нему ездили, там и нашли кассету, еще ствол, патроны. Пойдем, хочешь, наши смотрят.

На плацу комендатуры у штаба горит вечный огонь. Бэтер рядом. На бэтере механ кверху задом — копается в моторе. Трехцветный флаг треплется на ветру: гнется флагшток, тонок металл, силен ветер. Иван мимо проходил, остановился. Двое контрактников, мастеровые из Василича-зампотыла службы, прикручивают гранитную доску с фамилиями. «Ренат… Юля… Светлана Пална…»

«Чего ж медсеструху написали, она ж с централки?» — машинально подумал Иван.

Савва до угла дошел, где разведка. Ждет. Иван постоял и пошел за Саввой, камушек из-под ноги вывернулся.

«Вот чего. Комендант же ее перевел к себе ближе в Ленинку. Эх ты… Кассета, кассета, кассета…»

К разведке наверх надо по крутой лестнице, там у них турник, штанги с гантелями. Разведчики Бучу уважают — как жизнь, спрашивают. Отмахнул Буча брезентуху и вошел внутрь. Темно с улицы. Синий экран мерцает. Народ у телевизора.

Савва подталкивает Ивана:

— Смотри, брат, потом пойдем в камеру к тому злому, лечить станем. — Савва не обкуренный, не пьяный. Не смеется Савва. Он — калмык хладнокровный. — Посмотри хорошо, а то ты забывать стал… жалеешь.

Иван кулаки до хруста сжал. Зачем он пошел? Как знал, как знал…

Уши оттопыренные, лоб крутой, затылок стриженый. Жорка! Кадыка у Жорки нет, по кадыку сталь, широкий нож туда-сюда, туда-сюда…

Будто и не было времени — прошедших лет, будто ветром задуло, будто не двадцать шесть исполняется завтра Ивану. Он эту кассету только раз и смотрел. И никогда после не спрашивал об этой кассете, никогда не брал в руки черной пластмассы.

«Что ж ты, тетка, недоговорила? И мать моя молилась тогда… Брат, больно было тебе, брат? Простить, говоришь, Богородица, говоришь? А как у Жорки кадык хрустел, тоже забыть? И кассету забыть? Как мне жить?.. Кому молиться-то, бабка, кому?!»

Кассету досмотрели. Иван на том месте, где солдатские тела катились в овраг, поднялся со скамьи. Савве на ухо, прохрипел:

— Я схожу к себе, бумажонку одну прихвачу, ты подожди. Менты пустят?

— Базара нет, пустят, — ответил Савва, оскалился: — Понравилось?

У гранитной стены с фамилиями никого.

Солдаты ушли, сделав свою работу.

Стих ветер.

Ивану вдруг послышалась музыка, знакомая каждому солдату: когда уходил он в армию, вдарил оркестр «Прощание славянки». Так вдарил, так…

Да не музыка то была, а механ на бэтере насвистывал.

Иван его сразу и не заметил. Глянул по-дурному на механа, схватился за голову. Будто рвануло фугасом землю под ногами. И побежал по плацу: за ним визг, снарядный вой, взрывы, стоны — крушит ему перепонки дикая музыка. Стучит в висках: не свисти, не свисти, не свисти, не свисти-и…

— Не свисти, блядина-а-а!! — заорал Иван страшно бессмысленно, насмерть заорал.

Испугался механ, подавился на высокой ноте.

В камере на грязном полу лежал человек: кровь кляксами, окурки раздавленные, фантик от сникерса, хлебная корка с плесенью; руки стянуты в запястьях — ноготь на кожице висит. Нестерпимо воняет прелой мочой. Савва по-хозяйски зашел в камеру, двинул пленника ботинком в живот. Тот взвыл. У пленника на голове пакет, по пакету скотчем перемотанно, только рот рыбий наружу: черные губы разинуты, спекшееся месиво во рту.

— Мы-ы-ы, — мычит человек.

— Менты сказали, чтоб недолго, да. Его завтра фебсы заберут — каяться будет. Будешь, черт, каяться? — и снова ботинком в пах.

— Мы-ых, — ахнул пленник. — Не надо, ребята. Я не сам, меня заставили.

Савву всегда звали на допросы. Менты так не умели. Савва бил смачно, со вкусом: когда пленник исходил кровью и мочой, тыкал ему окурком в глаз и, коверкая слова, уродуя русскую речь, кричал в ухо:

— Ну, сука билат, скажи нах…, перед смертью скока наших рюсских убиль?

Расскажет пленник, что знает — и что не знает со страху тоже расскажет. Савва был спец выколачивать информацию. Менты степенно стояли в сторонке, качали головами:

— Где так научился, брат Савва?

— Злой боевик, как собак, — только и отвечал Савва.

А Иван думал, когда рассказывал кто-нибудь про Савву, что, наверное, тот от природы такой — хладнокровный. Потом еще думал: сюда бы армию таких вот хладнокровных — и конец тогда войне. Иван не раз видел поверженных врагов; когда добивали пленных, не испытывал душевных мук, но только брезгливо морщился и размышлял так: чем больше завалят «духов», тем лучше. Вот только кому будет от этого лучше, Иван понять не мог. После теткиной истории про десять солдатиков он смутно почувствовал, что где-то рядом, может быть, даже в самих теткиных словах кроется разгадка… и ответ на все мучавшие его вопросы.

Но на это раз все был по-другому.

— Он писать может? — спросил Иван. Так некстати спросилось, не к месту, что Савва удивленно разинул рот.

— А на фига ему писать, брат? Пусть говорит, да, — и снова пыром ткнул в перемолотые ребра. — Падла. Скажи на х… перед смертью…

Пленник взвыл от боли.

— Глаза ему развяжи. Мне нужно…

Лицо было шмат синего мяса. Иван сморщился, но, думая только об одном, пододвинул к пленнику стул и положил сверху лист бумаги. Савва с интересом наблюдал, думая про себя, что Буча окончательно свихнулся или… придумал какую-то новую форму допроса. Иван сунул пленнику между распухших пальцев ручку.

— Пиши.

Пленник с трудом понимал, что происходит вокруг, или только делал вид: так натурально корчился возле стула, так жалобно подвывал, что человек не искушенный в допросах, наверное, поверил бы — что попал этот двадцатипятилетний парень на войну совершенно случайно.

— Ребята, а что писать? Я сказал все. Это страшная ошибка…

— Я диктовать буду. Пиши. Волгоградская область… поселок Степное…

Ручка воткнулась в бумагу; связанные руки мешали пленнику писать, — на листке появились темные пятна с отпечатками кровяных ладоней.

— Волгоградская… пиши!.. область… поселок…

На листке появились буквы, потом слово, второе.

Иван склонился над пленником.

Савва кисти разминает, выворачивает пальцы с хрустом.

Потом произошло то, чего Савва никак уж не ожидал. Иван схватил листок с синими каракулями, приложил его к другому — похожему на оберточную бумагу от бандеролей. Некоторое время молча шевелил губами. Савва видел, как задрожали плечи у Ивана, как выронил он оба листка. Не успели бумажки долететь до пола, вскинул Иван руку и, не говоря ни слова, но, рыча, как зверь, ударил пленника в голову. Ударив, пошел месить его руками и ногами. Иван топтал шмат синего мяса, давил ботинками пальцы связанных рук, прыгал, втыкаясь пятками в рыхлую грудь. Пленник уже не стонал: он вытянулся вдоль стены, — только вздрагивало и хлюпало под ударами его измочаленное тело.

— Брат, брат, тише, я ментам обещал. Завтра фебсы…

Савва бросился к Ивану, обхватив его, стал оттаскивать. Тут бы и Савве досталось, но как бывает в таких делах, увидел вдруг Иван или почувствовал, что не сопротивляется пленник, не ворочается под его ногами, не прячет от сбитых в кровь кулаков синий шмат… Пленник потерял сознание. Обмяк Иван, сдался — схватился за лицо руками и трет, трет как сумасшедший. Бормочет:

— Брат, брат, я нашел… нашел… десятый… Прости, Жорик, скажи там… Это последний, последний. Так нужно, брат…

Случилось это на Дагестанской границе. Люди полевого командира Хаттаба предложили пограничникам на блокпосту сдаться без боя, пообещав им сохранить жизни: мол, срочников не убиваем. Когда боевики подошли вплотную, с блокпоста ударил пулемет. Ваххабиты расстреляли блокпост из гранатометов. Лейтенант за пулеметом погиб первым. Мальчишки сдались, или их взяли в бою, или еще что-то… Это уже не имело значения. Шестерых оставшихся в живых солдат связали, бросив лицами в землю. Потом всех убили. Казнь сняли на видеокамеру, сняли неумело, но откровенно. Блокпост взорвали. Ветром разносило бумажки: летали по горной лужайке письма из дома с обратными адресами.

— Все рассказал честно, падла. Ты, брат, прости, не знал, да. — Савва забил косяк и протянул Ивану. — Давай, брат, пыхнем. Отпустит.

Так уж вышло — выложил Иван историю Савве. Потом пересказал еще раз эфесбешным операм. Пленника привели в чувство, и еще часа два Савва работал с ним.

— Этот шайтан и снимал, — потом сказал Савва.

Савва ноги вытянул. Под каштаном шмель закружился, погудел и махнул в город за синие ворота в надвигающиеся стремительно сумерки. Механ докрутил гайки, с опаской взглянув на Ивана с Саввой, потопал на задний двор.

— Потом с Махачкалы кассеты отсылал по почте, самый молодой был потому что: борода, говорит, еще не росла, везде ходил запросто. Говорит, сам Хаттаб приказал пленки разослать по адресам, чтоб боялись… Когда я его резал, он плакал, маму свою вспоминал, да. Прикинь, падла какая! — Савва выдернул из ножен, покрутил клинок. — Хороший нож, трофейный, тот самый, с Аргуна, помнишь?

Ночь пришла холодная.

В саперной палатке смотрели телевизор, какой-то фильм про Вьетнамскую войну. Иван перешнуровал потуже берцы, накинул разгрузку. За столом Костя-старшина. Перед ним кружка с чаем. Костя прихлебывает, увидел, что Иван собирается, встал, подошел к нему.

— Ягрю, ты молчишь как сыч. Вижу, что дела плохие… Народ балакает про кассету. Ты уж прости. Там брат твой был?

Иван кинул автомат за плечо.

— Прошлое. Я с разведкой метнусь. Ты скажи пацанам… скажи, чтоб не базарили про Жорика, брата. Савва балабол. Прошлое это. Конец считалочке.

Тело завернули в обрывки одеяла и закинули на броню.

Черными пауками карабкались вслед человеческие тени. Четырехколесный броневик разведки, не включая фар, выкатился за синие ворота; под фиолетовым неоном Грозэнерго «бардак» набрал скорость и сразу нырнул в проулок. На Первомайке у кладбища водитель не глушил мотора — скинул обороты до самого малого, спрятал машину под ветвистой акацией.

Савва спихнул тело с брони.

— Тимоха, разгрузку на него надели, да? Держи ствол… подложи, не забудь. Э-э, брат, магазин дай сдерну. Сгодится.

Тимоха свое дело знает: пристроил к телу голову в целлофановом пакете, автомат под руку. Подумал и содрал пакет.

— Слышь, Буча, — шепчет Тимоха, — мы этого пид… придумали подложить к полякам, к ихнему забору, где Красный Крест. Подарок вашему взводному… и тебе, — Тимоха ткнул Ивана здоровенным кулачиной в бок, — к именинам. Сколько?

— Двадцать шесть.

— Да не, запал ставить на сколько будешь?

— На пару минут. Успеем.

Тело кинули у обочины в трех метрах от «польского» забора.

Иван пристроил рядом пузатое тельце минометной мины, вмял пластит в снарядную головку, воткнул детонатор. Осталось только чиркнуть по срезу запала и мчаться прочь с этой проклятой улицы.

Теперь он остался один на один со своим врагом, с поверженным врагом. Как долго он ждал этой минуты.

Свершилось — перед ним десятый, самый что ни на есть настоящий Десятый.

Свершилось сегодня…

Иван моргнул фонариком на часы, стрелки перевалили за полночь. Уже завтра — уже наступил день его рождения.

Что же это значит?

Только то, что он исполнил задуманное: пусть не он, пусть Савва поставил точку, но разве это меняет дело? Плевать. Вот тот, кто убивал… кто нанес смертельную рану его брату, кто глумился над всем его Ивановым родом. Так пусть он летит теперь ко всем чертям вместе с фугасным дымом, туда, где ждет его адово пламя.

Но что-то случилось за это время в мире вокруг Ивана.

Ветер, ветер… ветер всегда приносит беду.

Иван знает, привык.

И сегодня был ветер — там, у флага, где фамилии в граните. Иван тряхнул головой, заломило в затылке. Нет больше беды! Это конец… конец проклятой считалочке.

Послышался тихий свист. На броне заволновался народ — чего возится Иван, пора, пора убираться отсюда. Взревели моторы. Чиркнул Иван по коробку — зашипело, побежал огонек по шнуру…

Через две минуты в ночи ахнуло.

Рванулся ветер по верхушкам тополей, растрепал кусты акаций.

Неслышно открылись и закрылись синие ворота комендатуры, пропуская внутрь броневик разведвзвода.

В апреле две тысячи первого исполнилось Ивану Знамову двадцать шесть лет.

Обычный был день.

На маршруте наткнулась инженерная разведка на свежую воронку. Каргулов доложил, что обнаружено тело боевика, уточнил — мелкие фрагменты. По всей видимости, это тот взрыв, что слышали недалеко за полночь. Ошибся подрывник в проводках — разлетелся на куски. Прокуратуру ждать не будем, сказал Каргулов, время тикает, еще маршрут топтать.

И пошла дальше инженерная разведка.

Днем выезжали пару раз, но то ерунда была — болванки пустые, как у Натальиного подвала — эхо войны.

Вечером проставился Иван за день рождения.

Пили лениво. Может, с устатку — как сказал потом Витек. Не то было настроение у именинника, подумал саперный старшина Костя Романченко.

Совещание в Гудермесе в резиденции новой местной власти закончилось к обеду.

Колмогоров не остался на неофициальную часть, хотя в животе урчало. Новая местная власть угощала щедро: подавали жирное мясо с чесночным соусом и кукурузными галушками, водку. Командующий любил вспоминать грозненское детство; стучал по столу кулаком, свирепел и клялся — что бандитов будем давить нещадно!

Новая власть сдержанно аплодировала.

На самом деле, коменданта Колмогорова ждали впереди большие неприятности.

На днях в Грозный должны прибыть представители Европарламента, всякие правозащитники с лондонским акцентом и парижскими ароматами. Наблюдать они будут за ходом восстановительного процесса и за тем, как соблюдаются в зоне контртеррористической операции права человека.

Колмогоров доложил командующему, что уничтожен боевик, причастный к массовым казням солдат еще в девяносто девятом. Доложил Колмогоров так, чтобы ни Вовка Филатов, ни новая власть этого не слышали. Вовка все лавры себе заберет, а ему, Колмогорову, скоро меняться, и перспективы ему ох как теперь нужны. Командующий скривился в улыбке: ну вот можешь же, комендант.

Теперь еще права человека на голову ему, Колмогорову. Как бы чего не перемудрить, но зачистку организовать все равно придется, — сама Европа в гости едет.

Водитель Сашка, чувствуя по настроению коменданта, что нужно поторапливаться, погнал напрямик через проспект Победы. Колмогоров смотрел в окно; он вдруг вспомнил то утро, когда подорвали саперов из Центральной комендатуры. Вспомнил Светлану Палну, когда она перевязывала контуженого старлея, а он так глупо подошел к ней со своими извинениями.

Проехали вороний перекресток.

Сашка прибавил газу. Поехали быстро, еще быстрей. Колмогоров искал глазами. Где же, где? Здесь или дальше? Нет, черт, проскочили!

— Как на пожар, едрена мать! Не успеешь, что ли? — недовольно пробурчал комендант. Сашка удивленно пожал плечами: место-то опасное, тут быстрее бы надо.

— Да гони уж, не оглядывайся. — Колмогоров потянулся к рации. — Кордон один… ответь Удаву… Через пять минут всех ко мне в кабинет. Ко мне, сказал!

Связь отключилась.

— Михалыч, глухая тетеря! Сашка, смотри… прешь по ямам! Хоть объезжай иногда.

В оперативном кабинете душно — народу много, накурено — не продохнешь.

Покашливают, переговариваются.

На столе карта города. Колмогоров склонился над картой — воткнул ладони в стол; он выглядит устало, рассеянно слушает Душухина. Начштаба водит карандашом по желтеньким квадратикам.

— Этот район блокирует Центральная комендатура. Вот отсюда и отсюда мы. Встанем как всегда за мостом.

— Михал Михалыч, с саперами старшим пойдет Вакула, — сказал Колмогоров. — Придай им еще одну броню. Пусть стоят рядом с мобильным штабом. — Колмогоров выискал взглядом высокого подполковника в мышиной форме. — Олег Николаич, скомандуй своим, чтобы подозрительные предметы, машины, всякую ху… не трогали. Пусть сразу вызывают саперов.

Милицейский майор, кивнул в ответ.

— Товарищи офицеры, — стал казенно говорить Колмогоров, — прошу иметь в виду, что спецоперация проводится накануне визита членов… представителей Европарламента. Поэтому прошу еще раз уточнить с начальником штаба расстановку сил по спецоперации, чтобы не было потом, — он резко повысил голос, — кто чего-то недослышал!

Колмогоров снова стал искать по комнате.

— Вакула где, кто видел?

В этот момент дверь и открылась. На пороге стоял громадина подполковник.

Колмогоров запыхтел недовольно и уже приготовился вывалить на Вакулу свой праведный гнев, но Евграфич, поднял медвежью лапу и отмахнул себе за плечо.

— Борисыч, там тебя бабка дожидается. Дежурный говорит, полдня ждет. Я дал команду, чтоб ее под каштан сопроводили.

— Какая бабка, Евграфич, планируем завтрашний день, еп…

— Русская, Борисыч, — баснул Вакула, — саперная бабка, дежурный сказал. Они ей напели, что ты всех сирых и убогих берешь на работу, — хмыкнул кто-то. Вакула грозно повел плечом. — Я и говорю, куда их девать-то убогих — а, Борисыч?

Хотел Колмогоров отмахнуться от старого чудного подполковника, хотел сказать, как положено: не мешай, Евграфич, планировать операцию, не лезь ты со своими убогими. Самим не разобраться, не продохнуть. Европа, мать ее, прется! А ты — бабка…

Но затосковал Колмогоров — вдруг посреди груди защемило.

Как-то сидели они вечером с Вакулой. Светлана Пална была, кто-то из старших офицеров. Выпили, задумались. Вакула и завел разговор. «А что такое совесть, Борисыч, знаешь? — сам и ответил: — Совесть, Борисыч — это такая субстанция, которая может быть, а может и не быть… пассионарии пишут, мать иху».

Колмогоров прижал руку к груди, там, где солнечное сплетение.

Щемит, щемит…

«Совесть, наверное», — подумал комендант и сказал Душухину:

— Михалыч, ты давай без меня… Ладно, ладно разберетесь. — И к Вакуле: — Где бабка? Дежурному скажи, пусть проводит ее ко мне.

Когда вышел Евгений Борисович из оперативного, огляделся. Нет в коридоре никого. Хлопнул себя по груди, вроде и отпустило.

— Вот она где, совесть, Евграфич, и никуда от нее не деться.

Ходить одной по Грозному Наталья не боялась.

Чего ей бояться — кому она нужна беззубая, нищая старуха?

Она шла через Сунжу, остановилась на мосту. Мост наполовину обрушился. Гудела внизу река, билась мутной волной о груды искореженного бетона.

— А ить там за мечетью транвай ходил.

Мимо, грохоча рессорами, проехали два военных грузовика. Пыль поднялась и плотной стеной повисла в воздухе. Солнце — желтое пятно. Небо — словно кто кинул сажи на синь и растер, да смыть забыл. Тугая пелена стелилась над городом; было ощущение надвигающейся грозы, — когда солнце еще светит, но весь горизонт до середины неба уже залит свинцовой тьмой.

Ждать Наталье пришлось долго. Она собралась уж уходить. Жалобно, сожалеючи глянула в последний раз на синие ворота. Но ее окликнул офицер с красной повязкой на рукаве и сказал, что комендант ее ждет, извиняется, что раньше не смог принять. Наталья запричитала, что раз дела, то ничего — она еще может подождать.

Ее проводили.

В кабинете у коменданта на стене флаги и портрет посередине.

Портрет Наталье очень понравился.

«Есть все-таки власть в России. И на этих паразитов управу найдем!»

Стало ей еще больше хорошо, и представилось вдруг Наталье, что охраняет ее теперь вся могучая армия во главе с верховным правителем.

«А красивый-то какой! Лицом чист, ни морщинки. Смотрит ясно, не то, что тот, который до него… Непьюшшый, наверное? Ой, Дева святая! Дура я, дура про власть такое думать. Ну, дура и есть».

Коменданта вспомнила Наталья сразу. Колмогоров привстал со стула, здороваясь, протянул руку, пожал Натальину негнущуюся ладонь. Вспомнила, как в церкви на Рождество стояли: комендант тоже молился Богу, как другие православные, — снег ложился на непокрытую его голову.

«Крепкий с виду мужчина, — подумала тетка Наталья. — А душой болеет. Глаза, вон, прячет, словно боится чего… и-и-и, радимай».

Наталья рассказала свою немудреную историю.

Комендант сразу согласился принять ее на работу, денег пообещал три тысячи: договорились, что станет она убирать в штабе, мыть полы. Наталья охнула и давай благодарить. Комендант еще больше нахмурился, сказал, что этого не надо — не из своего же кармана ему платить.

Наталья писала заявления, долго списывала циферки с паспорта.

Комендант спросил ее — можно закурить? Закурил, подошел к окну, стал дымить в форточку. Солнечный луч брызнул из окна, обжег. Колмогоров потер глаза — слезы потекли.

Наталья протянула ему заявление.

— Батюшки, а глаза-то у вас краснющие… Ох, простите старуху. От недосыпа — да?

— От недосыпа, — ответил Колмогоров, пробежал глазами по заявлению. — Ну, вот, Наталья Петровна, с завтрашнего дня, как говорится… Поздравляю вас. Да, чуть не забыл, у нас в армии принято выплачивать аванс, так называемые, подъемные.

Вдруг откуда-то, Наталья не успела заметить откуда, комендант вынул и положил перед ней на стол деньги.

— Вот, как договаривались, три тысячи. Берите, берите, сказал. Распишетесь потом.

Тетка Наталья, не веря своему счастью, взяла деньги, машинально убрала их в дерматиновую с проволочной ручкой и потертыми боками дамскую сумку. Они еще о чем-то поговорили. Скоро комендант стал волноваться, говорить с кем-то по рации.

Наталья, распрощавшись, раскланявшись, ушла.

Колмогоров остался один.

В кабинет сунулся было Тимоха с какими-то вопросами, зашелестел бумажками. Колмогоров матюгнул Тимоху — чего опять без стука. Тимоха бумажки выронил — быстрее собирать, дверь бесшумно прикрыл за собой. Евгений Борисович взял Натальино заявление, посмотрел еще раз, усмехнулся и вдруг, скомкав бумагу, бросил ее в урну под столом.

Медленно ползет луч по столу. Темного стекла пепельница засветилась изнутри, ложка в стакане заискрилась.

— День, черте его… когда закончится? — проворчал Колмогоров. Он потянулся к пепельнице, в мутном луче дымилась недокуренная сигарета. И будто вспомнил что-то очень важное, скосился назад, туда, где флаги и портрет на стене.

— Как же так? Это же наши, свои… а у нас, видите ли, гражданских должностей нет! И что ты мне прикажешь делать, товарищ верховный? — помолчал Колмогоров, затянулся пару раз, словно ждал ответа. — Да, едрена мать, смалодушничал… то, что взял эту бабку, не прогнал к дьяволу подыхать за забором! Не денег мне жалко. Не обеднею. Обидно за своих: за державу, за всех нас, до смерти обидно. И ничего поделать не могу. А ты… ты видал, как старуха смотрела на тебя? Да она теперь молиться на нас станет, ведь мы ж с тобой для нее не хрен собачий. Мы — власть! Власть…

В дверь снова стукнули, в кабинет вошел начштаба. Душухин долго и нудно докладывал о предстоящей спецоперации.

— Слушай, Михалыч, — перебил его Колмогоров, — я тетку одну принял на работу.

Душухин сразу и не сообразил о чем это комендант.

— Как это, то есть… куда… уборщицей? А с чего ей платить? Статей таких нет.

— Да ты не кипешись, Михалыч, дело житейское, как говорится. — Колмогоров взял со стола пепельницу, вытряхнул в урну, запахло слежалыми окурками. — Деньги не твоя забота. Найдутся. Распорядись, чтобы ее пропускали без задержек… без задержек, сказал!

Душухин недовольно запыхтел, — когда появляются в комендантском голосе жесткие нотки, лучше не спорить, задушит авторитетом. Удав и есть, думал Душухин; он покраснел лицом, зашарил беспокойно глазами, вдруг нагнулся и поднял с пола красную корочку.

— Документик. — Он развернул. — Паспорт. Лизунова Наталья Петровна тыща девятьсот… место рождения город Грозный.

— Ах, ты, мать… забыла! Михалыч, это бабкин, бабкин паспорт. Дай-ка сюда.

Колмогоров бережно положил потрепанную книжицу на стол, полистал странички.

— О-го-го! Да у нее четверо детей. И прописка… Глянь-ка, здесь же и прописана: улица, дом, квартира.

Душухин смотрел без интереса, тяжело вздыхал, — понимая, какой груз ответственности принял на себя комендант, а значит, и ему, начальнику штаба, придется отвечать в случае чего.

— Не понимаю, я тебя, Евгень Борисыч, легкомысленно все это, неофициально тэкскать.

— Да иди ты со своей офици… фици… тьфу, блядь! — закипел Колмогоров. — Я, что ли, всю эту бучу затеял? Мне, что ли, торчать тут нравится? Да провались она пропадом эта комендатура. Ты чего здесь делаешь — а? Пенсию ждешь? Ну, жди… Ты не легкомысленный… Ты… ты… — Колмогоров так и не подобрал слова, стукнул кулаком по столу, жалобно звякнула в стакане ложка. — Все, Михалыч, давай по делу. С бабкой будет, как я сказал.

Капризный луч наконец сорвался со столешницы и потянулся по истоптанному грязному полу к начищенным ботинкам Душухина. Пройдет еще немного времени, и луч исчезнет совсем, не оставив даже пятнышка на полу.

Колмогоров, проводив дотошного начштаба, вдруг вспомнил — полез под стол, долго копался там, выложил перед собой и стал тщательно разглаживать лист бумаги с корявыми строчками.

— Прости, мать, прости, сказал. Пусть легкомысленно, пусть… Ты у нас будешь самая что ни на есть официальная. Все устроится, мать, устроится как-нибудь.

Ветер всегда приносит…

А кому что приносит — кому беду, кому удачу.

Наталья несла свое счастье; она шла сквозь ветер.

Кружило на вороньем перекрестке. Ветру тесно на бульваре, — ветер столбом ввинчивается в свинцовую синь неба.

Натальино счастье не объять — оно больше, чем небо, — не украсть его.

Гудит вороний перекресток.

Она свернула с Трех Дураков на бульвар и пошла по правой стороне; окликнули ее солдаты с блокпоста, она помахала в ответ. Она шла и думала, что скоро приедут командировочные специалисты и построят новый город, — заживут они все: пустят трамвай, разведут в парках розы, а на старую церковь вознесут крест. Для мусульманов же построят мечеть с башнями. У Бога всем хватит места.

По правой стороне идти было как раз мимо рынка.

Думала Наталья зайти на рынок, раз деньги с собой, купить Сашке обувку — давно уж собиралась. Постояла на вороньем перекрестке — не решилась так сразу: не денег пожалела, хотела первой зарплатой Сашке похвалиться. Поковыляла дальше. Тут ей стало смешно: ведь если рассуждать — зачем Сашке два ботинка, с одной ногой-то? Незачем. Так могла бы выйти экономия. «Тю, старая дура. Экономия… богатейкой стала. А и смешно ведь вправду. Ой, Санечка мой малахольный».

Остался позади рынок, дальше, мост через Сунжу.

За мостом она почти дома.

Наталья всегда ходила домой наискоски, через пустырь, мимо богатых руин и заброшенных садов.

Там, на пустыре, в садике ее и убили.

Тетка Наталья не заметила, конечно же не заметила, как с рынка пошли за ней двое молодых чернявых. Как же ей заметить, когда несла она домой свое счастье — огромное, больше неба — такое, что ни потерять его, ни выронить.

Убийцы знают, как убивать слабых.

Это легко — как тетку Наталью. Пистолет в вытянутой руке одного из чернявых молодых почти коснулся вороненым дулом Натальиного затылка.

Она почувствовала… она знала… она верила, что ветер наконец принес ей удачу.

Она не слышала выстрела.

Не почувствовала боли.

Пуля пробила затылок и вышла через глаз, выворотив правые лицевые кости. Она свалилась вперед немного боком, ноги в войлочных ботинках дрожали мелко…

Молодой чернявый, который стрелял, сунул за пояс пистолет, что-то сказал другому, нагнулся к телу. Они стали копаться в сумке. Было неудобно, дернули сумку на себя — не получилось — не разжимались скрюченные Натальины пальцы. Тогда один наступил на руку и потянул сумку с силой, издавая при этом гортанные звуки. Дерматин лопнул, и на землю выпали теткины вещи: губная помада в треснутом колпачке, носовой платок, сосательные конфеты, кошелек и какая-то мелочь.

Глава пятая

К ночи ветер стих. Прояснилось. Луна выбралась из-за гор, пощербленным бельмом торчала на небе. В городе почти не стреляли, слышались иногда одиночные хлопки.

Сашка привык к звукам войны, они не пугали его.

Он боялся подвала, черной дыры бомбоубежища. Сашке казалось, что так плохие люди попадают в ад: спускаются в черноту по крутым ступенькам, срываются и падают невозвратно в бездну.

Сашка сидел на скамье возле бомбоубежища и ждал мать.

Сверстники Сашки, чернявые дети гор, дразнили его заморышем и полукровкой. У него была вытянутая к затылку маленькая голова с узким лбом, подстриженный косо темный чуб спадал до бровей широких и густых. Карие глаза смотрели живо. Сашка вечно ходил, открыв рот, желтые с налетом зубы лезли друг на друга, будто места им было во рту мало… Еще в первую войну подорвался Сашка на гранате: как-то пошел на рыбалку и на тропинке у берега Сунжи сорвал растяжку; одну ногу ему пришили, а вместо второй от колена приделали протез.

Но если по правде — на самом деле выглядел Сашка заморышем: в свои восемнадцать, дай бог, тянул лет на пятнадцать. Малахольный, говорила тетка Наталья, малокормленый. Но война закончилась, и Сашка теперь бежал прочь от темного подвала, мчался, открыв рот с кривыми желтыми зубами. Сашка знал: где-то далеко была жизнь, красивая жизнь с кинотеатрами и мороженым в блестящей обертке. Они тоже скоро уедут из этого мертвого города — уедут далеко в Саратов. Туда, где река Волга шириною в полмира. Так говорила мать, и Сашка верил ей.

Мать никогда не приходила так поздно…

Сашка думал, что мать, наверное, зашла к соседке Мадине, а потом стемнело, и она решила переждать до утра — ночью ходить по городу опасно. Сашка понимал, что все именно так и никак по-другому, ведь это же его мать, и с ней не может случиться ничего плохого. Просто потому, что они пережили две войны, и много людей умерло вокруг них, но они спаслись, значит, теперь они будут жить долго и счастливо. Сашка стал думать о том, что мать собиралась в комендатуру, — наверное, она уже сходила, а когда придет, расскажет, как там все было.

Зашевелились кусты. Сашка замер. В лунном свете показалась собачья морда, затем из кустов выбрался весь Пуля, прихрамывая, подошел к Сашке.

— Ну и че… вылез? Напугал, дурак. Где мамка?

Пуля повел себя странно. Он присел на задние лапы, вытянул морду к луне, глухо заворчал. И вдруг он завыл. Пуля выл долгим тоскливым воем. Но вот в собачьем голосе послышались жалобные щенячьи нотки, — пес заскулил и, припав мордой к земле, пополз прочь от подвала. Вдруг он вскочил и замер, растопырив лапы и навострив уши. Спустя мгновение пес бросился в черноту — не раздумывая, не разбирая дороги, проломился сквозь кусты, колючие ветви дикой акации.

Переборов страх, Сашка бросился за Пулей, запутался в кустах, разодрал колючками лицо. Пуля убежал, впереди слышалось его тоскливое ворчание. А потом Сашка увидел темный бугор. Это была мать. Он подошел к ней, присел на корточки, потрогал — но сразу одернул руку. Мать была холодная — чужая.

— Пуля, Пуля, — дрожащим голосом позвал Сашка.

Пуля копошился в материных ногах. Он больше не выл, только скулил жалобно по-щенячьи.

Всю ночь Сашка просидел в подвале, забившись в дальний угол, ждал, что вот-вот придут те, кто убил мать, и застрелят его.

Он готовился к смерти. Но заснул…

Зачистка началась на полчаса раньше. В семь тридцать колонна машин, техники, людей выползла за синие ворота комендатуры.

Олег Николаич, тот самый милицейский майор, которого предупреждал Колмогоров насчет саперов и вообще о всяких неожиданностях, в это утро пребывал в приподнятом расположении духа. Подполковник все время, пока продолжалась операция, оставался на месте у «воронка», куда свозили задержанных. Рядом, как и обещал Колмогоров, стала броня с саперами. Подполковник изредка поглядывал в их сторону; рация в его руках не затихала ни на минуту.

— Роща один… давай транспорт на перекресток… трое, трое… да, мужчины без паспортов, плечи смотрели… но проверить надо… Роща два, ты где? Выдвигайся ко мне… Здесь стрельба! Дом нужно зачищать… Ждем, ждем…

Спецоперация была плановая, поэтому результатов от нее не ждали.

Тут свои законы на Кавказе. Вон как у Мадины: старший сын «у этих был», младший теперь подрос — служит в новой милиции участковым. А ведь клялась Мадина, и родня вся клялась… Так вот и пойми: кто у тех, а кто у этих? Одним словом, как зачистка идет по плану, сдувало боевиков с насиженных мест: придут солдаты — пусто на адресах.

На этот раз вышли на полчаса раньше.

Мудр Удав.

Как речка на раскатах, растеклась ментовская колонна, и широкими волнами покатилась по дворам и проулкам.

В первые полчаса глушанули менты машину, «жигуль» белый с тонированными стеклами. Не остановился водитель, вдарил по газам. Из пяти стволов и глушанули. В багажнике арсенал: автоматы, цинки с патронами, детонаторы для фугасов. В салоне изрешетили троих бородачей. Водитель еще дышал, когда окрыли дверь, — он вывалился под ноги омоновцев: выплюнув черной кровяной мякоти изо рта, скрючившись, затих.

На полчаса раньше началась зачистка. Бодрячком теперь выглядел Олег Николаич, хоть спал в эту ночь, как и другие, беспокойно.

— Роща… — снова шипит рация. — Роща, мы блокировали пятиэтажку, с верхних этажей ведется стрельба.

Олег Николаич кричит своим, чтобы не геройствовали, спецы уже в дороге.

Вакула подошел к нему.

Он все время, как пошла зачистка, сидел на башне бэтера. Полежаева отпустил комендант в Моздок по каким-то делам. Вакула нынче и командовал саперами. Да и в другие дни — обычно было для старого служаки — выбирался он со своими солдатами на маршрут. Кричит вечно: «Вперед на мины за орденами!» Плюется Каргулов. Из ума старик выжил, думает Буча. Витек ржет как всегда.

— Чего там? — гудит Вакула.

— Евграфич, подтяни саперов к моим. Какой-то дурик из окон палит. Это на перекрестке улиц… — майор развернул карту, показывает пальцем, — вот здесь.

— Не вопрос, Николаич.

На самом деле, ту и не до геройства — кому охота словить дурную пулю? Одно дело, когда ротой в атаку. Командир душу вынет, если ты, солдат, не выполнишь свою задачу, не разнесешь в пух и прах врага. А тут жилой дом с простынями и лифчиками на прищепках, — пусть два подъезда ссыпались в подвалы, пусть ветер по арматуринам гуляет, как по струнам гитарным, но жилой ведь.

Народ вывалил на улицу — все женщины; галдят — не боятся стрельбы.

Бэтер вылез носом на перекресток — саперы за броней — по броне пульки цок-цок. Серега назад сдал. Петюня пулеметом клацает. Вакула по броне стучит — не стрелять пока: не видишь, дурила, народ толчется.

Менты, как серые мыши, за углом. Один передернул затвор и, чуть высунувшись, выпустил полмагазина по окнам. Отскочил — дышит тяжело.

Иван пристроил винтовку и по окнам провел стволом. Мелькнула тень. Но не тревожит больше Ивана, сомнения не мучают — он свое отстрелял. Сейчас Савва подтянется с разведкой. Завязывать пора, думает Иван. Привалился затылком к броне. К Новому году выйдет срок контракта — и хорош, амба. В отпуск, а там видно будет, что ему делать, как жить дальше. Ладонью тронул Иван броню: теплая броня у бэтера. Отнял — черная ладонь стала. Дождь прольется, смоет пылюгу, голый станет бэтер, будто солдат-первогодок в батальонной бане…

Подлетела разведка.

Савва, а за ним вся команда в масках цепью, петляя, ринулась по двору, мимо вопящих теток и прямиком в подъезд. Минут через десять выволокли из подъезда чернявого молодца, руки за спину, не останавливаясь, потащили пленника к броне, подхватив дружно, кинули головой внутрь.

Женщины со двора ринулись к броневику, облепили со всех сторон, одна легла под колеса. Чуть промедлил водитель, не успел вырулить, и все — началась кутерьма. Раздаются крики:

— Оттайте наших мальчиков.

— Хватит зачисток!

— Федералы, уходите!

— Должен быт закон!

Лезут женщины на броню. Но разведка работает жестко. Это не менты. Покатились тетки с брони. Одна ползает под колесами. Тимоха с Пашей Аликбаровым волокут ее за руки. Вопит тетка:

— А-а-а-а!.. убивают… аттветите…

Савва нагнулся к ней.

— Я те щас отвечу, нах… прикладом по башке, да!

Оттеснили женщин. Рванулась броня, разведка на ходу попрыгала. Укатили, только пыль столбом.

«Вот тебе и всего делов, — подумал Иван. — Учитесь, менты».

Но ментам чего учиться — у них другие задачи. Таких бы, как Савва, — хладнокровных.

И вдруг увидел Иван журналистов. Омоновцы выбрались из укрытий, оператор с ними: камеру держит на плече, прислонился глазом к резиновой штуковине и замер, снимать стал. Иван слышит, сзади над ухом Вакула ревет медведем:

— Кто разрешил? Откуда? Гнать писак в шею, в шею продажных.

Менты на всякий случай отошли в стороны. Но оператор оказался бывалым, так же и рявкнул Вакуле в ответ:

— А мы не с фами! — шепелявил оператор. — Мы с прокуратурой. Мы на труп едем. Сказали, что в это районе старушку убили. Прокуратура вон, и прокурор в «Ниве».

Прокурор Золотарев потом корил себя за малодушие: «Не понимаю, почему я ведусь на эти уговоры? Бес подери этих журналистов!..»

Юрий Андреич возвращался из Ханкалы.

Дела были обычные. Начальство из Москвы прилетало: погрозило, дескать, наблюдатели от Европарламента нагрянут, так вы, такие-сякие, лицом в грязь не ударьте, а то мы вас под служебное несоответствие. Юрий Андреич служебного несоответствия не боялся: после шести месяцев в Грозном его трудно было напугать такой житейской мелочью.

Белая прокурорская «Нива» тряслась на ухабах, выворачивала на городскую улицу от ханкальской дороги. Водитель еще не набрал скорости, и Золотарев успел рассмотреть двух молодых людей у обочины. Один — высокий, в потертых джинсах; лицо серьезное, больше строгое: щеки впалые, глаза тревожные. Второй — простецкого вида, весь в пыли, под мышкой здоровенная видеокамера.

Высокий голосовал.

Золотарев не сразу разобрал, что это журналисты, — а когда понял, хотел привычно откинуться на сиденье и подумать с удовольствием и даже со злорадством, что не достать им его, не замучить вопросами. Но вдруг, будто затмение на него нашло — приказал водителю остановиться. В зеркало прокурор видел, как парни, сорвавшись с места, побежали к машине.

— Нам до Грозного, до Ленинской комендатуры. Довезете? — срывающимся голосом спросил высокий, вцепился в ручку двери, будто прокурорская «Нива» была его последней надеждой.

Юрий Андреич указал кивком головы, чтобы садились назад.

Некоторое время ехали молча. На кочке подлетели, Юрий Андреич обернулся.

— Откуда?

— Из «Независимой», — бодро ответил высокий, оторвавшись от заляпанного грязью окна, — корреспонденты.

— Вижу. А что без пресс-службы, без охраны?

Засопел оператор, шмыгнул носом.

— Неделю просидели в Ханкале, ну там, где наш вагон, знаете? Ни одного репортажа. Никто не везет, только на офисиос, а нам надо отрабатывать, ну, то есть…

— Понятно, Москва крови требует.

Оператор примолк, подозрительно прищурился.

— А вы что, с ФСБ или прокуратуры?

— Угадал. Золотарев Юрий Андреевич, прокурор Грозного. С кем имею честь?

Оператор пихнул высокого в бок.

— Я ж говорю наши. Пестиков я, Олег, а это кор… Вязенкин Григорий. Да вы не волнуйтесь, мы ничего такого фнимать не собираемся. Посмотреть. В Ленинке комендант… Я его с Шатоя знаю с двухтысячного. В горной комендатуре ждали погоду… «вертушку». Нормальный мужик. Колмогоров Евгений Борифыч.

Не сдержался Золотарев.

— Паршивая у вас работа, гнилая, лезете везде, лезете… — прокурор не нашел еще что сказать. Зашумела рация.

— Закон на связи.

На заднем сиденье притихли. Рация хрипела чьим-то встревоженным голосом:

— На пересечении улиц … обнаружен труп женщины. Огнестрельное… затылочной области. Сообщил Роща. Нашли во время спецуры. Выдвигаюсь с группой.

Золотарев подумал: не бывает в жизни бестолковых случайностей, всякая случайность закономерна. Сколько он докладывал, сколько требовал обратить внимание, среагировать должным образом. Но будто в пустоту слова. Не слышит никто — ни здесь, ни там наверху. Здесь-то, может, и понимают — но что ты сделаешь с этим городом, с этим временем? Проклятое время, проклятое!.. Пять старух за месяц, пять старушенций нищих: ботинки войлочные, черные ладони — и дырка в затылке. Одна рука, одно племя, одно зло метит жертвы. Но, видно, не пришло время платить. А приде-ет!.. Это-то Золотарев знает по собственному прокурорскому опыту.

Трясется «Нива» на ухабах. Хлюпает носом шепелявый оператор.

Да, он не любит журналистов. Ну и что с того. Пусть, как говорится, отрабатывают свой хлеб.

— Извините, Юрь Андреич, а можно нам… ну на место… с вами?

— Я ж говорю, крови.

— Да я не в том смысле, — смутился корреспондент Вязенкин.

По дороге они и встряли. Омоновцы, оцепив район, посоветовали переждать немного на пятачке под охраной, — у дома уже работают спецы, — от греха подальше перекантоваться минут несколько. Оператор выбрался из «Нивы», и, пока Золотарев выяснял, что да почем, уже наводил свою камеру на омоновские спины, бэтер с саперами и кричащую толпу у подъезда.

Убитую нашли в ста метрах от «омоновского» пятачка. Женщина лежала лицом вниз, рядом валялась сумка. Оператор Пестиков, расставив треногу, снимал. Возле тела работали эксперты. Корреспондент Вязенкин стоял неподалеку, вытягивал шею, стараясь разглядеть детали. От головы убитой отвалился кусок лобной кости — на землю натекло розовое. Мозг. Высокий молодой человек болезненно сглотнул. Он увидел собаку. Казалось с первого взгляда, что пес просто прилег отдохнуть у ног, войлочных ботинок хозяйки.

— Юрий Андреич, саперы нужны, чтобы сдернуть тело, — поднявшись с колен, сказал следователь.

Не шелохнется тополиный лист, ветра будто и не было никогда. Мгла нависла над городом, стало трудно дышать. Казалось, что все вокруг обречены, — и небо просто рухнет и придавит землю свинцовой своей тушей.

День подходил к полудню.

И все было обычно, как на войне. Высокий корреспондент Вязенкин стоял вместе со всеми над окоченевшим телом тетки Натальи. Понимал ли этот молодой парень, что происходит вокруг. Вряд ли. Кому сейчас важны его переживания? Да и переживания его были легковесными — незамаранными. Так и должен был думать всякий, кто первый раз попадает на войну. Прокурор Золотарев, Буча с Вакулой, Колмогоров и тот омоновец, что стрелял по окнам, перешагнули уже эту черту — каждый в свое время.

В полдень этого дня перешел за черту еще один человек с удостоверением корреспондента «Независимой» телекомпании по фамилии Вязенкин.

Когда появился саперный бэтер, все спрятались за броней.

Пестиков, бывалый оператор, объяснял Вязенкину:

— Гриня, ну чего не понять. Под трупом может быть граната. Кошкой подцепят, сдернут, и тогда…

— Чего будет? — глупо переспросил Вязенкин.

— Снимать буду. Отойди-ка. — И Пестиков навел камеру на худого сапера в камуфляже. Тот теперь один стоял у тела, в его опущенной руке болталась веревка с якорем-кошкой.

Это был старший лейтенант Каргулов Дмитрий Фаильевич.

Саперы обступили тело тетки Натальи.

Так стояли долго, не двигаясь с места. Кто первый заговорит, у кого хватит совести нарушить эту проклятую тишину? Где ж ты, ветер, где бродишь? Или затянуло тебя небесными потоками? Но там другие песни и ветра другие — не земные — восходящие.

Вакула. Ему положено. Ему можно. Он старый, он раньше всех переступил черту.

— Эта та, которой харчи возили?

Мертвый Пуля вытянул лапы, уткнулся носом в войлочный ботинок.

— Ты смотри, это кобель ее? Сдох с тоски, — землистый бас у Вакулы, таким басом о смерти и положено говорить. — Давайте, сынки, работайте.

Каргулов сзади стоял. Сунул руку в карман, нащупал леденец.

— Арбариски.

— Давай, взводный, не тяни.

— К-константин Ефграфич, а давайте мы им на рынке заложим. Ж-жахнем, так жахнем… сто пятьдесят второй. За м-мама не горюй. Шкур десять положим. Это ж наша б-бабка, саперная!

— Жахнем, старлей… — Вакула бросил руки плетьми вдоль могучего своего тела. — Кого жахать-то, старлей? Оно ж все вернется. О чем ты? Глупо.

Вакула не то хотел сказать. Он хотел в полную мощь своего протоиерейского баса закричать на всю улицу, на весь город, на весь мир, — что надо бить, крушить, давить! Но не закричал, а подумал, что скоро ему меняться, и тогда все — конец — закроются навсегда синие комендантские ворота. Он будет долго вспоминать, как после Афгана, но потом забудет… и швырнет в мусоропровод «Крест» за Кавказ и «Звезду» за Афган. Да будь ты проклято все!..

Каргулов размотал конфетку, сунул леденец в рот и захрустел.

— Отойдите все. Я сам.

Он взял у Бучи «кошку» и стал над телом.

Каргулов смотрел на изуродованную голову тетки Натальи, на мертвого Пулю и нервно тер себя ладонью по щеке. Шею вдруг закрутило тянущей судорогой.

«Черт, как же меня долбануло… Тянет и тянет, мочи нет. Сколько мне осталось? Полгода еще».

Он достал из кармана зажигалку, нервно чиркнул раз-второй. Глянул назад — все укрылись. Можно. Опустился на колени перед теткиным телом. Потрогал пальцем острые крюки. Не первый раз так вот цеплял он мертвецов: вгрызалось ржавое железо в распухшие синие тела, конец веревки вязали за бэтер и тащили — сдергивали. Каргулов вдруг отбросил «кошку», сердце его забилось, — он подумал, чтобы покурить еще разок. Но передумал. Затаив дыхание, ухватился двумя руками за теткину шерстяную кофту.

— Прости, теть Наташ.

И потянул каменное тело на себя.

Духота вдруг лопнула далеким громом. Небо не рухнуло на землю, только растеклось до горизонта расплавленным свинцом. Быстро, почти на глазах, сбежала с гор туча: с неба закапало, — но не сильно. Туча пролилась ливнем над Аргуном, лишь краем задела восточные окраины Грозного.

Золотарев, проклиная себя за малодушие, давал интервью. Саперы сделали свою работу. Тело не было заминировано, и следователи руками в резиновых перчатках стали труп ворошить: задирать кофту, осматривать простреленный затылок. Мертвую перевернули. Выбитая пулей черепная кость овальной пластиной с клоком седых волос отвалилась от головы, повисла на лоскуте кожи. Вязенкин отвернулся. У камеры, выставленной на треноге, замер оператор Пестиков. Вязенкин, вытянув телескопический микрофон, ткнул мохнаткой ветрозащиты прокурору в живот.

— Простите, Юрь Андреич. Можно. Говорите.

Золотарев сдвинул брови к переносице.

— Убийство произошло в районе… Сейчас на месте работает следственная группа прокуратуры, — он занервничал, сбился. — Что еще? Подведешь ты меня, Вязенкин, под монастырь! Ну, хорошо. Фамилия погибшей Лизунова Наталья Петровна, жительница Грозного. Документов при ней не обнаружено, но военные опознали, она работала в военной комендатуре ленинского района, — прокурор решительным жестом отодвинул от себя микрофон. — Все, закончим на этом.

Вязенкин умоляюще посмотрел на прокурора.

— Мало, мало, Юрдреич. О том, что это не первый случай, скажите.

Не стал больше ничего говорить прокурор, отмахнулся и пошел к «Ниве».

Вязенкин растерянно смотрел ему вслед. И вдруг он заметил солдата. Какая колоритная личность, машинально подумалось Вязенкину, лицо как будто вытесанное из камня, из черного камня, глаза — зелень волчья, скулы ходят желваками. Худ — но жилист и страшен, как бывает страшен солдат на войне. Приглядевшись, заметил Вязенкин, что под мышкой у солдата вроде картина, но потом с удивлением понял, что это икона в старинном серебряном окладе.

— Пест, Пест!..

Вот оно «жареное» — самое, что щипать станет зрителя — капнет на нервишки, струнки потеребит. Фишка! Изюминка!

— Это ж икона! Снимай, Пест.

Буча нес под мышкой икону. За ним, прихрамывая, ковылял мальчишка смуглый лет пятнадцати на вид. Икона была та самая, с ликом Богородицы. Ей, Деве Непорочной, и молилась за них всех, «окаянных», покойная тетка Наталья. Увидел Иван мертвую тетку Наталью, и будто «сто пятьдесят второй» фугас разорвался внутри его. Ему страшно захотелось домой. Он вдруг вспомнил старлея Бакланова, его слова последние: «Оставайся человеком даже здесь, на войне».

Человеком, человеком…

Месть бесконечна, бессмысленна. Он понял это. А старуха… Она молилась за них, чтоб простилось, чтоб простили. Это же так просто и понятно.

Простить?!

Но как?..

Это невозможно, это немыслимо! После всего, что случилось с ними, они могут только ненавидеть. Он больше не хочет и не может. Они не отпускают его — эти сны, видения: черные ангелы и маленький мальчик с дыркой в виске.

Сашку Лизунова оставили жить в комендатуре: прижился он в саперной палатке.

Больше всего ему нравилось рассматривать голых женщин над кроватью Витька. Витек выдирал из журналов самые похабные картинки и вешал их на трофейный ковер.

С другой стороны в каргуловском углу стояла на прикроватной тумбочке материна икона. Угол завешивали брезентухой. Перед иконой горела смастеренная из большой пулеметной гильзы лампадка.

— Ты, Санек, по жизни не дрейфь. Матушке твоей Царствие Небесное… Надо, Санек, теперь думать о будущем. Жить, Санек, надо, несмотря даже на такую беду.

Петюня Рейхнер в одной майке — печь натопили — жарко в палатке; он перетряхивает Сашкину сумку.

— Не, Санек, это все на помойку, — он бросает под ноги какое-то тряпье. Сашка каждый раз порывался поднять, но Петюня одергивал его: — Брось, Сашок, брось. Мы тебе новое приобретем со временем.

Серега Красивый Бэтер наблюдает со стороны.

— Петюня, ты его по-немецки научи калякать.

— Дурак ты, Серега. Не слушай его, Саня, и на картинки похабные не смотри. Женщины, они знаешь…

Ржет Серега. Петюня гнет свое, воспитывает.

— Ну, дурак и есть. Мы с тобой, Саня, домой поедем. Куда? А ко мне. Вот закончится контракт, и поедем. Состряпаем тебе заместо старого новый протез.

По ночам прятался Сашка под кровать. Первые дни Петюня даже не ходил на маршрут, оставался с Сашкой.

— Матушка твоя, Саня, на том свете в раю, как мученица. Снится… Ладно, это бывает. Чего ты прячешься, чего лезешь под койку? Стыдоба. Ты ж мужик.

Перестал Сашка лазить под кровать. Но спать перебрался к Петюне под бок на соседнюю кровать. Серега поворчал, но уступил.

Петюня был политически грамотный солдат, новости смотрел регулярно.

— Нет, все-таки «Независимая» правдивей всех, — констатировал Петюня после очередного репортажа из Грозного. — А на самом деле, скажу, правду ее не найти.

— Чего это? — лезет Серега.

— Вот ты, Серега, водку пьешь? Пьешь. А спирт?.. Правильно — разбавляешь. Так и правда. Ее в чистом виде употреблять опасно для здоровья. — И добавил: — В больших количествах когда.

Запил смертным поем Буча.

Сашка стал его бояться.

Страшный Буча: глаза — муть болотная. Ругаются с Костей-старшиной. Раз дело чуть не до драки дошло. Растащили, ствол у Бучи отняли. Пьяный был Буча в смерть — на ногах не стоял. Комендант приказал его в пустую камеру отнести, чтоб трезвел. На утро выпустили.

Душухин встал в позу — уволить залетчика.

Подурнел Колмогоров после всех последних событий, бед. Лицо прыщами пошло. Солдату — что? Проспался в холодной — и в строй, на маршрут. Ему, коменданту, хоть затылком об стенку, где флаги и портрет. Вакула спирт не разбавляет: от чистого употребления глаза по утрам — будто бельма наросли — муть болотная. Послал Колмогоров начштаба: опытных саперов увольнять — да ты в уме ли, Михалыч? Подумал Колмогоров, что надо бы Вакуле сказать, что пусть впредь разбавлял он спирт, а то для здоровья опасно — горе прям для головы и зрения.

* * *

За окном вагона шумели. Вязенкин катастрофически не мог сосредоточиться.

Первая фраза не строилась, мысли его блуждали, перед глазами вставали картины минувшего дня: розовый мозг, икона в серебре, выпуклый прокурорский живот, лифчики на балконах, тетки под колесами.

Вязенкин глянул в окно. Под выцветшей масксетью, за столом, уставленным пластиковыми стаканами, бутылями с пивом, консервами из офицерских сухпаев, собралась компания операторов.

…Вернувшись в Ханкалу, Вязенкин завалился на верхнюю полку, час пролежал лицом к стене. В вагоне шумели: Пестиков хвалился отснятым материалом. Бывалые операторы с госканалов сказали: ничего картинка, а мы мирную жизнь снимаем — установки сверху. Горд Пестиков — им, из «Независимой», за правду платят, сказочно платят. И правда у них получается неразбавленная, прям сказочно неразбавленная. «Давай, Гриня, пиши! Правду пиши». Шепелявит Пестиков, пивом брызжет себе на жилетку. Вязенкин сел писать. Пестиков с компанией и пивом перебрались на улицу.

Судьбу свою Вязенкин не выбирал. Как, впрочем, и все остальные. И о философии ему не думалось. Зато думалось о фотографии… Тогда еще жил Вязенкин в маленьком городке, работал в местной газетке фотокорреспондентом. Открывали году в девяносто третьем памятник у вечного огня. Звезда, расколотая пополам, — будто молнией-зигзагом разорвало красный мрамор; шесть фамилий на камнях — те, кто не вернулись с афганской войны. Напечатали в газете фоторепортаж. Пошел Вязенкин отдавать фотки ветеранам, как обещал. В комнате сидят трое, накурено, хоть топор вешай. Суровые лица у «афганцев». Отдал он фотки и вдруг увидел на столе карточку в рамке, на фотографии солдаты черно-белые. Дядька однорукий ткнул пальцем в карточку: «Этот погиб, а этот в госпитале без обеих ног», — и по виску себя потер. Виски белые у него. Тогда подумал Вязенкин, что вот перед ним настоящие мужчины: так только настоящими мужчинами и становятся — через страдания, потери близких. Через смерть. Если по-философски о жизни рассуждать, то получалась у Вязенкина полная ерунда в голове — переполох да суматоха. Как попал на лучший канал страны? Да случай — факт: звезды так легли над Останкинской башней. На Кавказ поехал — тоже случай: путано все, если копаться в деталях. Тридцать лет стукнуло ему, и понеслась жизнь: не то под откос, не то, наоборот, в верхотуру потащило. Собирался он в эту первую командировку и задумался: наверняка случится с ним что-нибудь эдакое. Вспомнил черно-белых солдат в рамке. И представил себе: пройдут годы, вот сидит он за столом, и портрет перед ним. А на портрете и живые, и не живые: ослепшие и безногие — братья его фронтовые. Он трогает себя по вискам: седые виски у него. Он теперь мужчина — войну пережил…

Шумят за окном, мешают писать: фразы-одиночки рождаются и вылетают в окно вместе с дымом табачным. Задуло к вечеру, пылюга горькая на зубах. Часа через два вроде срослось, сложилась история — мрачная история. Задумался Вязенкин. Солдат тот ему видится: глазами режет, режет… Вот, наверное, пацан, повидал всякого.

Шепелявит за окном Пестиков, бахвалится картинкой.

Пора уже к телефону бежать, начитываться — перегонять картинку в Москву, туда, где Останкинская башня под звездами. Правду эту подхватит восходящими потоками и с верхотуры небесной разнесет по домам, квартирам — где обыватель. Глотай, обыватель, неразбавленную правду, залпом без закуски. Спутник завис над Атлантикой. Инженеры завели дизелек: заработала передающая станция, понеслась картинка. Чистое небо, чистая картинка.

Вязенкин связался с редакцией по телефону:

— Ленок, нормально?.. Перегон картинки по спутнику на восемнадцать? Когда пойдет в эфир?.. Титры я начитал: фамилия прокурора, а солдат можно не титровать, так по именам, придумайте сами. Напишите просто — военная комендатура. Фамилия бабки, которую убили? Уй, а я не помню. Стой. Там же прокурор говорит. Ну и возьмите из синхрона.

Ленок была опытным редактором.

— Алле, алле, Гриша. Слышишь? — связь через спутник квакала и вытягивала слова. — Я подредактировала, а то получается однобоко. Больше теток надо. Зачистка и так далее. Ну, ты ведь понимаешь, мы должны показывать все стороны жизни. В эфир завтра. Пока, пока.

Назавтра смотрели сюжет в вечерних новостях. Шли первым номером. Страшный сюжет. После репортажа выступал английский лорд, говорил, что комиссия от Европарламента выявила недостатки. Зачистки массовые — излишне жестокая непродуманная мера, нужно действовать законными способами. Люди потом пропадают. Местные жители недовольны действиями федеральных сил.

Из редакции позвонили.

— Привет, привет, — интимно пищала Ленок. — Умничка. Сюжет супер. Все ровненько: старушка… страх какой. И зачистки. Объективная картина. Икона просто кайф, берет за душу. Солдат колоритный. Чем будете заниматься завтра? Берегите себя. Пока, пока.

Пестиков в общем-то был неплохим человеком и операторы с госканалов тоже.

Хороший сюжет — повод.

Выпивали.

Темные ночи на Кавказе. Вырубили свет по группировке. Зажгли свечи.

— Военных тоже можно понять. — Пест, когда волнуется, размахивает руками и плюется себе на жилетку. — Всех в асфальт? Не-е… А дети, старики? Они же не виноваты. Прикинь, подошли и в затылок бабку. Убили кто? Отморозки.

Устал Вязенкин, выпил и спать захотелось.

— Сколько время, Пест?

Тот выдал:

— Тыща четырефта… и еще девяносто пять долларов.

— Как это?

— Две недели отсидели? По сто баксов в день премиальных. И еще почти день. Вот и получается тыща…

— Полночь уже, — кто-то из операторов уточняет.

— Значит, полторы штуки баксов, как с куста.

Ну что ж, решил Вязенкин, деньги свои заработал он честно. Чего стыдиться? Полторы тысячи… Завтра они поедут в эту комендатуру и уж непременно познакомятся с самим комендантом. Такие перспективы, эксклюзив, если Пестиков не врет. Философия выстроилась продуманно целесообразно. Это шанс, его Вязенкина шанс. Война войной. Что он может изменить?

«Останемся до конца месяца, — думал Вязенкин. — Закорешимся с военными, наснимаем правды и заработаем денег. Пусть будет, что будет».

Много позже станет Вязенкин ворошить в памяти минувшие дни, но не сможет вспомнить день и час, когда он переступил черту — шагнул за грань дозволенного.

Был день, и был ветер.

Тут все от характера зависит. Одного на ветру истреплет — сердце заледенеет, другой потеряется вовсе, оттого что мякоть внутри. Не берет такое сердце ветряной мороз: снаружи кремень, за пазуху не смотри — мякиш сопливый.

В тот день поперло Вязенкину, — сорвались с за облаков восходящие потоки, — с комфортом Вязенкину поперло. Комендант Колмогоров принял их, и Пестиков счастливый обнимался с ним. Ночевали в комендатуре, знакомились с офицерами. За столом, когда подняли третью, Вязенкин выпил и торжественно замолчал. Но разговоры потекли обычные. Вязенкин, все более одухотворяясь, сказал какие-то правильные слова. Получилось к месту. Колмогоров репортаж видел: вспомнил старуху. Посожалели.

Реплика в тему — как ветер в спину.

«Правильно говоришь, корреспондент! Да ты парень наш. Откуда такой? С маленького городка, с газетки — человеческую житуху знаешь? В бой рвешься? А оно тебе надо? Ну, раз надо — топай».

И потопали они…

Стоп.

Горячишься ты, писатель. Это ведь другая история. На критику нарываешься, целостность рушишь?..

Влез Вязенкин в историю, вляпался. И потопали они. Шагали с саперами маршрутом по Первомайке, снимали свои репортажи. Зависал спутник над Атлантикой, тарахтел инженерный дизелек, гудела передающая станция — летела картинка по спутниковой связи в Москву. Звонила возбужденная Ленок: «Все супер! Пока, пока». В мае была вторая командировка, в июле третья, в августе четвертая. Растоптался Вязенкин на войне. Много фотографировал, одну фотку распечатал большим форматом и вставил в рамку, где он и Пестиков вместе с саперами на броне. Положили ему зарплату, отметили у главного в кабинете. Снял он светлую квартиру в центре Москвы, и каждый день катался на такси. Всякий раз — Пест сколько время? Да уж «полтораха баксов» набежала. И репортажей кровавых за неделю раз, два, три… пять… двенадцать… сбиться со счету.

Фа-арт! Вот они восходящие потоки.

На обратных путях забирались в Пятигорск. Танцевали в обнимку с рыжими и блондинистыми шалавами под афганскую «Кукушку», под «Батяню-комбата». Пили в меру — домой же ехать.

Еще в первую, тогда в апреле, Вязенкин пожалел Сашку Лизунова.

Петюня Рейхнер с ветром не спорил: пыльный ветер под солдатскими сапогами, не то, что в верхотуре. Помозговал, прикинул Петюня — забирай, сказал. И поехал Сашка в Москву с Вязенкиным.

Снова рвется целостность, — тянет на себя Вязенкин пыльное одеяло — в центровые выбивается. Только не ясно — то ли в защите он, то ли в нападении. На деле простая вышла философия: прижились в комендатуре Пестиков с Вязенкиным, стали их считать за своих. Поверили. Искренне шепелявил Пестиков — сошел за простачка, каким, в общем-то, и был; Вязенкин слушал солдатские истории и запоминал. С саперами за жизнь терли, с офицерами о политике. И вообще — о смысле жизни…

Лихо прокатиться на бэтере по Грозному, — дерется Вязенкин с ветром, жжет лицо солдатской пылюгой. И обходило лихо стороною саперный бэтер. Саперы народ суеверный. Как Вязенкина увидят в комендатуре, Пестиков на башню бэтера взгромоздится со своей камерой, зарадуется народ — месяц пройдет без потерь. Так и считали их — счастливым талисманом.

Все лето катались.

В октябре четвертого числа утром Вязенкин первый раз увидел надпись на блокпосту, не замечал раньше, даже странно, что не замечал — на глазах ведь все время. Бучу спросил. Буча нелюдим — молчит, щупом ворошит бугорки.

— «Вованы» с Софринки, наверное, — подсказывает Костя Романченко. — Ягрю, в точку, всегда везти не может.

В шестнадцать с минутами этого же дня Вязенкину улыбнулась смерть — подмигнула плутовато.

Буча запил надолго, стабильно запил. На маршрут ходил «мордой опухшей пугать ворон». Так ему старшина и сказал. Буча в ответку — да пошел ты. Беседка тебе снится, дом белый? Ах ты, душа виноградная! Правильным хочешь быть, чистеньким остаться? Костя покрутил у виска: дурак ты, Иван, в отпуск тебе пора. Взорвался Буча, схватил автомат, рвет затвор: завалю, десятым будешь, падла!

Когда очнулся в холодной, первым делом сблевал, — так воняло прелой мочой, словно в сортир его погрузили с головой: харчки на полу, фантики от сникерса. Закрыл глаза, видится ему спьяну: Вакула орет — гнать писак, гнать!.. Комендант стоит над Светланой Палной, дрожит спиной… Костя тащит его по лесенке… Витек бубнит — держи его, держи крепче, ох здоровый черт!.. Пленник бьется под Саввиным ножом — не делайте этого, ребята-а-а… Трезвел Иван, и накатило, придавило таким страхом, что лучше бы и не выходить ему отсюда: здесь хоть воняет, но можно стерпеть, а там — за дверью… Нет сил больше, и терпения у него больше нет. Спекся солдат. Так-то…

Не стал Иван извиняться перед Костей. Замкнулся. Пил, но с этого времени тихо пил, в споры не вступал — заваливался лицом в подушку. Его не трогали, не ворошили.

Простил его Костя: что ж, понятливые мы, всяко бывает в жизни.

Домой Иван почти не писал. Материны письма пробегал мельком и прятал. Чего хорошего писала мать?.. Смотрели соседи Болотниковы по новостям репортаж, а там Ивана показали. Тетя Маруся бежала сказать, да не успела: включили, а там мужик серьезный не по-нашему говорил, переводили дикторы про зачистки какие-то. Плакала тетя Маруся, говорила, что бабушку невинную убили, страсть прям какая. Отец все с пчелами, спина у него заломила, ждет Ивана в помощники. Болота-старший пьет. Шалый у них сдох. Шурка, с тех пор как уехал Иван, сошлась со своим бывшим, родила в феврале мальчика.

«Зачем мать написала про Шурку? Просто пришлось к слову?.. Интересно, а как назвали? Что ж мать не сказала? А оно мне надо?..»

Булькнуло в кружку — отлегло на время.

Появились в комендатуре журналисты. Стал Иван к ним приглядываться. Не тот он человек, чтобы, как Витек вон, «в десна жахаться» с первым встречным-поперечным.

Длинные оба — шпалы. Оператор чудик. Иван вспомнил Прянишкина, как тот птичек с пулями попутал. Дураковатый этот Пестиков. Корреспондентишко не простой, как кажется. Слишком уж правильно говорит, трет за жизнь — умно трет. Не то, что Витек, дурачина-простофиля. Или Каргулов взводный… Тот бы и рад поговорить умно, да слов не хватает — повышибало из башки пятью-то контузиями.

Гладко корреспондентик стелит. Но прислушивался Иван.

Среди двоих всегда один слушатель, другой рассказчик.

Ведь в поезде, ростовской плацкарте, нашел тот попутчик Ивана, вывалил ему. А оно надо было Ивану? Своего грести — не раскидать до веку. Теперь вот вспоминай: Болконский князь, Мальтус какой-то, война есть благо… Перпетумы… Дурь это все, к чертям собачьим! Кто его, Ивана, выслушает, разложит по полочкам, порядок наведет в душе? Проблевался он в холодной, и полегчало ему. Да где же найти такого, кто добровольно станет копаться в душевной его блевотине?

Сидел Иван у телевизора, новости смотрел. И думал: правильные репортажи корреспондентик снимает, не то чтобы сильно правильные, но цепляет. Не просто убили, взорвали, а так — чтоб задумался народ: чтоб без закуси глотнули, без малосола. Только в него, Ивана, больше не лезет. Неожиданно мысль родилась, чтобы сойтись с длинным этим. О себе Иван заболел — лекарь ему нужен стал. Не Ксюха, комендантская медичка, не промедолы обезболивающие, а такой лекарь — чтоб рванье на душе зашил, приштопал ровненько. Да все случай не приходил.

Пропадали корреспонденты, через неделю-другую появлялись снова. Шепелявит Пестиков: усядется на башне — торчит между коленок ствол пулемета. Гогочут саперы. Ухмыляются офицеры. Комендант Колмогоров вид делает, будто не замечает. Репортажи идут, комендатура в центре внимания. Но хитро работали корреспонденты: фамилии меняли, про коменданта вообще не упоминали. «Комендатура. Какая? Да военная — без номеров, без названия. В городе где-то, но ближе к центру».

Не подкопаешься.

«Кто разрешил, такие-сякие? — спросят начальствующие службы. — Почему без пресслужбы?» — «Да бес их разберет. Лезут эти писаки в самую дырку».

Нравится — пусть лезут.

В октябре четвертого числа после маршрута выпил Иван разбавленного спирта и завалился на бок. «Доставучий все-таки этот корреспондентик. Кто писал? Да я знаю, кто писал? Тут как Грозный взяли, много чего малевали на стенах. Тешился народ. Наших, комендантских, такой шнягой не возьмешь. Закоснелый народ. Только с литру и глушит», — подумал. И задремал. Приснился ему Десятый. Снова строй, и Десятый этот корчится на земле под ногами, говорит ему какие-то слова, — но слова вытягиваются в бесконечный стон, и не понять ничего. Трясет Ивана, земля дрожит под ногами…

Очнулся.

Костя трясет его.

— Вставай, наших подорвали!

Вязенкин сидел под каштаном у синих ворот.

Этим утром инженерная разведка благополучно вернулась в комендатуру с Первомайского бульвара. Сегодня он первый раз заговорил с Бучей, тем зеленоглазым злобным с виду солдатом.

«Хорошо не послал в ответ. Странный он человек», — думал Вязенкин.

К октябрю «Независимая» телекомпания перевела свои съемочные группы в Грозный. Вязенкин с Пестиковым обитали теперь в строительном вагончике. Под корпункт выделили место на территории правительственного комплекса, в пяти минутах ходьбы от Ленинской комендатуры, если через задний двор, свалку и автопарк. Они стали чаще приходить в комендатуру. К ним привыкли и смотрели как на своих.

Скучно под каштаном.

Другого слова не подберешь, чтобы описать настроение Вязенкина.

Он гордился таким почетным среди военных прозвищем — «счастливый талисман». Но искренне сожалел, что ничего такого с ними в эту командировку не происходило. Ведь от него ждут интересных репортажей. Скучно: саперов обснимали вместе с щупами и бэтером, даже мелкого Витька, знаменитые ботинки с шипами сняли. Первомайский бульвар исходили и вдоль и поперек. Вот только, если, не дай бог, кто подорвется…

— Тьфу, тьфу, тьфу, — нервно заплевал Вязенкин. — Пест, может, домой пойдем, в вагон?

— Пофли, — просто сказал Пест. — Два дня офталось. Тыща…

Они собрались уходить. Как раз в это время к воротам подкатил саперный бэтер, Серегин перебитый нос торчал из открытого люка. Суета началась, как перед выездом.

— Пест, глянь, собираются вроде, — в дверях штаба появилась громадная фигура подполковника Вакулы. — Спрошу на всякий случай у Евграфича.

Евграфич толком ничего не разъяснил: вроде на разминирование, а куда — он еще и сам не знает. Каргулов подошел.

— Т-товарищ подполковник, сколько народу брать? — а сам очки трет и сквозь щербину сплевывает себе под ноги.

Вязенкин пихает Пестикова.

— Пест, подсними картинку на всякий случай. Народ грузится, вон там построение намечается. Лица, портреты. Сгодится.

Хорошие кадры Пестиков снял. Вязенкин долго их потом смотрел, долго… Сидят на лавке под каштаном саперы: у одного лицо особенное — романтичное лицо. Вязенкин имени, фамилии его сразу не вспомнил — обыкновенный сапер. Каргулов ходит вдоль строя, очечки спадают с носа. Вакула — глыба. Солдатские лица — похожие, одинаковые, неприметные, серые — будто с одного конвейера так строем и вышли.

Урчит бэтер…

Вязенкин встал рядом, ладонь положил на пыльное железо. Теплая броня у бэтера. Про отца подумал. Отец учил его: прежде чем шагнуть, посмотри — не в яму ли? Еще многому учил отец — но постепенно, постепенно доходило. Полез Вязенкин на броню, ему с брони подали руку. Он забрался, смотрит, где теперь Пестиков.

— Пест, не тормози.

Каргулов подвинулся, место освободил. Вакула, как всегда, у башни по правому борту. Взревели моторы. Пестиков подал камеру наверх, вслед карабкается.

И вдруг окрик сзади:

— А ну слазьте!

Душухин.

Колмогоров с утра был в отъезде. Начштаба, когда оставался за старшего, становился сильно принципиальным: «комендантские это дружки, пусть комендант за них и отвечает».

С Душухиным спорить — только время терять.

Покатился бэтер. Вязенкин с Пестиковым остались у ворот. Опомнился Вязенкин.

— Диман, — катится бэтер, бежит за ним Вязенкин. — Диман, на, — камерку «мини» старлею подает, — так на всякий случай. Знаешь, как пользоваться?

Схватил Каргулов камерку, сунул в карман.

— Сниму, если что. С вас гонорар. Ха-ха.

Резво покатился бэтер, закрылись синие ворота.

Они снова уселись под каштан. Пестиков трепался с кем-то, плевался семечками. Гонял ветер шелуху под ногами, шепелявил Пестиков.

Задумался Вязенкин: путаная у войны философия… Если в общих чертах, то суета и получалась — переполох и суматоха. Стал Вязенкин думать по порядку. Вот — он, военный корреспондент. Почет ему и уважение. За что? За то, что рискует, снимает правдивые репортажи. За это и платят деньги, приличные деньги. Не стыдно? Не стыдно. Но с другой стороны… К примеру: построил его отец дом в деревне. В доме — камин. Руки если протянуть к камину, станет тепло — греются руки. Но сунь ближе к огню и обожжешься. Выходит, что он, Вязенкин, умней тех солдат: он руки греет, но в самое пекло не сует, не лезет. Что ж он дурак? Да любой его поймет. Он — журналист. Журналисту не положено брать в руки оружие, — конвенции всякие, правила не им придуманы. Еще к примеру, Сашка одноногий… Не любил Вязенкин вспоминать про Сашку, были на то свои причины. Он пожалел, забрал пацана, вывез из Грозного на Большую землю. Повезло тогда Сашке, сыну убитой тетки Натальи. Спрашивали саперы, как Сашок. Что рассказывать? В двух словах если — нормально. Если подробно, то это уже другая история, не военная… Решил вдруг Вязенкин — в одно мгновение и решил: шесть командировок за плечами. Хватит! Галочка стоит, как почетная грамота в личном деле — был в горячих точках. Нужно делать карьеру. Не век же снимать головы отрезанные и эти чертовы руины. Солдаты?.. Они привыкли к нему, даже верить стали. Что ж, отвыкнут.

Гоняет ветер шелуху под ногами. Шепелявит Пестиков.

Минут сорок прошло, как уехали саперы.

Скучно…

В шестнадцать с минутами выскочил из дежурки Костя Романченко — белый лицом, оглянулся и бегом по плацу; Полежаев за ним из дверей. Душухин толкнул майора в спину, красный как рак, кричит в рацию:

— Повторите, повторите… Подрыв?.. В Северный везите сразу! Разведка выдвигается.

Ветрюга подхватил шелуху с асфальта, раскружил. Прилипла шелушинка к Пестиковой губе: ахнул в себя Пестиков, захлебнулся шелушинкой.

Разваливалась философия на глазах. Озирается Вязенкин по сторонам.

Суета вокруг.

И вдруг открылись, с воем поехали вбок синие комендантские ворота, вкатился на двор комендатуры грузовик. Лязгнуло. Распахнулись дверцы кунга. Народу сразу стало много: вся комендатура высыпала на плац: и менты, и контрабасы, и офицеры штабные.

Много народу. Камуфляжи, камуфляжи, камуфляжи…

Вязенкин заглянул внутрь кунга. На дощатом полу кунга ногами к выходу лежали солдаты. Вязенкин дрожит от нетерпения и страха, но не видно кто. Подтянулся на мысках: ровненько сложены ноги — каблук к каблуку — носки ботинок в стороны под сорок пять градусов.

Душухин рядом, рация у него снова зашипела:

— На Жуковского подрыв брони. Саперы. Двое «двухсотых», четверо «трехсотых».

В кунг запрыгнули Буча и Костя-старшина. Вслед забрался Пестиков с камерой. Пестиков знает, как снимать «двухсотых». Пестиков не берет крупных планов, работает с «широким углом». Буча указал на одного из убитых. Дырочка под глазом треугольная, и крови совсем почти нет.

— Сколько он служил?

— С нами, ягрю, пришел.

Вязенкин забрался в кунг вслед за Пестиковым, стоял, старался не шевельнутся, дышал часто — будто стометровку пробежал. Одного солдата он не знал, но лицо другого, на которое указывал теперь Буча, показалось знакомым.

— Реука, — произнес Буча.

Вязенкин с трудом отвел взгляд от синюшных лиц. Буча говорит ему:

— Камера ваша…

Вязенкин удивился — при чем здесь камера, какая камера? Камера у Пестикова, он снимает.

— Слышь, корреспондент, что говорю. Каргулов камеру передал. — Буча протянул мини-камеру Вязенкину.

Вязенкин машинально взял камерку и почувствовал, что к рукам прилипает: камерка была замарана бурым. Кровь. Вязенкин рукавом стал оттирать от крови объектив. И вдруг похолодело за шиворотом. Всего час назад он сам держал в руках эту камерку, собирался «прокатится» с саперами. И если бы не начштаба…

— Каргулов жив, — голос у Бучи, как рык цепного кобеля, гуляют желваки на впалых щеках. — Жив старлей. Ранен. Вакулу в плечо осколком. Витек тоже, — бросил окурок под ноги. — Слышь, корреспондент, запиши там у себя: Ишеев Дмитрий и Реука Евгений, саперы Ленинской комендатуры, — резанул Вязенкина волчьей зеленью. — Да, пацаны, красиво вам смерть улыбнулась. Запомни число, корреспондент, четвертое октября две тысячи первого.

Память, память… Забыть бы тебе, Иван, все разом: смахнуть как капли дождевые, сбросить с плеч, стряхнуть пыль с ботинок. А не получается. Что ж Вязенкин? Он впотьмах плутает: он не мытарь пока, но странник — странный человек. Не пустой, но свободный. Свежо в его душе: мочой прелой не пахнет, кровью не исходит душа его. Не ссохлось еще. Ты же, Иван, не со зла — нет, конечно — тянешься к свободной душе. Тебе слушатель теперь нужен стал — попутчик настоящий! — чтоб для исцеления.

* * *

Это был лучший его репортаж. Ленок была опытным редактором.

— Але, але, Гриша, ты умничка! Хочу сказать, это очень важно. В первую войну одна наша съемочная группа чуть не погибла. На то место, где стояла их машина, угодил снаряд. Представляешь, они за десять минут до этого решили переехать немного в сторону! Случай… Это полемика. Слушай меня внимательно. Тебе нужно записать стендап… встань с микрофоном, так, чтобы за спиной был виден бронетранспортер. На бортах, ты говоришь, кровь? Запишись так, чтобы видно было кровь. Скажи, что вы должны были ехать вместе с саперами. Это драйв, фишка — вы же чуть не погибли! Понял? Умничка. Пока, пока.

Опустел комендантский двор.

Серега Красивый Бэтер бушлат накинул — знобит.

И Вязенкина знобит.

Рано, рано еще. Только ж октябрь; впереди холода, там — далеко, не видно пока. Осень на Кавказе — бархат.

А знобит.

Серега с ведром в руках. Тряпка в ведре. Вязенкин думает: «Чего Серега с ведром? Как же чего — кровь смывать. Подожди, Серега, не торопись. А чья это кровь, интересно, Вакулы или Женьки Реуки?»

— Гриня, время, Гриня! — Пестиков по часам стучит.

Вязенкин текст бубнит про себя, сбивается, начинает по новой.

Память, память…

Не то в голове — не о работе мысли. Фотография в рамке на столе… Женьки Реуки нет на снимке… Костян на снимке. Мишаня обнимает Витька. Петюня Рейхнер. Колек, брат Витька. Каргулов контуженый рожу корчит.

Не черно-белый снимок, а цветной получился.

Не о том мысли у Вязенкина — текст вылетает из головы — непрофессионально. Он жив. Двое солдат погибли. И они с Пестиковым могли погибнуть.

Могли, всего лишь могли…

Это подвиг?

Это уже подвиг!

Пусть будет подвиг.

Приятно, черт возьми: горит огонь в камине — не жжет руки.

— Гри-иня, перегон, не уфпеем!

Завис спутник над Атлантикой, инженеры уже дизелек завели. Ленок на том конце спутниковой связи губы кусает. Нет, наверное, не кусает, — Ленок опытный редактор. Вязенкин выставился перед броней. Серега с ведром ждет. Обернулся Вязенкин, чуть подвинулся, как скомандовал Пестиков, — чтобы кровь было видней.

— Так нормально?

— Пойдет.

Вязенкин руку тянет, и ладонь кладет на броню.

Теплая броня у бэтера.

Надо же, знобит его: затылок дрожит, мурашки по шее и выше, по волосам. А броня теплая. Отнял Вязенкин руку от брони. И черная ладонь стала. Серега сейчас же ливанет на броню, и с кровью стечет под колеса пылюга. Голый станет бэтер беззащитный…

Через два дня у Вязенкина с Пестиковым закончился срок двухнедельной командировки. Они уехали. Перед самолетом, как обычно, ночевали в Пятигорске.

Когда Вязенкин вернулся в Москву, в редакции «Независимой» компании все хвалили его: коллеги кивали понимающе — тот репортаж не на шутку всех напугал! Главный редактор, милая — очень милая дама, расцеловала Вязенкина, сказала, что он значительно вырос в профессиональном отношении. Вязенкину объявили отгулы, выдали премию в размере оклада. Он вместе с женой укатил отдыхать в Питер. Шел дождь. Прелестная девушка плела венки из желтых кленов, а потом кружилась в распахнутом пальто по кленовой аллее. Лапчатая корона упала с ее головы. Прелестная девушка, будто не заметила, залилась счастливым смехом. Она увлекала за собой приятной наружности молодого человека. Молодые люди беззаботно шлепали по мокрым кленовым листьям до ранних питерских сумерек, до последней капли холодного октябрьского дождя.

Через сорок дней Вязенкин вновь приехал в Грозный.

В саперной палатке поминали пулеметчика Ишеева и фантазера Реуку. Серега Красивый Бэтер водрузил на стол огромную сковороду со шкварчащей картошкой. Были почти все. Не было только Каргулова. Он после госпиталя уехал в отпуск, — саперный взвод снова остался без лейтенанта.

Сидели за столом саперы: Буча, Мишаня, Костя Романченко, Петюня, другие, кого Вязенкин знал только в лицо. Витек быстро оклемался и снова ржал как дурак, и подначивал всех вокруг. Савва из разведки пришел, устроился с краю. Глаза у Саввы нитки. Забрел Полежаев, сказал, что созванивался с Вакулой. Тот все мотается по госпиталям. Не то у него афганское защемило, не то свежая дырка никак не заживет. Старый он дурак, подытожил Полежаев, но с женой ему повезло. Танюха его — баба сердечная, с ней только и выдюжит старик Евграфич. Спросил, платят ли корреспондентам как раньше по сто долларов в день.

Вязенкин сказал, что платят.

Вздохнул Полежаев, но тут же встряхнулся — завтра же в дорогу. Все уже сменились: комендант Колмогоров, другие офицеры. Душухин, правда, остался. Каргулов после отпуска только за деньгами вернется. И фьють — только их всех и видели!

Первый выпили за помин душ Ишеева и Реуки. Второй тоже за них. Третий, как и положено, за всех погибших.

Потом уже поднялся Костя Романченко и стал говорить. Много еще говорили после старшины, но его слова запомнил Вязенкин — на всю оставшуюся жизнь запомнил.

— Так что, браты, скажу я… Вот нам медальки, ягрю, дали. Спасибо, конечно, корреспондентам. Они показали репортаж, где погибли наши браты. А про скольких они не смогли показать. Но я не о том хочу… Нас, ягрю, наградили всех после того трагического репортажа. — Он достал из кармана медаль. — Вот она, боевая медаль. И я буду гордиться. И дети наши… и твои, Буча, и твои, Витек, будут гордиться за своих отцов. Мы честно выполняли свой долг. — Он немного помолчал и скоро закончил: — Но, пацаны! Что все эти медальки по сравнению с горем тех матерей, чьи сыновья погибли или остались без ног, или просто сошли с ума.

Тишина в палатке. Никто не посмеет нарушить этой тишины. Поднял Костя кружку, покружил в ней теплого разбавленного спирта.

— И все же, пацаны, быть добру. Ягрю, давайте за это и выпьем.

Первого декабря две тысячи первого года саперный старшина Константин Романченко погиб — во время разминирования подорвался на радиоуправляемом фугасе.

Вместо эпилога

Заметелило на Новый год, завьюжило.

Расстреляли две тысячи второй, располосовали — по нулям ровно сыпанули праздничными очередями, расчертили небо трассерами.

Иван Знамов дослужил свой контракт и после новогодних и Рождества собрался ехать домой. Дома — переждать холода, отпариться в бане, надышаться березового духа, а там видно будет.

Первого же числа он и зашел в штаб, чтоб времени не терять. Подписав все бумаги у Душухина, выбрался на морозец и уселся под голым заиндевевшим каштаном.

Пусто на плацу.

Вечный огонь ровно горит. Ни ветерка. Синее небо, глубокое.

Хороший день. В такой день только о доме и думается. Иван чиркнул спичкой, зажал огонек в кулаке, подкуривает.

— Как жив-здоров?

Он поднял голову. Корреспондентик! Пуховик распахнут, щеки красные, улыбается. Иван протянул руку.

— Давно приехал? Садись, покурим.

Вязенкин присел рядом.

Подумал Иван: хорошо бы сейчас, как в поезде — под тудум-дудум, и чтоб проводница шастала, чтоб километры столбовые пролетали мимо…

— Про Костяна слышал?

Вязенкин кивнул.

— А знаешь, кто виноват в его смерти? — Иван вдруг понизил голос и выхрипел, страшным шепотом: — Я! Я один и больше никто. Я знал, мне снилось, но не дошло до моей тупой башки. — Сквозь зубы прошептал: — Не дае-ха-ло!

Он схватился за голову. Потер бритые виски.

— Хочешь, расскажу?

Он не слышал, что ответил ему Вязенкин, не видел, как тот закуривал и мял в руках сигарету; он не видел и не слышал ничего в мире вокруг. Он говорил и говорил долго и по порядку, как вспоминалось — с самого начала: про Аргун и Петьку Калюжного, брата и черную кассету, драку в ресторане и тетку Наталью, Светлану Палну, Шурочку и Лорку-«плюс-минус», полковника Батова. Свои сны и десять ангелов.

— Ведь Костян в тот день предчувствовал. Потом все говорили, что по дурости Костян погиб. Он же заключил контракт на пять лет. Дурная примета. Ведь как заведено? Служи полгода, солдат, и вали на родину баб щупать. Деньги кончились — снова на контракт. Философия. Нельзя спорить с приметами. Только я по-своему мыслю.

Не торопится Иван. Нет ветра — не дует. Жить теперь можно нараспашку, хоть и мороз; не страшен мороз в такое вот безветрие.

— Костян… он серьезный мужик был. Он не как мы. Он дом хотел построить — чтоб беседка белая была, увитая виноградом. Мы как вышли, вернее, как на место приехали, он с брони спрыгнул и говорит — браты, говорит, смертию пахнет. У меня тогда аж мурашки по спине. Чего ты, говорю, Костян, лиха нагоняешь? Первый раз, что ли. Эрпеха, хоть и старая, но работает. И потопали мы.

Иван задумался:

— Судьба, брат, судьба… Я ведь шел первым номером, меня должно было первым. Но эрпеха на Костяне сломалась — вырубилась, старая была глушилка. Я уже метрах в пятнадцати был впереди, когда и рвануло сзади.

Слушает Вязенкин, нет? Слышит ли, о чем на самом деле говорит солдат? Холодновато сидеть нараспашку. Двигаться, двигаться надо, тогда ни мороз, ни ветер не страшен.

Запахнулся Вязенкин.

— Подбежал я к нему и, веришь, встал как вкопанный. Пацаны рядом кружатся, стрелять начали. Костян на земле под ногами корчится. И вижу я, как он поднялся на руках, и на меня смотрит, ртом беззвучно что-то говорит мне, а я понять не могу, вроде просит меня о чем-то, а я уйти хочу. Убежать.

Замолчал Иван, отдышался, закурил.

— Мутно мне тогда стало, может, ветром надуло. Потекло из глаз, и все как в тумане стало: Костян на земле копошиться, встать пытается. А у него там, где ноги и живот, все разворочено: кишки синим клубком вывалились и дымят. Парит прям. Мишаня к Костяну нагнулся перевязать, да куда там, нечего перевязывать. Полчаса Костян умирал. Я все время стоял над ним. И вдруг понимаю, о чем меня Костян просит. Он стонет тихонько так, еле слышно: «Добей, меня, брат, добей, больно мне, больно!» Я тогда как завороженный был, как в замедленном кино. Поднял я винтовку и ему прямо в лоб нацелил. Улыбнулся Костян и глаза закрыл.

Смотрит Вязенкин на солдата.

Справный солдат Иван Знамов. Все у него ладно: и форма по росту, и ботинки начищены, будто на парад идти. Глаза у Ивана — зелень болотная. И ресницы, будто пеплом присыпанные.

— Так вот и не верь потом снам, — продолжает Иван. — Савва вон бакланит… Как брательник мой говорил: сосчитаешь всех до последнего, так и отпустят тебя. Вот я и сосчитал… То ли курок у меня заклинило. Да не может такого быть — сколько лет со стволом в обнимку. Спать не лягу, а почищу. Жму курок, а он не жмется, давлю что есть сил, а он не давится. Слышу, как Мишаня в ухо мне орет — умер, пульса нет! Опустил я винтовку.

И еще сказал Буча. Только Вязенкин, может, и не понял до самого конца смысла этих последних слов.

— Так и стал Костян последним. Десятым. На себя взял мой грех.

Скрипнули синие ворота: вкатились во двор комендатуры бэтер с десантом на броне, водовозка Василича-зампотыла. Снегом запорошило борта.

Иван поднялся.

С бэтера прыгали саперы. Ивану перед дембелем не положено на маршрут ходить. На сохранении он.

— Ну, бывай, корреспондент.

Тепло в палатке. Кот Фугас к печи жмется — пахнет паленым котом. Берцы с улицы оттаивают — юфтью сырой так по носу и шибает. Привык Иван, и другие привыкли.

Колек, Витьков брат, вернулся на контракт. Колек — во главе стола, остальные расселись с обеих рук. Трет Колек умные темы — серьезный он мужик. Витек у себя в углу читает письмо из дома.

Отлежался Колек, и с виду ничего себе. Иван слушает. Подумал, что Колек еще больше посерьезнел. Ухмыльнулся про себя Иван: «Вот как бывает — один на „ха-ха“, другой на „умняк“. Как с травы».

И вдруг…

— Паренек чудной со мной лежал, — говорит Колек. — Все про Толстого рассуждал, про князей. Серьезный паренек. Правильный. Он про женщин красиво говорил, про вечный двигатель… Только я с ним в одном не согласен был. Он говорил, что народ, то есть мы с тобой, Мишаня, виноваты в том, что много нас на земле. Поэтому и происходят войны на земле. Расплодились потому что мы… А сам без ног. Ноги ему уже в госпитале отчикали. Осколками все кости перебило. Он мне берцы подарил, говорит еще с первой войны, трофейные.

Не-ет, год нынче не простой наступает, знаковый год!

Так и подумал Иван.

— Дай-ка, Колек, посмотреть берцы, — говорит Иван.

Поднял Колек ногу.

— Ну-ка, снимай.

— Да ты чего? — Колек не понимает, чего это Буча взвился так: забегал по палатке, бушлат на себя тянет.

— Снимай, снимай, говорю. Не бывает, значит, исключений, не бывает.

Он бежал на задний двор.

Перескочил через Серегу. Тот у бэтера копается; ахнул от неожиданности. Мимо машин в автопарке, караулку обежал Иван. И встал перед колючей проволокой. Дальше чужая территория — промка дальше, руины и помойка. Не думая больше и не сомневаясь, Иван размахнулся и что есть силы швырнул берцы за колючку.

— Пропади ты пропадом!

Повернулся Иван и зашагал бодро, но остановился и полез за пазуху. Утро разгулялось, солнце выползло из-за снежных развалин. Иван щурится на солнце… Когда еще в штабе был, передали ему письмо. Глянул на конверт — от матери, только почерк материн вроде ровнее стал. На обратном адресе: Степное, улица их.

Теперь видит Иван, что не знакомый ему почерк. Развернул письмо, стал читать.

Прочитал залпом…

Серега Красивый Бэтер к нему сзади — закурить дай, братуха. Не слышит Иван. Серега его тянет за рукав. Иван ошалело глядит.

— Серый, дело такое… мама дорогая… Серый! — хватанул с брони снежка, кинул себе в лицо. Серега смотрит, вроде не пьяный Иван. А как пьяный. — Шурка это пишет… моя! Понял? Слушай…

Стал Иван читать вслух:

— «Дорогой Ваня, я боялась тебе писать, но все время думала о том, что не дело так, как вышло у нас с тобою. Нельзя так все оставлять… — Иван перескочил по строчкам, нашел нужное место: — В феврале родился у меня сын. И никто не знает, Ваня, кроме меня, что не мужнин он, а твой…» — Иван на этом месте, палец поднял, потряс перед Серегиным кривым носом. — Понял ты, душа керосиновая? Понял?! Мо-ой!! Дальше, дальше…

Иван зашебуршал листками, нашел и ткнул в нужное место пальцем.

— Вот, Серый, главное… «А назвала я сына Георгием…» Жоркой, понял?! Жор-кой!!

Иван жадно глотнул морозного воздуха, выдохнул легко.

Синдром Корсакова

Психиатрическая трагедия

Книга вторая

— Не-а, Серый, ничего-то ты, брат, не понял…

Февраль 2003 — сентябрь 2007 года.

Грозный — Москва — Коломна (д. Белые Колодези).

Наиболее тяжелое проявление синдрома Корсакова — неспособность запоминать, хранить и воспроизводить новую информацию. Заболевание обычно проявляется у хронических алкоголиков. У больного не нарушены сознание и мотивации, но он не может вспомнить, что было только что на обед или что происходило несколько часов назад. Большинство больных глубоко дезориентированы, апатичны, не способны к сосредоточению… Без лечения может развиться кома и наступить смерть.

Из медицинских справочников.

В последние дни весны две тысячи второго Вязенкин познакомился с Доктором.

Доктор пережил два инсульта и инфаркт; он трогает холодными пальцами белую руку; нащупал на сгибе жилку.

— Поработай кистью. Революционная ситуация назрела… Куда делась старая добрая наркология?.. Спирт?.. Несомненно, гонят из угля. Россия катится в пропасть… Теперь ложись и зажми кулак.

Кушетка сына Доктора. В комнате много книг, на стенах — плакаты, электронные монстры из компов. Вязенкин медленно опускается на спину, руки — вдоль. Доктор помедлил, примеряясь, и в какой-то момент, когда Вязенкин закрыл глаза, с силой ввел иглу в вену.

Пришла боль.

— Больно? — спросил Доктор.

— Нет, ерунда, чуть-чуть.

Екает сердце. Вязенкину кажется, что Доктор умрет раньше его: у Доктора шрам на сердце и кривится рот. Доктор монотонен.

— Двухкомпонентные антабусы. Препарат достать теперь стало трудно. Только старые связи, только… Советская методика. Куда катится Россия? Алкоголь — несомненно яд. Но яд вдвойне…

Капельница отсчитывает капли по одной — кап, кап.

Доктор кольнул шприцем сквозь пластиковую трубку, внутрь Вязенкина полилось тепло. Тепло расходилось волнами: от затылка к переносице, от груди к животу. Внизу живота загорелось. Вязенкин подумал, чтобы сказать об этом доктору.

— Горячо? — сам спросил Доктор.

— Да.

— Только страх может остановить желание!

Доктор монотонен, как полет из Пятигорска в Москву и ожидание стеклянных дверей аэропорта. Вязенкин видит в стеклянных дверях отражение толпы. В толпе — он. Он идет по мраморным полам, перед ним катятся чемоданы, лыжи, кофры, баулы, тюки. Слева пьют кофе отлетающие. Справа шагают парами менты. Шныряют таксисты. Он посреди зала.

— Если первый препарат только создает иллюзию пресыщения алкоголя в крови, то второй, как мы понимаем, и есть тот стопор, страх.

Доктор выглядит усталым.

— И на сколько, доктор?

— Через восемь месяцев препарат растворится в тканях твоего организма.

Часть первая. Про то, как бывает опасно вглядываться в детали

В своем ненасытном стремлении причинять боль друг другу люди прибегают и к пулям и к словам, причем на одну пулю приходится миллион слов, ибо слова в еще большей степени, чем пули, позволяют им сочетать предельную враждебность с предельной трусостью.

Эрик Бентли, «Жизнь драмы»

Была середина марта.

Две тысячи второй тлел: залитые пожарной пеной потухли нефтяные факелы — сошли с неба тяжелые дымы; хищные остроклювые птицы слетели с гор — рассевшись идолами на телеграфных столбах и оживших тополях вдоль дорог, высматривали добычу.

Вспученный весенним паводком грохочет по каменному руслу Аргун.

К предгорьям от Грозного шла колонна. Сразу за блокпостом у мосточка головная машина встала. С брони «бардака» скакнул коренастый военный в шлеме и черной маске, поднял к черному лицу рацию.

— Полсотни второй, мы на подходе.

Военный привычным движением потянул с подбородка на лоб маску — неестественно забелели гладкие щеки, забелело его лицо. Он прищурился, потер двумя пальцами ямку под губой, словно проверял, чисто ли выбрит сегодня. Солнце лениво выкатывалось из-за гор, утренняя синь мягкими полутенями очертила вокруг глаз.

Вдруг он обернулся и стал всматриваться в близкий горизонт. Над белыми пенными бурунами, как будто вынырнув из-под воды, показались один за другим пара вертолетов.

Чиркнуло и зашелестело в рации:

— Видим вас, заходим по руслу.

С ревом прошли над головами горбатые «двадцатьчетверки». Сорвались со столбов и, длинно раскинув крылья, полетели сквозь синь обратно в горы остроклювые идолы. Захлебнулся под винтами вертолетов пенный Аргун.

Скривился в злой усмешке военный, потянул маску на глаза, одним махом взобрался на броню, скомандовал водителю в люк:

— Лодочник, катишь до первых дворов. Там стоишь, не глушишь.

…Крупномасштабная спецоперация началась в восемь с минутами. Обложив село плотно с трех сторон, выставив броневой заслон на дорогах, военные и «спецы» блокировали обозначенные операми адреса. Вертолеты кружили у южных окраин; дальше, через широкое поле, начинались предгорья — поросшие лесом пологие холмы.

Здесь и завязался бой.

В «адресе» — в большом каменном доме засели боевики. Дом методично расстреливали из башенных пулеметов. Изредка раздавались ответные очереди. Тут же в оконные проемы летели трассеры — пули и гранаты из подствольников укладывали боевиков на пол.

Они не должны были сдаваться — так не по правилам, они должны были умереть — как воины. Но сдались… Их насчитали восемь. Они не носили трусов и не брили бороды. Они выстроились в ряд у кирпичной стены, угрюмо опустив головы; картинно возле их ног было разложено оружие: автоматы, пулеметы, патроны в лентах и россыпью. «Тяжелые», люди без лиц — в шлемах и масках, стояли поодаль группами. Двое с автоматами наизготовку — подле пленных с обеих сторон шеренги.

Минут через тридцать, как затихли последние выстрелы, на поле у южных окраин приземлился вертолет. «Восьмерка» еще не заглушила турбин, а по трапу уже начали спускаться люди в отглаженных камуфляжах, журналисты с камерами. Первым, придерживая кепку за козырек, сошел командующий. Ему доложили. Он приблизился к пленным. Прошелся вдоль шеренги. Будто уяснив, что должно, генерал потерял интерес к бородачам и отошел в сторону. Его окружили офицеры, среди них оказался тот военный с ямочкой на подбородке.

— Потери есть? — спросил генерал.

— Один раненый легкий, — голос резкий, будто свистящий.

Генерал обернулся. Перед ним расступились.

— Где журналисты? Макогонов?..

— Я, товарищ генерал.

Выправка у коренастого военного была безупречной; он поджал губы, вытянул в нитку, ямочка на подбородке стала как будто глубже.

Командующий помедлил, словно высматривал что на лице офицера.

— Раненого отправил? Моим бортом можешь.

— Поцарапало. С нами поедет, тащгенерал.

Генерал снова окинул взглядом офицера с головы до ног, будто желая спросить этого человека о чем-то только им двоим известном, будто увериться хотел, что нет и не будет ошибки и просчета. Были вокруг и старшие офицеры, офицеры штаба. Но обратился генерал именно к Макогонову.

— Майор, покажи корреспондентам что и как, только быстро.

Макогонов крутанулся на месте, врыв берцы в мягкую землю. Задержался на секунду.

— Виноват, товарищ генерал. Подполковник со вчерашнего дня.

Генерал кивнул. Мало кто заметил легкую улыбку на его лице, может, кто и заметил из штабных, но приняли за усмешку. И ладно так.

Подполковник распорядился.

Операторы, ребята бывалые, уперлись в треноги и водят камерами.

Корреспонденты командующему заглядывают под козырек, строчат в тетрадках.

Командующему сказать надо — интервью дать на камеру. Он козырек выровнял, но глаза все в тени. Операторы: «С другой бы точки, товарищ командующий!»

Журналист на войне — объект стратегический. Его нужно использовать умно.

Об этом в военных академиях не преподают. Но генерал на то и звезды носит на плечах плетеные: генерал на современной войне — политик, психолог и стратег. Он может такое резюме завернуть, — что милости просим, господа правозащитники, гляньте, как у нас соблюдаются права комбатантов — боевиков и бандитов по-нашему!

Журналист тоже не дурак, его дело — сторона.

Стукаются противники: военные-федералы за государевы интересы, другие «акбары» кричат, бородами трясут: «Мы-де, сепаратисты, чуть не конкистадоры — и трусов не носим за правоверную идею». Журналист по обе стороны водит камерой, дело свое делает, как написано в учебниках журфака: держится середины — не подкопаешься.

Комбатанты журналиста стрелять не станут, стратегия у комбатантов шкурная.

Чего ж так?

Да вот же они, шеренгой выстроились вдоль стены. Пуля ведь по ним плачет, ствол автоматный дрожит от нетерпежа. Журналист комбатанту — как женевская конвенция — вся ее милосердная суть: «Нельзя над пленными глумиться!» Сразу не добили, лица грустные камерами засняли? Нельзя теперь в расход…

Макогонов губы кусает: ведь командующий далеко не глупый человек и родину любит, а то бы до генерала не дослужился. На кой бес ему эти бородачи? Его бойцы, Савва вон с Тимохой, аж слюни пускают. Только дай команду — на ремни распустят.

Но генерал думает о стратегии.

— В ходе многоплановой спецоперации сегодня была обезврежена банда… уничтожен полевой командир… Днем раньше в одной из горных комендатур задержаны боевики, маскировавшиеся под сотрудников районной милиции. По их наводкам бандиты организовывали и совершали теракты, в частности, подрыв автомобиля УАЗ с военнослужащими Министерства обороны. Могу уверенно заявить, что по бандитскому подполью южного района республики нанесет сильнейший удар.

Красиво говорит генерал, но корреспонденты ждут главного — а пленные, с ними что?

— Сдавшиеся боевики предстанут перед судом Российской Федерации.

Горят щеки у Макогонова, потеет лоб под маской.

Сержант Тимоха шепчет командиру:

— Генерал улетит, мы их в дом, термобар в окно.

— Где Лодочник? Пусть заводится.

— Лодочник два ствола трофейных… Так я скажу про термобар?

Белеют щеки у Макогонова.

После интервью генерал спросил журналистов: «Когда покажут. Сегодня?..»

«Восьмерка» раскрутила винты. Тройка вертолетов — боевые Ми-24 в прикрытии — уходили, заваливаясь на правые борта.

Горы млеют. Пожар на солнце — это к теплу. Плачут ледники, стонет переполненный до краев Аргун. Накидало камней по руслу, натащило валунов. Широк теперь Аргун. В ледяной воде до глуби не добраться, воды не натаскать — сгинешь. Сожрет храбреца стремниной, изорвет об острые камни.

Черным флагом взвился пожар…

По-вдоль русла уходила военная колонна. У мосточка, где ментовской блокпост за крученой колючкой, притормозил «бардак». Подполковник обернулся назад, поправил поролоновую седушку, натянул маску на лицо. Холодная броня у бэтера: на железе не насидишься — задница обрастет волдырями.

— Лодочник, гони, — сказал полковник.

Лодочник кашлянул, промычал в ответ, увернувшись от командирского берца. Рванул с места. Скоро колонна ушла совсем.

Дымит над селом, гарь в горы тянет. Оттуда, с гор, хорошо видно, как полыхает на южных окраинах.

* * *

Белая стена вызывает уныние. Желтая — прогрессирующую шизофрению.

В приличных домах на стены вешают картины и часы с боем.

Если нет настенных часов, то можно прилепить на скотче календарь с грудью и бикини.

Время — это единица измерения. В домах, где картины, всегда тикают ходики с кукушкой. На бело-желтой стене календарь исчеркан крестами; крестик в квадратике с циферкой — это день — единица времени.

Вязенкин лежит на кровати и смотрит в потолок. Стукнула дверь. Вязенкин закатил глаза под лоб. Хлюпнуло носом… Пестиков, пошатываясь, дошел до середины вагончика, холодной жилой комнаты с монотонными обоями. Его кровать в торце. Он сел на пружины и хрюкнул. Получилось громко.

— Пест, не хлюпай. Который час?

Пестиков задрал свитер до локтя, часов на запястье не было.

— Среда.

— Тогда поставь крест и за завтра.

— За четверг? — болезненно переспросил Пестиков.

Вязенкин сел и пошевелил голыми пальцами ног, лениво глянул на календарь.

Форма груди почти идеальная, еще розовое с кружевами. Все-таки лучше, когда с кружевами и непрозрачно. Полуобнаженная брюнетка прижимает к кружевам комплект постельного белья: пухлые губы невинны, глаза полуприкрыты. Горничная смотрит себе под ноги — под ее ногами календарь.

Календарь прилеплен скотчем над кроватью Пестикова.

Вязенкин мерзнет в холодном вагончике, часами смотрит на календарь и горничную в бикини: портрет с простынями олицетворят собой расчетный час в гостиничном номере. Четверг хорош тем, что, когда он пройдет, останется ровно неделя до конца командировки. Пестиков не носил ручных часов, но даже если бы и носил, это ничего в их жизни не изменило бы. Четверг наступит только завтра.

— Я в операторский отдел звонил. Завтра смена летит в Афганистан, — проговорил Пестиков. Он не энтузиаст сегодня.

Сегодня они проснулись поздно — им стучали в окно робко, но настойчиво. От стука и проснулись. Но Пестиков не встал, встал Вязенкин, распахнул окно. Бедного вида человек в традиционной кавказской шляпе просил поехать с ним — на Хмельницкого мины из минометов попали в дом. «Жертвы есть?» — спросил Вязенкин. «Есть», — жалобно сказал человек.

Поехал один Пестиков.

Потом тарахтел дизелек. Картинка с женщиной, разорванной осколками от лица до живота, блуждала над Атлантикой. Ленок, опытный редактор, принимала картинку. «Боже мой, боже мой!» — печалилась Ленок. Ленок торопилась: уже нервничают инженеры, которые в Афганистане, их время подходит занимать спутник — на очереди перегон из Афганистана: американские солдаты сражаются с талибами.

Пестиков выводит крестики на календаре.

— Надо менять поляну. В Афганистан надо ехать, там командировочные в баксах.

— У меня загранпаспорта не было, а то б поехал, — равнодушно ответил Вязенкин.

— Сделал бы.

— Три дня всего было. Не успел.

Пестиков поставил крест на четверг, слез с кровати и бестолково заходил по комнатке туда-сюда.

— Командировочных знаешь сколько? — с обидой сказал Пестиков. — Я бы успел.

Вязенкин не хотел думать об этом.

С месяц назад главный продюсер их «Независимой» телекомпании Петр Петров, человек с большим прошлым и умными глазами, поймал его в коридоре Останкино: «Настал, Вязенкин, твой звездный час. Летишь в Афганистан. Давай загранпаспорт».

Может, и успел бы за три дня. Жужжит теперь Пестиков — а толку?

— Пест, зря четверг замарал.

Вязенкину показалось, что брюнетка-горничная расстроена не меньше Пестикова. Еще эти розовые кружева… Еще целая неделя!

— Я ему говорю, что в этот раз не успею, а он — ну, лети тогда в свою Чечню.

— И полетел.

— И полетел… Пест, ты смотрел дневной выпуск? Госканал заснял пленных боевиков и командующего. Ленок даже не звонит.

— Им проще в Мофкве перекупить картинку, чем нам здесь. Офисиос, — равнодушно шепелявит Пестиков.

Этой ночью на рассвете Вязенкин говорил с Верховным.

Ему всегда казалось, что зала для награждений должна быть огромна — с лестницей и колоннами из Дома союзов. Но в Ленинской комендатуре места приличней лавки под каштаном не нашлось. Рассвет был голубым. За спиной Верховного стоял комендант Удав-Колмогоров и держал в обеих руках по огромному флагу: наш — трехцветный и их — зеленый. Верховный, словно с портрета сошел: чистый лицом — морщинки фотошопом заретушированы. Красивый. Непьющий. Вязенкину не хотелось плохо думать о Верховном, и он сделал лицо патриотическое, как у Колмогорова. Верховному подали красную коробочку, он раскрыл ее и достал медаль. И вот уже видит Вязенкин, что медаль прикреплена к его груди. Но неловко насадил иглу Верховный — колет, щиплет, жжет нестерпимо! Терпит Вязенкин, знает, что сейчас именно и должен Верховный сказать главное. Но Верховный молчит… И тогда Колмогоров вздохнул облегченно, прислонил флаги к стенке, а портрет повесил между ними посредине; сел за стол и сказал устало: «Гри-иня, денег не жди. Медаль дали, но об этом тоже никому не говори. Ведь вы же здесь занимались уничтожением целого народа, из-за вас пропадали люди. Геноцид развели! Мировое сообщество не может допустить, чтобы… чтобы…»

Ужасно кольнуло в груди. Вязенкин, очнувшись от сна, глянул себе на грудь, потрогал красную кожу. Натер, вот оно что! Был розовый рассвет. За окном слышались голоса. Начинался еще один день их командированной жизни.

Когда под свист трассеров и рев пьяных солдатских глоток наступал две тысячи второй, Вязенкин лежал один в холодном вагоне, закрывшись с головою одеялом, пытался заснуть. За два часа до нулей Пестиков ушел к саперам. Пестиков звал его с собой, шепелявил и обижался. Ушел один. Они, корреспонденты, привезли из Москвы елку, черноголовскую водку и кепки с логотипом их телекомпании. В саперной палатке нарядили Пестикова снегурочкой: медсестра Ксюха мазала по Пестиковым простуженным волдыристым губам малиновой помадкой. Конечно, понимал Вязенкин, год наступит и ничем не помешать ходу времени, но пусть этот год тогда наступает без него… Били куранты, грохотали автоматы. Вязенкин ежился под тонким одеялом, дрожал от ненависти и жалости к самому себе. Это был его протест перед неумолимо надвигающейся действительностью.

Второго января утром они вышли с саперами в город. Неестественно веселый Буча напялил на макушку парик с косой, размахивая винтовкой, кричал, что год наступает знаковый. По броне бэтера разлилось холодное пиво. Пестиков снимал пустые безлюдные улицы и свежих после пива саперов. Редактор Ленок воткнула их сюжет в вечерний выпуск хилого новогоднего эфира. Главному редактору, милой — очень милой даме, понравился солдат с белой снегуркиной косой и винтовкой на плече. «Следите за событиями, — по телефону сказала Вязенкину милая дама. — Мы делаем новости, это наша профессия. Не забывайте об этом, милый Гриша! Пока, пока».

Год две тысячи второй, как высосанная банка сгущенки, выдавал по капле последние рейтинги — тема Кавказа отмирала. Кавказ опостылел всей стране. Кавказ ассимилировал в столицах. Европа страдала по Кавказу. Новые лидеры Кавказа не брили бороды, но облачались в костюмы и учились говорить умно и по-русски. Европа плакала от умиления, не понимая ни слова. Все чаще среди журналистов слышались слова «официоз», «пресс-служба правительства». Мирная жизнь неотвратимо надвигалась. Но до того момента, когда на всякую объективную информацию с Кавказа будет наложено вето, оставалось чуть больше двух лет. Знать этого Вязенкин не мог, но предчувствовал — предчувствуя, начинал метаться. Клетка была заперта только с одной стороны, но Вязенкин почему-то не хотел или не мог обернуться. Он гнул железные прутья. Новые смены счастливых корреспондентов летели в Афганистан — там стремительно росли рейтинги и зарплаты. В ночь с две тысячи первого на второй Вязенкин машинально возненавидел Кавказ.

С каждой командировкой работы становилось меньше.

Пили больше.

Вчера у них в вагончике допоздна просидели саперы. Вязенкин привез пачку фотографий, безжалостно раздал. Групповой портрет распечатал на весь взвод. Дома он купил рамку, вставил портрет под стекло и поставил перед собой на стол. Долго разглядывал лица. Протер стекло салфеткой, закурил сигарету одну, другую. Потом, выдвинув со злостью ящик стола, бережно уложил туда рамку и задвинул крышку.

Пестиков, расставив кресты на календаре, все ходил по вагону. Он подошел к столу и нажал кнопку на магнитофоне. Заиграла музыка — «Отель „Калифорния“», «Иглс».

— Пест, достала твоя «Калифорния»! Нет выхода, только вход. — Вязенкин болезненно поморщился. Дневное пиво пошло не впрок. Надо было завязывать. — Знаю, все знаю, Пест, завязывать надо бухать. Давай хоть какую-нибудь шнягу снимем, что-нибудь про мирную жизнь, восстановление.

— Это не выход, Гриня. В Афган надо.

— Да провались ты…

Пестиков неловко повернулся — посыпались кассеты со стола. Вязенкин подскочил на босых мысках, грохнул кулаком по «Калифорнии». Магнитофон пластмассово хрустнул. Хотелось еще наговорить гадостей Пестикову. Вдруг заметил на столе фотографию, взял.

— Слышь, Пест, глянь. Костян.

Пестиков бросил кассеты, и торжественно хлюпнул носом.

Они молча стояли посреди холодного вагона. Вязенкин держал в руке снимок, на котором был еще живой саперный старшина Костя Романченко.

Хотелось водки.

Пестиков налил. Выпили. Фотографию прислонили к магнитофону.

— Костян был правильный мужик.

— Правильный… Пест, я тебе не говорил?.. Мне письмо пришло. Сразу после новогодней командировки и получил. Знаешь от кого? От матери Кольки и Витька. Витек какой?.. Ну, ты даешь! «Тэ семьдесят два» который. Колек, брат его, до Кости рулил во взводе. Говорят, свихнулся в госпитале.

Пестиков от водки размяк, поплыл глазами.

— Пест, не хлюпай. Хочешь, письмо прочитаю? Не все — кусок один.

Пестиков привалился к обоям, где календарь с горничной — уронил руки на грязную простыню и стал жалким, бедным. Вязенкин с болью посмотрел на пухлогубую бесстыжую горничную. Потом он достал письмо, хлебнул водки и с молчаливого согласия Пестикова стал читать, сразу найдя нужный кусок:

— «Детки мои пришли домой раненые, привезли справки о коммунальных льготах. Очень Вас прошу, помогите через военную комендатуру Москвы: походатайствуйте о действительных льготах моим сыновьям Николаю и Виктору и вышлите, пожалуйста, заказным письмом этот важнейший документ, так как я тут у себя ничего, никаких льгот не могу добиться! Очень прошу Вас и надеюсь только на Вас и жду положительного ответа…»

Вязенкин не стал дочитывать, сложил письмо аккуратно и убрал.

— Пест, а знаешь, как ее зовут? Августа Андреевна. Пест, она думала, что я пойду и смогу чего-то добиться. Она верила в меня, и сейчас, наверное, ждет.

— Ходил? — будто машинально спросил Пестиков.

— Никуда я не ходил, — злится Вязенкин, потом свирепеет: — Кому они, эти Кольки с Витьками!.. Не ходил я, даже не дернулся. Давай Костяна помянем.

Вечером после выпуска звонила Ленок.

Вязенкин мямлил, что событий нет, а то, что их не берут на официальные съемки, так об этом в редакции все знают. И главный редактор тоже. Планы на завтра? Да нет никаких планов. Новости… Новости наша профессия, вспомнил Вязенкин. И сказал — будут новости, будут планы.

Ленок обиженно пискнула «пока».

Они спорили и ругались. Вязенкин кричал, что нужно сорвать и выбросить к свиньям шалаву горничную. Пестиков же не соглашался с ним.

— Гри-иня! Костян бы не обиделся. Пусть он над твоей кроватью и висит, а календарь над моей.

Они стали пристраивать Костю на бело-желтые обои. Пестиков держал. Вязенкин клеил. Потом прямо на обоях подписал жирным синим фломастером: «Старшина Константин Романченко погиб в Грозном первого декабря две тысячи первого года, подорвался на радиоуправляемом фугасе». Получилось немного вкривь.

— Криво же, — обиделся Пестиков.

— Пест, мне старлей Каргулов звонил. Тебе привет. Забыл сказать.

— Отмазался от психушки?

— До этого не дошло.

Стал рассказывать Вязенкин, что попал старлей Каргулов в военно-морской госпиталь в Калининграде. Родители его там проживали. Врачи были в шоке — шесть контузий! Моряки с цивильными гастритами, чистая лужайка в госпитальном дворе, ленивая корова бродит по опавшей листве, и фраза из интервью лечащего врача: «вселенский дурдом». «П-привык я уже, — скрипел в камеру сморщенный Каргулов. — Уже никаких сантиментов даже не возникает. Погиб парень… п-посидели, помянули, дальше пошли. Не забываем, конечно, но уже как-то ни д-дрожи, ничего… ни кровь не пугает, ни внутренности, валяющиеся по земле. Можно сказать, п-психика уже тово… д-двинутая». Психанул Каргулов от такого «вселенского дурдома». Потом психанул на лечащего доктора. Доктор ему пригрозил, что будешь хулиганить, отправим в неврологию! «Ж-жопа мне, — подумал Каргулов, — дожил до психушки». И позвонил Вязенкину. Когда приехали корреспонденты из Москвы, во всех палатах помыли полы и поменяли матрацы. Как уехали корреспонденты, стали лечить Каргулова особенно качественно. Во время съемок ездили на море. Кипела Балтика. Каргулов читал стихи. Фотографировались на Куршской косе с его женой.

Дверь громыхнула.

В вагончик ввалились люди с автоматами; последним вошел коренастый военный с ямочкой на подбородке. Вязенкин узнал начальника ленинской разведки Василия Макогонова. Макогонов с порога вопрос:

— Телепузы, знаете, какая самая заветная мечта у сапера?

Вязенкин пожал плечами. Макогонов вытянул указательный палец.

— Самая заветная мечта у сапера — взорвать большой железнодорожный мост.

Тишина в вагоне. Макогонов двигает к себе стул; за его спиной разведчики: Тимоха, узкоглазый калмык Савва, добряк Паша Аликбаров.

— Телепузы, позвонить можно? Жену хочу порадовать очередным воинским званием.

Про Макогонова говорили в комендатуре, оглядываясь с опаской по сторонам, или вообще не говорили.

После новогодних и Рождества поменялся почти весь офицерский состав Ленинки. Последним убыл Полежаев. Каргулов так и не приехал: после госпиталя взял положенный отпуск: ждал капитанские погоны и назначения на новое место службы. Менялись два капитана — минометчик и радист. Пили они, может, неделю, но точно, что начали до Нового года. Макогонов и сцепился с одним прямо у каштана перед штабом: двинул радисту в ухо без лишних слов. Второй кинулся. Макогонов и его приложил. Скользко под каштаном, — не удержался Макогонов и грохнулся затылком о льдину. Полежаев в разуме был, бросился разнимать, растаскивать. Макогонов очухался через пять минут, а капитанов уж след простыл. Разведка рассыпалась по плацу, стволами жестко водят; не лица — рожи; биться хотят за своего начальника. Духанин спрятал капитанов в штабе, охрану приставил. Скрипел зубами Макогонов — но стерпел. Обиду затаил. Ему по традиции в разведку сдавали залетчиков на перевоспитание. Выходили от Макогонова святыми, покаявшимися и очистившимися: без зубов и с переломанными ребрами. Страшным словом «разведка» успокаивали теперь самых отъявленных и невоспитуемых.

Откуда пришел Макогонов, в комендатуре только догадывались. Молчали. О себе Макагонов не рассказывал.

Познакомились они перед Новым годом. Знаковый, знаковый наступал год…

Вязенкин снимал репортаж к годовщине первого штурма Грозного, для сюжета нужны были «герои». Макогонов согласился сразу. Это Вязенкина и напугало. Как-то не укладывалось в традиционном сознании военного корреспондента: не нужно было упрашивать, уламывать, поить, пугать пресс-службой. Сам вызвался без лишних проволочек: «Да, я воевал в первую кампанию, поехали, расскажу».

Вязенкин испугался и не поехал.

Поехал Пестиков.

Вязенкин думал, что если Пестиков не вернется, ему из Москвы пришлют нового оператора… Но что может случиться? А вдруг Макогонов специально выманивает корреспондентов самой скандальной телекомпании — чтобы проучить, чтоб другим неповадно было?

Все-таки желтая стена опасна для нездорового, слабохарактерного рассудка.

Пестиков принес телефон, развернул антенну. Спутник долго не ловился: в телефоне пикало и стонало.

— Шторм над Атлантикой, — резюмировал Пестиков.

Послышался наконец длинный гудок.

— О, есть контакт.

Макогонов психолог. Он тогда прочувствовал, что трусоват корреспондентик. Решил из Вязенкина «вынуть душу». Заявился как-то ночью с оружием: «Пойдешь с нами в ночной поиск по городу?» Куда было деваться Вязенкину. Он пошел. Ему дали пистолет, определили место в хвосте колонны. Замыкал Паша Аликбаров. «Не ссы, корреспондент, — успокаивал Паша, — если сам не успеешь застрелиться, я тебе помогу». Тому, кто не ездил ночью по Грозному на броне, было не понять Вязенкина: он пел «Прощайте, скалистые горы», вцепившись в холодное дрожащее железо БРДМа, «бардака» на военном сленге. Он бежал, срывая дыхание, стараясь попасть след в след: чуть не свалился — отбил большой палец ноги о вывернутый рельс. Отдышался у Дома пионеров. В развалинах снимал на мини-камеру снайпера Савву. Когда уходили, Паша Аликбаров из РПГ-7 выстрелил на северо-запад в сторону Старого рынка.

Макогонов дозвонился и говорил теперь с женой.

— Ну, все, все, лапуля. Деньги вышлю. В отпуск? Сообщу. Все, хоп, пока, — и хлопнул трубкой о телефон.

Пестиков чуть не застонал, слюной поперхнулся.

— Вася, е-мое, телефон же на меня записан!

Макогонов теперь хозяйничает в вагончике: чайник воткнул в розетку. На столе — колбаса, водка. Макогонов по-домашнему расселся, резанул толсто от каталки. Вязенкин хлеба достал; ухмыляется про себя: чего-чего, а голодными разведка не останется.

— Анекдот знаете? Из жизни, — говорит Макогонов. — Возвращается с боевого выхода майор. Устал, выпить хотелось, а тут ваши корреспонденты появились. У них телефон спутниковый. Дай позвонить?.. Набрал майор номер. Слышит — жена. Телефоны ваши — как из унитаза голос, задержка две секунды и слова тянуться. Не узнать с первого раза, кто звонит. Он жене: «Маша, это ж я, Коля». А она ему: «Ах-ах-ах! Коля ты? Приходи скорее, мой-то дурак в Чечню уехал». Майор шваркнул об стенку телефоном.

Вязенкин слышал эту байку раза три, но для приличия улыбнулся.

— Смешно.

Все военные байки рождались из жизни.

С саперами Вязенкину было проще. Строг Макогонов: не курит; перечитывает регулярно военный устав. Саперов ленинских не терпит, говорит, что они все рвань и пьянь.

Вязенкин душой болел за саперов. А разведка?.. Жлобье неотесанное, бандиты натуральные. Один Тимоха чего стоит: шрам над бровью, шея бычья, щеки рябые, в оспинах; взгляд такой, будто примеряется коронку золотую у тебя на ходу сорвать. Или Савва, к примеру. Глаза у Саввы — нитки. Савва — снайпер, калмык — загадка природы. Паша Аликбаров. Паша есть непревзойденный пулеметчик. Паша тяжеленный «пэка» с лентами одной рукой держит.

Серьезные они ребята — солдаты первый сорт.

И командир…

Вязенкин с Макогоновым вышли из вагона.

Напротив вагончика «Независимой» весной появились корпункты других телекомпаний. Выложенный бетонными плитами пустырь обрастал домиками, вагончиками; у вагонных дверей валялись пластиковые стаканчики, сырные корки, обертки от сникерса, горы окурков и пустые бутылки из-под алкоголя.

Стемнело.

Вязенкин закурил.

В сумерках пошел туда-сюда народ. Прокурорские возвращались к себе, — их городок был в двадцати шагах на юг. Молчаливые бородачи с оружием — охрана новой власти — прошли к себе на восток в отстегнутую от поезда ростовскую плацкарту. Бородачи на Макогонова скосились недобро. Макогонов ноль внимания в ответ. В десяти шагах на запад питерская телебригада — Мартыны, врубив на полную магнитофон, стали снимать собственные пьяные портреты. Ярко горели софиты… Северная сторона просматривалась далеко — метров на триста в заколюченную и заминированную промзону. Еще дальше было КП, ворота и охрана правительственного комплекса.

Мартыны, расстегнув ширинки, трясли хозяйствами перед камерой и гогочущим оператором. Ревел в магнитофоне Шнуров:

— «Главное в жизни не стать пидарасом!»

И Мартыны в один голос на повторе куплета:

— Не ста-а-ать пидарас-сом!

Где-то за прокурорскими вагонами щелкнул одиночный, за ним длинная очередь. И понеслось. Мартыны на выстрелы — тьфу.

Макогонов поговорил по рации. Оказалось, обстреливают «Скалу», пост на крыше Дома печати.

В дверном проеме показался Тимоха.

— Тимофеев, закругляйтесь.

— Савва, тормоз. Пока номер нашел, бестолочь, чурбан.

Чудной человек Макогонов — с виду злой, опасный, — губы поджимает. А ямочка на подбородке не злая. Обманная ямочка. Вязенкин все мучался — чего ж хотел спросить у Макогонова и не спросил? Вспомнил вдруг.

— Василь Николаич, хотел уточнить про пленных… Госканал показал вчера в новостях командующего и пленных человек восемь бородачей.

— И что?

— Да интересно, что с ними сделали, когда уехал командующий?

— В Чернокозово в тюрьму повезли.

— Я подумал, что их того — в расход. Вахабы ведь.

Макогонов как-то странно повел шеей. Вязенкин не мог разглядеть в темноте выражения его лица. Макогонов засопел недовольно.

— Баловство тут у вас. За телефон спасибо.

Спустя год Вязенкин еще не задумывался… то есть он совсем не думал: он не мог и не хотел рассуждать разумно, чтобы поступать целесообразно.

Отчего жил Вязенкин так легкомысленно?

Была ли логика?

Тогда в марте — апреле две тысячи первого случилась его первая командировка. Да, он думал про фотографию. Еще он думал про человечество и телевидение. Он жил на краю Ботанического сада; с балкона была хорошо видна Останкинская телебашня. Рыжее солнце на закате красило полбашни в оранжевое. Вязенкин думал — что нет на свете ничего лучше великого чуда телевидения, такого же всепроникающего, поражающего своей искренностью и чистотой, как солнце. Человечество же посылало его на войну. Конечно, все было гораздо проще: в командировочном отделе подготовили документы, главный редактор, милая — очень милая дама, их подписала. В кассе выдали деньги. Матерый корреспондентище с небритым имиджем на щеках что-то посоветовал. Вязенкин не мог вспомнить, что ему советовали. И все-таки человечество! Именно, именно!.. Вязенкин ликовал: грядут события, в которых он станет участвовать и наверняка совершит что-нибудь смелое, героическое, грохочущее на весь мир, на все человечество. Он станет знаменитым. Или погибнет… Нет, погибнуть нельзя, — он же красивый, молодой, перспективный! Его любят, ему говорят: «Привет, привет! Все супер»! Ему часто улыбается главный редактор, милая — очень милая дама.

Потом он увидел смерть, смерть чужих незнакомых ему людей, и смерть не испугала его. Но удивила своей простотой и одновременно какой-то завораживающей силой. Смерть привлекала новизной ощущений, — и не жалость к убитым испытывал он, а лишь свою причастность к происходящему. Он крепок, он силен, его не мутит от вида мертвых людей, значит, он может — способен выдержать самое страшное, ужасное и непереносимое. Он — мужчина. И он гордился собой… Но однажды его поразили глаза солдата: зеленые — но черные и пустые, живые — но недвижимые, отрешенные от тех принципов и ценностей, к которым привык он сам и все люди, окружавшие его в жизни. В той жизни, где есть уютный дом, в розовых кружевах женщина, реклама пива, карьера и стабильная жизнеутверждающая зарплата. Солдат говорил, но глаза его были безмолвны, словно истекли они до времени не слезами, но тоской горькой и никому не понятной. Солдат оставил о себе память. Его звали Буча. Это был смелый солдат, и у него была история. Одна из тысячи, из миллиона неправдоподобных историй, затягивающая слушателя своей простотой, поражающая трагизмом и стремительной развязкой.

В первых числах января, найдя наконец слушателя в лице неразборчивого в связях корреспондентишки Вязенкина, прочитав всему взводу раз двадцать письмо от соседки Шурочки, уехал Буча. И никто ничего о нем больше не слышал. Весной же уволились с контракта старые саперы. И многое, что было, стало забываться. Страна обжилась в новом тысячелетии, и дела недавние стали вековыми, а отдаленное будущее по-настоящему тревожило лишь умы аналитиков, политтехнологов и упитанных офицеров финансовой службы.

И многое, что хотелось сделать в то время хорошо, во благо, случалось криво.

Ушел Макогонов.

Вязенкин вернулся в вагон, достал ноутбук. Вспыхнул экран. Вязенкин воткнул локти в стол. Скрипнули пружины за спиной.

— Пифать?

— Писать… Пест, а сколько лет было Буче?

— Младшим Мартынам, наверное, ровесник. Я тебе давно говорил, пиши-и, потом гонорар пополам, американцы за такое большие деньги платят.

Вязенкин ответил раздраженно:

— Пест, тебе что среда, что полвосьмого. Подмел бы в вагоне, срач — дышать нечем.

Пестиков никак не отреагировал.

Вязенкин подвел курсор на середину белой страницы.

Моргает курсор.

Подумав, Вязенкин застучал по клавиатуре. Написал слово. Еще поразмыслил и выделил жирным.

— Пест, знаешь, как назову? — Вязенкин торжественно произнес: — «Буча», — и поставил точку. И вдруг засомневался: — Пест, а ты не помнишь, ты ведь институт культуры закончил, точка в конце названия ставится?

Пестиков захлюпал, но ответить не успел, в вагончик вломились Мартыны.

Мартыны появились в две тысячи втором; они болели за питерский футбол и не носили трусов. Над их вагончиком развевался флаг «Зенита». Мартыны считали себя творческими отщепенцами — поэтому снимали клипы под шнуровский «Ленинград». Их телевизионная компания состоялась после скандального развала еще той «Независимой», которая по воскресениям подводила итоги, а по понедельникам подсчитывала неслыханные рейтинги и наживала новых и новых врагов. Когда на стороне врага оказалась власть, компания развалилась. После митингов и похмелья, непримиримые ушли на «Чистую Кнопку». «Телеканал ЧК» или «ТЧК». «Независимая» же незаметно сменила имидж, ведущих и главного редактора; приняла в штат Вязенкина, других необтесанных и необстрелянных корреспондентов. И все стало почти как раньше — кроме итогов за неделю. Компания стала «Настоящим» телевидением, но между собой называлась по-старинке «Независимой».

Случилось это год назад, в ту самую первую командировку. Для Вязенкина смена корпоративного имиджа ровно ничего не значила: его дело было — снимай, пиши, зарабатывай авторитет. Но Пестиков, бесстрашный Пестиков, пускал слюни в тот апрельский день, день смены имиджа «Независимой» на «Настоящую», и был жалок до слез. Он выпил спирта. Вся комендатура смотрела новости. После последних итогов Пестиков проблевался и упал с железной лестницы головой вниз. Его отнеси в комнату финансистов. Комендант Колмогоров спросил Вязенкина, не нужно ли медицинского вмешательства. Вакула рычал, что Пестиков патриот, смельчак и нормальный мужик. Полежаев курил под каштаном и сучился матерно, что «финики» тянут с отпускными.

— «Зенит» выиграл у «Спартака», имеет место повод, — с порога заявил остекленевший Гога Мартыновский.

Гога был директором небольшой питерского телепродакшна. Гога с младшими коллегами, оператором и продюсером, трудились по контракту на «Чистую Кнопку». Гога никогда не терял лица. Гога был широк в лице и образован, не обижался, что его фамилия стала аллегорическим образом его продакшна. Дистанцию в общении Гога всегда держал по своему усмотрению. Но когда стрельнули на площади перед Ленинкой, когда ломанулся гражданский, полувоенный и военный народ прочь от бешеных очередей, Гога в тапочках и тельняшке со штативом мчался первым на выстрелы. За ним бежали очкарик оператор и обезумевший от страха продюсер. Тогда и Вязенкин, задыхаясь, скакал в одном ботинке, оглядываясь на Пестикова; мелькал перед носом толстый соломенный затылок Гоги. Снайперы со «Скалы» потом рассказывали в комендатуре, как пятеро придурков с камерами и штативами неслись зигзагами вдоль и поперек пустой грохочущей выстрелами улицы. Рванули тогда на Маяковского саперов. Обошлось без потерь. Так себе была картинка: разгоряченные стрельбой солдаты, яма от фугаса, поваленный столб.

Гога с порога проходит и садится на кровать рядом с Вязенкиным, кладет руку на плечо.

— Гриня, мамины слезы, кто флаг расстрелял?

Вязенкин бережно закрыл ноутбук. Гога стеклянно осматривается, замечает в углу пневматическую винтовку.

— Ты?

— Я.

Гога вздохнул расстроенно, убрал руку с плеча Вязенкина.

— Мужчины, все равно «Зенит» чемпион.

— Да пофигу, Гога, твой «Зенит».

Духовушку купили в Моздоке. Стреляли голубей. Однажды Пестиков убил ворону.

Мартыны не уходили. Гога простил «расстрелянный» флаг, выставил бутылку. Все расселись вокруг стола. Налили и выпили. Разговоры текли о пустом. Вязенкин подсчитывал в уме премиальные за март. И думал о пунктуации: точку он поставил, но ему казалось, что зря. Точка в заглавии — плохая примета.

Гога много учился в свое время.

— Точку, мой друг, — философствовал Гога, — лучше ставить в конце. Тебе есть о чем сказать? Скажи. И закончи… В названии идея, поэтому точка там не уместна.

К полуночи снова постреляли за периметром. Мартыны собрались к себе.

— Чего приходил? — пьяно спросил Вязенкин.

Гога профессионал.

— Завтра совещалово в правительстве. Пойдете?

— Во сколько?

— В девять тридцать.

Шваркнула за Мартынами дверь. Пестиков сразу и захрапел. Вязенкин, дождавшись наконец одиночества, тут же решил расквитаться с горничной в бикини. Он выбрал из кучи на столе фотографию, взял ножницы и вырезал голову. Потом перелез через спящего Пестикова и намазанную клеем голову прилепил на голову пухлогубой брюнетки. Отошел. Свет горел тускло, электричество в Грозном работало с перебоями и не в полную мощность.

— Вот так, — вздохнул Вязенкин. — Теперь ровно.

На том месте, где были пухлые губы горничной, теперь кривился побитый простудой рот Пестикова. Вырезанная голова приклеилась тютелька в тютельку — и не скажешь сразу, что было по-другому. Горничная с лицом Пестикова, стыдливо прячущим взгляд, вызывала отвращение и жалость.

Наступил четверг. До конца командировки оставалась неделя.

* * *

Как у всякой маленькой республики в составе большой страны, у Чечни было свое правительство. Правительство подсчитывало деньги; после на совещании в присутствии журналистов выступал министр какого-нибудь ведомства. Денег не хватало. Деньги кто-нибудь не перечислял или перечислял не вовремя, оттого мирная жизнь в республике никак не наступала.

И все знали, что из-за этого.

А отчего же еще — не от дурных же примет?

После совещаний происходил «подход»: камеры выстраивались в ряд; удочки-микрофоны с кубиками-логотипами государственных и негосударственных телекомпаний торжественно вытягивались на уровне животов. К камерам подходили министры и делали заявления. Вязенкин всегда благоговел перед таинством «подхода»: собственное присутствие в толпе журналистов всякий раз подтверждало его причастность к происходящим историческим процессам. Вязенкин ощущал себя винтиком, пусть незаметным, но таким необходимым, что уйди он, не исполни свой журналистский долг, и все — мирная жизнь не наступит никогда.

Утром в четверг Пестиков увидел свою голову над календарем. И не обиделся. Он задрал майку — вывалилось круглое пузо. Пестиков заявил:

— Если бы у меня были такие кружева, можно было бы не работать. Гриня, приедем домой, одолжишь тысячу долларов?

Вязенкин выбрался на улицу: поежился и увидел горы, белые вершины Кавказского хребта. Из своего вагончика вдруг выскочил Гога Мартыновский, крикнул назад своим, чтоб торопились… Вязенкин не мог оторваться от гор. Горы манили, они были далеко. Оттуда, с острых пиков, можно было увидеть всю землю и наверняка выбрать лучшее место — где чисто и уютно, — и бежать потом туда сломя голову. Но в обычные дни горы прятались в дымке и синем ультрафиолете. Ясный, чистый наступал день.

Затертый репортерский жилет туго обтягивал плотную фигуру Гоги.

— Митинг у ворот. Совещалово накрылось. Идете?

Вязенкин затосковал, но вспомнил о чернильных крестах за среду, четверг и остальные бестолково проведенные дни в этой командировке. Приободрился. Пошел собираться сам и звать Пестикова на съемку.

Руководитель пресс-службы чеченского правительства Андрей Твердиевич на службу приходил в семь. В его окне на втором этаже Дома правительства загорался свет. Андрей Андреевич запускал компьютер, ждал, когда загрузится страничка Интернета, и сосредоточивался на изучении последних новостей на лентах информационных агентств. Андрей Андреевич не был сотрудником федеральной службы безопасности, он был армейским майором — чай заваривал по-лейтенантски: с ложки сыпал заварку в кружку и заливал кипятком. Как всякий физически сильный человек Андрей Андреевич многое прощал людям, — даже откровенное предательство и обман не могли вызвать в Твердиевиче той ярости, которую люди хилые всегда предполагают в характере больших мужественных людей.

Был он прост как истинный провинциал.

И только служебная необходимость со временем воспитала в нем подозрительность, черту характера, которая была необходима при общении с корреспондентами центральных средств массовой информации.

Покружило майора Твердиевича.

От Дагестанского Ботлиха до Грозного протопал он, офицер пресс-службы, вместе с колоннами армейской пехоты; повидал разных журналистов, — и многих полюбил за искренность, и многим простил ложь и лицемерие. Но как прирожденный служака, не умевший скользить по служебным лестницам, а только принимать и сносить удары судьбы, дослужился Андрей Андреевич до звания майора. И как великий спец кавказской темы, осел на должность в новом правительстве Чечни.

Отглаженная по воротничкам цивильная сорочка, тугой галстук мешали сосредоточиться, брюки в стрелочку давили в поясе. От сидячей работы Андрей Андреевич полнел. Но, что еще хуже — у него стал портиться характер. Он сделался раздражительным и плохо спал.

И все из-за этих «последних новостей»…

Обычная война, к которой привык солдат — и рыл свой окоп, и топтал маршем фронтовые километры, и шел в бой с автоматом — закончилась. И год уже с лихвой продолжалась война минная — все так же уходили за хребет «двухсотые» грузы. Но в довесок нещадно била и терзала война информационная! И в этой бескомпромиссной войне-игре случалось Андрею Андреевичу быть битому.

Вот и в это утро четверга методично исследовал Твердиевич страницы Интернета.

Незаметно прошел час.

В дверь постучали, и в кабинет вошли двое.

Твердиевич машинально разглядывал посетителей; насторожился — запомнить матовые лица мужчин было невозможно.

«Профессионалы!» — подумал Твердиевич и раскрыл рабочий блокнот.

Закурили.

Андрей Андреевич, предчувствуя серьезность разговора, включил радио — заиграла утренняя ни к чему не обязывающая музыка. За долгую службу Твердиевич научился понимать даже не «с полуслова», — в армии спешка стоила человеческой жизни, — а читать между строк. Пошла реклама по радио: страховая компания предлагала выгодные условия страхования жилья и жизни.

— Гарантия, что случится именно сегодня, пятьдесят на пятьдесят, — говорил первый костюм, что сидел ближе к окну. Он пердставился Сергеевым. — Факт интернет-переписки «координатора» с «секретарем» в Назрани установлен. На днях состоится некий визит. На лентах нет?.. Ждите. Уверен, движение произойдет одновременно и с движением по нашей оперативной информацией.

Музыка шла фоном, диктор по радио называл адрес страховой компании. Название было громкое и длинное. Твердиевич запомнил последнее «…europa styles».

— Нас интересуют детали. У вас есть список аккредитованных журналистов?

Твердиевич достал папку, показал.

— Нет, нужны только те, кто сейчас в Грозном.

— Подчеркнутое красным, — Твердиевич ткнул в список пальцем.

Сергеев, склонив голову, стал переписывать фамилии.

— Вам не нужно действовать. Вы человек энергичный, — голос у второго по фамилии Иванов ровный и такой же незапоминающийся, как дикторский из радиоприемника. — Понимаю, должность обязывает. Но тут просьбочка к вам — только наблюдать. Вести себя как обычно. Вы меня понимаете?

— Чаю не хотите? — вдруг спросил Твердиевич.

Сергеев сложил листок вчетверо.

Твердиевич вышел из кабинета за водой.

Дом правительства выстраивали спешным образом: кабинеты оборудовали фанерными дверями, стены зашпаклевали, наклеили дешевых обоев. Стулья и вся офисная мебель через пару месяцев ободралась и расшаталась; в туалетах из турецких кранов текла жалкая струйка пахнущей нефтью воды.

По ночам, страдая от бессонницы, Твердиевич не мог не думать. И размышления, но главное выводы, которые снились и даже пахли во сне, доводили Андрея Андреевича до полного профессионального изнеможения. Сны пахли сырой нефтью. Он пил черную нефть из турецких кранов, понимал, что отравится и сейчас же умрет. Но не умирал. Он просыпался от подступавшей тошноты и глотал минералку.

Может быть, прав этот болтун и выскочка Вязенкин?..

Как он надоел ему, набил оскомину — этот коресспондентишко! Нефть, видите ли, всему виной — за нефть и война! Дурак ты, Вязенкин! Как же ты, Вязенкин, не понимаешь? По верхам скачешь… А того не знаешь, что нефти чеченской так — на троих хорошо пожить. Не те, не те запасы, чтобы такую драчку устроить. Тут другие интересы — государственные!..

Устанет Андрей Андреевич от демагогии москвичей — идет к себе, а потом мучается.

«Может, все-таки за нефть? Нет, масштабы не те. Масштабы, Вязенкин, только сверху видны, а у нас здесь одни видения».

Но пахнет сырой нефтью из крана — пахнет, черт бы ее подрал!

В приемной у кабинета главы правительства Твердиевич из кулера набрал воды в чайник. Щетинистый охранник за столом секретаря оторвался от монитора и тут же вновь застучал по клавиатуре. Колыхнулся «Стечкин» на его поясе. В мониторе щелкнуло, застрекотало. Охранник отчаянно вскинул руки.

— Ай, щайтан, не могу уровень пройти, убиуает. Снайпер, щайтан! Андрэй, ты ходил по этому уровню? Какое оружие брать?

— Ты за кого воюешь?

— За нэмцев дэлаю движение. Оны уоины!

— Тогда гранатами, англичане гранат боятся.

— Как эта игра назыуается, всегда забыуаю? А-а, вспомнил. «Медал аф хонор». Как в жизни все, аттуэчаю.

Твердиевич вышел, за спиной раздалась отчаянная очередь, вслед хлесткий винтовочный выстрел.

— А-а-а, щайтан…

Андрей Андреевич прошел по коридору, спустился на свой этаж и еще минуту постоял у двери своего кабинета и вдруг услышал голос откуда-то из коридора.

— Машина у ворот. Пробились через первое капэ. Трупы. Митинг.

Он вошел внутрь. Кабинет был пуст.

Ушли, ушли…

Открыв страничку, он сразу обнаружил на информационной ленте сообщение с пометкой «срочно». Не было теперь сомнений у Андрея Андреевича — не за нефть шла война. За интерес была игра… за государственный интерес! Ставки столь велики, что ждать времени не было ни у офицеров контрразведки, ни у него, майора правительственной пресс-службы.

Грузовая машина, развернувшись, перегородила дорогу у ближнего КП.

Лязгнули металлические борта. Толпились мужчины в высоких каракулевых папахах. Они говорили живо национальной речью. Женщины в черных платках стали выстраиваться правильным порядком. С деревянного настила кузова потащили ветошью замотанные тушки. Ровненько раскладывали на асфальте: восемь тушек — одна к одной.

Из будки капэ выскакивали охранники правительственного комплекса — спецназ ГУИН; гуиновцы охраняли новую власть. Они бестолково таращились в толпу. Старший кричал в рацию. От площади и дальнего капэ, где стояли в охранении солдаты Ленинской комендатуры, неторопливо шагали десятка два военных. Если бы Вязенкин сразу оказался на месте, то узнал бы и Макогонова, и Пашу Аликбарова с пулеметом, и других разведчиков, поднятых по тревоге в это ясное утро четверга.

Журналисты беспокойно толпились с внутренней стороны периметра правительственного комплекса.

Твердиевич поздоровался — кивнул Гоге Мартыновскому, двум заезжим газетчикам и одному из местных. Сделал вид, что не заметил Вязенкина. Твердиевич вошел на капэ, вынул удостоверение. Ушастая овчарка, заученно потянулась носом к его ногам. Охранник дернул на себя поводок.

— Фу, Аккорд.

Пес осел.

Если бы можно было ему, Твердиевичу, так же вот одернуть поводком и махом осадить весь пыл столичных писак: «Фу, сказал, не лезть без команды!» На выходе Твердиевич столкнулся с Сергеевым и Ивановым. Контрразведчики вида не подали, что знакомы с ним. Твердиевич, выйдя за ворота на площадь, сразу оценил обстановку: женщин человек пятьдесят, мужчины в основном преклонного возраста.

В толпе заметил Твердиевич одного из министров нового правительства, тот пробивался сквозь плотное кольцо митингующих. «Чего это он без охраны?» — подумал Твердиевич. И тут как по команде началось действо у ворот. Твердиевич сразу и забыл о министре. Взвыли женщины, закачались каракулевые папахи. Тряпье с тушек откинули. На цветастых одеялах лежало восемь обгоревших до неузнаваемости человеческих тел…

Твердиевича передернуло. Он взял себя в руки, но не двигался с места. Тела были разложены так, чтобы их можно было хорошенько рассмотреть. Твердиевич расслабился и отвернулся — за годы службы он привык не вглядываться в детали.

Совещание накрылось…

Что теперь делать, думал Твердиевич. Бежать обратно, получать у руководства указания к действиям? Но какие к чертям указания? Журналисты… Они не должны… их нельзя допустить. Твердиевич глянул на окна Дома правительства.

«Вот там сейчас переполох!» — подумал Андрей Андреевич. И пошел общаться с журналистами.

Это был скандал.

Руководство республики пребывало в бешенстве.

Совещание перенесли на неопределенный срок. Премьер, маленький круглый человечек с кошачьими усами и умными залысинами, только что говорил с Центром. Происходящее перед воротами Правительственного комплекса есть несомненно провокация, оправдывался Премьер. Вы должны были предусмотреть, жестко резюмировал Центр, мы не обязаны потом отчитываться перед мировым сообществом. Тем самым ущемляются государственные интересы — интересы Центра. Разберитесь, примите меры, обеспечьте информационную блокаду, в конце концов!

Твердиевич давно заметил — слишком быстро, неправдоподобно быстро распространялась информация. Кто-то из сведущих, находящихся в центре событий, передавал информацию заинтересованной стороне — той стороне, которую в простонародье называли бандитами: главному пропагандисту так называемого национального фронта Геббельсу-Удугову, строчащему свои пасквили в европейской эмиграции. Информация шла через «секретаря» в Назрани. Вычислить его спецслужбам не удавалось. Так думал Твердиевич. Значит, решили поискать того, кто «стучит» из Грозного.

Этим сведущим стукачом и был некий таинственный «координатор».

На самом деле, «координатором» мог быть кто угодно: вот хоть и он, Андрей Андреевич, или кто из служащих при правительстве. Или… Внезапная догадка поразила Твердиевича очевидностью фактов. Вязенкин! Этот зарвавшийся писака, авантюрист и пустослов. А почему нет? Он же тащится сюда, будто маслом ему намазано, будто мест других нет, кроме Кавказа, Чечни.

Твердиевич снова прошел капэ, собака натренированно дернулась, он показал удостоверение. Повернул на каменную тропинку, ведущую к Дому правительства.

— Дрей Дреич, не убегай от нас. Мы люди подневольные.

Гога Мартыновский.

Твердиевич не имел против Гоги. Гога был предсказуем, управляем. Гога был профессионалом и думал о будущем.

— Москва звонит, сорвала телефоны. Андрей, ты же понимаешь, выпуск требуют картинку.

Гогу он бы простил. Гога честный, искренний.

— Ждите, мужики, — ответит Твердиевич. — Пока ничего не скажу. Но очень прошу, не лезьте за периметр. Премьер даст комментарии. Я вам обещаю.

В своем кабинете всегда умеренный в публичных высказываниях Премьер свирепо вращал глазами. Твердиевичу показалось, что Премьер непременно швырнет что-нибудь со своего стола в оконное стекло. Из окна было хорошо видно скопление людей на площади. На столе Премьера — антикварная чернильница, накуренная пепельница. Премьер не курил, но держал пепельницу для гостей.

— Если какая-нибудь сволочь снимет этот бардак, а потом покажет на всю Европу, я первого порву тебя, а уж потом ту сволочь! Ты читал ленты? Читал, да не все, наверное.

Премьер сел за стол и поманил Твердиевича.

— Глянь-ка сюда, — он ткнул пальцем в монитор. — Изволь-ка ознакомиться. Будто другого времени у них не было, именно сейчас.

Твердиевич уставился в монитор.

Выходит, правы оказались контрразведчики. «Движение по оперативной информации» началось — вон оно за забором. И срочные тексты о митинге в Грозном вылезли на лентах информагентств минута в минуту.

— Да-да. — Премьер нетерпеливо встал и заходил по кабинету. — Читай, читай! Черным, как говориться, по белому: «Представители европейских правозащитных организаций и журналисты ведущих западных телекомпаний желают ознакомиться с ситуацией в республике».

Твердиевич дочитал сообщение, понял, что это тот самый «некий визит», о котором предупреждали Сергеев с Ивановым.

— Прекрасное начало для визита, — продолжал Премьер. — Вот вам для затравки трупы. А что, откуда, спросят лорды? Да мы не знаем. Ах, не знаете? А Удугов из Лондона пишет, что геноцид тут у вас. Так как быть, Андрей Андреевич, кого рвать, кому башку откручивать? Военным, может, которые просрали все свои позиции, или кому из наших? Думай, думай, пресс-служба.

Нет, неслучайно взяли контрразведчики список журналистов, значит, были — есть подозрения. Портился характер у Твердиевича, и в это утро четверга испортился совсем. Когда он вернулся на капэ, то увидел Гогу Мартыновского, газетчиков, местного из информагентства.

Гога при виде руководителя правительственной пресс-службы смущенно отвернулся.

Зарычал Твердиевич:

— Где Вязенкин?!

Ничего не ответил Гога, подкурил сигарету. Твердиевич бросился за периметр.

У обгоревших тушек не было гениталий.

Безволосые черепа, туго обтянутые черно-фиолетовой кожей с одинаковыми оскалами на безгубых ртах; лопнувшие от огня животы и белые внутренности. Трупы подтекали густым. И запах… Нестерпимо пахло горелым человеческим мясом. Митингующие толпились над телами: то сбивались в кучу, то подходили совсем близко — выстраиваясь в ровную шеренгу.

Ритмичные дружные взревы женщин бросали Вязенкина в жар.

Пестиков снимал.

Вязенкин стоял над телами и не мог оторвать взгляд от того места, где у человека должны быть гениталии. Мужчина или женщина? Не понять — все сгорело, выжгло огнем до позвоночника. Заболело в ладони. Окурок прижег палец! Вязенкин потряс рукой и вдруг заметил в толпе среди папах и черных платков мужчину. Этот человек был хорошо знаком Вязенкину, только имени его Вязенкин не помнил. Имя у человека было редкое — необычное на слух. Для местных-то ничего особенного: имя как имя, таким именем называют многих мальчиков, родившихся в горных селениях. Внешне мужчина мало чем отличался от своих соплеменников: высокий покатый лоб, вытянутое к подбородку лицо, хищный нос; запомнился он Вязенкину частыми оспинами на впалых щеках и одинаковым в любой день выражением темных, почти угольных глаз.

Мужчина, видимо, давно наблюдал за Вязенкиным; он махнул ему и стал выбираться из толпы. Подошел Пестиков, зашепелявил в ухо:

— Гриня, синхрон берем? Префф-флужба появится, тогда не снимем.

— Микрофон?! Бл… — выругался Вязенкин.

— На камеру запифем.

Вязенкин вспомнил о рябом мужчине, но тот как сквозь землю провалился.

Нервничает Пестиков.

— Гри-иня! Синхрон нужен. Картинку я накидал.

Интервью снимали «с плеча». Девушку в тяжелом мятом платке вытолкнули из толпы вперед; она пыталась быть горестной — и у нее получилось. Она свела руки под грудью и запричитала:

— Этта мой бра-ат, убили его-о-о, саусем! Потом еще сажгли. За что? Он ничего, нич-чего плахого никому не сделал. Этта правда! Он только возвращался домой. Теперь кто будет атуэчать? Так у нас везде — люди пропадают, а потом никто, никто не знает.

Из-за ее спины стали говорить другие женщины. Они говорили одинаково, но весьма складно. Вязенкин решил, что хватит. Да не тут-то было. Когда Пестиков выключил камеру и отвел в сторону объектив, женщины заволновались. Одна вскинула руки и ткнула пальцем Вязенкину в лоб.

— Не хатитте правду говорить? Боитесь? — И, обернувшись к своим, крикнула, почти каркнула: — Да они специальные, они на феесбе работают. Продажные. А где же прауительство? Почему допускают такой беспредел?! Убили наших мальчиков, а они ни в чем, ни в чем не виноуаты были. Это каждый подтвердит из нашего села, все наши матери.

Вязенкин оглядывался по сторонам: он понимал, что скандал неминуем — камера только распаляет митингующих. Проработав на Кавказе год с лихвой, Вязенкин повел себя так, как должен был поступать всякий мужчина на Кавказе. Он поднял руку и сказал громко уверенным и жестким голосом:

— Мы из «Независимой» компании, мы снимаем ваше горе, мы среди вас. Это наша работа. Но если вы будете устраивать митинговщину и галдеть невпопад, мы уйдем. По очереди, по очереди, — и машинально про себя: «Сукины дети!»

— Прауильно парэнь сказал. Маладэц! — вылетело из толпы; тетка с растопыренными пальцами сразу сделалась своею и встала рядом с оператором.

Пестиков принялся снимать все подряд.

Вязенкин то и дело поднимал руку и торжественно заявлял, что они уйдут, если не прекратится вой. «Прауильно парэнь сказал!» — кивали каракулевые папахи. Вой прекращался, но как только Пестиков включал камеру, начинался снова. Группы женщин в черных платках работали на камеру красиво и слаженно.

Нестерпимо воняло от горелых костей и разлагающихся внутренностей.

Пора было уходить.

Вязенкин теперь видит Макогонова и его солдат.

Макогонов метрах в двадцати стоит, не шелохнется. Тимоха рядом, шепчет командиру в затылок. Паша Аликбаров задрал ствол пулемета и семечки плюет под ноги. Движется вокруг: «горки» разведчиков, защитные форменки прокурорских следователей, двое в гражданских костюмах славянской наружности — костюмы одинаково строгие. Мелькнуло рябое лицо, но снова исчезло в толпе.

Вязенкин подумал: «А ведь рябой вначале был в периметре, вроде подходил к нам. Что он говорил? Не помню, — вдруг почувствовал на себе взгляд прямой, от которого не скрыться, не убежать. — Ну, вот и дождались. Пресс-служба пожаловала. Сейчас начнется».

Твердиевич выглядел спокойным, и только кулаки, сжатые до белых суставов, выдавали истинные его чувства.

Пестикова отпустили.

Они протискивались в узкую дверь капэ. Вязенкин прошел мимо Твердиевича. Подумал, что Твердиевич в бешенстве. И если бы можно было, сейчас же, не раздумывая, пристрелил бы и его, и сморкуна, доблесного Песта.

Вязенкин подталкивает Пестикова в спину: кислая рубаха у Пестикова — вспотел на работе.

— Погнали… наши городских, полчаса до эфира.

Пестиков в ответ недовольно хрюкнул.

Они побежали.

Инженер, спутниковой станции, отставной майор Ордынцев принял кассету у Пестикова. Затарахтел дизелек — полетела картинка.

— Гришка, к телефону! — через окно зовет Ордынцев.

Но еще у правительственного периметра, когда Пестиков уже рванул крупной рысью, а Вязенкин чуть замешкался, объясняя Гоге Мартыновскому, что там происходит за воротами, Твердиевич издерганным голосом успел бросить Вязенкину в затылок: «У вас будут проблемы!» — «У кого у „вас“?» — повернулся к Твердиевичу Вязенкин. Так они несколько секунд смотерели друг другу в глаза с нескрываемой ненавистью.

Вязенкин поднес телефонную трубку к уху и услышал знакомый голос:

— Здравствуйте, милый Гриша. Я все знаю. Вы сняли? Вы молодец! Готовьтесь к прямому включению.

…И все-таки они были силой — их «Независимая» телекомпания и они с Пестиковым. Пусть винтики — пусть оба не бриты и пахнет от них дурно — но сила — четвертая власть! На них равнялись — как на горниста в пионерском отряде. Вязенкин искренне верил в правду и правое дело. Сила правды, так же как и сила добра, казались Вязенкину непорочными и святыми. И тогда Вязенкину хотелось по-настоящему спасать мир — бороться за правду, хотелось жалеть несчастных: рыдать, и даже отдать всю свою зарплату и премиальные за текущий март какому-нибудь солдату в госпитале, которому оторвало ноги — но так, чтобы никто не знал об этом. А потом идти одному по дороге и долго ничего не есть и не бриться. И уйти далеко в лес, и жить в лесу до самой смерти. И тихо в одиночестве умереть… Потом Вязенкин начинал думать о том, что он решил купить машину, и уже заказал у одного перегонщика «трешку» БМВ из Германии, и даже отдал задаток. Пестиков, вон, просит в долг тысячу долларов: у Пестикова двое сыновей и кредит за квартиру — не хватает Пестикову операторской зарплаты.

«Наверное, все-таки не получится дать Песту взаймы. Нужно что-то придумать, чтобы не обиделся», — думал Вязенкин.

Их не пускали через капэ? Твердиевич запретил снимать митинг? Не проблема для Вязенкина и Пестикова. За периметр можно было попасть задами через Ленинку. Пробравшись сквозь колючую проволоку, помойку с голубями, которых по вечерам от нечего делать расстреливали из духовушки, они оказались на заднем дворе Ленинской комендатуры. Потом запросто вышли через синие ворота на площадь к трупам и митингу. Ленинская разведка в оцеплении лениво щелкала затворами. Макогонов спросил, чего говорят в периметре. Вязенкин пожал плечами — наше дело сторона — мы наблюдатели, сам понимаешь. Понимаю, ответил Макогонов, и ямочку потер на подбородке. Но потом сказал, что стороны-то всего две. А вы на какой? Мы посередке, гордо отвечал Вязенкин. Странный человек Макогонов: жестоким кажется, а ямочка на подбородке говорит о мягкости характера. Обманная такая ямочка…

Отснятую картинку с митинга перегнали по спутнику в Москву на выпуск. Вязенкин, поговорив с главным редактором, милой — очень милой дамой, и уже готовился к прямому включению. Пестиков выставлял камеру — наушники повесил на шею. Ждет. Из вагона инженеров протянули провода для видео и звука.

До выпуска пять минут.

Ленок уже сообщила, что они идут первым номером.

Вязенкину оставалось только встать перед камерой, вставить в ухо устройство обратной связи со студией и взять в руки микрофон. Он не проговаривал текста, — но он задумался: что-то во всей этой истории не так, где-то рвется логика. И Макогонов как-то сранно улыбался в их последнем разговоре возле обгоревших тушек.

— Гри-иня, время же! — завопил Пестиков, когда Вязенкин вынув из уха пимпочку наушника, побежал к вагончику инженеров.

— Надо позвонить. Успеем.

Дозвонившись сразу, Вязенкин услышал ласковый голос на том конце провода:

— Привет, привет, милый Гриша. Готовитесь?

Григорий изложил суть дела, — что надо бы подождать с включением: дело тут темное и до сих пор никто вразумительно не может прокомментировать проблему — откуда взялись эти трупы. Тетки бубнят, что это невинные, а другой информации и нет. И еще ему пообещали, что будут неприятности, если картинка с трупами выйдет в эфир. Он, конечно, не боится. Но, может, лучше обождать хотя бы до следующего выпуска. За пару часов что-нибудь да прояснится. По крайней мере появятся комментарии первых лиц из правительства.

Но голос стал холодным, не милым.

— Это не обсуждается! Мы не участвуем в событиях, но мы наблюдаем. И не наше дело выяснять, что и как. Вам нужно встать перед камерой и рассказать зрителям, что вы видели. Вам понятно?

За окном Пестиков пританцовывает от нетерпения. Ордынцев палец поднял — минута до эфира.

— Я вас понял, да… Извините.

И снова в ответ так мило, почти интимно:

— Пока, пока.

Хотелось шваркнуть трубкой, что есть силы об стенку, как тот майор, уличивший глупую жену в измене. Но Ордынцев трубочку перехватил. Вязенкину подмигивает: потерпи, мол, срастется — остается всего неделя до конца командировки.

Прямое включение — это как случайная незащещенная связь в розовых кружевах, или как операция на мозг без наркоза, или как прыжок с парашютом с малой высоты. Нервы нужны крепкие для такой работы. И привычка.

Екает сердце.

Вязенкин слышит музыку через «обратку», потом диктор объявляет темы выпуска — короткий шпигель. За шпигелем первым номером они — Грозный. Вязенкин уставился в объектив. Ведущий представил его и уже задавал вопрос. Вязенкин расслабился как в боксе перед ударом, помогая себе мимикой и жестам, стал говорить:

— Порядка ста местных жителей собрались сегодня у ворот правительственного комплекса. Это мероприятие власти уже охарактеризовали как несанкционированный митинг. Цель митинга не ясна, но важно то, что перед воротами на асфальте были выложены человеческие останки — восемь обгоревших до неузнаваемости тел. Пока нет официальных разъяснений, откуда эти тела и каким образом машина со страшным грузом прорвалась на охраняемую территорию. Однако местные жители утверждают, что погибшие их родственники. Я предлагаю послушать интервью…

Премьер резко выкинул руку с пультом, отключился звук на телевизоре. Будто пущенный чьей-то властной рукой, закружился на экране синий земной шар.

— Ну и что теперь? — голос у Премьера на удивление Твердиевичу был совсем не угрожающий, но предельно спокойный. — Андрей Андреевич, как фамилия этого?..

— Достал он меня, сукин кот.

— Не трать время на болтовню. Готовь подход. Я прокомментирую ситуацию. Обеспечь присутствие госканалов, но этого, как ты говоришь, сукиного кота, не пускать. Да, и я прошу тебя, все-таки они проигнорировали твою просьбу. Объясниться нужно. Ну, ты понимаешь.

— Конечно, конечно. — Твердиевич поднялся.

В кабинет вошел посетитель.

Твердиевич обернулся. Это был тот самый министр, который почему-то оказался без охраны за периметром в толпе митингующих. Чиновник увидел Твердиевича, и еле заметная тень пробежала по его лицу. Твердиевич поздоровался — не дождавшись ответного приветствия, вышел.

После каждого прямого включения Вязенкин первым делом спрашивал Пестикова и инженера Ордынцева — ну как, я снова на высоте? Ты снова на высоте, отвечали Пестиков и Ордынцев.

Звонила Москва.

Ленок сообщила, что в следующий выпуск тоже будет прямое включение.

Потом появился Твердиевич, его обступили журналисты. Гога Мартыновский показался на пороге своего вагончика.

Вышел и Вязенкин.

Камера так и стояла на треноге. Пестиков копошился рядом: что-то подкручивал, ковырял в боку камеры, вставлял и вынимал кассету.

— Что с камерой, Пест?

— Разберусь. Все будет чики-пуки.

Они теперь стояли лицо в лицо. Твердиевич в эту минуту пожалел, что не может со всей своей армейской силой врезать этому выскочке между глаз. Вязенкин ждал обещанных неприятностей и драться не собирался.

«Нет на земле чистых мест, и горы вон затянуло, — думал Вязенкин. — Ну что ты от меня хочешь, товарищ Твердиевич? Ну, расстреляй меня. Полномочий нет? Ага! Тогда покричи, полегчает. А в принципе, Андрюха, мужик ты неплохой, только тормоз. Работа у нас такая, знаешь ведь. Да в конце концов мы правду показали. Не можете со всем своим правительством навести порядок, получайте тогда!»

Выпятил подбородок Вязенкин, глаза прищурил, чтобы серьезней казаться. Внешность у него не грозная — сразу всерьез и не воспринимали его.

«Гад ты, Вязенкин, гад и есть, — думал Андрей Андреевич. — Пропьянствовали неделю, теперь в жопе засвербело, гонорары нужно отрабатывать. Все вы такие, вся ваша столичная продажная порода. Понаедут за славой… А где ты был, когда мы грязь в траншеях месили, когда война была настоящая?»

Испортился характер у Твердиевича, окончательно испортился.

— Я предупреждал?

— Андрюха…

Терпеть не мог Твердиевич панибратства.

— Не Андрюха. Для тебя Андрей Андреевич. Сейчас подгонят кран демонтировать вагон. Можете собирать свои манатки и проваливать. Вагончик правительственный, в аренде вам будет отказано. Вы регулярно нарушаете правила аккредитации.

— Какие правила, Андрей… — хотел Вязенкин, да принципиально не стал добавлять отчества. — У меня свои правила и свое начальство. А потом… ты выпуск хоть смотрел? Я ничего такого не сказал, только по факту. Я звонил перед выпуском, просил, чтобы дали время разобраться в деталях. Не дали. Кого мне слушать? Мне компания платит деньги.

— Тебя по-человечески просили, — побагровел Твердиевич. — Я тебе обещаю, слово офицера даю, что работать ты здесь больше не будешь. Я тебя лишаю аккредитации!

— Короче, Андрюха, топай к себе и не морочь мне голову. Думаешь, негде перекантоваться? Найдем. А насчет аккредитации, так это тебе к начальству моему надо. Телефончик дать или знаешь?

— Сука ты.

— Да пошел ты.

Так бы дело и до драчки дошло. Но Ордынцев втиснулся между ними: Вязенкина вопящего тащит теперь в вагон. Твердиевич вслед брызжет слюной.

— Григорий, горячий ты, ох горячий, — как-то официально и одновременно с участием говорит Ордынцев. — Добрее надо к людям, мягшее, гибче надо быть. Я вот тоже когда служил…

— Нет, вот ты мне скажи, — перебивает Вязенкин. — Мы что соврали, соврали, да? Мы как есть показали. И совесть моя чиста. Орать на себя и оскорблять не позволю!

— Совесть, Григорий, такая субстанция, которая может быть, а может и не быть.

Где-то он уже слышал эту фразу, от кого только, не может Вязенкин вспомнить. В комендатуреможе у военных?.. В вагончик зашел Пестиков с загадочным выражением лица. Включил магнитофон. Заиграла «Отель „Калифорния“».

— Пест, достала твоя «Калифорния»…

— Гриня, а я все снял — как нас выгоняли, — сияет Пестиков, кивнул на отставного майора Ордынцева. — Гоним? Дядь Саш, заводи дырчик.

У Пестикова, как у оператора новостей, была замечательная черта — он забывал в нужное время выключить камеру. Можно было уже не думать о последствиях — последствия уже начались. Пресс-служба, Премьер, правительство, мирная жизнь, пленные у забора, митинг с трупами… Плевать! Если Москва санкционирует драку, будет драка.

Москва дала добро.

К следующему выпуску Вязенкин состряпал сюжет, где показал и Твердиевича, и митинг с трупами, и снова Твердиевича — грозящего «Независимой» компании выселением, исключением и проклятием. Они снова шли первым номером. Гога Мартыновский получил обещанную Вязенкиным картинку. На «Чистой Кнопке» появились обгорелые тушки, тетки в платках и каракулевые папахи: «Прауэльно парэнь сказал!» Госканалам ничего не оставалось делать, как воспользоваться той же самой картинкой.

Скандала избежать не удалось, совещание в правительстве было сорвано.

В кабинете у Твердиевича накурено. Чай на столе. «Серые костюмы» пьют с сахаром вприкуску.

Твердиевич хмур, в окно смотрит. Молчит радио.

Тот, что у окна — Сергеев — пьет с удовольствием, дует на кипяток.

— Андрей Андреич, в нашей работе как в дзюдо расслабляться нужно перед броском. Паренек с «Независимой», конечно, горяч не в меру, но не думаю, что все так плохо. Но пресануть надо для порядка. Ты вот что, давай-ка завтра организуй поездочку в то село, откуда притащили эти трупы. Возьми госканалы, охрану, кого-нибудь из чиновников повыше рангом, чтоб посолидней выглядело. Посмотрим. И картинка… Нужно сделать копию съемок с митинга. Завтрашние съемки тоже перепиши, только сразу как вернетесь. Мне передашь картинку.

— А Премьер? — спросил Твердиевич.

— А что Премьер, — вступает в беседу Иванов, — у Премьера хватает забот. Премьер пусть с Центром согласовывает, а мы тут покопаемся. Верно же?

Твердиевич кивает в знак согласия.

— Ты ведь знаешь, Андрей Андреич, журналисты — народ рыхлый, изнеженный, болезненный, — подмигнул хитро Сергеев. — Но стратегический это предмет. Это и нужно использовать. В ваших военных академиях такие науки не преподают, нам и приходится роли осваивать по ходу пьесы. Пусть себе снимает этот твой Вязенкин. Госканалы свою работу сделают — не сомневайся; у них задачи и стратегии другие. Контрасты нужны, конфликты. Без конфликта не понять, кто на чьей стороне. А сторон-то всего две. Кто не с нами, тот против нас. Верно ж?

— Поездку придется согласовывать с Премьером.

— Так согласовывай, на то ты и пресс-служба. Только не настаивай на кандидатуре чиновника, который поедет в село. Пусть Премьер сам назначит, а может, кто и добровольно вызовется.

Сергеев с Ивановым допили чай и собрались идти.

— Ну, до связи.

На следующий день, в пятницу, две правительственные «газели» в сопровождении машин охраны, с бэтером в голове колонны, двинулись в сторону шатойских предгорий.

Журналисты сонно вглядывались в окна. За окнами — мрачнейшие руины Октябрьского района. Дорога пошла вниз под уклон, высокая покатая гора осталась справа, мелькнули ржавые ворота и вывеска над ними «Дачный поселок Дружба». Вверх по склону потянулась густая зеленка.

«Вот, наверное, хорошая позиция для снайпера», — думал чернявый паренек, сидевший как раз у окна справа. Он поежился, незаметно огляделся, но никто не обращал на него внимания. Операторы, поднятые, словно на пожар, досыпали в обнимку с камерами. Звонили из редакции, сказали, что поездка ответственная, ждали на вечер картинку и сюжет.

«Может, даже будет прямое включение», — подумал паренек и снова поежился.

Звали его Алексеем Владимировичем Дудниковым.

Было ему двадцать семь лет. Год всего назад снял Алексей Владимирович капитанские погоны, рассчитался с должностью замполита ракетного дивизиона и стал просто Лешкой, компанейским парнем с устойчивой психикой и твердыми политическими взгядами. Стал Лешка осваивать новую для себя профессию — журналиста. Лешка полгода поработал на корпункте во внештатной глубинке, но быстро зарекомендовал себя с лучшей стороны, и был переведен в штат столичной редакции.

На новом месте нравилось ему: уважение людей, телевизионная зарплата сравнима с генеральской, интересные командировки — обеды в хороших ресторанах и упругие «горничные» в розовых кружевах на обратной дороге с войны. Работал Лешка Дудников теперь военным корреспондентом. Когда летел из Моздока на вертолете первый раз в зону контртеррористической операции, КТО, сердце замирало. Но знал Лешка, что все получится у него. Чем он хуже других? Да ничем. И вид у него боевой, мужественный. Жена волновалась за него после эфиров на фоне горящих скважин, колючей ханкальской проволоки и снующих по базе федеральных сил бэтеров — береги себя! Берегу, успокаивал родных бывший капитан Алексей Владимирович Дудников.

Смотрит Лешка в окно на гору с «зеленкой» и думает, чего ж так медленно едут они, ведь вражеский снайпер может запросто стрельнуть по ним. А вдруг зацепит кого? Мотается народ в «газели». Клюют носами операторы. Фотограф один, корреспонденты из газет, двое молчунов в серых костюмах увязались с ними. Первый раз выехал Лешка за территорию Ханкалы, группировки федеральных сил. Страшновато Лешке — но ничего, держится молодцом. Не отправлять же было одного оператора? А вдруг чего подумает, — что струсил он, капитан и бывший замполит. Приободрился Лешка, брови нахмурил: густые брови у Лешки, телегеничное у него лицо. Но еще у Лешки масштабы государственные: он теперь не просто корреспондент какой-нибудь из глубинки, он есть лицо официальное — рупор власти. А власть, она обо всем государстве заботится; и народ такую заботу, пусть даже не всегда явную, должен понимать. Понимают — знал это Лешка. Вон у всех в кабинетах портреты на стенах, на портретах — Верховный: чистый лицом, черты правильные. Сильной должна быть власть, думает Лешка. Тогда и дела в государстве пойдут по-другому, — не то, что раньше, когда смеяться можно было, потешаться над верховной властью, прикрываясь независимыми лозунгами и компаниями. Прошли те времена. И слава богу! Как Пушкин говорил — не люблю, когда над моей страной потешаются чужеземцы. Прав был А.С. Пушкин. Такие чистые мысли носились в Лешкиной голове по дороге в далекое чеченское село.

Руины, руины вдоль дороги. Через некоторое время увидел Лешка речку: быстрая речка, вся в бурунчиках. Аргун. Столбы телеграфные без проводов. На столбах — степные орлы; пять штук насчитал Лешка.

Впереди показались строения.

На переднем сиденье рядом с водителем — начальник пресс-службы Андрей Андреевич Твердиевич. Лешка с ним успел пообщаться, тот в Ханкалу к ним приезжал, даже заночевал раз. Досидели дотемна. Лешка угостил Твердиевича хорошей водкой от души: не так чтоб с дальними планами, просто дельные знакомства не помешают. Лешка про службу рассказывал, про училище — ностальгировал в меру эмоционально. Так в чем же дело, хмельно отвечал Твердиевич, возвращайся в армейскую среду. Нам такие, как ты, ох как нужны! А то вертится, прости господи, под ногами всякая сволочь.

У блокпоста колонна сбавила ход. Проснулись операторы. Твердиевич обернулся с переднего сиденья.

— Мужики, времени у нас не много. Особенно к тебе просьба, Алексей, там будет чиновник от правительства, нужно обязательно записать с ним интервью.

Серьезен Лешка Дудников: блокнот достал, пометку сделал.

— Главный вопрос — объяснить людям, что те мероприятия, на которые их привлекают террористические лидеры, на самом деле провокация, это делает их пособниками. Чем скорее они это поймут, тем быстрее установится в республике порядок, ну и как обычно в таких случаях говорят, мирная жизнь. Здесь, конечно, все за мир, — как-то зло закончил говорить Твердиевич.

«Газель», проехав по селу, остановилась у здания администрации. Лешка приник к стеклу. На улице толпа людей, бородачи — охранники новой власти. Заглохла «газель». Копошатся операторы — готовятся на выход. Лешка микрофон зажал в руке. А тетрадка? Вот она. И ручка. Ничего не пропустить, не забыть, не потерять.

Твердиевич выбрался первым, открыл снаружи тугую дверь салона.

— Пошли, мужики, нужно потрудиться. Ждут уже, народу много, будьте внимательны, прошу вас. Главное, безопасность, именно. По местным обычаям, всякий гость есть посланник Аллаха. Гостя нужно любить и беречь.

И они пошли, друг за другом: операторы, фотографы, корреспонденты и двое молчунов в серых костюмах.

Какие силы движут человеческими массами? Голод и любовь.

Сотни три голодных на площади в центре села должны были думать о любви.

Мира, мира, мира! — скандировали голодные.

Голодные хотят мира, — но им предлагали любовь вместо мира.

«Мы любим вас, мы печемся о вас, так и вы полюбите нас — не ходите больше на митинги, не возите полуразложившиеся трупы к Дому правительства. Люди, вы голодные, но вы же не тупые! Не поддавайтесь на провокации, но верьте и любите новую власть».

Примерно так можно было бы перевести слова высокого чиновника, стенавшего в самом центре клокочущей толпы. Чиновник не умел говорить складно. Его обрывали. Он забывал, о чем шла речь, терял нить разговора и начинал снова.

— Я ваш, я предан республике, я знаю ваши печали и беды. Я даже принял ислам в знак солидарности с вами, о многострадальный народ! Такое горе свалилось на ваш великий народ. И репрессии. И Сталин…

— И Елцын! — кричат из толпы.

— И Ельцин, — кричит чиновник.

— И фэдэралы! — кричат из толпы.

Закашлялся чиновник, но опомнился, собрался:

— И Басаев, и Хаттаб! Вот кто истинные враги вашего многострадального народа.

Твердиевич стоит в стороне. «Серые костюмы» неподалеку. Операторы камеры наводят. Лешка Дудников строчит в блокнотик. Андрей Андреич ухмыльнулся про себя, вспомнил один анекдот: «Взяли злобные федералы невинного селянина, посадили в подвал и стали мучить — пытают, все тайны выведывают. Плачет селянин, больно ему: зубы спилили, ребра поломали, почки отбили. „Канэц мнэ“, — думает селянин. Тут заходит в камеру добрый фебс и говорит ласково: „Ладно, отпустим мы тебя, видно, ты и вправду ни при чем. Но не верю я тебе до конца, рожа у тебя хитрая!“ А у селянина глаз заплыл, другой на ладони лежит, перекатывается. „Вот тебе мое последнее слово — сдашь нам двух реальных боевиков, отпустим“. Подумал селянин и манит опера пальцем, типа на ухо скажу, чтоб никто не слышал. Опер наклоняется, а тот и шепчет ему: „Аллахом клянусь, только двоих знаю. Басаев и Хаттаб“».

— Интересный товарищ, — «серый костюм» Сергеев тронул Твердиевича за плечо, — авторитетный, видимо.

И будто прострелило Твердиевича. А какого черта?.. Точно ведь. Чего он, министр этот с пузцом, лазил тогда перед капэ? На него еще пес тот рыкнул.

— Говорят, он по финансам великий спец, — продолжает Сергеев. — Премьер назначил?

— Да нет, сам напросился, сказал, что должность его обязывает. А Премьеру все равно, кто б ни поехал, лишь бы уладил конфликт. А этот даже ислам недавно принял. Сам, сам поехал. Точно.

— Ты, Андрей, собирай своих журналистов. Охрана волнуется, народу многовато. Места здесь неспокойные, предгорья.

И они стали собираться. И вдруг возглас из толпы:

— А пачэму тогда Нэзауисимой нэт?

— Ого-го, у-лю-лю!

— Гдэ Нэзауисимая компания?

— Гдэ Вязонкин? Вязэнкин, Вязанкин… аттуэчаю… дуижение!

Тут Твердиевичу стало совсем не по себе. Какого дьявола он опять слышит эту фамилию, да еще из самого клокочущего жерла?! «Горяч не в меру». Ох, господа «серые костюмы», не ошибитесь, мать вашу.

Смешалось.

Устал Твердиевич, заломило в затылок. Как тут вести себя спокойно, как не действовать, когда один крысеныш создал столько проблем?

«Чего ж „серые костюмы“ не реагируют?» — злится Твердиевич.

Колонна с журналистами уходила по-вдоль русла. Сошла большая вода, помелел Аргун. Видно, как женщина с ведрами стоит на берегу, платок оправляет. Зачерпнула воды и тоненько пошла. Неинтересно Лешке Дудникову смотреть в окно: он блокнотик листает. Ему времени до эфира осталось каких-нибудь пара часов, а еще звонить, а еще писать. Дело делать — дело государственной важности.

* * *

Пятница почти прошла — вечер наступил, а неприятности закончились, толком и не начавшись. В вагончике накурили — не продохнуть. Ордынцев хозяйствовал: еды разложил на столике, водку разливает. «Калифорния» ноет и ноет. Пестиков носом хлюпает.

Вязенкин нервно ходит по вагону в тапках на босу ногу.

— Целый день ждали неприятностей, а они закончились. Москва молчит — не к добру.

— Григорий, был бы ты бабой, я б тебя стал успокаивать, — Ордынцев колбасы пожевал, ошурку колбасную тянет изо рта. — Выпьем, мужики, и само успокоится. Молодые вы, горячие и в колбасных обрезках ни черта не понимаете. А в них, Григорий, самый цимус, самый вкус.

— Ты, дядь Саш, старый вот и лопай огрызки.

— Обрезки, не огрызки. Молодежь, — вздыхает Ордынцев. — Ты, Григорий, как в бальных танцах попробуй. У меня вот внучка… ах как растанцевалась, а соплюха-а! Ну, так я и говорю, как на танцульках: можешь — танцуй, а не получается, так уйди со сцены.

У дяди Саши глаза навыкате.

Вязенкина раздражает это «Григорий», сердят нравоучения Ордынцева. Все и так ему понятно. Лишь немного неприятным душком повеяло, как от тех обгоревших тушек, — может, что упустил он, забыл, не заметил вокруг? «Мягше, добрее… К чему это все вообще со мной происходит?» — нехорошо думалось Вязенкину. Гнал от себя слюнявые мысли.

— Пест, достала твоя «Калифорния», — Вязенкин носок вынул из-под матраса, натягивает. — Всем подмахивать, дядь Саш, махалка сносится. Просил ведь, давайте обождем пару часов. Твердиевич, говнюк такой, нас опять не взял на официалку. Трупы, трупы… Дудников Леха состряпал сюжет, а картинкой нашей ведь перекрывались.

— Гри-иня, зато мы крутые перцы. Ни дня без фкандала! — пьяно выкрикивает Пестиков из своего угла.

— Пест, не дам я тебе в долг, машину покупаю.

Их вагончик не демонтировали, Твердиевич больше к ним не заявлялся. Пятничное утро гомонилось за окном. Гога Мартыновский заглянул к ним: «Мы едем куда-то к предгорьям, но сказали, чтоб вам не говорить. Зол Твердиевич на вас. Мы, если что, картинкой поделимся». Гога поделился. Перегнались. Москва не звонила. Вязенкин ждал неприятностей и поэтому еще с обеда выпил водки.

«Пора убираться отсюда», — подумал Вязенкин.

— Дорога-то одна, через Пятигорск, — мычит Пестиков в своем углу.

В вагончик зашел посетитель.

— Салам аллейкам, — поприветствовал мужчина. Двумя пальцами провел по щекам, побитым оспинами, и колючему подбородку, словно хотел уверить хозяев, что пришел он с честными намерениями.

Странным показалось Вязенкину, что «рябой», а это был именно тот человек из толпы на митинге у ворот, как-то не вовремя появился. Почему же не вовремя?.. Ему из Грозного до своего села добираться в лучшем случае полтора часа, а по дороге блокпосты, федералы, боевики. Стемнело уж на дворе, значит, домой он не поедет сегодня. Значит, появился он именно вовремя — неприятности все-таки начались. Вязенкин подумал обо всем этом, сопоставил факты: «рябой» на митинге, загадочное молчание Твердиевича, чертово молчание Москвы, вопли местных «где Вязэнкин?» И вот еще тревожного вида гость в их вагоне на ночь глядя.

Посетитель, устроившись на стуле, сложил руки на коленях.

— Григорий, — гость сдвинул брови, — наше село благодарно тебе. Ты единственный, кто не побоялся сказать правду.

«Ага, началось!» — подумал Вязенкин и посмотрел на Ордынцева. Тот потянулся за бутылкой.

Этот человек приходил к ним и раньше, казался приличным, мог долго интересно рассказывать разные истории. Вязенкин слушал и запоминал. Неловко было называть так этого человека, «рябой», но имени его Вязенкин не запомнил. Работал мужчина где-то в правительстве: то ли в пресс-службе у Твердиевича, то ли в ведомстве самого Премьера. Писал статьи в местные газетки, а значит, был их коллегой — журналистом.

Где-то, наверное, с третьей командировки стал Вязенкин замечать особенную черту в характере местного люда — жалобливость. Не ту жалобливость, которую вызывает в душе всякого человека нищий или убогий, — но такую, что любой разговор превращался в дебаты по поводу: «Сколько зла свалилось на многострадальный народ, живущий в долине между Тереком и синими хребтами большого Кавказа». Незаметно появлялось чувство вины, и человеку трепетному хотелось помочь несчастным. Отдать что-нибудь: еды, например, или денег. Но лучше крикнуть вместе со всеми — мира, мира, мира! И тогда ты станешь своим, тебя похлопают по плечу и скажут: «Дик ду!», что означает: «Все хорошо, ты наш, ты прауэльный парэнь».

Рябой вспоминал про войну как-то обыденно. Вязенкин представлял себе после его рассказов горы трупов, дымящиеся руины и кровь. Почти всегда кровь…

Был праздник Курбан-байрам, забивали скотину: селяне с длинными ножами резали быков. Они знали, как убивать быстро, чтобы скотина не мучилась: три, четыре глубоких пореза ножом — из бычьего горла со свистом плещет кровь, — и скоро скотина издыхает. На Курбан-байрам говорили о мире и национальных традициях. Пестиков снимал скотину красочно, в деталях. Но редактор Ленок — словно то текла не бычья, а человеческая кровь — печалилась на том конце спутниковой связи. В эфир кровь не пускали, — но показывали радостные лица селян, выдавали в эфир интервью новой власти о том, что мир не за горами.

Гостю налили водки.

Он поднял пластмассовый стаканчик.

— При ваххабистах, при Масхадове за такое дело били палками, — гость говорил почти без акцента.

Оживился Пестиков.

— Ну и что, пили?

— Какой мужчина не любит выпить? Пили. Одного человека, моего соседа, — он в возрасте был, советской закалки человек, законный, — на площади судили шариатским судом и отдубасили палками. Он поднялся и сказал им, тем бородатым: пил, пью и буду пить! Вы молоды еще меня судить! Вот такой был законный человек.

— Выпьем, — предложил Ордынцев.

Застучало в мозгу у Вязенкина: «А как же законы ислама? — поморщился от горькой черноголовской водки. И вдруг вспомнил: — А ведь этот человек тогда у ворот, еще в периметре, подсказывал мне, что надо бы снять, что народ страдает, невинных убивают, а все молчат. Жалобливость… Надо было в Афган ехать. Эх, Пест, пропали командировочные в баксах!»

— Плохо жили при Масхадове? — снова спросил Ордынцев.

Гость оживился.

— Э-э, какая жизнь? Они сами-то… Шариатский суд придумали… Умники! Я видел один раз, как расстреливали приговоренных. Это всегда происходило на Трех Дураках. Да, я согласен, убийц и насильников нужно истреблять под корень. У нас с такими строго всегда поступали. Один раз женщину с мужиком убивали — убийц. Аттвечаю! Сам знал, что они сделали, весь народ знал — невинных убили и ограбили. Привязали убийц к столбу, глаза завязаны были у них. Зачитали приговор и из пулеметов расстреляли. Законно!

Вязенкин вспомнил кадры из новостей: тогда по всем каналам показывали, как масхадовская власть вершила шариатские суды. Жуткая была картинка; непрофессионально было снято — откровенно. «Пест бы снял, уж снял бы как надо».

— Они сами-то что творили… И пили, и наркоту… Людей похищали. Нет, то не власть была, то бандитская свора была. Мы страдали от такой власти, мы — это простые люди.

— Горячий вы народ, мягшее надо, проще, тогда потянутся, — хрустит в руках Ордынцева пластмассовый стаканчик.

— Ты о кровной мести, да? — глаза у гостя загорелись.

Ордынцев стал рассуждать:

— Вот наши, русские… Ну выпили, ну подрались, носы расквасили, поматерились как положено, по маме такой-растакой прошлись. Потом протрезвели и забыли. А у вас чуть спор, сразу кровная месть.

— Мэнталитэт, — гость будто специально добавил акцента.

И он поведал собеседникам историю — одну из сотни, тысячи неправдоподобных историй, в которую можно было и не верить, но пропустить мимо ушей было нельзя. Если записать со слов гостя, получился бы короткий рассказ. Но рассказ тот не опубликовала бы ни одна, даже самая прогрессивная пресса. Вязенкин не записал, но запомнил — как фотографию, когда цепляют детали и живые подробности.

Учились в Ростовском университете два товарища, родом они были с одного села, что лежало у самых предгорий. В весну пенился бурунами переполненный водою Аргун, выбрасывал со стремнины на отлогие берега камни-валуны. Ясные стояли дни, и с берегов Аргуна можно было невооруженным глазом увидеть синие хребты большого Кавказа. Но юноши были в то время далеко от родных краев: они слушали лекции о великой силе русского языка, готовились сдавать зачеты по литературе и философии, а по вечерам в тесной комнатке студенческого общежития мечтали, как вернутся домой, станут жить и работать в лучшем городе мира — Грозном.

Был семьдесят девятый год двадцатого столетия; многонациональная страна строила коммунизм.

Случилось одному из товарищей влюбиться в русскую девушку.

И ничего в этом странного не было.

В то время — эпоху победившего социализма — интернациональные браки были обычным делом. Ростов-на-Дону — город южный, народ здесь проживал всякий: армяне женились на украинках, казачки выходили замуж за евреев, гордые кавказцы увозили в долину июльских роз и февральской черемши пышногрудых русачек.

Есть в старом Ростове места, где мечтается особенно. О чем мечтали молодые люди, прогуливаясь по тихим улочкам старого города? О любви, наверное…

Шпана, как и обычно, стрельнула закурить.

Били ногами…

Товарищи встретились в больничной палате.

— Ты должен отомстить, — говорил первый.

— Я не видел их лиц, было темно, — говорил второй с перевязью на щеке.

— Ты должен… иначе ты будешь опозорен, и твой род будет опозорен. Ты знаешь законы адата, законы стариков.

Оба товарища не ходили на лекции, их почти не видели в общежитии. Они не сдали зачеты по русской литературе и философии. Они искали обидчиков в аллеях старого города.

Но не нашли…

Тогда они постучались в калитку первого попавшегося частного дома. На порог вышел немолодой уже мужчина в синей майке и трениках с вытянутыми коленями.

— Шо вам, парни? Ищете кого?

— Мы ищем тебя, — сказал парень с фиолетовым шрамом на правой щеке. Он вынул из кармана нож и несколько раз воткнул лезвие в выпяченный живот хозяина.

Два товарища с берегов Аргуна сдали зачеты, им пришлось много трудиться: читать, запоминать, переписывать конспекты. Тяжело давалась литература, легче философия. Получив зачеты по всем предметам, они отправились домой на каникулы.

Два товарища сидели на берегу, бросали камушки в Аргун — кто перекинет на тот берег и еще дальше.

— Ты мужчина, — говорил первый.

— Я мужчина, — отвечал второй. — Я убил невинного, но у меня не было выбора, он был одним из их рода. Мой род отмщен.

— Ты мужчина.

Тускло светит лампа — электричество в Грозном давали с перебоями и не в полную мощность.

Гость замолчал.

Вязенкин сидел на своей койке: он чуть сгорбился, затекла спина; снова замерзли кончики пальцев — дуло по полу. Вязенкин потянулся к столу, где уже стояли налитые Ордынцевым стаканчики, случайно глянул на гостя. На рябой щеке от глаза к подбородку тянулся еле заметный шрам. Вязенкин вздрогнул и с хрустом смял стаканчик.

— Гриня, е-мое, водка же! — возопил Пестиков на свои залитые брюки.

Ордынцев тяжело вздохнул, налил снова и спросил:

— А кто тот парнишка, что мужика пырнул?

Гость спокойно ответил:

— Так, знакомый, на два курса старше меня был.

Бог с ней, с прогрессивной прессой. И рассказ, честно говоря, так себе получился рассказик — поверхностно: ухвачены лишь детали, драматургия слабовата выстроена. Но и так было бы ничего. Тут тебе и менталитет, и законы стариков, одним словом, объяснить и мотивировать поступки можно. Законно все! Стереотипы соблюдены — и нечего их ломать. Но гость возьми и расскажи еще одну историю. И получилась драма…

— Мне уехать пришлось во вторую войну. Тут совсем было страшно. Бомбили. А первую войну всю жил здесь. Первая война была за идею. Многие воевали за идею. Теперь, конечно, все переиначили… Приехала в Грозный русская женщина. У нее пропал сын-солдат. Она искала, искала — лазила по развалинам, подвалам. Трупы везде, много трупов — и тех и тех, — все молодые, все в бушлатах. Поднимали плиты в доме, под плитами видит женщина ворот бушлата пыльный, а над воротом затылок. И узнает она своего сына сразу, хоть и со спины. Падает на колени и начинает плакать, потом переворачивает труп, а на щеках борода черная. Молодой парень — как ее сын. Стала женщина вытаскивать тело, ей помогали другие. И вдруг один старик из нашего села — он мне потом и рассказал про этот случай — наверняка узнает своего. Русская женщина — возле тела; и мать горестно так смотрела в мертвое лицо его чеченского сына. Они вместе тащили убитого, вместе и хоронили потом. Старик оставил женщину жить у себя в селе. Долго потом искали ее сына. Не нашли.

Гость, будто услышал немой вопрос Вязенкина, тронул себя за лицо, почесал щетину на подбородке.

— Шрам на лице?.. Это я под бомбежку попал во вторую войну. Уезжали на машине из города, а по нам стал вертолет стрелять. Чудом спаслись.

Сантименты… Сантименты на войне дрянь дело. На войне третьего не дано: две стороны всего на войне, два фронта — одна линия противостояния. Ты, Вязенкин, вспомни про солдата Бучу. Не раз еще вспомнишь… Ведь глаза у него зелень ясная — а черные на самом деле были, будто пустые были.

Гость одет в костюм. Пиджак широк в плечах, мятый в рукавах. Ворот рубашки топорщится, от синего кадыка на три пальца отстает. Галстук не по цвету подобран и кончик закручивается к верху. Ботинки остроносые не чищены по рантам. Гость фотографию Пестикова-горничной заметил, ближе подошел и языком прищелкнул.

— Цо, какой у тебя кружев, Олег!

Пестиков гордо выпячивает живот.

Рябой замечает Костину фотографию, читает надпись, молча садится обратно за стол.

Густая чернота за окном.

— Ты как теперь домой поедешь? — спрашивает гостя Вязенкин.

Тот встает, собирается уходить.

— Да я не в том смысле, — оправдывается Вязенкин. Хмель разметал сомнения и страхи. Вязенкин теперь казался себе таким широким великодушным парнягой, что плюнул на все условности. — Оставайся ночевать, брат! Одно дело делаем. Правду, говоришь, мы сказали… За нее не грех и пострадать.

— Правильно, законно! Ты теперь… как сказать… почетный житель нашего села. Приезжай без охраны в любое время. Тебя никто, никто не тронет, аттуэчаю.

Вот он авторитет — поперло-то как! «Шиш тебе, Андрюха, и тебе, Макогонов, шиш! Две стороны?.. А три — не хотите?! Третья, как раз, наша. Нам за нее и деньги платят».

— Базара нет, доргогой… — Вязенкин бешено вспоминает имя гостя, да так и не вспомнил. — Будем в ваших краях, заглянем. Заглянем, Пест?

Мычит Пестиков. Наливает дядя Саша Ордынцев. Гость пожал всем руки и направился к выходу.

— Скажи старейшинам, что мы с вами. — Вязенкин руку трясет гостю. — А трупы… Разберутся без нас. — И вдруг спросил: — А откуда трупы на самом деле не знаешь?

Пауза повисла — гадкая пауза. Так складненько все шло, и на тебе.

Гость ответил:

— Ехали люди на машине, их остановили и убили за то, что не было документов.

— Подожди, — перебивает Вязенкин. — А я думал, что это те пленные.

— Какуще плэнные? — прет акцент, не к месту прет.

— Опаньки. — Вязенкин тупо глядит. — Да те, которые из вашего села. Госканал пару дней назад показал. Там у вас зачистка была. А ты где ночевать собрался? Темень на дворе. Как поедешь-то?

Машинально и перескочил с темы Вязенкин.

— Был зачистка, стрэляли много, — соглашается «рябой». — Но про пленных не знаю, — пропал акцент. — Ночевать у Андрюши останусь, у него место есть. Завтра похороны тут рядом. Дядя умер вечером, три часа назад. Как утро — поеду, чтоб успеть. Надо до обеда похоронить, таков обычай.

«Обычай, обычай», — вертится в голове у Вязенкина.

— Адикьоль. До свидания, — прощается «рябой».

— Адикьоль.

И гость уходит.

«Обычай, обычай, — не отпускает Вязенкина. — А если утром умер, тогда когда надо хоронить? А пойду-ка я в комендатуру, там и спрошу».

— Пест, сколько время?

Пестиков рукав не задирает, отвечает сразу:

— Пятница.

— Крест поставил?

— Забыл.

— Тормоз.

Когда Вязенкин, накинув верхнее, собрался идти, Ордынцев позвал его к телефону:

— Григорий, иди. Сама!..

Снова это «Григорий»! Кривится Вязенкин.

Бережно взял трубку.

— Гриша, привет, привет, — знакомый милый, до слез милый голос. — Как у вас там? Берегите себя. Мы так за вас волнуемся.

— Да-да, мы тоже думаем о вас.

Далекий милый голос почти шептал, тянулись слова — спутник нестойко держал связь, блуждал где-то над Атлантикой.

— Гриша, мы подумали с Петром Петровым и хотим вам…

Вязенкин зажал трубку в кулаке, зашипел на Ордынцев; тот пьяно бормотал себе под нос, звякал посудой.

— Дядь Саш, вали на х… Не слышно.

— В сложившейся ситуции, для вашей безопасности… уехать… это лучши-ий выход. Вы как думаете?

— Да-да, конечно. Я согласен с вами.

— Пока, пока, ми… Гри…

Связь оборвалась.

— Чего она сказала? Ничего не понял. Лезешь, дядь Саш!

— Горячий ты… Но пац-а-ан! — гнется Ордынцев негнущейся спиной, будто кланяется.

* * *

Броня сбросила ход. Надо бы скорее, скорее надо. Место открытое, дорога накатанная, на проселке мины могут быть. Мины… Воронье кружит, кружит. Взрыва нет, только свет яркий. И горячо… Шею крутит и крутит. От затылка и по груди кожа рвется, лопается. Но взрыва не слышно. Только крик: «Ко-остик! Брата-ан!» Нету Костика, и других нету. Взрыв — звон! Кровь не пахнет — своя кровь не пахнет, только немеет шея, от груди оттягивает. Кровь уходит в землю…

Макогонов все помнит — помнит так, будто вчера это было: черное небо под Катыр-Юртом и вертолеты. Последнее время он стал плохо спать — тревожно — задумываться стал. Плохо. Нельзя солдату думать во время сна, во время сна предписано отдыхать солдату.

Квадратная комната. Двухъярусные кровати.

На верхней голой пружине автомат с подствольником, разгрузка с «магазинами», патроны в пачках, носки шерстяные.

Привалившись спиной к стене, один в комнате сидит Макогонов. Перед ним табурет. На табуретке тетрадка, обычная в клеточку. И ручка. Макогонов двумя пальцами неловко взялся за ручку. Корявый у подполковника почерк, не штабной:

«Я с детства мечтал стать военным. Меня назвали Василием в честь деда. В сорок первом дед возил комдива. Когда немцы под Белостоком дали нашим копоти, дед отбился от своей дивизии и в городе подсадил чужого майора. Знакомый боец говорил: „Васька не бери — ненашенский майор, ведет себя странно“. Не послушал дед. Поехали они. На опушке леса видят — немцы! Майор ему: „Давай прямо к немцам!“ У деда под сиденьем ствол лежал. Он того майора-диверсанта и хлопнул…»

Вязенкин дотопал до плаца, где вечный огонь, где остались выжженные на металле имена Светланы Палны, Рената с женой, старшины Кости Романченко, сапера Реуки и других. Подумал, что придет время, и вечный огонь погаснет… Повернул налево и, обойдя торец здания казармы, поднялся по ступенькам на рампу.

Постучал в гулкие железные ворота.

За дверью шаги.

Скрипнули створы. Паша Аликбаров просунулся в проем.

— О-о, телепузы! Гриня, к шефу? Как сами, живы?

Вязенкин утопил в Пашиной ладони сложенные впятеро холодные пальцы. Паша бережно пожал.

— И мы живы пока. Молимся деве святой. А как же? Без этого нельзя.

Вязенкин поднялся по лестнице. В спину сопит Паша. Длинный коридор. Вязенкин шагает по проходу. Впереди замаячил огонек. Лампочка. Масляно пахнет оружием. На втором этаже располагается палатка, где живут солдаты. Спортивный уголок: турник, штанги, гири.

Боксерская «груша» висит на цепи.

Перед «грушей» наизготове замер солдат с голым торсом. Солдат широк в спине, руки в буграх. Он не обернулся на шум, но с тяжелым подвздохом, размахнувшись, влепил «груше» плюху. Груша подлетела и закачалась маятником.

Из палатки вышел Тимоха, подошел сзади к солдату и треснул того по затылку. Солдат вжал голову в плечи.

— Слоняра тупорылый, сказано оружие чистить! Х…и не понять?

Тимоха, когда орет, у него фикса золотая сверкает. У Тимохи бровь правая на глаз налезает — шрам рубит бровь пополам. Солдат натягивает форменку, та трещит по швам — здоров солдат. Тимоха ловит «грушу» и ставит ее ровно. «Груша» теперь висит перед сержантом, не шелохнется.

— Слоняра, сколько раз тебе говорил, бить надо с коротка.

И ударил. Ударил так неожиданно и с такой страшной силой, что Вязенкин невольно вздрогнул. Тимоха не размахивался, но вложил в этот удар весь свой стокилограммовый вес. «Груша» истошно зазвенела цепью и осталась висеть на месте.

— От твоего удара мертвый увернется. Метнулся, Слоняра. Если меня шеф за тебя хоть словом, я тебе зад порву на фашистскую свастику.

Солдат нырнул под брезент в палатку.

За палаткой и «грушей» с гирями — кабинет Макогонова.

Над кроватью с синим армейским одеялом — две фотографии: на одной немецкий генерал, на другой генерал советский. Макогонов интересно всегда рассказывает. Этот, что в немецкой форме, Отто Скорцени, главный диверсант Третьего рейха. Рядом — наш Старинов, главный разведчик Красной армии.

Вязенкин вошел. Макогонов приветливо кивнул. Поговорили о погоде, о том, о сем, что новый комендант пришел на должность из армейской разведки.

— В понятиях мужик, — охаректиризовал его Макогонов.

— Как это, в понятиях? — спросил Вязенкин.

— Время такое теперь, — стал объяснять Макогонов. — Ночью в городе я хозяин. И никто другой. Теперь не шастают по ночам. Комендант не мешает работать, понимает, что с этими… теперь нельзя по-другому — ни жалеть, ни верить, ни отпускать нельзя.

— Кого отпускать, пленных?

— Нет на этой войне пленных, — поджал губы Макогонов, ямочка глубже стала.

— А те, что тогда у забора? Их-то не отпустили все-таки? — Вязенкин понизил до таинственного голос: — Ведь, вправду, не отпустили же?!

Вязенкин почти наверняка осознал, что он здесь и сейчас может узнать какую-то страшную тайну. Он догадывается об истинном смысле слов подполковника. Но почему Макогонов не говорит прямым текстом? Не доверяет! Во-от в чем дело… Не доверяет. Конечно… «А может, просто испытывает меня?» В этот момент Вязенкин ощутил прилив таких душевных сил, что сделал серьезнейшее лицо. Он есть четвертая власть. Он — власть! Он не судья и не преступник; он то, что есть между ними — он истина. Он рассудит и разберется во всем, а, разобравшись, станет отстаивать свою позицию — ту позицию, которая дана ему властью Останкинской башни, властью всепроникающей честнейшей и светлейшей тележурналистики — быть посередине, быть наблюдателем, слушателем… Но кто запрещает ему расставлять акценты и вводить подтекст, использовать второй план, баловаться достоевщиной? Светлое лицо главного редактора, милой — очень милой дамы, встало перед глазами.

«Вы же учили меня сосредоточиваться на главном. Я сосредоточиваюсь».

«Милый Гриша, наша профессия — новости. И только».

«Мы — никто… Нет! Нет… Мы не участвуем в событии, но мы его констатируем. Мы анализируем и делаем выводы. Мы — кто!»

«Ни в коем случае, милый Гриша. Только новости, только! Вы должны мгновенно ориентироваться в информационном пространстве. Текст прямого включения не должен быть сухим. Ах, милый Гриша, у вас страдает стилистика. Вам нужно учиться. У вас какое образование?»

«Зато мне всегда хотелось в прямом эфире произнести слово „х…й“».

«Господи, милый Гриша, это так глупо. Мне придется вас уволить. К тому же это слово все знают, и это не будет рейтинговой новостью. Кого вы удивите? А наша профессия именно новости. Развивайте память, память, память…»

— Ты, знаешь, почему я мечтаю взорвать большой железнодорожный мост?

Вязенкин вздрогнул.

— Почему?

— Потому что это очень трудно. Трудней, чем сидеть здесь с тобой и отвечать на твои дурацкие вопросы. Отпустили, не отпустили… Какая тебе разница? Тебе что, спать будет спокойней, если я тебе сейчас отвечу, как было на самом деле?

Восторженность прошла, стало беспокойно. Вязенкин пошарил по карманам, потянул было пачку сигарет, но вспомнил, что Макогонов не курит.

— Мне все равно, просто сложно все. Мне пришлось нести всякую дурь в прямом эфире про эти чертовы трупы. И хоть бы какая сволочь сказала честно.

— Вот я тебе и говорю. Тех пленных отвезли в Чернокозово в тюрьму.

— В тюрьму?! — Вязенкин открыл рот, снова потянулся за сигаретами в карман.

— Да, в тюрьму. Но я бы не отпустил. Но командующему видней. Он ближе к родине, он уже взорвал свой мост, поэтому, наверное, пришло ему время отпускать.

Вязенкин ничего не понял.

— Дело не в том, как я буду спать, — стал оправдываться Вязенкин. — Моя работа заключается в том, что я всегда должен оставаться посредине. Между-между. Быть объективным и к той, и другой стороне. Я не за красных и не за белых, чтобы понятней. Правда, она, знаешь, одна только. Посредине. Мы за…

— Голубых? — хмыкнул Макогонов.

Вязенкин сбился с мысли.

— Да при чем здесь…

— Ты же см говорил, что у вас там половина пидорков, — ухмыляется Макогонов.

— Ты, Николаич, карту передергиваешь. — Вязенкин так просто перешел на близкий тон отношений, что не заметил этого. Макогонов отреагировал спокойно, будто так и надо, так и должно было произойти. — Я о другом. Мы, журналисты, делаем свою работу. Мы сдерживаем стороны, мы консолидируем общество, расставляем правильные акценты. Любой, даже самый рядовой, репортаж на войне должен нести идеи пацифизма. Война — зло! И, может, в том и наша заслуга есть, журналистов, что война закончилась, — он поправился, — заканчивается. И добро восторжествует, как это ни банально.

Макогонова не так просто было сбить с мысли, там более такими банальнейшими фразами, сказанными интонацией человека, у которого явно есть проблемы в личной жизни, а теперь и на работе.

— Оно тебе нужно, то добро? С чем его кушают?.. Э-э, брат, тут не я передергиваю. Что вы со всеми своими телебашнями станете делать, если кругом будет одно добро? Да вы спите и видите, чтоб кого-нибудь взорвали, убили. Мир… Зачем вам мир? Кто станет платить за мир? Ты рассказывал, что твое начальство заставило тебя говорить то, о чем ты не в состоянии правдиво рассказать. Почему ты не отказался? Боишься потерять работу?.. Твердости, брат, и терпения тебе не хватает. Придет время, и ты станешь ненужным, тебя выбросят на помойку и оботрут о тебя ноги. А все знаешь почему? Потому что ты посередине.

Вязенкин слушал. Он прятал взгляд и зачем-то кивал на слова Макогонова.

— Вы, телепузы, не уважаете своего зрителя. Но и зритель хочет конфликта. Вам всем нужно зло. А иначе как вы станете рассуждать о своем слюнявом добре?.. Война всем нужна! И мне нужна. Пока я на двух ногах и с руками, и я нужен войне. Получается, что война благо для всех? Я вот машину хочу купить — думаю, год прослужу здесь и куплю. А?.. И ты тоже? А говоришь «добро», «правда»… Твое начальство думает о чем? О рейтингах ваших сраных. Твое начальство уже давно на своей стороне. Но не на моей — это точно. Так что, ты реши, брат, где же твоя сторона и с кем ты.

Постучался и вошел сержант Тимофеев, Тимоха.

— Тащ подполковник, привезли.

Сказал и быстро вышел.

Хмель в голове Вязенкина развеялся; выпил горячего, избавился от сухости во рту. «Забыл спросить, ради чего пришел, — подумал Вязенкин, вливая в рот последние капли остывшей заварки. — Надо завязывать бухать. Надо…»

Макогонов убрал в сейф тетрадь с корявыми строчками.

— Что ж, пойдем, я тебе покажу, как нужно любить родину.

— В город? Не, я сегодня не в форме.

Макогонов странно так посмотрел.

Он мог отказаться, ничего бы не изменилось в их отношениях с Макогоновым.

Но Вязенкин согласился смотреть: от мысли, что он наконец-то станет свидетелем настоящего убийства, закипела в жилах кровь. Они шли к месту. Вязенкин по пути ткнул кулаком в «грушу». Да неловко — кулак не дожал, кисть не довернул — кожицу стесал на костяшках. Солдат по прозвищу Слоненок вынырнул из палатки, прошмыгнул мимо Макогонова. Вязенкин сунул кулак в рот, лижет костяшки. Солено. Они вышли на улицу и пошли через плац, потом свернули за склад вооружения, мимо сортира из сосновой доски.

За автопарком вошли внутрь одноэтажного строения с выбитыми оконными рамами.

В дальнем от Вязенкина углу бьется огонь: из газовой горелки с шипением вырывается оранжевое в языках пламя. Двое солдат в масках, расставив широко ноги, стоят у огня на изготовку; рыжие клинки обнажены. Вязенкин был в бушлате и маске, как все вокруг. Его толкнули в плечо. Вязенкин замешкался и потерял Макогонова. Маски, маски, маски. Знакомые фигуры. Ага! Вон, Тимоха. Паша Аликбаров сопит сбоку. Глаза привыкли к полумраку. Теперь он мог хорошенько рассмотреть все вокруг — хотелось запомнить детали.

Ему мешали руки; он сунул их в карманы. Мокры ладони. Тогда он достал сигарету и закурил. Зачем он здесь? Ради чего?.. Ведь ему нужно думать о стилистике речи, уметь сосредоточиваться, развивать память. Память, память… Он облизал сбитые костяшки, кровь не останавливалась, закурил вторую сигарету. Сзади шаги. Громче, ближе, еще ближе. Вязенкин прижался к стене, получилось, что как бы спрятался за широкую спину пулеметчика Паши Аликбарова.

Двое солдат втащили в помещение человека и бросили на бетонный пол. На голове пленника до рта был натянут целлофановый мешок, обмотанный по глазам и носу скотчем. При каждом вдохе и выдохе шелестел целофан. «Водка, пластиковый стакан, Песту штаны облил. Черте что в голове». — Вязенкин боялся думать. Ему казалось, что все знают, что это он — даже в маске его должны узнать и посмеятся над ним, над его мыслями, что как он боится предстоящего, жмется и ссыт… Ему нестерпимо захотелось в туалет. Солено во рту, сочится из кулака на язык.

У пленника связанны вперед руки. Он то поджимал под себя, то вытягивал голые грязные ноги. Поверх на сырое голое тело накинута куртка. Человек сжимался в комок, вдруг начинал тереть себя в промежности — так тереть, словно грызли его вши. Прикрывал руками голое немощное между ног. Так и сидел. Вдруг закашлялся. К нему шагнул Тимоха, ударил коротко без замаха.

— М-мых, — охнул пленник и завалился на бок.

Вязенкин смотрел все сильнее и сильнее, смотрел во все глаза. Зашевелились солдаты у пламени, хищно блестнули обнаженные клинки. Макогонов тоже в маске. Он присел перед пленником на корточки.

— Ты афганец, да, афганец? — спросил Макогонов.

Пленник трет между ног. Подобрал колени к подбородку и ответил хриплым, но не дрожащим голосом:

— Афганэц.

— Где воевал? Награды есть?

— Газни… гарнизон… Награды эст. Как это, медаль от дружественного ауганского народа.

— Боевые имеешь?

— Болшэ нэт. Потом здесь уайна началса… Ингушетия с Осэтия уаевал, потом Чечня.

Пленник назвал свою афганскую часть, воинское звание и должность.

— Кто был твой последний командир здесь, в Грозном? — снова спросил Макогонов.

— Я все сказал, честно сказал. Доку… Доку был. Доку солдат. Я солдат. Ваших не казнил. Я солдат, солдат…

В голове у Вязенкина: «я солдат, я солдат, я солдат». Стук-стук по мозгам. «Разве это допрос, — думал Вязенкин. — Почему пленник не таится, не просит пощады? Что это значит? Его должны пощадить, простить, отпустить на волю? Его должны просто убить. Зарежут? Я никогда не видел, как отрезают голову живьем, только на видеозаписи».

Макогонов поднялся и произнес:

— Все верно. Уйдешь через пулю. Это все, да, все.

«Честно и благородно, — зло подумал Вязенкин. — Разве можно на войне играть в благородство?»

Тимоха появился неожиданно, выбрался из-за солдатских спин, в вытянутой руке держал щенка. Щенок извивался, рычал, пытался вцепиться зубами в руку.

Макогонов достал пистолет.

Тимоха присел на корточки и стал тыкать щенка носом в пленника.

— Нюхай, Жиган, запоминай. Дух, дух это. Куси его, ну. Запоминай душатину.

Тимоха опустил щенка на землю, носком ботинка принялся подпинывать того в зад. Щенок был круглый, неуклюжий месяцев шесть от роду. Он отскочил назад, злобно заворчал, но вдруг жалобно заскулил и, расставив широко лапы, задрожал от кончиков вислых ушей до хвоста. Под брюшком зажурчало — потек ручеек.

Хохотнули.

— Обоссался твой Жиган.

— Выкинь его.

— Привыкнет. Первый раз все ссутся, — оправдывался Тимоха.

Вязенкин почти застонал, скрестил ноги, понял, что сейчас и сам наделает в штаны. Тимоха схватил щенка за шкирку и отбросил в сторону, тот с отчаянным визгом шмякнулся под ноги солдат, спрятался в темноте. Сквозь треск огня и дыхание солдат, где-то между людских ног в вытоптанных берцах слышался его жалобный, злобный, отчаяный писк.

Макогонов протянул сержанту пистолет.

Пленнику дали подожженную сигарету. Тот несколько раз жадно затянулся.

Тимоха спросил:

— Что тебе нужно?

— Стакан воды и помолиться.

Ему подали воды в кружке. Пленник выпил воды и стал молиться.

— …Аллауху акбар, — закончил через минуту пленник и бросил руки на землю.

Тимоха был уже за его спиной: одной рукой уперся в шею, пристроил пистолет к затылку. Ппух! Хлопнул выстрел. Негромко, как из пневматической винтовки. Странный пистолет. Вязенкин такого не видел. Короткоствольный и бесшумный. Народ задвигался — дело было сделано. Вязенкина оттеснили к выходу, и он потерял Пашину спину и уже оказался рядом с Тимохой и убитым. Тимоха трогал обмякшее тело, просовывал пальцы под куртку к шее.

— Живой! — вдруг удивленно произнес сержант. — Пульс есть.

Вязенкин отгрыз на костяшке кулака тонкую кожицу заусенца, во рту было страшно солоно и кисло. Тимоха направил ствол пистолета в висок и выстрелил еще раз.

Безжизненное тело перевернули на синее армейское одеяло, чтобы оттащить. Куртка задралась, оголилась спина. При свете огнища, которое за время действа сильно разгорелось, Вязенкин заметил, что на спине — в том месте, где у человека почки, — два огромных черно-синих пятна.

— Его в бою взяли, на спецуре, — загудел над ухом Паша Аликбаров.

Вязенкин облегченно выдохнул: «Добряк Паша рядом, значит все будет хорошо. Что хорошо? А хрен его знает. Щас обоссусь, обоссусь!»

— Он одного опера хлопнул, ранил двоих «тяжелых», — басил пулеметчик. — Дух с опытом был, воевать умел. Почки ему опустили на допросах. Через пулю уйти — это надо заслужить.

Еле волочились ноги, в глазах искрились пятна, и звезды проплывали. Качало. Вязенкин цеплялся об осклизлую стену.

— А этот дух заслужил? А чем же?

— Солдат.

— Солдат?

— Ну да.

Но никто не заметил его внутреннего состояния, и гигант Паша Аликбаров не заметил. И вроде ничего Вязенкину стало. Пахнет сгоревшим газом. Наверное, от этого помутнилось. Тут в комендатуре везде газовые горелки, такой вонючий этот газ.

— Так-то, Гриня. — Паша говорил тихо, будто не хотел, чтобы кто-нибудь кроме Вязенкина, слышал. — Нам человека, что курицу. У нас, Гриня, руки по локотки по самые. Пойду за упокой души выпью. Да-а… Полетела душа шайтанова.

Не вши кусали пленника, догадался Вязенкин. Черные отбитые почки… Не вши.

— Паша, прости, щас обоссусь.

Паша все понял. Паша третий контракт добивает.

Всегда, по возвращении из командировок, Вязенкин заливал горячую ванну: ложился в самом начале, когда еще воды нет, и так лежал, засыпая под шум струи. Ванна набиралась до краев, и Вязенкин нырял с головой. И вот, когда он, зажав нос пальцами, смотрел сквозь воду на потолок ванной комнаты, он думал, что разожми он пальцы, и польется вода в нос, зальет легкие. И он умрет.

Так близка смерть…

Макогонов сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Перед ним на табуретке дымился в стакане темный завар. Пахло не чаем, вроде ромашкой.

— Желудок лечу, — объяснил Макогонов. — Ты садись. А хочешь, ночевать оставайся.

Из-под подушки виднелась рукоять пистолета.

— Можно посмотреть? — спросил Вязенкин.

Макогонов вынул обойму, передернув затвор, щелкнул предохранителем. Обойму бросил на подушку. Протянул оружие Вязенкину. Вязенкину очень хотелось думать, что это был именно тот самый пистлет. Но спросить было неловко, глупо.

— Пэбэ, пистолет бесшумный. Применяется для проведения специальных мероприятий.

Вязенкин вертит пистолет в руках, прицеливается, передергивает затвор. Жмет на курок: щелк, щелк.

— Таких, как сегодня?

— И таких тоже. Чего теперь скажешь?

— Не знаю. Паша молиться потом пошел. Сам мне сказал.

— Ты знаешь, откуда икона в разведке? Бабку убили русскую год назад. Она жила в подвале на пустыре.

Вязенкин потер об штанину вспотевшие ладони, не поднимая головы, стал целить в пол.

— Саперная была бабка, — продолжал Макогонов. — Саперы ей возили еду, вещи, поддерживали. Удав ее на должность взял уборщицей. Саперы, конечно, рвань и пьянь, но пацаны честные. Жаль их, погибали по глупости. Застрелили бабку прямо у ее подвала. Сзади подошли и в упор из пээма, — помолчал и сквозь зубы: — Ничего, мы десять к одному отыграем за каждую русскую душу. Романченко старшина держал взвод. Он погиб, и все, понеслось бухалово и раздолбайство. Старые саперы разъехались, икону я себе и забрал. Савва притащил. Он в корешах ходил с одним, как его…

— Буча, — подсказывает Вязенкин, аккуратно кладет пистолет на синее одеяло.

— Буча. Точно. Икона теперь в разведке. Богородица. Видел, как тот своему молился?

— Бог один.

— Главный один. Только не все знают, что один. Вот ты знаешь, я знаю. А тот, которого хлопнули сегодня, не знал.

— Ты пожалел его?

— Нет. Просто он получил то, что заслуживал. Пулю надо заслужить. И нож тоже.

— А жизнь?

— Такие к нам не попадают.

Странный человек Макогонов. Ямочка на подбородке. Стрижен накоротко. Взгляд жестокий. Но ямочка! — обманная была ямочка.

— На одной операции в ущелье мы взяли паренька из местных, — вдруг стал рассказывать Макогонов. Он не поменялся в лице, не изменил тембра голоса. Говорил спокойно, будто о вчерашнем рядовом событии. — Он был стрелком, таким же, как этот. Его не били, он так все рассказал. Я пообещал, что отпустим его.

— Отпустили?

— Нет. Я застрелил его в затылок, чтобы лица не видеть. Первый раз тогда я убил явно. Ничего поделать мы не могли. Отпусти его, и через день полетели бы головы. Почему?.. Так войны же нет. На самом деле, война закончилась. Был Дагестан, потом штурм Грозного, Ермоловка, Катыр-Юрт. — Макогонов потрогал шрам на шее. — Двум паренькам спасибо, «контрабасам». Мы взлетели на проселке, двое нас из семерых остались в живых. Духовские снайперы били из акведуков, не давали нашим подобраться. Командир послал двух контрактников-снайперов на выручку. Стрелков они уложили. Но один из тех, кто нас спасал, тоже лег. Не знаю ничего о его судьбе. Может, выжил.

Вязенкин уловил знакомое в словах Макогонова, будто слышал он уже эту историю. Но за последнее время столько было разных историй, что перепуталось, перемешалось одно за другое. Вязенкин остался ночевать в разведке. Он лежал на верхней койке, завалив руки за голову, смотрел в потолок. Просветлело в голове, ушла похмельная тяжесть; но впечатления от увиденного не давали заснуть.

Макогонов выключил свет и тоже лег.

— Ты вот что, — в полной темноте раздался его голос. — Тебе уехать надо.

— Ва-ася. — Вязенкин морщился в темноте. — Меня достали уже…

— Не перебивай. Слушай. Завтра же отваливай. Ничего объяснять тебе не буду, просто уезжай.

Вязенкин почувствовал холод на спине, заныло где-то в груди. Вязенкин вдруг вспомнил, зачем пришел.

— Родственники должны похоронить близких до заката, — объснил Макогонов, — если они умерли утром или минувшей ночью.

Макогонов заворочался, скрипнули пружины.

— Все, хоп, спокойной ночи.

Вязенкин долго еще лежал с открытыми глазами; чернота была глубокой, такой, что ни тени, ни огонька, ни проблеска. Пахло газом. Постепенно Вязенкин привык к запаху и провалился в сон.

…Тетка Наталья оказалась совсем молодой женщиной. Они стоят в очереди за мясом. Вязенкин видит ее затылок, и ему кажется странным, что волосы на затылке не скомканы в кровяную кучу, а струятся мягко по плечам. Тонкая фигура, ноги. Недлинное светлое платье. «Они из феесбе… мясо продажное из феесбе… — торговка держит красный шмат на весу и зазывает покупателей. — Аттвечаю! Законно!» Он торопится: мясо нужно в дорогу. Куда-то запропастился Пестиков. Вязенкин понимает, что Пестиков уехал, но почему-то в другую сторону от хребта. Он хочет в ту же, но Макогонов уже заказал такси, и нужно ехать через хребет по старой горагорской дороге. Тетка Наталья едет с ним. К сыну… Это хорошо, думает Вязенкин. Она любит Сашку и спешит к нему, значит, она не погибла. Кто же была та старуха с разбитым черепом?.. Собака рядом?.. Щенок!.. Тимоха кричит ему: «Не стреляй! Не стреляй! Не стреляй! Это мой щенок, он вырастет злым, бл…ь буду! Сейчас привезут объект, ему нужно позвонить перед смертью. Мы никогда не разрешали, но этому можно. Он солдат!» Женщина в светлом платье подходит к нему и обнимает за плечи, потом обхватывает его за голову и притягивает к своему лицу. Вязенкин знает, что это жена, но боится открыть глаза. Она хочет поцеловать его. «Спасибо тебе, родной мой, любимый!» Да — это голос его жены. Он открывает глаза… Страшная безглазая старуха разевала черный сгнивший рот. И вонь!

«Угоришь, угоришь, угоришь…»

В комнате сумрачно — наступило утро.

Голоса.

— Тимоха, ты хочешь, чтобы я угорел здесь?

— Виноват, тащпол.

Вязенкин, очнувшись от сна, свесился со второго яруса. Вспыхнул свет — лампа на низком потолке. До рези в глазах пахнет газом. Тимоха мнется в дверях. Макогонов пинает ногою кособокую газовую печь.

— Тимоха, бл… Наладить нах…

— Так точно.

Тимоха выскочил как ошпаренный. Макогонов дернул фрамугу на себя. Свежестью потянуло из форточки. Вязенкин оторвал от подушки голову и скорчился от страшной боли в висках, глаза не открывались. Лицо казалось распухшим неимоверно.

— Надышались газом, — сказал Макогонов. — Весь день башку будет ломить. Не могут сделать, слоны тупорылые. Завтракать будем. А я на турник.

Вязенкин вспомнил вчерашние слова Макогонова, подумал про их вчерашнего гостя: «У „рябого“ умер дядя, его нужно похоронить до обеда… А тех, которые валялись в пыли у капэ? Их тогда должны были похоронить до заката, если на митинге были на самом деле родственники обгоревших тушек. „Это мой брат… Он ничего, ничего плохого никому не сделал… Это истинная правда!“ Вязенкин вспомнил „сестрин плач“: „Должны были похоронить, а не везти в Грозный! Это же глумление над традициями над прахом родственников“. Вот оно!.. Получается, что все это ложь: и обгорелые тушки, и все остальное, что кричали женщины у правительства. Но что это тогда за трупы? Откуда они? Блин, какая глупость вся эта история!»

Макогонов стал обрастать жирком — не сытым, а возрастным — в поясе и на боках; но грудь у него колесом, плечи — бугры. Матерый человек.

Вязенкин бледен, мешки под глазами.

Макогонов обтерся полотенцем. Раскраснелся. Часы застегивает на запястье.

— Дурно выглядишь, брат.

Вязенкин глупо улыбается. Глотнул горячего и обжегся. Скривился от боли.

— Николаич, мне нужно уезжать?

— Да.

— Почему?

Макогонов натянул форменку, заправился, застегнул ремень.

— Знаешь, что самое главное в нашей работе? Уйти без потерь. Хоп, брат. Масла будешь?..

Что опишет в своем дневнике офицер разведки? Статистику глупости и безвозвратных потерь. Еще про душу, но без пафоса.

В вагончике царил утренний хаос. На столе гора дряни — не убрано с вечера. Пестиков, свернувшись калачом, спит. Из-под одеяла торчит его всклокоченный затылок.

Вязенкин включил свет и открыл окно.

Суббота…

В субботу отец всегда ходил вытряхивать половички. Он возвращался рано из школы и шел помогать отцу. Потом садился рисовать. Отец работал, приносил с работы широкие листы ватмана. Гриша устраивался за столом, оттачивал тонко карандаш, клал рядом ластик. Сначала нужно было придумать землю: город, лес, реку, впадающую в море. Высотка. На высотке он размещал батарею пушек. Рисовал окопы. К позициям подходили эшелоны с войсками. Он вырисовывал каждого солдатика. Казармы. За казармами ровными батальонами выстраивались его войска. Начиналась война. Враги всегда наступали, наши оборонялись. Он мог часами играть в свою нарисованную войну. Солдаты погибали. Он стирал ластиком живого и тут же рисовал этого солдата, но уже мертвым, лежащим с раскинутыми руками на краю воронки. Но била наша артиллерия, подходила подмога, бомбардировщики с неба бросали на головы фашистов бомбы. В фашистском логове были концлагеря. Там стояли виселицы с повешенными пленными красноармейцами. Он рисовал мертвых, снятых с виселиц и уложенных штабелями. Наши побеждали, гнали врага и сбрасывали его в море. Толпы пленных длинной вереницей тянулись в тыл. И в следующую субботу он снова шел с отцом выколачивать половички. После раскладывал на письменном столе ватман. Нужно отремонтировать разбомбленные врагом казармы, похоронить погибших. Он рисовал солдатские кладбища: могилки и пирамидки со звездами. Нужно накормить пленных. И собрать для будущих битв новую непобедимую Красную армию.

Вязенкин открыл кассетник на магнитофоне, но передумал менять кассету. Нажал кнопку. Заиграла «Отель „Калифорния“».

— Надо искать выход, надо.

Он подошел к кровати Пестикова и потянул за одеяло.

— Пест, вставай. У нас проблемы.

* * *

«Зенит» снова выиграл. Гога Мартыновский танцевал джигу на заплеванном бетоне перед своим вагончиком. Небо затянуло плотной облачностью — ни ветерка. Флаг над вагончиком Мартынов повис сморщенной тряпкой. Гога подпевал себе на тарабарском языке и давил пятками окурки.

Гога много учился в свое время, он был специалистом по Кавказу.

— Что такое современный Кавказ? — спрашивал Гога и сам же отвечал: — Театр, как и прежде. Роли его актеров распределены еще на заре цивилизации, когда утро начиналось с Востока. Но теперь актеры поменяли позиции, забыли роли. Утро начинается на Западе, день на Западе. Восток дряхлеет.

Гога умел изъясняться образно, не всегда и не всем понятно.

— Проще?.. Проще так. Жили в горах люди, пасли овец. Племя было малочисленно, но было гордое, как снежные вершины великих гор. Еды не хватало. И тогда воины уходили в набег на равнину. Они крали скот, убивали мужчин и мальчиков, угоняли в рабство женщин и девочек.

Гога делал таинственные глаза.

— Но что происходило дальше? Казаки с равнин подбирались к предгорьям и нападали на гордое племя. Убивали мужчин, угоняли в рабство женщин, ну и так далее.

Широкое умное лицо Гоги искажала гримаса иронии.

— Что я имею сказать? Было равновесие. Театр-Кавказ играл одну и ту же пьесу, столетиями не меняя репертуара. И что теперь? Цивилизация Запада принесла им, гордым, диким племенам, свое цивилизованное добро. Чем все закончилось? Да еще не закончилось. Но, имею сказать, зрителем в первых рядах больше быть не хочу — опасно для здоровья и разума. К тому же билеты стоят дорого, неоправданно дорого.

Гога никогда не раздражался, если слушатель был бестолковым.

— Я понятно изъяснился про Кавказ?

Гога танцевал джигу. Вязенкин наблюдал за ним из дверей своего вагончика. Внутри громко сморкался над умывальником Пестиков. Гога в общем-то был неплохим человеком. Просто так было заведено в системе информационного бизнеса. Если компания-конкурент делает рейтинг на крови, то будет непростительно и постыдно другой компании не воспользоваться тем же самым. Страна одна, новости одни и те же. Все по цепочке, как в сумасшедшем доме — где желтые стены и нет часов с кукушкой.

Гога заметил Вязенкина, выдал напоследок ритмичную чечетку и, впечатав каблуки в бетон, закричал громко, но интеллигентно:

— Шнуров посвятил новую песню «Зениту». Как — стоит выпить? Мы завтра домой. Вы через Моздок? А мы решили сразу в Пятигорск, не останавливаясь.

Вязенкин, всей кожей ощущая надвигающиеся неприятности, вдруг захотел поделиться с умным Гогой Мартыновским. Гога выслушал Вязенкина. Вязенкин путался в деталях, но в общих чертах сцена ликвидации обрисовалась.

— Зачем тебе это все? — серьезно спросил Гога.

Вязенкин, не думая и не отдавая отчета словам, ответил:

— Эксперимент. Да. Я ставлю над собой эксперимент. Как далеко я могу зайти.

Гога перебил — это было неинтеллигентно. Но Гога перебил:

— Старик, я работаю на «ящике» уже десять лет и уяснил для себя одну, самую главную истину. Догадываешься какую? Главное — вовремя остановиться.

— Я хочу написать книгу.

— Кто будет читать твою книгу? О чем ты будешь писать?

— О нас.

— О том, что мы все просроченные продукты испорченного времени, что мы врем и пакостим друг другу, что мы продажные журналюги, что мы пользуем проституток за казенный счет и тупо трафаретим в прямых эфирах? Стряпаем примитивные сюжеты между выпивками и блудом? Об этом? Кого ты удивишь?.. Это так же как произнести в прямом эфире слово «х…й». Тебя уволят с работы, мотивируя тем, что это слово, пардон, все знают. А наша работа, дружище Вязенкин, новости!

Гога грустно посмотрел на Вязенкина.

— Это моя последняя, пардон, крайняя командировка на Кавказ. Я ставлю точку.

— Ты говорил, что ставить точку рано.

— В названии — да! Но я, дружище, уже отыграл свой эпилог. По-серьезному если, предлагают новую работу: пойду трудиться в пресс-службу футбольного клуба «Зенит». Не стреляй больше по флагу. Обещаешь?

Гога пошел к себе, обернулся.

— Мой тебе совет — завязывай ты с этими экспериментами. Не рассказывай больше об этом «афганце» никому. Не поймут.

«Болтун я», — подумал Вязенкин, ему хотелось провалиться сквозь землю. Как его отбрил, «обрил наголо» умный Гога Мартыновский.

— Вам еще сколько здесь? А то может с нами? — спросил Гога.

— Я уезжаю сегодня, — ответил Вязенкин.

Гога задумчиво и, как показалось Вязенкину, с сожалением посмотрел на него.

— Знаешь, если ты серьезно решил писать, то напиши повесть о солдате. Так будет честней, — сказал Гога Мартыновский и, пританцовывая, направился к своему вагону.

Твердиевич разбил большую чайную кружку — подарок жены: легко смахнул со стола вместе с бумагами, карандашами и клавиатурой компьютера. Психанул Твердиевич. Оттого сконфузился, рассмеялся себе в лицо — скривился, как от зубной боли. Они все играют в подкидного дурака, но с кавказским акцентом, — играют года с девяносто четвертого, а может, и раньше. И козыри давно на руках. На чьих? Уж точно не у него, начальника правительственной пресс-службы Андрея Андреевича Твердиевича. От бессилия хотелось сорвать злобу — хоть на кружке, хоть на ком-нибудь. Вязенкин! Потрох сучий!

За дверью шаги.

«Сэкономили фанеру, мастера… Не могли сделать приличные двери. Куда деньги идут?»

Вошли двое. Серые брюки и туфли заляпаны желтой глиной. «Из Ханкалы, пластилиновой страны», — машинально подумал Твердиевич.

— Привет тебе, Андрей Андреич, из Ханкалы, пластилиновой страны.

Твердиевич швырнул на стол бумаги, ногами затолкал под стол осколки. Поздоровался сухо с «серыми костюмами».

— Вы мысли, что ли, читаете?

Контрразведчики переглянулись.

— Работа такая. А у нас добрые вести, — сказал Сергеев.

— Вязенкина расстреляют, а «Независимую» разгонят?

— Да нет, — ответил Сергеев; он снял кепку и пригладил редкие волосы на макушке. — Все не так плохо, как ты думаешь. Вести на самом деле приятные. Ты вот что, нагрей кипятка, а мы пока покурим и полазаем в Интернете.

— У меня есть выбор?

— Давай, давай. Козыри на руках к деньгам, знаешь ведь. Вам премию дают?

— Лишили из-за этого козла!

— Ничего, дадут в следующем месяце, точно дадут.

Твердиевич схватил графин, хлопнув дверью, вышел.

Правительство ушло на выходные: обсудили бюджет, отчитались за потраченные деньги и ушли. В пятницу был скудный, в одну государственную камеру, «подход». На лентах выскочило сообщение: «В Веденском районе обстреляли колонну, в Курчалое убили милиционера». Обычное дело. Начались выходные. Новая власть разъехалась по родовым селам, кто побогаче махнул в Пятигорск, Москву отдышаться на свежем воздухе. Остались он, Твердиевич, да бородатый охранник за монитором компьютера с «гранатами против англичан», еще с десяток невнятных людей в коридорах Дома правительства. Еще этот, с Шатоя, напросился ночевать!.. Имени его Андрей Андреевич никак не мог запомнить — чудное было имя, редкое для славянского уха. Мужик он был неплохой, исполнительный, статейки разные нужные писал. Говорил, что обижается народ на власть, война закончилась, а жизни нет: зачистки, федералы злобствуют. Боевики стращают расправами. Кто ж защитит людей? Спасибо журналистам, хоть иногда показывают правду. И о Вязенкине заикнулся. Тогда и пожелал ему спокойной ночи Андрей Андреевич. Спал Твердиевич тревожно: нефть и телевизор с синим шариком снились, еще Премьер. Премьер поднимался по трапу самолета, погрозил пальцем на прощание. Вещий оказался сон, в субботу утром укатил Премьер «бодаться» с Центром.

Закрыты турецкие краны в туалетах. Не пахнет нефтью.

Твердиевич не был дома три месяца. Семья жила под Ростовом. Хотел ехать на эти выходные, да засранец Вязенкин с теми трупами поломал все планы. Премьер не отпустил к жене и детям: сказал — разбирайся, пресс-служба! Сам уехал. Вроде и трупы те уж стали забываться. Но Твердиевич знал, Премьер обид не забывает — должность у него такая.

Такие мысли беспокоили Андрея Андреевича.

— Ну, мужики, вы накурили, — сказал Твериевич, включив электрический чайник.

Чайник скоро закипел.

— Ты, Андрей Андреич, для начала приведи-ка сюда своего друга. — Сергеев придвинул к себе пепельницу. — Посмотрим на парня вблизи. Ты не шуми на него. Скажи, люди из Ханкалы приехали грязные, усталые, хотят о красивой жизни поговорить.

Твердиевич удивился и обрадовался, не смог сдержать возгласа:

— Он?!

— Ты приведи, приведи. Нам надо ему пару вопросов задать.

Твердиевич у двери уже обернулся.

— С оператором?

— Да нет, одного.

Вязенкин собирал вещи. Встревоженный не на шутку Пестиков умытый и причесанный, если прической можно было назвать пучок соломы на круглой его голове, участливо спрашивал:

— Гриня, е-мое, ты ж не виноват.

— Пест, не маячь.

Вязенкин стянул с матраса простыню, с подушки наволочку. Свернул и сунул белье в дорожную сумку. Небрежно покидал вещи.

Пестиков вскочил, забегал по комнатке.

— Гри-иня! Впервой будто? С Ханкалы два раза выгоняли тоже за нарушение правил аккредитации. А тебе втык в редакции? Наоборот, премию за хорошую работу! Наши же как? Чем хуже, тем лучше — ни дня без фкандала!

Шепелявит Пестиков.

— Не маячь, — Вязенкин выглядел спокойным, но голос на нервах. — Тут другое. Я кому-то на мозоль наступил, больно наступил. Вася сказал, уезжай. Вася не станет просто так сотрясать воздух. — Вязенкин поднял сумку с пола. — Времена, Пест, меняются.

Пестиков сигарету помял и раскрошил, выбросил прямо на пол.

— Ну и пес с ними, Гриня. Жди меня в Пятигорске. Оттянись там.

Вязенкин полез в карман и вынул пачку денег. Отсчитал.

— На, Пест, тут тысяча долларов, как обещал.

— Гри-иня!..

На улице кто-то подошел к вагончику. Через пару секунд в оконном проеме появился Андрей Андреевич Твердиевич, буркнул, что Вязенкина вызывают для разговора в Дом правительства. Вязенкин пошел, сказал на выходе Пестикову:

— Мне скоро ехать, — глянул на часы. — Вася машину из Моздока вызвал. Капусту. Через час его «Нива» должна быть у наружного капэ. Ты, если я задержусь, сходи, скажи Капусте, чтобы ждал.

К Дому правительства шли молча. Вязенкин целил прищуренным глазом в затылок Твердиевичу. Тот отмахивал широченно. Они протопали по ступенькам на второй этаж и вошли в комнатку пресс-службы.

Вязенкин остался стоять у двери.

Двое мужчин в сизом табачном дыму возле компьютера. Лиц сразу не рассмотреть. Когда рассмотрел, удивился Григорий — одинаковые лица, как на фотографии нерезкой, матовые портреты. Он приготовился к драке. Но «матовые портреты» не менялись в своем выражении, только рассматривали его. Показалось Вязенкину, как-то равнодушно рассматривали, будто с ленцой: надо изучить человечка — изучим, покалечить надо — так покалечим, типа, работа такая.

Взорвался Твердиевич:

— До конца не ясно, зачем этот человек приезжает на Северный Кавказ. Но он регулярно снимает скандальные репортажи, в которых старается опорочить работу правительства, федеральных сил, участвующих в контртеррористической операции. Напрашивается вопрос, почему реакционные силы знают его фамилию.

Твердиевич сбился. Он вдруг понял почему — телевизор ведь смотрят и там за бугром. Но взял себя в руки и продолжил:

— И все-таки в селе на митинге была названа его фамилия. Именно. Его последний репортаж привел к неприятным, больше сказать, трагическим последствиям!

Вязенкин слушал и краснел лицом. На последних словах он «кинулся в драку».

— Ты дурак совсем! Какие последствия?.. Кто заставил меня снимать, ты знаешь. Не гони пургу. Тебе переписать все мои репортажи? Если ты найдешь там, хоть слово неправды, я извинюсь. Но ты, ты… За такие слова я тебе руки больше не подам — понял?!

— Водку вы жрали неделю! Надо было деньги отрабатывать. Еще не известно, кто тебе платит. А то, может, оттуда? — Твердиевич взмахнул рукой. — Там твои хозяева?!

— Руки не подам!! — орал Вязенкин.

Если бы побледнел Вязенкин, то «серые костюмы» не стали б терять время. Но Вязенкин сделался красным как рак: так настойчиво лез в драку, что контрразведчики на глазах изумленного Твердиевича вдруг поднялись со своих мест и представились по полной форме:

— Майор федеральной службы безопасности Сергеев, это товарищ Иванов, капитан. Смотрю, ты парень горячий.

Твердиевич глупо хлопал глазами.

— Андрей Андреич, — щурится майор, — будьте любезны, оставьте нас. Мы займем ваш кабинет минут на десять — не против?

Твердиевич, ничего не понимая теперь — «все с ума посходили!» — вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Майор теперь на Вязенкина сощурился.

— С живинкой работаешь? В кузнечном ремесле есть такое правило — работать с живинкой. С живинкой, значит, чтобы ручная работа сразу бросалась в глаза, что «от души» означает.

Вязенкин притих, слушает, кровь стучит в висках.

Майор все о своем.

— Один на такое дело посмотрит, скажет: криво же, смотрите, эта загогулина не догнута, а здесь молотком, видать, с дурьей силой вдарили, вмятинка лишняя получилась. Не ровно ж, криво. Кузнец, мужик правильный, скажет: идите-ка вы к такой-то маме! Не криво, а с живинкой, оживленная, значит, моя работа. Без обмана, значит, — с сердцем и душой.

Вязенкин чуть охолонул, задумался — издалека начал майор. Не жди добра. А майор гнет свою линию:

— Но знаешь, беда какая? Не богат тот кузнец, что с живинкой работает. Другой, конкурент его, поставил дело на поток. Богатеет сукин сын; мужик он в принципе неплохой, просто конъюнктуру рынка просек. Видал, каков стервец?

Майор сделал хитрое лицо, сразу исчезла матовость, — стал он похож на простецкого мужичка: морщинки потянулись от глаз, по щекам две рытвины обозначились тенями.

— А кузнец, который работает с живинкой, знаешь, что на это говорит? Вручную сделать, ровно не получится. Пусть криво, зато от души. Умный не скажет, дурак не заметит. Каково, а?

Они были лицом к лицу, так же, как с Твердиевичем, у вагончика. Тогда Вязенкин готов был биться до конца, даже драться до крови. Но сейчас… Этот невысокий серенький человек говорил странные вещи, и тайный смысл сказанного, как синие горы в минувший четверг, стал проясняться перед Вязенкиным. Он уловил знакомые интонации: не такие, что выделяют речь человека — а его характер. Макогонов!.. Подумал про Макогонова, и захотелось сказать этим эфэсбэшикам, что он такое видал! Да если б они знали, — что он же за наших, за них! Стоп. Выходит, что нет третьей стороны?! Как же так? Ведь вся его работа строилась до сих пор именно на этом — «наша профессия — новости». Получается, он был не прав. И стал прав только теперь, когда разглядел детали. Детали, детали… Будь они прокляты эти детали — зачем он согласился смотреть!.. По-другому теперь зазвучали слова Гоги Мартыновского, страшно зазвучали: «Главное — вовремя остановиться». А он уже проскочил свою остановку. «Зачем я нужен майору? Чего он время тратит на меня?» — размышлял Вязенкин и не понимал.

— Дело в том, — продолжал майор Сергеев, — что всякое государство, есть власть, а всякая власть — насилие. Правильно? Но… Насилие тоже имеет характерный окрас. Поэтому всякая правда о насилии неоднозначна, даже если она самая правдивая. Есть критерий, — красиво умеет говорить майор. — Объективность в контексте разговора о насилии понятие далеко не объективное. Когда один — назовем его «некто» — в споре выстраивает свою правдивую историю, всегда найдется «кто-то», кто скажет: «В вашей правде половина лжи, если не все!» Каково — а? Первый спорщик тут же обвинит второго в необъективности и предвзятом отношении. То есть — смотря с какой стороны взглянуть на насилие. Вот зерно — уловил?

Вязенкин хотел кивнуть, но получилось неестественно — сморщился.

— Вообще все зависит от приближенности или удаленности каждого из спорящих к абсолютному нулю справедливости. Во всякой религии этот нуль есть Бог. — Сергеев спросил в лоб, но словно с издевкой: — В Господа-то веруешь?

Вот вам и здрасте — до Бога добрались!

Повисла пауза.

— Верую, — ответил Вязенкин, — как могу. Как все.

— Ну вот, — обрадовался майор. — Можешь ведь как люди. А Твердиевич говорит, что ты с боевиками связан, им информацию передаешь, говорит, что тебя надо проверить, пощупать по-хорошему. Что скажешь на это — а?

Расслабился Вязенкин, разомлел от философской речи майора-контрразведчика. Тот и вдарил — неожиданно, исподтишка как бы. Начали его щупать по-взрослому, как говорил в таких случаях подполковник Макогонов.

— Это глупость, дурь, нелепость, — промямлил Вязенкин.

Майор придвинулся к нему вместе со стулом и стал спрашивать в упор. Спрашивал — слушал:

— Кто от тебя требовал снять тот репортаж?

— Москва, редакция. На лентах же выскочило сразу.

— Если бы не требовали, снял?

— Наверное. Работа такая. Вы ж знаете, какой компании я служу. Имидж и все такое.

— Кто к тебе подходил в тот день, заговаривал с тобой, намекал, может быть, типа: сними, а то правду никто не показывает?

— Рябой… Он из местных, с Шатойского района. Точно! Он с того самого села, откуда привезли обгорелые трупы. Там еще зачистка была немного раньше. Госканал показывал, нас не взяли на съемки. Имидж… Фамилию, не вспомню, имя… горское имя, тоже не помню. Андрюха Твердиевич знает. Рябой сегодня ночевал у него. Он тогда в периметре зудел в ухо. Да они тут все об одном талдычат: мир, мир! Черт их поймешь, мутный народ, так скажу.

Контрразведчики переглянулись. Второй, Иванов, что-то чиркнул в блокноте; он покашливал все время, будто простужен был.

Майор сказал на прощание:

— Тебе лучше уехать.

— Я знаю.

Когда Григорий уже был в дверях, майор произнес:

— Пушкин. Ведь он позволял себе потешаться над властью.

— И что? — спросил Вязенкин.

— Ты не А.С. Пушкин. Время сейчас такое. Намажут хлеб говном и скажут, что это масло, все и поверят. Верь и ты, так проще.

Вязенкин шел по коридору; у окна спиной к нему стоял Андрей Андреевич Твердиевич, начальник пресс-службы правительства Чечни. Они разошлись не попрощавшись, не обмолвившись и словом.

В субботу утром Твердиевичу пошли крупные козыри.

Во-первых, в Назрани накрыли «секретаря» и целый архив подпольного интернет-сайта. Детали операции офицеры не стали раскрывать, но сообщили, что соответствующая реакция появится непременно и очень скоро. Во-вторых — и это, по мнению Твердиевича, было главным козырем, — комиссия из Европы приедет в Чечню, но прямым ходом в следственный изолятор Чернокозово, где западным и российским журналистам будут представлены неопровержимые факты террористической деятельности так называемых сепаратистов: по-европейски комбатантов, по-нашему бандитов. Будут выведены «на камеру» и «под микрофоны» боевики, задержанные в ходе спецопераций, причастность которых к терактам неопровержимо доказана.

Офицеры собрались уходить.

Майор Сергеев будто невзначай сказал:

— Андрей Андреич, оставь ты в покое этого Вязенкина. Не рви сердце. Он свою работу делает. И пусть делает. На контрастах, как говорится. Не всем же мед лить. Рябой ваш простяга, селянин. Стучит, конечно, и нашим, и вашим, а то бы не выжил. Но он не того полета птица, не те масштабы. Наш «координатор» человек с ба-альшими связями. Ну, это уже другая история. Да, и вот еще что. Где сейчас чиновник, как его… — он назвал фамилию. — В Москве с Премьером? Угу. Понятно. Интересный человек с ба-альшим послужным списком. Говорят, он ислам принял. Он же по финансам рулит?..

Когда «серые костюмы» ушли, Твердиевич решил пробежаться по информационным лентам. Сразу и обнаружил главное: «…представители европейских правозащитных организаций получили возможность побывать в следственном изоляторе Чернокозово». Андрей Андреевич откинулся на стуле и похлопал себя по выпуклому животу: «Надо бы жрать поменьше. И бегать по утрам. Сообщу-ка жене, что приеду на следующей неделе. Нет, не получится, Европу ж встречать!»

Андрей Андреевич открыл окно. С улицы подуло. Он прищурился, чтобы рассмотреть большой хребет Кавказа. Но горы затянуло непроницаемой мглой.

Погода портилась.

Красная «Нива» гудела обоими мостами, взбиралась на Терский перевал.

Водителю на вид не больше пятидесяти; фамилия у него необычная, но для местного казачьего уха обычная. Капуста охотник из Моздока. Лоб у него большой, выпуклый, залысины, а глаза щурит всегда, даже если и не по солнцу ехать. За Горагорским после нефтяных вышек началась мощенная булыжником дорога. Шаровые застучали. Капуста рулем закрутил: вцепившись правым колесом в обочину, повел машину осторожно, старательно объезжая кочки и выбоины.

— Пленные немцы мостили, — объясняет Капуста. — Дорога старая. Налево в Ингушетию, там большак разбит, зато блокпостов почти нет. Кошара по дороге. Хозяин «кавказцев» разводит. Еще в первую войну взял я у него щенка, но пришлось застрелить: вырос — дурной стал, всех кроликов пожрал. Жена поедом меня ела. Я его на охоту хотел, а с него толку мало. Овец сторожить — вот работа «кавказцу», самая и есть ему работа.

С Капустой время летит незаметно, он собеседник интересный.

Взобрались на перевал. Вязенкин зажал нос и выдавил воздушные пробки из ушей.

Терский хребет — как старого медведя горбина: рощицы плешивые на самом верху, по склонам деревца колючие в яркой свежей зелени, по мокрым ложбинам, куда и в полдень-то солнце не заходит, сочные травы растут из жирной земли. Тут в зиму бывают туманы: кабан ходит в рощицах, лиса попадается, заяц.

Вязенкин про Капусту слышал от Макогонова, что тот на крупного зверя охотник.

Снова пошел асфальт. Капуста придавил педаль, машина резво побежала по некрутому серпантину вниз. На блокпосту у Толстой-Юрта их остановил здоровенный омоновец, взял у Капусты документы, сказал, чтобы открыли багажник на проверку. Омоновец не в духе, смотрит зло, будто они должны ему. Капуста дверцу распахнул.

— Эй, братуха, — позвал он омоновца; тот пытался рассмотреть сквозь заляпанное дорожной грязью заднее стекло, что внутри, — ты туда не ходи, ты сюда иди. Чего хочешь, все скажем, покажем.

Капуста ногу свесил, сам не выходит из машины. Омоновец удивленно смотрит, но подошел к Капусте. Тот гнет свое:

— Куда едем, братуха? Так туда едем, — он указал рукой вперед. — Откуда? Так оттуда, — и показал назад.

Омоновец нахмурился.

— Скукота тут у вас, братуха, — продолжает Капуста. — Может, что ненужное есть, так мы приберем, в хозяйстве оно ничего не бывает лишним. Ну, там патроны, гильзы использованные. А то, может, тельняшки старые, носки. Мы ничем и не побрезгуем.

Здоровяк омоновец соображал туго: два месяца у перевала — день изо дня одно и то же. А тут мужик-балагур: морда хитрая, лоб здоровенный и ручищи каменные, пальцами, как клещами, в руль вцепился, ножны на поясе. Не таится, и голос спокойный, уверенный. Бывалый мужик — с Кавказа. Омоновец повеселел на глазах. Гоготнул, подкинул пулемет, протянул документы Капусте.

— Веселые вы рыбяты, — не то вологодский, не то волжанин по говору. — Ну, катитесь. Осетины все одно вас пошмонают. Запрещенного-то не везете? Документы в порядке. Катитесь.

Поля, поля с обеих сторон.

«Нива» резво бежит.

На границе с Осетией — пост чеченский. Капуста постовым бородачам отвешивает «саламы» по местным обычаям. У Вязенкина аккредитационное удостоверение посмотрели: «Где паспорт?» — спрашивают. «В багажнике, — говорит Вязенкин, — доставать долго, брат». Сержант-бородач понимающе кивнул.

— Дик ду. Счастливой дороги!

— Дик ду, — Вязенкин ему в ответ, — все хорошо, брат!

Через сто метров на своем посту осетины всю машину перевернули. Капуста слова не произнес. Вязенкин бутылку пива откупорил: булькнул — икнул. Ефрейтор-осетин обиженно спросил, чего это журналисты такие недовольные сделались. Порядок есть порядок. Терроризм в округе, понимать надо!

Радио не ловилось. Вязенкин разглядывал однообразные пейзажи равнинной Осетии. «От Чечни ничем не отличается, — подумал Вязенкин. — Там война, а здесь мир. Где же граница? Нету».

— А ты не боишься ездить по Чечне? Вдруг обстреляют? — спрашивает Вязенкин.

Капуста, не сбавляя скорости, вильнул, объезжая очередную яму.

— Еще попасть надо.

Дорога выровнялась. Капуста принялся рассказывать:

— В первую чеченскую войну я служил в Баклановском казачьем батальоне. Мужики взрослые, казачки-добровольцы, разный народ, но с опытом, — он выдержал многозначительную паузу. — Пленных не брали. Правозащитники разные ух как были недовольны! Нам-то что? Нам сказали, мы воюем. Все ж с Кавказа, обычаи знаем: коль кровь потекла на Кавказе, о каком праве речь может идти. Чечены наших тоже кромсали безжалостно, понятное дело.

Впереди завиднелись в густых рощах берега Терека. У понтонного моста пришлось заглушить мотор и ждать — навстречу шла военная колонна. Капуста выбрался из машины, поправил зеркала, протер стекла.

— И вот как-то дали нам ориентиры, выставиться на таком-то рубеже. Мужики сели, стали кумекать: место гнилое — ложбина, если подберутся незаметно, то всех и положат, даже пыкнуть не успеем. Принимаем решение вбочь немного стать, на краю леска. Ну, стали. Ночью — вау, вау, там-тарадам! «Град» по той ложбине вдарил. Мы утром поднялись и снова на марш. Идем мимо, смотрим — воронка на воронке. Думаем, да-а, лежать бы сейчас всем в одной братской могиле и фамилий бы не узнали. Тут командир наш связывается со штабом армейским. Там переполох: «Как, такие сякие, вы живы?! А нам доложили, что по вам вражеская артиллерия отработала, что в пух и прах вас, как говорится».

Дорога освободилась, поехали дальше. До Моздока оставалось километров тридцать.

Радио зашумело — поймалась волна.

— «Красиво ты вошла в мою грешную жизнь. Красиво ты ушла из нее», — пел Меладзе.

«О чем он поет? Господи, он же о женщине поет! — терзается Вязенкин. — Да к дьяволу все! Полторы тысячи баксов, плюс зарплата. Я при деньгах. Что еще нужно человеку для счастья. Свобода. Две недели отгулов. Свобода!»

— «Красиво, ты вошла в мою грешную жизнь».

— Менты на постах творят беспредел, — Капуста радио приглушил. — В Чечне такое не прокатит, там народ живет по понятиям. Дикий народ, но понятия есть. Как из Чечни солдаты выезжают, — что в Осетии, что в Ингушетии, что на Ставрополье — грабят солдатню. Остановят на посту — знают, что солдатики едут с деньгами — кому патроны подкинут, кого тяжелым по голове и в яму. Кавказ большой, народу здесь разного много. У меня кунаки от Майкопа до Махачкалы, везде проеду — ни словом, ни делом не обидят. А почему, знаешь? На Кавказе слово имеет вес, а потом уже пуля. Это я к тому, что у каждой нации есть свои выблядки: и у русских, и у осетинов, и у чеченов с ингушами. И среди рыночных цыганов попадаются приличные люди.

«Нива» въехала в Моздок.

У первого светофора встали на красный свет. Вязенкин улыбнулся про себя — светофор. Эх, цивилизация!.. Девчонки в коротких юбчонках: ножонки, грудки-вишенки! Ах, как засвербело-то.

— Пивка на дорогу и пожрать бы.

Вязенкин подумал о жене, — но далеко еще до жены: пары нужно выпустить, а уж после о любви думать. Жена ж, она единственная.

— Ты недоговорил — кто стрелял-то по вам?

— Свои стреляли.

Капуста съехал с перекрестка, свернул в проулок. «Нива» остановилась. Потянуло шашлыком.

— Свои. А чего стреляли, так нам недодумать было тогда. Через месяц расформировали наш батальон баклановский. Правозащитники нас побороли. Вон ларек, тут и пива, и еды купишь на дорогу.

В Пятигорск въехали спустя два с половиной часа. Вязенкин денег отсчитал Капусте, как договаривались, пожал его каменную ладонь. Капуста сказал, если что нужно, звоните, оставил свой телефон и погнал «Ниву» обратно.

За стеклянными дверями «Интуриста» Вязенкин наконец ощутил все прелести цивилизации. Встретил Лешку Дудникова, корреспондента Госканала. Лешка сиял. Они обнялись, как водится среди военных корреспондентов. Планы на вечер? Совпадают планы — посидеть в баре, поглазеть на девчонок. В номере Вязенкин, будто назло всем обстоятельствам и неприятностям, кинул сумку посреди комнаты, пнул ее ногой. Откинув занавески, распахнул балконные двери. На гору Машук вверх по канатной дороге скользил подвесной вагончик с людьми.

Некстати вспомнил Сашку…

Подумал, что надо ополоснуться: полез в ванную прямо в носках, трусах и кислой прелой майке. Разомлел в горячей воде. Слушал тишину и скрипы кровати в соседнем номере. Через полчаса он выбрался из ванны и улегся на чистые хрустящие простыни, подложив руки под голову. На стене тикали электронные ходики. Вязенкин присмотрелся: секундная стрелка дергалась, но стояла на месте. «Батарейка сдохла», — подумал Вязенкин и улыбнулся широко по-детски. Непередаваемое состояние блаженства завладело его телом.

Так он и уснул.

За окном быстро стемнело, замерла канатная дорога на Машук. Пятигорск мерцал огнями; где-то внизу на первом этаже «Интуриста» в баре заиграл ансамбль.

Часть вторая. Для драматурга важна сущность

Эрик Бентли. «Жизнь драмы»

…ибо по тому, как человек говорит, можно узнать о нем все, что угодно.

В кабинете у психиатра.

— Я понимаю, вы обязаны хранить врачебную тайну, но… прошло много времени, я хочу знать, что было со мной. Не со мной, если иметь в виду не меня, а моего героя. Вы, как психолог…

— Ни в коем случае не психолог — психиатр! Психолог работает со здоровыми людьми, мои пациенты — душевнобольные.

— И все-таки?

— Ваш случай весьма необычен. Длительное стрессовое состояние, конфликт с женой, родителями, недосыпание, плюс алкоголь. Транзиторный психоз. Другими словами, острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении.

— ?

— Не пугайтесь. У здоровых людей случаются приступы шизофрении, и как показала практика, это не приводит к патологическим изменениям структуры мозга. Одним словом, вы остались здоровым и в разуме. Шизофреник не может жить в триадном мире.

— ?

— Шизофреник может существовать только один: сам с собой или вдвоем с кем-то, кто будет его слушать. Третьего не дано. Простите за образность высказывания.

— Но что было необычного во мне, моем герое тогдашнем?

— Хм. Не отвечу так сразу. Но ведь вы и ваш герой можете жить в мире людей?

— Да.

* * *

Гулять… Да так, чтобы с цыганами и медведем!

Ему хотелось праздника: чтобы вокруг него суетились люди — женщины в шелковых платьях на голое тело. Ах, эти ароматные коленки — остренькие, округлые в чулочках и гольфиках. Ножки — туфельки; губки — пухлые, бессовестные; грудки под кружевными сорочками. И чтобы пуговки были небрежно расстегнуты.

Немолодая и некрасивая горничная катила по коридору тележку с грязным бельем. Вязенкин посторонился; он проспал час не больше — взбодрился, резало в глазах со сна. Тележка прокатилась мимо, пахнуло средствами гигиены.

— Девочек не хотите? — интимно спросила горничная. — Недорого, восемьсот за час. В баре дороже. Наши девочки чистые, проверенные. Из местных.

Одиноким колокольчиком звякнул остановившийся на этаже лифт. Будто в оправдание, что не хочет «из местных», Вязенкин сказал:

— Душа, мать, праздника требует.

Посетителей в баре было немного: мягкий приглушенный свет, столики с креслами. За одним столиком в центре зала сидят сразу пять девушек: перед ними пепельница и фужеры с минералкой. Вязенкин, пройдя к барной стойке, ощутил на себе пять пар жадных взглядов. Он кивнул Лешке Дудникову, сидевшему на угловом диване. Лешка поднял бокал с коньяком.

— Будем, — сказал Вязенкин и, оставив сдачу бармену, опрокинул первые пятьдесят граммов.

Лешка оказался приятным собеседником. Он умел слушать. Вязенкин заказал Прасковейского коньяку и толстую вонючую сигару.

— Леха, — Вязенкин пьяно обнимал Лешку Дудникова, — а поехали на поезде. Коньяка возьмем. Сига-ар. Самолетами боюсь летать. Леха, давай за пацанов выпьем.

Леха, правильный парняга, сделался серьезным. И они выпили.

В дальнем углу бара ансамбль исполнял про женщин:

— «Ах, какая же-енщина, какая женщина! Мне б таку-ую».

Из пяти остались три девушки. Вязенкин все шептал на ухо Лешке Дудникову, что, наверное, он зря согласился смотреть… Но где еще он столько правды узнает о жизни?

— Война, Леха, это как… как руку отпилить и на срез рассматривать. Вот тебе сухожилия, вот сосуды, артерии. Кость. Мя-асо. Снаружи все вроде гладенько, а на срез глянешь — дрянь, и воняет тухлым.

Лешка Дудников коньяк правильно пьет: плеснет на донышко, ароматом насладится и цедит, цедит. Вязенкин слюняво тычется Лешке в ухо.

— Хочешь, про Сашку расскажу, хочешь? Честно, брат, помирать буду, а мне Сашка зачтется. Добро, брат, оно знаешь?..

Лешка говорит, пора девчонок брать: народу в баре прибывает, суббота ведь, так ни одной не достанется.

— Леха, тебе какую? — кричит Вязенкин. — А мне вон та брюнетка в розовом. Ты ее себе, что ли, присмотрел?

Лешка интеллигентно подсел к девицам в центре зала.

Вязенкин остался один.

Плывет перед глазами: музыка грохочет — смазывается песня в длинный стон. И вдруг прямо перед ним появляются ноги в набедерной повязке, выше сорочка с кружевами. И рыже-огненный ураган поверх кружев.

— Молодой человек скучает?

Вязенкин прищурил глаз, чтобы не двоилось. Огненная сразу близко подсела и ладошку положила ему на колено.

— Алена, — голос приятный, а ладошка скользит вверх по бедру. — А вас?

Вязенкин заказал коньяк и песню. К полуночи Вязенкин пришел в себя: двоиться в глазах перестало — пил еще, но больше не пьянел. Лешка Дудников с той брюнеткой в розовом вышел из бара незаметно для Вязенкина. В полночь за соседним столиком началась драка. Огненная вцепилась в Вязенкина — сиди, не лезь! В бар ввалились омоновцы в серых комуфляжах. Драчунов уложили мордами в пол. К Вязенкину подошли двое в масках, грозно спросили документы. Вязенкин протянул удостоверение.

— Да мы тебя знаем, — радостно сообщил омоновец. — Ты из Чечни. В новостях показывали. Ты ведь про саперов снимал? Оттягиваешься? Как там за хребтом?

Вязенкин сказал, что саперы это дела прошлые; сейчас спокойно за хребтом, постреливают, бунтует народ. Омоновец отдал документ, торжественно произнес:

— Алена, смотри, не обижай парня.

Драчунов выволокли из бара. Вечер был испорчен.

— Пойдешь ко мне на всю ночь? — предложил Вязенкин.

— Сто рублей дай.

У лифта Огненная сунула сторублевку охраннику. Двери закрылись, и они поехали на свой этаж. Встретилась та горничная с предложением «чистенькие из местных». Вязенкин открыл дверь номера и пропустил вперед гостью. За спиной послышалось:

— От, сучка, умеет же денежных цеплять.

В номере темно. Вязенкин обхватил гостью за талию, прижал к себе. Огненная вцепилась в него, как дикая кошка. Так они и корчились, тискались в темноте минут десять не в силах оторваться друг от друга. Соскользнула по бедрам юбка; она швырнула с ног туфли; он рвал с ее ног черные колготы. Изорванные колготы отбросил прочь. Не в силах сдерживать себя больше, обхватил ее колени… Огненная выскользнула из объятий и закрылась в ванной комнате. Вязенкин, отдышавшись, вышел на балкон. Звезды на небе. Ночь. Зябко. Поежился, закурил, выдохнул с облегчением:

— Устал…

— Ты с кем тут разговариваешь?

Она стояла на балконе перед ним голая, не прикрываясь и не стесняясь, будто и не холодно было ей. Взяла его за руку.

— Пойдем, я постелила, а то простудишься.

* * *

Огненные волосы рассыпались по подушкам; девушка лежала с закрытыми глазами, вытянув руки вдоль белого тела. Тикали сломанные ходики на стене, за окном мерцал курортный Пятигорск: южная ночь вымазала небо сажей, скрипками ресторанных ансамблей всплакивал мохнатый Машук. Из распахнутого окна тянуло приятной прохладой. Казалось, что девушка спит, но ее дыхание было неровным: не как у спящей, но как будто она думала — и вовсе не о той работе, за которую ей платили по тысяче рублей в час или сто долларов за ночь. Вязенкин равнодушно рассматривал ее ладную фигурку, дотронулся до шоколадного соска. Девушка открыла глаза и спросила:

— Когда ты уезжаешь?

— Днем самолет.

— А когда приедешь снова?

— Не знаю.

— Тебе не понравилось быть со мной?

Григорий погладил девушку. Она откинула голову и тихонько застонала. Вязенкин, словно испугавшись, убрал руку. Потянулся за сигаретами, неловко навалился на грудь с шоколадными сосками.

— Ай!

— Прости.

Вязенкин перекинулся на край, сел на кровати, сразу ощутил всеми ступнями холодный паркет гостиничного номера. Ему захотелось выпить. Внутри гадко засосало: где-то в самом центре груди — под ямочкой, и еще ниже — почти в животе.

«Совесть, что ли?» — подумал Вязенкин, схватил с пола у кровати шампанского, отхлебнул.

Огненная привстала на локте. Вязенкин стал бродить по номеру, нашел полбутылки с коньяком: налив сразу много, выпил и коньяку. Закурил. Огненная — ни словом, ни звуком, будто и дышать перестала. Кровать скрипнула. Она на мысках прошлась по паркету; притаилась сзади за Вязенкиным, положила руки ему на плечи. Стала гладить его сначала по плечам, потом запустила пальцы в волосы, коготками надавила. Спросила шепотом:

— Больно?

— Больно.

Она была гостиничной проституткой, и, как у других, у нее была своя история. Вязенкин слушал невнимательно. Она приехала в Пятигорск пару лет назад, «заработала» право не платить «налоги» и выбирать клиентов. Она гордилась собой и говорила, что копит деньги на квартиру.

«Деньги. Я же не заплатил ей! — Вязенкину стало неловко, что не заплатил. — Она не спросила. Но проститутки всегда берут вперед. Нужно заплатить, а то подумает, что я развожу ее на любовь. А может, это она разводит меня на любовь? Глупость. Сто долларов. Как дешево стоят красивые женщины».

Ему вдруг стало неудобно, что он голый — схватил полотенце и обернулся вокруг пояса.

Огненная что-то говорила еще: про местных бандитов, армянскую диаспору, бармена, молодого парня, — что он тоже был в Чечне и вроде даже имеет медаль. Вязенкин покопался в брюках, вынул деньги и положил перед Огненной. Девушка поежилась. Вязенкин вскочил, схватил покрывало с кровати и накинул ей на плечи.

— Я не возьму с тебя денег, — сказала она.

«Точно, разводит на любовь. — Вязенкин ждал подвоха. — Где подвох? Надрался до синих попугаев. Что было там в баре? А вдруг?.. Она пошарилась уже по моим карманам, и теперь ее мучает совесть».

— Ты приедешь когда-нибудь еще?

Непосредственность, с которой Огненная произнесла эти слова, вконец обезоружили Вязенкина. Полотенце свалилось с пояса. Он вцепился в полотенце, стыдно прикрылся.

— Приеду, наверное.

— Расскажи мне о себе. — Огненная тряхнула рыжей копной. — Мне нужно, я хочу знать про тебя. Пожалуйста.

Почему и нет? Он же хотел вагонных разговоров, он же предлагал Лешке Дудникову ехать на поезде — чтобы наговориться досыта, до пустоты, до теплых цветных сновидений.

Но о чем говорить, что рассказывать? О своей жизни, семье, жене? Это пошло. О работе? Не в этот раз. О ликвидации и обгорелых трупах? Тьфу, тьфу. Тогда, наверное, о самом сокровенном — о том, что он сделал хорошего в жизни. Сашка. Одна незаметная человеческая жизнь.

— Сашке повезло. Повезло как ста чертям, как тысячам. Такое везение случается только раз в жизни, или ты погибаешь. Сашка выжил.

Алена устроилась на кровати, привалившись спиной к стене со сломанными часами, укуталась до глаза — приготовилась слушать. Сквозь широкие окна, тонкие занавеси пробивались с улицы развеселые курортные огоньки; они мерцали на хрусталиках люстры, преломлялись в них: лодочки с зелеными, красными, желтыми парусами плыли по стенам и потолку номера. Вязенкин поджал ноги по-турецки, глотнул коньяка и закурил.

— Это была моя первая командировка…

Помню долгую дорогу. Я не заметил границы. И я все время думал о смерти, о чужой смерти, потому что война — это в первую очередь смерть. Прости за подробности, но мне пришлось смотреть на «это». Я мог отвернуться: мог не ехать туда, мог жить тихо и сладко. Жить…

Теперь я не жалею ни о чем, потому что Сашка мне зачтется.

Мне так кажется, мне хочется, чтобы так было.

Я пьян?

Да.

Прекрасно!

О, если бы я мог работать в прямом эфире — так же, как сейчас перед тобой: не бояться, не трястись за каждое слово, не мучиться от отсутствия логики в словах и в поступках. Сейчас так: будто я ушел через пространство. Нет — через время! И вижу себя «будущего». Я — не я. Я «теперешний» не смогу рассказать, как было на самом деле, но я «будущий» знаю все наверняка.

Тетку Наталью похоронили саперы. Сколотили ей гроб. Петюня Рейхнер доски стругал. Буча с Каргуловым укрыли тело простыней и приколотили крышку. Закопали Сашкину мать на старом русском кладбище. Сашка на похоронах все молчал. Не плакал. Буча с Петюней ему — всплакни, пчеленыш. А он — ни слезинки. Уехали быстро, — место там неспокойное: если бы стрельнули, одной броней не отбиться было, положили бы народу на дурика.

Ну, уехали.

Нужно объяснить — а то станет непонятно — мое там присутствие.

Мы подсели в прокурорскую «Ниву», когда выбирались с Ханкалы. Странный мужик был Юра — прокурор Грозного. Будто страдал по ком или по чем. Я не понял тогда. Он то разрешал снимать, то не разрешал — словно тумблер у него внутри срабатывал. Потом тумблер сломался, и мы сняли мертвую тетку Наталью. Это я потом от саперов узнал, что она и есть тетя Наташа. Была. А тогда просто старуха мертвая, убили ее отморозки боевики. Но убили на самом деле не боевики, потому что боевики — они воюют в горах, а в городе по старухам стреляли… Не знаю, если честно, как их даже назвать! Они же утром в институт ходили, они по улицам гуляли, телевизор смотрели, где говорили, что скоро, скоро придет мир на многострадальную землю черемши и бараньих жоп. Я всегда думал и в тот первый момент, когда увидел настоящую смерть, живую смерть, тоже подумал, что заплатить придется. Но я даже в дурном сне не мог представить, какую настоящую цену им всем придется заплатить. Сейчас только догадываюсь.

Сашкину мать убили гуманно — выстрелили в затылок. Но я, когда готовил репортаж, написал, что «была зверски убита» — у нее половина лица отвалилась, мозг розовый выпал в лужу.

Я стал рассуждать.

Что значит убить по-зверски? Значит как звери. Но звери не убивают ради удовольствия или шутки ради, или как психи. Правильно? Звери убивают, чтобы есть, выжить. Тетку Наталью убили гуманно — быстро. Возникает по-человечески разумный вопрос — зачем? Убийцы выпотрошили ее сумку, забрали какие-то деньги: ей как раз в тот день дали зарплату; она в комендатуре работала уборщицей. Прокурор рассказал потом, что за старуху отморозкам заплатят пятьдесят долларов. Русская бабка больше не стоила. Много стоят солдаты. Больше стоят офицеры, еще больше офицеры ФСБ, совсем много офицеры ГРУ и саперы с собаками. После уж я снимал таких старух, сбился со счета сколько раз. Таких же — с дыркой в затылке и без лица.

Это ж чистый бизнес.

Одного солдата застрелить или взорвать стоило у боевиков по их расценкам долларов двести, то есть четыре старухи. Это как мелочью торговать — на мелочи и риска меньше прогореть, а прибыль та же. Солдат защищают бэтеры, вертолеты; солдаты все с оружием — могут стрельнуть в ответ. А старуха нищая — кому она нужна?

И вот выходит, что старухины убийцы — гуманные звери. Убивали ведь за деньги, значит, чтобы жрать. Но убивали гуманно.

Путаница?

Наверное.

Объясняли все тем, что молодежи после двух войн нечем заняться: работы нет, стипендию не платят в их долбаном университете.

Военные отомстили за старуху: точно знаю, что за одну тетку Наталью положили десятерых здоровых юношей и мужчин. Теперь представь себе, сколько от тех десятерых родилось бы, то есть сколько не родилось. И не родится во всех будущих поколениях. Такая вот цена. Много или мало за гуманное зверство? Бог знает.

Ты спросишь — и это разумно, закономерно — к чему все эти жуткие детали?

Потому что Сашка все видел. Разрубленное пополам лицо матери, ее мозг, которым она говорила с ним, любила его. Видел, как следователи в резиновых перчатках переворачивали, ворочали ее мертвое тело. Он видел убитую мать.

Я же думал о гуманизме. Ну да — идиот — о гуманизме!!

Я пьян.

Трезвый человек думает о гуманизме, пьяный о душе.

Пестиков… Олег Пестиков — мой оператор. В общем-то он неплохой человек, только смешной. Мы в самолете с ним спорили — не на деньги, на интерес от скуки — сколько за месяц нашей командировки поубивают народу. Пестиков всегда выигрывал — он называл большую цифру.

Хорошо, что я пьян! Пьяному и крови море по колено.

Я со своим гуманизмом и вляпался в историю. Я пожалел Сашку как котенка на водосточной трубе.

Мы тогда в саперной палатке сидели: маялись от безделья — вернулись с маршрута инженерной разведки. Ничего интересного не сняли. Комендант Колмогоров — он был честный мужик, был почти ровесник мне, но весь седой был к тому времени, — разрешил, чтоб Сашка остался жить в комендатуре.

Сашка смешной был.

Порченый какой-то — уродец и есть. Я не знал тогда, что он полукровка, — отец его из местных, с Шатоя вроде. Полукровка — это изгой. Полукровка горской родне даром не нужен, разве что черемшу собирать. Зубы у Сашки росли как доски, вкось прибитые на заборе. Лоб узкий. Но смешливый был — все скалился. И пахло у него изо рта гнилью.

Сашку пригрел Петюня Рейхнер, он был из поволжских немцев. Серега Красивый Бэтер, прозвище было такое у лихого водителя, все подначивал Петюню, чтобы тот написал письмо в Германию и, как внук репрессированных немцев, получил бы пособие, а то и вообще уехал бы. Но Петюня сибиряк, он родину любил!

Петюня Сашку и воспитал.

Воспитатель из Петюни был никудышный. Пил Петюня — пил до синих попугаев. За пьянку и турнули Петюню с контракта. Это уж, когда мы уехали, случилось.

Иной раз задумаюсь, а все путается — и дни как будто меняются местами. Я их — обратно, а они — снова. Я — обратно, а они…

Сидим мы в палатке с саперами: Пестиков водку хлещет, а я не пью — не лезет в меня. Саперы говорят, сейчас пойдем с ментами в футбол играть. Гляжу, пацаненок чернявый, Сашка ж, вскочил с койки и ну по палатке носиться. Петюня ему: Санек, ногу побереги, а то нам с тобой еще до Сибири добираться. Я тогда спросил, что с ногой-то у парнишки. Нет ноги у него, говорит Петюня, на мине подорвался: одну ногу сразу срезало по щиколотку, вторая — на ниточке, потом в госпитале пришили.

Оказывается, они с матерью две войны пересидели в подвалах.

Выжили.

А тут мир наступил.

Ну да, да — в кавычках мир.

И погибла мать его, пережив две войны, — погибла от руки зверя-мародера. Обидно было до слез. Три сестры Сашкины уехали из Грозного с семьями еще в девяносто пятом, устроились жить где-то под Саратовом как беженцы. Ничего Сашка о старших сестрах не знал, а они — о нем; помнил, что зовут их Вера, Надежда и Любовь. Тройняшки.

Петюня старше меня был лет на пять. Он так рассуждал, что заберет Сашку с собой. Дома у него жена с дочерью. Обживется Сашка. Опять же, закорешатся они с местными ветеранами-«афганцами», подлечат Сашкину кривую культю, а уж после станут искать сестричек его. Был еще у Сашки двоюродный дядька в Астрахани. И адрес того дядьки имелся.

А тут футбол.

Терпеть не могу футбол — дурацкая игра. Вроде не к теме. А к теме.

Я часто задавал себе вопрос — когда я решился на поступок? Именно — поступок. Потому, что одно дело котенка пожалеть, другое человека. Котенка, если надоест, его можно обратно посадить на водосточную трубу. А человека куда девать? Котенок еще сдохнуть может: собаки его зажрут или машиной раздавит. На помойку котенка за хвост оттащить можно. Человек помрет — его хоронить надо. А если и не помрет, то вдруг заболеет, затоскует?

Э-эх!

Протез у Сашки был цвета кукольного. У моей дочери, ей тогда восемь лет исполнилось, куклы такие же были — розовые с оранжевинкой. Я подсмотрел, как Сашка сначала на культю колготину драную натянул, потом протез приспособил. Приспособил и щасть на улицу. Я, думаю, неужели станет играть в футбол с одной ногой-то?

Бегал Сашка по полю быстрее, чем с двумя ногами. Гол забил. Менты, ребята здоровенные, омоновцы из Екатеринбурга. Сашка их — обводочкой; паснули ему на пятачок, он протезом и засадил мяч в девятку.

Тут, точно в тот самый момент, я и решился.

Вот тогда я и взлетел в самую верхотуру небесную. А в верхотуре свои потоки восходящие: там не то, как попасть под земной ураган, или вымокнуть в дождь. От сквозняка окошки закрой, двери законопать. Вымок — просохни. Там же, в небесах, деваться некуда: только вниз — мордой о гравий.

Ха-ха-ха!

Прости, я вспомнил… Потом забуду, не расскажу. Оно вроде и не в тему, а тоже в тему.

Это была моя первая командировка.

Повезло мне в первую командировку — народу поубивало за месяц… Еще Пестиков… У Пестикова оказался в друзьях ни кто-нибудь, а сам полковник Колмогоров, комендант из Грозного. Не то чтобы в друзьях, одним словом, они раньше виделись где-то в Чечне. Приняли нас в Ленинскую комендатуру как родных. Что где взорвется, кого убьют, мы тут как тут. Поперло мне, одним словом. Сашка потом уж был. Но сначала Пестиков упал с турника, так и рухнул мордой в гравий.

Я — «будущий», и я пьян! Имею право на «правду». Правда в том — что легко было делать горестное лицо, когда под твоими ногами мертвы чужие, незнакомые люди.

Ты хоронила близких?

Я только бабушку в детстве. Но было давно, и я не помню даже, плакал или не плакал у черной ямы. Чужих хоронить не страшно и почти не больно, и плакать как-то не солидно над чужими, если только для пафоса. Я ведь был на работе, за которую платили хорошие деньги. Не за слезы ж мне платили.

Оставалось до отъезда дня три. И случилось то, чего я боялся больше всего на свете — больше скандала с женой — прямое включение. Представляешь, первый раз в жизни прямое включение?! Мы тогда стояли на Ханкале, жили в плацкартном вагоне напротив ментовской группировки. К нам народ ходил всякий. Пили, как водится. В Ханкале в две тысячи первом у плацкарты с журналистами пьянство было поголовным. Пест, сука, пил ведрами. Песту я все прощал, потому что он в принципе был человеком неплохим — великим непревзойденным смелейшим военным оператором. Пест был лучшим — the best.

Менялись съемочные группы трех компаний. Те прилетели на вертолете уже пьяными; эти, одуревшие за две недели, не успели протрезветь, как напились снова.

В горах упал вертолет, сбили.

Я зубрил текст про вертолет и погибших. Текст зубрить нельзя — забудешь обязательно: к прямому эфиру нужно готовиться тезисно. Я стоял перед камерой, как рядовой перед генералом. За камерой шатался Пестиков. Где-то за моей спиной в вагонах инженеры коммутировали надвигающееся как лавина прямое включение. Пошел звук. Через гарнитуру обратной связи — пимпочку в ухе — я слушал переговоры в студии и пытался унять дрожь в коленях. Оставалась минута. Зазвучала музыка, грянул оркестр. Шпигель новостей не оставил мне шансов; спутник над Атлантикой устойчиво держал картинку. Чертов спутник над чертовой Атлантикой! Ведущий озвучил тему. Я забыл как моргать. Сейчас начнется, сейчас… В это время Пестиков у камеры заскучал. Он заскучал именно в тот момент, когда ведущий дал мне слово. За камерой, за спиной Песта, прямо перед моими глазами, был турник — такой высокий, что даже мне ростом под метр девяносто нужно было подпрыгнуть, чтобы ухватиться за перекладину. Пест отвернулся от меня, шагнул под перекладину и с первого подпрыга завис. Он висел, раскачиваясь: попробовал подтянуться — не получилось, решил сделать подъем переворотом. Ведущий зачитал мой приговор: «В горах разбился вертолет… Наш корреспондент…» И я стал говорить: «Сегодня в Чечне разбился вертолет. Он упал…» Пестиков согнул ноги, качнулся по инерции назад… и, черт его подери! отпустил руки. Он рухнул с трехметровой высоты мордой в гравий. Нужно было смотреть в камеру, а я глупо таращился на Песта. Пест корчился в пыли; поднял голову и произнес ту знаменитую фразу: «Да пошли вы все!» Отхрюкался отплевался и побрел прочь. И я забыл текст. Забыл намертво, даже забыл, о чем вообще идет у нас с ведущим речь, забыл, где я и кто я.

Пест ушел, и я остался наедине со своим позором.

«Простите, простите… секунду», — бормотал я.

Секунды позора показались мне вечностью. Ведущий — сообразил, профи — задал вопрос; я вспомнил наконец про вертолет и долопотал до конца: «…военная прокуратура начала расследование случившегося». Грянула музыка на перебивку, и отключилась «обратка». В это самое время на краю Ханкалы рявкнули вечерние саушки. Батарея. Да ни при чем тут были саушки. Просто рявкнули.

Теперь мне смешно, а тогда хотелось застрелиться.

Но меня не уволили, — меня повысили, дали зарплату в две тысячи американских долларов. Не за прямой эфир. Но тогда я не знал за что. И сейчас лишь догадываюсь. Знаю «за что» я — «будущий», но не произнесу вслух, потому что еще надеюсь.

В тему?..

Да — в тему, потому что Пестикова после конфуза с прямым включением и турником прозвали «гимнастом», я же решил, что нужно срочно реабилитироваться, совершить какой-нибудь средний подвиг. Сашка как-то сам собой и подвернулся. Не со зла я — с недопонимания.

Конечно, ты ждала другого объяснения моему поступку, и все ждали. Другая причина должна быть у добра. Она может и есть?.. Но если я начну копаться в своих чувствах, переживаниях, жалостях и состраданиях, то станет неинтересно. Слишком просто — взял так вот с порога и натворил добра! Так не бывает. Общество не привыкло к откровениям вроде этих. Вернее, отвыкло. Для простоты понимания, чтобы не выделяться из толпы, станем считать виновником всех вытекающих впоследствии добрых дел бывалого и смелейшего из всех смелых оператора Олега Пестикова.

Итак, Сашка забил гол. И я решился.

Петюня задумался.

Думает Петюня. Голову сломал: дома хрущоба с дырявой крышей и перспектив никаких; в Германии — баварские немцы, родственники по папе, пиво и колбаски. «Оно, может, Сашке и лучше будет в Москве, чем в Сибири?.. — думал на тот момент Рейхнер. — В Германию Сашку наверняка не пустят — он же полукровка без чистого роду и племени». Почесал Петюня затылок и согласился. Забирай, сказал. Серега Красивый Бэтер шапку пустил по кругу: насобирали солдатских денег пятнадцать тысяч двести рублей. Обмотали скотчем пакет с деньгами. Петюня расцеловал Сашку на прощание, перекрестил, сунул ему за пазуху мешок с деньгами. «Не просри деньги, Сашок!» — сказал. А Сашка все лыбится. Ему сказали б, прыгай в омут, он бы прыгнул. Такой наивный и верующий человек был этот голодранец Сашка.

А кто ж еще?

Давай уж по-честному.

Ни кола у Сашки, ни двора. Подвал и тот затопило водой. Сирота безногая. Сумку притащил с собой. Я глянул, чуть не обмер. Граната! Сашка, говорю, нас же арестуют и посадят. Зачем тебе граната? Он лыбится.

Беда.

Выкрутил я взрыватель и утопил гранату в сортире.

Сашку стал «пытать» корреспондент «Известий». Мне не жалко. Сашки на всех хватит, пишите свои статейки. И думаю про себя — а как про такое не думать! — как обо мне в газете напишут: знакомые прочитают, друзья, коллеги, главный редактор, милая — очень милая дама. И вот прилечу я в столицу, буду сходить по трапу, а у трапа камеры, камеры, микрофоны с логотипами и зарубежные так же. Слава придет ко мне, известность: зарплату положат хорошую, выдадут в личное пользование корпоративный телефон, насчитают премию.

На трезвую голову такое и в ум не придет, а по-хмельному наговариваешь на себя, будто, чтоб суд задобрить: мол, искренне покаялся, не казните строго.

Корреспондент «Известий» наговорился с Сашкой: выходит из вагона, а я курю на сумках, Пестикова жду, когда тот расцелуется со всеми, распрощается. Корреспондент «Известий» мне руку жмет, трясет, благодарит: материал получится супер, супер, супер. Трогательная история со счастливым концом получилась. Он у меня закурить стрельнул, я дал. Собрались мы и улетели на большом вертолете Ми-26. Летели через Терский хребет. Поля, тракторы, столбы с проводами.

Приземлились в Моздоке.

Идем себе по взлетке, мешки, баулы тащим. Сашка ковыляет, по сторонам глазеет. Приспичило нам по малой нужде. Место открытое, негде пристроится, только будка трансформаторная. К ней и пристроились все втроем. Блаженно оправились на свежем воздухе. Лыбится Сашка. Я о славе думаю.

Тут солдатик и нарисовался. Я его не заметил сразу. Солдатик меня тянет за рукав, тянет и говорит — пройдемте, дорогой товарищ, вас сам комендант аэродрома к себе требует. Я о плохом не думаю, топаю за солдатиком. Забор, поверх колючка, калитка. Постучал солдатик. Открыли. Вошли мы внутрь. Кто ворота открывал — коротконогий, большелобый, чернявой наружности — хитро на меня прищурился. И я заподозрил недоброе, но было поздно — замки защелкнулись. Чернявый ключи в карман и меня не ласково, а повелительно приглашает в помещение пройти. Иду, к драке готовлюсь. Комната с зелеными стенами, стол, стул, пепельница — полная банка окурков. За столом человек с погонами капитана. Капитан глядит на меня подленько: носом водит — воздух нюхает. Я еще подумал, может, он гаишник бывший, штраф с меня за «употребление на борту воздушного транспорта» хочет взять. Но он, мягко говоря, удивляет меня совершенно: «Вы оправлялись в неположенном месте, мне вас придется задержать до выяснения». — «Ты чего дурак! — так прямо без обиняков и совершенно нецензурно говорю. — Ты белены, капитан, объелся или над твоей башкой сегодня преодолела звуковой барьер эскадрилья штурмовиков?!» Упала у меня планка: ору на этого подлого капитана, матюгами его крою, не стесняюсь. В это самое время чернявый вмешался: стал мне про понятия намекать, дескать, не по понятиям веду беседу: «На Кавказе нельзя про мать плохо говорить!» — «Да пошел ты!» — я ему. Он зубами скрежещет. Я еще ж вдогон — крыса тыловая! Капитан мои документы рассмотрел, теребит в руках: понял уже, что не на того нарвались. Журналисты!.. Беды можно накликать. Пытается успокоить меня: «Отпускаем вас, только больше не мочитесь в неположенном». Чернявый разошелся — биться зовет на двор. Я ему: «Езжай, гад, за хребет, там характер свой показывай, там быстро мозги твои тыловые выправят!» — «Туда за хребет, — кричит в ответ чернявый, слюной брызжет, — едут со всей России бандиты, чтобы мучить и убивать кавказский народ!»

Капитан на мне повис; я крою по маме, стараюсь, чтоб побольней зацепить — за самое живое кавказское! Чернявый рыдает от ненависти. Я рычу.

Отпустили меня.

Капитан оказался начальником гауптвахты — никаким не комендантом аэродрома, а чернявый — помощник его — сержант, осетин. Они таким способом на жизнь себе зарабатывали: хватали подпитых солдат, что с войны ехали домой, и вымогали у тех деньги. Им солдаты даже гранаты бросали в гаупвахту за забор. Да живучие оба были — как всякое дерьмо в человечьей плоти.

Сашка выслушал, что я нервно рассказал, когда меня выпустили, — серьезно на меня посмотрел и говорит: «А зря мы гранату выбросили, сейчас бы им и зашвырнули».

Сашка имел право, — Сашка на Первомайский бульвар с инженерной разведкой ходил, Сашке автомат доверяли. Сашка бросил бы гранату, если б пришлось. Сашка две войны пережил.

От Моздока на Капустиной «булочке», он так свою «Ниву» называл, покатились мы по полям-долам, а как проехали границу со Ставропольским краем, я говорю Капусте — стой! Прижалась «Нива» к обочине. Вылез я из машины: смотрю — Россия впереди. Упал я на колени и давай землю целовать. Здравствуй, говорю, мать Россия! Едем уже дальше, а Капуста меня и спрашивает: «Разве Осетия не Россия? И Чечня тоже Россия. Не просто ведь за нее воюют, и столько народу полегло в этой войне». — «Так-то оно так, — отвечаю, — но здесь наша русачья земля без примесей: где по-русски поют и плачут по-русски». Капуста свое гнет: «Нет „без примеси“ — все помешаны друг с дружкою: казаки с кумыками, евреи с кабардинцами, чеченцы с русскими, и осетины… Кавказ дело тонкое». На такой высокой ноте закончили мы спор. Но я все равно радовался, что по Ставрополью едем, хотя бы еще и потому, что подъезжали мы уже к Пятигорску.

В Пятигорске как-то сразу забылись все беды и горести: я сообщил в редакцию, что везу мальчика Сашу, что у него нет ноги. Главный редактор, милая — очень милая дама, вздыхала и печалилась. Мне казалось, что она тайно мною восхищается. Я взял самый дорогой номер — люкс с широченной кроватью и диваном в сиреневой гостиной. Сашка ходил по номеру: заглянул в холодильник, на балкон и в ванную комнату, потом сказал, что он будет спать на диване и осторожно присел на краешек.

Был пасмурный день, но нам казалось, что ярко светит солнце. Окна люкса выходили на Машук. Сашка показал на канатную дорогу — прокатимся?

Мы двигались наверх: я и Сашка. Пестиков не поехал. «Тыщу раз был». Сказал и закрылся в номере с пивом.

Поскрипывал и раскачивался подвесной трамвайчик. Мы летели над пропастью к вершине: Сашка, затаив дыхание, я, подставив лицо ветру из открытого окна. Вдруг раздался страшный скрежет. Пассажиры повалились друг на друга; вагончик качнулся и стал; мы зависли на высоте — на полпути к вершине Машука. Сашка страшно перепугался — вцепился в меня: жмурится и ни за что не хочет смотреть вниз.

В этот момент зазвонил мобильный телефон.

Звонил мой коллега — корреспондентище с небритым имиджем. Этот человек обладал качествами незаурядными, но, как бывает с людьми разносторонними творческими, самолюбие его было болезненно. Его признавали опытным военным журналистом; с его мнением считались все, даже главный редактор, милая — очень милая дама. После развала «Независимой» он ушел на «Чистую Кнопку», но долго оставался как бы сам по себе, вел авторскую военную программу. Я начинал свою карьеру в его программе, но предал его — не пошел за ним. Мне тогда поперло. Будущее меня не волновало. Но он знал, что произойдет в моем будущем. И не предупредил. Наверное, подумал, что я не поверю ему.

Мы висели над пропастью. Мы были так высоко.

— Ты хорошо подумал? — спрашивал меня голос из телефона.

Говорят с Машука в ясную погоду можно разглядеть двуглавый Эльбрус.

— Где он станет жить? Его родственники. Они живы? Ты знаешь, где их искать?

Или Казбек.

— Сколько ему лет? Он болен, он инвалид. Ответственность. Что ты будешь с ним делать, если не найдешь никого, кому бы он стал нужен?

Нет, Казбек во Владикавказе.

— Ты можешь об этом своем поступке пожалеть. Имей в виду, — раздавалось в трубке.

Кончился разговор, я спрятал мобильник. Дернулся подвесной вагончик, пассажиры вздохнули с облегчением, и мы поехали к вершине Машука.

Лететь из Пятигорска в Москву страшнее, чем добираться из Ханкалы в Грозный: монотонно, но, главное, от тебя ничего уже не зависит. Я молился. Всю командировку не молился, а тут стал молиться. И крестился незаметно.

Приземлились, слава богу.

Помню стеклянные двери аэропорта: в них отражалась толпа, и я в толпе. Мы шли от самолета, и нас ожидали встречающие. За мной шагали Сашка и Пестиков с камерой. Я знал, что там внутри, за стеклянными дверями, если идти налево, пьют кофе отлетающие; посреди зала шагают парами менты и шныряют таксисты. Тележки с баулами, лыжи, тюки, чемоданы.

Прилетели мы в Москву.

Открылись стеклянные двери, а там была она. Моя жена. Она встречала меня, в руках у нее я увидел огромный букет роз, она любила производить эффект.

Не люблю с вечера мечтать. Как намечтаешь, так ничего из придуманного наутро не случается. Камеры, микрофоны, иностранные журналисты, слава моя. Глупостью все это оказалось. Но и жене я был несказанно рад.

Думаешь, я не люблю свою жену, поэтому и изменяю ей?

Тогда ей было девятнадцать. На встречу в аэропорту она надела тонкое платье с откровенным декольте, а поверх норковую шубку, что я подарил ей. Она вскрикнула и кинулась мне на шею. Ей нравилось переживать за меня, и она много плакала. Плакала одна, когда никто не видит, и также плакала, когда вокруг было много людей. «Это Саша, — сказал я. — Он из Грозного». Жена смотрела на Сашку, не моргая, и даже ротик открыла от удивления. Так детишки в зоопарке смотрят на диковинное животное — не страшное, но случайно выбравшееся из своей клетки. Так она все время потом и чувствовала к нему — как к зверьку. Жалела, как все остальные, наверное.

Погода по прилете в Москву случилась ужасная. Полил страшный дождь. Подул ураганный ветер. Мы бежали с вещами к машине. Я смотрел на голые в тонких чулках ноги жены и в тот момент почти не думал про Сашку, но думал — зачем она в апреле надела шубку? Ведь намокнет теперь. Сашка забрался на переднее сиденье. Мы втроем на заднем: Пестиков, жена с цветами и я. Водитель, добрый малый, помог упаковать вещи в багажник служебной «четверки»; рванул с места сразу живо. И помчался к Москве.

У меня был план. Недели две, пока я буду искать Сашкиных дальних родственников, и пока в редакции «Независимой» телекомпании найдут возможность оплатить Сашкино лечение, как мы обговаривали с военным корреспондентищем и милой — очень милой дамой, он поживет у моих родителей в Подмосковье.

Мы ссадили Пестикова с аппаратурой в Останкине и поехали в Подмосковье.

В Подмосковье дождь прекратил идти.

Жена с моими стариками находились в состоянии, как Соединенные Штаты с афганскими талибами. Поэтому жена пошла к своим, были мы с ней из одного городка, а я и Сашка поехали к моим родителям в девятиэтажный старый дом. Было смешно, когда я с сумками залез в лифт, а Сашка стоял и идти не хотел. «Заходи, — кричу, — не тормози!» А он махнул по пролетам на девятый этаж. Он потом так и не привык к лифту: может, оттого, что лифт был стар, как и мой дом, — скрипел и страшно грохотал дверями. Может, потому, что Сашка боялся закрытых помещений.

«Здравствуй, мама, — сказал я, войдя в свой дом, — а это Саша».

Сашку посадили за стол и накормили. Дочь осторожно входила в кухню и наблюдала за Сашкой. Мне было интересно наблюдать за дочерью. Мне тогда было невдомек, что чувствовали мои старики, — ведь они взяли в дом чужого парнишку, не котенка с водосточной трубы. Жил в моей семье пес. Черный кучерявый и ласковый старик пудель, такой же, как и вся моя детская семья — семья в которой я жил еще в детстве. Теперь, став взрослым, я сделался легкомысленным. Они, мама с папой, всегда мне прощали, если я что делал небрежно, спустя рукава. Я оставил родителям Сашку и заторопился к жене. Мама обиделась, но не показала виду, потому что у них теперь был Сашка. Они были очень ответственными людьми — мои родители. Они снова простили меня.

У Сашки было много старых вещей, их вытащили из сумки и выкинули. Сашка огорчался и не хотел расставаться с драньем.

Сашка был настоящим ребенком в свои девятнадцать лет.

Его поселили в большой комнате на диване.

Дочь жила у своей матери, семью я потерял, но это другая история, как мне кажется… Дочь стала чаще приходить к бабушке — она гуляла с Сашкой. Они брали пуделя и гуляли с ним по нашему двору. Дочь учила Сашку дрессировать пуделя. Пудель лаял и кусался: хватал за руку — придавливал стариковскими зубами несильно. Сашка охал, вскрикивал и отскакивал. Дочь смеялась, грозила пуделю пальчиком и одергивала поводок. Пудель слушался ее. Иногда они ходили в кино. Потом Сашка стал ходить в кино один. В кинотеатре он смотрел фильмы по многу раз. Мама волновалась за Сашкино здоровье. Мамы всегда знают, где болит у бедных мальчиков. Я успокаивал маму: у него с головой не все в порядке, все-таки десять лет на войне, родную мать убили.

Сашка останавливался на перекрестке и наблюдал, как работает светофор. Дочь тянула за поводок пуделя и за рукав Сашку. Сашка ее просил подождать — только красный моргнет, и тогда они пойдут. Дочь говорила ему, что на красный идти нельзя, надо ждать. Идти можно только на зеленый. Дочь сначала строго, но потом ласково смотрела на Сашку: вспоминала мои слова, что «мальчик десять лет был на войне». Она росла понятливой и доброй девочкой.

В семье еще жили кот и кенар в клетке. Кот однажды разворотил клетку и задушил кенара. Сашка, чтобы защитить мою дочь, сказал — не сделал, только сказал, — что кота надо поколотить. Дочь плакала и говорила, что не надо бить кота, потому что он невоспитанный. И они вдвоем, девочка с зареванным лицом и мальчик с черными глазами, ушли из дома гулять с пуделем.

Прошло, наверное, недели две, как Сашка жил у моих родителей.

Однажды вечером я подслушал, как дочь уговаривала бабушку, мою маму: «Бабуля, давай возьмем к нам Сашку навовсе». Так и сказала — «навовсе». Дочь уговаривала бабушку: «Бабуля, я знаю, что он невоспитанный, потому что он десять лет жил на войне и что у него еще маму убили плохие люди».

Десять лет на войне!

Дочь складывала ладошки и умоляла: «Мы его воспитаем, и он станет как все».

В большой комнате на диване сидел Сашка и перематывал культю. Испугался, как я открыл дверь, но потом увидел меня и стал перематывать культю дальше. Он всех пугался кроме меня, я ведь ему как родной стал: единственный, кто связывал его жизнь теперешнюю с той жизнью — матерью и саперами.

Как дела? Говорю. Он — дела? Я — да, дела.

До Сашки доходило на третий день: он бедолага тупенький был — тупой совсем.

Я стал реже думать про него: у меня было много командировок, мне повысили зарплату и определили место в общей комнате, где работали «звезды» и остальные корреспонденты нашей «Независимой» телекомпании. Я был одним из них: почти «звездой», почти святой, почти неприкасаемый, почти небожитель. Я так думал. И все реже и реже я думал про Сашку, — мне хотелось реже думать про Сашку. На этаже, где располагалась наша «Независимая» телекомпания, у лифта приклеили объявление: «Наш корр… привез мальчика… из города Грозного. У мальчика убили маму… Поможем, друзья, бедному мальчику!»

И народ понес.

Люди на самом деле добрые — рождаются все добрыми. Потом их ломает. Некоторых страшно перемалывает. Взглянешь на такого — сразу не разберешь, а как разглядишь, и самому сделается страшно — вот сволочь человек.

Но наши понесли — собрали много денег сироте Сашке безногому.

Синюю культю Сашка ненавидел: наверное, все безногие ненавидят свои обрубки. Врачи, которые лечат эти обрубки, тоже их ненавидят. Потому что от врачей ничего не зависит: можно вылечить триппер и гнойную ангину, вырвать осколок из глаза или пришить ухо, но культя навсегда останется синим обгрызком с дряблой кожей и мозолем, как на пятке.

Сашка держит половину голени. Трет. Трет и стонет тихо, меня совсем не стесняется. Ему больно — погода меняется, падает давление, дожди пошли — ноет культя. Старики знают. Сашка тоже знает. Он берет баночку с вонючей мазью и втирает жирную жижу в культю. Полмышцы голени почти атрофирована, обрубок кости упирается в кожу. Врач, что делал Сашке операцию, плохо сформировал культю. Надо как: кожа обрезается, отворачивается лепестками в разные стороны, мясо наращивается на срез кости, чтобы потом затвердело мясо и стало мозолем — пяткой. Я пообещал Сашке, что на деньги нашей «Независимой» компании ему сделают операцию в лучшей больнице Москвы. И не соврал. Компания была богатой. И доброй. Нашли деньги, подписали договор с лучшей клиникой. Ждали, когда освободится койко-место.

На блестящую от мази культю Сашка натягивает старую колготину.

«Мамина. Она шила», — говорил Сашка.

Он не отдал колготину, когда выбрасывали дранье. Колготина была от детских хэбэшных колготок, или от таких, что носят старушки. Колготина была обрезанная, растрепанная и с дырами. Моя мама постирала, попробовала починить, но дыры не зашивались. Сашка уперся — не отдам! Оставили.

На колготину Сашка надевал протез. Протез был оранжевым, как тело говорящей куклы Насти, любимой куклы моей дочери.

«Завтра еду в Астрахань», — говорю я. «Зачем?» — спрашивает Сашка. «Искать твоего двоюродного дядьку», — говорю я. «Я завтра в кино пойду?» — спрашивает Сашка. «На тебе три тысячи рублей», — говорю и отдаю Сашке три тысячи.

Он взял. На нем были чистенькие джинсы, новенькая рубашка и курточка из модного подмосковного магазина. Он на тысячу рублей мог сожрать мороженого и не кашлянуть.

Вот такой был этот Сашка.

В Астрахань мы отправились по служебным делам: снимали репортаж о браконьерах. Заодно решили поискать Сашкиных родственников. Пестиков скептически пил пиво и матерился, еще плевался и бросал бычки под ноги. Я ему сказал, чтоб он не сорил, потому что Астрахань — это моя родина. Пестиков извинился и громко высморкался в другую от меня сторону. Мы забрались в старые кварталы, где люди жили в деревянных домиках; под ногами было много мусора: фантики от сникерса, дырявые ничьи ведра и дохлая собака. Мы долго искали нужный адрес, наконец нашли. Зеленый забор валился внутрь двора, в заборе не хватало досок. Пестиков схватил одну и отодрал. Я шикнул на него. Пестиков бросил оторванную доску, потом снова плюнул себе под ноги, но попал на ботинок, стал ботинком тереть по штанине. Я даже кашлянул от досады на Пестикова: наступал торжественный момент, а он вел себя как свинья!

Мы долго стучали по забору: сначала негромко, потом кулаками, потом ногами. Пестиков выломал еще две доски. Тогда во дворе залаяла собака. Я сказал, что собака тупая. Пестиков добавил, что хозяева, наверное, тоже идиоты. Я сказал, что не надо думать о плохом: смотри, говорю, погода какая! Было очень жарко. С нас буквально ручьями лился пот.

Сашкина тетка оказалась премерзкой полуистлевшей старухой. Та дохлая собака выглядела лучше. Так сказал потом Пестиков. Сухая, как кривая виноградина, женщина вышла из дома и с порога крикнула нам «чаво хочите?». Сашкин двоюродный дядя, муж этой тетки, дома не жил, укатил в пустыню на заработки. В пустыне строили газовые коммуникации. Так сказала сухая женщина. А про Сашку какого-то они не знают. У них своих внуков двое, а дядька пьет, когда не работает, а не работает он почти всегда. Дети ихние все бедные, и вся семья у них бедная, и соседи тоже. Я подумал, что та дохлая собака была с этого двора. Хозяйка раскричалась. Пестиков потом сказал, что она орала, как резаная свинья. Сухая женщина кричала, что в Грозном они никогда не были, и так далее. Я понял, что Сашка остается у моих родителей на неопределенный срок. Сразу стало холодно, но замокрело-запотело на ягодицах. Пестиков откупорил третье пиво и предложил отодрать от забора еще досок. Я развернулся и пошел прочь. Сзади плелся Пестиков. Вслед нам долго орала Сашкина не тетка.

Моя работа шла своим чередом: зарплату я стал получать на кредитную карту, очень гордился имиджем «обеспеченного». Снова съездил в Чечню. Получил боевые премиальные, посчитал, сколько у меня денег — была круглая сумма. Я тратил, тратил и тратил — купил гитару и компьютер.

Сашка жил у моих.

Командировки доставляли мне удовольствие: я снимал много и хорошо — все репортажи шли на вечерний эфир. Я делал стремительную карьеру. Мне теперь кажется, что родители думали, будто Сашка часть моей карьеры и что они должны еще немного потерпеть, пока я не стану очень знаменит, пока я не стану «звездой». Папа думал, когда же я стану мужчиной. Мама так не думала, она сильно любила меня, и все мне прощала.

Вылетая из Астрахани, в аэропорту я звонил отцу и жаловался, что тетка — не тетка, а дядя — просто пыль. Перед самолетом и после разговора с отцом я выпил двести пятьдесят коньяку. Пестиков напился пива. Мне казалось, что отец был во мне разочарован. Я выпил еще коньяку. О чем думал все это время Сашка? О том, что счастье — это когда кино, светофор и мороженое; что счастье это — старик пудель, моя дочь, мягкие простыни и кукла Настя. Я в самолете всегда трезвею перед посадкой, особенно если летим в рассвет.

Когда отбирают счастье — грустно.

Пришло время, и Сашка должен был ехать в дорогую клинику. Моя мама укладывала вещи в сумку: стопкой выглаженные трусики и майки — все новенькое из модного подмосковного магазина; рубашки с перламутровыми пуговицами. Брюки, носки, зубная щетка, две зубные пасты. В отдельном пакетике ушные палочки и бумажные салфетки на всякий случай. Дезодорант. Одноразовые бритвенные станки. Махровые полотенца и розовые полотенца для лица. Две пары новых теплых колготок, какие носят дети или старушки. Дочь протянула куклу Настю: «Пусть с ним спит в дорогой клинике», — сказала моя дочь. Мама не хотела класть в сумку Настю. Дочь заплакала. Сашка не видел, как плакала моя дочь, — он курил на лестничной площадке. Ему разрешали курить, он был уже взрослый, совершеннолетний.

Пришла служебная «четверка», водитель позвонил в дверь. Сашка сразу вскочил со своего дивана: он испуганно смотрел на мою маму и мою дочь: он хотел расплакаться, но не знал, как это сделать. Он засмеялся, стал хватать мою дочь за руки и трясти, как бы говоря: спасибо, спасибо, спасибо! Но вслух он не говорил, а только скалился некрасивым ртом, клацал кривыми желтыми зубами.

Я даже подумал, что он замерз. Но было тепло.

Мы вышли на улицу. Было начало лета.

Сашка так и не привык к лифту, — сбежал вниз по ступенькам.

Сели в машину. Сашка на переднее сиденье. Но вдруг выбрался из машины, чуть не упал, и пересел на заднее, обернулся. И глядит через стекло, глядит. Мы поехали. Там у подъезда остались моя мама, дочь и пудель.

Машина свернула за угол, выехала на широкую улицу, и мы понеслись мимо зеленых светофоров, кинотеатра, палатки с мороженым — прямиком к Москве, где были лучшие клиники и лучшие врачи. Про врачей я сказал Сашке по дороге. Он клацнул зубами — как усмехнулся в ответ; прижался щекой к стеклу.

Он не плакал даже, когда мы с ним стали прощаться.

Лучшая больница называлась сокращенно заглавными буквами: «Цэ» и «Тэ». Центральный Институт. Палаты белые, просторные. Ходили туда-сюда по палатам врачи в чистеньких халатах — ладошки в кармашках. Лампочки в палатах горят все до единой. За окном росли высокие тополя, которые сажали, наверное, лет тридцать назад. За тридцать лет они окрепли: когда поднялся ветер, я убедился, какие они крепкие, мощные. Тополя шатались, гнулись, бились ветвями в окна Сашкиной палаты, трещали, но не ломались.

Врач указал на место.

Сашка сразу подошел и сел на свою кровать у окна.

Я принялся вытаскивать из сумки продукты и говорю ему: тут йогурт твой любимый, тут супчик в термосе, это яблоки, это вилка, это бутерброды с сыром и ветчиной. «Смотри, — говорю, — кладу все на верхнюю полку, а бананы на нижнюю. Зубную щетку, „мыльно-рыльные“ в выдвижной ящик. Смотришь?» Молчит Сашка, только клацает зубами, будто холодно ему. Я встал и форточку закрыл. Сосед по палате недовольно задышал, схватился руками за поручни и вытащил из-под одеяла безногое по бедра тело. Бросил себя в коляску и поехал к выходу. Я понимающе заработал желваками. Откуда, братан? Где подорвался? Сашке киваю: твой кореш будет — оттуда! Сосед подъехал к двери и сказал, что он с детства инвалид, а форточку у них не принято закрывать, потому что душно. И недовольно хлопнул дверью, когда выезжал. Я перестал работать желваками, выложил все продукты, последней куклу Настю. Я смутился от вида оранжевой куклы и посадил ее к подушке, чтоб не очень бросалась в глаза. И протянул Сашке руку, чтобы попрощаться окончательно. Он будто не видит. Я потряс его за руку и вышел, сказал на прощание: «Завтра еду в Грозный, передам от тебя привет саперам: Буче, Косте Романченко, Мишане, Витьку „Тэ72“, Каргулову, Красивому Бэтеру. Помнишь их?»

Помню, помню его желтые зубы…

Он сколько не чистил зубы, все равно пахло у него изо рта.

Мне неприятно теперь об этом вспоминать.

В коридоре висели на стенах плакаты — как нужно бороться с разными инфекциями. Я остановился и стал читать, но остановился для того, чтобы подумать, не забыл ли я чего сделать или сказать. Тогда я и вспомнил про врача в халатике. Дернул за ручку дверь и вошел в ординаторскую.

Врач носил очки, и я прозвал его очкариком. Он был похож на студента, и я прозвал его студентом-очкариком. У врача было белое лицо и румяные щеки. Мы стали говорить про Сашку. Он несчастный мальчик, он десять лет на войне, пожалейте его! Пожалеем. Ему иногда снятся нехорошие сны — ему мать сниться; его мать убили, она ему сниться мертвой. Это нехорошо, но что же поделать — пожалеем. Он, знаете, привык к дому: к пуделю и дивану; у него там, у моих родителей, появился свой дом, и, представьте, теперь он снова оказался один — пожалеете? Пожалеем, пожалеем, ну, пожалеем, раз так. Врач покраснел щеками, тер себе по подбородку и незаметно сначала, а потом заметно глядел на часы. Скоро я вернусь, только съезжу «туда» — мне надо! И вернусь к нему. Я поработал желваками. Мои родители станут его навещать, станут навещать: привезут ему гостинцев и чистое белье, — у него теперь есть чистое белье. Представляете, какое это счастье иметь чистое белье?

Пожалеем!.. За него же заплачено долларами. Так сказал мне доктор. Извинился, что ему надо идти — у него больные.

Я уехал.

На следующий день я улетел на Кавказ.

В Минеральных Водах нас встречал Капуста на «булочке». Мы катились по брусчатой дороге, туман лежал в низинах между старыми горбами Терского хребта. Была Ханкала, и было жаркое время года. Мы терпели жару и снимали убитых на войне. Я научился правильно стоять возле вздувшегося синего трупа — с той стороны, откуда дует ветер, а не так, чтобы ветер дул через труп. Тогда жутко пахнет.

В лето 2001-го Чечня задыхалась от жары.

Пятьдесят шесть было на солнце!

Конопля в Ханкале выросла в рост человека. Ее не срезали — дичка. Но фотографировались на память. Курили в темном зиндане хорошую, покупную коноплю. Пестиков пил две недели, от жары заболел. Войска ликвидировали террориста Абу аль-Валида. Мне повысили зарплату — позвонила, порадовала редактор Ленок. Мы были с ней дружны. За месяц по всей Чечне военных погибло человек сто, плюс раненые, плюс убитые мирные. Грохотали фугасы. Тушили по одной нефтяные скважины. Наблюдатели от Европарламента критиковали федеральные силы за массовые зачистки.

Мы ждали дождя и «вертушку» со сменой.

Тяжелые облака пришли из-за дальних гор: черные набухшие тучи ползли от горизонта и к обеду захватили полнеба. Но дождя все не было. Если бы я писал повесть о дожде, я написал бы вот так: «И когда наконец первые крупные капли взбили фонтанчики пыли на дороге, когда застучало по жести и шиферу, когда задорная дробь дождя превратилась в сплошной гул матерого ливня, тогда полегчало. Мы выбежали на улицу. Кто-то упал, забарахтался в горячей луже. Мы прыгали, топали по воде босыми ногами и кричали от радости».

После дождя я звонил домой и говорил сначала с мамой, потом с отцом. Мама плакала, отец сказал, что Сашку сдали в психбольницу.

И после дождя не стало свежей, духота убивала.

Я бросил трубку и заработал желваками. Но мне стало страшно — как при посадке, когда летишь в рассвет.

Отец успел сказать, что они с мамой ездили к Сашке в психбольницу — это на улице Восьмого Марта, областная. «Господи, — сказал отец, — о чем ты думал!»

Сашке приснилась мертвая мать: когда он проснулся, он стал забираться под кровать, потом в шкаф. Потом он стал разговаривать с матерью, собрался к ней. Соседи его, больные, были напуганы — особенно тот, который был без ног по бедра — инвалид с детства. Врачи вызвали неотложку, и Сашку увезли в психбольницу.

Я подумал про Сашкины вещи: махровое полотенце, стопкой трусики и майки. Еще про бутерброды и суп в термосе.

Сигнал от спутника пропал — спутник прятался за облаками: над Атлантикой был штиль. Зато штормило у нас в средней полосе. На Кавказе становилось невыносимо душно. Мне почему-то казалось, что неотложку вызвал тот очкарик-студент, потому что он краснел щеками и нетактично смотрел на часы.

Скоро я вернулся из Чечни и поехал в психбольницу, где лежал Сашка.

Желтые стены становятся такими от света, который мажет их. Свет льется с потолка от желтых лампочек без плафонов. Белая стена вызывает уныние, желтая прогрессирующую шизофрению. В приличных домах на стены вешают картины и часы с боем. Шизофреники не могут жить в триадном мире, — но их селят всех вместе, чтобы они страдали. Тогда шизофреники прячутся под одеялами и накрывают головы подушками, только оставляют рот, чтобы дышать. Тогда они могут жить. Или так, чтобы не замечать никого.

Тени сумасшедших слонялись по палате, где лежал Сашка. Его поселили в сумасшедшем доме на улице Восьмого Марта.

Я мог драться, я умел драться, но не стал. Я строил планы и представлял себе, как прихожу я в «Це и Тэ» и бью бледного врача с румяными щечками: бью его по красным щечкам и тщедушной шее, чтобы он облевался и обмочился прямо себе в штаны и сказал, признался — да я подлец, казни меня! И я бы простил его и поговорил бы с ним сердечно — ну как же ты мог? — он же бедный!

Отец всегда хотел, чтобы я был мужчиной. Он сказал, что пропали все Сашкины вещи: стопками трусики и майки, рубашки с перламутровыми пуговицами, зубная щетка, махровые полотенца, кукла Настя, колготки, которые носят дети или старушки. Он просил, чтобы я поискал — чтобы я что-то решил как мужчина, в конце концов!

Я пришел в сумасшедший дом и поискал глазами.

Я ждал, когда придет врач, и мы сможем поговорить о Сашкином здоровье. Мимо сновали сумасшедшие, душевнобольные или шизофреники, я не мог отличить одних от других. Но оказалось, что мимо меня ходили нормальные, — это были санитары и охранники. В дальнем от меня конце коридора — окно с решеткой. Я подумал, что лучше стоять и ждать там, у открытой форточки, чем терпеть смрад посреди коридора. И пошел. Мне встретился мерзкий человек похожий на тролля: он нес на плечах огромную голову с копной слипшихся волос, у него было злое лицо умалишенного с детства. Он спросил меня, чего я шастаю без бахил — мыли же! И показал на старушку, которая терла доски пола чем-то коричневыми. Она стала полоскать тряпье в ведре, а когда стала отжимать и расправлять, я увидел, что это были колготки, которые носят дети или старушки. Я спросил человека с головой-ведром — он что идиот, и эта старая ведьма идиотка? Где Сашкины вещи?! Мерзкий тролль-санитар зашипел на меня и спрятался в процедурной. И щелкнул ключом изнутри. Я подумал, что попасть сюда на «Восьмое марта» самое последнее, что может случиться со мной в жизни.

Сашка выглядел паршиво. Он спал, желтые простыни под ним измялись и собрались комом. Сашка спал, свернувшись калачом. По щеке Сашкиной течет желтая слюна. Но самое мерзкое было то, что и простыни и матрас под Сашкой желты и мокры были не от пролитой на них чайной заварки. Он ссался под себя, ссался, ссался! Еп мать!.. Протез и кем-то, возможно, по рассеянности растоптанный чулок-колготина валялись у кровати; под батареей валялась изуродованная раздетая догола кукла Настя. Один из сумасшедших нагнулся к Насте и прислонил ее оранжевой спиной к батарее. Я потрогал Сашку по плечу, он пошевелился, разлепил веки. Смотрит, смотрит, смотрит. На меня смотрит, но не видит. Потом увидел, улыбнулся.

Я вышел из платы вон.

Скоро пришел врач, психиатр.

Он был старенький, с бородкой, умным взглядом семита и колючим голосом. Я подумал, что в советское время в паспорте, где графа национальность, у него было неразборчиво, а в его фамилии преобладали мотивы народов Севера или ближе к Китаю. Он был сторонником галоперидола. Говорил он так: «Некоторым больным шизофренией можно разрешить жить в триадном мире, — но нужно ли? Я колю им современные лекарства, за которые, кстати, уплачено из государственной казны. Чудные препараты! А разве люди достойны чего-либо кроме галопередола? О, батенька, еще и галоперидол нужно заслужить, а то ведь можно и по шее за симуляцию и обман».

Он так разговаривал со мной, будто я ему старый друг или родственник.

Психиатр ездит мне по ушам:

— Они начинают задавать вопросы, и я трачу много времени на пустое — их жизнь. Я начинаю осознавать, что пусть себе живут как раньше — овощами. И снова колю галоперидол. Овощи не бывают несчастливы. Так что вам от меня нужно? — в конце всей этой белиберды сказал он, старикашка премерзкий.

— Отдайте, — говорю, — мне Сашку. Он не овощ, у него на войне мать убили. И еще какие-то суки украли все его вещи.

У старикашки глаза не забегали — заслезились: он много лет лечил душевнобольных. Я подумал, что психиатры ненавидят сумасшедших так же, как хирурги синие культи.

— Говорите, тот врач-негодяй сдал его в психушку? По-вашему, тот врач — негодяй? Молодой человек, а у вас есть семья? Вы только представьте: вы врач, а у вас пациент на грани суицида, и вы можете лишиться всего в одну минут — когда его найдут бездыханным под окнами высокого этажа. Вы защищаете докторскую, у вас любовница — женщина немолодая, а другая — молодая; ваше отчество знает сам зам по Минздраву; вы имеете два кредита — за квартиру и дачу; ваш племянник по жене устроился в ГИБДД на должность инспектора. Что вы станете предпринимать?.. Психушка… Премерзкое слово. Клиника, причем областного масштаба, имейте в виду. У нас, знаете ли, знаменитые диссиденты в семидесятых бывали, один из них недавно выступал по телевизору, большой пост занимает. Все наши, наши. Бросьте, молодой человек, не держите зла на ответственных людей. Как там вашего фамилия?..

Я поверил во всю эту белиберду и проникся к старикашке, даже пожалел его — что он курит много и пепельницу редко вытрясает. Наверное, вытряхивать должна та премерзкая старуха поломойка или премерзкий тролль-санитар. «Даже начальство свое не уважают. Вот суки! Они, суки, наверное, и украли Сашкины вещи». Но доказать я ничего не мог, поэтому только спросил, когда Сашку можно забрать.

— Он вам родственник? — спросил психиатр.

— Нет, — сказал я.

— А кто? — спросил он.

— Никто, — сказал я.

— Бывает, — сказал психиатр и написал на бумажке свой телефон.

Он сказал мне на прощание:

— У вашего друга последствия сильнейшего стресса. Острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении. И, по всей видимости, синдром Корсакова. Он пьет?

— Да что вы! Он же ребенок почти. В смысле не пьет.

— Были травмы головы?

— Он на мине подорвался.

— Ясно. Наиболее тяжелое проявление синдрома Корсакова — неспособность запоминать, хранить и воспроизводить новую информацию. У больного не нарушены сознание и мотивации, но он не может вспомнить, что было только что на обед или что происходило несколько часов назад. Большинство больных глубоко дезориентированы, апатичны, не способны к сосредоточению. Без лечения может развиться кома и наступить смерть.

— Сашка, когда жил у моих родителей, — говорю я, — в кино ходил по сто раз на один сеанс. А я думал, что ему интересно.

— Устойчивые воспоминания о печальном прошлом, — задумался старичок. — Снится мать? Ее убили, говорите? Хым, печально. Звоните и через два дня забирайте своего брата.

— Он мне не брат. Он полукровка. Прошлое было не печально, а трагично.

— Это для психиатрии не имеет значения.

Когда я забрал Сашку, от него пахло мочой. И пахло изо рта. Мы брели по улице, сворачивали в переулки, много курили и беседовали. Я пожалел, что не забрал из-под батареи куклу Настю. В отделе дешевой одежды смазливая продавщица оглядела Сашку и сморщила нос. Я подавал с вешалок в примерочную пахучие складом вещи: рубашки и брючки, стопками трусики и майки. Сашка мерил, и ему все подходило. Продавщица морщила нос.

«Терпи, мокрощелка! — злобно думал я. — Хоть ты, хоть и невинная, но ответишь. Кто-то должен за все ответить. Нюхай Сашкину мочу, нюхай, как у него от зубов воняет! Знаешь, как надо труп снимать? Чтобы ветром дуло не с трупа, а со спины. Мокрощелка. Сука! Ненавижу тварь!»

Я улыбнулся продавщице, она сморщилась еще сильней.

В то время я снимал квартиру на севере Москвы, по вечерам гулял в Ботаническом саду. Со мной жила моя жена. Иногда мы ссорились, и она уходила на несколько дней к себе на юго-восток столицы. Я ездил в командировки. Так мы и жили. Сашку пришлось поселить на кухне, я подарил ему новый диван. Первую ночь он кричал во сне, а мы с женой курили на балконе и ругались:

— О чем ты думал? — говорила мне жена.

— Мне уже задавали такой вопрос, — говорил я.

Очень скоро Сашка забыл куклу Настю, мою дочь, мою маму, кино и светофор на перекрестке, где продается мороженое. Он забыл психушку. Я познакомил Сашку и моего коллегу — корреспондентище с небритым имиджем. Коллега был очень серьезен, почти хмур: он всегда, когда разговаривал с теми, кто пострадал на войне, становился очень серьезен. Сашка про него забыл тоже. Но ему снилась мать. Она была то живой, то мертвой. Сашка просыпался и рассказывал мне, о чем они говорил с матерью. Я по ночам ждал, когда он уснет, после этого ложился сам, но скоро вставал и проверял, хорошо ли закрыт балкон и думал, что лучше бы я снял квартиру на низком этаже, а не на десятом.

Я тогда первый раз подумал: что, если бы я его не забрал из Грозного, ничего бы плохого не случилось со всеми нами. Но тут же отогнал от себя глупую мысль. Благое дело не может быть премерзким. Так говорили на войне.

Мы оказались в тупике. Я просто жил. Матерый корреспондентище в монтажной собирал очередной выпуск авторской военной программы.

Я ждал. Нам с Сашкой должно было повезти.

И повезло — нашлись его сестры: Вера, Надежда и Любовь, тройняшки из Балакова.

Жизнь журналиста состоит наполовину из телефонных переговоров. По телефону устраиваются на работу, делают карьеру, узнают о растущих ценах на бензин, женятся, покупают машины, продают квартиру и т. д. По телефону можно заказать встречу в аэропорту с цветами или проводы в слезах. Зазвонил мой мобильный телефон. Звонила какая-то доставучая тетка с телевидения, она клялась, что они нашли Сашкиных сестер. Вера, Надежда и Любовь — старшие дочери тетки Натальи. Они ничего не знали о судьбе Сашки и матери. Узнали из моего репортажа. Но ошиблись… Сестра Вера увидела тот репортаж из Грозного про Сашку и позвонила на телевидение, но не на «Независимую» телекомпанию, а в Главный канал страны.

Я говорил по телефону с доставучей теткой:

— Ах-ах-ах, дорогой Григорий, мы нашли сестер бедного мальчика.

— Слава богу.

— Мы из программы «Найду тебя» с Главного канала страны. Мы хотим соединить сердца бедных родственников.

— Только не надо шоу. Он психически неустойчив. Он пережил шизофрению.

— Ах, все это не важно.

— Да как же не важно? Пусть все пройдет без пафоса.

— Клянусь, все так и будет. А где мальчик Саша?

Сашка сидел рядом и тер вонючей мазью синюю сморщенную культю. Сжалось мое сердце — лучше бы я тебя не знал и не видел. «Прости, прости! Все устроится, Санек, как-нибудь». Скоро мы встретились с доставучей теткой, и я показал им Сашку. Они, тетка с Главного канала и другие редакторы программы «Найду тебя», хотели даже Сашку пообнимать. Я не дал.

Я прожил с Сашкой еще неделю и выдохся. Попросился в командировку: мне выписали в бухгалтерии командировочные, редактор Ленок уточнила время спутниковых перегонов.

Я паковал сумку.

— Ты в Грозный, братан? — спрашивал Сашка.

— Нет.

— Можно я в кино схожу?

— Я вернусь через четыре дня.

— Я на гитаре твоей попробую, братан?

Он называл меня «братан», и я его тоже. Мы обнимались, когда собирались расставаться, хлопали друг дружку по спине, я его не сильно — сколько его не кормили, он не толстел. Я всем своим видом панибратствовал с ним. Я старался отвлечь его какой-нибудь пустяковиной, — чтобы он не задавал мне вопросов, а мне не приходилось бы отвечать на них. Он не должен был усомниться во мне. Он и стал единственным, кто и не усомнился во мне! А я прятал от него взгляд. И я научился произносить, — сначала рот жгло, язык жгло, легкие жгло, — но сказал: «Прости Сашка! Прости меня за все то добро, которое я причинил тебе! Лучше бы тебя там, как мать…» Но я не Сашке сказал, а произносил шепотом и про себя: «Лучше бы и тебя там, как мать убили бы». За это — такие премерзкие слова — меня должен был впоследствии сурово наказать Бог.

И я уехал в очередную командировку.

Что же с Сашкой?

Но еще до моего отъезда, приехала доставучая тетка-редакторша с Главного канала из шоу-программы «Найду тебя». Я называл ее на «вы» и мелко тряс протянутую сухую ладошку. Ужасное у нее было лицо — насквозь пропахшее добротой. Проще всего верить в чужую доброту и жить дураком в глазах премерзких.

— Вы можете не сомневаться во мне! Во мне вы можете не сомневаться! — она повторяла и так и так. Я поверил и так и так.

Тетка-редакторша согласилась навещать Сашку, пока я буду в командировке. Жена ушла в очередной раз к себе на юго-восток. Не сидеть же было ей, девятнадцатилетней, с дурачком Сашкой.

— Я буду мила с ним. Что он ест? Ему девятнадцать… да что вы? Стопками трусики и майки? Думаю, он сам разберется в таких интимных деталях. Какой у него интересный профиль. Когда вы вернетесь? Раз, два, три… через четыре дня?

Сашка сказал тетке «здрасте» — открыл рот и пахнул ей в доброе лицо. Тетка скривилась. Не сдержалась: достала из сумочки флакончик доброты и пшик, пшик на себя. Я заметил, что ей не понравилось нюхать Сашку, но позлорадствовал: «Хоть ты, хоть и невинная, но ответишь! Кто-то должен за все ответить? Нюхай, как у него от зубов воняет! Знаешь, как надо труп снимать? Чтобы ветер со спины…»

Я улетел и не заметил подвоха.

Я работал в командировке не покладая рук.

Так Сашку и украли: закрыли квартиру на ключ, оставили неприбранной посуду, неубранной постель. И увели. Увезли поучаствовать в шоу Главного канала страны.

Мой коллега, корреспондентище с небритым имиджем, позвонил мне и сообщил, что Сашку украли, что я дурак — что верю всяким сволочам. Но пусть я не переживаю, Сашку освободили и сорвали шоу на Главном канале страны в программе «Найду тебя». Было человек двадцать задействовано в срыве эфира: сотрудники службы безопасности «Независимой» компании, корреспонденты «Независимой», которые ездили в Балаково Саратовской и перехватывали у корреспондентов Главного сестер-тройняшек Веру, Надежду, Любовь. Водители со служебных «четверок». Даже участвовала сама она — главный редактор, милая — очень милая дама. И сам он — коллега с небритым имиджем.

Мне позвонил отец, сказал, что к ним в Подмосковье везут высвобожденного Сашку. Звонила мама, спросила, где его вещи — стопками трусики и майки? Звонила жена — требовала пересмотреть наши отношения. Я всем отвечал одно и то же, отвечал неразборчиво — что у меня съемки, спутниковый перегон и самолет.

Одну из сестер, Веру, доставили в Москву и Подмосковье. Ей объяснили, что ее ждет брат. Вера прижимала к тяжелой груди дамский ридикюль. Встречей руководил мой коллега с небритым имиджем. Мама звонила мне и сказала, что все произошло быстро, и я подумал, что как перегон по спутнику. Сашке передали деньги: три тысячи долларов, что собрали мои коллеги из «Независимой», и сверток с деньгами контрактников из Грозного. Сашка был теперь богат. Много денег свалилось на его плечи. Сашка уезжал: он ковылял по перрону, забегал вперед, оборачивался и громко переспрашивал — раз, наверное, двадцатый — который у них вагон. За ним шел матерый корреспондентище, за ним шла сестра Вера, она несла сумку с Сашкиными вещами и крепко прижимала к тяжелой качающейся груди дамский ридикюль с пухлой пачкой денег.

Было на самом деле смешно, даже злорадно: на Главном канале страны был сорван эфир программы «Найду тебя». У них было запланировано прямое включение на вокзале: встреча сестер и брата. Мне звонили с неизвестных телефонов и с известных. За день до эфира звонить перестали. Я подумал, что этих сволочей уволили и утопили в Останкинском пруду, а на их место взяли других.

Поезд тронулся, на прощание истошно дудукнул.

Матерый корреспондентище развернулся и уверенно, словно ему предстояло спасать еще кого-то, зашагал прочь с платформы.

История закончилась.

В те дни за моим окном стояли чудные погоды: со стороны Ботанического сада и Останкинской башни каждый вечер сгущались прелестные закаты. Наблюдая за сонной природой, я тогда впервые задумался — а не написать ли мне обо всем этом, ведь презабавнейшая история приключилась. Драма. Трое и более. Монологи, внутренние голоса, откровения негодяев и скучный лепет праведников. Сашка станет моим апофеозом, апогеем моего великодушия! Как раз, когда я размышлял — начать писать или не начать — в Москву вернулся Сашка.

С его торжественного отъезда прошла неделя.

Он стоял передо мной и преданно улыбался.

Мне показалось, что он хотел кинуться ко мне, обнять меня как раньше, сказать: как дела, братан! Сказать, как он рад меня видеть снова, как он любит меня, и как он благодарен мне, и как он верит каждому моему слову. Но он не кинулся, а только оскалился желтым ртом. Он вернулся из Балакова Саратовской с паспортом и восемнадцатью рублями: на дне его сумки лежало грязное полотенце, полбуханки черного хлеба и вздувшийся кефир.

Я пребывал в бешенстве и унынии.

Они все были от одного отца — полукровки, смуглые с примесью. Они умели разжалобить, они были беженцами, они жили в общежитии для беженцев — все три сестры, все три семьи. Их дети. Мужья искали работу. Вера, Надежда, Любовь! Заправляла всем Вера — главная. Я говорил с ней по телефону. По телефону можно устроить судьбу или сломать жизнь. Вера говорила, что они ему купили неновый диван и всем вместе на три семьи новый телевизор, еще ему — плеер с кассетами, что ему выделили в общежитии жилплощадь — комнату без ремонта на первое время. А он стал приставать к девочке из угловой комнаты. Соседи требовали компенсации за моральный ущерб.

— Зачем вы его отправили в Москву? — спрашиваю Веру.

— Затем, чтобы он вылечился.

— От чего?

— Он болеет.

— Где деньги?

— Какие?

Можно было взять калькулятор и пересчитать Сашкины сбережения до милликопейки, но я помнил и так.

— Вам передано наличными три тысячи в валюте и пачка в мягком переплете! Где деньги?

— Какие?

Вера врала мне искренне. И я поверил. Но предупредил:

— Если еще раз он приедет, то я не знаю, что с вами со всеми сделаю!

Я сказал, чтобы встречали Сашку завтра, а сейчас, прямо после разговора, я беру его за руку и веду на вокзал. Я даже поистерил немного. И я опять сказал это — я произнес громко на весь мир: «Лучше бы тебя там тоже, как мать убили бы, чтоб не мучался после».

Не помню, о чем мы разговаривали, когда ехали на вокзал. Сашка считал светофоры. На вокзале я сказал водителю, чтобы он парковал служебную «четверку», сам сидел в машине и не спускал с Сашки глаз. Что я скоро приду: куплю ему билеты, узнаю, когда поезд до Балакова, и приду — заберу его, посажу на поезд, — и мы тогда с чистой совестью поедем по своим делам. Я выбрался из машины и пошел через шумную площадь, мимо милиционера с майорскими звездами. В кассе я купил билет. Прошло минут пятнадцать. Когда я вернулся и заглянул в салон, Сашки там не было. Водитель расслабленно себя чувствовал — курил. Я рвал пачку сигарет, не мог никак сорвать хрустящую обертку, порвал, швырнул себе под ноги. «Где он?» — спросил я. Водитель пожал плечами. Я заорал на водителя: «Где он, еп мать?!» Водитель испугался и обиделся, надулся и кивнул в сторону — в туалет пошел твой дебил. Он не сказал так, но подумал: мне показалось, что именно так он подумал, — потому что любой, кто встретил бы Сашку на улице, так и сказал бы про него.

«Лучше бы тебя там, как мать…»

Я бросился его искать. Я добежал до касс и обратно, потом я рванулся галопом влево, потом рысью вправо мимо того милиционера с погонами майора. Люди спешили на поезда или к поездам: одни уезжали, другие ждали встречать. Металлические голоса объявляли о прибытии и отправлении того или иного поезда. До отправления саратовского оставалось каких-нибудь сорок минут.

Сашка как сквозь землю провалился.

Оставалось тридцать минут, двадцать пять, двадцать…

Я подбежал к милиционеру и схватил его за рукав, он потянулся к кобуре. Я объяснил. Он строго взглянул на меня — что ж вы, товарищ, не следите за людьми? Я умолял его, милиционера с железнодорожного вокзала: помогите, век не забуду! Оставлю свой телефон: у меня есть знакомые в разных развлекательных программах — новости ерунда, но есть такие программы, что засмотритесь. Я врал ему. Я спросил его: у вас дети есть? Он пошел широкими шагами и скрылся в толпе людей и дорожных чемоданов. Я старался не трясти рукой — мне казалось, что часы идут слишком быстро. Оставалось пятнадцать минут, десять. «Лучше бы, как мать…» Милиционер нашел Сашку по описанию. Я очень точно дал словесный портрет — белая майка с логотипом «Независимой» компании. Милиционер привел Сашку за руку и сказал, что у Сашки не было при себе документов.

— Человек не должен гулять по вокзалу без документов! — милиционер пожелал удачи нам с Сашкой.

Оставалось десять, девять, восемь минут.

Мы побежали. В Сашкиной сумке лежали стопками трусики и майки, суп в термосе, бутерброды, его любимые йогурты, махровое полотенце и другое поменьше для лица. Зубная щетка и новые колготки, которые носят дети или старушки. Мы бежали. Я не думал про Сашкин протез, я забыл, что он одноногий; я думал — дать ему денег, тысяч пять, или не дать?.. Я толкнул Сашку в вагон, пробежал за ним по вагону и, найдя нужное, затолкнул его в купе. Успели! Сашка лыбился желтым ртом и готовился обниматься: давай, братан, держись, до встречи и т. д.

Проводница у вагона встречала пассажиров, повторяла, что осталось пять минут до отправления. Она была уже немолода и была привлекательная толстушка. Я рассказал ей про Сашку. Я успел за четыре минуты пересказать всю историю. Про саперов, тетку Наталью, коменданта Колмогорова, прокурора Юру Пономарева, моего небритого коллегу, маму, папу, дочь и пуделя, психбольницу и другую больницу, врачей и охранников-троллей, тройняшек и соседскую девочку в угловой комнате, таксиста и милиционера с погонами майора. И т. д. В конце я попросил ее присмотреть за Сашкой, чтобы он не сходил с поезда на остановках. И передал проводнице, первой встречной проводнице, его документы.

Проводница растерянно глядела на меня и всхлипывала, она пообещала мне, что присмотрит, что непременно присмотрит, чтобы я не беспокоился. У нее своих двое, и еще от первого брака есть старшая девочка.

Перед самым отправлением проводница всплакнула.

Поезд тронулся. Я помахал Сашке рукой. Он открыл рот и прилип носом к стеклу, смотрел на меня, пока поезд не увез его.

— Прощай, Сашка, — сказал я.

Вязенкин закончил свой рассказ. Огненная сидела не шелохнувшись, прижав колени к подбородку, закутавшись одеялом с головой. Вязенкин запрокинул голову и одним глотком допил остатки коньяка. Отнял горлышко от горьких губ.

— Холодно, — поежился он.

— Холодно.

— Тебе жалко Сашку?

— Мне жалко твою маму.

— А Сашку?

— Еще мне было жалко тебя.

— А Сашку?

— И Сашку. Он не умер?

Вязенкин будто ждал именно этого вопроса, он обрадовался, что она задала этот вопрос: он уложил ее головой на подушку, погладил по рыжим волосам.

— Нет, он не умер. Я его больше никогда не видел. Только один раз, один раз. Этой зимой. Он приехал на запись программы «Без вести пропавшие» к тому человеку, моему коллеге, очень опытному и самостоятельному военному корреспонденту. Мы сидели в студии на записи. Сашка сидел рядом и косился на меня. Он лыбился. Он стал таким толстым и здоровым, что даже зубы поменялись в цвете — больше не были желтыми, и у него больше не пахло изо рта. Сашка давал интервью. Мой коллега, опытный военный корреспондент, был автором и ведущим этой программы; он сказал, чтобы Сашка не смотрел в мою сторону и думал сам, как отвечать на вопросы. Тем более что вопросы обговаривали до начала съемок. После съемок Сашка обнял меня, сказал мне, спасибо, братан. Попросил купить ему фотоаппарат. Я купил тут же в телецентре. Мы попрощались и расстались.

— На этот раз навсегда?

— Откуда ж я знаю? Прошло всего полгода, не больше.

— Мне кажется, что навсегда, — задумчиво произнесла Огненная. — Мне пора идти, прости, уже утро.

Вязенкин вспомнил, что сегодня ему лететь из Пятигорска в Москву.

— Возьми деньги, — сказал он.

Огненная выбралась из-под одеяла. Хлопнула дверь ванной комнаты. Вязенкин начал маяться: скорей бы уж она ушла, поспать бы хоть час. Глаза слипаются — хочется еще коньяку. На душе у него становилось премерзко. Огненная вышла уже в кружевной блузке и «набедерной повязке». Стала обуваться. Вязенкин рассмотрел, что ноги у нее коротковаты, а бедра широковаты, лицо у нее слишком простое, кожа в конопатинах.

— Возьми деньги. Там, на столе. — Подумал: «Не холодно ей голой по улице?»

Огненная присела к нему на кровать. Он теперь положил руку на ее голое колено. Она спросила:

— Тебе не холодно?

— Мне домой лететь. Потом опять в Грозный.

— Ты больше ничего не умеешь делать?

— В будущем ничего. В прошлом я много смеялся. Сейчас мне хочется выпить. Грозный не самое плохое место на земле. Война, она знаешь… — он не нашелся что еще сказать.

— Знаю немного, — сказала Огненная. — Мы все знаем немного. Кто знает много, тот не станет рассказывать. Хочешь, расскажи мне еще про войну. Я побуду полчасика.

— Не хочу, — ответил ей Вязенкин. — Иди.

Она почти ушла, Вязенкин крикнул ей в коридор:

— Тебе правда было жаль меня в истории про Сашку?

— Да. Ты приедешь ко мне?

— Знаешь, а мне Сашку не жаль. Тогда было жаль, а сейчас нет.

Она ушла, и Вязенкин сразу заснул. Через час его разбудил Лешка Дудников, спросил, чего деньги валяются на столе, сказал, что пора собираться и улетать. В баре Вязенкин выпил бутылку пива. В аэропорту выпил еще две. В самолете пил коньяк, который разносила стюардесса.

Вязенкин глядел в иллюминатор.

Ему не было страшно: он не думал о Твердиевиче и тех обгорелых тушках, он не вспоминал Макогонова. Забыл, что Пестиков остался в Грозном досиживать срок командировки. Внизу была земля — земля чудесным образом меняла свой облик. Вязенкину казалось, что это не они летят, а земля вертится под ними. Он улыбнулся — ведь земля и на самом деле вертится. Он вспомнил про Гогу, его слова, когда Гога советовал написать ему про солдата. «А что, если написать про Сашку? Как я спас его, а всем было наплевать на него. Стоп. Но получается, что всем было не наплевать, потому что у них у всех было время подумать. А у меня не было?..»

Объявили, что самолет начинает посадку. Вязенкин откинулся на сиденье и стал думать, что про Сашку писать рано, ему еще надо написать про солдата. Тяжело вздохнул. Самолет выпустил шасси и скоро приземлился в столичном аэропорту Домодедово.

Часть третья. Две тысячи лет милосердия

Вера в слова всегда была более крепкой и более распространенной, чем вера в Бога.

Эрик Бентли. «Жизнь драмы»

В кабинете у психиатра.

— Вот послушайте, получается на мой взгляд реалистично. Но для большей достоверности важно ваше мнение и желательно бы и редактуру вашу, как специалиста и свидетеля. «Товарищ подумал о своей диссертации. И подумал о посетителе, немолодом мужчине с седыми висками: „Печалится“. Немолодой мужчина печалился: в глазах была тревога и боль. „Ему больно“, — решил Товарищ. Могло бы показаться, что Товарищ черств. Но так не было. Товарищ просто много знал о боли и вел разговор по формулам боли — чтобы нарастало, а не резало неожиданно и насмерть».

— Очень туманно. А ну-ка, еще раз прочтите.

— С какого места?

— Там где у вас о боли.

* * *

Дорожную сумку Вязенкин в багаж не сдавал — жалел; сумка была дорогая — цвета хаки. Лешка Дудников со своим оператором остались ждать вещи в аэропорту. Вязенкин распрощался с ними. Нашел своего водителя со служебной «четверки».

Вязенкин решил ехать к жене.

Жена проживала на юго-востоке в пятиэтажном доме с балконом и маленькой кухней; на полу девятнадцатиметровой залы был постелен розовый женский ковролин; ванная комната была с розовыми женскими занавесками и кружевным кафелем. Вязенкин жмурился от предвкушения теплой ванны. Жене было уже двадцать один. Она готовила свекольный салат, курицу в ананасе; к его приезду сервировала столик перед телевизором; она не надевала белья под шелковыми сорочками, еще умела скандалить как никто другой.

На Ботаническую в съемную квартиру решил ехать после — как отлежится в тепле.

Машина резво бежала по широкому проспекту. Вязенкин обратил внимание на светофоры. Повезло, — они попали в зеленый поток и мчались, не притормаживая на перекрестках. Вязенкин стал думать про их с женой отношения. Думать серьезно и глубоко не хотелось, — голова была тяжелой после перелета и коньяка. Машина свернула, потом еще и еще; через три квартала они въехали во двор пятиэтажного дома. Вязенкин поблагодарил водителя, взвалил на плечо сумку цвета хаки и вошел в подъезд, поднялся на третий этаж и позвонил. За дверью заскреблись. Дверь открылась, и он увидел жену.

— Ну, здравствуй, я приехал.

Она бросилась к нему на шею; он почувствовал ее тело под тонкой сорочкой; она царапала щеки о его щетину. Всхлипывала, задыхалась. Крикнула что-то, потащила его в комнату; бросилась на кухню, вытащила ему на блюде какую-то еду, чуть не уронила поднос. Он наконец притянул ее к себе и крепко поцеловал, она вырвалась и закружилась на месте.

— Ах, здравствуй, дорогой, я так ждала тебя. Ах, курица! — И она кинулась к плите.

Вязенкин бросил сумку на ковролин в зале; открыл краны в ванной комнате, скинул с себя пропахшую дорогой и командировочным неуютом одежду и полез в ванну, не дождавшись, пока наберется вода. Он лежал, смотрел на голубой кафель, розовые занавески, — закрыл глаза и слушал, как с шумом льется вода.

О чем он думал?

Он думал о земле: о том, что она вертится так, будто ее кто-то заставляет вертеться, а вместе с землей вертятся все люди. Одни люди вертятся как умные: они получают хорошее образование, после этого находят работу, добиваются успеха и ездят на дорогих авто; они не идут на войну, а если идут, то они там бывают очень осторожны, а когда возвращаются, ставят себе галочку, что они были на войне. После они садятся в дорогие авто и везут своих детей получать хорошее образование. Когда они добиваются значительного успеха, некоторые из них становятся меценатами, а другие филантропами, но филантропами становятся только очень богатые, значительно богатые люди. Другие люди, их больше, если идут на войну, погибают. Есть еще такие люди — они, люди, живут детство, живут юность, живут до тридцати лет и не знают, почему все так происходит. Вот, к примеру, он, Вязенкин. Он сейчас помоется, вылезет из ванны, покушает плотно, после этого они с женой станут любить друг друга.

Вязенкину стало жарко в горячей ванне.

Он нырнул с открытыми глазами, зажал пальцами нос, — и так лежал, смотрел из-под воды. Над ним нависло что-то темное. Силуэт. Жена. Он не хотел вылезать, а хотел с ней поиграть — затащить ее в ванну и расплескать воды. Наконец-то он дома. И он вынырнул. И сразу в лицо ему крик отчаянный, бешеный.

— Это ты мне оттуда привез?! — кричала жена. — А еще врал мне, что у вас там баб нет! Война!.. Скотина! Скотина! Скотина! Убирайся. Пошел вон! Во-он!

Она кинула в него тазиком, кинула ему вещи, которые успела вынуть из его сумки и приготовила для стирки. Вязенкин копошился в грязном белье.

— Ты с ума сошла! Ты сошла с ума! Что такое, успокойся, объясни.

Вязенкин стоял, боясь шелохнуться, прикрывая руками низ живота. В ванне плавали его грязные носки, майки рубашки. Жена сунула ему под нос темную бесформенную тряпку.

— Это оттуда?!

Она дрожала от ненависти и ждала ответа.

Это были черные женские колготки тонкого велюра — те самые, изорванные его руками, стянутые с ног рыжей Алены. «Ай-яй-яй, — подумал Вязенкин. — Как же я так!.. Надо заказать такси».

— Можешь заказывать такси и убираться! Курицу я выбросила в мусорное ведро!

В этом была вся его жена. Она могла бы и убить его сначала, будь у нее под рукой к примеру пистолет. Но потом бы она стала разбираться — что же, в сущности, произошло страшного? За то, что она всегда докапывалась до истины, Вязенкин ее и любил.

— Дорогая, это Пест пошутил. Ты же знаешь, он, когда напьется, любит дурацкие шутки.

— Убирайся.

— Я могу одеться?

— Пошел вон.

«Какого черта я не разобрал шмотки сам? — думал Вязенкин, утрамбовывая в сумку мокрые вещи. — Какого черта эти колготки оказались в моей сумке? Неужели рыжая подбросила! Но зачем? Боже мой, так всю жизнь. Из-за какой-то ерунды».

Бывают же и такие люди, которые вертятся в обратную сторону. Всегда в обратную. Если земля поменяет вдруг направление, и часовая стрелка помчится с права на лево, они и тогда станут в обратную.

Он вывалился на лестничную площадку. По шее текла струйка; он провел по волосам, волосы были еще мокрые. И вдруг он подумал, вспомнил слова Огненной: «Ты приедешь ко мне?» Она специально подбросила колготки ему в сумку, чтобы его выгнали из дома, и он приехал бы к ней! Женщины так изобретательны. Но он никак не мог вспомнить, когда она подбросила колготки ему в сумку: он не выходил из комнаты, и Огненная все время была на виду. Нет — не она. А может, это он сам случайно, когда в порыве страсти рвал велюр с ее ног, отбросил их, и они попали как раз на сумку? Он же кинул сумку открытой посредине комнаты. Вот болван! А потом, когда укладывал сумку, не заметил их. Все ясно. Из-за такой ерунды!

Он вышел на дорогу и стал голосовать. Остановилась желтая «Волга», ушлый таксист запросил в два раза больше, чем стоило с юго-востока доехать до Ботанической. Но Вязенкин не стал торговаться, швырнул треклятую сумку на заднее сиденье. Они ехали долго, «собрали» все красные светофоры; водитель болтал о проститутках, которых он возит по ночам — для хорошего клиента можно со скидкой.

— Я плохой клиент, — произнес Вязенкин.

Они почти доехали. У остановки «Ботанический сад» в такси въехал троллейбус. Удар был не сильный, но таксист кричал так на водителя троллейбуса, будто тот протаранил его желтую «Волгу» насквозь.

Вязенкин закинул сумку на плечо, пошел дальше пешком. Чтобы срезать, он пошел напрямик через Ботанический сад. Он шел по аллеям парка. Было воскресенье. По аллеям гуляли бабушки с внуками и парочки. Вязенкин искренне завидовал парочкам. Он снова стал вспоминать Огненную.

«Что это я втирал ей про будущее, про себя будущего? Я будущий. Что я могу знать, в чем могу быть уверен? Только в том, что рано или поздно меня выбросят на улицу, и я останусь без работы, потому что ничего, кроме „этого“, делать не умею. И не хочу уметь. И война мне тоже надоела, только я боюсь себе в этом признаться. Пусть. Зато я зарабатываю деньги! И так бездарно трачу их. Меня будущего еще нет. Так какой смысл думать о себе несуществующем?»

Мимо с лаем бежали собаки. Вязенкин обратил внимание на одну из дворняжек: у собаки не было верхней челюсти. Была бы без нижней, еще куда ни шло. Вот он знал одного офицера: тот был во вторую войну командиром полка, а в первую ему гранатой от гранатомета оторвало нижнюю челюсть. Ему пришили челюсть, он теперь живет со страшными шрамами на лице. Но командиру боевого полка это, как говорится, к лицу. Но без верхней!.. Собака выглядела уродливо — словно чудовище из фильма — без носа и усов. И она страшно сопела. Вязенкин посторонился, чтобы пропустить уродца; другие люди тоже сторонились, когда мимо них пробегала свора дворняг и собака без верхней челюсти.

Он шел долго — пешком было идти дольше, чем он предполагал.

В лифте, пока поднимался на десятый этаж, перечитал нацарапанные на стенках нецензурные стишки.

Дома было пыльно и неуютно.

Вязенкин бросил сумку посреди комнаты, открыл балкон, прошел на кухню и завалился на диван. Быстро уснул. Ему снилась курица в ананасах, которую жрала собака без верхней челюсти.

Он проспал вечер и ночь.

Утром в понедельник он привел себя в порядок, дождался десяти часов и отправился в телецентр. К одиннадцати приходили на работу главный редактор, милая — очень милая дама, и главный продюсер Петр Петров. Он должен сказать им, что он приехал узнать, какие дела вообще, покурить в курилке с коллегами и т. д.

Главный редактор выглядела эффектно, она была эффектной дамой. Она обняла его, они обнялись. Главный редактор внимательно выслушала рассказ Вязенкина о том, что случилось в Грозном, сказала, что это не их забота разбираться, кто прав, кто виноват. Их профессия новости. Ему снова стало спокойно, и он почувствовал уверенность, прилив сил. Все-таки она замечательная женщина — эта главный редактор!

Она обратила внимание, как он плохо выглядит, спросила почему.

Он сказал, что переживал.

Она посоветовала ему заняться бегом на беговой дорожке.

Вязенкин сказал, что у него дома нет беговой дорожки, но есть гантели.

Она сказала, что он сильный — какие у него бицепсы! Она сказала, что он может теперь целый месяц отдыхать, заняться собой. Корреспонденту необходимо иметь респектабельный внешний вид. «Следите за стилистикой речи, милый Гриша!» — сказала она.

Вязенкин зашел к главному продюсеру Петру Петрову, сказал, что его месяц теперь не будет на работе — он уезжает на курорт поправлять здоровье. Петр Петров тоже выглядел усталым — он кашлял и сморкался, сказал, что простудился некстати. Они стали беседовать. Но Петру Петрову позвонили, и он долго разговаривал по телефону. Вязенкин терпеливо ждал. Потом Петру Петрову сразу позвонили снова.

В коридоре Вязенкин встретился с редактором Ленком, та торопилась на перегон. Ленок чмокнула его и сказала — привет, привет! Потом — пока, пока! И убежала на перегон принимать картинку со спутника.

— Над Атлантикой шторм, — произнес Вязенкин, когда Ленок скрылась за поворотом коридора. Он спустился на первый этаж: отстоял в очереди, и со ста пятьюдесятью коньяка и бутербродами уселся за столик среди разных людей приличного вида. Люди умно разговаривали между собой. Вязенкин опрокинул в два залпа сто пятьдесят и зажевал бутербродами. Посидев немного для приличия, он поднялся и направился к выходу из телецентра. Но по ходу встретил Пестикова. Тот только что вернулся из Грозного: рассказал, что как Вязенкин уехал, он на следующий день попросился вслед за ним. Потому что тоже стало невмоготу. Отпустили. Но в Пятигорске он не ночевал, Капуста сразу отвез его в аэропорт. И вот только прилетел.

— Выпьем? — сказал Вязенкин.

— Не могу. Кредит выплачивать.

— Я тебе выпить предлагаю, а не взаймы прошу.

— За рулем я.

— Тогда прости. А я иду в отпуск, буду месяц гулять. Не знаю, чем займусь, поеду к родителям. Про скандал с Твердиевичем и трупами уже забыли. Новости, сказали, наша профессия.

Начался его отпуск.

В шумном телецентре оставаться не хотелось. Дома на Ботанической Вязенкин поставил перед собой коньяк и включил компьютер. Запустил «Медал оф хонор». Прилично начал миссию: где-то к полуночи, расстреляв все патроны, забросав англичан гранатами, миссию провалил. Он допил коньяк и стал укладываться, и в это время зазвонил телефон. Высветился знакомый номер, — звонила его жена.

— Алло, ты пьян?

Она всегда так — не любит ждать: выгнала, ну, потерпи пару дней, дай мужчине обдумать свое поведение — придумать логическое оправдание. В конце концов, может, он и не собирается тебе врать, а скажет всю правду. И ты простишь его. Не за все, а только за искренность.

— Дорогая, клянусь, это Пестиков. Я скучал.

Они долго ругались по телефону. Вязенкин решил про себя, что как только договорит, оденется и спустится вниз на улицу, прогуляется до круглосуточного и купит еще коньяку, но маленького «двести пятьдесят». Перешли к взаимным обвинениям. Вязенкин вспоминал, что жена сделала ему плохого в жизни; она вспоминала обиды, нанесенные им. Оскорблений получилось почти вровень каждому. В час ночи разрядилась батарея на телефонной трубке. В час тридцать Вязенкин уже пил коньяк из круглосуточного. В два он заснул.

* * *

Когда мужчине надоедает считать время, а время перестает считаться с ним, он пытается обмануть всех вокруг — идет бриться.

Вязенкин смотрел на свое отражение в зеркале.

Грандиозные планы строились в его голове: он подумал, что можно купить тренажер, чтобы делать на нем упражнения на разные группы мышц. Он напряг бицепс. Бицепс был худ. Он наспех побрился, ополоснулся и выбежал из дому. Торопливым, нервным шагом дошел до круглосуточного.

— Пива. Три. — Подумал. — Пять. — Поразмыслил. — И чекушку коньяка. — Решился. — Давайте, девушка, пол-литра. На сдачу орехов, колбасы, сигарет, молока и пряников.

Было утро вторника.

В парк через парадные ворота вбегали по одному и парами бегуны. Они были все в модных спортивных трико, ярких кроссовках. Вязенкин подумал, что бег очень полезен для сердечной мышцы.

В груди стало покалывать, поламывать, потягивать.

Он еще в Грозном ощутил… после обожженных трупов и скандала с Твердиевичем: грудь сдавило, а потом вдруг что-то внутри провалилось, будто из горла в живот. Снова и снова. Он стал считать пульс. И вдруг не услышал сердца! Он испугался, отдернул пальцы с запястья. Притих, затаился. И с облегчением почувствовал, услышал, как сердце в нем снова пошло. Сердце с этого момента стало работать с перебоями: оно вдруг замирало, потом сильно ударяло. И казалось, будто кровь рвалась наружу из сосудов и вен: будто крови у него стало больше, чем положено иметь обычному человеку.

Он брел по парку. Его обгоняли бодрые бегуны. Сердце замирало, стучало, шло ровно, снова замирало. Он обошел фонтан, посидел на скамье, пощурился на хорошую погоду. Прибежали собаки. Вязенкин с опаской стал оглядываться по сторонам. И понял отчего. Он ждал появления собаки без верхней челюсти. Господи, как же она дышит! Какой урод! Он не стал дожидаться, вынул из пакета каталку, развернул, понюхал. И швырнул колбасу на асфальт.

Собаки стали драться за еду.

Вязенкин поднялся и, не оглядываясь, заспешил из парка. За его спиной громко рычали псы. Вязенкин знал, что пришел тот — без верхней челюсти. Ему стало страшно. Мимо пробежал бегун. Вязенкин вздрогнул, шарахнулся. Бегун пробежал мимо, вовсе не обращая внимания на мужчину с бритвенными порезами на подбородке и с красными глазами, как от недосыпа.

Дома он успокоился. Поразмыслил — отчего это он так испугался. Не боится же он собаку? Чертову собаку. Нет, конечно. Ни боже мой. Он черта не боится! Он боится людей… Тот бегун внезапно испугал его. Да-да, точно — бегун! Бегун бежал к своей цели: он был опрятен, аккуратно выбрит. Он мог сбить Вязенкина с ног. Он бы извинился и побежал дальше.

«Я не боюсь людей!» — подумал Вязенкин.

Когда он выпил, он посмеялся над собой. И запустил «Медал оф хонор».

— Не возьмешь! — крикнул Вязенкин. И разделался со снайпером, который застрелил его вчера перед тем, как позвонила жена.

Дни с этого вечера начали свой обратный отсчет.

Он еще вспомнил Макогонова. Тот говорил ему по-солдатски: «Будет плохо — возьми в руки железо. И тренируйся. Станет совсем тяжко — не выпускай из рук железа».

Вязенкин закатил под кровать гантели.

Он не считал дни.

Пятым пусть будет тот день, когда он отдал собакам колбасу — вторник.

Четвертый наступил утром в среду.

Отсчет начался.

Просыпаться не хотелось. Звонили родители, звонила дочь от первого брака. Звонила молодая жена с юго-востока.

— Алле. Я в отпуске, — он бросил телефон и закрылся подушкой.

Но телефон звонил снова и снова. Он включил беззвучный режим.

Был полдень среды. Вязенкин проснулся и сел на кровати. Кровать на съемной квартире была чужой. В Грозном у него была своя кровать.

«В Грозном у меня была настоящая — моя кровать», — подумал Вязенкин.

На кровати было несвежее белье. На подушку пролилось большое желтое пятно. Вязенкин скривился — подушка пахла пивом. Он перевернул подушку.

Он поднялся с постели и вышел на кухню, постоял, перебирая ногами на холодном линолеуме. Он булькнул пивом — теплым выдохшимся пивом. Открыл и не закрыл дверь в ванную комнату. Он склонился над умывальником и сплюнул длинную тягучую слюну. Он стал смотреть на себя в зеркало, высунул желтый язык.

— Язык мой — враг мой, — произнес Вязенкин и удивился, как его голос стал похож на рык того солдата с зелеными глазами.

— Буча, где ты? — спросил Вязенкин у своего отражения. Отражение скривилось и засунуло в рот зубную щетку.

Он водил щеткой по зубам.

И старался не открывать рот, чтобы брызги не летели в зеркало.

Ему надоело тереть, он бросил щетку в раковину и открыл «на всю» холодную воду.

Вода зашумела, полетели брызги.

Он смотрел, как забрызгивалось его отражение.

Он представлял себе, как снайпер Буча сидит на башне бэтера с винтовкой, а рядом Мишаня, сзади Костя Романченко, за Костей взводный Каргулов. Вакула орет у штаба. Вакула всегда по утрам орет, он так легкие прочищает. Колмогоров шепчет Светлане Палне на ухо — шепчет, а все кругом будто не видят, — все кругом понимают, что у коменданта со Светланой Палной отношения. Урчит бэтер. Холодная броня у бэтера. Утром холодная, когда с ночи. Днем теплая. Кровь на броне теплая. Серега Красивый Бэтер кровь смоет из ведра. Плеснет. Вода пахнет нефтью. И кровью. Станет броня у бэтера снова холодной. Пестиков себе геморрой нажил: ему говорили не сиди на холодном. А он сидел, всегда сидел на башне. Смелый он, этот Пестиков. Кредит отдает. Не пьет, когда возвращается домой. Отчего не пьет? Оттого что много забот у Пестикова: двое сыновей, жена, кредит, ремонт. Пестиков экономный: он окна в новой квартире в два ряда кирпичом заложил. Он стеклопакеты заказал. Денег не хватало. Он окна и заложил.

Четвертый день — вторую половину — Вязенкин тяготился мыслью, что надо поговорить с дочерью от первого брака. Дочь взрослела и нуждалась в отце. Но Вязенкин, хоть был и в разводе с первой женой, но был хорошим отцом: он знал, что дети не должны все знать о своих родителях. Особенно дочь про отца, — она будет искать себе такого же спутника жизни, найдет и будет несчастливой.

Он собрался и поговорил. Он сказал дочери, что все в порядке, что у него работа и приехать теперь не сможет. Почему такой голос хриплый? Простыл. Спросил, как дела в деревне у бабы с дедой. «Деда достроил веранду? Конечно, приеду, детка моя. Обещаю. Только разберусь с делами».

Темным вечером, когда прохлада вползала в форточки, Вязенкин сидел на лоджии и наслаждался одиночеством. Он так думал. Он хотел, чтобы все думали, что он замечательно проводит время в компании с самим собой.

Из Ведено он привез бронежилет, из Шали каску. Каску подарили саперы, бронежилет разведчики. Каска и бронежилет валялись на лоджии под ногами. Он спотыкался о каску. Споткнулся в темноте, выругался. Пнул ногой. Каска покатилась по полу. Звякнула.

— Среда, — произнес он. И не услышал собственного голоса. — Вечер среды.

Он тяжело засыпал. Звонил телефон.

— Алле.

— Ну, как ты?

Опять она. На юго-востоке темней, чем на северо-западе. Вязенкин подумал, что Москва большая.

— Алле.

— Ты не хочешь говорить? Ты нашел себе кого-то? Я ненавижу тебя!

Засыпал он тяжело. Ночью проснулся. Страх. Голый страх блуждал по комнате и кухне. Зеленная лампочка горела на процессоре — он не выключил компьютер. Он вышел на балкон. Высота пугала его. Останкинская башня, освещенная прожекторами, буравила небо. Небо низко село на землю, с юго-востока налетели черные облака.

Если бы Вязенкин обращал внимание на приметы, он бы поостерегся оставаться один: он бы приберег коньяк для встречи с хорошими друзьями, для праздника.

Он не смог уснуть.

На востоке брезжил рассвет. Было шесть утра третьего дня — четверга.

Он бродил по холодной квартире — искал место, где было бы ему уютно: в кухне он свалил в раковину грязные тарелки с остатками слипшихся пельменей, составил под стол пустые бутылки. Сгреб в мусорное ведро надкусанные пряники и фисташковую скорлупу. Он закрыл дверь в ванную комнату и расправил смятые простыни на постели. Он включил свет, но сразу выключил его, зажег лишь настольную лампу и задернул шторы на окнах.

Он думал, что так — в полумраке, прокуренном уюте — он сможет восстановить в памяти утраченные детали, найти утерянный здравый смысл. И зажить счастливо. Ему казалось, что он мыслит очень логично. Ему казалось, что день третий будет ясным. Но пришедший в сплошной облачности четверг был лишь богат на дурные приметы, которых Вязенкин не видел. Те приметы уж забыли люди: птица ночная рыдала в рощах Ботанического парка, собаки выли. И громче собачьего воя гудели моторы ночных такси. Утренние же звуки слились в один сплошной гул большого города. Маленькие человечьи радости и большие людские печали казались теперь одинаково ничтожными перед этой всепоглощающей силой — силой цивилизации.

Ему не давал покоя зеленый огонек на процессоре. Он вдруг решился в одно мгновение: подскочил к письменному столу, стукнул по клавиатуре. Дрогнул и со стреляющим звуком загорелся монитор. На мониторе висела заставка «Медал оф хонор». Он вытащил из процессора игровой диск и бросил его на письменный стол. Он создал документ. Белая страница. Моргает курсор. Он дал документу название.

— «Буча», — произнес Вязенкин. — Это название не о любви, — в раздумье произнес он. Он огляделся: стол был захламлен дисками, рабочими блокнотами. Он взял один, полистал. Прочитал из середины:

— «…Убийство неизвестной женщины произошло на пересечении улиц… у нее остался сын. На месте работает следственная группа прокуратуры, саперы…»

Он незаметно стал говорить вслух.

— Саперы. Ленинка. Грозный. Пятигорск… Костя Романченко. Саперы.

Слова ничего не значили для него, — он решил, что нужно придумать новые слова, такие, чтобы смогли бы выразить его сегодняшнее состояние. Но не смог. Он подумал, что писатели так не пишут свои романы. Как же они пишут? Он не знал. Тогда он откупорил бутылку коньяка.

— Вот так пишутся большие романы. — И глотнул.

Раздумья больше не терзали его: в семь ноль-ноль четверга он принялся нажимать кнопки. Все быстрее и быстрее. Он бил по клавиатуре: перескакивал по строчкам, делал и не замечал грамматических ошибок. Запятые, точки и тире жили в создаваемых им абзацах на страницах рукописи — жили своей хаотичной жизнью.

Он писал все утро, первую половину дня — к обеду написал двадцать страниц. Четверг перевалил к полднику. Он допил коньяк. Он не открывал окон. Вечером ушли с неба облака, и закат был оранжевым, красным, бордовым. Сгустились сумерки. Он не зажигал желтого света под потолком.

Желтая стена. Прогрессирующая шизофрения. Восьмого марта. Часы с кукушкой. Велюровые колготы. Собака без нижней челюсти…

Он писал и писал. Он закончил сороковую страницу. Если бы кто-нибудь из знакомых, кто знал Вязенкина, подсмотрел незаметно, то очень удивился бы, прочитав написанное им.

Вязенкин писал про любовь.

К ночи четверга он был пьян.

Он бросил писать и оставил незакрытой прокуренную квартиру. Он бродил по улицам. Он выпачкал брюки раздавленным шоколадом. Он падал. Вставал. Щурился оттого, что в глазах у него двоилось — и огни ночных такси умножались вдвое и даже троекратно. Он вспоминал только что написанное им самим и не мог вспомнить. Он вспоминал улицу, дом, где жил теперь. Он поднимался в лифте на десятый этаж, чтобы ввалиться в прокуренную квартиру, рухнуть в кресло на лоджии — отшвырнуть ногой жалкую железную каску, глядеть одним слезящимся глазом на огненный шпиль Останкинской телебашни.

Он уснул.

В ноль часов ноль-ноль минут наступил день второй — пятница.

На письменном столе горела лампа, и мерцал монитор.

В рощах Ботанического парка пела ночная птица, лаяли собаки. Гудели моторами ночные такси. Москва люминесцировала. Ночная столица приветствовала героев новой цивилизации. Вязенкин ничего этого не знал и не видел. Он спал. И слюна текла по его горячей щеке…

Если бы кто-нибудь из знакомых, кто знал Вязенкина, подсмотрел незаметно, то очень удивился бы, прочитав написанное им: военный корреспондент должен был писать про войну; у него на столе должна была стоять фотография в рамке — где он, военный корреспондент, и его товарищи. И среди товарищей были бы погибшие на войне. Это было бы красиво — как смерть героя на войне, как геройская гибель в бою. Так и говорил Гога Мартыновский, то и имел в виду: чтобы написал Вязенкин повесть о судьбе солдата. Но так непредсказуемо складывается творческий путь литератора. С таких вот тем: из хаоса строчек, посредством бродяг-запятых и неоспоримых в своей законченности точек. Из нечаянного графоманства и больного воображения. Пусть человек почувствует себя писателем хотя бы во сне! Вам жалко, что ли? Не читайте. Читайте и смейтесь над ним, спящим и пьяным! Но не смейтесь, когда он проснется. Не говорите ему, что он не прав — необразован, самонадеян и даже глуп. Это не поможет, это не образумит его. Он начал — и закончит. Пусть не скоро — но так будет. Зато глупость, написанная непосредственно, объясняет многое.

«Фотография вам нужна?! Возьмите! Вон она, лежит в столе — в верхнем выдвижном ящичке».

«В клубе, где она танцевала, у всех танцовщиц были псевдонимы. Ее звали Изабель.

Приходили гости. Изабель спускалась в залу встречать гостей — девочка со вкусом и томным взглядом миндалевидных глаз. Она радовала гостей высоким до начала бедра разрезом вечернего платья; приятным голосом интересовалась их сегодняшними настроениями. Ей предлагали присесть за столик. Она подсаживалась. Она смотрела на гостей и сцену сквозь зеленые линзы. На сцене вились у шеста обнаженные танцовщицы. Изабель соучаствовала — печалилась, если печалились гости, хохотала, если гости желали хохотать. Шла к шесту и раздевалась. Ей платили за танец. Она исполняла все капризы публики. Она пила коньяк.

Там мы и познакомились. После я стал страстным любителем обнажать человеческую сущность, хотя к стриптизу, конечно, это и не имело прямого отношения. Но влюбился в Изабель, а заодно и в свою профессию я именно там. И далее я понял, что в жизни все цепляется одно за другое.

Моя Изабель.

Мир, забудь Лолиту! Я подарю тебе новую историю — драму про Изабель. Изабель, которую я любил и ненавидел, которую я боготворил и проклинал, носил на руках и мечтал закопать заживо.

Мы счастливо жили и потом разошлись как в море корабли…

Я мог бы жить в Алабаме или Небраске, или Техасе. Или в Казахстане. Но я жил в лучшем городе мира, Москве. Я путешествовал как Гумберт Гумберт. Я надеялся на удачу, предполагая, что это может произойти случайно: фуяк — и повезло!.. Но фортуна отвернулась от меня. И я встретил Изабель.

Меня швыряло из края в край. Как-то я отправился на съемки в Карелию, где снега выпадали рано и лежали чуть не до майских праздников. Мы провели чудесные дни с пограничниками — за столами с лосятиной и водкой, в банях и на стрельбище с автоматами и кучей неучтенных патронов. И даже одна местная чухоночка из городка пограничников стала мне женой на одну долгую северную ночь. Об этой чухоночке я и вспоминал, когда, вернувшись в свой город, был приглашен коллегами на бесшабашную гулянку в мужской клуб.

Я сидел в шумном окуренном табаком зале, цедя пиво и рассматривая розовые с кружевами наряды на гибких женских телах.

Она шла через зал. Мимо столов, гостей — разомлевших, но приличных дам, мужчин лохматых и причесанных в костюмах и вытянутых свитерах. Публика творческих специальностей гомонила на разные темы и голоса. Деловые, еще не размякшие под вкрадчивые голоса консумаций, чопорно выпивали. Кто-то говорил тост, кто-то ругал систему, кто-то хохотал. Вдруг включили „Отель ''Калифорнию''“.

— Позвольте присесть?

Я не удивился. Я видел, как она шла через зал, — она не торопилась ко мне, словно знала, что никуда я теперь не денусь. Она расцеловалась с кем-то из подружек. И повернулась ко мне спиной. Черное ее платье было с шикарным вырезом на всю спину. Голая спина женщины напоминает о бюстгальтере, точнее, о его отсутствии.

— Пожалуй, — сказал я.

Я уже знал, что никуда она сегодня ночью от меня не денется. Когда она танцевал для меня приватный танец, ее прозрачные кружева падали к моим ногам, а обнаженное тело манило запахом розового масла, я навсегда прощался с чухоночкой, думал о долгой полярной ночи. Я заговорил со своей партнершей:

— Я вижу вас впервые, а кажется, будто знаю целую жизнь.

Она взмахнула огненной ниспадающей на плечи прической „море навсегда“, волны ее волос взволновали меня еще больше.

— Мне девятнадцать. Я тоже вижу вас первый раз.

— Ты красиво танцуешь.

— А-ах! — И она снова мотнула головой.

Взвились под потолок каштановые кудри.

Я придержал ее за спину, нащупал родинку прямо на позвоночнике. Спина у нее была сильная, гибкая. И кожа гладкая, будто она посещала дорогие косметические салоны. Но я подумал, что такая кожа бывает у женщин от рождения. Она начинала нравиться мне все больше. Напились мы изрядно. И, как водится, провели эту ночь в одной постели.

Утром мы распрощались. Я даже не взял у нее телефона.

Но она нашла меня.

Скоро мы стали жить вместе.

— За что ты полюбила меня? — спрашиваю я. Она молчит. — Почему ты молчишь?

— Я не знаю.

— Когда это случилось? — мне нравилось приставать к ней с дурацкими вопросами.

— Наверное, утром, когда я разглядела татуировку на твоем плече.

— Как легко вас, женщин, одурачить.

Через год совместной жизни меня записали в компанию большого телевидения, и я скоро уехал на войну. За наш первый год она не смогла родить — доносила плод лишь до пятого месяца. И потеряла его. Я выл… Потом успокоился, смирился — значит, Бог не дал, значит, есть на то основания у него. Война приняла меня, как родного. Наша любовь процветала. Наша любовь угасала и возгоралась вновь с разрушительной силой. Любовь не может разрушать — наша разрушала.

Мы прожили два года несчастливым, но крепким браком. Развелись.

Я грустил и пил много водки. Это национальная русская традиция заливать горе водкой. Ваша жена — Изабель! Разве это не горе? Она не хотела бросать стриптиз, мне не нравилось, что она танцует за деньги для кого попало. Мы выясняли отношения: я стоял перед ней на коленях, клялся ей в вечной любви и обещал все простить и забыть. Легко сказать. Но я простил. Такой я оказался человек — слабохарактерный. Кто-то из классиков сказал: только неудачники женятся на проститутках. Когда я сказал ей это, она в порыве гнева сорвала с меня и выбросила в окно мой крестильный крест и медальон с войны.

Изабель проклинала мою работу. Она встречала меня из командировок салатом из курицы и ананасов, свеклой с черносливом, мясом по-французски, красным столовым вином. Она не надевала белья под розовыми кружевными сорочками. Она любила меня так, как ни одна женщина не могла полюбить меня — с яростью.

Лишь там, на войне, я чувствовал себя мужчиной; здесь, подле Изабель, я был тряпкой. Похоже, мне это нравилось, — а иначе чем было объяснить неудержимое мое стремление к самоистязанию. Я прятался от нее на войне. Где было опасней — на войне или в постели с моей Изабель?.. Ее бешеный азарт жить, ее страсть, неподдающаяся описанию, ее искренняя печаль, ее манера есть с тарелки все до последней крохи, ее многочасовые телефонные разговоры, ее ванная комната в розовый кафель, ее лифчики, ее парфюм. Ее тело — Валдайская возвышенность. Ее ноги — ноги самой породистой „кобылы“ Голливуда Тины Тернер. Жар ее тела — доменная печь, адово горнило. Но сколько бы я не искал, не рылся в закоулках ее души, я не смог бы найти хотя бы одной самой ничтожной, но отчетливой мотивации ее любви или чего-то другого по отношению ко мне. Может быть, я плохо искал. Или она слишком хорошо прятала. Или она — маньяк. Или деньги за танцы значили для нее более.

Доход мне приносила война.

В своем клубе „для джентльменов“ Изабель мчалась по узкой лестнице, чтобы вбежать в подсобное помещение, вскрикнуть, что — время! Время, когда она увидит милого мужа. Проклятая война! Она рыдала. Диджеи включали ей телевизор, и она, растирая слезы по щекам, смотрела мои репортажи в новостях. Танцовщицы ей завидовали — он брутален и, наверное, много зарабатывает.

Изабель смотрела репортажи. Мне это льстило. Полмира смотрело мои репортажи.

Я зарабатывал значительные деньги.

Я много узнал того, чего даже во сне не могли увидеть тысячи и тысячи моих зрителей.

Зачем мне все это было знать? Я не хотел этого знать — мне кажется, что мне навязали эти знания, мне пришлось их получить как бы в довесок за мои военные гонорары. И тогда я нашел мотивации ее поступков. Выжить. Выжить любой ценой: врать, изворачиваться, танцевать голой, выйти замуж, развестись. Но выжить. Мы все тоже хотели выжить. Особенно на войне. Но Изабель влюбилась. Этого никто не мог запрограммировать. И ее системный администратор дал сбой программы. Она „глюканула“. Душа, мозг и совесть стали выполнять функции друг друга. Какой надо быть дурой, чтобы хвалиться всем — мой муж военный корреспондент. Или еще хуже того — мой муж был на войне!

Я же искал ощущений. Мне были предоставлены самые незабываемые.

Трезвый я не смог бы объяснить то, что уже объяснил. Так же как рыжей Алене я врал про себя будущего. Откуда я могу знать наше будущее?..

Когда я уговаривал Изабель бросить голые танцы, мы начинали спорить, спорить до остервенения.

— Разве твоя профессия не схожа с моей? — начинала спор она.

— В чем же? — сразу злился я.

— Вам платят.

— Всем платят.

— Вам платят за то, что вы готовы продаваться тому, кто вам заплатит.

— Чего сказала, сама-то поняла? — свирепел я.

— Вы продажные журналюги. Разве вас не так называют там, на вашей войне?

— Война не наша. Дура!

Мы переходили к взаимным обвинениям. Мы мирились, тушили пожар и снова спорили на тлеющих углях:

— Понимаешь, дорогая, никто, слышишь, никто не смеет затыкать нам рот. Мы свободная пресса, то есть телевидение. Знаешь, как называется наша телекомпания? „Независимая“.

— По-моему, „Настоящая“ уже, — она мстительно поджимала губки.

— „Настоящая“… — произносил я рассеянно. — Ну да, „Настоящая“, но такая же независимая. Понимаешь, это всего лишь название.

Но она была умней меня. Мне так кажется. Она предсказала будущее, о котором я лишь догадывался.

— Вы станете желтой прессой.

— Что? — взревел я.

— Вас заставят полоскаться в дерьме. Вы станете рыться в чужом белье.

— Да как ты смеешь?!

— Лизать жо…

— Молчи!!

— Вам не простят случайной свободы. Ты дурак, — она умело перехватила инициативу и просто-таки заткнула мне рот. — Какой-то болван позволил вам болтать что ни попадя. Где тот болван? Очередь за остальными.

— Мне надоело спорить, — сдаюсь я. — Завтра мне улетать в Грозный.

— Вы даже не стриптизерши! Вы проститутки.

— Ну-у, это уж слишком. — Но я вдруг подумал о своей кредитной карте и сказал: — Пусть. Да. Мы танцуем для публики. Но не раздеваемся.

— Разденетесь.

— Мне будет стыдно, — юродствую я.

— Привыкнешь.

И кто-то, кого называют Богом, захотел, чтобы было добро. Кто-то, кого называют дьяволом, решил посмеяться над делами всесильного Бога. Добро не логично, оно случается по воле ветра. Но знает Бог — не земного ветра: добро зарождается где-то в верхотуре небесной. И там, где восходящие потоки поют свои нескончаемые песни, добро, теплое блаженное добро, спит до времени на облаках. Добро — искушение для слабых, творящих его. Добро — испытание для сильных, сотворивших его.

Не знаю, зачем я написал эти строки.

Они дурны, они безвкусны, они пафосны. Но так я чуть-чуть подобрался к истине. Мы с моей Изабель были похожи в одном — мы не ведаем, что творим: какими последствиями для человечества, ну хотя бы нашего общего с ней мирка, обернется это самое добро.

Маленькое добро приносит мало горя, большое — много. Господь, дай мне сил не сотворить большого добра!

Поздно.

Я — добрая проститутка.

Я хочу спать. Кончился коньяк. Разве так пишутся романы?.. Дерьмо, дерьмо, дерьмо собачье!.. Где-то по Ботаническим аллеям бродит собака без верхней челюсти».

И было еще тридцать пять страниц этой белиберды.

Было ясное утро второго дня.

Небритый со всклокоченными волосами, дурно пахнущий Вязенкин, упершись локтями в стол, читал с монитора. Он читал размашисто — проскальзывал взглядом целые абзацы, перелистывал страницы. Но решительно ничего не понимал из написанного. В голове шумело, как после турбин самолета. Ему вдруг стало стыдно, что он не послушал Гогу Мартыновского и начал писать не про солдата, а какую-то дурь: меланхолию вперемешку с любовными сценами.

— «Я подарю вам новую Лолиту!» Кому она нужна новая, когда уже есть старая? «Не Лолиту, а Изабель». Кому нужна Изабель? Она такая же, как и другие. У каждого есть своя Изабель. Просто не каждый знает, как с ней обращаться.

Он дочитал последнюю строчку, подумал, что если идти в круглосуточный, то обязательно по дороге он встретит собаку без верхней челюсти. В такое утро она должна быть где-то рядом.

— Почему? Потому что она чудовище. Я чудовище. Изабель чудовище! Там, за хребтом, живет чудовище.

И он так ясно представил себе, как перелетает он за хребет: как подлетают они на вертолете к спасительной земле. И вдруг стреляют по ним: он видит, как с земли поднимается огненный дракон-чудовище, собака без верхней челюсти. Чудовище разрывает обшивку вертолета, крушит турбины — ломаются лопасти. Вертолет, нагруженный людьми, камнем несется к земле. Страшный удар! Пожар! Крики горящих заживо людей.

— Проклятье! Этак можно свихнуться.

Он подумал и решился. Свернул документ. Подвел курсор и нажал кнопку delete, тут же щелкнул по корзине и очистил ее.

— Не было никакой Изабель, — страшно охрипшим голосом торжественно произнес Вязенкин. И задумался о природе всякого зла.

В такой день он не мог размышлять на менее актуальные для человечества темы.

Добро исчерпало себя. Тогда, может быть, зло?

Война — естественный регулятор. Кажется, Мальтус. Точно, Мальтус. С него Адольф Гитлер, в том числе и с него, срисовывал свою идеологию. Война — благо для человечества: войны развязывают политики, но мотивации сокрыты в самом народе. Людей стало много, рабочих мест не хватает, жрать хотят все. Так можно черт-то до чего домыслить! Нет. Гитлер нам не подходит. Не наша схема. Позвольте! Но чем лучше мы? Мы тоже хотели всех закатать в асфальт: всю долину от хребта до хребта. Всех — с детьми и стариками. Были предложения. Были отчаянные головы. Или это были глупцы, наивно полагающие, что зло может остановить другое зло?.. Так же случается во время лесных пожаров, — огонь тушат встречным огнем. Зло на зло. Кто сказал, что огонь зло? Огонь, пожирающий людей, есть зло. Огонь спасительный, очищающий. Дьявол! Все смешалось. Какой сегодня день? «Ах да, среда». Или четверг уже? Пятница?!

Он долго одевался, долго выбирался из квартиры, долго брел по улице.

Он не встретил собак и ту — уродца без верхней челюсти. Он вернулся домой и свалился обессиленный на диван в кухне, но взял себя в руки и перебрался на лоджию.

— Тут свежо.

Звякнула каска. Он поднял ее и бережно положил, так чтобы не задевать больше. Стал стирать с бронежилета засохшее пиво, но пиво не оттиралось.

Глоток коньяка немного привел его в чувство.

— Сколько я пью — неделю, две? Меньше. Трупы, трупы, обгорелые трупы. Ведь все началось именно тогда. Твердиевич. Андрюха на работе. Он получает зарплату: ему нельзя, чтобы у порога его дома валялись трупы. Пусть бы они валялись где-нибудь в другом месте. Мест, что ли, мало в Грозном? Макогонов. Макогонов получает зарплату. Он солдат. Он обязан убивать: любой военный на войне должен убивать, иначе убьют его. Зачем он врал мне? Ведь это они убили и сожгли тех пленных. Они!! Я уверен, уверен, уверен! Премьер. Премьер — это власть. Власть выше нас. Мы, на самом деле, ничего не знаем о власти. Правозащитники. Они, сука, разведчики все английской разведки! Мы, журналисты?.. Проститутки. И у каждого есть оправдание. Я, например, глупая проститутка.

Вязенкин говорил вслух, отхлебывал коньяка из бутылки.

— Где же тогда настоящее зло? Если все при должностях, и у каждого есть оправдание. Понятно. Если зло санкционировано, то оно автоматически становится добром. Охренеть, какой я умный!

Вязенкин насторожился, словно услышал звуки, тревожные звуки в квартире: опасливо заглянул с лоджии в комнату. Никого. Вдруг кто-нибудь подслушает, вынюхает, узнает его истинное лицо — лицо сумасшедшего. Да нет же. Бред! Нужно прекратить пьянствовать, принять душ, отлежаться пару дней. И заняться физическими упражнениями на разные группы мышц.

Он прошелся по комнате, пошатываясь, заглянул на кухню.

— Бардак, — с тоской и болью произнес он. — Посуда в раковине. Мужчина на кухне к войне. Ха-ха-ха!

Зазвонил телефон.

— Дорогой.

— Дорогая.

Телефон пискнул и выключился — разрядилась батарея.

Когда наконец наступил день первый, Вязенкин не знал, что это суббота. Прошла ровно неделя с того момента, как он покинул Грозный. Прошло сколько-то дней с событий, о которых Вязенкин уже не думал и уже не помнил. И случились ли на самом деле те события? И кто был виновен в свершившихся злодеяниях? Все перепуталось. Во втором часу ночи Вязенкин, развалившись на переднем сиденье такси, вяло бормотал, что таксисты тоже люди неплохие, хотя сволочи изрядные. И была бы его воля он всех их одной очередью.

— Росчерком пера. — Вязенкину понравилась фраза. — Росчерком пера!

Таксист равнодушно покачивал головой в такт шансону из радиоприемника.

Они ехали прочь от города. Дорога кружила мимо темных деревень с одним-двумя огоньками, заброшенных коровников и бескрайних полей.

Они катились и катились.

— Где же, где же? — вдруг заволновался Вязенкин. Мрачный таксист вцепился в баранку. Их тряхнуло на выбоине. — Проскочили поворот.

— Уже дороже будет, — зло произнес таксист.

Они проскочили поворот в деревню, где жили родители Вязенкина. Они развернулись и доехали до нужного поворота. Прокатились по деревенской улице. Под синим ночным фонарем машина стала. Вязенкин вышел. Светлый двухэтажный дом. Он стукнул в калитку. Через некоторое время в окне зажегся свет, скрипнула входная дверь, и на пороге дома показался высокий сухощавый мужчина в накинутой на голые плечи куртке.

— Па, я, — подал голос Вязенкин. — Па, ты извини…

— Не гомони, соседей разбудишь.

Если бы одноногий Сашка, сын покойной тетки Натальи, тот самый голодранец из Грозного, оказался бы вдруг на кухне у печи — обычной деревенской печи, он узнал бы в пожилых мужчине и женщине, сидящих за столом напротив друг друга, тех людей, что приютили его в своем доме. Он бы узнал их наверняка. Хотя, может, и не узнал бы. Сколько времени прошло. Тикали ходики на стене. Трещали дрова в печи.

— Он уснул? — спросил отец Вязенкина.

— Да, — ответила мама Вязенкина.

— Ты всегда защищала его.

— Неправда, не всегда.

— Может, мы не так его воспитывали в детстве?

— Тогда все было по-другому. Школа. Учителя. А он был просто непохожим на других.

— Это распущенность, именно распущенность! Мужчина должен, обязан отвечать за свои поступки. Как и в случае с тем мальчиком Сашей.

— Он хочет как лучше.

— Ты защищаешь его.

— Он уже взрослый. Поговори с ним как отец. Он был на войне.

— Да, черт подери, на войне… Я как-то не могу осознать этот факт. Будто это не мой сын, будто кто другой. Я не хотел, чтобы мой сын оказался там.

— Я тоже не хочу, чтобы он так жил. Но что же нам делать?

— Ждать.

— Чего?

— Для начала, когда он проснется, чтобы поговорить с ним, — подвел черту отец Вязенкина.

— Я, наверное, не усну сегодня.

— Нужно спать.

Сущность зависла под фонарем. Фонарь на столбе светил холодным голубоватым светом. Сущность подскочила к фонарю, лизнула его и, перевалившись на спину, стала парить и перекатываться с боку на бок. Лица у Сущности не было, как не было у нее тела, глаз и языка. Сущность была ничем — то, что можно потрогать, схватить и бросить на землю, облить бензином и сжечь. Или выплеснуть на нее помои, или плюнуть ей в спину. Сущность имела представление о материальном мире, но она могла поступать так, как ей заблагорассудится. Никто не мог наказать ее: даже судебные приставы не могли прийти к ней и описать ее имущество. У Сущности не было имущества. Ей было легко.

Она полетала над деревней, покружилась над развалинами коровника и взмыла под облака.

Там, в верхотуре небесной, Сущность разглядела приближение огненного шара с востока. Она презрительно подумала, что судебные приставы так ничтожны, что вряд ли смогут приостановить хотя бы на миллисекунду движение этого огненного шара, не говоря уж о таких глобальных мероприятиях, как сотворение вселенной, ну и всяких крупных и мелких галактик, звезд, планеток.

Сущность могла бы. Это не так трудно. На самом деле мир, в сущности, лишь представление о мире. И не более. Она представила — и огненный шар встал, замер, остановился на миллисекунду. И снова солнце пошло. Сущность расхохоталась.

Она бы никогда не стала представлять о Боге.

Бог просто есть.

Материальный мир разделен на две половинки: кто верит, что Бог есть, и кто верит в Бога. Сущности нельзя представлять о Боге. Она часть Его.

Сущность подумала, что, может быть, хватит? Пора попросить Его, чтобы он позволил больше не возвращаться…

Просить было не принято. Просить принято в материальном мире.

Сущность решила погрузиться в ничто. Ничто было черной чернотой. Ничто не оставляло следа в памяти. Сущность, как и материальный мозг, могла помнить, потому что память была частью Сущности. Блаженство приходит не сразу: нужно поверить, что вокруг образовалось ничто. Сущность поверила, и Все почти прекратилось. Это очень трудно — чтобы Все прекратилось. Это на грани дозволенного. Он никогда не позволит, чтобы Все прекратилось. Все не может прекратиться. Даже представить это невозможно. Это выше представления — как представление материального мира о бесконечности Вселенной.

Сущность представила о материальном мире, и блаженство ушло.

На востоке дрожало розовое небо. Сущность перебралась дальше на запад.

Но представить ничто не получалось: получалось, но вдруг на сцене разыгрывались события. Сущность устроилась поудобней, и стала следить за пьесой и ее героями. Лесная поляна. На поляне у пенька на коленях стоит человек с длинной неухоженной бородой и всклокоченными волосами на голове. Голова у человека необычайно велика. У головы большой лоб. Человек, видимо, обладал большим мозгом с гигантским объемом памяти. Человек хорошо знал свой текст. Человек закончил свой монолог. Сущности не хотелось представлять, о чем говорил человек. Но вдруг к стоящему у пенька на коленях подошел другой с топором в руках. Сущность задрожала, затрепетала, и захотела смыться из театра. Но места проплачены, пьеса играется без антракта. Трагедия завершается. «Допредставляйте!» С топором — палач. Пенек — плаха. Человек положил свой большой мозг на плаху. Палач замахнулся, с хаканьем опустил топор на шею жертвы. Голова не отлетела, но брызнула кровь. Палач не сильно, но точно ударил еще и еще — как мясники дорубают, дорезают сухожилия, когда делят по родственникам и соседям бараньи тушки.

Сущность представила, что она плачет — она зарыдала, — кто-то ошибся и продал билеты вовсе не на тот спектакль. Не на те места.

Пьесу доиграли.

У телевизора семья. Мальчик закрывает лицо руками и плачет. «Того дяденьку убили, ему отрубили голову! Зачем? Так страшно». Его родители бранят медиахолдинги и продюсерские компании, главного редактора — очень милую даму, прочих редакторов новостей. Они проклинают дерьмового оператора, снявшего убийство на дерьмовую камеру; убийцу и мать, родившую убийцу; его родственников и соседей; землю, на которой живут его родственники и соседи.

Сущность снова опустилась к земле и полетела вдоль дороги. Сущность полетела быстрее и оказалась на центральной улице Москвы. Знаменитая Тверская горела и гудела клаксонами машин. Проститутки не стоят на Тверской. Проституток вызывают по Интернету. Проститутки сидят в подворотнях Ленинградского проспекта. Кремль охраняют войска. Возле «Метрополя», ресторанов, Госдумы, дорогих ночных клубов стоят спецагенты, швейцары и охранники.

Сущность представила, что у нее рак. Что она умерла.

Она не может умереть. Богу придется проводить с ней разъяснительную беседу. На самом деле, — об этом не догадываются в материальном мире, — Бог всегда и с каждой Сущностью проводит разъяснительные беседы лично. Сущности делятся на две категории: те, которые должны вернуться в материальный мир, и те, которым там больше делать нечего. Есть ли чего делать или нет, решает Бог. Умереть Сущность не может. Она бессмертна. Сущности делятся на две категории: вторая — кому бессмертие дается в наказание.

Нужно убираться отсюда, представила Сущность. Зло материально, — оно не может навредить Сущности, но оно оставляет память. Память мешает погрузиться в ничто и обрести покой.

Сущность находит свой дом. Она забирается внутрь дома.

Ванная комната с розовыми женскими занавесками и кружевным кафелем. Шумит вода. Сущность окунается под воду и долго плавает, ныряет, отфыркивается. Выныривает и так лежит, качается блаженно на волнах.

Безветренно. Еще ночь.

Сущность представляет черную черноту.

Нужно перекусить.

В холодильнике на стеклянных полках много еды. Сущность бредет по квартире: странно, что никого в комнатах нет. Конечно! Сейчас же ночь. Жена спит. Она спит как ребенок, как маленькая девочка — сопит в подушку. Светит фонарь в окно. Слюнка вытекла изо рта спящей и застыла ночной синей каплей на щечке. Рядом спит мужчина, муж молодой женщины. Сущность прислушалась к его дыханию: сон мужчины неглубок; он видит сны и страдает. Страдает его Сущность. Это будущее. Заглядывать в будущее нельзя даже Сущностям. За этим последует наказание. Оно не будет материально. Черная чернота окрасилась на востоке розовым, голубовато-красным, ярко-оранжевым. Огненный шар сжигает блаженное ничто — дарованный Богом покой гибнет в его клокочущих протуберанцах.

Сущность пугается и перебирается на кухню прочь от спящих.

На плите — кастрюля.

Сочное мясо в густом бульоне с кусочками овощей и специями — лагман.

Это она…

Она, его жена, знала, что ночью он проснется и, накинув халат на дрожащие плечи, станет бродить по квартире. Подойдет к окну и будет смотреть на улицу. Синий фонарь. Гадкий синий фонарь, зажигаемый каждый вечер старушкой с первого этажа, страшно раздражает его. Старушка ходит выгуливать собак и зовет их, — и больше всего на свете боится, что собаки потеряются в черной черноте. Он ненавидит ее собак. Он откроет входную дверь, спустится с третьего на первый этаж: с бранью и проклятиями в адрес старухи собачницы щелкнет выключателем. Он вернется и довольный черной чернотой станет есть прямо из кастрюли. Он всегда ест ложкой из кастрюли. От этого еда прокисает.

Сущность сняла крышку с кастрюлю. Она поискала ложку. Выудив из кастрюли большой кусок мяса, стала его жевать, зачерпнула половником бульон.

Вкусно.

Сущность представила — как это вкусно поглощать пищу материального мира!

Большой кусок мяса не разжевывался — попалась кость. Лагман делают из баранины. Баранина должна быть с косточкой. Сущность вынула кость изо рта и стала разглядывать ее. Сущность положила на ладонь кусок мяса с костью.

Ужас! Ужас потрясает Сущность.

На ладони лежала человеческая ступня: часть без пятки с большим пальцем, изжеванным зубами Сущности, в кусочках овощей. От распухшего пальца отстал ноготь, большой синий ноготь, с обгрызенными концами. Сущность хотела закричать. Она не могла кричать, она могла только представить. Она бросилась к воде, чтобы смыть с рук ужас. Воды в кране не было. Рвота душила Сущность. Но Сущность не могла стошнить съеденное, она могла только представить. Сущность бросилась к холодильнику, открыла его, схватила банку с помидорами. О, эти домашние помидоры, закатанные в зиму любимой женой. Сущность хлебнула рассола прямо из банки, достала помидорину и сунула себе в рот. Стала жевать. Помидорина не жевалась. Она вывалила помидорину на ладонь. И застонала. Сущность не могла стонать, она представила. На ладони лежал человеческий глаз! Не просто глаз — белок, радужка и зрачок — глаз со вспученными лопнувшими сосудами, как бывает после воздействия contusio — страшного динамического удара. Потрясенная Сущность перевела взгляд на банку. В банке наполовину было кровоизлитых человеческих глаз. Как после множественных contusio.

Вязенкин проснулся, открыл глаза.

В висках стучало.

Было светло.

Он потянулся и ощутил боль во всем теле, словно упал он с высокого этажа и переломал все кости — руки не поднимались, ноги не сгибались в коленях. Он стал напряженно вспоминать.

Комната, где находился Вязенкин, была небольшой, уютной: на стене висели ходики с боем и кукушкой, картины — рисунки его дочери, вставленные в рамку и под стекло. Часы тикали. Вязенкин подумал, что его отец всегда любил часы с боем, — они висели во всех комнатах дома. По ночам гости, не привыкшие к их разнообразному музыкальному бою, просыпались. Вязенкин последнее время редко бывал в доме у родителей — тревожно вздрагивал от боя настенных часов. Он вставал и останавливал ходики. Утром отец обходил комнаты и пускал маятники снова.

Часы шли как ни в чем не бывало. Вязенкин удивился и вдруг вспомнил…

Ему снился солдат. Это был сапер. Он не помнил его фамилии. Он не помнил его имени. Но хорошо помнил, как стоял вместе с другими над истерзанным взрывной волной и осколками телом. И вглядывался в детали: маленькую дырку под красным выпученным от динамического удара глазом, мокрую кровяную грудь, и голую ногу — ступню, отрубленную наполовину осколком, с синим обгрызенным ногтем на большом пальце.

Вязенкин застонал и перевернулся лицом к стене.

По деревенской улице проехала машина. Где-то во дворах заголосили петухи, вслед, будто по команде забрехали собаки.

Часы, щелкнув, стали бить. Бом, бом, бом. Три, четыре, пять.

Вязенкин придавил голову подушкой и зажмурился что есть силы. Часы отсчитали положенное. Вязенкин не следил за боем и сколько времени знать не хотел. Ему нужно было выпить. Теперь не хотелось думать ни о плохом, ни о хорошем, — нужно было выпить. Вязенкин прислушался, — в доме ни звука.

«Предки во дворе», — решил он. Спустился вниз, ринулся на кухню. В холодильнике нашел початую бутылку водки. Дрожащими руками откупорил, приставил горлышко ко рту. Пил и оглядывался. Когда Вязенкин взбирался на второй этаж, ему стало гадко — как низко может пасть человек, в сущности. Но в голове зашумело: мысли повалились куда-то, сознание стало покидать Вязенкина. Он рухнул на кровать и натянул на плечи одеяло.

«Сон, сон, приди. Я усну, а когда проснусь, ничего плохого уже не будет. А может, ничего вообще не будет. Зачем я живу? Зачем…»

Он уснул.

Спал он тревожно и недолго. Часы снова били. Вязенкин хотел встать и остановить их, но силы покинули его. Он стонал и чувствовал рвотные позывы. Он не мог больше заснуть — безобразные картины вставали перед глазами — белки глаз дрожали под воспаленной кожей век. Он болезненно ощущал учащенное биение сердца. Яркие вспышки сменялись провалами в черную черноту. И вдруг он увидел выложенные в ряд трупы. Твердиевич и Макогонов, обнявшись по-доброму, нет! — сцепившись в смертельной драке, возились на плацу у ворот комендатуры. Пестиков кричал, что в этот раз будет тридцать, сорок, пятьдесят! Трупы, трупы, трупы… Они так привыкли к трупам, что оскаленные черепа валялись теперь у их вагончика. И отставной майор Ордынцев пинал черепа ногами. «Милый Гриша, следите за стилистикой. Ах, милый Гриша, какой же вы дурак! Мне придется уволить вас, уволить на х…» Уволить! Но за что? Я же перспективный, молодой, красивый, как Бог! «Настал, Вязенкин, твой звездный час — летишь в Афганистан. Что ж, тогда лети в Чечню».

Кресты, кресты по всей Чечне. Это саперы. Их много — взорванных саперов с распухшими лицами и красными глазами, как после множественных contusio.

А что, если… Нужна добрая воля. Добро, теплое слюнявое добро. Нет! Добро свято и божественно!

Вязенкин не шевелился в своей постели, но Сущность его жила и металась по дому, улице, земле, небу и солнцу. Он видел себя с огромным деревянным крестом на спине. Крест обит кованым железом: он сделан с таким расчетом, чтобы человеку было поднять его еле-еле. И чтобы тащить по шажку, по сантиметрику. Чтоб долго и тяжело было тащить на себе этот кованый крест. Он протащит этот крест по всей Чечне и возвестит людям о добре. Добро придет вместе с ним — униженным, оскорбленным, измученным долгой дорогой и воздержанием в еде и сексе. Нет только в еде. Секс? При чем здесь секс?! Какая гадость! «Господи, Господи, Господи, иже еси… прости мя!.. на небеси… да святится имя твое, да приидет… прости и помилуй мя!.. Я пройду с крестом по Чечне и возвещу миру. Просто пройду, а там будь что будет».

Вязенкин еще пытался мыслить разумно — а что если кто узнает о его бредовых идеях? Узнает и доложит главному редактору, милой — очень милой даме? Она же уволит его и скажет, что сумасшедшим не место на большом телевидении. Тем более на всепроникающей, самой правдивой, всечестнейшей «Независимой» телекомпании, пусть «Настоящей», но все же независимой! Но как сладостно было думать о собственной гибели во благо всего человечества. Вот если бы сейчас это произошло — славная гибель, — когда его тело, душа и сама Сущность представляют нечто единое целое, когда все телесные и духовные субстанции взаимозаменяемы. Вот он лежит и не может двинуться: тело уже не слушается его, зато Сущность парит под облаками. Он видит Чечню — ее поля, хребты Терского перевала. И себя, волокущего на стертой в кровь спине огромный кованый крест..

От таких мыслей Вязенкину захотелось зарыдать.

И он зарыдал.

Он рыдал и думал о том, что в Коломне у него есть старый друг — кузнец. Он выкует крест. Нормальный крест безо всяких там дурацких живинок. Не до живинок, когда такому великому делу предстоит сотвориться на земле. Нужно только позвонить ему, нужно. Он даже зашарил рукой по полу у кровати, куда с вечера бросил телефон. Он поднес телефон к лицу, понажимал кнопки.

— Он же разряжен. — Вязенкин страшно расстроился.

Но ничего. Сейчас, да-да, сейчас он встанет и поставит телефон на зарядку. А когда тот зарядится, позвонит. Он также непременно позвонит в Моздок казаку Капусте. Капуста встретит его. И будет идти впереди и говорить всем, что там идет юродивый. Вязенкин на этом месте особенно громко всхлипнул. Он позвонит Макогонову. Он скажет: дорогой Макогонов, я иду замаливать своими муками ваши грехи. «Какие грехи? — скажет Макогонов. — Ты мудак, что ли! Мы родину тут защищаем, истребляем бандитское отродье».

— Нет, Макогонов не скажет. Я переубедю, переубежду. Он поймет мои благие цели. Благие цели, благие.

В конце марта распогодилось. Река освободилась от ледяных заторов. Весна пришла дружная. На посадки собираться было еще рано, но заядлые огородники уже копошились по своим участкам: ворошили холодную землю, подгребали мусор, оставшийся с осени, высаживали по горшочкам семена.

Отец Вязенкина вставал рано, хозяином обходил свои двенадцать соток.

Участок, на котором стоял дом, расположен был у самой реки на склоне высокого холма. Сверху открывался великолепный обзор на поля и леса за рекой — километров на двадцать — двадцать пять. Прямо под холмом на реке был остров с белой косой — излюбленное место рыбаков, охотников и всякой мелкой лесной дичи. Остров зарос густым лесом и непроходимым кустарником. Залетали на реку утки. В эту зиму их было особенно много: утки рассаживались на лед по краю полыньи с черной водой. Когда после крещенских морозов полынью затягивало льдом, утки улетали в другие места искать открытой воды.

Кустики смородины, посаженные в осень, торчали жалкими черенками. Отец Вязенкина нагнулся и потрогал набухшие веточки.

— Перезимовали.

Смородину взяли осенью у кузнеца, Макара Шамаева, мудренейшего дядьки. Отец через своего Гришку познакомился с тем кузнецом. Временами они встречались по разной хозяйственной нужде. И про Гришку заходил разговор, но мимолетно — будто стеснить отец боялся чужого человека, или не хотел чтобы про его сына чужие знали: «Вроде при делах, а мотает его, кидает из стороны в сторону. Стержня нет. Будто при делах, будто все хорошо, а я волнуюсь». Кузнец глядел на собеседника одним глазом — черным и нерусским. Другой он потерял, когда резал циркуляркой дубовую чурку — отскочил сучок и выбило глаз.

Отец долго вглядывался в бескрайнюю даль — затянутую дымкой реку, лес и поля за рекой. Земля уже задышала. И вот уже немного осталось ждать — придут на землю трактора, вроют в черную мякоть плуги. И зародится в земле новая жизнь.

Ветерок подул. Заслезилось в глазах. Отец оттер рукавом выступившие некстати слезы. Глянул отец в небо. В небе — облака: рвано бегут, будто торопятся.

— Чего Гришке не хватало. Зачем на войну поехал… — Он осекся. — Ну и что? Другие корреспонденты тоже ездят. Молодые ребята, приятно на них смотреть, когда они выступают. Правильно. Поездил, посмотрел, надо теперь вперед двигаться, искать другие темы. Самообучаться, в конце концов.

Ветер задул сильнее — порывами. Выглянуло солнце и снова ушло за тучку.

— Нужно баню топить.

Отец обошел смородиновые кусты, прошел мимо яблонь и груш, обогнул малинник. Возле баньки потоптался, прикинул, сколько земли еще под цветник. Толкнул скрипучую дверь бани, но вдруг обернулся. Будто зовут. Сердце сжалось — придавило камнем тяжелым грудь. Отец вздохнул глубоко, кольнуло в середке, отпустило.

Мать звала его. Отец увидал ее на крыльце. Она махала ему.

Отец понял, что беда.

За городом, на «пятом километре» в лесопарке, за раздвижными железными воротами высились корпуса клиники, психиатрической больницы районного подчинения.

«Не хухры-мухры».

Так и сказал кузнец, когда отец Вязенкина позвонил ему и сообщил, что у Григория припадок: он бьется в истерике, одним словом, ведет себя неадекватно. «С головой у него плохо, — но сразу оговорился, чтобы кузнец не подумал чего плохого, — допился похоже. Плачет и смеется попеременно. Пить ему не даем. Перепугал полдеревни. И как теперь смотреть соседям в глаза?»

«Задача, — ответил по телефону кузнец. — Налейте ему водки разбавленной».

Через час кузнец был уже в деревне.

Вязенкина погрузили в машину.

Повезли.

«Куда?» — спросил тогда отец.

«В психушку! Куда же еще?» — ответил кузнец.

Отец подумал, что теперь не до эстетики в выражениях.

Главврач больницы, психиатр с надежной фамилией Товарищ, оказался давнишним приятелем кузнеца. Кузнец, договорившись, что молодого человека примут сразу без проволочек, повез Вязенкина прямиком на «пятый километр». По дороге Вязенкин мычал, что ему нужен крест и что крест тот должен быть не простой, а выполненный только с церковным благословением. Крест он понесет на спине через всю Чечню.

— Как до Чечни будешь добираться? — спросил кузнец, предварительно пообещав сковать такой уникальный крест.

Вязенкин ничего не ответил, промычал, чтобы купили ему пива. И заплакал. Потом расхохотался. И зарыдал, размазывая слезы по щекам. Отец вел машину, изредка поглядывал в зеркало. Вязенкин повсхлипывал еще немного, потом так и заснул с открытым ртом.

— Вылечат его, — сказал кузнец. — Это их клиент. Там у них специализация по алкашам.

Отец остановился на светофоре.

— Да не хочется так думать, что алкаш. — И вздохнул тяжело.

— Не в том смысле. Просто одним можно пить, а другим нельзя. Не в коня, как говорится, корм. Не можешь срать, не мучай жопу.

— Отец мой пил. Но отец после плена, фронта. Гришка вроде тоже хапнул.

— Он что, воевал? — спросил кузнец.

— Не знаю.

— Значит, в дурь прет.

— Распущенность. Я же говорил ему, — что ты плачешься? Ведь я же не посылал тебя туда. И никто силком не гнал. Сам напросился. Наоборот, говорю, подумай, зачем тебе вся эта военная катавасия. Посмотрел — получилось, нужно дальше идти, развиваться как журналист. Искать другие темы. Разве мало тем?

Вязенкин, завалившись на бок, прикрыл рукой лицо, сопел забитым носом.

— Вроде спит, — кузнец задумался. — Какой сегодня день, суббота?.. Отсчитывайте дней десять вперед. Сегодня будет день первый.

Машина подъехала к воротам. Отец вынул ключи из замка зажигания.

— День первый.

* * *

Прошло две недели. Четырнадцать дней насчитал отец Вязенкина с того первого дня, как отвез сына на «пятый километр». Вязенкин дни не считал. Он скоро пришел в себя, но долго еще путался в цифрах. В палате, где лежал Вязенкин, на стенах были приятного голубоватого оттенка обои; на обоях в рамках под стеклом премилые пейзажи: лес, река, поля за рекою. Кровать Вязенкина стояла головой к окну. Вязенкин щурился на свет, тер слезящиеся мокрые глаза. Но скоро засыпал, получив дозу лекарств. Сон его был тревожен. Но лекарства сделали свое дело — прошли навязчивые идеи, улетучились тревога и страх.

Он просил жену не звонить ему. Она сорвала телефоны. Они говорили помногу времени — спорили и ругались. Она поверила ему или сделала вид. Потом они мирно беседовали и строили планы. И снова ругались.

— Дорогая, мир лучше войны.

— Твой мир бывает плохим, слишком плохим.

— Дорогая, это шутки Песта. Ты же знаешь, какой он шутник.

— Ты тоже.

Она сопереживала ему. Он знал, что она могла соврать ему в большом или малом, но сопереживала она всегда искренне. День на двенадцатый она приехала к нему в психбольницу. Они вышли за железные ворота, чтобы прогуляться в парке. Они дошли до скамейки и присели осторожно, чтобы молчать и разговаривать. Но внезапно пошел дождь. Дождь лил не сильно — мелко покрапывал, — но в воздухе образовалась такая невесенняя влажность, такой холод вдруг пронизал обоих, что они, словно испугавшись этого холода или темных облаков, сгустившихся над аллеей, заторопились обратно. В приемном отделении в холе они уселись на стулья и стали говорить о том, что их волновало. Мимо проходили молоденькие медсестры.

— У вас медсестры молоденькие. Ты не теряйся.

— Дорогая, зачем ты так? Я же здесь сумасшедший.

Она полезла в сумочку, достала сигареты, поискала глазами.

— Где здесь у вас курят? Там?

Он не пошел курить с ней.

Она всегда курила, когда нервничала. Покурив, возвращалась и говорила ему, что он всегда сначала доведет ее, а потом старается разжалобить.

— Я же не посылала тебя туда, — сказала она примирительно.

— Да, не посылала.

— Я не хочу, чтобы ты ездил туда снова.

— Чего бояться, дорогая? Я же не солдат, дорогая. Я всего-навсего зарабатываю деньги на войне. И к тому же у меня там появились друзья.

— И подруги.

— Ну, какие подруги! Я же сказал, это шутки Песта.

Она снова вышла курить. Уколов ему наделали в обе ягодицы, да таких болючих, что сидеть ему и не так и не сяк. Он встал и подошел к окну. Серость завладела миром, накрапывал спугнувший их дождь. Он подул на стекло, и стекло запотело; с той стороны на стекле образовались пупырышки; пупырышков становилось больше, время от времени некоторые стекали вниз, оставляя длинный тонкий след.

Она подошла сзади и положила руки ему на плечи.

— Давай больше не ссориться.

— Давай.

— Дорогой, я сняла деньги с твоей карточки. Ты забыл ее. Ты не обидишься? Я купила обувь.

— Ты все сняла? Там должны поступить деньги за крайнюю командировку.

Она назвала сумму. У нее была феноменальная память: она читала страницу Флобера и пересказывала наизусть с первого раза. Он услышал сумму, и настроение его улучшилось. Скоро домой! Останется еще две недели отгулов: они станут любить друг друга все оставшееся время.

«Как гадко пить и как здорово любить друг друга», — подумал Вязенкин.

— Когда ты вернешься, я приготовлю курицу в ананасах и подам в постель.

— Дорогая.

— Дорогой.

Она уехала.

Он лежал, закинув руки за голову. И смотрел в окно. Смотреть получалось кверху ногами, и оттого ему казалось, что это не дождь идет с неба, а кто-то из медсестер плеснул из ведра в оконное стекло.

Он засыпал.

Но во сне ему приходили все те же надоевшие видения: Первомайская улица, крест из полуторадюймовых труб, табличка на кресте — что здесь тогда-то и тогда-то погиб простой русский парень, помяните его, люди добрые… Потом сновидения исчезали, и он погружался в черную черноту. «Ничто» не пугало его. Он просыпался и шел ужинать, потом смотрел новости. После новостей шел курить и нервно ходил перед крыльцом своего отделения, надумывал себе неприятностей и проблем. Вдруг кто-нибудь узнает?.. Вдруг он не сможет работать в прямых эфирах?.. Вдруг, вдруг, вдруг. Он закуривал вторую сигарету. Этих «вдруг» становилось ожидаемо и неожиданно много — слишком много для одного не совсем здорового человека.

Во снах же исполнялись его желания.

Он бы никогда не подумал, что его тянет туда — снова туда. Он бы рассердился на того, кто сказал бы ему так или посоветовал бы так думать, или посоветовал согласиться с тем, что сны наши просто наши сокровенные желания. Да, он желал оказаться снова на войне! Почему бы и нет?.. Будь же он истинным пацифистом, то проклял бы день и час, когда оказался втянутым в круговорот военных событий; он бы проклял и возненавидел бы, потом смиренно простил бы, тех людей, что отправили его в смрадный путь; наставления их он бы начеркал кровью — гнилой кровью вздувшихся и обугленных, безглазых и разорванных. То, что начеркал, он и читал бы всем. И корил бы тех легкодумных, которые указали ему и другим похожим и непохожим на него тот смрадный путь.

Немаловажную роль играла и финансовая сторона вопроса.

И также немаловажную роль играло то, что его не посылали «туда» против воли.

Он думал о том, что больше влекло на войну — вид живой смерти или запах новых денег из банкомата, — и до конца не было ему ясно. Но мысли о деньгах придавали жизненных сил: он поднимется с простыней!.. и будет выглядеть снова состоятельно и привлекательно для тех людей, что слоняются по территориям, прилегающим к всевеликому Останкинскому телевидению.

Ему казалось, что он не выздоровел до конца — это было на пятый или шестой день лечения. Иногда он думал, что болезнь его серьезней даже, чем рак и СПИД, так думалось и на десятый день. Но на одиннадцатый день он решил, что выздоровел окончательно, и симптомы больше не мучают его. И стул его стал однородным и регулярным — в восемь тридцать утра.

Однако же и очень важные мысли также постигали Вязенкина. Он все думал о тех восьмерых — обгорелых тушках. Вот они выстроились вдоль красной стены в селении на берегу Аргуна. Хорошо, что у стены — вель на красном не станет долго видно крови. Кровь запечется вишнями, гроздьями винного винограда. И мало кто из народа задумается над приметами, — все станут смотреть, как пули изрешечивают лица с бородами и безтрусые пахи пленных. Кто теперь вспомнит о тех приметах? — вон, степные остроклювые охотники рассаживаются на столбы и клювами поворачиваются на запад. Или виноград не родился, или родился — но скудно. Или скотина — овцы и их козлы — бестолково сбиваются в кучу и скачут с ревом по склону горы, а за ними волки. Или закаты кровавые приходят один за другим. И кровь на заборах застывает румяными вишнями и гроздьями неродившегося винного винограда. Так бывает. Но кто помнит о тех приметах? Разве старики. Они скоро умрут, и чего тогда их терзать насчет разных глупостей. Ему хотелось думать, что все было именно так с теми тушками — будь именно так на самом деле, он тогда владел бы тайной, и скандал с Твердиевичем обрел бы новый тайный смысл.

«Тайны, которыми мы владеем, — думал Вязенкин, — придают нам силы и возвышают нас над теми, кто не владеет ими. Тайны побуждают нас хранить их, также и побуждают выдавать их. И то и другое пьянит как винный виноград, не родившийся в год, когда были убиты и сожжены наши тушки».

Вязенкин занимал позицию против себя: и глаз его левый был правым, а левая рука была правой. И если там он был прав в деле с тушками, то, может быть, здесь уже и вовсе нет — тут, перед зеркалом. То есть не факт, не факт: «Дались тебе эти тушки!» И Макогонов тоже — с той стороны, где правое не правое, а левое со стороны, где правша сжимает пистолетную рукоять.

В четырнадцатый день Вязенкин намеревался обрести свободу.

Память не оставляла ему шансов.

Врач, что лечил его, имел смешную фамилию Товарищ. Он не советовал как жить, но убеждал пролечиться еще две недели, тогда состояние восстановится до нормального. Вязенкин трогал себя за мозжечок и противоречил в душе Товарищу: «Я нормален и нормален, и также ненормален — но до нормального». Товарищ бывал в палатах редко. В палатах лежали больные. Одного Вязенкин разглядывал. Больной находился в соседней реанимационной, и к его телу были подоткнуты множество трубок.

«Тш-ш, — говорила медсестра, — он скоро умрет. Он бывший начальник цеха крупного завода. Он был элитой. Его повсеместно угощали. Он приличный человек, слыл великодушным. Но он скоро умрет от алкоголя. Не мучай его — не буди. Он умрет, и вокруг него будут цветы. Разве хорошо умирать, когда вокруг тебя не цветы, а сырая вонючая нефть!!»

Вязенкину было стыдно, когда он глядел на строгую медсестру и представлял, что вот она произносит весь этот бред.

«Нефть — это законно и объяснимо, — объяснялся с зеркалом Вязенкин. — За нефть и война. А за что же еще — не от дурных же примет?»

На какой-то день из четырнадцати элитный алкоголик умер. Умер он в цветах, не просыпаясь. Но, может быть, ему пахнуло на прощание сырой нефтью. Его вынесли на волю тихо — выкатили на каталке. Каталка грохотала колесами. Вязенкин от стука проснулся и захотел рявкнуть: «Ну что, твари, тихо не можете упокоить!» Но не крикнул, а шепотом подумал про своего друга Песта:

— Как прекрасно жить Песту. Он не дурак. Он платит кредит и имеет двух сыновей. Он читает бульварную прессу и сморкается на брюки. Он счастливчик, этот Пест. Он постареет, и его упокоят с цветами и запахом алкоголя. А мне все-таки понадобится Доктор с большой буквы. Это кто же говорил про большую букву — жена? Она.

Вязенкин пробовал сочинительствовать. Он весьма подробно раскладывал в уме истории: выбирал линии поведения героев, придумывал им характеры; создавал негодяев посредством неожиданных конфликтов; все усложнял до нелепости и вдруг упрощал до пошлости. Вместо же эпилога безжалостно сжигал рукописи. И тогда, когда почти все получалось, и пьеса вот-вот должна была состояться, он вдруг напрочь придуманное забывал. И были даже пьески приличные про молодых женщин и одного молодого человека. И тогда, когда забывал, Вязенкин наблюдал, как к фиолетовому потолку реанимации номер один поднималась его одинокая неудержимая в порывах и страстях желаний «крыша». После безрезультатных попыток вырваться на волю «крыша» зависала в углу комнаты — в дальнем от окна углу. Висела некоторое время. Душа же неизменно оставалась при Вязенкине, «крыша» же пребывала некоторое время под потолком реанимации. Скоро Вязенкин засыпал со слезами на глазах, прижав к себе ноутбук с первыми корявыми строчками «Бучи». Медсестры подходили к его кровати, бережно вынимали ноутбук. Жалость убивает. Медсестры не жалели больного, — они хорошо знали свою работу. Если бы Вязенкин мог тогда осознать это — как начинал осознавать уже своего «Бучу», — он, может быть, бросил «Бучу» и стал бы писать в первую очередь о медсестрах, спасших его от неминуемой жалости и неизлечимых человеческих состраданий.

Тут бы самое ему и вспомнить про Сашку. Вспоминал. Заломило в затылке. Придавило в паху по малой нужде. Вязенкин мочился в пахучем туалете, а сам все вертел головой, будто сзади кто может подойти и толкнуть в спину; тогда колени и стены вокруг забрызгаются мочой — тогда станет грязно и стыдно. Тогда все узнают, кто пачкун и засранец! Вязенкин чуть не рыдал. Но день на двенадцатый забылся и Сашка. Такой прозрачной и прозаичной стала история про солдата Бучу, что Вязенкин открывал утром и по вечерам ноутбук и набирал каждый раз строк по двести пятьдесят. «Буча» увеличивался в объеме: преобладало же в рукописи в большей степени пока жалости и состраданий. Лишь раз еще — на четырнадцатый день — перед самой выпиской подумал Вязенкин про Сашку.

«Самое последнее, что может со мной случиться, — думал Вязенкин, — это если я попаду на улицу Восьмого Марта, где лежал сумасшедший Сашка, где санитары-тролли. И премерзкий старикашка психиатр. Здесь же, на „пятом километре“, все было элитно, — ведь каждый мой день здесь стоил по три с половиной тысячи. Оля-ля! — вскричал Вязенкин, когда стало доходить, и ум, замаскированный в „крышу“, больше не прятался под потолком, а сантименты были переписаны по пять раз, скомканы и сожжены к сатанинскому дьяволу. — Это почти как за сутки в Чечне! То есть считай, что я две недели не был в Чечне, то есть был, но считай в минус, потому что деньги пфью! Обидно, обидно. Дома запросто бы отлежался. Отец… У него другие взгляды на жизнь. Кузнец Макар. Этот-то чего лезет с инициативой! Ну, забухал человек — так и что? Собака, собака премерзкая без верхней челюсти. Собака-инвалид. Какая, на хер, собака?!»

В тот день приехал на «пятый километр» отец забирать сына.

Отец ждал в кабинете Товарища.

Вязенкин вошел, сел и поздоровался — буркнул под нос.

Товарищ выглядел учителем физики, — когда ученик не знает предмета (например, закона о том, когда сопротивление зависит от силы и напряжения). Ученика выгнать бы к лешему за ворота — пришло время!

Товарищ спросил, как он себя чувствует. Вязенкин буркнул. Товарищ предложил остаться еще на две недели. Вязенкин с ненавистью подумал, что тогда минус еще две недели. «Что заработал махом, то и пролетело прахом». А разве ж легко достались ему деньги за войну?

— Вы должны понять, что насильно вас лечить мы не сможем.

Он отказался.

Он вышел на улицу ждать отца. Отец остался беседовать с психиатром. Настроение портилось, и Вязенкин набрал Макару Шамаеву. Вязенкин думал, что твердости ему не хватает. Вот Макар, тот человек волевой.

— Макар, алле.

С кузнецом было интересно, но путано. И Вязенкин сказал совсем не то, что подумал только что, а сказал вяло:

— Спасибо тебе, Макар. Если бы не ты.

— Бывает, — в ответ голос суровый. — Отцу скажи спасибо.

— Спасибо.

— Дурак ты.

— Согласен, — мямлил Вязенкин. «Господи, — думал он, — как хорошо на войне. Там все свои».

Кузнец на войне никогда не был, поэтому рассуждал о войне осторожно: «Вам хлеб говном намажут, скажут масло, вы и поверите!» — «При чем здесь это?» — лез спорить Вязенкин. «Кому нужна твоя война, кто станет читать о каких-то солдатах!» — суровый мужской голос был у кузнеца, и вид брутальный — бабам нравится.

Познакомились они лет пять назад под Новгородом. Вязенкин снимал фильмы о поисковых экспедициях. Одним из отрядов и руководил Макар Шамаев, бывший милицейский майор. Был он человеком неоднозначным, но рассказчиком оказался незаурядным — давал умные интервью. И рассуждал про войну со знанием дела. Так и сошлись по случаю. Макар вышел на пенсию из органов, стал зарабатывать кузнечным ремеслом. Заезжал Вязенкин к кузнецу, тот жил в том же дачном поселке, привозил из Москвы дорогой водки, слушал бесчисленные шамаевские истории.

Шамаев на русского не похож, — о боге вольно, не смиренно рассуждает, — будто с нерусской примесью кровь у Макара. Но в общении располагал к себе кузнец. Начнешь слушать Макара, и веришь каждому слову: даже если о чем врет Макар, кажется, что говорит он правду.

— Ты тут про крест все зудел. Мудак! Чего кому докажешь?

Вязенкин закраснелся — будто не по телефону говорит он с кузнецом, а вокруг на него смотрят коллеги и милая главный редактор.

— Да ладно, напомнил. Я ж с хорошими побуждениями.

Каким-то чудом все события недавних дней слились, спрессовались в одном часе его жизни. Он представлял, будто, начиная с Андрюхи Твердиевича, горничной в бикини и ликвидации, все остальные чудеса и беды произошли в один лишь час. Например, с одинадцати до двенадцати вчерашнего дня. Ну, или позавчерашнего. Воспоминания были так ярки, что он подумал — надо бы заметки сделать в блокноте. Но делать их не стал, а ухмыльнулся про себя — такое не забывается. И застыдился. Это надо же, угораздило его. Крест еще этот! Чего он говорил, кому звонил по пьяной лавочке? Кузнецу, чтоб выковал. Ладно. Макогонову. Не факт, но если и звонил, то Макогонов свое слово еще скажет. Капусте в Моздок. Отцу. Отец расплачивается за его лечение. Нужно будет в ближайшие дни отдать денег. Тут было обиднее всего — целые полкомандировки в трубу. Полмесяца трудов коту под хвост.

— Я заеду на днях, Макар?

— Все вы так. Как что, так Макар. А работать когда? Мне в три смены ковать. Теперь ты еще со своим крестом. «По Чечне пройду! Добро принесу людям!» А оно нужно твое добро людям? Ты спросил их? Ты по себе крест подбирай, по весу, чтоб не надорваться.

Макар никогда не скажет прямо. А всегда говорил витиевато. Оттого и считался в своем окружении человеком излишне мудреным, и все сказанное им имело тайный смысл и далеко идущие планы. Вязенкин закончил поскорее разговор с кузнецом и более потому поскорее, что ему ужасно было неловко и даже стыдно слушать о кресте. Он не успокаивался — напрягал память, пытаясь вспомнить, кому он еще рассказывал о своем желании стать мессией и юродивым.

Вадим Анатольевич Товарищ выглядел моложе своих лет: у него был проницательный взгляд голубых глаз, широкий без единой морщины лоб, прямой нос, подбородок с доброй ямочкой. Но ямочка на подбородке вводила собеседников в заблуждение. Товарищ были психиатр: он не мог быть добрым по своему определению, потому что по роду занятий ему приходилось иметь дело с самоей человеческой сущностью. Он не имел дела со здоровыми людьми.

«Мои пациенты — душевнобольные», — любил напоминать Товарищ.

Также еще Товарищ знал, что такое боль. Он очень хорошо разбирался в разновидностях боли: острой, тупой, колющей, ноющей, душевной и т. д. На книжной полке в его кабинете стояли брошюры с текущими напоминаниями и толстые научные труды. На корешке объемного издания отчетливо читалось: «Боль». На подоконнике стопками и также небрежно были разложены памятки о депрессии. Боль, предполагал Товарищ, станет в скором будущем темой его докторской диссертации.

Вадим Анатольевич Товарищ занимал место за своим столом в кабинете главного врача, напротив сидел немолодой мужчина с тревожным усталым взглядом. Отворилась дверь и в кабинет к «главному» втиснулась медсестра, с обидой положила на стол бумаги.

— Подпишите уже, Вадим Анатольевич. Пациентка ждет с утра.

Товарищ не обратил внимание на обиженную позу медсестры, но стал перелистывать бумаги. Вдруг усмехнулся. И прочитал отрывок вслух:

— «Под угрозой группового изнасилования я согласилась на введение героина внутривенно», — он поджал многозначительно губы. — Да-а… что только пациенты не придумают, чтобы избежать принудительного лечения. И, что самое интересное, ведь они в это искренне верят.

Товарищ мог показаться равнодушным к боли.

Но он не мог быть просто так равнодушным, от нечего делать — как будто случайный прохожий, — но он был врачом-психиатром. Товарищ имел право советовать и поучать — вроде учителя физики; он даже мог в исключительном случае поговорить на тему зависимости сопротивлений от напряжений и сил. Товарищ не рубил с плеча, но как всякий интеллигентный психиатр причинял боль словами.

Вполне возможно, Товарищ таким и показался посетителю, немолодому мужчине. Когда медсестра обиженно вышла, тот спросил:

— И что же нам делать?

Вадим Анатольевич подумал, что этот немолодой мужчина по профессии инженер или в крайнем случае специалист по газоэлектросварке. В психиатрии важно было с первых фраз задать правильный ритм и тон беседы.

— Понимаю, понимаю, для вас все, что произошло, — трагедия, боль. Впрочем, как и для всякого родителя, отца.

Товарищ временами размышлял о природе всякой боли: боль вызывала желание, боль наводила на мысли, боль порождала новую жизнь. И отбирала старую. «Боль и страх движут сознанием людей — их сущностями, страстями. Страсти же земные приводят к боли. Страх вызывает апатию, страх плодит сомнения, страх приносит боль. Может быть, боль есть сопротивление страху», — так думал Товарищ.

Но пора, пора было говорить и делать больно. Товарищ умел и любил делать больно. Сколько людей скажут ему за это умение «спасибо».

— Состояние, в котором пребывал и пребывает ваш сын, очень похоже на острое психотическое расстройство с элементами шизофрении. Не пугайтесь. У здоровых людей случаются приступы шизофрении, и, как показала практика, это не приводит к патологическим изменениям структуры мозга. Одним словом, ваш сын остался в разуме. Шизофреник не может жить в триадном мире. Человек не был шизофреником в классическом виде, но определенные симптомы в виде инверсии аффекта, неадекватного аффекта, когда человеку положено плакать, а он смеется, были. Возбуждение сменяется апатией и наоборот. Требуется длительное лечение в стационаре. Плохо, что он отказывается. Но в любом случае необходимо контролировать, чтобы человек, простите, ваш сын, принимал лекарства.

Товарищ размышлял о своей диссертации. И подумал о посетителе, немолодом мужчине с седыми висками: «Печалится». Немолодой мужчина печалился: в глазах его была тревога и боль. «Ему больно», — решил Товарищ. Могло бы показаться, что Товарищ черств. Но так не было. Товарищ просто много знал о боли и вел разговор по формулам боли — чтобы нарастало, а не резало неожиданно и насмерть. Нарастающую боль можно купировать потом, когда станет совсем критически. Печаль тоже порождает боль. Его диссертация… И тут же в самый неподходящий момент, когда в уме родилось что-то незначительное по объему, но важное по сути, Вадим Анатольевич будто услышал немой вопрос: «Я же не посылал его туда! Я же не виновен в том, что случилось с моим сыном! Тогда кто виноват?»

— Боль.

— Что вы имеете в виду?

— Посттравматическое стрессовое расстройство, которое возникает либо после острой психической травмы, либо после длительного воздействия психотравмирующей ситуации. Как следствие — навязчивые переживания: тревожные сны и воспоминания о боли. Да, боли. Плюс к этому появляются симптомы физических расстройств: желудочно-кишечного тракта, сердца. Суставы. То есть боль приходит после. Что я имею в виду?.. Очень, очень объяснимо происхождение данной конкретной в нашем случае боли. В момент стресса, всякий человек обычно ведет себя сообразно ситуации: убегает, спасается или же, наоборот, атакует и побеждает. Бывают разные случаи: паника на поле боя, медвежья болезнь — когда происходит неконтролируемое выделение кала. Объяснимо. Если организм не отреагирует на стрессовую ситуацию таким примитивным способом, то может пострадать главный орган — мозг. Организм защищает свой мозг — голову, чтобы не свихнуться прямо там, на поле боя.

За окном светило солнце. Лучи его проникали внутрь кабинета: широкие полосы добирались до белых стен и книжных стеллажей. Ярким пятном загорелся корешок на объемном издании «Боль»; белые стены, выкрашенные дневным светом, приняли желтоватый оттенок.

Товарищ зажмурился — луч ударил по глазам. Он встал и задернул штору.

— Это сфера деятельности военных психологов. Разработаны тесты. Существуют типы характеров. В данном случае нас интересуют два: сангвиник — быстрый и устойчивый, и холерик — быстрый и неустойчивый. В экстремальной критической ситуации оба ведут себя одинаково — сражаются и побеждают, как правило. Если это война. Мы ведь обсуждаем войну. Но потом у человека излишне эмоционального — холерика — развивается заболевание: неврозы, психопатии. Такие люди склонны к формированию алкогольной, наркотической зависимости, длительно текущих депрессий. Отчего это зависит? Трудно сказать. Возможно, как и развитие любых других заболеваний, от генетических особенностей человека. От особенностей его нервной системы.

Товарищ стал ходить по кабинету руки за спину и говорить — говорить, будто читал лекцию по физике о сопротивлении и силе тока. Солнце спряталось в облаках, свет в кабинете снова стал ровным — стены прямыми, полки с книгами без бликов и ярких пятен на корешках. Надпись «Боль» погасла, стала незаметной. Товарищ присел за письменный стол с бумагами.

— Шизофрения — это не наш случай. Бывают процессы в организме, которые радикально трансформируют характер человека. Мы не можем изменить окружающий мир, мы меняем свое отношению к миру. Это не ново. Однако резкое изменение характера, мировоззрения, образа жизни человека дает основание врачам предполагать, что имел место шизофренический приступ. После которого человек стал казаться окружающим другим, не таким, каким все привыкли его видеть. Был учителем физики, например, и вдруг все бросил и уехал на Камчатку, стал путешественником. Или стал писателем-юмористом. Это не дает повода обращаться к врачам. Провидение. Судьба. Рок. Эти понятия не из области психиатрии. По идее все можно предсказать и объяснить научно. Разработаны тесты. Конечно, таких людей нельзя отправлять в «горячие» точки. И уж если отправили — кто-то принял такое решение, и ваш сын оказался там, где не должен был оказаться, — не говорите ему, что вы не посылали его туда.

— Я не посылал его туда, — недружелюбно произнес отец Вязенкина.

Товарищ переложил листки бумаги из стопки в стопку. Что-то почеркал, открыл, закрыл папку. Вдруг задел локтем стакан с половинкой остывшего чая, но успел спохватиться и не уронить.

— Я объясню. Вполне возможно, что ваш сын изменится. Не могу сказать, когда это произойдет, в какой форме будет выражаться и произойдет ли вообще. И все же. Вам придется наблюдать за ним. Тем более что я выпишу препараты, которые он должен будет попринимать пару месяцев. Несильные антидепрессанты и витамины. Я думаю, он займется творчеством. Может так случиться, что его жизнь изменится кардинально — работа, образ жизни. Он бежит от проблем, прячется от них; он инфантилен в бытовом отношении, поэтому рвется туда, где все для него просто и понятно — на войну. Но не надо бояться того, что произойдет. Терапия творчеством не менее эффективна в таких случаях, а то и более: увеличиваются нейрональные связи. Белок. Ну и так далее. Все материально, как вы понимаете. И еще. Если бы ваш сын был солдатом, он не выжил бы на войне.

На четырнадцатый день, когда отец вышел из кабинета главврача психиатрии на «пятом километре», Вязенкин обрел долгожданную свободу.

На оставшиеся две недели отгулов Вязенкин переехал жить в деревню. Он облюбовал себе место на веранде. Стоял, облокотившись о широкие перила, и наблюдал, как на том берегу реки, по черной пахоте ползают трактора, похожие на школьные ластики.

Весна пришла ранняя.

Конец марта для Вязенкина выдался насыщенным впечатлениями. Вязенкин боролся с переживаниями и страхами, — он хватал лопату и шел копать: перекопал под яблонями и грушами; поднял целину у бани, где родители собрались высадить цветник. Баню он топил с чувством: ждал, когда загудит — потянет печной огонь за собой воздух и, насытившись кислородом, вдруг наберет силу. Он открывал тогда заслонку и запихивал много дров. Горело весело. Будто вместе с трескучими дровами сгорали в печи его прошлые страдания и горести.

Вязенкин учился мыслить. Мыслительный процесс вызывал боли в затылке, рвотные позывы. Вязенкин, чертыхаясь, шел окапывать малинник.

Жил он в доме один, родители уезжали на будни в город.

Макар Шамаев приезжал.

Поговорить им толком не удалось. Макар устанавливал кованые перила на крыльцо. Когда Макар работал, ни о чем другом больше думать не мог, так и говорил: «Помашешь молотком, вся дурь из головы вылетает».

Вязенкин как-то копал и перекапывал землю в малиннике, но вдруг выпрямил заломившую спину и, отбросив лопату, побежал к дому. Вбежал. Схватил ноутбук. Он нашел и открыл документ. Прочитал:

— «Буча».

Подкурил сигарету. Сломал. Подкурил другую. И не думая, не вникая в будущее, стал писать — застучал пальцами по клавиатуре:

«Броня у бэтера теплая. Случалось, коснешься железа рукою, отнимешь, а ладонь вся черная от пыли. Пыль эта, словно одежда — как пальтишко демисезонное. Дождь с неба прольется — голый станет бэтер, чистый до неприличия, беззащитный, будто солдат-первогодок в батальонной бане…»

И еще писал он — не отрываясь.

Макогонов, Твердиевич, Пест, Гога Мартыновский.

Откуда они знали?

Откуда они все знали, что надо делать, как жить, чтобы не сломаться? А может, он, Вязенкин, только сейчас и вступил на свой законный, верный, единственный путь. Тот путь, который ищут многие люди, и не всем случается найти. А он нашел. Он сумасшедший. Он заплатил по счету за каждый день, проведенный в психиатрической больнице на «пятом километре».

Он прочитал написанное.

Он не думал ни о содержании, ни о форме.

Это было начало. Дальше будет больно. Вязенкин ощущал боль — самое начало. Боль наступала по всем фронтам — и с тылов и с флангов. Отовсюду. Не было клочка памяти, где бы не было хоть мизерной, хоть ничтожнейшей боли. Боль станет мешать работать. Нужно перетерпеть — нужно придумать счастливую концовку. Тогда пройдет — отступит боль, тогда перегорит-перестрадается. Тогда ему легко будет вспомнить, каким копченым лещом обедал он, как мягко спалось прошлой ночью, как задорно щебетали воробьи-дураки над беседкой и коваными перильцами крыльца. Как ровно билось сердце после бани и как ему дышалось потом, как звенело его голое чистое тело на весеннем ветру.

И тогда голый очищенный он стал молиться Богу.

Вязенкин смотрел в небо и видел, как приближается вечер. Небо стало по краю фиолетовым, и мягкая ночная синь густела к востоку. Он повернулся к западу, где рыжели последние облака. И стал молиться.

— Господь, — сказал Вязенкин. Он не торопился молиться. — Господь, Христос! Дай мне силы, дай мне еще больших испытаний, но дай мне и силы. И я смогу.

И вдруг он подумал про Бучу, того самого Бучу — солдата с мутной зеленью в глазах. Он вспомнил его рассказ, как страшно умирал саперный старшина Костя Романченко. И он вспомнил фотографию, которая лежала теперь в его столе в квартире на Ботанической.

Среди других на фотографии был и погибший старшина.

Густела синь на востоке.

— Костян, ты там? Говорят, что на небе в самой верхотуре небесной живут порядочные люди.

Было тихо в мире. Трактора уползли с черных полей. На реке легкая рябь, местами крутятся водоворотики. Птица запоздалая полетела через реку к лесной чаще.

Было тихо.

Вязенкин не слышал голосов.

Но он подумал, что Костя его слышит. И еще подумалось, что вот был такой Костя Романченко, а теперь нет. И никто в мире не узнает, как он умер, как жил и кем был — что был правильным человеком и солдатом. Вместе с Костей умерли Реука, Ишеев, Светлана Пална, Ренат с Юлей и тетка Наталья. И других много. И всех он не помнил по именам, и многих не помнил также по фамилиям. А других забыл в лицо. И только стал кивать бы конфузливо, если б его спросили: а помнишь? Помню, помню, помню!

Вязенкин подумал и ощутил, что Бог дал ему силы, — но дал на дело, а не просто так, чтоб хвастаться перед остальными. Но про самое дело Бог не сказал и не намекнул. Вязенкин смотрел, смотрел в небо. Там был Бог. И Бог говорил. Но Бог был очень высоко над людьми и землей, и поэтому Вязенкин не услышал его слов, но понял каждое слово, как оно было произнесено. Он заплакал. И рассердился на себя: как будто снова случилась история с крестом и благими намерениями. Вязенкин прокашлялся и решил писать без благих намерений, а с умом.

Стемнело.

Вязенкин подумал, что скоро ему выходить на работу. Он звонил главному редактору, милая дама поинтересовалась его здоровьем.

Дни проходили один за другим.

Вязенкин писал и многое ему вспоминалось: он помнил события годовалой давности детально, и мог даже восстановить в памяти выражения лиц и интонации тех людей, что окружали его в те далекие уже дни. И смерть знакомых и близких уже не казалась ему такой ужасной, — и он стал писать о войне где-то даже с юмором. За неделю он написал двадцать страниц, за вторую неделю еще десять.

Звонила жена.

Отец говорил об ответственности и роли мужчины.

Приезжал Макар Шамаев получить расчет за кованые перила, как-то быстро все произошло, поговорить не успели.

Через два дня Вязенкин уехал из деревни, забрав с собою первые тридцать страниц «Бучи».

Жена приготовила курицу в ананасах. Он вкусно поел. И они любили друг друга. Он спал и не видел снов. Проснулся утром, задремал и сразу привиделся ему тот берег реки. На берегу, бросив плуги в реку, стояли трактора. Низко над водой летел большой вертолете Ми-26. Ластики-трактора медленно сползали задним ходом в тихую воду. Закружился водоворот, затягивая вертолет и трактора. Из трактора выскочил водитель, а из вертолета обгоревший летчик. И оба закричали, что уже время, время, время…

Вязенкин проснулся.

— Дорогой, сколько время?

Он взглянул на часы.

Он завел будильник на восемь, но было еще семь.

— Еще рано.

В восемь Вязенкин поцеловал жену в лоб.

— Восемь.

Она недовольно наморщила лобик.

— Снова на свою работу? Ты обещал мне.

— Да, я обещал тебе.

— Что ты обещал, помнишь?

— Что больше не поеду.

— Куда?

— Туда. Обещаю. Мне пора, дорогая.

* * *

Дорога до телецентра занимала полтора часа. Вязенкин ехал в метро, потом на маршрутке. И что-то волновало, беспокоило, даже пугало его. Люди. Они не пугали, но будто напрягали. Он бодрым шагом шел от маршрутки к телецентру, поднимался в лифте на свой этаж, здоровался на ходу с редакторами и продюсерами. Ему кивали, улыбались, говорили: «Привет, привет». Он делал вид, что бодр и активен; он шел от лифта по коридору к комнате, где было его рабочее место. Сегодня он дежурный корреспондент: он будет снимать интервью с депутатом фракции или отправится на место падения вертолета, или улетит прямо так, в чем пришел, в далекие Саяны или глухую Хакасию, если там завалит шахтеров, разобьется губернатор или зэки на зоне объявят голодовку.

К полудню стали подходить другие корреспонденты. Пили кофе. Его не спрашивали, как дела и как здоровье, но говорили привет, привет. Новости — это скоростной поезд, — события вчерашнего дня не интересны публике.

Сегодня была середина весны.

Вязенкин стал искать в Интернете — ничего интересного. Скучно. Собрались в кабинете у главного редактора, милой — очень милой дамы. Она выглядела эффектно. Она была очень милой в этот день и говорила, что теперь каждый корреспондент должен искать темы. Когда она посмотрела на Вязенкина, то Вязенкин пообещал, что он найдет темы. Мысленно пообещал. Но ему показалось, что главный редактор поверила ему. Когда расходились, она спросила: «Милый Гриша, вы оправились? Да-да, они конечно же негодяи. Вы молодец». Вязенкину захотелось обнять и расцеловать ее, такую милую и высокообразованную. Она улыбнулась ему: «Пока, пока. Я надеюсь на вас, милый Гриша».

Он мчался в свою комнату на свое рабочее место.

Машинально стал искать темы о Чечне. Полистал. Что же интересного? Там взорвали, там убили. Не то, не то! Вырезали семью учителя. Снова не то. Постановили выделить средства на восстановление. Бред! «Массовые зачистки вызывают негодование у местных жителей, республиканских властей и международных наблюдателей». Хм… В одной из газетных статей он нашел интересный материал, интервью с главой Чечни. Статья о диктатуре. Вязенкин просмотрел наискоски, нашел нужное и, выделив, распечатал:

«Если бы диктатором в Чечне был я, „зачисток“ бы не делал. Ни к одному населенному пункту не подтягивал бы бронетехнику. О том же, кто бандит, тихо собирал информацию, и ночью, в два-три часа, приходил к ним в дома и здоровался за руку: „Саллам аллейкум!“ И после такого визита этот бандит никогда бы нигде не появлялся больше. Три — пять подобных мероприятий — и все бы все поняли. Ведь именно так было, когда НКВД работало: тук-тук-тук — и не вернулся… Люди это знали и боялись. Время было такое, иначе не было бы порядка».

Он пока не знал, к чему этот текст. Автор интервью с уважаемым главой — известная скандальная журналистка. Тема не нова. Он пока не понимал, в чем интрига, но пытливо искал разгадку. Настроение улучшалось — он почувствовал приближение дальней дороги.

В комнате корреспондентов всегда был включен телевизор.

Шли «Настоящие» новости.

Переключил.

Пошли новости Госканала. Вязенкин стал смотреть.

Первым номером, как обычно, Чечня. Он узнал голос Лешки Дудникова. «Лешка Дудников смелый парень», — подумал Вязенкин. Он так думал про всех коллег, работающих в горячих точках. Репортаж шел из Чернокозовского следственного изолятора. Вязенкин бывал раньше там, поэтому смотрел с интересом. Выстроенные в ряд подследственные с мрачными лицами и коротко стриженными бородами давали интервью. Камера скользит по лицам. Один сказал, что его арестовали в середине марта во время спецоперации. Он состоял в отряде известного полевого командира. Был бой у села на берегу реки Аргун. Их осталось восемь. Они благоразумно решили сдаться на милость федеральной власти. Теперь они ждут суда и надеются на смягчающие обстоятельства. Они стали боевикам по ошибке: их заставили, они осознали и просят о снисхождении — ведь у каждого семья.

Тема была очевидной — новый тип спецопераций в Чечне. Нет массовым, да точечным зачисткам. Да здравствует НКВД! Милая дама, главный редактор, подписала командировочные удостоверения ему и оператору Пестикову.

Перед отъездом Вязенкин поссорился с женой.

Стояла теплая погода. Вязенкин добрался до деревни. Долго стучал в кованые ворота шамаевского дома. Лаял кобель во дворе. Шамаев, как обычно, встретил недобрым взглядом на выпачканном лице.

— Я сегодня у горна в три смены. А они ходят.

Так — сурово — было принято у Шамаева встречать гостей. Вязенкин любил Макара, с ним было спокойно. Шамай будто был выкован из железа. Они обнялись. Двор просторный у Шамая, под ногами вьется добрый спаниель. Хорошо у Шамая во дворе: яблони в цвету, кролики. Церкви по всем четырем сторонам света и купола. Благолепно. Молот стучит в кузне.

Вязенкин выкладывает на стол продукты и водку.

Шамай любит вкусно поесть.

Выпили.

— Крест.

— Макар!

— Да ладно… На солдатском кладбище один мужик поставил крест. Год воровал цемент со строек — возил в хозяйственной сумке, кое-как построил. Мы перед Девятым мая волокли крест на себе, на горбу. Установили. А через год приехали, а крест местная администрация демонтировала. Сказали, что будет теперь вид на кладбище по утвержденному проекту, потому что кладбище переходит в ведение властей. Помнишь, эту жирную тетку с администрации? Ты с ней тогда все шуры-муры заигрывал.

— Глупости, я не заигрывал, налаживал контакт.

— Наладил? А мужик после помер. И крест повалили. А где тогда был Бог?

У Шамая нередко происходил с Богом конфликт. Он его раздувал. На церквях звонили в колокола. Молот стучал в кузне. Спаниель брехал у ворот.

— Батюшка, говорю, вы меня просите церковную ограду перековать и платить не хотите. А скажите, батюшка, вы ведь третью машину меняете в этом году. Он мне с упреком — что я в чужой карман смотрю, что это не его забота, а Богова. А я ему, тогда, батюшка, или платите, или сами куйте. А ты, добро-о людям!.. крест пронесу… Кому, пидорам этим?..

Частыми гостями у Макара Шамаева были сосед-хирург и малограмотный здоровяк участковый по прозвищу Ушастый. Хирург имел нюх на выпивку. Они с Макаром раньше крепко дружили, — женился хирург и стал думать о семье. Макар так и остался бобылем. Ушастый был добрым малым — с Макаром вел споры о Боге. В некоторых местах спора Вязенкин представлял, что Ушастый замахнется и стукнет Шамая за Бога по голове. Шамай ругался страшно и сверкал единственным нерусским глазом. Ушастый очень уважал кузнеца и бить конечно же не собирался и даже не имел права так поступать как гость.

На этот раз пришли оба, расселись, стали выпивать и спорить.

— Нет Христа! — кричал Шамай. — Евреи вам придумали, и вы радуетесь, а чтоб своей башкой подумать, вы не хотите. А Бог один. Бог и есть космос.

Ушастый в такие моменты ухмылялся и выпивал с Шамаем не чокаясь. А хирург крестился, произнося самые важные слова молитв.

— Господь тебя простит, он милосерден. Надо всегда просить у Господа, и он даст.

Но Шамая не так было просто сбить молитвой. Он кричал, что верить он верит, но не в вашего еврейского бога, а в тех, которые были до него.

Вязенкину стало интересно на этом месте. Он не пил со всеми — употреблял же таблетки, а потому споры воспринимал отчетливо, не теряя окончаний и разных важных, но малозаметных спьяну деталей. Вязенкину всегда казалось, что Макар Шамаев богобоязненен и верит в сверхъестественное. Шамай страшно вращал глазом и говорил о своих видениях так, чтобы и не засомневался бы никто из слушателей:

— И раз мне случилось копать солдата. Копаю. На солдате выросла береза. Достаю кости и вдруг вижу, что я в сорок втором году: вокруг все грохочет, стреляют пулеметчики, самолеты и так далее. Война. Я не шелохнусь. И вдруг медсестра бежит и упала сразу убитая, а левее двое солдат упали. И все стихло. А потом мы нашли медсестру с сумкой и двух солдат в обнимку под березой. Это как?

— Это Господь указал тебе, — блаженно, пьяненько моргая, вещает хирург. — Давайте я вам прочту стихи. «Встает стеной Валдайский лес, и тени умерших солдат на поле боя в час рассвета… Мы милосердием богаты, две тыщи лет храним в сердцах…»

Шамай встает и уходит. Он не любит стихов хирурга. Шамай сам талантлив и может покритиковать. Вязенкин всегда хвалился: «У меня есть друг, таких один на миллион. Кузнец. Может что хочешь выковать».

Ушастый с Шамаем иногда говорят о делах. Они клады ищут. Вязенкину про клад слушать неинтересно. Ушастый договаривается с Шамаем, что поедут копать старый колодец. Шамай учил Ушастого:

— Дурак, тебе ментовская зарплата дана, чтобы ты с голоду не подох. Еще тебе даны пистолет и власть. Думай головой, как жить.

Вязенкин предполагал, что Ушастый имеет какой-то законный способ прокормить семью. Плохого об Ушастом и Шамае подумать Вязенкин не мог. Шамай прослужил семнадцать лет в органах, вышел на пенсию, но слыл среди братвы честным ментом.

Вязенкину хотелось поговорить о своих командировках, пересчитать, сколько их было, помянуть третьим тостом погибших. Но у Шамая третий пили, как обычно, среди невоевавших. Вязенкин думал, что пусть — чего людям морочить голову этой войной.

Народ за третьей рюмкой ожесточенно спорил о Боге.

— Нет Бога.

— Есть.

Вязенкин тогда задумался, что надо принять таблеток, что необходимо позвонить молодой жене, родителям и дочери. И еще задумался, что, может, правда, Бога нет, раз так ожесточенно спорят об этом. Или есть, но не такой, а другой — не как с иконы: еще же есть мусульмане, иудеи и буддисты, и множество разных религиозных сект.

Но Шамай пошел дальше, он заявил:

— А я раскрестился!

Хирург читал молитву. Ушастый ухмылялся.

— Как это? — спросил Вязенкин.

— По телефону. Позвонил одному знакомому монаху и сказал, что разуверился. Он меня и раскрестил.

— Кто же ты теперь?

— Язычник, как мои предки, — гордо рявкнул Шамай, глаз его сверкал.

Хирург закончил «Отче наш». Опрокинул рюмочку.

— И кто твой Бог теперь? — спросил Ушастый.

— У язычников много Богов. А ваш Иисус, один, что ли, на все христианство? А ты в церкви давно был? Сколько икон? Много. И на каждой Бог. Кому молиться? В язычестве все понятно. Есть всевеликий объединяющий Оум. Есть Перун и Лада. Наши предки были гордыми людьми, они не валялись в пыли перед иконами, а пели гимны своим Богам. Кому вы молитесь — мертвому Богу? Причащаетесь? Кровь пьете и тело едите. Язычники! Человеческие жертвоприношения! А это как — поедать своего Бога? Язычники были чисты душой и телом. И молились матери-природе, солнцу и земле, и были от того сильны духом.

Речь Шамая была сдобрена крепкими словами, суть и острие которых было направлено в сторону слабохарактерных христиан, но больше для связки — в виде неопределенных русских артиклей. «Иисус, — сказал в конце Шамай, — это солнце, от которого и жизнь идет на земле. А Библия — книга по астрологии».

— Макар, а почему бы тебе не стать теологом? — спросил Вязенкин, но спросил будто со злостью — хотел скрыть, но не получилось до конца.

Шамай заметил издевку.

— Крест.

— Макар!

— Вам что говорят, вы все верите. Коммунисты вам одно, христиане туда же. А чтобы своей башкой подумать, вы не в состоянии. Крест.

Вязенкину становились разговоры в тягость, но не верить Шамаю не мог он, точнее, не видел преград, чтобы не верить, ведь Шамай был его другом и желал ему добра.

— Темные вы, — подытоживал кузнец.

Сильный человек кузнец Макар Шамаев. Вязенкину нужнее теперь сильный, чтобы опереться — не надолго, на время, пока употребляет он таблетки. Ведь с каждым может случиться, что оступится человек на жизненном пути, — тут каждый станет искать плечо, чтобы опереться. Шамай богохульствовал. Вязенкин переживал. Он дождался момента, когда народ стал выпивать активно, и уставился в небо. Там, в верхотуре небесной, был Иисус Христос. Смотрит Вязенкин, как Шамай взял нож, режет мясо и хлеб. А с ножа капает красное на стол и застывает вязким пахучим — переспелыми виноградинами, вишнями раздавленными. «Так и случаются войны, — подумал Вязенкин. — А от чего же еще — не от дурных же примет?»

Вязенкин вышел во двор. Закаты рыжеют за рекой. Над церквями вороны ходят кругами, но не садятся, а, раскаркавшись голодно, остервенело, прячутся в высоких тополях. Под ногами кролики скачут. Хирург просит у Шамая пару кроликов, чтобы на Пасху зарезать. Ушастый шепчет что-то хитро Шамаю на ухо. Скоро уходит.

«Наверное, про клады шепчет», — подумал Вязенкин.

Пьяненько подшептывая молитвы, ушел и хирург. Вязенкин тоже собрался ехать.

Шамай вдруг грохнул кулаком по столу, посыпались вилки, посуда:

— Ушастый неделю назад поймал насильника. — И вдруг, будто с ума сошел, спрашивает Вязенкина: — Если б я твою дочь трахнул, ты б чего сделал?

Вязенкина передернуло, он по груди рукой провел, задышал жадно.

— Ты чего несешь?! — сжались кулаки, кровь ударила в висках. — С ума сошел, чего говоришь?

— Или ты мою? — хрипит Шамай.

«Перебрал», — подумал Вязенкин и собрался уже вставать из-за стола и прощаться с несносным кузнецом. Но Шамая прет на всю катушку:

— Ушастый педофила сдал операм, а те его подсунули в камеру к блатным. А я Ушастому сказал, что мягко поступили с таким. Мы одного такого педрилу ловили всем отделом две недели. Поймали и яйца защемили дверью. А ты б чего сделал за дочку свою?..

— Макар, не трогай мою дочь. Дурные у тебя примеры.

— А-а, зацепило! Я образно, чтоб понятней было. Убил бы?

— Чего ж хорошего убивать?

— Тварь надо давить без жалости.

Шамай, когда переберет, начинает кричать, размахивать руками и может сбросить пепельницу, полную окурков на пол, и растоптать все окурки.

— На Руси раньше, до вашего христианства, были справедливые языческие законы: если в какой семье заводилась такая тварь, то убивали и тварь, и весь род искореняли до седьмого колена. Чтобы не распространялся гнилой этот ген на другие семьи и поколения. Понял? Гнилой порченый ген! Жестоко? Но зато какими были наши предки? Дубы, скалы! А вы со своими двумя тысячами лет милосердия до чего довели народ? Чечня вон твоя…

— Чечня не моя. При чем здесь милосердие? — Вязенкин зол и не скрывает этого уже.

Он сухо распрощался с Шамаем. А тот будто вину почувствовал, отворачивался и слезилось у него в кривом глазу.

Когда Вязенкин мчался домой по шоссе, уже проросло в нем крепким ростком что-то новое — то что от рождения было у Макара Шамаева и подполковника Макогонова.

Надоело мириться с женой, отключил звук на телефоне. Ночевал у себя на Ботанической. Жена все рыдала и звонила ему с юго-востока — телефон истошно вибрировал. Он игнорировал эту вибрацию до середины ночи — размышлял о порченых генах и крайней форме шамаевской образности. Где-то в парке бродила собака без верхней челюсти. Утром пришла за ним машина, чтобы везти в аэропорт.

* * *

Пестиков — добрый старый друг. Он сидит рядом, откинувшись в кресле самолета, и от него пахнет коньяком. Вязенкин глянул в иллюминатор. Земля была похожа на карту-«двухсотку». Самолет начал снижаться. И земля стала картой-«полтинником». Скоро он рассмотрел горы. Горы — горбы земли. По земле ездили машины, и можно было уже различить на земле людей — пешеходов. Самолет садился в Минеральных Водах. Сошли на землю, Вязенкин спросил:

— Пест, ты помнишь те трупы?

— Ну.

— Госканал показал тех боевиков, восьмерых.

— Ну.

— Не ну. Я думаю, если те живы, то откуда взялись обгорелые тушки?

— Гриня, тебе не пофиг?

— В принципе да.

Встречал Капуста. Они погрузились в «Ниву». Пестиков устроился с пивом на заднем сиденье. Поехали. Вязенкин глядел в окно и старался не думать о жене. Думалось о тех обгорелых тушках. Еще же о Твердиевиче, Макогонове, Премьере Чечни, статье об НКВД, боевых деньгах за две недели предстоящей командировки. Шамай… Вязенкин тяжело вздохнул, уставился в окно. Сзади довольно сопел-похрюкивал Пестиков.

— Пест не хрюкай, еп.

— Гри-иня.

Они ехали в Грозный снимать специальный репортаж о так называемых «точечных зачистках», спецмероприятиях, пришедших на смену «массовым зачисткам». Мировой правозащитный фронт под патронажем великих гуманитарных держав Запада торжествовал победу — беззакония и мародерство в Чечне пошли на убыль.

Раньше приходилось терять целый день: ночевать в Моздоке и ждать большого вертолета на заваленной мусором взлетке аэродрома. Теперь стало проще — контртеррористическая операция выдавливала остатки банд из сел и городов. Боевики уходили в горы. Покружив по серпантину, «Нива» спустилась в долину. За Горагорским их остановили на блокпосту. Проверили документы.

— Дик ду, — сказал молодой чеченец.

— Адикьоль. До свидания, — сказал Вязенкин.

Капуста погнал прямиком в Грозный, не притормаживая на крутых поворотах, но сбавлял скорость в населенных пунктах. Дети им махали вслед, женщины долго смотрели из-под козырьков ладоней. В апреле чеченская равнина уже зелена. Наступающая жизнь радует глаз С обеих сторон Старопромысловского шоссе все те же знакомые до боли руины. Въехали в Грозный. По обочинам кресты. Где-то здесь подорвали софринцев, там ментов со Старых Промыслов. Здесь расстреляли эфесбешную «буханку». Проехали Грозэнерго. Поворот к комендатуре. Тут убили Светлану Палну, Рената и Юлю. У вагончиков-кафе военные курят, переминаются с ноги на ногу. Черноглазая Малика улыбается и качает головой.

Их встретил добряк Ордынцев.

Пестиков кричал, что его родина Чечня. Они пили коньяк и вместе кричали, что их «Независимая» компания самая настоящая независимая.

— Гриня, пиши! Американцы за такое большие деньги платят, — вопил Пестиков.

Вязенкин добрался до кровати. Улегся и закрыл глаза. Он дома. Он строил планы. Думал, что ближе к вечеру пойдет в комендатуру и встретит старых знакомых. Макогонов. Хороший он мужик. Буча… Может, и Буча здесь и Савва-калмык. Ленинская разведка — Тимоха, Паша Аликбаров, Вова Мельник. Ленинские саперы после гибели Кости Романченко сменились почти все, сменился и взводный Каргулов с майором Полежаевым.

Вязенкин задремал. Не слышал, как в вагончик ввалился Пестиков — как был в одежде и ботинках, завалился спать.

Вязенкин отвернулся к стене.

Тихо.

На столе магнитофон. Кассета с «Отелем „Калифорния“» потерялась.

Далеко в городе застреляли очередями, одиночными и снова очередями.

Взорвалось. Взорвалось еще. Стекла звякнули в вагоне.

На желтой стене висит календарь за март — горничная с головой Пестикова и розовое с кружевами. Кресты в квадратиках. Портрет сапера, и подпись с датой смерти.

Полезно писать от руки. От руки получается быстрее — так, что мысли не убегают, а остаются собранными и формируются далее в глубокомыслие.

«Дневники пишутся от руки, перьевой ручкой на разлинованной странице», — размышлял Вязенкин по утрам. Рано-рано, когда еще солнце не показалось из-за синих гор, тогда и садился он писать. Умное и справедливое всегда писалось ему тихим утром.

«На войне человек становится философом. Философия — это стремление к познанию жизни. Нет, зачеркну „жизни“. Смерти! Конечно. Война же есть кратчайший и вернейший путь для такого познания.

История с обгорелыми тушками подошла к концу. Много было и других историй, и они случались параллельно. Я не забыл. Приберегу те истории для долгих вечеров.

Ну, во-первых, были нелады с диалогами. Вот, к примеру, я, как планировал, отправился с разведкой в город. Эти точечные зачистки — кто про них расскажет. Лучше самому раз увидеть. Лодочник, водитель на „бардаке“, ездит без огней ночью по Грозному. Макогонов командует на выезде. С нами народу человек тридцать. Все в масках. Злые. Мы едем брать подрывника по наводке информатора. Подрывник — мальчишка совсем, ему чуть только исполнилось семнадцать лет. Его, конечно, били. И там в его доме я увидел молодую женщину, тоже почти девочку — ей было не больше пятнадцати. Она прижимала к груди младенца и просила пощадить ее мужа ради ребенка. Тут у меня и возникли нелады с диалогами. Конечно же ей ответили страшно грубо и хотели ударить, но не ударили, а только обматерили. Зубами еще страшно скрежетали. Особенно Тимоха. Особенно калмык Савва. Как мне было потом писать диалоги, если все нецензурно?.. Солдаты нашли тетрадку у этого подрывника, а в тетрадке он записывал факты подрывов солдат. И много было записано дней, когда погибали саперы из Ленинской комендатуры, товарищи Бучи, Петюни Рейхнера и одноногого Сашки. И еще он писал, что ему доставляет удовольствие смотреть, как взрываются солдаты на фугасах, как они корчатся и умирают, что он получает от этого адреналиновую подпитку. Скоро я уехал и не узнал, что с ним потом сделали. Вот такие нелады с диалогами. Мне хотелось показать, как было на самом деле. Ха-ха! Так я постигал тонкости военной литературы.

После отвратительной сцены ликвидации духа-афганца наши отношения с Макогоновым и разведкой стали более доверительными. Мне это льстило. Но никогда после я не испытывал таких чувств, как тогда — первый раз. Больше при мне не убивали. И никто из разведчиков не предлагал мне застрелить пленного — ну, может быть, чтобы я доказал этим свою твердую позицию. Никто не позволял себе напомнить мне об этом — что я тоже теперь с ними, как бы соучастник или в одной команде. Да и между собой, думаю, редко вспоминали солдаты отвратительные сцены ликвидаций.

Из психбольницы я вышел совершенно здоровым. Но никому не рассказывал, как я летал над фонарем, потому что, кто же поверит, что можно так запросто остановить солнце. Отец мне передал слова психиатра Товарища. Смешная у него фамилия. Он все время уточнял, что все кто к нему попадают — это душевнобольные. Бывает, что и здоровые попадают, но в критических пограничных состояниях. Посттравматический стрессовый синдром, которым я перестрадал, — прерогатива военных психологов. Нельзя, чтобы о моих душевных травмах узнала наша главный редактор, очень милая и милая дама. Ей будет неприятно знать, что я слабовольный и подвержен стрессовым синдромам. Стараюсь писать обтекаемыми образами: потом когда-нибудь я разберусь — и напишу о себе умно и критически.

С характерами, конечно, я не разобрался до конца. Твердиевич — герой сложный, но не отрицательный. А вот характер Макогонова ясен, мне кажется, абсолютно. Я ему симпатизирую, как герою, и его образ вполне героичен в моем описании. Но какими были на самом деле прототипы моих героев? Этого я сказать не могу, потому что еще лет пятьдесят не имею права описывать то, что я видел. Остается философствовать о жизни и смерти. Макогонов мне сказал, что ему нет времени разбираться в моих философиях, что военные занимаются делом — вычищают из города всякую бандитскую нечисть. Мне тогда захотелось высокопарно порассуждать с подполковником о божественной доброте и человеческом милосердии.

Я стал спорить с ним.

Начал с того, что жизнь — это энциклопедия боли. Суть боли кто бы мог понять? Например, Савва-калмык или Паша Аликбаров, или одноногий Сашка. Или даже Товарищ. Товарищ так всматривался мне в глаза, будто хотел просверлить насквозь, чтобы боль вытекла из меня вместе с гноем и кровью. Еще о боли знал тот мальчик, чья жена прижимала ребенка к голой груди и животу — мальчик-подрывник, который разглядывал всегда в бинокль боль. Он знал, когда солдату больнее — когда только подорвался или через несколько секунд, когда кишки вываливаются и дымятся, когда черная лужа вытекает на асфальт изо рта и оторванного полового члена. И потом он узнал настоящую боль, когда его ликвидировали, мстя за саперов, разорванных в клочья. Его боль была ужасней самого понятия боль, — в книге Товарища не было таких заголовков и таких строк, чтобы описать эту боль. Жена чеченского мальчика-подрывника тоже знает немного о боли, — она в муках рожала своего чистого младенца.

А жаль, что мне ни разу не предлагали убить пленного: я бы встал перед ним и навел бы пистолет.

Иногда мне тоже хочется убить.

Когда придет время и я стану наконец честным солдатом, то я, если меня не убьют в первом моем бою, обязательно дождусь второго боя и возьму в плен врага. И убивать его буду с чистой совестью. Интересно, что является высшей гуманностью на войне — убить пленника или помиловать?

С крестом у меня вышли полные нестыковки. Макогонов мне удивленно заметил: „Ты что, брат, тебя бы хлопнули с твоим крестом и паспорта не спросили бы“. Мне стало стыдно, и я потрогал нательный крестик под рубахой на груди. Даже было теперь стыдней, чем, когда меня отчитывал Макар Шамаев.

А ведь прав был Макар… Первые сомнения закрались ко мне еще там — во дворе кузнеца, когда бегали меж ног одичавшие кролики, стучал молот в кузне и звонили с колоколен. Хотел с Макогоновым поделиться, но почему-то подумал, что подполковник необъективно воспримет мои сомнения насчет Христовой веры. То есть я, как журналист и естествоиспытатель, хотел бы поспорить, а он, как истинный христианин, стал бы меня жалеть. А может, и рассвирипел бы.

Но больше меня пугало, что я по утрам больше не читал молитвы. Мне было невмоготу теперь произносить: „…И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем…“ Сомнения терзали меня. Я извинился за крест. Макогонов сказал, что нечего извиняться — здесь одним добром ничего не изменишь. И я возмутился на этом месте: „Доброта спасет мир!“ Макогонов сказал, что, во-первых, не доброта, а красота. И что я должен определиться, на чьей я стороне, в конце концов. Тут я примолк и задумался: я гордился тем, что мы, журналисты, как бы всегда посредине. Мне в тот момент показалось, что другого мнения по этому поводу быть и не может. Но Макогонову я не стал противоречить, но и не согласился с ним явно и открыто.

Мы вспомнили историю, когда Макогонов был ранен под Катыр-Юртом. Я сказал, что вроде слышал уже эту историю. Макогонов удивленно на меня глянул:

— От кого?

— От Бучи, — ответил я.

Сапер Буча к этому времени, как мы сошлись тесно с Макогоновым, уже уволился и уехал на родину в Волгоград. Выяснить детали мы теперь не могли. Я хотел сначала, но не стал рассказывать Макогонову про Сашку. Я не помню, чем закончился наш с Макогоновым разговор — под утро опять надышались газом из печки…»

Командировка прошла удачно, сняли много, что задумывали: снимали ночью и даже снимали на боевых выездах. Не выпивая по вечерам, Вязенкин чувствовал себя уверенней в беседах с Макогоновым. Беседы приносили пользу. Теорию Макара Шамаева о язычестве и христианстве Вязенкин вслух не излагал.

Пришло время, нужно было возвращаться в Москву, чтобы готовить отснятый материал к очередному выпуску новостей. Они прощались с Макогоновым как добрые друзья, или только казалось так Вязенкину. Вязенкин пообещал, что станет теперь писать обо всем, что он видел и узнал. Но о чем-то писать он не станет, потому что о таком нельзя писать даже спустя, наверное, две тысячи лет.

Макогонов согласился и пожелал, чтобы получилось написать правдиво.

Неожиданно перед самым расставанием Макогонов попросил Вязенкина подождать, вернулся к себе и вышел скоро. Протягивает тетрадку зеленую в клетку.

— На, пригодится. Там нет ни имен, ни фамилий. Пишешь, ну и пиши. Тебе все равно никто не поверит, что офицер военной разведки станет вести дневник.

* * *

В конце весны две тысячи второго Вязенкин познакомился с Доктором.

— Только страх может остановить желание, — говорил Доктор.

Доктор монотонен, как полет из Пятигорска в Москву и ожидание стеклянных дверей аэропорта. Вязенкин видит в стеклянных дверях отражение толпы.

Доктор выглядит усталым.

— И на сколько, доктор?

— Через восемь месяцев препарат растворится в тканях твоего организма.

Вязенкин лежит на кровати сына Доктора. Доктор вынул иглу, перетянул место укола на вене бинтом.

— Скажите, Доктор, а есть такой препарат, который растворяет одну часть памяти и концентрирует другую, чтобы вспомнились отчетливо важные детали?

— Не знаю.

— Вы, как психолог…

— Ни в коем случае, я нарколог. Психологи имеют дело со здоровыми людьми, я же с больными. Алкоголь — яд вдвойне для тех, кто страдает памятью.

— Я болен?

— Только страх может остановить желание.

— Доктор, скажите, у меня тоже синдром Корсакова, как у Сашки?

Вязенкин вышел на улицу.

Пахло летом: маслянисто тополем, душисто сиренью и отовсюду бензином. Вдруг он понял, что мучило его. Он набрал номер.

— Макар, это я. Макар, скажи, если на Руси две тысячи лет молятся Христу, значит, за две тысячи лет милосердия мы стали другими — беспомощными, слабыми духом? Среди нас живут как ни в чем не бывало маньяки и предатели. Мы позволяем негодяям править нами. Что с нами стало за две тысячи лет милосердия — мы теряем кровь, мы вымираем? И во всем виноват Христос?

— Д-да! — будто молотом по наковальне.

— Этого не может быть!

— Да.

Эпилог

Вязенкин помирился с женой. Он часто созванивается с родителями и дочерью. Его репортаж о «точечных зачистках» вышел в вечернем эфире первым номером. Ему повысили зарплату и дали две недели отгулов.

Он продолжал ездить в Чечню.

Подполковник Макогонов за проведенную в начале марта операцию, в ходе которой был уничтожен известный полевой командир, обезврежена банда, был удостоен второго «Креста за Мужество».

Андрей Андреевич Твердиевич, начальник правительственной пресс-службы, уехал в отпуск. В скором времени в правительство Чечни был назначен новый Премьер.

Контрразведчики Иванов и Сергеев возвращались как-то из района. По дороге у их машины лопнул баллон. Пока меняли колесо, на них устроили засаду на окраине села. Водитель и майор Сергеев успели выпрыгнуть. Иванов погиб на месте. Водитель не успел добежать до обочины, упал с пулей между лопаток. Майору ничего не оставалось делать, как пробираться к селу. Он ворвался в первый попавшийся дом и взял в заложники женщину с ребенком. Село было большое. В селе была военная комендатура. Майор приказал хозяину идти и позвать федералов, что стояли в селе. Хозяин привел федералов. Майор Сергеев спасся, женщина с ребенком не пострадали.

Через два года после описанных событий в Москве при выходе из ресторана выстрелами в голову будет убит высокий чиновник, «министр с пузцом» из правительства Чечни. В марте две тысячи второго он занимал высокий пост; говорили, что министр даже принял ислам, был большим другом главы республики. Еще говорили, что покойный министр курировал республиканский бюджет. Ходили дурные слухи, что республиканский бюджет две тысячи второго пропал бесследно.

Летом две тысячи второго телекомпания, на которую трудился Гога Мартыновский, была закрыта по причине долгов. Гога Мартыновский не попал в пресс-секретари футбольного клуба «Зенит». Он нашел другую работу по профилю. Но в Чечню, как и обещал, больше не ездил.

«Независимая-Настоящая» телекомпания снова поменяла имидж и телеведущих; новости стали начинаться с событий государственной важности.

Оператор Пестиков продолжал выплачивать кредит.

Москва, Коломна, Белые Колодези октябрь 2007 — март 2008 г.

Content

Вячеслав Немышев
Буча
Синдром Корсакова

Буча Книга первая

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава Четвертая

Глава пятая

Вместо эпилога

Синдром Корсакова Психиатрическая трагедия Книга вторая

Часть первая. Про то, как бывает опасно вглядываться в детали

Часть вторая. Для драматурга важна сущность

Часть третья. Две тысячи лет милосердия

Эпилог