Мишель Бюсси

Ты никогда не исчезнешь

Txoria txori[1]

Если бы я подрезала ему крылья,

Он был бы моим

И не улетел бы.

Да, но тогда…

Он уже не был бы птицей,

А я любила птицу.

Баскское стихотворение

Профессор Ян Стивенсон из Сент-Эндрюсского университета изучил тысячи собранных по всему миру свидетельств детей, уверяющих, будто они помнят свои прежние воплощения. Построенная им «модель Стивенсона» основана на удивительном сходстве изученных свидетельств: дети очень редко, менее чем в 5 % случаев, говорят, что были другого пола; воспоминаниями о прежней жизни начинают делиться с двух лет и прекращают, как правило, к десяти годам; от прошлого воплощения, которое чаще всего заканчивается насильственной и ранней смертью, нередко остаются физические, соматические и психические аномалии: шрамы, родимые пятна, фобии или необъяснимые таланты.

— Это все всерьез, не треп? Этот Стивенсон, он в самом деле профессор? У него есть лаборатория? Ему можно верить?

— Что значит — можно ли ему верить?

— Ну, верить его рассказам. Эти свидетельства правдивы или нет?

— А как, по-твоему, можно определить, что правда, а что нет?

— Не знаю… Думаю, если большинство во что-то верит, тогда это скорее правда, чем ложь.

— Ну, если взять всех индуистов и буддистов, прибавить к ним четверть всех европейцев и почти треть американцев, тогда получится, что большинство людей верит в реинкарнацию. Они убеждены, что тело — всего лишь оболочка, а наша душа продолжает жить.

— И меняет оболочку, когда та изнашивается, да? Это и есть реинкарнация? Душа, как блоха, перескакивает с человека на человека или на собаку, с собаки — на кошку, с кошки — на крысу? Все так просто?

— Нет, не так просто. Это долгое путешествие. Путешествие, о котором у нас, как правило, никаких воспоминаний не остается. Разве что все пойдет не так…

— Как это — не так?

Первая стадия:

Младенческая душа

Мадди, сейчас я тебе объясню, это не так уж сложно. Детские души — это души, которые только начинают свое путешествие. Они открывают для себя жизнь и смерть. На этой стадии их единственная цель — научиться выживать.

I

Исчезновение Эстебан

1

Я разумная, предельно независимая и насквозь, до печенок, свободная женщина. И довольно богатая.

Надеюсь, именно такой меня видит десятилетний Эстебан. И именно такой я хочу выглядеть в глазах своих пациентов. Доктор Мадди Либери, врач-терапевт, бульвар Тьера, 29, Сен-Жан-де-Люз. Надежная, сильная, честная. Незачем кому-то знать про мои слабости, мои сомнения или мой тайный сад, и уж точно про все это незачем знать моему сыну.

С третьего этажа, из окон моей квартиры на улице Эчегарай, открывается один из лучших видов на Большой пляж, по прямой до него сто пятьдесят метров, добежать можно за сорок пять секунд, я засекала.

Так зачем себе в этом отказывать?

Это наш с Эстебаном ритуал — каждое утро, до того, как он уйдет в школу, а я приму первого пациента, и даже до того, как мы вместе позавтракаем, мы облачаемся в то, что валяется рядом с кроватью, — и на пляж. А как только вода весной прогреется до семнадцати градусов, еще и плаваем. Все улицы в нашем Сен-Жан-де-Люз ведут к океану, как будто город строили так, чтобы волны можно было увидеть с каждого балкона.

Начало девятого. Пляж почти пуст — на длинном полумесяце, выгнувшемся от мола до мола, я не насчитала и двадцати туристов. Мы устроились рядом с террасой баскского ресторана «Токи Гошоа». Хотя «устроились» — громко сказано. Эстебан кинул на песок красное пляжное полотенце, стащил через голову свитер с эмблемой клуба «Биарриц Олимпик», сбросил с ног зеленые эспадрильи.

— Мам, купаться пойдем?

— Погоди минутку, милый.

Профессиональный рефлекс: цепким взглядом окинуть всё и всех, начиная с Эстебана. С его выпирающими позвонками и тонкими ключицами мой сын похож на креветку. И ноги у него тощие, шорты для плавания цвета индиго, с маленьким белым китом на левой штанине, болтаются. Для своего возраста Эстебан развит нормально, его вес и рост я измеряю каждую субботу, отпустив последнего пациента. Это еще один наш ритуал. Он получает свою еженедельную тарелку кебаба в том случае, если кривая веса, проведенная красным фломастером, остается в границах нормы.

— Мама, ты идешь?

Эстебан нетерпеливо ждал, пока я разденусь. Выходя из дома, я накинула поверх ярко-розового с лиловым бикини только сетчатую тунику. Мне нравится прикосновение легкой сетки, обтягивающей живот и открывающей ноги намного выше колен. Мне нравится в возрасте под сорок все еще чувствовать себя привлекательной, и не только для пенсионеров, выгуливающих своих пудельков на набережной Инфанты.

Я всмотрелась в океан. Вдалеке, ближе к Андаю и пляжу Сокоа, серферы в черных гидрокостюмах лезли на волны, как муравьи. А за спиной у нас ветер с Атлантики трепал воткнутые вдоль мола икуриньи.[2]

— Нет. Сегодня не купаемся, милый. Волны слишком большие.

— Что?

Эстебан посмотрел на волны высотой в несколько метров. Понятно, что в такую погоду купаться нельзя. И все же для порядка стал упрашивать:

— Ну, мама, сегодня же мой день рождения!

— Знаю. И что? Что это меняет? Мы же не хотим утонуть в день, когда ты родился!

Эстебан улыбнулся мне неотразимой улыбкой Маленького принца, перед которой не устояла бы ни одна мама. Жалобный взгляд ясных глаз царапнул по сердцу. Я ласково потрепала его по волосам. Обожаю своего Маленького принца, мечтательного и упрямого, и каждый вечер, когда Эстебан безмятежно засыпает, я, стоя на балконе, благословляю астероид, с которого он упал.

— Завтра искупаемся, милый. Или вечером, если рано освобожусь.

Он сделал вид, что поверил.

— Договорились.

Он прекрасно знает, что на пациентов я времени не жалею. Мы понимаем друг друга, нам незачем расставлять все точки над «i», обойдемся многоточиями… Все остальное мы договорим глазами, мы доверяем друг другу, мы — сообщники. Никакой мужчина никогда между нами не встанет! У меня в постели всегда наготове свободное место для Эстебана, чтобы он мог перебраться ко мне на рассвете. Никогда ни один любовник не разбудит меня утром таким звонким «я тебя люблю».

Порывшись в сумке, я протянула Эстебану монетку в один евро:

— Купишь багет?

Это тоже наш ритуал — с тех пор как Эстебан перешел в среднюю школу и перестал был малышом. После утреннего купания он должен вытереться, надеть свитер и сбегать в булочную за хлебом. Без меня! До булочной бежать ровно одну минуту и тридцать пять секунд. Можно даже успеть, пока я принимаю душ, накрыть стол к завтраку: вишневый джем, йогурт из овечьего молока, выжатый накануне сок. После завтрака мне надо накраситься, а ему — принять душ, чтобы вместе, рука об руку, выйти из дома: я направляюсь на работу, он — в школу.

Эстебан зажал монетку в кулаке.

И куда я так торопилась в то утро?

Мы же не купались, времени было полно.

Почему я только стряхнула с его плеча песчинки, скользнула взглядом сверху вниз, машинально проверив, не увеличивается ли ангиома, — и ушла?

Почему я не обернулась? Почему не убедилась, что он поднял полотенце, надел свитер и побежал к булочной по улице Кордери?

Но ведь для того и придумывают ритуалы? Чтобы себя успокоить? Чтобы убедить себя, что ничего плохого случиться не может? Если всегда идешь одной и той же дорогой, чувствуешь себя в безопасности.

На самом деле мы всего лишь расслабляемся, ленимся, перестаем остерегаться. И бежим от ответственности.

* * *

— Эстебан?

Я высунула голову из-под обжигающего душа. Всю стену ванной занимало обрамленное бирюзовой плиткой зеркало размером два на три метра, я смутно различала в запотевшем стекле свое тело, позолоченное нашими первыми весенними вылазками — прогулка к подножию горы Ларрун, переправа через Нив и твои неуклюжие попытки грести байдарочным веслом на озере Сен-Пе, кататься на доске в Гетари, играть в пелоту в Арканге. У тебя вся жизнь впереди, Эстебан, еще успеешь стать чемпионом.

— Эстебан?

Я нашарила кран и сумела его закрутить, не залив весь пол. Завернулась в полотенце, стоя спиной к зеркалу — потом разберусь со своим несовершенством.

— Эстебан, ты уже дома?

Но мне ответил только голос Патрика Коэна — в половине девятого на «Франс Интер» начинается блок новостей. Первым делом радиоведущий сообщил, что приехавшая на чемпионат мира в ЮАР французская футбольная сборная отказалась выходить из автобуса и проводить открытую тренировку. Это что, главная новость часа, ничего более важного ни на одном из пяти континентов не произошло? И вообще, с какой стати у меня в гостиной оказался Патрик Коэн?

— Эстебан?

Каждое утро, вернувшись из булочной, Эстебан, пока я стояла под душем, менял станцию или вообще выключал радио, чтобы побренчать на гитаре. Иногда он записывал свои сочинения на нотной бумаге. Одаренный мальчик, я была уверена, что у него абсолютный слух, хотя так и не собралась это проверить.

Я вышла из ванной, оставляя мокрые следы на паркете из тополя, хотя такой пол нельзя мыть и вообще мочить, от каждой капли пятно может остаться навсегда. Но мне было не до того. Меня уже схватил за горло неясный страх. Я сделала еще один шаг к открытой двери кухни и застыла на месте.

Мои следы отпечатались на деревянном полу. Я не могла пошевелиться, не могла оторвать взгляд от пустого кухонного стола. От висевшей на стене гитары.

Эстебан не вернулся домой.

Я с трудом сдержалась, чтобы не заорать. Убеждая себя, что сын меня разыгрывает, я поочередно открывала двери обеих наших комнат, стенных шкафов, туалета, заглядывала под кровати, влезла на табуретку, чтобы проверить антресоли, чуть не упала, слезла, снова открывала дверцы всех шкафов, холодильника, духовки… Я начинала сходить с ума, сердце готово было вот-вот разорваться, это было начало панической атаки.

Куда мог подеваться Эстебан? Сегодня! В день своего…

И тут внезапно промелькнула догадка!

Я бросилась в ванную. Непонятно, как Эстебан успел такое проделать, но он наверняка выждал, пока я вылезу из-под душа, и незаметно спрятался в ванной. Хотя нет, не спрятался, а скорее решил поискать то, что я там спрятала! Затаив дыхание, я присела на корточки, открыла шкафчик под умывальником.

Он на месте…

Подарок ко дню рождения. Лира-гитара, на которую Эстебан давно засматривался в витрине музыкального магазина, — звук электрогитары и очертания античного инструмента. Он и мечтать не смел, что мама ему это…

Я резко оборвала свои рассуждения.

Эстебана в ванной не было!

Эстебан не искал свой подарок. Эстебана не было нигде в квартире. Эстебан не вернулся.

Такого с ним никогда не случалось.

Я взглянула на часы на руке — рука дрожала. С тех пор как мы расстались, прошло уже больше двадцати пяти минут. На то, чтобы добежать до булочной, купить багет и вернуться домой, у него никогда больше трех не уходило…

Сбросив полотенце, я подобрала с пола валявшуюся у кровати футболку, натянула на себя, слетела по лестнице и помчалась по улице Эчегарай, потом по улице Сен-Жак. Почти все лавки были еще закрыты, лишь парами прогуливались старички лет по восемьдесят. Я летела мимо так быстро, что они и головы повернуть не успевали, только мельком замечали мою задницу под майкой на голое тело и наверняка сомневались, наяву ли это видели.

Я распахнула застекленную дверь «Пекарни Ламии», в последний момент придержав ее, чтобы стекло не разлетелось вдребезги.

— Вы не видели моего сына?

Не знаю, был ли там кто-то еще, не удосужилась посмотреть. Булочница уставилась на меня будто на привидение в саване.

— Нет… Нет, сегодня утром не видела, мадам Либери, думаю…

Но я уже выскочила за дверь. До пляжа меньше минуты. Бегом ровно сорок секунд, даже в моем состоянии. Какая-то бабулька подтянула к себе собачку, дедок убрал с моего пути трость. Пока я добежала до ресторана, совсем запыхалась. На просторной деревянной террасе над пляжем завтракали туристы. Я пролетела мимо них — прямиком к красному пятнышку на песке.

Моя цель. Моя надежда.

Я неслась как ненормальная, с каждым шагом взметая тучи песка, забивая им глотки немногочисленным туристам.

И наконец остановилась.

Полотенце лежало на песке точно так же, как полчаса назад. Эстебан его не подобрал. Свитер с эмблемой клуба валялся рядом. Эстебан его не надел.

Я попыталась охватить взглядом весь пляж, весь океан, от мола до стены форта Сокоа, потом стала выискивать следы у себя под ногами, но ветер уже сто раз переворошил песок.

Никаких следов Эстебана!

Разбушевавшееся море с ревом катило огромные валы, кусая пляж, раз уж не могло поглотить город целиком. Я не хотела верить в страшное, не хотела на них смотреть, мне хотелось повернуться к белым фасадам домов с темно-красными решетками балок, к ящикам с цветами под закрытыми ставнями, к рядам лавок, к богатым туристам, отыскать глазами собаку, с которой мог заиграться Эстебан, мальчика или девочку его лет, какой-нибудь песочный за́мок, хоть что-нибудь, но мои глаза были прикованы к океану.

Волны вздымались выше трех метров.

В голове у меня звучали мои же слова.

Нет. Сегодня не купаемся, милый. Волны слишком большие.

Я до конца своих дней буду их слышать.

Никогда! Никогда Эстебан не ослушался бы меня.

2

— Ваш сын был в шортах для плавания? Так вы сказали?

Полицейских было двое. Один смотрел на меня немигающими, будто на стекле нарисованными глазами цвета сепии. Какого цвета глаза у второго, записывавшего мои ответы, я не видела, он ни разу не поднял их с тех пор, как я вошла. Но стоило мне открыть рот, как начинал с пулеметной скоростью стучать по клавиатуре.

— Да. Только шорты. Свитер и полотенце остались на пляже.

Лейтенант не мигая смотрел на меня. Его подручный цокал по клавишам.

— Значит, синие шорты? — продолжал лейтенант, не сводя с меня невидящего взгляда.

Я старалась говорить предельно сжато и точно. Я знала, что пожарные прочесывали пляж, что немигающий лейтенант Лазарбаль связался со спасателями и три катера, несмотря на шторм, курсировали вдоль берега.

— Скорее индиго.

— Индиго?

Клавиши внезапно перестали цокать. Похоже, человек за компьютером искал в интернете, что это за цвет такой — индиго. Пустая трата времени. Я уже раз пять, не меньше, говорила про цвет шорт Эстебана разным людям в форме. Я почти заорала:

— Да, индиго! В чем сложность? Синий с фиолетовым оттенком!

Лазарбаль трижды моргнул — должно быть, это означало, что он пришел в состояние крайнего возбуждения, — и вновь уперся в меня взглядом.

— Понятно, мадам Либери. Плавки цвета индиго. Есть еще какая-нибудь деталь, которая могла бы нам помочь?

Я приказала себе сохранять спокойствие. Эстебана искали больше двадцати спасателей. Эти люди старались, выкладывались по полной, я должна была себя в этом убедить. Сотрудничать с ними. Снова и снова отвечать на вопросы. Повторяться. Надеяться.

— На левой штанине рисунок, маленький кит, белый.

Клавиши снова застучали. Глаза Лазарбаля впервые оживились, веки двигались то быстро, то медленно. Может, это была морзянка и они звали на помощь? Или, напротив, передавали мне какое-то утешительное подсознательное сообщение?

— Не волнуйтесь, мадам Либери. У спасателей есть фотография вашего сына. Они свое дело знают. Давайте попытаемся рассуждать спокойно. Так, значит, вашему сыну десять?

— Да… Сегодня у него день рождения…

Глаза Лазарбаля снова смотрели в одну точку.

— Значит, ровно десять лет.

Мне не понравился тон, которым он протянул свое «ровно». На что он намекает? Его удивило это совпадение? Какая связь между тем, что Эстебан пропал, и тем, что у него сегодня день рождения?

— Десять лет, — повторил лейтенант. — Простите, мадам Либери, но не кажется ли вам, что он маловат для того, чтобы оставлять его одного на пляже?

Я почти зарычала на него. Так громко, что заглушила мелодию, которую выстукивали пальцы полицейского за компьютером.

— Я живу на улице Эчегарай, в сотне метров от пляжа. Все улицы между домом и пляжем пешеходные. Эстебан привык там ходить. Для своего возраста он достаточно взрослый. Спокойный. Ответственный.

Лазарбаль смотрел пустым взглядом. Слушал ли он меня вообще? Собирался ли мне помогать? Или уже готовил обвинение?

— Ваш сын хорошо плавает?

Вот куда он клонит, этот сволочной полицейский! Но я в такие игры не играю. Пусть его помощник наберет большими буквами и жирным шрифтом:

— ЭСТЕБАН НЕ ПОШЕЛ ПЛАВАТЬ. Я ЕМУ ЗАПРЕТИЛА! МОЙ СЫН НЕ УТОНУЛ. ОН… ЕГО ПОХИТИЛИ!

Неживые глаза Лазарбаля мне не возражали. Очко в их пользу.

— То, что мальчик мог утонуть, всего лишь предположение, мадам Либери. На данном этапе мы должны рассматривать все версии. Даже если…

«Даже если что?» — взвыл голос у меня в голове.

— Даже если пляж сегодня утром не был пустым. Мы насчитали более тридцати возможных свидетелей. Плюс туристы, которые завтракали на террасе «Токи Гошоа». Вы только что подтвердили, что ваш сын — умный и послушный мальчик. Он не пошел бы с незнакомцем, не сопротивляясь, а если бы он стал упираться, кто-нибудь это увидел бы или услышал.

«Кто-нибудь это увидел бы или услышал», — тупо повторила я про себя неотразимые аргументы лейтенанта Лазарбаля. Голова у меня была такая же пустая, как его застывший взгляд.

— Мы опросили всех, кто находился на пляже, — гнул свое полицейский. — Никто не видел, что ваш сын сам ушел с пляжа или что кто-то его увел.

— Никто не видел и что он пошел купаться!

Лазарбаль отреагировал: три раза моргнул быстро и два — помедленнее. Покосился на монитор.

— Вы правы. Ближайшие свидетели находились более чем в ста метрах, и у них не было никаких причин наблюдать за вашим сыном. Собственно говоря, никто вообще ничего не вспомнил, даже того, что заметил мальчика на пляже. Мы полагаемся лишь на ваше свидетельство.

Кретин!

— А его полотенце? Его свитер?

Лазарбаль плавно поднял руку, как делают полицейские на дороге, останавливая слишком прыткого водителя.

— Никто не подвергает ваши слова сомнению, мадам Либери. Напротив. Мы нашли его полотенце и свитер именно там, где вы расстались. Так что все, похоже, указывает на то, что он… — Наконец-то веки Лазарбаля выдали его беспокойство, задергались, он был не в состоянии с ними справиться. — На то, что он не послушался вас. И как только вы повернулись к нему спиной, рванул прямиком к океану.

— НЕТ!

Самыми большими буквами, секретарь. Жирным шрифтом и подчеркни, давай, делай!

Я повторила еще громче:

— НЕТ! Я уверена, что НЕТ! Я знаю Эстебана. Сегодня у него день рождения. Ему не терпелось вернуться домой и получить подарок. Он никогда бы меня не ослушался, и уж тем более сегодня. Там точно случилось что-то другое!

Меня бесил неподвижный взгляд Лазарбаля. Глупо, но на мгновение сработал профессиональный рефлекс, я подумала: может, у него туннельное зрение, какой-то дефект, препятствующий периферическому обзору, потому-то он и остался в кабинете, а не отправился искать моего сына вместе со всеми остальными полицейскими.

— Если следовать вашим рассуждениям, мадам Либери, если допустить, что вашего сына могли похитить, он неизбежно должен был знать своего похитителя, раз доверчиво пошел с ним. Есть ли у вас какие-то предположения? Друг? Родственник? Его… отец?

— У Эстебана нет отца! Я мать-одиночка. И если хотите знать, это не случайность, лейтенант, это мой выбор.

Его глаза — глаза рысака в шорах — меня не осуждали, уже кое-что. А может, ему было все равно. Он нашарил лежащую сбоку стопку бумаги, взгляд при этом не сдвинулся ни на миллиметр. Быть может, у него развито периферическое зрение? Как у всех хищников…

— Тогда кто? — спросил Лазарбаль.

— Не знаю.

Он разложил передо мной фотографии.

— Мы проверим. Будем искать. Мы уже получили десяток фотографий, главным образом от посетителей ресторана. Вы часто оказывались в кадре. Почти все они были сделаны, когда вы вернулись искать сына.

Мой взгляд скользнул по снимкам, по слишком короткой футболке, голым ляжкам. Он тоже, неотрывно глядя мне в глаза, видел своим боковым зрением мою задницу? Ну пусть полюбуется! Пусть кому хочет показывает эти мерзкие снимки, сделанные похабниками-туристами с террасы ресторана, лишь бы только моего сына нашли. Помощник Лазарбаля, не удержавшись, повернулся к нам, но лейтенант проворно убрал фотографии.

— Мы их увеличим, — пообещал он, — и попросим вас внимательно их изучить, вдруг вы кого-нибудь узнаете. У нас есть еще несколько фотографий пляжа, сделанных чуть раньше, но Эстебана нет ни на одной. И на улицах он тоже никому не встретился. Так что при отсутствии других данных основной гипотезой остается…

Жми на клавиши, секретарь, пока не продавишь их.

— ЭСТЕБАН НЕ УТОНУЛ. Сколько раз мне вам это повторять? Посмотрите на снимки, увеличьте их, и вы увидите, что Эстебан оставил там полотенце, свитер и эспадрильи. Кстати, а где его эспадрильи? Не пошел же он в них купаться!

Я цеплялась за эту надежду, за что угодно, лишь бы не представлять себе тело моего мальчика, унесенное океаном.

— Мне очень жаль, мадам Либери, должно быть, я выгляжу чудовищем, предполагая худшее, но… Ваш сын мог подойти к воде в эспадрильях и оставить их на песке. А потом их смыли волны. Или, еще проще, кто-то их подобрал…

— А свитер и полотенце этот кто-то не тронул?

— Могло быть и так. Или же эспадрильи занесло песком. Мы поищем.

Секретарь давно перестал печатать, как будто мои аргументы его не интересовали и он уже записал все подсказанные ему Лазарбалем ответы. Однако у меня оставался последний аргумент. Только он и удерживал меня от того, чтобы не выскочить за дверь и не рвануть прямиком к океану, пусть бы и меня тоже унесла волна.

— У него свитер без кармана.

— Простите?..

— И на шортах кармана тоже нет.

Глаза Лазарбаля впервые окончательно пробудились и заметались.

— И что же?

— Я дала Эстебану монетку в один евро, я каждое утро даю ему евро, отправляя за хлебом. Если бы он пошел купаться, ему пришлось бы оставить ее на пляже. Никто не идет купаться с деньгами в кулаке. А я не нашла монетки ни на полотенце, ни на песке, я все на метр вокруг обшарила.

— Мы поищем еще, мадам Либери. Обещаю вам, мы весь песок через сито просеем.

— Я уже искала, лейтенант! И продолжу.

И буду молиться, молиться изо всех сил, чтобы ее не найти.

Если я так ее и не найду, значит, Эстебан не пошел купаться. Значит, он все еще где-то есть, с зажатой в кулаке монеткой.

Найти эту монетку — значит обречь его на гибель, искать ее — значит надеяться…

* * *

Я искала ее все эти годы.

И все эти годы надеялась.

Я так и не нашла их.

Ни монетку.

Ни Эстебана.

Десять лет спустя

3

Я шла по выбеленному солнцем песку пляжа в Сен-Жан-де-Люз, время от времени останавливаясь и выбирая новый ориентир: причал, ресторан «Токи Гошоа». Потом вдавливала ступню как можно глубже, вытаскивала, песчинки осыпались, я проходила еще немного. И все по новой.

Что я ищу?

На что надеюсь?

Эстебан пропал десять лет назад.

— Брось ты это дело, — сказал Габриэль у меня за спиной.

Я даже не обернулась, не улыбнулась ему.

Сегодня Эстебану исполнилось бы двадцать.

— Посмотри, — прибавил Габриэль, — мы только что прошли, а ветер уже стер наши следы.

Он, как всегда, был прав. За десять лет ничего не изменилось. Все тот же ветер резвился над пляжем, трепал все те же икуриньи, те же серферы взлетали на те же волны, те же официанты подавали кофе в тех же чашках, и те же немногочисленные туристы разбрелись по пляжу. И все же ни одна деталь никогда не повторяется, ни одна волна не похожа в точности на свою предшественницу, ни одно облако никогда не замрет в небе, ни один из персонажей не перестанет стареть.

Габриэль подошел ко мне, обнял за талию, поцеловал в шею. Я смотрела, как наши тени вытягиваются на песке, тесно прижимаясь одна к другой, сливаясь в объятии, будто парочка в старом черно-белом фильме.

Идиллическая декорация для романтической утренней прогулки.

И все же я высвободилась.

Прости, Габриэль, обещаю тебе, у нас еще будет волшебное утро, и не одно.

Сегодня Эстебану исполнилось бы двадцать.

Эстебан был бы отличником, блестяще сдал бы выпускные экзамены, и мы с ним отметили бы это в лучшем на всем баскском побережье ресторане. Эстебан был бы великолепным пловцом, эти годы вылепили бы из него атлета. Эстебан продолжал бы играть на гитаре, Эстебан точно отпустил бы волосы, Эстебан держал бы меня за руку в свой день рождения, и я бы гордилась им.

Ты взял меня за руку, Габриэль. И я не отняла руки.

Я впервые вернулась на этот пляж.

Десять лет назад, когда через месяц после исчезновения Эстебана полиция прекратила поиски, мне необходимо было уехать. Далеко, очень далеко. Я открыла свой кабинет у другого моря, более холодного, менее дикого, среди скал Этрета.

Надо было начинать жить заново. Вскоре в моей жизни появился Габриэль.

Десять лет спустя мне понадобилось вернуться сюда.

Рука у Габриэля сильная, теплая, крепкая… и пустая. В ней не моя рука, а сухая ветка. Пять деревянных пальцев.

Я помню все, о чем думала тем утром 21 июня 2010 года перед тем, как оставить Эстебана одного на пляже.

Никакой мужчина никогда между нами не встанет. У меня в кровати всегда наготове свободное место для Эстебана, чтобы он мог перебраться ко мне на рассвете. Никогда ни один любовник не разбудит меня поутру таким звонким «я тебя люблю».

Никогда больше Эстебан не придет ко мне на рассвете. Его место занимал теперь Габриэль, но сколько бы он ни говорил мне утром «я люблю тебя», это ни в какое сравнение не шло со словами Эстебана.

Габриэль снова нежно поцеловал меня.

И это тоже не шло ни в какое сравнение с поцелуями Эстебана, хотя сегодня утром так утешало меня.

Я сама предложила Габриэлю поехать со мной на неделю в Сен-Жан-де-Люз, прямо сказав, зачем туда возвращаюсь и что хочу отыскать. Он сразу согласился, и я забронировала номер в гостинице «Каравелла», рядом с моей прежней квартирой. Выбрала самый роскошный, чтобы доставить удовольствие Габриэлю. Денег у меня достаточно, я хорошо зарабатываю, а желаний почти никаких.

Я продолжала зарываться ногами в песок, будто надеялась десять лет спустя найти монетку. Ту, которую Эстебан бросил здесь, а потом побежал к океану и утонул. Я надеялась покончить с этой тайной. С тысячами вопросов, оставшихся без ответов. С так и не решенными уравнениями.

Что произошло на этом пляже утром двадцать первого июня 2010 года?

Габриэль отпустил мою руку, снова обнял меня за талию, мы тесно прижались друг к другу.

Медленно шли по длинному, больше километра, пляжу. Габриэль часто останавливался, чтобы меня поцеловать. Я подставляла щеку, стараясь не казаться отчужденной, заставляла себя любоваться его чарующими темными глазами, темными волосами и кожей, с которой загар не сходит даже нормандской зимой.

Никакой мужчина никогда между нами не встанет.

Я никогда не поверю, что кто-то сможет заменить мне Эстебана. Габриэль его и не заменил — всего лишь занял пустое место. Принял мои страдания, перепады настроения, слезы, страхи, мое молчание и одиночество — никаких друзей, встречи только с психотерапевтом. Если бы не Габриэль, я бы сошла с ума. Он не жаловался, не задавал вопросов, ему довольно было капли нежности, чтобы его изредка погладили. Как милый, ласковый домашний питомец.

Прости, Габи, я бываю такой жестокой.

Мы брели куда глаза глядят, я неотрывно смотрела на стены форта Сокоа на дальнем краю бухты, на возвышающуюся над ними круглую башню, на разноцветные лодки у ее подножия. С такого расстояния форт больше был похож на за́мок, собранный из деталек «Лего», чем на неприступную крепость.

Наши с Габи немногочисленные знакомые думали, что из нас двоих сильнее я. Ведь это же я — доктор Мадди Либери. Та, которой нельзя не восхищаться, та, что сумела заново начать жить. А Габриэль — поэт и мечтатель, слегка взбалмошный и ленивый.

На самом деле все наоборот. Никто ничего не понял. Все эти годы Габриэль меня поддерживал.

* * *

Я увидела его издалека.

Поначалу просто какое-то цветное пятнышко на уже залитом солнцем пляже. Туристов было немного, слишком рано для них. Я насчитала человек с полсотни: несколько парочек, несколько семей, еще кто-то бегал трусцой, кто-то выгуливал собак.

Пошла к нему и Габриэля за собой потащила. С каждым метром пятнышко становилось все более отчетливым, цвет — все более определенным.

Шорты цвета индиго.

У меня по коже пробежали мурашки. Вот уже десять лет каждый раз, когда я оказывалась на песчаном или галечном пляже, огибала расстеленные полотенца, уворачивалась от летящих мячей и от брызг, стараясь не слышать смеха бегущих купаться детей, сердце все так же сжималось от боли. И я невольно провожала глазами мальчиков в слишком широких шортах для плавания, если шорты были синие. Десятки, сотни раз эта боль пронзала меня на пляжах Этрета, Довиля, Кобура или Онфлера.

Я отпустила руку Габриэля.

У мола несколько мускулистых парней и стройных девушек играли в волейбол. Играли отлично, мяч еще ни разу не упал.

Габриэль остался смотреть игру, я пошла дальше.

Теперь уже не мурашки бегали по моей коже, теперь в меня впивались отравленные жала.

Я прекрасно видела мальчика в шортах цвета индиго, хотя и со спины.

На вид ему было лет десять. Он расстелил полотенце рядом с маминым. Блондинка лет тридцати, тощая, ни груди, ни задницы.

Мысли в голове заметались, но я старалась себя образумить.

Да, я уже видела такие шорты на десятилетних мальчиках и еще не раз увижу. Однако голос в голове не умолкал.

Несомненно, в любом магазине можно купить шорты такого цвета, но увидеть их сегодня, в тот самый день, когда…

Я чуть не закричала.

Мальчик сел на полотенце, лица его я по-прежнему не видела, зато видны стали согнутые ноги в шортах…

Рисунок…

На ткани цвета индиго, на левой штанине.

Маленький белый кит.

Жала, впившиеся мне в сердце, превратились в клинки.

Точно такие же шорты носил Эстебан десять лет назад.

Какова была вероятность, что все совпадет именно здесь и сейчас? Я пыталась рассуждать трезво, чтобы не свалиться в открывшуюся передо мной пропасть. Я понимала, что сотни, а то и тысячи таких же шорт носят сотни или тысячи мальчиков.

Но здесь? И сегодня?

Габриэль до меня не дошел — наверное, продолжал любоваться волейболистками. Ну и пусть, не стану же я, разумная взрослая женщина, ревновать к сопливым девчонкам.

Даже лучше, что его нет рядом. Не придется объяснять, почему я хочу подойти поближе к этому мальчику и его маме, хочу — вот только ноги не держат.

Не надо, чтобы Габриэль заметил, как у меня подрагивают руки. Не надо, чтобы он видел, как меня заворожили растрепанные светлые волосы мальчишки, сидящего на полотенце, его тощие ноги, выпирающие позвонки.

Между нами уже меньше десяти метров, я слышала их разговор.

— Мама, пойдем купаться?

Мать не ответила. Молча раскрыла глянцевый журнал.

Дальше все было как при замедленной проекции. Мальчик, продолжая уговаривать маму, слегка повернул голову.

На меня он не глядел, меня для него все равно что и не было.

А я только его и видела.

Я узнавала каждую его черточку, его улыбку, блеск голубых глаз, линию, идущую от лба к подбородку, каждую ямочку, каждую ресничку — те же пропорции, то же выражение лица.

Это он!

Не ребенок, похожий на него, и не двойник.

Это мой Маленький принц!

Это Эстебан.

Неважно, что сегодня ему исполнилось бы двадцать, неважно, что все это было лишено всякого смысла, что верить в это — чистейшее безумие.

Я знала, что это он.

* * *

Мальчик в шортах цвета индиго каждое утро приходил на пляж. Всегда с мамой. И всегда они устраивались на одном и том же месте, между молом и террасой ресторана «Токи Гошоа».

В первый день я села на песок в восьми метрах от него. Я приближалась постепенно, метр за метром, набравшись терпения, будто приручала птицу.

Они меня не замечали. Мать всегда что-то читала, а мальчик смотрел сквозь меня, словно сквозь облако пыли. Как будто песочные часы моей жизни перевернули и мой Маленький принц был жив, а сама я стала призраком.

Я не призрак! Я существо из плоти и крови, я это знала, я это чувствовала, и если бы он пронзил меня мечом, мне было бы не так больно, как от его безразличного взгляда.

Я ничего не сказала Габриэлю.

Он бы мне и не поверил.

Он ждал меня в постели, в нашем роскошном номере. По вечерам он допоздна засиживался за компьютером и просыпался поздно. Он терпеть не мог купаться с утра пораньше.

Я мысленно поблагодарила его.

Каждое утро с тех пор, как мы приехали, я шпионила за этим мальчиком и его мамой, и мне не приходилось ничего объяснять. Примерно через час они уходили с пляжа, а я возвращалась в гостиницу, к Габриэлю.

Мальчика звали Том.

Он был послушным и довольно спокойным. Иногда казался немного грустным.

Я думаю, он скучал. Не вылезал из воды.

Отличный пловец, как и Эстебан.

Его мать в воду не заходила. И почти не смотрела за сыном. Только распоряжалась, не отрываясь от книги: не уходи далеко, обсохни, оденься. Том время от времени просил с ним поиграть. Ее хватало на несколько минут, потом она снова предоставляла ему развлекаться в одиночестве. И скучать.

Голос у Тома был не совсем такой, как у Эстебана. И кожа немного светлее. Но эти отличия — мелочь по сравнению с явным сходством. Если бы Тома можно было поставить рядом с Эстебаном, никогда бы не угадать, кто из них кто.

Совершенно одинаковые, близнецы.

Три дня я пыталась себя образумить — у меня высшее образование, я врач, я не верю ни в какого бога и ни в какой рай, Эстебану сейчас было бы двадцать лет, Тому на вид десять, и пусть он улыбается как Эстебан, смеется как Эстебан, плавает как Эстебан и носит такие же шорты…

Том не может быть Эстебаном.

И тогда я уцепилась за единственное доказательство, которое еще могло бы меня убедить, что я не падаю в бездонный колодец предположений, не держусь за абсурдную иллюзию.

Ангиома Эстебана. Заметное родимое пятно на уровне лобка, под шортами.

Я подстерегала момент, когда Том вставал, раздевался, одевался или когда мать стряхивала приставший к его коже песок — такое случалось редко. Я впивалась взглядом в низ живота мальчика, разрываясь между голосом разума, надеждой на то, что никакого пятна там нет и это помешательство наконец закончится, и голосом сердца, надеждой увидеть справа это родимое пятно, доказательство, что передо мной живой Эстебан.

И пусть он за десять лет не стал старше. Пусть он меня не помнит, у него другое имя и другая мама. Неважно, куда он исчез и что пережил за все эти годы.

Он вернулся.

Но, как я ни старалась, ничего у меня не вышло. Стаскивая шорты, Том стыдливо заворачивался в полотенце. Ничего я не разглядела и когда он выходил из воды и отяжелевшие шорты чуть съезжали на бедрах. Я проклинала его мать, которая за три дня ни разу не достала тюбик крема от загара. Светлая кожа Тома покраснела в первый же день. Он ни разу не пожаловался, но из-за солнечных ожогов еще труднее было бы различить пятно на его коже.

Можно подумать, мать нарочно поджаривала его на солнце, чтобы скрыть метку!

— Мама, иди сюда!

Том стоял в воде, волны доходили ему до пояса, но чуть подальше, в нескольких метрах, поднимались куда более грозные валы. Любая волна посильнее могла его опрокинуть. Я еле сдерживалась, мне хотелось заорать, велеть ему вылезать из воды, все высказать его матери. Она неохотно подняла глаза от книги.

— Ты идешь, мама? — звал Том. — Не хочешь — не купайся, только сфотографируй меня. Смотри!

Когда волна вот-вот должна была врезаться ему в спину, он изо всех сил подпрыгивал, падал в соленую пену, смеясь, отплевывался и пытался встать на ноги, пока не накатила следующая волна.

Эстебану тоже нравилось так играть. Но я была рядом с ним.

— Мама!

На этот раз мать, против всех ожиданий, встала, взяла мобильник и направилась к океану.

До ее подстилки меньше семи метров. Сейчас или никогда!

Я проводила ее глазами. Она шла к воде, подняв телефон до уровня глаз.

Другого случая у меня не будет.

Вокруг никого не было, если не считать дремлющих бабушки с дедушкой и их внуков, роющих яму в песке.

Я не спеша подползла, уверенным движением взялась за пляжную сумку матери Тома. Ее бумажник лежал там, среди сваленных как попало книг, шариковых ручек, ключей и каких-то флаконов.

Обернулась — хотела убедиться, что она по-прежнему стоит ко мне спиной.

Схватила бумажник, торопливо раскрыла, отгоняя тучу неприятных мыслей, да, я спятила, я роюсь в чужих вещах, если меня поймают, если… Но это все потом.

Вытащила удостоверение личности. Надо было как можно быстрее, буквально за секунду все запомнить, а потом успеть положить бумажник на место, отползти, снова стать невидимкой.

Руки у меня дрожали, пластиковая карточка выскользнула из пальцев, упала на песок.

Черт!

Я умоляюще взглянула на океан. Том плескался в воде, его мать, стоя с мобильником в руке, ждала, пока мальчик наиграется в дельфина.

Подняв карточку и стряхнув с нее песок, я прочитала:

Амандина Фонтен

Фруадефон

63790 Мюроль

4

В интерьере кабинета доктора Ваяна Балика Кунинга строгость — демонстрация серьезного отношения к его клиентам — сочеталась с экзотикой. Это создавало спокойную атмосферу, располагавшую к расслабленности и откровенности. Искусно подобранные материалы рождали гармонию желтых тонов: шафрановые стены, золотистый ковер на полу, кожаные кресла и диван цвета маиса, некрашеная деревянная мебель и немногочисленные медные предметы: часы с маятником, две лампы, несколько скромных статуэток балийских божеств.

Пока я устраивалась на диване, Ваян Балик Кунинг зажег сандаловую палочку, не спеша подготовил к работе диктофон и уселся в кресло из древесины гевеи.

Лицом ко мне.

Так лучше.

Во время первых сеансов он садился позади меня, и меня бесило то, что я его не вижу, мне казалось, я разговариваю со стеной, я не могла проверить, не уснул ли он, не играет ли на телефоне в Candy Crush. К тому же на Ваяна Балика Кунинга приятно смотреть. Утонченный плод французско-балийского скрещивания. Золотисто-смуглая кожа, черные как смоль волосы с проблесками серебра, взгляд побитой обезьяны, но сложение при этом атлетическое. Доктор Кунинг — дипломированный психиатр, выпускник медицинского университета Париж V, ничего общего с шарлатаном, который дурит пациентов, украшая свой кабинет изваяниями Вишну, Шивы или Брахмы.

— Так вы говорили, Мадди, что этот мальчик, Том Фонтен, похож на Эстебана?

— Нет, Ваян, я не это сказала. «Похож» — неточное определение. Я сказала вам, что… что это был он!

Ваян еще основательнее устроился в кресле, ухватился за резные подлокотники. Приготовился к сложному сеансу. Он пока не представлял, до какой степени…

— Мадди, вы прекрасно знаете, что это невозможно. Эстебану сейчас было бы двадцать лет. И этого простого соображения достаточно, чтобы прекратить строить какие бы то ни было домыслы и иллюзии на этот счет. Том — не Эстебан.

Я порывалась ответить, но Ваян поднял руку, показывая, что я не должна его перебивать.

— А значит, следует взглянуть на эту проблему с другой точки зрения и задать себе первый вопрос. Почему вы уверены, что этот мальчик, о котором вам ничего не известно, до такой степени похож на вашего сына? Мы не получим ответа, не задавшись другими, еще более тревожащими вопросами. Прежде всего — почему вам через десять лет после исчезновения вашего сына захотелось вернуться в Сен-Жан-де-Люз? Поймите, Мадди, важно не то, что́ вы нашли на этом пляже, а то, что́ вы там искали.

Я не позволила себе вскочить с желтого кожаного дивана, я старалась говорить спокойно, контролируя дыхание.

— На этот раз — нет, Ваян! Раньше — да. Я соглашусь с вами: когда мне казалось, будто я узнала Эстебана в Кобуре, в Довиле или Онфлере, это мой мозг не давал зарубцеваться моим ранам. Речь шла всего лишь о сходстве, я это признала, вы меня убедили. Но на этот раз все по-другому. Это… на самом деле он!

Ваян заговорил еще медленнее, чем я. По его тону я понимала, что он не допустит в свою терапию никаких иррациональных объяснений.

— Ну хорошо. Нам еще предстоит большая работа, Мадди, вы отдаете себе в этом отчет?

— Да, конечно. Но… Но нам придется прервать сеансы.

Я слегка приподнялась, чтобы увидеть его реакцию. Красивое лицо Ваяна застыло.

— Простите? Успокойте меня, Мадди, скажите, что я не расслышал.

С усилием я заставила себя улыбнуться. Прежде чем ответить, надолго задержала взгляд на плакатах с изображениями храмов — Ангкор, Боробудур, Ват Сакет — и постерах с горой Батур и рисовыми плантациями.

— Мне будет недоставать вас, Ваян. Вы в самом деле очень помогали мне все эти годы. Я бы рада была продолжить терапию, но…

Ваян Балик Кунинг, император самоконтроля, с трудом скрывал растерянность.

— Я разочаровал вас? Что-то сделал не так? Если это вопрос денег, я могу…

— Нет-нет, деньги тут ни при чем. Просто… я переезжаю.

Долгая пауза. По комнате медленно расплывалось сандаловое облачко. Казалось, будто Ганеша из лавового камня с изогнутым, как вопросительный знак, хоботом еле сдерживается, чтобы не чихнуть.

— Но почему? И… куда вы едете?

— В Овернь. Они уже почти три года ищут врача-терапевта в маленькую коммуну с населением пятьсот человек. Они меня встретят с таким обожанием, с каким не встретили бы и величайшую целительницу индуистского пантеона.

Ни разу за все те годы, что я его знала, Ваян не смотрел таким обезьяньим взглядом. С этими прекрасными влажными глазами он был просто неотразим. Сколько пациенток в него влюблялись?

— Ведь это там живет Том Фонтен, да?

И к тому же умен.

— Да. Мне очень жаль, Ваян, но я должна… проверить.

— Проверить что? Его родимое пятно, я угадал? Ангиому Эстебана. И что дальше? Подружитесь с матерью этого Тома Фонтена? Станете втираться в ее семью, скрывая свое прошлое? Вы хотите ее заменить? Просто потому, что этот мальчик похож на сына, которого вы потеряли?

— Я не потеряла его! У меня его украли!

От моего сдержанного тона вмиг ничего не осталось, но я заставила себя снова заговорить спокойно. Не хотелось бы, чтобы наш последний сеанс закончился на враждебной ноте.

— Я… мне очень жаль, Ваян, но я должна туда ехать. Как бы там ни было, я приняла решение. Я уже отказалась от врачебного кабинета в Этрета. Меня ждут в Мюроле.

Ваян встал. Он никогда не делал этого во время сеансов.

— Вы не против, если я закурю?

Я улыбнулась:

— Будьте как дома.

Он открыл ящик, достал длинную тонкую сигарету — горящая сандаловая палочка перебьет ее запах, и следующий пациент ничего не заметит.

— Вы начали здесь новую жизнь, Мадди. Вы теперь не одна. — Он надолго умолк, не припомню, чтобы он когда-нибудь так тщательно подбирал слова. — Уверены ли вы, что ваш… м-м… что Габриэль согласится все бросить и последовать за вами?

Я снова улыбнулась.

— Я с ним еще не говорила, но думаю, он готов последовать за мной куда угодно… Если только там можно подключиться к интернету.

Прекрасное лицо Ваяна на мгновение сделалось страдальческим. Мне всегда труднее всего было говорить с ним о моей личной жизни. Я знала, что его не оставляют равнодушным ни мои светлые волосы, ни моя энергия, ни слезы, которые я год за годом проливала в его кабинете. Хотя, может быть, все было наоборот, может, это я, сама того не сознавая, после всех этих лет в него влюбилась.

Но если даже и так, что от этого менялось? Я свой выбор сделала, он тоже, мы с ним взрослые разумные люди, способные справиться с разочарованиями и противоречиями. И я ответила самым легкомысленным тоном, на какой была способна:

— А если Габриэль не согласится, то тем хуже для него, я своего решения не изменю. Ваян, вы меня знаете, я женщина решительная… и свободная.

— Нет, Мадди, нет-нет, свобода — нечто другое.

Сигарета Ваяна распространяла чудовищный запах гвоздики. У меня не было ни малейшего желания вступать с ним в философские беседы. Только не сегодня. Слушать поучения тоже не хотелось. И еще того меньше — диагностику моего психического здоровья.

— Ваян, у меня к вам напоследок одна просьба. Могу ли я забрать записи всех наших сеансов? Мне хотелось бы заново их прослушать.

Он сделал долгую затяжку. Придется ему сжечь все свои запасы благовоний, если он хочет избавиться от запаха.

— Вы уверены, что это стоит делать?

— Нет, совершенно не уверена. Я вообще ни в чем не уверена. Именно потому я и хотела бы взять все записи с собой.

Ваян нехотя поплелся к своему рабочему столу.

— Как скажете. Я не могу вам в этом отказать, они принадлежат вам. Это вы настояли на том, чтобы все сеансы записывались. Я скопирую их для вас на флешку. Вы хотите только ваши, из этого кабинета, или и те… прежние?

— Все сеансы, Ваян. Пожалуйста.

Я слышала, как он нервно барабанит по клавишам.

— Когда вы уезжаете?

— Через полгода. В последний раз проведу Рождество у подножия скал, а в край вулканов приеду в феврале, когда они будут покрыты снегом.

Он смотрел на монитор, на список наших прошлых сеансов. Влажные глаза были печальны и задумчивы.

— Мадди, могу ли я, в свой черед, попросить вас об одолжении?

— Ой… Вы меня пугаете.

Он продолжал всматриваться в наши встречи, превратившиеся в восемьдесят три файла.

— Когда вы отсюда выйдете, вы перестанете быть моей пациенткой. Мы снова станем, так сказать, коллегами. Может быть, до вашего отъезда посидим где-нибудь? Выпьем, поужинаем…

Он сделал последнюю затяжку. Я смотрела на него с нежностью.

— Ваян, вы же сами сказали, что я живу не одна, у меня есть Габриэль.

— Но вы свободная женщина…

— Да. А вы — нет.

— Что — нет?

— Вы не свободны.

— Я? Мадди, нет человека более свободного, чем я. У меня нет ни жены, ни детей, ни…

Я прервала его так мягко, как только могла:

— Нет, Ваян, вы не свободны. Не свободны до такой степени, чтобы все бросить, не свободны до такой степени, чтобы всем пожертвовать. А я, как мне кажется, могу жить только с человеком, способным на такое. Я эгоистка, да? Поверьте, вы обладаете всеми достоинствами, но вы не тот человек, который может от всего отказаться, все бросить ради того, чтобы последовать за любимой женщиной.

Вторая стадия:

Детская душа

Следующий возраст души, Мадди, — тот, когда понимаешь, что живешь не только для себя. Надо считаться с другими людьми. Душа должна научиться преодолевать свои влечения или, по крайней мере, их контролировать, научиться хитрить, играть, плутовать, обольщать, любить.

II

На новом месте

Добро пожаловать в Мюроль

5

Я распахнула ставни. Из окна моего кабинета были видны горы Пюи, за́мок Мюроль на ближайшем холме и вершина Санси на горизонте. Солнце ворвалось в комнату, едва я открыла ставни, будто и его манила прохлада старого камня.

Вот уж не думала, что меня здесь такое ждет.

Полгода до переезда в Овернь я готовилась к пасмурным дням, низкому небу, заснеженным дорогам, мокрым водосточным желобам, холодным каменным стенам и дыму над крышами, к безлюдным улицам, к шарфам и шапкам, к тому, что все сидят по домам… Но с самого моего приезда все было наоборот.

Овернцы не припомнят такой мягкой зимы. Пятнадцать градусов в середине февраля. На солнечных склонах вулканов — больше двадцати пяти. Разве что под утро лобовые стекла машин подмерзали.

Мой врачебный кабинет расположен в самом центре Мюроля, в двух шагах от моста из лавового камня, перекинутого через Куз-Шамбон. Здесь потише, чем на улице Гамбетта в Сен-Жан-де-Люз, но это не город-призрак. За окном слонялись неприкаянные лыжники, стройными рядами шагали любители пеших прогулок, дети, разбегаясь после уроков, своими криками будили разомлевших на солнце старушек и дремавших за кружевными занавесками котов.

Я жила в Мюроле уже три недели и ни разу не пожалела о том, что перебралась сюда. Они три года ждали врача! Меня встретили так, будто я вернулась из Америки с золотыми слитками и раздавала их направо и налево. В моем кабинете перебывали все: мэр, школьная учительница, водопроводчик, мясник, сторож маленького музея. И все меня заверяли, что здесь круглый год полно народу; все меня хвалили, видя, что я готова, не скупясь, тратить на них время; все предлагали помощь, и я не стеснялась просить о ней. Здесь, если соглашаешься открыть свою дверь или стучишься к другим, недолго остаешься в одиночестве.

Спасибо, друзья, но я не одинока. Включив компьютер, я проверила, кто записан на сегодня. Теперь всё делается через интернет, даже в овернской глуши можно обойтись без секретарши. Рассеянно прокрутила список пациентов, щурясь от солнца, которое било прямо в монитор.

И вдруг…

Я старалась дышать спокойно, но давалось это с трудом.

Я знала, что время будет работать на меня. На десять километров в округе нет другого врача. Надо было только терпеливо ждать, пока он ко мне придет. Все, что я делала в последние полгода, — покинула Нормандию, пересекла всю Францию, поселилась здесь, открыла свой кабинет — я делала только ради того, чтобы эта встреча состоялась. И все же вздрогнула от неожиданности.

Мелани Пела, 9:00

Жерар Фрес, 9:15

Иветт Мори, 9:30

Том Фонтен, 9:45

* * *

— Прошу вас, мадам.

9:55. Продуманное опоздание — чтобы не казалось, будто я торопилась сплавить других пациентов. Всего десять минут, которые так трудно было вытерпеть.

— Входите.

Амандина Фонтен положила свой журнал о здоровом образе жизни на столик в приемной, встала и вместе с Томом вошла в кабинет.

Я закрыла за ними дверь. Мы остались втроем. Когда Том оказался рядом, мне захотелось потрепать его по волосам, положить руку на плечо, погладить по щеке. Я не видела его с июня прошлого года. Потертые джинсы и растянутый свитер из некрашеной шерсти были ему велики, плохо сидели — ничего общего с тем, как одевался Эстебан, и все же Том стал еще больше похож на него.

Я была готова. Я сотню раз мысленно репетировала эту встречу. Нельзя было поддаться волнению.

Нас разделял письменный стол. Том покосился на вазочку с конфетами — награда для маленьких пациентов, которые держались храбро. Я сразу обратилась к нему, будто Амандины здесь и не было. Это даже не стратегия, я всегда так поступала с детьми. Пусть они своими словами опишут мне симптомы своих болезней, пока не вмешались родители.

— Ну, малыш, на что жалуешься?

Том удивленно посмотрел на меня большими голубыми глазами — он не ждал, что я заговорю с ним.

Этот взгляд, господи, этот взгляд…

И тотчас встряла Амандина.

— Ни на что, — заявила она, — он уже выздоровел. Том пропустил три дня, сильно кашлял, не мог ходить в школу. Знаете — горло воспаленное, сопли, сморкаться толком не умеет, в общем, вы себе представляете. Но теперь все прошло.

Зачем тогда вести ребенка к врачу, если он здоров? Но я не успела задать вопрос, Амандина меня опередила:

— Мне нужна только справка. Для школы. Или они мне такой цирк устроят из-за этих пропущенных дней. А сегодня последний день перед зимними каникулами.

Амандина как-то очень уж напряженно на меня смотрела. Я прикрылась профессиональной улыбкой. Могла ли она меня узнать? Перед самым переездом в Мюроль я постриглась. Как всегда во время приема пациентов, на мне были очки, она меня никогда в очках не видела. С чего бы ей пришло в голову, что новый врач — та самая женщина, которая полгода назад мелькала перед ней на пляже в Сен-Жан-де-Люз, тем более что сама Амандина тогда, как правило, была погружена в свои журналы.

— Я вам прямо скажу, — продолжила Амандина, — я не очень, как бы это сказать, в ладах с медициной, лекарствами, лабораториями, вакцинами и всяким таким. Я предпочитаю лечить Тома сама. Понимаете, что я имею в виду? Профилактика, здравый смысл, природные средства.

Какое облегчение — ее недоверие относилось не ко мне, а к медицинской системе в целом. У молодых мам такое встречалось все чаще и чаще, я привыкла. Самолечение. Две-три книги по специальности, сайт в интернете, несколько форумов — и им кажется, будто за плечами три года интернатуры.

— Что ж, вы, по крайней мере, говорите напрямик.

Амандина улыбнулась мне в ответ: все в порядке, сейчас она получит свою бумажку, встанет и уйдет.

— Но и я скажу напрямик…

Улыбка на ее лице тотчас погасла. Том по-прежнему глаз не сводил с конфет.

— Я не могу выдать вам справку, не осмотрев вашего сына. Простите, но это невозможно.

Я постаралась найти верную пропорцию любезности и твердости. Амандина насупилась. Способна ли она взять Тома за руку и увести? Я решила снова обратиться прямо к нему:

— Я не сделаю тебе больно, малыш, просто осмотрю.

И направилась к мальчику, показывая тем самым, что обсуждать здесь больше нечего. Амандине явно не хотелось меня к нему подпускать. Материнский инстинкт или ей было что скрывать? Я чувствовала, что она не позволит мне прикоснуться к Тому, тотчас встанет между нами, но внезапно она, сморщившись, схватилась за живот, сильная боль пригвоздила ее к месту, и Амандина осталась сидеть. Может, это ей нужен врач, а не ее сыну?

— Том никогда не болеет, — с трудом проговорила она. — Он два года не был у врача.

— Вот мы и наверстаем упущенное. Садись на кушетку, я тебя осмотрю.

Мои напор и решимость победили. Для начала я осмотрела горло, уши и нос. И в самом деле, остаточные явления небольшого ларингита, ничего серьезного, воспаление почти прошло. Амандина была права — лекарства Тому не требовались.

— Отлично, малыш. Если хочешь, можешь даже сегодня пойти в школу.

Том широко улыбнулся. Улыбкой Эстебана, моего Маленького принца. Я сознавала, что, глядя на этого мальчика, прикасаясь к нему, осматривая его горло, надавливая ему на грудь, я все глубже спускалась в ад, откуда не выбраться.

Мне казалось, будто я касаюсь кожи Эстебана, вдыхаю его запах…

Но выбора у меня не оставалось, я должна была двигаться дальше. Если мой сын застрял между двух миров, я должна его вызволить.

— Посиди пока, малыш, я еще не закончила. Снимешь свитер и майку?

Том стал раздеваться. Амандина промолчала. У нее так сильно болел живот? Или я подавила ее своим авторитетом? Или попросту не было никаких причин возражать против обычного осмотра?

Я ощупала лопатки Тома, его ребра, живот, колени, локти и запястья. Пальцы у меня горели. В голове бушевал неразрешимый конфликт между рассудительным врачом Мадди Либери и безутешной мамой Эстебана. Врач пыталась рассуждать профессионально: я осматривала сотни десятилетних детей, мне известно, что в большинстве своем они сложены одинаково, у них примерно одинаковый рост и вес, с разницей в несколько сантиметров и килограммов, та же худенькая фигурка, те же тонкие и резвые ноги, те же тощие бицепсы, которые можно обхватить двумя пальцами. И все же мама Эстебана не сдавалась: руки все помнят, я узнаю тело своего ребенка.

— Отлично, милый. Ложись. Не пугайся, я немного приспущу твои штаны.

Я расстегнула ремень, первую пуговицу — и на этот раз Амандина встрепенулась:

— Что это вы с ним делаете?

— Ничего особенного. Проверяю его половое созревание.

— Тому десять лет.

— Вот именно.

Амандина не посмела со мной спорить. Наверное, читала на медицинских сайтах, по которым шастала, про случаи раннего полового созревания, про мальчиков, которые становятся маленькими мужчинами. И я продолжила.

Расстегнула оставшиеся пуговицы. Приспустила джинсы и чуть-чуть, на пару сантиметров, синие трусы.

И моя рука окаменела.

Это невозможно! Совершенно невозможно, логически и с медицинский точки зрения невозможно!

И все же я знала — еще до того, как начала осматривать Тома, знала, что она там окажется.

В укромном, теплом местечке.

Улика, которую можно спрятать, но нельзя уничтожить.

Четко очерченная ангиома в форме капли, будто справа к паху Тома стекала темная слеза. В точности как у Эстебана.

Его родимое пятно.

Отметина, подделать которую невозможно.

Том продолжал лежать — я не предложила ему встать и одеться.

И уже ни в чем не была уверена.

Я могла допустить физическое сходство, могла допустить появление мальчика в таких же шортах на том же пляже — но это пятно? Как поверить, что это дело случая, великой генетической лотереи?

Может, я сошла с ума? А это галлюцинация?

Я продолжала осторожно ощупывать темную отметину. Рядом со мной Амандина нетерпеливо ждала окончания осмотра. Я с трудом удержалась, чтобы не забросать ее вопросами. Кто отец Тома? Откуда у него взялись шорты цвета индиго? Почему она решила поехать в Сен-Жан-де-Люз? Должно же существовать объяснение…

И как только Амандина подалась вперед, явно собираясь заявить, что осмотр закончен, я задала единственный вопрос, какой могла задать, не выдав себя. Чуть ниже приспустив трусы Тома и сдерживая дрожь в пальцах, я спросила:

— Когда у него появилось это родимое пятно?

— А вы как думаете, если это родимое пятно? При рождении, должно быть?

Амандина снова уставилась на меня с недоверием. Преимущество было на ее стороне. Зачем только я ляпнула такую глупость? Мне надо было потянуть время, чтобы внимательно рассмотреть отметину. Надо было придумать еще какой-нибудь вопрос. Я снова потрогала ангиому и сдвинула брови, словно была обеспокоена. Если присмотреться получше, пятно было не совсем таким, как у Эстебана, чуть светлее, чуть меньше, — но я знала, что ангиомы, особенно детские, изменяются, а в восьмидесяти процентах случаев и вовсе со временем исчезают.

Я касалась кончиками пальцев теплой кожи Тома. Мальчик не шевелился. Такой же послушный и серьезный, как Эстебан. За всем наблюдает, все анализирует, ни с кем не делясь своими мыслями.

Допустим, темное пятно могло быть следом давнего ожога, но кто и зачем стал бы уродовать мальчика именно в этом месте? Однако это бредовое предположение, по крайней мере, подсказало мне новый вопрос.

— Вы уверены, что это не след ожога?

Амандина повысила голос:

— На что вы намекаете?! Что с моим сыном мог произойти несчастный случай, а я ничего не знала?

Она вскочила, бесцеремонно меня отодвинула и скомандовала:

— Хватит, Том, можешь одеваться.

Амандина вскочила слишком резко и снова схватилась за живот, будто ее ударили. Пытаясь отдышаться, она привалилась к краю стола.

— Вам плохо, мадам Фонтен?

Она не ответила. Ее терзали боль, смущение и злость одновременно. Воспользовавшись этим, я повернулась к Тому:

— А ты что скажешь про это пятно?

Взгляд мальчика заметался между мной и матерью.

— Я… Оно всегда у меня было.

— Ты не помнишь никакого несчастного случая? Ожог, что-то такое, из-за чего тебе было очень больно? Возможно, когда ты был совсем маленьким?

— Нет. Нет…

Отдышавшись, Амандина рявкнула:

— Доктор, что вы пристали? У нас здесь не принято совать нос в чужую жизнь! Мы с Томом привыкли со всем справляться сами. Мне не требуются советы, особенно когда речь идет о моем здоровье и здоровье моего сына. Может быть, я читаю даже больше медицинских журналов, чем вы.

Может быть…

* * *

Том оделся. Когда он шел к двери мимо меня, я, не удержавшись, потрепала его по волосам. И снова меня захлестнули чувства — такую вспышку счастья я испытывала всякий раз, когда Эстебан ластился ко мне.

— До скорого, малыш.

Амандина смотрела на меня в упор:

— Сколько я вам должна?

И тут ее снова скрутила боль в животе, чего она, при всей своей гордыне, скрыть не смогла. Она села, вытащила бумажник.

— Доктор… — робко подал голос Том. — Доктор, а мне можно будет на каникулах ходить в бассейн?

Ну да, конечно — пляж в Сен-Жан-де-Люз, как же я могла забыть, Том отлично плавает. Как и Эстебан, который все зимние каникулы проводил в бассейне, а летние — на море.

— Да, милый. Ты уже выздоровел, все в порядке. — Я повернулась к его матери как раз в тот момент, когда она протягивала мне деньги. — Зато с вами, мадам Фонтен, не все. Позвольте мне вас осмотреть. Я не возьму дополнительной платы, и…

— Доктор, не в обиду вам будь сказано, занимайтесь своими делами!

Пока я отсчитывала сдачу, в кабинете стояло тягостное молчание. Том все поглядывал на конфеты у меня на столе. Не запретит же мне его мать угостить мальчика?

— Хочешь медовый леденец?

Том тут же спрятал руку за спину, попятился, прижался к матери — можно подумать, я предложила ему змеиный яд. В глазах самый настоящий страх.

Чего испугался Том?

Медового леденца?

На меня снова накатили страшные воспоминания.

Могло ли быть совпадением, что Том и Эстебан боялись одного и того же?

6

Савина Ларош припарковала свой «Рено Колеос» 2008 года выпуска у мюрольской мэрии. Машина была заметна издалека — оранжевая, в пятнах ржавчины, замаскированных рекламными наклейками. Несмотря на возраст, она по-прежнему безотказно взлетала на овернские перевалы. Савина Ларош была социальной работницей и в автомобилях не разбиралась, но владелец мюрольской станции техобслуживания любовно ухаживал за ее стареньким «Колеосом». Славный дядька этот Жиль Тазена, хотя и содрал с нее триста евро за зимнюю резину, которая в этом году, скорее всего, не нужна.

Перед тем как войти в мэрию, Савина помедлила, любуясь пейзажем. Деревня Мюроль будто свернулась клубком. Высокие дома беззащитно жались друг к дружке, укрывшись под шиферными крышами и опершись на гранитные дверные проемы и оконные рамы. Река Куз-Шамбон протекает через всю деревню, и, чтобы защитить Мюроль от паводков, улицы и мосты превратили в укрепления. Здание мэрии стояло в безопасном месте, наверху, и было построено из прочного черного лавового камня.

Савина знала наизусть эту деревню, эти мягкие очертания холмов, и все же каждое утро сердце замирало, когда она вот так останавливалась оглядеть знакомый вид. Ей не хотелось бы жить ни на равнине, ни среди высоких гор, которые держат тебя в заточении. Ей нравились открытые пространства, когда горизонт перескакивает с холма на холм, словно Господь забавляется оригами, складывая много раз лист бумаги. Савина свое дело знала, для нее не была секретом сельская нищета, скрытая в тишине хуторов, за стенами ферм, за запертыми ставнями, за фасадами, которые никогда не обновляли. Здесь у нее было много, очень много работы. Но при всей бедности, с которой Савина сталкивалась в прилепившихся к склонам вулканов деревнях, нищета на свежем воздухе выглядела не так тягостно.

* * *

— Всем привет! — воскликнула она, распахнув дверь мэрии. — Надо же, какое солнце, прямо-таки весеннее!

«Все» оказались единственным служащим, которого оставили в обеденное время дежурить.

— Что, Нектер, все тебя бросили? Ушли купаться в речке?

Нектер Патюрен — секретарь мэрии, ответственный за печати, формуляры и фотокопии. Говорят, до того, как приземлиться здесь, он был полицейским в Клермоне. Савине он очень нравился, хотя был полной ее противоположностью: вялый, меланхоличный пессимист. Старше, чем она, хорошо за сорок, но с возрастом они пришли к одному и тому же — упорно отстаивали право не вступать в брак, не скрывали седину и ждали пенсии, до которой было еще далеко.

— По мне, лучше бы они там на коньках катались, — ответил Нектер. — Такая теплынь зимой — это ненормально.

— Да, знаю, времена года перепутались, но в этом есть и хорошее. Внимание… Абра-кадабра! — И Савина с видом фокусника вытащила из-за спины букет желтых нарциссов. — Первые в этом году. Загадывай желание. Собрала их у водопадов Шилоза.

Секретарь мэрии растерянно смотрел на февральские нарциссы. Выглядел он так, будто услышал, что проснулись овернские вулканы.

— Погоди, это еще не все, на деревьях уже плоды созрели.

Секретарь мэрии едва не свалился со своего стула на колесиках.

— Абра-кадабра-кадабра!

Еще один фокус. На этот раз Савина вытащила из рюкзака пакет с мандаринами, обернутыми в полупрозрачные бумажки.

— Тоже у водопадов собраны? — спросил Нектер.

— Само собой! Во всяком случае, старуха Шомей на рынке в Бессе мне в этом поклялась!

Савина выложила мандарины на свой стол, между пластиковым динозавром Казимиром, плюшевой куколкой Барботиной и чашкой с эмблемой клуба «Нью-Йорк Никс». Она явно предпочитала оранжевый всем прочим цветам.

Нектер — его стол был напротив — уставился на мандарины, впился в них глазами, как гадалка в свой хрустальный шар.

— Видишь ли, — начал он, — люди делятся на две группы…

Излюбленная фраза Нектера Патюрена. По его мнению, в каждой из мелочей повседневной жизни таился глубокой смысл, и каждая указывала на глубокую трещину, расколовшую мир надвое. Нектер был флегматичным философом-пессимистом.

— Одни покупают мандарины в бумажках, другие — без.

Савина широко раскрыла глаза и тоже уставилась на пакет с мандаринами.

— Ну да… Надо же!

Нектер запустил пальцы в спутанные волосы, перевел взгляд на окно и ждал, пока его посетит вдохновение. Небо над Овернью сияло ровной синевой, как будто ни одному облачку не удавалось зацепиться за округлые вершины. В Нектере не было ничего от жеребца, пришпоренного стремительно надвигающимся пятидесятилетием, он больше напоминал тяжело ступающего коня-работягу, но с глазами ребенка, который старается разгадать все тайны окружающей его жизни, и перед этим взглядом невозможно было устоять.

— Первые, — сказал он, — те, что покупают мандарины, завернутые в бумажки, по природе своей доверчивы. У них нет потребности проверять, не гнилой ли под бумажкой мандарин. Они считают, что риск невелик, во всяком случае, недостаточно значителен для того, чтобы проявлять недоверие. Да они вообще не задаются вопросом, почему одни мандарины в обертке, а другие — без. В крайнем случае находят, что завернутые красивее. Им нравятся проявления непредсказуемости и фантазии, они видят в этом уважение к их собственному желанию свободы. Проще говоря, они оптимисты. Как ты, Савина.

Савина наградила его улыбкой.

— А другие?

— Другие прагматики. Доверяют лишь собственному суждению. Пропускают все через фильтр собственных соображений. Своей системы ценностей, если тебе так больше нравится. В общем, полные подозрений пессимисты. Как я, Савина! Они, так сказать, осмотрительны.

Савина, тихо и восхищенно присвистнув, нетерпеливо содрала с мандарина обертку.

— Знал бы ты, сколько теряешь! Лучшее, что есть в жизненных сюрпризах, — это подарочная бумага. — Приподнявшись, она протянула мандарин секретарю мэрии. — Можешь убедиться, что не подгнил. Хочешь, чтобы я тебе его еще и почистила?

— Спасибо, я сам.

Савина с Нектером, ни слова больше не прибавив, заговорщицки переглянулись. Как два магнита, которые притягиваются противоположными полюсами. И социальная работница поспешила нарушить молчание, пока оно не стало чересчур напряженным:

— А ты мне чай за это заваришь? Сыпь туда что хочешь… я не стану проверять, не пытаешься ли ты меня отравить!

* * *

Нектер достал из ящика стола не меньше десятка пакетиков. На каждом написанная от руки этикетка с указанием дня и места сбора. Мелисса, шиповник, можжевельник, боярышник, сосновые шишки, тысячелистник. Пробовать травяные чаи Нектера — местный ритуал. Он сам смешивал их, руководствуясь некими туманными соображениями: погодой за окном и собственным настроением, степенью усталости или возбуждения (последнее нечасто его охватывало) и даже стадией пищеварительного процесса.

Вооружившись мерной ложечкой, он готовился составить безупречную заварочную смесь, но тут дверь мэрии внезапно распахнулась, ворвался сквозняк и подхватил раскрошившиеся сухие лепестки, Нектер поперхнулся и закашлялся.

В комнату вошел худой невысокий человек лет шестидесяти, с узловатыми, как ствол оливы, мышцами.

— Всем привет. Я на минутку. — Снял с головы велосипедный шлем и повернулся к Савине: — Мне надо с тобой поговорить.

— Говори, Мартен.

— Мне бы… наедине.

Савина была заинтригована. Мартен Сенфуэн — единственный полицейский в коммуне. Несколько лет назад его называли бы сельским полицейским, а сам он предпочел бы какое-нибудь более пышное звание — «командир вулканов», «арвернский стрелок», «горный страж», что-то вроде этого… Но нет так нет. И он четыре десятилетия довольствовался тем, что колесил по дорогам, тропинкам и перевалам на велосипеде, по дорогам — на шоссейном, по тропинкам — на горном. Мартен Сенфуэн был местной знаменитостью, он собрал множество наград на соревнованиях ветеранов от Лиможа до Клермон-Феррана, а теперь готовился к чемпионату Франции и потому вот уже семь недель каждый день накручивал по сотне километров.

— Наедине? — удивилась Савина.

Нектер снова принялся отмерять ингредиенты своего травяного чая.

— Это насчет Амандины Фонтен. — Мартен понизил голос: — И насчет Тома. Странные дела.

— Что случилось? — забеспокоилась Савина.

Социальная работница опекала Амандину и Тома, как и несколько других семей в деревне.

— Пока не знаю. Мне надо кое-что проверить. Мы можем встретиться сегодня вечером? В «Потерне»?

«Потерна» — это бар в Бессе, соседнем городке. В конце дня большинство здешних жителей собиралось там, чтобы прочитать местные новости в газете и обсудить их.

— Хорошо.

— Чаю-то с нами выпьешь? — спросил Нектер.

— В другой раз. Я наметил сегодня до вечера взять четыре перевала подряд. Перепад высот две тысячи метров, и…

Чайник засвистел.

— Да ладно, — перебил Нектер, — это всего лишь специальная смесь Патюрена. Или ты боишься не пройти допинговый контроль?

Мартен Сенфуэн слишком долго раздумывал. Дверь снова открылась, вошли еще три сотрудника мэрии: садовник Ален Сюше по прозвищу Сушняк, бухгалтерша Жеральдина Жюм и ответственный за культуру Удар Бенслиман.

— Тебя-то мне и надо, — обрадовался Бенслиман, — молодежь в Бессе совсем извелась без снега, и им взбрело в голову устраивать рейв-тусовки на Санси. Все зимние каникулы теперь придется отлавливать их.

Савина принесла пять чашек, Жеральдина вытащила из холодильника овернский яблочный пирог с ромом. Мартен Сенфуэн озабоченно взглянул на часы. Если он хочет сгонять на перевал Круа-Сен-Робер, успеть разобраться в этой истории с Амандиной и к семи быть в «Потерне», ему придется приналечь на педали.

7

Без четверти час.

Машина стояла на маленькой парковке у моего кабинета. Там еще четыре места, и все пустые. Почти все лавки в деревне закрылись на обеденный перерыв. Я залюбовалась пейзажем, с парковки открывался роскошный вид на донжон за́мка Мюроль. Оставалось только завести двигатель, проехать шесть километров по дороге, петляющей в долине Куз-Шамбон, — и я дома.

Я закрыла глаза.

И тут же увидела родимое пятно. Темное пятно на светлой коже. Оно отпечаталось у меня на сетчатке, так бывает, когда слишком долго смотришь на солнце. Чье оно — Тома? Эстебана? Уже и не понять. Они слились в моей памяти.

Я открыла глаза. Метка отпечаталась и на небе. А может, это мой мозг затронут, запятнан.

На что я надеялась, перебираясь сюда? Ждала, пока появятся Том и его мать, целыми днями представляла себе мгновение, когда попрошу мальчика раздеться.

Конечно же, я рассчитывала получить доказательство. Я могла себе в этом признаться. Я ждала подтверждения. Я следовала за своей интуицией.

Нет, это не простое сходство.

Нет, эти совпадения не могут быть всего лишь совпадениями.

Здесь что-то другое… Даже если Эстебану сейчас было бы двадцать лет, даже если Том еще не родился, когда пропал Эстебан, даже если…

Я наклонилась, достала из сумки смартфон. На экране три черточки, 4G. И кто-то еще будет утверждать, что во Франции остались уединенные места?

Лихорадочно набрала запрос.

Родимое пятно.

У меня было смутное представление об ангиомах, что-то помнилось из учебника дерматологии, на медицинском факультете им уделяют не слишком много внимания.

Замелькали сайты. Родимые пятна в различные периоды и в разных регионах носили разнообразные названия в зависимости от их формы и цвета: монголоидное пятно, кофейное пятно, винное пятно… По многим вопросам специалисты, похоже, были согласны между собой. Такие отметины встречаются у одного ребенка из десяти, даже чаще. Происхождение их почти всегда остается неясным. Долгое время их объясняли наследственностью, но теперь известно, что это далеко не всегда так. Чаще всего эти пятна с генами не связаны. И что происходит с ними — тоже непонятно. В большинстве случаев они исчезают, когда ребенок вырастает.

Стираются, как воспоминания.

Дома меня ждали, я обещала Габриэлю вернуться к обеду, но я не могла на этом остановиться. Я должна была сделать следующий шаг. Перебраться на другой берег, вот как по этому каменному мосту, который я видела перед собой, — на тот берег, где разуму откроется иное.

Дрожащими пальцами набрала на крохотной клавиатуре:

родимое пятно… реинкарнация.

И одно мгновение, пока мой запрос летел над вулканами, я надеялась, что никакого ответа не будет, никаких ссылок, разве что один-два сайта просветленных или форум с дурацкими разговорами.

Как же я ошибалась…

На экране моего «Самсунга» появились десятки сайтов, больше сотни статей, чаще всего длинных и подробных.

Я вошла в новый мир, о существовании которого и не подозревала, — мир, о котором преподаватели на медицинском факультете не рассказывали.

Я углубилась в пересказ книги «Реинкарнация и биология: вклад в этиологию родимых пятен и врожденных дефектов». Автор, некий Ян Стивенсон, отмечал, что у официальной медицины для этих пятен, появляющихся при рождении и исчезающих, когда заканчивается детство, имеется только одно объяснение — случайность.

Вот только людям случайности не нравятся, они хотят, чтобы у всего было значение. Стивенсон писал, что в различных культурах, для индуистов, буддистов, анимистов, эти пятна имеют вполне определенный смысл: они — свидетельство прошлых жизней.

У меня перехватило горло. Я на секунду подняла глаза. Парковка около моего кабинета была по-прежнему пуста, мне показалось, будто я осталась одна посреди призрачной деревни.

Снова опустила глаза на экран мобильника. Лучше бы на этом и остановиться. Зачем читать все эти статьи, если я не верю в то, что там написано? Зачем обрекать себя на пытку?

Но я продолжала читать, не могла оторваться. Авторы разбирали десятки примеров с мечеными детьми. Речь шла не просто о записанных свидетельствах, от которых легко отмахнуться, но о настоящих биологических анализах, к тому же подкрепленных фотографиями. Пятна, раны, дефекты… и почти всегда врачи, которые занимались этими случаями, приходили к одному и тому же выводу.

Я кусала губы, а глаза помимо моей воли читали дальше, приближались к истине.

Отметины появляются на месте прежних ран.

Они указывают, что тот, кто реинкарнировался…

умер…

насильственной смертью.

* * *

Я приближалась к «Шодфурской мельнице». На подъеме за Мюролем мне никто не встретился. Дорога петляла, я вцепилась в руль, чтобы удержаться на крутых поворотах жизни, я была взволнована, потрясена, но полна решимости.

Я не желаю верить в эти истории!

Не желаю, пусть и не могу отрицать очевидное: я видела на теле Тома отметину, похожую на ту, что была у Эстебана.

Я поставила машину на гигантской парковке «Мельницы», большую часть которой уже отвоевали растения.

Я не желаю верить в эти истории!

Поверить — значит допустить ту чудовищную возможность, которую я все эти годы изо всех сил от себя гнала.

Я шла к дому, невольно виляя, как будто ноги отказывались идти по прямой, старались куда-нибудь свернуть, взобраться на горку, заскользить вниз. Стоп… Надо встряхнуться и собраться.

Передо мной была «Шодфурская мельница». Вытянутое длинное здание, двести пятьдесят метров, с большим ресторанным залом, со стеклянной стеной, с панорамным видом на склоны Мон-Дора и долину Шодфур.

«Мельница» была одной из пяти гостиниц, которые открыли здесь в 1970-х, когда горнолыжная станция Шамбон-де-Неж с десятком подъемников и двадцатью километрами спусков считалась одной из самых процветающих в Оверни. Но потом глобальное потепление прикончило станцию, несмотря на установку снежных пушек и создание высокогорных трасс. Двадцать лет назад «Шодфурская мельница» закрылась. От нее остался лишь призрачный город, декорация к вестерну, одна из деревень, опустевших после золотой лихорадки, когда жилу забросили, — огромная парковка, пустые комнаты, торчащие посреди леса опоры, широкие просеки.

Мне удалось купить «Шодфурскую мельницу» за треть цены. Слишком далеко от спусков, слишком далеко от магазинов, слишком далеко от всего. Но я с первого взгляда влюбилась в эту бывшую гостиницу с ее толстыми стенами, способными выдержать ядерный взрыв, с ее элегантным стеклянным холлом, с огромным камином в столовой, с обшитыми деревом коридорами на втором этаже и рядами номеров.

Настоящий дворец.

Дом из волшебной сказки.

Слишком большой для меня.

* * *

— Габриэль! Габриэль, ты здесь?

Наружная дверь не была заперта. Габриэль не ушел бы, оставив все нараспашку.

— Габриэль?

Конечно же, он здесь, сидит с наушниками в одном из номеров, скорее всего — в наших апартаментах, откуда открывается самый красивый вид на Шодфурскую долину, на водопад и на странной формы вулканический пик, похожий на зуб.

— Габи, я пришла!

Я заглянула в кухню. В раковине одинокий стакан, из сушилки торчит нож, на столе начатый багет, крошки и местная газета, раскрытая на странице с телепрограммой.

Я вздохнула, сложила газету, убрала багет в хлебницу, смахнула крошки в ладонь. Чувство одиночества накатило на меня, когда я меньше всего этого ждала. Невольно вспомнился наш последний разговор с Ваяном в его кабинете в Гавре полгода назад:

— Уверены ли вы, что Габриэль согласится все бросить и последовать за вами?

— Не согласится — тем хуже для него, я своего решения не изменю. Я женщина решительная… и свободная!

Вечная дилемма. Была бы я более счастливой, если бы жила одна? Наверное, лучше не спрашивать себя об этом.

По некрашеной сосновой лестнице я поднялась на второй этаж. На стенах так и остались выцветшие фотографии заснеженной станции: поблекшие куртки с капюшонами, пестрые свитеры под комбинезонами на лямках, шерстяные шлемы, сапоги-луноходы, фигуры школьников на каникулах, зеленая трасса с подъемниками, деревянные санки, снежки.

— Габриэль! Ты у себя?

Габриэль сразу согласился перебраться в Овернь. Уговаривать не пришлось. Он даже пошутил: «Погоды хуже, чем в Нормандии, там точно не будет». Ничего не стал обсуждать и легко смирился с переездом. Может, ему все равно? Сен-Жан-де-Люз, Этрета, Мюроль — какая разница, лишь бы он мог делать что хочет, то есть почти все время проводить перед монитором, ссылаясь на то, что в интернете он, как теперь принято говорить, углубляет свои компетенции в различных областях, прокачивает навыки, оценивает потребности, ищет свой путь, а главное — хорошие проекты… И разумеется, никогда ничего не находит. Деньги не проблема, я много зарабатываю, на двоих хватает, и он это понял. Мне надо всего лишь… чтобы кто-то был рядом?

Я толкнула дверь его комнаты. Габриэль спал.

Никто не выясняет отношения с котом, который целыми днями дремлет, никто не требует от него, чтобы он работал, просто радуешься, вернувшись домой, что он здесь, соскучился и встречает тебя в хорошем настроении, веселый и игривый.

Скрипнувший под ногами паркет разбудил Габриэля. Он открыл глаза, потянулся, ногой откинул простыни. Я увидела его гладкий торс и плоский живот.

— Полежишь со мной? — сонно пробормотал он.

— Ты так и не вставал?

— Я не очень хорошо себя чувствую. Посмотришь меня?

Диагностика на скорую руку. Потрогала лоб — есть небольшая температура. Нос заложен. Влажный кашель. Горы ему не на пользу. С тех пор как мы приехали, он не вылезал из простуд и бронхитов. Я оставляла на тумбочке запас лекарств и выдавала точные предписания. Вернувшись, проверяла, все ли он принял. Настоящая мамочка.

Воспользовавшись тем, что я наклонилась к нему, он попытался задержать меня.

— Ну побудь хоть пять минут.

— У меня нет времени. Меньше часа на то, чтобы поесть, и снова на работу.

Разочарованный Габриэль скорчил недовольную гримасу.

— Потом поем. Я поздно завтракал.

На тумбочке, среди таблеток и флаконов, я заметила включенный планшет. Наверное, опять все утро играл в какую-нибудь дурацкую игру или торчал на сайтах купли-продажи, где каждому внушают, будто можно в два счета стать торговым посредником.

Вздохнув, поцеловала его и направилась к двери. Мне не хотелось с ним ссориться. Только не сегодня. Мне хватало других забот. Никогда не давать никаких обещаний. И никогда их не требовать. Габриэль вел себя как истинный подросток. Но мне, возможно, попросту не надо было, чтобы он повзрослел, стал серьезным, скучным, предсказуемым, уверенным в себе, независимым, грустным и вымотанным, как все мужчины, придавленные грузом своих обязанностей. Я предпочитала держать дома хрупкую и слабую птичку, даже если жители Мюроля, так редко видевшие Габриэля, могли в конце концов решить, будто я — одинокая и неуживчивая старая дева, заживо похоронившая себя в этой долине. Приманка для всех здешних альфонсов.

— Уже уходишь?

— К сожалению, у меня пациенты до самого вечера… Звони мне, если что.

— Ладно, иди работай.

И Габриэль снова уснул, даже не укрывшись простыней, а я пошла к лестнице.

Я ему соврала. Следующий пациент у меня был записан только на 13:45. А есть мне тоже не хотелось.

* * *

Я поставила машину на давно опустевшей парковке станции Шамбон-де-Неж, у подножия подъемника на гору Жюмель. Теперь здесь буйно цвели подснежники. Сотни белых цветочков — как будто природа развлекалась, создавая иллюзию снежных хлопьев. Ниже лежала деревушка Фруадефон, по прямой три километра, если не петлять вместе с дорогой Д36.

Я свернула на дорожку вдоль реки и пошла через тенистый подлесок, стараясь держаться подальше от колючих кустов и хватаясь за самые близкие к берегу ветки. Вода в реке почти не поднялась, можно было перебраться через нее по камням, не замочив ног. На вершинах не было снегов, которые обычно ее питают до конца зимы. Сиротский ручеек, которому легко преградить путь, устроив запруду из трех булыжников.

Однако возле деревушки над речкой перекинут широкий каменный мост. Всего одна арка, но величественная, на фоне десятка домов с черными гранитными стенами и закрытыми ставнями, прачечной, источника и двух ферм чуть ниже, справа и слева от дороги.

Одна из них — ферма Амандины. Вернее, раньше там была ферма. От нее остался двухэтажный дом с облупившимися саманными стенами и пустой сарай с дырявой крышей — плохо закрепленный кусок драного пластика хлопал на ветру, ни от чего не защищая. Еще там были засыпанный колодец, каменная скамья с прислоненным к ней велосипедом, перекрученная сетка на четырех колышках вокруг крохотного огородика, валялись несколько ржавых лемехов. Среди всего этого бегали куры, за которыми с подоконников следили тощие кошки.

Прежде я проезжала эту деревушку, не останавливаясь, лишь мельком бросив взгляд на ферму. Пусть первый шаг сделает Амандина Фонтен. Деться ей некуда — в долине нет других врачей, кроме меня. А мне нужен повод навещать ее. Стать ее семейным врачом, который приезжает запросто и входит без стука. Расспрашивает и высматривает, потому что беспокоится о здоровье мальчика.

Даже если Амандина мне не доверяла, она сама ко мне пришла. И попалась в ловушку.

* * *

13:20

Я дошла до источника в дальнем конце деревушки. Никем не замеченная — во всяком случае, я на это надеялась, хотя кто угодно мог меня увидеть сквозь щели рассохшихся дверей или из чердачного окошка. Трудно было определить, покинута ли деревня жителями или ее, напротив, камень за камнем восстанавливают дачники, приезжающие только на лето.

Если немного пригнуться, можно укрыться за источником, он достаточно высок. У воды, вытекавшей из медной трубы и наполнявшей чашу, был странный красноватый оттенок. В краю вулканов это не редкость. В воде, наверное, много железа, это считается полезным для пищеварения, но мне противно было смотреть на покрытые ржавчиной стенки гранитной чаши и застоявшуюся на дне лужицу. Вы уж извините, традиции традициями, а мне потом приходится выписывать пациентам таблетки от желудочных расстройств.

С моего места были видны двор фермы, по которому бродили куры, и входная дверь. Ждать пришлось всего несколько минут, вскоре дверь открылась и появилась Амандина. Я следила, как она идет к огороду, приподнимает пленку, которой накрыты грядки, и, надергав зелени, с трудом распрямляется. Она опять, как в моем кабинете, держалась за живот, но теперь ее еще сотрясал сухой кашель. Амандина быстро вернулась в дом, не закрыв за собой дверь.

Двором снова безраздельно завладели куры.

Я продолжала тупо ждать неизвестно чего, глядя на птиц. Было неловко. А вдруг меня кто-то заметил? Я, конечно, всегда могла бы сказать, что навещаю Амандину и Тома, что я беспокоюсь за свою пациентку, но…

И тут послышались три ноты. Все время одни и те же.

Соль ми фа соль ми фа соль ми фа

Неверные, фальшивые, терзавшие слух.

Казалось, назойливый мотив приближался, он звучал все громче, но нисколько не чище, еще сильнее резал уши. И наконец появился Том. Так вот кто играл! Он направился к скамье посреди двора. Мальчик выглядел таким одиноким, и у него был странно тревожный взгляд — как будто его сбросили в этот двор, как будто он упал с луны или с ракеты и его пугает каждая мелочь… Эстебан смотрел таким же отсутствующим взглядом — казалось, он различал за окном далекую планету, доступную лишь истинным артистам. Но Эстебан был любимым ребенком, окруженным заботой и вниманием. Я прислушивалась к нему, замечала его способности. А Том казался… заброшенным.

Отодвинув прислоненный к скамейке велосипед, он устроился на ней среди квохчущих кур. Я старалась удерживаться от поспешных суждений. Не было никаких оснований предполагать, что с Томом плохо обращаются или что Амандина его не любит. То, что он жил на обветшалой ферме или что мать лечила его сама, вовсе не значило, что его жизнь в опасности.

Соль ми фа соль ми фа соль ми фа

Я наконец распознала аккорды вступления к Wonderwall.[3]

Тому предстоит еще немало потрудиться. Талантом, по крайней мере, он сильно уступает Эстебану… На мгновение это меня успокоило, но я тут же спохватилась: Том явно не бывал ни на одном уроке сольфеджио, на ферму точно не приходил учитель музыки, да и вообще — держал ли Том когда-нибудь в руках гитару?

Я прищурилась. Испарения пузырящейся красной воды источника раздражали кожу лица — во всяком случае, мне так казалось. Что-то похожее чувствуешь, если слишком долго сидишь над тлеющими углями костра.

Мне наконец удалось разглядеть инструмент, на котором Том пытался играть.

Он просто подобрал гибкую ветку, стянул ее концы веревкой так, что получилось нечто вроде лука с короткой тетивой, а потом между веткой и веревкой натянул шесть ниточек.

Самодельная гитара. Или, вернее, арфа. А еще точнее…

Лира.

Я закашлялась, рискуя себя выдать.

Лира?

Но нет, это лишь мое воображение превратило согнутую ветку и шесть ниток в подобие античного инструмента богов.

Наверняка мне это почудилось просто потому… потому что Эстебан любил этот инструмент.

Лира-гитара, которую он так и не получил в подарок на день рождения.

Я испугалась — может, я совсем уже схожу с ума и все, что бы ни сделал, что бы ни сказал Том, будет возвращать меня к поступкам и словам Эстебана?

Чуть ли не каждый мальчик теребит струны гитары.

Вот именно — гитары…

Но лиры?

— Тебе пора! — внезапно раздался голос из так и не закрытой двери.

На пороге появилась Амандина с книгой в руках.

Том положил свой инструмент на скамейку, оседлал велосипед.

Мать ничего не сказала ему на прощанье, не пожелала удачи. Даже не переглянулась с ним. Стояла и смотрела ему вслед, улыбаясь так, будто радовалась, что наконец от него отделалась.

Я знала, что не должна так думать. Что невозможно истолковать улыбку, взгляд, жест, а тем более — их отсутствие.

13:25

Я снова увидела Тома, он катил вниз, уже три петли дороги были позади. До школы в Мюроле ему оставалось ехать не больше пяти минут. За это время мне не успеть вернуться к машине, завести ее, снова припарковаться… Расписание во второй половине дня у меня было плотное, но я могла освободиться к концу уроков, а от моего кабинета до школы нет и сотни метров.

Дверь закрылась. Амандина меня не заметила. Я в последний раз окинула взглядом долину. Велосипед Тома уже скрылся за поворотом, ведущим к Мюролю.

8

Мартен Сенфуэн решил повысить передачу еще на одно деление. 52/11. Дальше некуда. Он уже много лет так не гонял. Скорость от 48 до 51 километра в час. На обманчиво ровной площадке кемпинга это настоящий подвиг, он знал кучу мальчишек из клуба «Мон-Дор», которым нелегко было бы за ним угнаться. И он наддал еще.

53 километра в час.

Он сосредоточился на белых полосах шоссе, голова пригнута, тело вытянуто, как скоростной поезд, встречный ветер скользил по нему, так и казалось, что ветер его подхватывает и несет.

Мартен приподнялся на педалях и выжал из машины еще немного. Ему надо было разогнаться по максимуму, перед тем как приступить к последнему испытанию — перевалу Круа-Сен-Робер. Четвертый и последний подъем на сегодня.

Он только что взял один за другим перевалы Банн-д’Орданш, Роше-де-л’Эгль и Круа-Моран, это километров двадцать по подъемам и почти полторы тысячи метров перепада высот. Но лучшее он приберег под конец — самый высокий перевал Оверни, 1451 метр, и вольный ветер, ни одного дерева, чтобы укрыться. Конечно, это не Венту и не Турмале, но чередование пиков ничем не хуже. Он любил эти резкие, быстрые подъемы, длинные петли спусков в другие долины — и сразу же новый перевал.

Особенно сегодня. Ноги — просто огонь! Что на него так подействовало — пирог с ромом или травяной чай? Если он продержится в таком темпе до вершины, перед ветеранским чемпионатом Франции попросит Нектера заготовить целую бочку этого зелья.

Ну, поехали — впереди подъем, десять километров и сорок три виража!

Сколько раз он его одолевал? Он знал, что не надо слишком гнать поначалу, первые километры — самые крутые. Вспомнил Бернара Ино — в 1978 году тот расписался на его бейсболке в Бессе, в начале этапа, а победа тогда досталась этому лузеру Юпу Зетемельку. Кто бы мог подумать, что несколько дней спустя, в Альпах, он выиграет первую свою гонку «Тур де Франс»?

Да, Бернар, овернские перевалы надо уметь укрощать!

Пять делений в обратную сторону. Мартен перешел на 52/17. Только не вставать на педалях, не сейчас, рано ехать стоя, раскачиваясь вправо-влево, еще километр крутого, но ровного подъема. Надо приберечь силы на петли.

Сердце тоже разогналось. 29 километров в час, никогда он так быстро не ехал на этом участке, и ему казалось, что он может еще прибавить скорость. Что он обгонит любого чемпиона! Он лишь на мгновение поднял голову, чтобы полюбоваться линией хребта, зеленой линией без скал и ледников.

Мысли улетели в прошлое. Ему восемь лет, и он помешан на велогонках. Все лето он слушал репортажи с этапов по радио, но сегодня «Тур де Франс» проходит через его края. 12 июля 1964 года — он здесь, на одном из виражей овернского исполина, он это видит и не забудет никогда! Пулидор обгоняет, метр за метром отрывается от великого Анкетиля,[4] и нормандец, собрав последние силы, сокращает разрыв — всего на четырнадцать секунд. В тот день Мартен понял, кем он хочет быть: Пупу — или никем!

Первая петля, первое ускорение, всего двадцать метров, только чтобы набрать темп.

Жизнь решила по-другому. Судьба. Он не станет Пупу, он никем не станет. Будет как все. Всего лишь воскресный гонщик в ожидании пенсии, когда сможет быть гонщиком и с понедельника по субботу тоже.

Перед ним был Мон-Дор, за облезлыми вершинами вулканов, которые предстояло обогнуть. Он впервые поднимался на перевал Круа-Сен-Робер зимой. Никогда, за всю свою жизнь, он не видел, чтобы там было так мало снега. В другие годы разве что с шипованной резиной…

Мартен слегка расстегнул молнию. Прямо как летом!

Пупу — или никем…

Два года назад он мог бы стать чемпионом Франции среди ветеранов, если бы так глупо не пропустил вперед ту парочку из Бордо. Он тогда был недостаточно тренированным. Но сегодня… Надо выложиться полностью, начиная с шестнадцатой петли. Уклон не больше 5,7 %, хорошая траектория — может, у него получится удержаться на скорости не меньше 25 километров в час. А может, даже и 28. Никогда еще ноги так легко не ходили.

Что же такое Нектер мог подсыпать в свой чай?

Мартен развеселился от того, что так летел. Он понимал, что ему не стать великим гонщиком, он всего-навсего любитель, но это не мешало мечтать о минутах славы, о победе — хоть раз вскинуть руки на вершине, получить букет победителя…

Перед тем как атаковать последние десять петель, Мартен бросил взгляд на Пюи-де-Дом. Никогда он не будет ни Бернаром Ино, ни Тибо Пино, но он может, по крайней мере, стать Пьером Матиньоном — тот хоть и пришел последним в «Тур де Франс» 1969 года, однако первым тогда достиг вершины самого высокого из вулканов, и сам великий Эдди Меркс[5] не угнался за ним.

Лучшая из историй «Тур де Франс»!

Осталось всего восемь петель. Они самые трудные.

Ветер бил в лицо. Ледяной ветер. И ни одного дома, за которым можно укрыться, последняя пастушья хижина осталась позади, даже коров не видать.

Мартен снова застегнул молнию.

И все же он чувствовал, что может еще прибавить. Обычно у самой вершины молочная кислота сковывала его ноги от бедра до голени. На этот раз они все еще крутились легко, как стрелки «ролекса», хотя сердце колотилось все сильнее.

До вершины оставалось всего триста метров. А потом — весь спуск, на котором можно отдохнуть, отдышаться, успокоить пульс.

Первый кинжал вспорол ему грудь. Первое предупреждение.

Мартен огляделся. Никого. Спешиться сейчас — глупее не придумаешь.

Он ограничился тем, что стал чуть меньше налегать на педали, чуть понизил передачу и поморщился, пожалев об этом.

Скорость теперь снизилась почти до 10 километров в час, и он представил себе, как во время гонки плотная группа обошла бы его перед самой вершиной, а он смотрел бы ей вслед.

Осталась всего-навсего сотня метров.

В сердце впился второй кинжал. От боли Мартен едва удержался на седле и все же чудом выправился, виляя покатил дальше, не понимая, что с ним происходит. Теперь он еле двигался, почти не жал на педали, только чтобы не упасть, старался дышать медленно, ровно, вот преодолеет вершину — и останется только скользить вниз.

Еще один метр.

Третье лезвие — и онемевшие руки выпустили руль. Велосипед повалился набок, у Мартена не хватило сил даже на то, чтобы высвободить ноги из захватов на педалях. Шлем и рама с оглушительным грохотом ударились об асфальт.

Мартен этого уже не слышал. У него не было сил говорить, не было сил подняться, не было сил вытащить телефон из сумки. Он знал, что здесь, на вершине, никто ему не поможет.

Он знал, что сейчас умрет.

Его сердце уже почти заглохло. Он почти перестал дышать.

Что было в этом проклятом чае?

Выиграл бы он ветеранский чемпионат?

Получил бы свой букет?

Это была его последняя мысль.

Получит ли он свой букет на вершине? Маленький крест, украшенный цветами. И короткая надпись.

Мартен Сенфуэн.

Не Пупу и никто.

III

Явление Пуаро

9

Терраса мэрии была залита ярким солнцем. От нагретого лавового камня шел жар, как от печки. Еще немного — и можно будет вытаскивать шезлонги и раскрывать пляжные зонты. Савина вышла покурить и заодно полюбоваться видом на колокольню церкви Сен-Ферреоль, развалины за́мка и школьный двор. Она упивалась запахами хвои и жимолости, ее убаюкивали редкие долетавшие до нее звуки: зеленый дятел долбил клювом соседнее дерево, где-то далеко в лесу гудела бензопила, за каким-то окном играло радио…

И вдруг всю дремотную сладость медленно текущего полуденного часа разом смело. Сначала раздался звонок — нечто среднее между пожарной сиреной и церковным колоколом, следом — топот конницы, пятьдесят двуногих пони галопом понеслись со школьного двора: ранцы за спиной, пальто нараспашку, шарфы вразлет, звонкий смех.

Уроки закончились!

Для деревни это час ежедневного выплеска адреналина — час, когда по улицам, мимо как попало припаркованных машин, мчатся дети.

— Нектер, иди сюда, посмотри.

Савина не закрыла за собой входную дверь. До школы нет и пятидесяти метров, и к мэрии, вопя и хохоча, неслась ребятня.

— На что? — откликнулся Нектер.

— Брось ты свои марки, иди сюда!

Секретарь мэрии был в нерешительности. Больше всего на свете он боялся сквозняков. А сейчас приступил к самой деликатной операции: при помощи влажной губки отклеивал марки с конвертов только что полученных писем и, подхватывая их пинцетом, помещал в кляссер. Сегодня ему достались редкие: Пику-ду-Фогу, Кверкфьоль и Альмолонга, они пополнят его уникальную коллекцию, его гордость, сокровище, которое он решил, уходя на пенсию, завещать мюрольской мэрии: десять альбомов, заполненных марками с изображением вулканов со всего света! Нектер Патюрен выискивал по всему миру города и поселки на склонах кратеров. Писал туда — и дожидался ответа… с наклеенной маркой.

— Не могу. Все разлетится.

— Шевелись, говорят тебе.

Коллекционер марок с вулканами — редкая разновидность в разветвленной семье филателистов — не спеша накрыл свое последнее приобретение промокашкой и придавил куском базальта, заменявшим ему пресс-папье. «Да что ж он всегда так копается…» — досадовала про себя Савина.

Наконец Нектер Патюрен вышел на террасу.

— Ну слава богу, — вздохнула социальная работница. — Стой на месте и наблюдай.

Секретарь поглядел на разбегавшихся врассыпную детей. Почти всех он знал. Сын мясника Натан, дальние родственники Жад, Амбр и Энзо, малолетние шалопаи Элиот и Ада — уж за этими надо бы получше приглядывать, — Янис, который прошлым летом чуть не утонул в озере Шамбон…

— Что я должен увидеть?

— Вон там, на стоянке медицинского кабинета.

Нектер прищурился. Машина на парковке. Винно-красного цвета. Довольно элегантная машина, сказал бы он, хотя вообще-то ничего в этом не понимал, маленькая, размером с «Клио» или «Пежо 208». Что за марка? Он присмотрелся. «Альфа Ромео Мито».

— Это машина доктора Либери?

— Ты просто гений! Наклонись и загляни внутрь.

Нектер изогнулся как мог. Ни малейших сомнений, за рулем доктор.

— Ну да, она сидит в машине. И что с того?

— А разве она не должна сейчас принимать пациентов?

— Необязательно. Может, ей надо было уединиться, чтобы послать эсэмэску возлюбленному. Единственная странность, если хочешь знать мое мнение, — то, что она решила заживо похоронить себя здесь. Для своих лет она прекрасно выглядит.

— Спасибо, Нектер, за проявленный такт! — не утерпела Савина.

Секретарь мэрии покраснел и рассыпался в извинениях. Он совсем не это имел в виду. Конечно, в Мюроле женщины тоже красивые, речь не об этом, а собственно, о чем речь? О том, что врачиха сидит одна в машине, когда дети выходят из школы?

— А что тут такого, хочет и сидит, — заключил секретарь, которому не терпелось вернуться к своим филиппинским маркам.

— Я уже давно наблюдаю за ней, — объяснила социальная работница. — Она все время смотрит в зеркало заднего вида. Я не могла понять, что она там высматривает… А теперь знаю.

— И что? Вернее, кого? Отца Яниса? Или Элиота и Нолана? Она западает на спасателей и лыжных тренеров? Ее удивляет, что здесь могут жить красивые мужчины?

— Не валяй дурака. Она шпионит за мальчиком, который вышел из школы. Том, сынишка Амандины Фонтен. Только за ним никто не приходит.

— Ты вообще-то поаккуратнее, она, кажется, вылезает из своей «ламборгини».

Нектер был прав. Они с Савиной едва успели отступить за угол мэрии, оставив после себя легкое облачко сигаретного дыма. Мадди Либери открыла дверцу и, похоже, пряталась за своей машиной. Том был единственным ребенком, оставшимся в школьном дворе. Он стоял около своего велосипеда, вертел головой, размахивал руками, губы его шевелились, как будто он разговаривал с невидимыми детьми.

— И что ты об этом думаешь? — спросила Савина, не сводя глаз с мальчика.

— Что Том всегда был со странностями. У меня такое впечатление, что у него в голове живут несколько человек. Но он мне нравится, и…

— Да я не про Тома, а про докторшу!

Нектер высунулся из-за угла. Конечно же, его седые космы на фоне черного камня совершенно незаметны.

— Ну… она смотрит на Тома… Он ей тоже наверняка нравится.

Савина потянула секретаря назад. Она начинала злиться.

— Нравится? Ты, наверное, шутишь? Ты видел ее глаза? Она смотрит на этого мальчика… как будто это ее сын!

Секретарь, двигаясь со скоростью улитки, исследующей каждую трещинку стены, снова подобрался к углу и покосился на докторшу.

— Ну да… Смотрит как завороженная. И что с того? Она же его не похитит! Она врач. Может, она заметила у Тома какие-то неполадки. Я знаю, что ты опекаешь его маму, Амандину, но она не всегда, как бы это сказать, такая уж…

— Такая уж что?

— Такая уж… заботливая мамочка.

— Можно подумать, ты много в этом понимаешь.

Разговор между Нектером и Савиной уже грозил перерасти в ссору, но в эту минуту на улице, ведущей к мэрии, показалась машина. Она ехала по встречной полосе со скоростью, явно превышающей дозволенные 30 километров в час. Синий фургончик жандармерии остановился посреди улицы, загородив Тома от доктора Либери. Из него выскочили трое жандармов. Один из них, лейтенант Леспинас из бригады Бесса, сказал:

— Савина, Нектер, вернитесь в мэрию и соберите всех сотрудников.

Все быстро зашли в мэрию. Кроме Нектера Патюрена и Савины Ларош, к ним подтянулись Ален Сюше, Жеральдина Жюм, Удар Бенслиман и муниципальные советники Жак Меркер и Сандрина Гули.

Жандармы так спешили, что даже дверь не закрыли за собой.

— Дело в том, что… Мартен… Мартен Сенфуэн… Его нашли на вершине Круа-Сен-Робер. Рядом с его велосипедом. Сердечный приступ. И всё.

Заметив, что дверь мэрии осталась открытой, лейтенант захлопнул ее. Он не хотел, чтобы новость тут же разлетелась по Мюролю.

10

Габриэль, пожалуйста, не перебивай меня, просто выслушай.

Я только что вернулась домой. Машину поставила перед дверью, двумя колесами заехав на тротуар, хотя вдоль дома тянется пустая стоянка на сотню мест. Кинула сумку и пальто на стул. Налила себе рюмку бенедиктина — память о Нормандии — и завалилась на диван.

Восемь вечера, ужин подождет.

Габриэль сидел ко мне спиной, не отлипая от компьютера. Похоже, всю вторую половину дня трудился. Он самостоятельно совершенствовал свой английский. Целый ряд тестов, чтобы определить свой достигнутый, частично достигнутый или пройденный уровень. По его словам, английский сегодня необходим. Чем меньше тебе хочется выбираться из-под одеяла, тем больше нужен язык, который понимают на всей планете. Удаленная работа — это будущее! Она позволяет одновременно сберечь и планету, и свою частную жизнь. Присмотрись к телемедицине, вот увидишь, даже ты к этому придешь.

Может быть…

Уроки английского его явно утомили, но не настолько, чтобы отвадить от экрана. Он влип в MTW-1 — My Tidy World One, — игровой экологический сайт, где каждый игрок действует в виртуальном мире, не загрязняя окружающую среду, может телепортироваться без малейшего расхода энергии, строить хижины из деревьев, которые заново вырастают за ночь, для освещения использовать светлячков и, если захочется, выращивать синие морковки.

Выслушай меня, Габи, выслушай хотя бы сегодня вечером.

Все началось в Сен-Жан-де-Люз, ты был там, Габриэль, все началось с шорт цвета индиго, модель если не редкая, то, согласись, оригинальная — с изображением кита. В крайнем случае я могу поверить, что это была ловушка, которую мне расставили. Понятия не имею, кто мог ее расставить и зачем, но такое возможно, это логичное предположение. Многие люди знали про эти шорты, десять лет назад про них писали в газетах, везде были расклеены листовки с фотографиями Эстебана, объявления о розыске…

Но как объяснить дальнейшее? И прежде всего — ошеломляющее сходство между Эстебаном и Томом. Двойник? Для этого понадобилось бы из сотен тысяч детей выбрать того, кто больше всех похож на Эстебана, и надеть на него такие же шорты. Полная бессмыслица! А остальное? Это родимое пятно? Кто-то дал объявление: «Ищу где-нибудь на планете ребенка десяти лет с таким же в точности лицом, как на приложенной фотографии, и к тому же с темным пятном у паха»? Бред! Да еще пришлось бы добавить, что мальчик любит музыку, может играть на лире и… и ненавидит мёд.

Габриэль, может, мне все это снится? Может, я все это выдумала?

Габриэль?

Габриэль!

И тут я заметила у него в ушах беспроводные наушники телесного цвета, скромные и элегантные. Габи меня не слушал, даже не слышал, как я вошла. Может быть, я живу в доме с привидением? Или, наоборот, это я сама стала фантомом и разговариваю теперь только с теми, кого нет, а для остальных уже не существую?

Я на цыпочках вышла из комнаты. Дошла до наружной двери «Мельницы», открыла. Вечер выдался теплый. Лунный серп освещал неровные вершины, каменным зеркалом поблескивал полумесяц кратера. Где-то в темноте стрекотал сверчок — сбитый с толку, позабывший, что зима еще не закончилась.

Я знала, что́ мне надо было сделать: позвонить единственному живому человеку, способному меня выслушать. Даже если ему совсем не понравится то, о чем я его спрошу.

Достала телефон, помедлила, но, вспомнив про эгоизм Габриэля, отмела последние доводы совести. Извини, Габи, но у красавца доктора Ваяна Балика Кунинга есть все, чего ты лишен. Он трудолюбивый, внимательный и понимающий. И это нисколько не умаляет нежности, которую я к тебе испытываю, да чего там — любви… но мне необходим он!

* * *

— Алло, доктор?

— Мадди! Какой сюрприз! А вы теперь не называете меня Ваяном?

— Называю.

— Ну так расскажите мне про вашу новую жизнь в Оверни.

— Позже, Ваян. Обещаю, я вам напишу. Я… у меня к вам конкретный вопрос.

Ваян не упустил случая поиронизировать:

— Валяйте, спрашивайте. Я так и думал, что вы не к человеку обращаетесь за помощью, а к психотерапевту.

Ваян по-прежнему в меня влюблен или ломает комедию? Не нашел ли он мне замену после моего отъезда? Красивые пациентки не такая уж редкость.

— Ваян, вы решите, что я помешалась, но… мне надо, чтобы вы рассказали мне про реинкарнацию.

Мой собеседник молчал.

— Не то чтобы я в это верила. Ничего подобного, уверяю вас. Мне просто хочется разобраться в основах. И я подумала, что вы должны это знать, потому что вы…

— Родом с Бали, вы это имели в виду? (По тону Ваяна я догадалась, что он обиделся.) По-вашему, если я родом с Бали, значит, непременно индуист? А раз индуист, значит, верю в карму, дхарму и нирвану. Мадди, вам не кажется, что это слишком упрощенный вывод?

Ваян, пожалуйста, не надо, я не хочу сейчас слушать эту песенку франко-балийца, обращенного в рационализм.

— Я просто хочу знать основные принципы, для меня это важно.

— Хорошо, раз вы так настаиваете. Но имейте в виду, что я буду говорить с вами как человек, а не как специалист. Я покинул Бали и стал психиатром именно для того, чтобы уйти от этих верований, или, другими словами — чтобы идти иным путем, не тем, которой был, как считалось, мне предназначен.

— Понимаю. Слушаю вас, Ваян.

— Ваян… — повторил он. — Вот с этого и начнем. Вам известно, что означает это имя?

У меня было несколько предположений, и я не знала, на чем остановиться. Мудрый? Серьезный? Милый? Умный? Красивый? Влюбленный?

— Все балийцы, — продолжал он, не дав мне времени выбрать, — то есть около шести миллионов людей на этой планете, носят одно из пяти имен. Имя Ваян или Путу получает первый ребенок в семье. Второго назовут Кадек, третьего — Ниоман, а четвертого — Кетут.

Я ничем не рисковала:

— Значит, вы были первенцем?

— Даже и этого не было. В семьях, где детей больше четырех, начинают все сначала, и пятого ребенка снова называют Ваян, точнее — Ваян Балик, это можно перевести как «Возвращение к Ваяну», и так далее… И, раз уж я так разоткровенничался, могу вам еще открыть, что мой старший брат Ваян умер за три года до моего рождения, а значит, с точки зрения моих родителей, я — одновременно и я… и он. Я догадываюсь, что такого рода растворение личности нелегко понять, глядя с Запада.

— Да нет… Мне кажется, можно…

Ваян немного помолчал.

— Так вот, Мадди, отвечаю на ваш вопрос. Да, реинкарнация присутствует в повседневной жизни балийцев, как и у всех индуистов и вообще у преобладающего большинства мужчин и женщин, живущих в Азии. Каждый родившийся ребенок несет груз своих прежних жизней. Например, когда я появился на свет, мои родители обратились к медиуму, желая узнать, на кого из своих предков я похож. У нас на Бали и фамилий нет, родители выбирают их в соответствии с нашими прежними жизнями, от которых будут зависеть наши вкусы, способности и будущая профессия. Помимо того что я разделил имя с умершим старшим братом, за два дня до моего рождения дальний родственник умер от желтухи. «Кунинг» на языке балийцев означает «желтый».

Я не смогла удержаться от смеха. Мне представилось монохромное убранство кабинета Ваяна: желтые ткани, топазовый ковер, диван цвета маиса…

— Извините.

— Не извиняйтесь, мне больше нравится, когда вы смеетесь, чем когда поддаетесь этим суевериям. Заметьте, я их не критикую, они помогают миллиардам людей на земле смириться со смертью. И ничто, совершенно ничто не доказывает, что это неверно. Точно так же, как ничто не доказывает, что это правда.

Я вспомнила статьи про родимые пятна. Еще позавчера вера в реинкарнацию показалась бы мне бредовой, все равно что верить в существование единорогов или источник вечной молодости.

— Что вы об этом думаете, Мадди? — продолжал Ваян. — Надо ли доказывать, что нечто существует, до того, как в это поверить? Или, напротив, считать, что все возможно, поскольку нет доказательств обратного?

Спасибо, Ваян. Эти балийские максимы мне очень помогают.

— Я ничего об этом не думаю. Я такая же, как все европейцы… Реинкарнация — это что-то… нечто, по-моему, далекое от нас.

— Вам так лишь кажется. А по результатам опросов более четверти европейцев верят в реинкарнацию. И идея эта зародилась в европейской колыбели.

Нет, Ваян, мне бы такое и в голову не пришло. До вчерашнего дня я принадлежала скорее к большинству скептиков.

— Теория реинкарнации развивалась в античной Греции, одновременно с демократией или республикой. Платон, Пифагор и многие другие в нее верили. Греков хоронили с золотыми пластинками, это были своеобразные инструкции, как душе не заблудиться между двумя жизнями. Эту религию называли орфизмом, отсылая к мифу об Орфее.

— Орфей? Этот тот самый, который играл…

— На лире. Гитаре богов, если хотите. Той, что околдовывает стражников ада, чтобы можно было увести любимых в новую жизнь.

Лира!

Том играл на подобии лиры во дворе фермы. Эстебан попросил у меня в подарок на день рождения лиру-гитару. Как он мог узнать, что она означала? От кого он мог это узнать? Зачем бы ему…

— Мадди? Мадди, вы меня слышите? Успокойте меня! Я в Гавре, до вас шестьсот километров, но вы же знаете, меня здесь никто не удерживает. Скажите одно только слово — и я приеду.

Три дня спустя

11

Укромное мюрольское кладбище пряталось от жары в тени елей. От реки веяло прохладой, окрестные поля уже пестрели первоцветами, коровы вышли на пастбища, но вежливо держались в сторонке от церемонии. Казалось, деревенские жители собрались отпраздновать приход весны, возрождение растений, возвращение насекомых и ласточек, а не пришли на похороны.

Все в Мюроле знали Мартена Сенфуэна, и все сегодня были здесь. Мэр, она же глава крупнейшего молочного кооператива в регионе, дала понять, что мне как врачу коммуны нужно присутствовать на церемонии. Услуга за услугу. Недавно она предоставила в мое распоряжение нескольких своих служащих, чтобы они помогли обновить кабинет: Ален-Сушняк обрезал деревья у меня перед окном, Удар Бенслиман составил для меня список культурных мероприятий на весь сезон, Савина Ларош рассказала о социально незащищенных людях, которые больше всего ее заботят, Нектер Патюрен предложил свои услуги на случай, если мне понадобится ставить печати на бумагах или если надо будет выбрать растения для травяных чаев, и, разумеется, Мартен Сенфуэн рассказал мне про местные проблемы, не такие уж мелкие: наркотики, алкоголь, домашнее насилие…

Все считали Мартена хорошим человеком. Не потому ли природа воздавала ему почести, не облачаясь в белое или серое?

Церемония на кладбище тоже получилась яркой, расцвеченной.

Гонщики Арвернского велоклуба пришли в своей официальной синей с золотом форме. Они положили перед могилой два круглых венка, к мраморной плите был прикреплен гранитный руль, разве что гроб не накрыли белым в красный горошек полотнищем.[6] Мартен Сенфэун это оценил бы, но кюре не позволил. У Мартена было чувство юмора и большое сердце. В конце концов оно не выдержало.

Кюре читал молитвы, рядом стояли два мальчика из церковного хора, один держал ведерко со святой водой, другой — корзинку для пожертвований. Я знала обоих, это Янис и Энзо, один — астматик, второй — диабетик, те еще подарочки им достались от небес, но они не злопамятны.

На кладбище все встали тесной кучкой, а я держалась в сторонке, догадываясь по взглядам местных, что я здесь чужая. Габриэль взял меня за руку. После моего звонка Ваяну Балику Кунингу мы помирились. Габриэль выслушал мой долгий рассказ и успокоил меня насчет лиры, родимого пятна, сходства и всего прочего. «Объяснение непременно существует, — заверил он меня, — нужно только подумать и найти его». Он пообещал мне помочь. И, чтобы не оставлять меня одну на кладбище, согласился вылезти из своей норы, надеть черный пиджак, темные джинсы и даже галстук. Спасибо, Габриэль, я знаю, каких усилий тебе стоило так вырядиться.

Четверо велосипедистов — самому младшему двадцать лет, самому старшему под сто — разом встали, чтобы поднять гроб. Я их узнала: красавчик-спасатель Максимильен, тренер по горным лыжам Люка, фермер-пенсионер Жюль, ученик пекаря Батист.

Следом за ними выстроилась процессия, все с кошельками наготове. Перед могилой и гробом мальчики из хора поставили ведерко и корзинку — немного святой воды для потустороннего мира и несколько евро для этого. Я узнавала почти всех деревенских, за три недели все они перебывали в моем кабинете, и, возможно, мне было известно больше их секретов, чем тем, кто родился и вырос в Мюроле.

Не потому ли они смотрели на меня таким неподвижным, тяжелым взглядом? Вот уже несколько дней мне казалось, что местные жители за мной следят. Особенно двое из них — полная энергии социальная работница и флегматичный секретарь мэрии.

Я готова была поклясться, что секретарь мэрии одинок, с виду — типичный старый холостяк. Но нет, он держал под руку даму настолько же эксцентричного облика, насколько консервативным был его собственный. Должно быть, его ровесница, лет пятидесяти, но одета так, будто моложе лет на двадцать. Этнического стиля туника поверх цветных колготок, из-под соломенной шляпы свисают серьги в виде буддийских барабанов, на шее странная медная подвеска из перекрученных спиралей.

По другую сторону от секретаря стояла Амандина, полная противоположность первой даме — строгая, во всем темном. Она тоже держалась поодаль — стеснялась или ей трудно было долго стоять и хотелось прислониться к кладбищенской ограде? Глядя на ее усталое лицо, я склонялась ко второму объяснению. Она пришла без Тома — наверное, решила, что десятилетнему ребенку не место на похоронах. Раньше я бы тоже подумала так. В свое время я не взяла Эстебана с собой на похороны моего отца. Ему тогда было всего восемь. Я попыталась ему объяснить, что люди там будут грустные, станут плакать, это может его напугать, и предложила, если хочет, нарисовать что-нибудь для дедули или написать ему записку.

Передавая из рук в руки кропило, некоторые крестились, другие что-то бормотали, но я не слышала слов, потому что здоровенные мужики в синей с золотом форме ревели, как большие младенцы. Потерять друга — значит утратить иллюзию бессмертия.

А дедуля сможет прочитать записку?

Странно, как иногда всплывают воспоминания. Я ни разу за двенадцать лет не вспоминала тот разговор с Эстебаном. И только эта церемония, это кладбище… эта тайна.

Надеюсь.

Я сидела на краю его кровати, дожидаясь, пока Эстебан заснет.

Значит, дедуля не умер? Только его тело было слишком старым. Но его ум еще жив. Ему надо найти новое тело. Мама, почему бы тебе не родить ребенка? И у дедули было бы совсем новое тело.

Тогда я, кажется, улыбнулась. Или объяснила ему, что маленький ребенок совершенно не входит в мои планы или что у тела с духом все совсем по-другому, что у ребенка есть собственная личность, а может, и ничего не ответила, поцеловала Эстебана и выключила свет. По правде сказать, это напрочь вылетело у меня из головы. Я тогда не прислушалась к его рассуждениям, я восприняла это как милую выдумку маленького мальчика то ли под влиянием мультфильма, увиденного по телевизору, то ли после какого-нибудь разговора на переменке. Почему это воспоминание не всплыло раньше? Потому что тогда оно не имело никакого значения, ни с чем не перекликалось. А сегодня…

Амандина наконец подошла ближе, в последний момент, чтобы не пришлось томиться в очереди у гроба. Она шла осторожно, походкой куклы, у которой садятся батарейки, малейшее препятствие — и упадет. Походкой алкоголички, вот только у Амандины нет симптомов алкогольной зависимости. Скорее похоже на хроническую усталость. Я успела изучить ее походку, наблюдая за ней от источника над ее фермой, или от моста в Фруадефоне, или еще из двух-трех укромных мест, которые я нашла в заброшенной деревушке.

Да, это можно было бы назвать слежкой. Но я предпочитала называть это наблюдением, даже своего рода бдительностью. Почти профессиональным долгом.

Как бы то ни было, это навязчивое состояние.

Наблюдать за Томом. Следовать за Томом. Оберегать Тома.

Я знала, что не смогу продолжать так до бесконечности. Мне придется придумать другой план. Амандина в конце концов меня заметит. Она или социальная работница, Савина Ларош. Эта женщина, с тех пор как пришла на кладбище, то и дело искоса поглядывала на меня.

Пусть успокоится, я ничего плохого Тому не желаю, совсем наоборот!

Пусть они все успокоятся, я не сумасшедшая, я приехала сюда, чтобы их лечить, делать свое дело как можно лучше. Даже ощущая на себе тяжелые, давящие, настороженные взгляды. Я внезапно почувствовала себя слабой, потерянной. Мне нужна была помощь, самой с этим не справиться. И первым, о ком я подумала, был доктор Ваян Балик Кунинг, хотя я толком не понимала почему. Пытаясь отогнать его образ, я еще крепче стиснула руку Габриэля.

12

Мюрольское кладбище постепенно пустело. Некоторые направились к машинам, припаркованным на обочине, остальные разрозненными группками возвращались в деревню пешком. Спускаться легче, чем подниматься, все будто сбросили ношу с плеч, когда церемония закончилась.

Савина шла быстрым, решительным шагом, поглядывая на колокольню церкви и свисающие из окон мэрии трехцветные флаги. Она перекинулась несколькими словами с мэром и садовником Аленом. За это время Нектер и его спутница в шляпе и цветных колготках ушли вперед на сотню метров, но двигались они медленно, Савина без труда их нагнала. Пара цеплялась друг за дружку, словно чета старичков, вышедших на ежедневную прогулку, — маршрут всегда один и тот же, и все же они боятся потеряться.

— Астер, можно я похищу у тебя Нектера?

Астер отпустила руку Нектера, уступая место Савине:

— Забирай этого Усэйна Болта.[7] Мне все равно надо идти лавку открывать.

Савина взяла под руку секретаря мэрии, который безропотно смирился со сменой партнерши.

— До вечера, братик, — попрощалась Астер и зацокала по асфальту каблучками ботинок, как у Мэри Поппинс.

Астер Патюрен держит в Бессе лавку «Галипот». Продает там разные штуки, которые туристам должны казаться экзотическими, полки заставлены исцеляющим лавовым камнем, омолаживающими кремами и мылом, склянками с родниковой водой, избавляющей от ревматизма, мазями от змеиных укусов, настойками на вулканической саламандре, а с потолка над головами покупателей свисают сплетенные из шерсти пятиногой овцы ловушки для снов, ведьмы на метле и марионетки, вырезанные из коры, подобранной в зачарованных лесах. Туристы в восторге, тем более что Астер, похоже, во все это крепко верит. Они с Нектером живут в квартире, которую обустроили над лавкой. Брат с сестрой почти ровесники, разница между ними меньше года.

Астер уже достигла деревни и скрылась из виду, как и все остальные. Теперь Нектер с Савиной шли одни среди лугов. Ходьба для Нектера — своего рода йога, почти мистическое занятие, где каждое движение, каждое усилие надо как следует прочувствовать.

— Ники, может, немного ускоримся? Хотелось бы вернуться в мэрию до темноты. Потому что если ты на каждом шагу будешь останавливаться, чтобы ненароком не раздавить муравья…

Нектер не обиделся. Он никогда не обижался и философски предоставлял миру опережать себя. Задумчиво посмотрел на Савину, на ее серую шерстяную кофту поверх крестьянского платья, на ее стройные ноги в грубых ботинках. Ему всегда нравился ее облик неутомимой горянки.

— Иди вперед, если торопишься, не жди меня.

— Нет, ты мне нужен. Я хотела попросить тебя о помощи… — Савина замялась, прежде чем продолжить. — Скажи, ты никогда не думал еще послужить?

— Ты о чем?

— О твоей службе… Ты ведь раньше был полицейским?

Нектер остановился, разглядывая пасущуюся на соседнем лугу корову с темной шерстью. Та вытянула шею над колючей проволокой, будто прислушиваясь.

— И что же тебе понадобилось от бывшего полицейского?

— Чтобы он поработал, провел расследование.

— Для этого существуют жандармы. А чтобы они сюда явились, надо, чтобы кто-то совершил кражу или убийство.

Савина не сдавалась:

— Вот потому они и не явятся! И мне приходится обратиться к овернскому Шерлоку Холмсу.

— Скажи лучше — к Эркюлю Пуаро. Он ближе к сельской местности.

Социальная работница сделала вид, будто оценила шутку. Человек, который смеется, уже наполовину согласен.

— Я прошу тебя всего лишь навести справки. У тебя ведь остались друзья в полиции Клермона?

— Возможно… А о ком я должен навести справки?

— Угадай.

— Доктор Либери? Ты по-прежнему убеждена, что она готовится похитить этого мальчика, Тома Фонтена? Если она надеется получить от Амандины выкуп, то с тем же успехом можно ждать на вершине Санси следующего извержения.

И Нектер неспешно, как корова, которая возвращается в хлев, побрел дальше. Савина подхватила его под руку.

— За последние несколько дней я не раз заставала докторшу в Фруадефоне — у источника, у моста, на берегу реки. Рыщет вокруг фермы, будто шпионит за Амандиной и Томом.

— Она ведь живет в «Шодфурской мельнице», — напомнил Нектер, — вот и проезжает через Фруадефон.

— Ага! Теперь понятно, почему она всякий раз останавливается. Еще бы — ведь там есть «Мак-авто», торговый центр и ИКЕА! — Савина еще крепче вцепилась в руку секретаря, с трудом подавив желание его ущипнуть. — Я знаю, что говорю! С ней что-то неладно. Какой-то странный взгляд… Как к врачу к ней никаких претензий нет, но иногда кажется, будто у нее скрытое помешательство. Я ничего особенного не прошу, Нектер, просто разузнай о ее прошлом. Мы ведь ничего о ней не знаем. А у меня в таких делах есть интуиция, уж поверь.

— Ах, интуиция…

Нектер снова остановился и стал разглядывать траву на обочине. Они продвинулись на пятьдесят метров, до указателя «Мюроль» оставалось еще метров двести.

— Никогда не доверяй своей интуиции, — посоветовал секретарь мэрии, сорвав душистый колосок и поднеся его к губам. — Хочешь, я тебе в чем-то признаюсь? Именно из-за этого я подал в отставку. И больше ничего расследовать не намерен.

— Объясни-ка.

— Когда я служил в полиции, я только и говорил, что про мою интуицию. Воображал себя этаким Коломбо, ну, ты знаешь — полицейским, у которого особый способ сопоставлять улики. Такой убежден, что, полагаясь на свой нюх, идет прямиком к истине, не дожидаясь, пока ему сунут под нос доказательства.

Коровы на соседнем пастбище убрели прочь, как будто потеряли надежду на то, что эти двое двинутся дальше.

— Не дожидаясь доказательств, — повторила Савина. — Понятно.

— И постоянно промахивался. Из-за меня свидетели оказывались в камере предварительного заключения. Из раза в раз я ставил не на ту лошадь. Хуже того, упорствовал, воображая себя внутри детективных историй, в которых преступником всегда оказывается не тот, кого подозревали. Я не верил очевидному, выдумывал ловушки и сложные махинации… Но истина часто оказывается удручающе простой. Виновен тот, на кого указывают улики, и полицейскому остается лишь надеть на него наручники и составить протокол. В конце концов в участке меня прозвали Боколом — Коломбо навыворот. Стоило мне кого-то заподозрить, и его тут же вычеркивали из списка подозреваемых.

— Вот видишь, сколько им от тебя было пользы, — пошутила Савина, — коллеги не смогут тебе отказать. А что касается интуиции — оставь ее девушкам. Я всего лишь прошу тебя разузнать насчет Мадди Либери. Нет ли у нее судимости? И насчет смерти Мартена Сенфуэна тоже узнай.

Они почти дошли до указателя с надписью «Мюроль». Уже была видна мэрия. У входа в деревню дети перекидывали друг другу шапку Яниса, единственного из них, кто был слишком тепло одет.

— Мартена? — удивился Нектер. — А он-то к этому какое отношение имеет?

— Помнишь, когда ты днем угощал его чаем, он говорил, что вечером хочет встретиться со мной наедине и поговорить про Амандину Фонтен.

— На что ты намекаешь? Мартен умер от сердечного приступа.

Савина помедлила, не зная, стоит ли продолжать. Посмотрела на Яниса, который бегал за своей шапкой, перелетавшей из рук в руки.

— Знаю… но тебе не кажется странным, что главный свидетель умирает, не успев заговорить?

— О чем заговорить? Разве Мартена убили? Ни на секунду в это не поверю!

— Тогда, может, я на верном пути, а, Боколом?

— Ха-ха-ха!

Они обогнули ватагу детей, которые все еще весело галдели и толкались. Шапка Яниса в конце концов повисла на водостоке агентства по недвижимости. Где проходит граница между игрой и издевательством?

— Сушняк говорит, — продолжала Савина, — что лейтенант Леспинас просил медиков провести вскрытие. Насколько ему известно, полицейским этот инфаркт тоже показался странным. Мартен всегда занимался спортом и был под наблюдением врача. У него не отмечалось проблем с сердцем, это подтверждает справка, выданная ему меньше двух недель назад.

— И кто эту чертову справку подписал?

— Если бы ты поменьше интересовался травами и марками и побольше — людьми, ты бы это знал. Все в курсе, кроме тебя. Ты не заметил, как все на нее смотрели? Сколько, по-твоему, у нас в деревне врачей? Разумеется, это доктор Мадди Либери подтвердила, что сердце у Мартена работало как часы!

Нектер Патюрен обдумывал информацию. Может, мозг бывшего полицейского уже раскочегарился? Или, напротив, отказывался строить какие бы то ни было домыслы?

Они поравнялись с мэрией, оставалось лишь дорогу перейти, но Нектер потянул спутницу дальше, к единственному пешеходному переходу.

Савина шагнула на мостовую.

— Только не говори мне, что ты ко всему прочему еще и боишься переходить не по зебре.

Секретарь шел к белым линиям.

— Да здесь самое большее три машины в день проезжают! — не унималась Савина.

Нектер остановился и с улыбкой повернулся к ней:

— Видишь ли, люди делятся на две группы. Одни переходят дорогу там, где положено, другие где попало. Понимаешь? Одни ждут, чтобы появился зеленый человечек, другие протискиваются среди машин, едва те притормозят.

Савина уже была на другой стороне улицы.

— Ладно, я поняла. Я определенно в лагере вторых. Это опасно, доктор?

— Очень… И даже смертельно опасно. Это значит, что ты живешь в постоянной спешке, что каждая минута у тебя на счету, а каждая потерянная секунда — частица жизни, которую никогда уже не вернешь. Короче говоря, ты боишься умереть.

Савина смотрела, как Нектер идет через улицу Жассаге — куда осторожнее, чем если бы он пересекал бульвар Осман.

— А ты что, нет?

— Конечно, да. Так вот, люди делятся на тех, кто думает, будто у них всего одна жизнь, и тех, кто чувствует, пусть не осознавая этого, что уже прожил много жизней и еще много их проживет.

— Значит, ты прожил раньше много жизней и потому никуда не спешишь?

— Понятия не имею, это всего лишь предположение. Иначе как ты объяснишь, что одним не сидится на месте, им хочется три раза прокатиться вокруг света, а другим, как мне, хорошо только дома? Может, это потому, что я уже десятки раз побывал в Австралии, Лапландии и на острове Пасхи в прошлых жизнях. Так что теперь мне не так уж хочется закинуть за спину рюкзак.

Савина, задумавшись, вошла во двор мэрии, и в эту самую минуту пять подростков пронеслись вниз по улице на скейтбордах, роликах и самокатах, огибая Нектера, как столб, еще немного — и сшибли бы. Она едва успела узнать Элиота, Нолана и Адана.

Нектер еще долго после того, как подростки скрылись из виду, дрожал, замерев на пешеходном переходе.

— Почему эти придурки не в школе? — возмутился секретарь мэрии.

— Сейчас зимние каникулы. — И Савина посмотрела на безлюдные зеленые склоны массива Санси вдалеке. — Да и кататься им больше негде, кроме как по улицам Мюроля.

— Жаль, что в прошлой жизни они ноги себе не переломали, — буркнул Нектер.

Он осторожно завершил переход улицы, поглядывая то на мэрию, то на закрытую калитку школы, то на пустую стоянку у медицинского кабинета.

— В одном не приходится сомневаться: твоя докторша больше не сможет выслеживать Тома после уроков.

Савина, мгновенно сделавшись серьезной, поднялась по ступенькам на террасу мэрии.

— Нектер, я не шучу! На этот раз — нет. Я чувствую, что этот ребенок в опасности. И что у Амандины не хватит сил его защитить. Ты же видел на кладбище, до чего она измученная. Это моя работа! Твоя — ну, скажем, отклеивать марки и заваривать чай. А моя — сделать так, чтобы у местных детишек все было хорошо.

Нектер наконец достиг другого берега.

— Что ж, милая моя, приготовь нарукавники и спасательный круг. Ты не хуже меня знаешь, что Том любит не кататься, а плавать. Лето он проводит на озере, а зиму — в бассейне.

13

Том только что проплыл свои двести метров в бассейне аквацентра. Четыре дорожки четырьмя стилями: баттерфляем, на спине, брассом и под конец кролем. Взглянул на большие часы, помахал тренеру Максимильену и побежал под душ.

Том был доволен. Он-то думал, что в воде будет больше народу, раз горнолыжные подъемники закрыты и туристы скучают в своих апартаментах, но нет… Надо думать, парижане, перед тем как ехать в Овернь, не поинтересовались сводкой погоды и не взяли с собой купальники и плавки. Сейчас, наверное, бродят по прогулочным тропинкам.

Том долго торчал под обжигающим душем. Конечно, он мог бы принять душ и дома, на ферме. От бассейна до Фруадефона всего семь километров в горку, на велосипеде Том пролетает их меньше чем за полчаса и подкатывает к дому весь взмыленный. Но ему больше нравится душ в бассейне. Дома из ржавого крана чуть теплая водичка течет так же слабо, как Куз-Шамбон после засушливого лета. Он еще и потому так любит бассейн в аквацентре, что здесь все чистое: стекла, синяя плитка на стенах и светлая под ногами. Даже когда льет дождь, когда везде грязь и Куз-Шамбон выходит из берегов и закручивает коричневые водовороты, а дороги превращаются в сточные канавы. Бассейн — его убежище. Стоит ему пройти через турникет и оставить кроссовки в ячейке у входа — и больше ничего с ним случиться не может.

Вот о чем думал Том, глядя на мальчика, который только что вошел в душевую. Его ровесник, лет десяти. Того же роста, и такой же тощий, с такими же длинными руками пловца — но прежде всего Том заметил его шорты. Цвета индиго. Как у него самого!

Мальчик сразу встал под душ, как Том за пятнадцать секунд до него. Под соседний, отделенный лишь стеклянной перегородкой, такой прозрачной, что казалось, будто это зеркало.

— Привет.

— Привет, — повторило зеркало.

Странно — зеркала не разговаривают! Тому захотелось пройти сквозь это зеркало. Мальчик по ту сторону стекла не так уж был похож на него самого, но при этом казалось, что незнакомец повторял, как отражение, все движения Тома. Так же намазал себя гелем, достал шампунь, когда Том достал свой.

— Давно плаваешь? — спросил Том. — Не видал тебя в бассейне.

— А меня здесь и не было, — ответило странное отражение.

Том протянул руку, прижал ладонь к стеклянной перегородке:

— Ты… настоящий?

Отражение сделало то же самое. Их ладони сомкнулись, не соприкасаясь.

— Ты спятил? — сказало отражение. — Что за вопрос!

— Почему спятил?

— Ты же меня видишь? И я с тобой разговариваю. Разве это не значит, что я настоящий?

— Необязательно, — ответил Том, не отнимая руки от запотевшего стекла. — Я мог тебя выдумать. Ты был бы у меня в голове, вроде как фантом…

Странное отражение убрало с лица волосы.

— Не очень приятно, когда тебя называют фантомом. Призраком!

— Не обижайся. Я просто рассуждаю вслух, — сказал Том. — Я вообще редко с кем разговариваю. Не так уж много у меня друзей. Кстати, меня тоже обзывают фантомом. Я Фан-ТОМ. Потому что меня зовут Том.

Отражение улыбнулось.

— У меня друзей тоже немного.

— Да что ты!

Улыбка в зеркале застыла. Отражение с обиженным видом принялось взбивать на голове шапку белой пены.

— Значит, ты решил, что я призрак?

— Нет… То есть не знаю, все сложнее. Знаешь, что я на самом деле думаю? Что ты — воспоминание о моем прошлом! Ты — мой фантом и пришел из одной из моих прошлых жизней.

Белая пена стекала по лицу отражения, видны были только глаза.

— Ух ты! Из прошлой жизни! Я такой старый? — Отражение приблизилось к стеклянной перегородке, его лицо тоже было в пене, как и у Тома.

Мальчики пристально вглядывались друг в друга.

— А если я тебе все объясню, ты никому не расскажешь? Потому что это секрет.

— Как же я могу кому-нибудь рассказать, если я фантом?

— И правда! — Том улыбнулся. — Ладно, постараюсь тебя не обидеть, но ты должен знать правду. Насколько я знаю, ты умер, когда тебе было десять лет.

Отражение смахнуло пену, от которой у него щипало глаза.

— Мне скоро будет десять. Значит, я умру?

— Да нет же, ты уже умер! Десять лет назад. Примерно тогда же, когда я родился, и твоя душа, ну то есть твое сознание, твои мысли, все это переселилось в мое тело. Вот почему я тебя вижу и могу с тобой разговаривать. Ты — будто воспоминание о моем прошлом, будто я вижу себя в зеркале, но с запозданием на десять лет! И с другим телом и другим лицом.

— Мы все-таки похожи, — заметило отражение.

— Да, немножко… И у нас одинаковые шорты. По ним я и понял, что ты — мой фантом.

Отражение сдуло пену с кончика носа, пузырьки взлетели и облепили стеклянную перегородку.

— Ты бредишь! Но мне нравится тебя слушать, — сказало отражение, разглядывая Тома.

На этот раз обиделся Том.

— Не веришь мне? Давай проверим. Контрольный вопрос: скажи, что тебе нравится?

— Кроме твоего бреда?

Том вздохнул. До него начало доходить, что его фантом не так уж легко поддается приручению.

— Да, кроме этого! Хватит тупить!

— Ну, плавать, как ты догадываешься… И от музыки я тащусь.

— В точности как я! Вот видишь!

— Нет, прости, не вижу. Разве не все мальчишки нашего возраста от нее тащатся? — Ополоснувшись наконец под душем, отражение наклонилось и подобрало флакон с шампунем. — Извини, Том, мне пора. Еще увидимся. Приятно было с тобой поболтать, узнать, что я умер, и все такое!

— Ладно, беги. И не расстраивайся. Мы все равно еще встретимся. Мне достаточно закрыть глаза — и ты появишься где и когда мне захочется… Ведь ты у меня в голове.

Отражение замерло на месте.

— Ты точно спятил! Ты что, правда не видишь, что я живой? Смотри.

И вдруг принялось изо всех сил стучать по перегородке. Грохот разносился по всей раздевалке. Тут же появился Максимильен. Ему не хотелось мочить шлепанцы, и он крикнул издалека:

— Что здесь происходит?

— Ничего, все в порядке, Макс, — отозвался Том.

Тренер ушел, снова влез на свою вышку.

— Вот видишь? — Отражение торжествовало.

— Что вижу? Ты не понимаешь, что это я все придумываю? Ты как кукла, деревянная марионетка вроде Пиноккио. Вообразил, будто можешь дышать, и не понимаешь, что двигаешься, только когда кукольник дергает за нитки.

Отражение засмеялось.

— Ты в самом деле псих! Ничем тебя не убедить, что я обычный человек? Ну ладно, попробую в последний раз. — Он положил флакон с шампунем на пол и подтолкнул ногой, чтобы тот проскользнул под стеклянной перегородкой. — Лови и убедись, что он настоящий!

Том посмотрел вниз и прочитал на покрытой пеной этикетке:

— «Мягкий шампунь. Мёд и овес». — И, внезапно пошатнувшись, уперся руками в перегородку, чтобы не упасть. — Ты… ты моешь этим голову?

— Ну да. А что такого? Овес для фантомов — как чеснок для вампиров, да?

Том не отреагировал на шутку. Ему стало трудно дышать, он смотрел на флакон, как на пузырек с ядом.

— Значит, ты ничего не помнишь? — в конце концов прошептал он. — Ты потерял воспоминания.

— Эй, Томми, мне нравится, как ты валяешь дурака, но ты начинаешь меня пугать.

Мальчик наклонился и подобрал свой шампунь.

— Мне пора. Кстати, если я призрак, который все забыл, скажи мне, как я умер?

У Тома загорелись глаза. Неужели фантом наконец-то начинает поддаваться и позволит себя приручить? Он посмотрел в сторону бассейна.

— Ты утонул!

— Ага… — Фантом, изо всех сил стараясь не показать, что его это задело, прибавил: — И еще… Скажи, как меня звали?

— Почему «звали»? Имя-то не поменялось после того, как ты умер! Тебя звали и вечно будут звать… — Том сделал небольшую паузу. — Эстебан!

Эстебан? — безмолвно повторил за ним фантом.

Странный мальчик до крови закусил губу, чтобы не закричать. Словно все воспоминания нахлынули разом, словно до призрака только теперь дошло, что он в самом деле умер.

Он молча повернулся, избегая встречаться глазами с Томом, и побежал в раздевалку, скользя босыми ногами по мокрому полу.

Забрать вещи, одеться и уйти. Как можно быстрее.

В кулаке у Эстебана была зажата монетка в один евро — для его ячейки в раздевалке.

Третья стадия:

Юная душа

Мадди, юные души нетерпеливы, честолюбивы и отважны. И эгоистичны. Они хотят оставить след, любой ценой, не зная, что время у них есть. Так много времени и так много других жизней. Если бы мир был населен только юными душами, он вскоре оказался бы предан огню и мечу. Но без юных душ мир был бы лишен плоти и пыла.

IV

Интуиция

Апифобия

14

— Габи, тебе не попадалась моя флешка?

— Твоя что?

Габриэль высунул голову из-под душа. Только голову. Я видела его через приоткрытую дверь ванной. Сама я в спальне выдвигала один за другим ящики тумбочки, снова и снова вываливала украшения из шкатулки, перетряхивала простыни, выворачивала карманы одежды в платяном шкафу.

— Флешка! Та, на которую доктор Кунинг записал для меня все наши разговоры.

Теперь Габриэль высунул шею, руку и колено.

— А где она была?

И, не дожидаясь ответа, снова нырнул под душ, скрылся за перегородкой из матового стекла. Невыносимое безразличие! Раньше он кинулся бы мне помогать как есть, голый и мокрый. Раньше Габриэль не стеснялся.

Раньше…

Когда — раньше?

До того, как мы переселились в Овернь?

До нашей поездки в Сен-Жан-де-Люз?

До того, как я помешалась?

Я заорала, чтобы до него дошло, насколько важна эта флешка:

— Габи, какого черта, ты вообще понимаешь, что на этой флешке была… там была вся моя жизнь!

Далекий, размытый голос, пробиваясь сквозь шум воды, терпеливо повторил:

— Где она была?

— В моей сумке! Где, по-твоему, она могла быть? Она всегда была у меня при себе!

Я понимала, что выгляжу глупо, оттого что так завелась, что Габи ни при чем, мне просто надо было на ком-то сорваться.

Размокший голос полился снова. Я сомневалась, что он поможет мне успокоиться.

— Ой, да ты везде ее таскаешь, свою сумку! В машине смотрела? А в своем кабинете?

Спасибо, Габи! Вот если бы ты помог мне искать — это мне точно помогло бы.

— Да! Я уже везде проверила.

— Тогда тебе остается всего-навсего обшарить пятнадцать комнат на трех этажах. Флешку длиной в три сантиметра найти будет нетрудно.

Самое время для шуток! Я в пятый раз вытряхнула сумку на кровать, вывернула подкладку, убедилась, что швы нигде не разошлись.

В ванной мелькнула рука, дотянулась до полотенца.

— Тебе не помешало бы присматривать за своими вещами.

На этот раз я едва не взорвалась. Чья бы корова мычала! Я смотрела на скомканные носки, трусы и штаны Габи и чувствовала, что меня впору отправлять в психушку.

Где же эта проклятая флешка?

Я попробовала медленнее вдыхать и выдыхать, чтобы успокоиться. Посмотрела на кровать: на половине Габриэля простыни были смяты, как всегда, справа, это вошло в привычку, а раньше Габриэль мог лечь с любой стороны; я вдохнула его запах: раньше по ночам это было единственным ощущением, которое привязывало меня к жизни.

Если бы я додумала все до конца, если бы я позволила своему бессознательному взять верх, наверное, пришлось бы признать, что теперь мне этот запах почти противен. Этот запах, смешанный с моим собственным. И ничего с этим не поделать.

Я вышла на лестничную площадку. Нечего и надеяться найти мою флешку в этом бардаке. Вся площадка была заставлена коробками, которые Габриэль привез из Этрета и так и не потрудился распаковать. Старые книги. Старые диски. Старые игры. Куча сдохшей электроники. Даже его гитара торчала здесь, как метла, зажатая между двумя ящиками. Расстроенная. Когда он в последний раз брал ее в руки?

Я невольно вспомнила Эстебана. Дня не проходило, чтобы он не играл на гитаре хотя бы час, а обычно дольше.

Эстебан был увлеченным, талантливым, трудолюбивым, волевым.

Габриэль — поверхностный, бездарный, ленивый, слабовольный.

Наверное, мне и требовалось, чтобы между ними было как можно меньше общего. Это не мешало мне все эти годы любить Габи. Что бы со мной стало без него? Я не должна забывать, что он следовал за мной, соглашался каждый раз без споров и брюзжания. Почему? Потому что я давала ему крышу над головой? И еду. Миску с кормом? Кот, как правило, от нее далеко не уходит.

Да, я понимала, что жестока. Может, теперь Габриэль был для меня всего лишь подросшим котенком, которого уже не бросишь? Может, единственное чувство, которое все еще связывало меня с ним, это… жалость?

Габриэль не подозревал о том, что бушевало у меня в голове. Его насмешливый голос, вылетев из ванной, эхом прокатывался по пустым комнатам, ударялся в стены просторных помещений, блуждал по коридорам. Зачем мне такой огромный дом?

— Ничего страшного, даже если ты и не найдешь свою флешку. Тебе достаточно попросить, и твой доктор Кунинг ее пришлет!

Вдобавок ко всему прочему Габриэль в последние несколько дней стал ревнив. Должна сказать в его защиту, что я каждый вечер по часу с лишним разговаривала с Ваяном. Топталась на парковке, там, куда раньше упиралась лыжня, и говорила, он слушал, потом я отговаривала его сесть в машину и ехать ко мне. Вчера вечером он снова мне это предложил.

«Всего шесть часов пути! Мадди, это пустяк! Выеду завтра утром и в полдень буду в Мюроле».

Как будто он так и не усвоил то, что я сказала ему, уезжая из Нормандии: «Вы не тот человек, который может все бросить ради того, чтобы последовать за любимой женщиной». Ваян способен распорядиться, чтобы его секретарша отменила всех пациентов, которым назначено на этот день, сократить рабочую неделю, перенести женщину в чудеснейшую волшебную сказку… на один вечер, на одну ночь, самое большее — продлить выходные. Но не бросить все! Эстебан в чем-то походил на него… Невероятно милый, но никто не смог бы заставить его свернуть с выбранного пути.

А Габриэль ни о чем не спрашивал меня, не спрашивал даже, куда мы едем.

Он просто был рядом.

Спасибо и на том, Габриэль.

И у тебя нет никаких причин ревновать к Ваяну Балику Кунингу, ведь если я провожу с ним так много времени, то лишь потому, что он мне нужен. И вообще я, скорее всего, не стала бы столько ему рассказывать, не будь он так далеко. Вчера вечером я решилась поделиться с ним своими планами. Точнее, выложила, импровизируя от начала до конца, то, что пришло в голову.

— Ваян, должна вам признаться, я собираюсь снова посетить Амандину Фонтен. И Тома тоже. Это единственный выход, она больше не придет в мой кабинет.

— Зачем, Мадди? Что вы ей скажете?

— У меня есть отличный предлог. Она больна, на кладбище это просто в глаза бросалось, вся деревня могла заметить. Посетив ее, я всего лишь выполню свой долг.

— Мадди, вы не ответили на мой вопрос. Что вы ей скажете?

— Я собираюсь… ее предупредить.

— О чем предупредить?

— Об опасности!

— О какой опасности?

— Том родился 28 февраля, я прочитала это в его медицинской карте. Через два дня ему исполнится десять лет.

— И что же?

— Что же? Ваян, вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Эстебан пропал в день, когда ему исполнилось десять лет, и я не хочу, чтобы с этим мальчиком случилось то же самое!

— Почему, Мадди? Почему с ним должно случиться то же самое? Том — не Эстебан! И даже если вы упорствуете, считая, что этот мальчик, Том, реинкарнация вашего Эстебана, с какой стати ему будет угрожать опасность? Мадди, что вы от меня скрываете?

Я выключила телефон.

Вот, Габи, вот почему тебе не надо ревновать к Ваяну Балику Кунингу. Ведь я хочу только одного: чтобы меня оставили в покое!

— Ты нервничаешь?

Габриэль наконец вышел из ванной. Полуголый, с полотенцем вокруг бедер, красивый, с этим не поспоришь. Ласковый, как кот, который хочет загладить свою вину.

— Ага.

— Из-за флешки?

— Ага.

— Думаешь, ее могли у тебя украсть?

Нашел способ вежливо показать мне, что я безответственная, что если я так уж дорожила этой флешкой, то надо было ее убрать, спрятать, а не таскать с собой в сумке. Почему, собственно, я этого не сделала? Потому что хотела всегда держать ее при себе? Потому что никто не мог узнать, что я ее там прячу?

— Нет. Зачем она могла кому-то понадобиться?

Габриэль обнял меня за талию. Он был весь мокрый. От него пахло лесом, только что срезанным папоротником. Вообще-то запах был приятный. Габриэль посмотрел мне в глаза и дал понять, что легко по ним читает.

— Есть что-то еще. Тебя что-то другое беспокоит. Расскажи.

Меня раздражал этот эгоистичный кот, который сразу улавливал, когда что-то было не так.

— Да, я… Меня вызвали в полицию.

— Да ты что! — Габи уставился на меня, как будто я ограбила мюрольскую почту.

— Они хотят поговорить со мной про Мартена Сенфуэна. Я две недели назад его осматривала. С сердцем все было в полном порядке. Никаких предвестников. Я ему даже выдала справку, что он может заниматься велоспортом.

— Если с сердцем у него было все в порядке, тебе не в чем себя упрекнуть.

— Надеюсь. Полицейские, когда звонили, как-то странно разговаривали.

Габриэль меня поцеловал.

— Брось, ты тут ни при чем.

Этот хитрец всегда умел ластиться ко мне и мурлыкать, особенно когда начинал кружить около своей миски. Снова поцеловал меня, на этот раз в шею.

— Как насчет ужина?

Я не ответила. Задумалась.

Брось, ты тут ни при чем.

Я так старалась себя в этом убедить.

Вчера — из-за Эстебана…

Сегодня — из-за Мартена…

Завтра — из-за Тома?

Я поеживалась от удовольствия под его ласками и все же нежно оттолкнула Габриэля:

— Подождешь, обжора! Сначала мне надо найти эту проклятую флешку!

15

Он долго смотрел на флешку.

Завороженный.

Трудно себе представить, что в такой крохотной штучке, меньше трех сантиметров в длину и толщиной со спичку, заключены секреты целой жизни. Считается, будто жизнь человека после смерти вмещается в гроб или хотя бы в погребальную урну. На самом деле может хватить объема наперстка — и в него уложатся все фотографии за целую жизнь, все фильмы, все разговоры, все слова.

Он осторожно вставил флешку в ноутбук. Никто не видел, как он выкрал ее из сумки. Никто его не заподозрит. Кто угодно из жителей деревни мог это сделать. Почти каждый хотя бы раз побывал в медицинском кабинете.

Нажав на иконку, он едва не вскрикнул от неожиданности: на экране появились две папки.

Сеансы Мадди Либери: 2010–2020

Сеансы Эстебана Либери: 2003–2010

На флешке были сеансы психотерапии не только Мадди, но и Эстебана. Почему они записаны на одну флешку? К какому психотерапевту ходил маленький Эстебан? Это не мог быть доктор Кунинг, он вел прием в Нормандии, а Эстебан жил в Стране Басков.

Он надолго задумался, потом выбрал вторую папку.

Сеансы Эстебана Либери: 2003–2010

Десятки аудиофайлов, распределенных по трем колонкам, заняли весь монитор. Эстебан ходил к психотерапевту раз в неделю в течение семи лет. Он быстро подсчитал в уме: файлов должно быть больше трехсот. С какого начать?

Он вел курсор, выбирая, и в конце концов остановился на записи от 15/03/2004. Значит, Эстебану было… четыре года. Пара кликов — и файл тут же открылся, слишком быстро, он едва успел нажать на паузу до того, как заорет динамик. Уф! Звук на ноутбуке был выставлен на предельную громкость, голос Эстебана разнесся бы по всему дому.

Беззвучно выдохнув, огляделся, прислушался — хотел быть уверен, что его не застукают, — и воткнул в гнездо наушники.

Еще раз проверил, закрыта ли дверь. Надев наушники, он полностью погрузится в рассказ, и все остальное перестанет для него существовать. Он станет беззащитным, как ящерица, меняющая кожу. Или змея.

Щелчок. Треугольник превратился в две черточки.

Раздался низкий, неспешный голос психотерапевта — как будто тот только что вошел в комнату, а то и прямо к нему в мозг.

— Здравствуй, Эстебан!

— Kaixo, doktore!

Он сразу понял, что Эстебан развлекался, отвечая на баскском. Это должно было означать «здравствуйте, доктор» или что-то в этом роде.

— Эстебан, ты не забыл? На прошлой неделе ты должен был рассказать мне о своем воспоминании, которое часто к тебе возвращается, иногда не дает тебе уснуть. Я знаю, что оно тебя пугает, ты хотел бы его забыть, но для этого надо, чтобы ты мне его рассказал, понимаешь? Надо, чтобы ты посмотрел ему в лицо, чтобы это оно тебя испугалось! Сумеешь?

— Да, doktore!

В голосе Эстебана звучал едва ли не вызов.

— Тогда начинай, я тебя слушаю. И постараюсь как можно реже перебивать.

— Лето… это было летом. Я был еще маленький, меньше, чем теперь. Мы поднялись на гору Руна в вагончике. Чтобы спуститься так же, надо было стоять в очереди, и мама сказала: пойдем пешком, по дороге. Мы так и сделали, но потом мне надоело идти, и мама, чтобы я прекратил хныкать, это она так говорит, предложила мне поиграть…

Голос Эстебана звучал все менее уверенно. Через наушники доходило все: и как он подбирает слова, и как ему страшно.

Он закрыл глаза и оказался где-то между вершиной горы и баскским берегом, на мирной прогулочной тропинке, среди скачущих туристов и диких лошадей.

Вместе с Эстебаном.

* * *

— Один, два, три…

— Мама, считай не так быстро! — Эстебан уходит от нее как можно тише, на цыпочках. — И не подглядывай!

Эстебан на всякий случай присматривает за ней. Мама закрыла глаза руками, но она может раздвинуть пальцы. Он делает еще несколько медленных шагов, потом, добравшись до больших камней, пускается бежать.

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Мама сказала, что досчитает до пятидесяти, а потом крикнет: «Я иду искать!» И что он не должен уходить далеко. Он крутит головой в поисках укрытия. Спрятаться в траве? Но она низенькая, как шерсть на зеленом ковре в его комнате, наверное, косматые лошади всю ее выщипали.

За камнями?

Нет, это слишком просто.

Впереди большое дерево. Набравшись смелости, он мог бы ухватиться за ствол, дотянуться до первых веток, потом залезть повыше… Он задумывается. Нет, легко упасть!

— Тридцать, тридцать один, тридцать два…

Мамин голос все тише и дальше, но ему надо спешить. Он озирается. Можно перейти на другой берег ручья. В мультфильмах так всегда делают, чтобы сбить со следа собак или волков, чтобы они не нашли тебя по запаху. Мама тоже могла бы найти его по запаху, она часто говорит, что от него приятно пахнет, что он пахнет младенцем после ванны, хотя ему это не нравится. Не ванна, а чтобы ему говорили, что он пахнет младенцем.

Он выходит на луг — и глазам своим не верит: вообще негде спрятаться! Трава и здесь недостаточно высокая, наверное, коровы съели, их тут не меньше десятка пасется. Он знает, что коровы не опасны… но все-таки у них рога и копыта… Надо найти укрытие, он пойдет вдоль колючей проволоки, не притрагиваясь к ней, мало ли, иногда по ней ток пускают…

— ПЯТЬДЕСЯТ! Я ИДУ ИСКАТЬ!

Он слышит издалека мамин голос. Она уже досчитала, а он все еще не нашел где спрятаться!

Скорее! Он бежит вдоль проволоки, стараясь не оцарапаться. И время от времени оборачивается. Глупее не придумаешь: если мама пойдет сюда и переберется через ручей, она сразу его увидит, это все равно что прятаться посреди футбольного поля. Он смотрит по сторонам и чуть не плачет. Еще немного — и позвал бы маму, крикнул бы: «Стоп! Я так не играю, давай сначала, только теперь считай до ста…» И тут он видит их.

Пять каких-то домиков в ряд, ниже луга. Похожи на собачьи будки, но слишком маленькие для собак, или на большие почтовые ящики… Чтобы спрятаться, лучше места не найти. Чем ближе он подходит, тем больше в этом убеждается. Там под полом как раз такая щель, куда можно забраться. Если забиться поглубже, мама его не заметит.

Эстебан в последний раз оборачивается. Никого не видать, кроме коров, но они его не выдадут. И он мчится к будкам.

Когда остается пробежать всего ничего, он замечает двух-трех пчел. Ну и пусть! Мама ему сказала, что пчелы и вообще все, кто летает и жужжит, не жалят, если их не дразнить. Некогда разбираться, пчела там, шершень или оса, мама вот-вот появится. Он бросается прямо под деревянные домики, группируется, чтобы не ушибиться. И вот он лежит, втиснувшись под настил, из этого положения он может видеть весь расстилающийся перед ним луг.

— Эстеба-а-а-ан!

Это мама его зовет. Он ее слышит, но пока не видит. Сердце колотится так сильно, словно он играет в войну с друзьями. Он старается не дышать, чтобы лучше слышать. Сначала кажется, будто он, хоть и зажал себе рот и нос, все еще слышит собственное дыхание. Будто в легких свистит. Он начинает задыхаться, убирает руки. Ф-фу…

Мама так и не показалась — наверное, не решилась перейти через ручей. И тогда его ноздри заполняет запах, который очень ему нравится, сладкий запах, так пахнут вафли и завтрак. Запах меда, он его узнает. Откуда он взялся, не от этих же двух пчелок? Он поднимает глаза и смотрит на доски у себя над головой. Всего в нескольких сантиметрах.

Сердце у Эстебана останавливается.

Он видит их вплотную через натянутую между досками сетку.

Сотни, а может, и тысячи пчел! Запертые в пяти крохотных деревянных тюрьмах, пахнущих медом.

— Эстеба-а-а-ан!

Мама появляется на самом краю луга.

Эстебан знает, что ему нельзя здесь оставаться, он должен как можно осторожнее выбраться и уйти, не испугав копошащихся у него над головой насекомых, и не бежать, пока не отойдет далеко. Он это знает, но не может пошевелиться. Замер. Если он шевельнет ногой или хотя бы пальцем, они его заметят. Никто не уцелеет, если на него набросится рой рассерженных пчел, даже медведь, даже волк. Он слышит, как они гудят, чувствует этот ужасный запах меда.

Он уверен, что так и умрет здесь. Мама его не узнает, они его всего изжалят, лицо распухнет…

— Эстеба-а-а-ан?

Мама уже недалеко, но она никогда его не найдет, если он не отзовется. А если отзовется…

Ничего не поделаешь.

Кто принял решение? Его ноги? Его рот? Его сердце? Его мозг? Или все одновременно?

И он кричит, надрывается в вопле:

— Мама-а-а!

Он вылезает из-под ульев, слишком быстро, ударившись о доски головой. Встревоженные насекомые уже вылетели. Баскское небо мгновенно темнеет. Эстебан выпрямляется, и тут же на него обрушивается дождь из крыльев и жал, жалящий ливень, он с воем продирается сквозь него и бежит — прямо на колючую проволоку.

Напарывается на нее, рубашка рвется, он обдирает руку, потом ногу, потом все тело. Несколько особенно злобных пчел продолжают его преследовать. Последние укусы — самые опасные.

— Мама-а-а-а!

— Эстеба-а-а-ан…

Он все еще бежит, вот они, мамины руки, осталось несколько метров — и с ним уже ничего не случится. Даже если ему кажется, что голова у него сейчас лопнет, даже если вся кожа зудит, хоть бы ему руки отрезали, чтобы себя не скрести, даже если последнее, о чем он думает перед тем, как потерять сознание, это крохотная черная точка в небе и страшный запах меда.

* * *

— Ты молодец, — похвалил Эстебана психотерапевт, дослушав до конца. — Твоя мама рассказала мне, что было дальше, ты-то, само собой, больше ничего не помнишь. Спасатели приехали очень быстро. Тебя отвезли в больницу, в Байонну. Твоя мама очень сильно испугалась, не меньше тебя, но ты не бойся, даже следов не останется. Тебе только неприятно будет вспоминать про мёд и про пчел.

— Их зовут erleak! — гордо сообщил Эстебан и зажужжал, подражая пчеле.

Звук в наушниках был похож на радио, когда сигнал пропадает. Дорожка почти закончилась, счетчик плеера показывал, что осталось всего тридцать секунд. Он убавил громкость, жалея, что у него есть только аудио. Хотя бы одну картинку, чтобы увидеть, какой он, этот психотерапевт — скорее всего, из Сен-Жан-де-Люз. Сколько ни искал, никаких сведений в папках не нашел.

Как опознать голос?

— Я не хуже тебя умею говорить на баскском, — спокойно ответил психотерапевт. — А тебе теперь придется набраться мужества. Последние пять месяцев было слишком холодно, пчелы спали в ульях. Но тепло возвращается, и на цветках появится пыльца. Как только ты выйдешь наружу, пчелы будут тут как тут, они будут повсюду, даже в городе, даже на берегу моря.

— Ничего страшного. — Эстебан не сдавался. — Я спрячусь в море. Пчелы не умеют плавать!

— Ты любишь воду, да? Не боишься ее? Ветра? Волн?

— Нет! Никогда! Потому что волны, даже самые большие, всегда выносят тебя на берег!

16

Нектер Патюрен услышал, как приближается Савина Ларош, задолго до того, как она распахнула дверь мэрии. Только она так мчалась по улице, лихо парковалась, в два прыжка взлетала по ступенькам и, ворвавшись, накаляла мирную до тех пор атмосферу, как поток лавы.

— Привет, Ники. Ну, как твое расследование, продвигается?

Савина не успела пообедать и явилась с купленным в деревенской булочной сэндвичем — местный сыр с плесенью на поджаренном хлебе. Нектер убрал все с рабочего стола, расстелил красно-белую клетчатую скатерку, разложил приборы, поставил стакан и бутылку красного вина, вытащил из микроволновки подогретую еду. Рубец по-овернски: телячья брыжейка, морковь и трюффада, которую он с вечера поставил томиться, — обед для Астер и для него самого.

— Я жду отчета, — продолжала Савина, рывком придвинув стул и устроившись напротив секретаря. — Ну, рассказывай. Что ты узнал насчет смерти Мартена Сенфуэна и прошлого Мадди Либери?

Нектер неспешно потянул за края скатерки, разглаживая последние складки.

— Выпьешь стаканчик? Это сен-верни, Сушняк для меня нашел.

— Потом! Отметим, если ты хорошо поработал. Так что, Шерлок, или нет, Пуаро, или нет, как там тебя называли, ах да, Боколом… Так что, Боколом, ты хорошо потрудился?

Нектер, следуя церемониалу, еще более проработанному, чем при вступлении в клуб лучших сомелье Франции, откупорил бутылку, наполнил бокал до половины, снова закупорил бутылку, изучил одежду вина, оценил букет и наконец позволил себе сделать микроскопический глоток.

— М-м-м… Что ты сказала?

— Далеко продвинулось твое расследование?

— Да нет, не очень.

Савина откусила от сэндвича изрядный кусок и яростно скрутила крышку с минералки.

— Чего ты ждешь?

— Тебя.

— Меня?

Нектер расправил на коленях салфетку, взял вилку.

— Да, тебя. Я позвонил в Бесс лейтенанту жандармерии Леспинасу, но он ничего мне не рассказал, только подтвердил, что до того, как похоронить Мартена, они действительно провели вскрытие. И больше ничего. Все в руках клермонской бригады.

Савина вздохнула и отпила минералки.

— Правильно ты ушел в отставку, Боколом, ни на что ты уже не годен. Что ж… — Она огорченно посмотрела на недоеденный сэндвич с потекшим сыром. — Злиться на тебя бесполезно. Приятного аппетита!

Нектер неторопливо разрезал на тонкие ломтики телячью брыжейку, отправил в рот кружок картофелины с веточкой петрушки и только после этого поднял голову.

— Не спеши отчаиваться. Охота за истиной — спорт для терпеливых. Сейчас увидишь, как Боколом насадит наживку на крючок…

Просмаковав последний кусочек трюффады, он запил его вином и, промокнув рот салфеткой, взялся за телефон. Набрал номер, приложил палец к губам, давая Савине знак помалкивать, откашлялся, прочищая горло, и включил громкую связь.

На том конце кто-то принял звонок, и Нектер Патюрен заговорил:

— Полиция Клермона? Это лейтенант Леспинас из Бесса, есть что-нибудь новое по Мартену Сенфуэну?

Нектер говорил четко, официальным тоном полицейского, который обращается к другому полицейскому. На том конце провода его куда-то долго переключали, он ждал с телефоном в руках. Наконец в трубке послышались шаги, затем кто-то пробасил:

— Леспинас? Это Морено. Очень вовремя позвонили, у нас новости.

— Ага. — Из осторожности Нектер только этим и ограничился, хотя вряд ли Морено знал голос своего коллеги из Бесса.

— Мы бы и сами с вами связались, — продолжал клермонский полицейский. — Завтра все будет в газетах, и Шармон сделает заявление, но я не знаю, насколько вы там, в своей деревне, следите за новостями.

— Ну так? — сдержанно поторопил его Нектер.

— Сегодня мы получили подробные результаты вскрытия. Если коротко, в крови у Сенфуэна нашли C01AA03. Вам это, конечно, ни о чем не говорит, но, в общем, эта штука — кардиотоник, вещество, которое стимулирует сердечную деятельность. У нас его чаще называют дигиталин.

Нектер выругался, от неожиданности забыв изменить голос, но Морено, похоже, ничего не заметил.

— Вот именно. Судмедэксперт уверен, что Мартен Сенфуэн получил с едой или питьем эквивалент полудюжины листьев дигиталиса, наперстянки, короче говоря, эквивалент сорока граммов, и, несомненно, именно от этого при подъеме на перевал Круа-Сен-Робер у него и отказало сердце.

Нектер снова выругался.

— Но дерьмо разгребать наверняка предстоит нам, — заключил Морено. — Ты уж извини, Леспинас, но, думаю, этим делом будем заниматься мы, а вы сможете и дальше спокойно составлять протоколы на ваших скотоводов. Не слишком расстраивайтесь из-за того, что вас вывели из игры, всегда наступает момент, когда надо предоставить действовать профи… Или ты хочешь что-то добавить?

— Хочу, Морено. Если коротко, пошел ты в задницу!

* * *

Нектер аккуратно сложил оставшуюся еду в бамбуковую коробку — вечером он разделит ее с Астер, — закупорил бутылку, завернул хлеб в полотняную салфетку, сложил скатерку. Может, к вечеру у него аппетит разыграется. Затем вернул на письменный стол, в точности на прежние места, магнит со скрепками, чернильную подушечку для печатей и стаканчик с ручками. И вздохнул:

— Надо же, Мартена убили.

— Дигиталисом, — отозвалась Савина.

Дигиталис, или наперстянка, — цветок, растущий в Оверни повсюду, у всех дорог, на склонах всех вулканов, и каждому ребенку, выпуская его погулять, родители втолковывают, что никогда-никогда нельзя притрагиваться к этим цветочкам, прелестным розовым и пурпурным колокольчикам, и страшный яд таится в их листьях. Мартен Сенфуэн уж точно это знал, и дигиталин в его крови не мог оказаться случайно, так что речь неизбежно должна была идти… об отравлении.

Нектер Патюрен наконец закончил прибираться. Потянулся к засвистевшему чайнику:

— Чаю выпьешь?

— Да нет, что-то не хочется.

Секретарь мэрии несколько секунд всматривался в ее испуганное лицо и наконец сказал:

— Ты думаешь, что я…

— Что ты отравил Мартена? Конечно, нет! Ни ты, ни Ален, ни Жеральдина, ни Удар, никто из тех, кто вместе с ним пил чай или ел ромовый пирог в тот день, перед тем как он снова сел на свой велосипед. Мы все знаем друг друга много лет, почти сроднились. Мартен, наверное, глотнул дигиталина раньше. Или потом. Но если Мартена убили, то, может, из-за того, что он…

У Савины пересохло в горле, и она не смогла договорить. Нектер не решился снова предложить ей чаю. Ему даже неловко было доставать свои пакетики с сушеными листьями.

— Из-за того, что он?..

— Из-за того, что он что-то узнал, — одним духом выпалила Савина. — Насчет Амандины и Тома. Помнишь, он хотел со мной об этом поговорить? Он сказал это при всех, но собирался еще что-то проверить… Что проверить, Боколом?

Нектер все же решился выдвинуть ящик и бросил в кипяток несколько черных листиков.

— Возможно, у меня есть версия… По крайней мере, есть о чем подумать. Вот, посмотри.

Из другого ящика он вытащил папку, открыл ее и разложил на столе десяток фотографий. Заинтригованная Савина присмотрелась и на всех фотографиях узнала Тома, его светлые волосы, его голубые глаза. Том на велосипеде, Том с гитарой, Том на пляже…

— Что скажешь? — спросил Нектер.

Савине показалось, что секретарь мэрии мысленно варит из снимков какое-то зелье, в точности как заваривает свой чай из сушеных трав.

— Ну что… Это фотографии Тома.

Нектер пригубил чай.

— А вот и нет… Не угадала!

— Что значит — не угадала? Я способна узнать Тома, я опекаю его и Амандину с тех пор, как Том родился.

Нектер снова превратился в Боколома, заговорил самую малость быстрее и отчетливее:

— Савина, ты решишь, что это бред, но мальчика на фотографиях зовут Эстебан. И это… сын доктора Либери.

Савина осела на ближайший стул.

— Вот это да… Ты уверен? Где ты нашел эти снимки?

Инспектор Боколом скромно торжествовал, мелкими глоточками потягивая чай.

— Просто-напросто заглянул на страничку Мадди Либери в фейсбуке. Она там всю свою жизнь рассказывает.

Савина наморщила лоб — это означало, что она пытается соображать с максимальной скоростью, на какую способна.

— Тогда, если я правильно понимаю, этот мальчик и Том — близнецы… или настоящие двойники. Это многое объясняет… Начиная с того, почему она так смотрит на Томми.

— В одном ты права, — согласился Нектер, — судя по фотографиям, Том и этот Эстебан поразительно похожи, до оторопи… Вот только они никак не могут быть не близнецами. Просто-напросто потому, Савина, что эти фотографии из фейсбука — десятилетней давности, посмотри внимательно. И посчитай. Эстебану Либери сейчас двадцать лет.

Лоб Савины собрался в складки. Она пыталась найти разумное объяснение.

— Фотографиям десять лет? И что это может означать? Что у нашей милой докторши синдром опустевшего гнезда? Ее малыш Эстебан вырос, покинул дом, она затосковала и положила глаз на мальчика, который напоминает ей сына… Примерно как мужчина влюбляется в ту же самую женщину, но желательно на десять лет моложе.

Синдром опустевшего гнезда?

Нектера это, похоже, не слишком убедило.

— Видишь ли, Савина, когда Боколом удит истину, его девиз: «Случайностей нет, есть лишь стечения обстоятельств!» Все детали в конце концов соединяются. Вот, например, почему докторша Либери поселилась именно в той деревне, где живет двойник ее сына?

Савина от восторга присвистнула.

— Потому что… Потому что знала, что он здесь живет? Она поселилась здесь только из-за этого сходства? Полнейший бред, да?

— Да, полнейший бред, но еще глупее верить в случайность. Всегда существует разумное объяснение. Почему бы сходство между мальчиками не объяснить попросту тем, что матери-то у них разные, а отец один? Вот что подсказывает мне интуиция.

— А интуиция Боколома…

— Всегда уводит в неверном направлении. А значит, Савина, все просто: если хочешь найти верное объяснение, выслушай меня и сделай выводы, противоположные моим.

И он с притворно раздосадованным видом допил свой чай.

— До этого пока дело не дошло, Боколом, — без малейшего сочувствия отрезала Савина. — Пока что мы всего лишь придерживаемся фактов. Ты выудил еще какие-нибудь странные случайности, ловец истины?

— Да. Например, я узнал из сети, что Мадди Либери состояла в бельгийской ассоциации «Колыбель Аиста», список всех ее членов есть в открытом доступе. Эта ассоциация во Франции запрещена — видимо, из-за полемики с лигами, выступающими против абортов и искусственного оплодотворения. Я немного почитал, и у меня такое впечатление, что для них мир делится пополам… Как бы тебе объяснить? Вот, например, давай возьмем такой случай: УЗИ показывает, что ребенок будет болен нанизмом, и одни считают, что при таком прогнозе надо прерывать беременность, и тогда мы вскоре будем жить в мире без карликов, но другие считают, что если отказываться от детей-коротышек, то может случиться так, что настанет время, когда все будут одного роста. Первые — это…

Савина подняла руку, чтобы остановить Нектера, пока он не начал подробно излагать свою теорию.

— Ладно, я поняла. Я со своими полутора метрами чудом уцелела! И в каком же лагере твоя «Колыбель Аиста»?

— Ясно, в лагере рационального подхода.

Оба немного помолчали. В конце концов, нечего удивляться, если женщине-врачу не нравятся лиги против абортов. Нектер встал и с пустой чашкой направился к раковине.

— Савина, я продолжу искать. Давай вечером встретимся и обсудим? В Бессе тебе удобно? На террасе «Потерны»?

Вполне логично, подумала Савина. Нектер живет в центре Бесса, над лавкой своей сестры, в пятидесяти метрах от «Потерны». Вот только именно там ей назначил встречу Мартен Сенфуэн.

— Но… пообещай мне, что будешь осторожен, — пробормотала Савина.

— Обещаю. Никаких велосипедов. Спорту — нет! Я поберегу силы, разве что пару-тройку марок приклею… и пойду ловить истину. — Патюрен улыбнулся Савине. — Ты очень удивишься, когда увидишь, как Боколом умеет насаживать наживку… и как далеко он может закинуть удочку.

17

Я с трудом выехала из двора жандармерии в Бессе. Вырулить на улицу мне помогла молоденькая, не старше двадцати лет, и совершенно очаровательная девушка в форме. Все-таки люди куда надежнее, а главное, приятнее парковочных радаров.

— Все время прямо, мадам, и проедете как по маслу!

Жандармы были очень любезны.

Помахав девушке, я вырулила на дорогу, ведущую к Мюролю. Просто гора с плеч.

Жандармы раза три, не меньше, повторили, что мне беспокоиться не о чем.

Вы здесь ни при чем, доктор, у Мартена Сенфуэна не было проблем с сердцем, вы никакой ошибки не совершили. Больше мы вам пока ничего сказать не можем, просто хотели вас успокоить.

Спасибо!

Хотя я так ничего и не поняла. Если у Мартена Сенфуэна не было никаких проблем с сердцем, что же тогда произошло?

Жандармы меня успокаивали, улыбались, но вели себя как-то странно… Кружили, как мухи перед грозой, будто… будто Мартена Сенфуэна… убили!

Я старалась больше об этом не думать. Поскольку меня ни в чем не обвиняли, эта история не имела ко мне никакого отношения. Я смотрела на Пюи-де-Дом вдали, на его причудливую вершину, напоминающую спину слона. В том месте, где должен быть слоновий череп, торчала радиовышка. Я попыталась поймать какую-нибудь мелодию, все равно что, лишь бы выкинуть из головы визит в жандармерию и сосредоточиться. Треклятую флешку я так и не нашла, однако не верилось, что ее могли у меня украсть. Наверняка сама куда-то засунула и забыла.

Я въезжала в Мюроль, когда овернское радио перестало трещать. Эфир заполнила гитара Жан-Жака Гольдмана. Я сдвинула начало приема пациентов, не зная, долго ли жандармы меня продержат, и теперь предстояло как-то убить целый час. Сразу направиться в кабинет или смотаться домой, выпить кофе, проведать Габи, он, наверное, еще валяется в постели? Пока я думала, Мюроль остался позади, и моя машина бодро петляла по виражам вдоль реки. Всего-то пять километров наверх, может, Габи уже включил кофеварку…

Гитара Гольдмана все еще звучала, когда я увидела указатель с надписью «Фруадефон». Передо мной мост, справа источник с красной водой, внизу ферма Амандины.

Ничто не заставит забыть о тебе.

Дверь фермы была открыта.

И, не раздумывая, не пытаясь понять, что это взбрело мне в голову, я остановилась.

* * *

Амандина Фонтен ждала меня на пороге. Не заметить мою машину, припаркованную во дворе, было невозможно. Я намеренно не стала скромничать, подкатила, как врач на срочный вызов, затормозила, шурша гравием.

— Что-то случилось, доктор? — спросила Амандина.

Притворялась она или на самом деле забеспокоилась?

— Нет, не волнуйтесь, ничего такого. Я просто позволила себе заглянуть… по-соседски. Я каждый день проезжаю мимо вашего дома. Вот и остановилась, чтобы узнать, как дела.

Амандина смотрела недоверчиво. Я догадывалась, что она мне откажет, если я попрошу разрешения войти в дом. Что ж, моя врачебная сумка давала мне кое-какие права. Не оставив хозяйке выбора, я решительно направилась ко входу, и, к моему удивлению, она посторонилась.

Я как бы между прочим спросила:

— Том сейчас дома?

— Нет, он поехал в бассейн, на велосипеде.

— Вот и хорошо, — оглядывая большую комнату, отозвалась я, не зная, что сказать дальше.

Взгляд пробежал по стопкам неглаженого белья и неубранным со стола тарелкам. В солнечных лучах, падавших через распахнутое окно, блестели открытые банки с вареньем. На скомканные кухонные полотенца налипла кошачья шерсть. В явно давно нетопленном камине были свалены в кучу книги, газеты и игрушки. Наконец я продолжила:

— Вообще-то я пришла к вам, Амандина.

— Ко мне? Почему?

— Потому что я врач. Я наблюдала за вами на кладбище, вы едва держались на ногах.

Амандина отлепилась от стены и выпрямилась, будто задремавший у Букингемского дворца часовой, которого на этом застукали.

— Это все жара и волнение. Теперь все прошло.

— Вам виднее.

Я поглядела на ранец Тома, валявшийся в углу комнаты, на полуободранные обои — как будто Амандина собралась было их переклеить, а потом передумала, — на стоявшие тут же на полу ящики с землей и какими-то непонятными растениями.

— Доктор, я лечусь сама. Мне казалось, я внятно это объяснила.

И для того, чтобы это стало еще более ясным, она указала взглядом на ящики с травами. Скорее всего, она соединяла лечение травами с гомеопатией. Воспользовавшись тем, что она отвлеклась, я продолжала оглядывать комнату. На стуле были свалены грудой определители горных цветов и грибов. На стенах постеры: пляж с выведенными на песке словами save the planet, дерево в форме сердца, земной шар в виде бомбы — тик-так, тик-так. Тут же приколоты кнопками листки бумаги с переписанными от руки стихами: «Воспарение» Бодлера, «Столько лесов» Превера, «Час свиданья» Верлена, «Txoria txori»…

«Txoria txori»?

Я вздрогнула от неожиданности.

Это самое известное стихотворение на баскском языке, дети в школе учат его наизусть. Эстебан тоже его знал, и песню «Txoria txori» умел играть на гитаре, даже сочинял новые аранжировки. Как этот текст оказался здесь, на стене овернской фермы? Амандина и Том привезли его из Сен-Жан-де-Люз? Почему именно это стихотворение? И на баскском? Ни Том, ни Амандина, наверное, ни слова на нем не знают.

В спину выстрелил голос Амандины:

— Чего вам надо, доктор? Скажу откровенно, что-то в вас меня смущает. Толком не знаю что. Может, то, как вы смотрите на моего сына. Или то, что вы слишком часто торчите около моего дома. В чем дело? Это социальное расследование, да? Вам кажется, что у меня недостаточно чисто? Что я плохо воспитываю ребенка? Вы на меня донесете куда следует?

Я замялась и из осторожности отошла подальше.

— Да нет, что вы, ничего такого… Вы… У вас есть туалет?

Амандина уставилась на меня. Она ни на секунду не поверила, что мне внезапно приспичило, она видела, что я тяну время, чтобы подольше за ней следить… Но как она могла отказать?

— В глубине сада есть яма.

— ???

— Я пошутила. По коридору первая дверь слева.

В туалете пахло сандалом — тлели курительные палочки. К стенам были прикреплены скотчем рисунки Тома, нарисованные в разные годы. Сколько я ни искала, ничего особенного не нашла, самые заурядные рисунки: солнышко, небо, поляны с цветами, зеленые вулканы, разве что на нескольких рисунках я увидела две фигурки побольше и одну маленькую — значит, у Тома есть папа. Разумеется, я с самого начала думала, что у Тома и Эстебана мог быть один отец. Но пришлось признать очевидное: для подобного сходства никакого родства не достаточно.

Я вгляделась внимательнее. Да нет, сколько ни разглядывай человечка, состоящего из палки и большой головы, он ничего не расскажет об отце Тома. Но на рисунке была дата: 19/05/2013. Тому было три года. Остальная часть стены была отведена под рисунки к празднику матерей… каждый год, чуть ли не с рождения Тома.

2013, 2014, 2015.

Я остановилась перед рисунком 2016 года, на нем были изображены две сидящие кошки, справа и слева от букета цветов, и написаны три слова.

Три слова, которые вонзились мне в сердце.

maite zaitut ama

Три баскских слова, которые Эстебан так часто произносил.

Я люблю тебя, мама.

Я как завороженная смотрела на рисунки следующих лет. 2017, 2018, 2019.

Те же надписи.

maite zaitut ama

Том узнал их не в Сен-Жан-де-Люз и не полгода назад, эти слова любви появились на его рисунках, когда ему исполнилось шесть лет, когда он научился писать. Но ведь он всегда жил здесь, в Оверни, родился в клинике в Иссуаре, это указано в его медицинской карте.

Почему Том писал на баскском? Эускара, язык басков, — один из самых сложных и самых закрытых языков мира, ему учат только в Стране Басков, за ее пределами практически никто на нем не говорит.

* * *

Я вышла из туалета. На этот раз я сама с трудом держалась на ногах.

— Все в порядке, доктор? — ледяным тоном спросила Амандина.

Она стояла, прислонившись к дымоходу.

Нет, не все… Я знала, что у меня не будет другого случая вернуться на ферму. Если мне суждено узнать правду, то здесь и сейчас.

— Да, все хорошо… Не ожидала, что ваш сын пишет по-баскски.

Амандина и глазом не моргнула.

— Ну и что?

— Я прожила там десять лет. Том говорит на баскском?

— Доктор, по-моему, вас это не касается.

Я не сдавалась. Мне больше нечего было терять.

— Так вы баски?

— Прошлым летом мы на неделю съездили в Сен-Жан-де-Люз.

— И ваш сын за неделю выучил язык?

Амандина смерила меня взглядом. На этот раз война была объявлена.

— А что, если он особо одарен к языкам? Что вам нужно?

Что мне оставалось — я выпалила:

— Защитить его, ничего другого. Через два дня, 28 февраля, у него день рождения.

— Спасибо, я в курсе. Поверьте, он получит подарки, и пирог у него будет, можете так и написать в своем отчете для социальных служб.

Ну, была не была, я бросилась с головой в омут.

— У меня был сын, его звали Эстебан, он очень похож на Тома. Сейчас ему исполнилось бы двадцать.

Амандина наставила на меня перепачканный в саже палец:

— Почему вы говорите «его звали»?

Что ж, если я себя топлю, ничего уже не поделаешь.

— Он пропал. В день, когда ему исполнилось десять лет. Я не хотела бы, чтобы это повторилось с Томом.

Лицо Амандины исказила ярость.

— Чтобы это повторилось с Томом? Доктор, я могла бы расценить это как угрозу. Уходите! Уйдите из моего дома, уйдите из моей жизни и из жизни моего сына! — Она кивнула на дверь: — Прощайте, доктор, не до свидания.

Рука, которую она протянула мне, была совершенно черной.

18

17:30

Нектер опаздывал, на него это не было похоже.

Савина тревожно посматривала на часы. Она уселась на террасе «Потерны» в стороне от других, поближе к земляничным деревьям в кадках, отгораживавших ее столик. Бесс к вечеру стал оживленным, прямо как на долгих майских выходных. Ремесленники, пристроившись под фонарями, торговали домашней колбасой и медом, распродавали по дешевке шапки и шарфы — а вот цены на туристические палки и плетеные соломенные шляпы взлетели. В центре средневекового городка царило радостное настроение конца зимы, почти что конца войны, как будто люди, исполнившись непоколебимой решимости, отвоевывали у природы градус за градусом и теперь горды тем, что ценой их усилий повсюду и во все времена года торжествовало лето.

Савина не праздновала перемирие. Она подняла глаза на колокольню церкви Сент-Андре — может, на ее часах стрелки слишком торопятся?

17:37

Куда запропастился Нектер? Он никогда не опаздывает. Неизменно осмотрительный. Всегда приходит даже заранее — деликатность медлительных. Что он мог обнаружить? Не слишком ли он увлекся? Не попытался ли поддеть на крючок слишком большую рыбу? Не…

— Ты ничего не заказала?

Нектер!

Савина выдохнула с облегчением. Из-за кадки с земляничным деревом появился секретарь мэрии. На нем были большие солнечные очки, шляпа-боб, слишком короткие штаны, клетчатая рубашка и такие же носки. Нечто среднее между Фризон-Рошем и инспектором Гаджетом.[8]

Как ни странно, ей очень нравился его нелепый наряд.

— Тебя ждала.

— Тогда два пива. Потому что мне очень много надо тебе рассказать!

* * *

Возбуждение быстро спало. Нектер бесконечно долго сдувал пену со светлого пива, Савина тем временем ополовинила свой бокал.

— Короче, ты нашел что-нибудь про эту бельгийскую ассоциацию «Колыбель Аиста»?

Легкое дуновение, несколько облачков пены.

— Нет. Ничего. Не успел. Хотя трудился без устали.

— Не успел? — Савина чуть пивом не поперхнулась. — Тогда ускоряйся! Отчитывайся, Боколом, я не могу ждать до ночи!

Нектер пригубил пиво — осторожно, как трогают ногой слишком холодную воду, — и наконец решился заговорить:

— Сейчас увидишь, как Боколом берется за дело! Судя по странице на фейсбуке, Мадди в течение десяти лет жила в Сен-Жан-де-Люз, потом в Этрета, тоже десять лет. Я решил провести разведку в Сен-Жан-де-Люз. Позвонил прямо в полицейский участок. Сейчас коротко перескажу. Раздается звонок, там снимают трубку, и я говорю: «Алло, это лейтенант Леспинас из Бесса. У нас тут произошло убийство, и мне надо получить от вас точные сведения».

Нектер умолк и взглядом попросил у Савины поддержки.

— Вот это да, ты гений, Боколом! Давай дальше.

— Честно говоря, я не представлял, о чем спрашивать, но стоило мне произнести имя Мадди Либери, и языки у них развязались. Меня соединили с неким лейтенантом Ибаном Лазарбалем, который хорошо, даже очень хорошо был с ней знаком. Держись крепче! Эстебан, сын Мадди Либери, пропал июньским утром, десять лет назад, на пляже в Сен-Жан-де-Люз.

— Эстебан? Двойник Тома Фонтена? Пропал? И его так и не нашли?

— Нашли, Савина… нашли! Через месяц.

19

Ксеноглоссия.

Способность говорить на иностранном языке, которого человек не изучал.

Я остановилась за фруадефонским мостом, отъехав достаточно далеко от фермы, но не настолько, чтобы оказаться вблизи от дома. Мне надо было с этим разобраться до возвращения.

Случаи ксеноглоссии в мире многочисленны, признаны и доказаны, о них часто пишут в прессе, однако большинство случаев наука объяснить не может. Чаще всего это касается детей.

Я прокручивала страницу Википедии.

В отсутствие разумных объяснений нередко в этом видят чудо. Разве нельзя назвать самым известным примером ксеноглосии то, что произошло с двенадцатью апостолами в день Пятидесятницы, когда на них снизошел Дух Святой? Они заговорили на всех языках мира, чтобы нести по всей земле весть о воскресении Христа. Но, если не верить в чудо, тогда надо признать, что знание неизученного языка хранится в одной из зон мозга и что, если оно не приобретенное, следовательно, оно врожденное. Другими словами, оно принадлежит памяти нашего мозга, а значит, является реминисценцией прежней жизни.

Я запрокинула голову. Вулканы накренились, все небо перевернулось, его пронзили тысячи елей. Эстебан говорил по-баскски, не бегло, но достаточно, для того чтобы объясниться. Во Франции этим языком владеют меньше пятидесяти тысяч человек…

Мой разум устремился в Страну Басков, перенесся на десять лет назад.

Я не поверила полицейским из Сен-Жан-де-Люз июльским утром 2010 года, когда они показали мне тело утонувшего мальчика.

Я отказалась верить в версию несчастного случая, я отказалась верить во все очевидное.

Тогда как мне сегодня поверить в совпадение?

Как не верить, что Эстебан не умер?

Что он все еще живет где-то в голове Тома.

20

Нектер отхлебнул для храбрости изрядный глоток пива и повторил:

— Да, Савина, да, Эстебана нашли. Через месяц, в нескольких километрах от пляжа Сен-Жан-де-Люз. Он утонул. У Лазарбаля все еще дрожал голос, когда об этом говорил, десять лет спустя. Они искали его везде: сообщения о розыске по всему юго-западу Франции и даже в Испании, поиски свидетелей, облавы в окрестных лесах. Они отработали все версии: несчастный случай, побег, похищение. И месяц спустя все закончилось совершенно очевидным образом, так, как изначально и предполагали, — он попросту утонул. Океан в то утро был неспокойным, течения сильные, чем эксперты и объяснили то, что тело Эстебана было найдено в трех километрах от Большого пляжа в Сен-Жан-де Люз четыре недели спустя.

Похоже, на Савину это сильно подействовало. Нектер знал, что ее единственной миссией всегда было спасать детей. Бокал с пивом дрожал в ее руке. И все же она сумела выговорить:

— Тело… в воде… целый месяц. Как они его опознали?

— Это было тело десятилетнего мальчика. На нем были синие плавки-шорты. Этого уже было достаточно для опознания. Но, как ты догадываешься, они сделали тесты ДНК, Лазарбаль подтвердил мне: это действительно оказалось тело Эстебана Либери. Даже если…

Боколом потягивал остаток пива нехотя, как насытившийся младенец.

— Даже если?.. — поторопила его Савина.

Еще три глоточка.

— Даже если его мать, Мадди Либери, с этим так и не смирилась. Она продолжала говорить о нем так, будто он просто исчез. Она заказала несколько анализов и контрольных анализов ДНК, но все они подтвердили, что это в самом деле тело ее сына. Тем не менее она так и не поверила в несчастный случай и осталась в убеждении, что ее сына похитили.

— То есть… что его убили?

— Именно!

Они довольно долго сидели в задумчивости. Вот, значит, какой тяжкий секрет на душе у доктора Либери.

Смерть ее ребенка.

Тогда все прояснялось. Нектер выстроил в уме гипотезу и догадывался, что у Савины складывается та же самая: Мадди Либери где-то встретила Тома Фонтена — возможно, попросту увидела в интернете его фотографию. Он был поразительно похож на ее сына. До такой степени, что она переехала и поменяла работу, чтобы быть ближе к нему. До такой степени, что ей хотелось говорить с ним, прикасаться к нему…

— Как ты думаешь, — бесцветным голосом прошептала Савина, — могла ли Мадди Либери так сильно хотеть, чтобы ее сын был все еще жив… что она стала бы искать другого мальчика, искать ему замену? Даже… десять лет спустя?

Нектер не ответил. Он смотрел на пчелу, кружившую между пустыми бокалами и красными ягодами земляничного дерева. Терпеливо дождался, чтобы она опустилась на стол и погрузила хоботок в сладкую каплю, а тогда с удивительным проворством схватил свой бокал, перевернул его и накрыл пчелу.

Савина глазам своим не поверила. Кто это перед ней — Нектер или реинкарнация Счастливчика Люка?[9] Но пока она обдумывала ироническое замечание, которое могла бы отпустить, в кармане у нее зазвонил телефон. И, как только она ответила, в ухо ей так завопил перепуганный голос, что она едва не оглохла:

— Савина? Это Амандина!

21

Вечер неспешно окутывал вулканы. Кратеры на фоне оранжево-красного неба походили на аквамариновые ожерелья из соединенных между собой островков-бусин. Призрачный архипелаг. Черные камни Фруадефона, которые весь день накаляло упрямое солнце, казалось, наконец смогли дышать. И Том тоже отдышался — он только что одним махом взлетел от Мюроля до Фруадефона. Пятьсот метров в бассейне он уже проплывает, осталось только бегом заняться — и он готов участвовать в соревнованиях по триатлону на озере Шамбон!

Он прислонил велосипед к сырому граниту источника, но красную воду, которая текла из медного крана, пить не стал. Мама ему запретила. Хотя со двора фермы он часто видел, как гуляющие, особенно старики, наполняли свои фляжки. Конечно же, он, как и все местные, знал легенду…

Черная точка летела над горной дорогой немного выше Фруадефона. Сначала она была не больше мошки, потом, по мере приближения, росла и, наконец, стала точно такого же размера, как он сам.

И велосипед такой же! Разве что поновее, переключатель скоростей не ржавый, и все стальные спицы в колесах блестят.

Велосипед остановился. Вот хорошо! Том был единственным ребенком во всей деревушке, так что появление друга, пусть даже и выдуманного, его радовало. Он помахал рукой, и мальчик ответил тем же. Тому по-прежнему казалось, что он видит в зеркале свое отражение, которое разговаривает и крутит педали!

— Привет, Том, — сказало отражение.

— Привет, Эстебан, — немедленно отозвался Том.

Отражение тоже прислонило велосипед к источнику и недовольно сощурилось:

— Я не Эстебан! Я тебе это уже говорил в прошлый раз, в бассейне. Разве я похож на утопленника?

— Тогда как тебя зовут?

Отражение замялось, как будто его имя было самой страшной тайной, потом все же согласилось:

— Ладно, если тебе так хочется, называй меня Эстебан.

— Ну вот, другое дело! — Том просиял и тут же с завистью посмотрел на новенький велосипед. — А куда ты едешь?

Эстебан разжал пальцы. На ладони блеснула монетка в один евро.

— В Мюроль, за хлебом. — И тут же сжал кулак.

— Можно мне с тобой сгонять?

— А я-то думал, что я привидение!

— Привидение или кто, но вниз велосипед сам катится, а в гору тебе придется еще и педали крутить.

— Ты и правда ненормальный. Если бы я десять лет назад утонул, как бы мы сейчас с тобой разговаривали?

Том вздохнул.

— Я тебе уже объяснял. Ты умер, когда я родился, и твоя душа поселилась во мне… И ты объявился перед моим днем рождения, а сейчас живешь у меня в голове — как сон или, точнее, кошмар.

Эстебан снял рюкзак, положил его на край чаши.

— Очень мило! Так я, значит, страшное видение? — Открыл рюкзак, вытащил пачку шоколадного печенья и бутылку кока-колы. — Хочешь? Твой кошмар не так уж плох, а?

Том кивнул, откусил печенье — вполне настоящее! Эстебан тоже ел, и Тома несколько смутило, что у призрака такой хороший аппетит. С минуту они не могли придумать, что бы такое сказать, и молча поочередно отхлебывали колу. Том огляделся: выше — дома Фруадефона с закрытыми ставнями, прямо под ними — его дом, а вокруг пастбища, покрытые цветущими, не совсем еще уснувшими одуванчиками и маргаритками. Он невольно вздрогнул — не так далеко собирали нектар несколько пчел. Рука у него дернулась, кола пролилась за воротник.

— Черт!

Эстебан внимательно наблюдал за ним.

— Боишься пчел?

— Да, — признался Том. — Доктора говорят, это апифобия. И скоро моя жизнь превратится в ад. Обычно они появляются в мае, но из-за потепления вылетели уже сейчас, в феврале. Ты себе представить не можешь, как я замучился.

Он попытался рукавом пуловера вытереть с шеи колу, но липкая жидкость уже затекла под одежду.

— Хотя, думаю, очень даже представляешь, ведь ты же сам и спихнул на меня этот кошмар.

— Получается, я во всем виноват? Спасибо!

Том вспомнил медово-овсяный шампунь, которым Эстебан мыл голову в бассейне.

— Не за что. Тебе просто повезло, что ты призрак, вот теперь тебе и не страшно, что тебя ужалят. Может, потому и не вспоминаешь об этом.

— О чем?

— О том, что боишься пчел.

Эстебан убрал в рюкзак печенье и колу, помолчал и ответил:

— Знаешь, я потом об этом думал. После бассейна то есть. Наверное, я глубоко копнул и воспоминания вышли на поверхность… Я вижу… Я вижу игру в прятки… Кругом горы, вдали море, река, коровы… И еще я вижу пять ульев, только я не знаю, что это ульи, я думаю, что это собачьи будки. И тогда я решаю спрятаться, и…

Том захлопал в ладоши — и чтобы похвалить, и чтобы тот перестал рассказывать.

— Хватит, получаешь высший балл, можешь не продолжать, это не лучшее воспоминание ни для тебя, ни для меня.

Вдевая руки в лямки рюкзака, Эстебан в упор взглянул на Тома:

— А ты-то как можешь помнить эти подробности? Если я был еще жив, значит, ты еще не родился.

Том прижал палец к губам:

— Мне кое-кто рассказал. Но это секрет!

Эстебан положил руки на руль. Посмотрел на часы.

— Как хочешь. Ну, я покатил, а то булочная скоро закроется. — Он подмигнул Тому: — Я всего лишь начинающий призрак, даже пройти сквозь закрытую дверь не могу! А тебе не помешает умыться, перед тем как вернешься домой.

По бежевому пуловеру Тома продолжали расплываться темные пятна колы.

— Не хочешь ополоснуться в источнике?

— Нет! Из него нельзя пить, и умываться нельзя.

Эстебан вскочил в седло велосипеда.

— У тебя совсем крыша поехала.

— Здесь все знают, — обиделся Том, — что эта вода…

— Берегись! Сзади! — крикнул Эстебан.

Том вздрогнул и обернулся. Над ним кружили привлеченные сладкими пятнами на пуловере пчелы. Он беспорядочно, как марионетка, у которой запутались нити, замахал руками, но пчел это только раззадорило. Эстебан хотел посоветовать ему стоять спокойно, но Том сорвался с места, надеясь, что пчелы отстанут.

Эстебан видел, как Том пересек дорогу, поднялся по склону и, оставляя за собой полосу примятой травы, побежал по лугу, полого спускавшемуся к ручью.

Его преследовали всего одна или две пчелы, которым хватило духу погнаться за этим бежевым сладким цветком, пытавшимся от них ускользнуть.

* * *

Том никогда в жизни так не мчался. Ни о чем не думая, он несся вниз по склону, с каждым шагом ускоряя бег, как обезумевшая стрелка часов, как катящийся шар, по пути набирающий скорость. Он не мог остановиться, его ноги разогнались и не послушались бы, бесполезно было себе приказывать. Пчелы не отставали, Том это чувствовал.

Он совершил большую ошибку, убежав от источника. И выбрал неверное направление, рванув напрямик через ближайший луг по крутому склону. Он надеялся таким образом отделаться от пчел, но куда бы он ни посмотрел — луг, целыми днями залитый солнцем, был покрыт лютиками, маками и одуванчиками. Стебли были по колено, и Тому казалось, что с каждым шагом он вспугивает сотни копошащихся в чашечках пчел, сейчас они, разъяренные, нападут на того, кто по неосторожности едва их не растоптал.

Сколько их гналось за ним? Проверять было некогда, Том точно знал, что не должен оборачиваться, должен бежать дальше.

Ручей внизу, совсем рядом. Только бы выбраться из этой цветущей западни — и он спасен. Том продолжал бежать, уже не понимая, слышит ли он собственное дыхание или жужжание пчел.

Вот он, ручей, сразу за оградой. Том проскочил между рядами колючей проволоки, почти не останавливаясь, раздвинув их на ходу. Руки были в крови, как будто он обдирал шиповник, ну и пусть, дальше, дальше. На мгновение он с ужасом подумал, что его преследуют не пчелы, а осы, привлеченные запахом крови, и теперь ему не уйти…

Не думать об этом! Их притягивала не пара царапин, а кола, пролитая на пуловер, но стаскивать его было некогда. Том чувствовал, что пчелы кружат прямо над головой.

Плюх! Кроссовки оказались в воде. Это его единственный шанс! Мама будет в ярости, у него только эта пара и есть, надо доходить в них до конца зимы, ну и ладно. Вода уже до щиколоток, теперь Том на бегу не наступал ни на каких насекомых, но камни перекатывались под ногами, и он то и дело оскальзывался.

Он надеялся, что пчелы отстали, но ширина ручья не больше метра, всего один шаг в сторону, к растущим вдоль берега трифолям или ирисам, — и все сначала. Разве что бежать дальше, не сворачивая, до самого подлеска? В тени елей и каштанов весенние цветы еще не распустились, там он будет в безопасности.

Еще несколько метров. Старые кроссовки хлюпали, словно он бежал через лягушатник, бесконечный лягушатник, в котором вода становилась все холоднее по мере того, как он уходил все дальше под деревья. Теперь он точно спасся. Лес, по которому тек ручей, был совсем темным, ни одного цветного пятнышка, которое могло бы привлечь этих чудовищ… И все же он по-прежнему слышал жужжание, совсем близко, как будто где-то было подвешено гнездо, несколько загонщиц расставили ему ловушку, и рой его поджидает.

Надо забежать по ручью глубже в лес, тогда они в конце концов отстанут.

Но гул впереди почему-то не стихал…

А вода доходила ему уже до колен.

И вдруг он вспомнил название этого ручья, видел его на карте. Адский ручей. Ну и что это меняет? Не сдаваться, не останавливаться, прыгать с камня на камень, но остерегаясь, выбирая самые крупные, самые надежные, чтобы не упасть…

Увидев перед собой пропасть, Том не сумел восстановить равновесие, успел только понять, что гул, который он слышал, был шумом водопада. Он даже смог прикинуть его высоту, метров пятнадцать, в памяти мелькнуло название, Волчья Яма. Волчья Яма с острыми, будто клыки, камнями, на которые он вот-вот напорется.

А потом он упал.

V

Усыновление

Волчья Яма

22

— То-о-о-о-ом!

— То-о-о-о-ом!

Быстро темнело. Савина светила себе под ноги фонариком мобильника, она не сообразила прихватить настоящий фонарь. Четверть часа назад ей позвонила перепуганная Амандина.

Том не вернулся домой!

Савина без колебаний бросила Нектера одного на террасе «Потерны». Амандина не стала бы тревожиться по пустякам, она из тех матерей, которые многое позволяют ребенку и у которых всегда все хорошо. Если уж она позвала на помощь…

Рядом, в нескольких шагах от нее, шарил в полутьме луч фонаря Амандины. Они шли вниз, стараясь прочесать каждый метр луга.

«Том не вернулся из бассейна, — рыдая, рассказала Амандина. — Я нашла его велосипед возле источника в Фруадефоне, а Шове видел, как он бежал через луг по направлению к Адскому ручью».

Тем временем они до ручья и дошли.

— То-о-о-ом!

— То-о-о-ом!

По-прежнему никаких следов мальчика.

Пересек ли он ручей? А потом заблудился в лесу? Еще полчаса — и совсем стемнеет, как тогда его искать?

— То-о-о-ом!

Голос Амандины срывался. А ведь обычно такая беспечная, уверенная, что все уладится. Савина подошла к ней, обняла, ободрила: «Все будет хорошо, девочка моя, мы его найдем». Перед Амандиной она старалась держаться как капитан во время шторма, но и ее начинала грызть тревога. Господи, если с Томом что-то случилось…

Она попыталась рассуждать логично, успокоить Амандину:

— Том, наверное, перешел через ручей, и, скорее всего, сейчас он где-то в лесу между Фруадефоном и Мюролем. Мы позовем людей на подмогу. Всю деревню. Все прочешем. Мы…

Телефон. Савина ответила, не выключив фонарь, ее ухо словно просвечивало насквозь.

— Это Нектер. Вы нашли его?

— Нет… пока что…

— А вы где?

— У Адского ручья, ниже луга Шове.

Нектер задумался.

— Вы дошли до Волчьей Ямы? — внезапно спросил он.

— До Волчьей Ямы? Не мог же Том…

Но еще не договорив, Савина поняла, что Нектер прав. Горы вокруг усеяны водопадами, но тот, что у Волчьей Ямы, — самый опасный, особенно если подойти к нему сверху, где вода двойным занавесом падает в природную чашу с высоты пятнадцати метров.

— Нектер, я тебе перезвоню.

Амандина моргала в свете фонаря, как неясыть.

— Ну что?

— Идем.

Савина решительно двинулась первой, вдавливая тяжелые подошвы в берег ручья.

* * *

Маленькое тело Тома колыхалось на поверхности озерца под водопадом.

— То-о-о-омми! — в отчаянии закричала Амандина. — Нет, нет, нет, То-о-о-омми!

Она выбежала вперед, оттолкнув Савину, и, не разбирая дороги, понеслась по острым темным камням. Савина была так потрясена, что не нашла в себе сил хотя бы крикнуть ей, чтобы была осторожнее. Амандина, обдирая руки, скользила с камня на камень, будто с горки в преисподнюю скатывалась. Чудом встала на ноги, невредимая, у подножия водопада и увидела, что сын только наполовину в воде, а голова у него на берегу.

— Томми!

Она бросилась в ручей, перебралась через него по пояс в ледяной воде, вылезла, цепляясь за мокрые камни, на другой берег и упала на детское тело, неподвижное, как выброшенный обломок дерева.

Мальчик вздрогнул, закашлялся, сплюнул воду.

— Ма… мама…

Живой!

Савина уже добежала до них. Она помогла Амандине вытащить Тома из воды, снять с него промокший свитер, штаны и кроссовки, убедилась, что у него нет ни одной серьезной раны. Том замерз, надо было срочно переодеть его в сухое. Савина закутала его в свою куртку, вытащила телефон.

— Что ты делаешь?

— Вызываю врача!

— Нет… не надо, — пробормотала Амандина, крепко прижимаясь мокрым телом к почти бесчувственному Томми. — Мы сами…

Савина не стала тратить время на уговоры.

— У нас нет выбора! Твой мальчик переохладился. Надо о нем позаботиться, и как можно скорее!

— Нет… не Либери, — бормотала Амандина, еще крепче прижимая к себе Тома.

— А ты знаешь другого врача поблизости? — оборвала ее Савина.

23

Том лежал в постели, укрытый до подбородка тремя одеялами, вместо подушки ему под голову подсунули кита Монстро, с которым он спал. Я наклонилась над ним:

— Все хорошо, малыш. Ничего страшного. Знаешь, тебе очень повезло — ты не ударился о камень. И твоя мама очень быстро тебя нашла. А теперь тебе надо хорошенько отдохнуть, я дала тебе лекарство, от которого ты уснешь. Когда проснешься, у тебя будет болеть нога и ты увидишь здоровенный синяк, но ходить тебе это не помешает. А вот на велосипеде завтра кататься нельзя.

Я попросила Амандину оставить меня наедине с мальчиком, но она не согласилась. Я не спеша подоткнула одеяло, поцеловала Тома в щеку, запоминая каждую подробность его комнаты: подвешенного под потолком лакированного деревянного Пиноккио, прислоненную к стене напротив кровати самодельную лиру, на стенах вырезанные из журналов фотографии баскских серферов и постеры с видами курортов Страны Басков — Андая, Бидара, Оссегора… Эстебан тоже боготворил чемпионов скольжения по воде, но он жил у самых высоких волн, какие можно найти у берегов Европы. А Том не мог видеть своих кумиров, он рос на берегах озер Шамбон или Павен.

Я попыталась выиграть еще несколько секунд, расправляя складки постели. Мне хотелось рассмотреть все остальное: кучку книг в ящике, заменявшем книжный шкаф, одежду в гардеробе без двери, разрозненные диски, игрушки, которых у него почти не было.

— А теперь, доктор, оставьте его в покое.

Амандина произнесла это тихо, но категорично.

Я вышла из комнаты — что мне еще оставалось?

Савина Ларош по-прежнему была в большой комнате, пыталась расчистить место в невероятном бардаке, чтобы разложить промокшую одежду Тома. Амандина об этом не позаботилась, зато первым делом переоделась в длинное расшитое сари.

Я позволила себе передышку. Я сломя голову примчалась на ферму сразу после звонка Савины, бросив Габи с лазаньей, которую на этот раз приготовил он.

Когда я приехала, Том лежал в постели и бормотал, что ему очень жаль, но он не виноват, что сильно испугался, потому что был совсем один, и убежал, потому что на него накинулись пчелы.

Пчелы? Верно ли я расслышала? Неужели Том страдает апифобией, как Эстебан?

Савина Ларош тоже дернулась, но ее задело другое.

— Ты был совсем один?

Шове, видевшему Тома, показалось, что перед тем, как побежать по его лугу, тот разговаривал у источника с мальчиком примерно того же возраста. Зачем Тому это скрывать?

— Неважно, — отрезала Амандина. — Мы никогда не узнаем, что правда, а что выдумка. У Тома слишком богатое воображение.

Казалось, происшествие уже почти забыто. С ума сойти.

Ее сын едва не погиб, упав в водопад, а Амандину, похоже, это волнует не больше, чем если бы он поскользнулся в душевой кабинке. Как только истерика и паника отступили, этот случай будто стерся из ее памяти. Я с трудом удержалась, чтобы не выложить ей все, что думаю. Сколько раз за то время, что я работаю, мне встречались безответственные матери, которые реагируют лишь эмоционально, которые…

— Доктор, сколько я вам должна?

Амандина закрыла за собой дверь комнаты Тома. Теперь она говорила в полный голос, все тем же безапелляционным тоном.

От изумления я не ответила. Я только что оказала ее сыну неотложную помощь, бросила Габриэля одного посреди ужина при свечах, через пять минут после ее звонка я была здесь — и ей уже не терпится выставить меня из дома?

Амандина повторила вопрос — будто хотела поскорее с этим разделаться, будто ничего не произошло, будто завтра Том сможет как ни в чем не бывало крутить педали, плавать, встречаться с пчелами.

— Доктор, сколько я вам должна?

— Нисколько, — так же холодно ответила я и, не выдержав, прибавила: — Тому очень повезло. Он мог… погибнуть… утонуть… Надо… надо лучше за ним смотреть.

Открыв дверь, Амандина, все такая же бледная в своем шитом золотом платье, протянула мне белую руку:

— Прощайте, доктор.

Когда я выходила, Савина Ларош схватила свою шерстяную куртку и улыбнулась мне. Это можно было расценить как благодарность. Она расцеловала Амандину, ласково на нее глядя, — так смотрят нянюшки, лучше матерей умеющие обращаться с детьми.

— Я вас провожу, доктор Либери.

24

Беззвездная ночь поглотила нас, как только мы вышли за порог. Моя машина была припаркована в нескольких метрах от дома, у входа во двор, Савина Ларош поставила свою чуть подальше. Я уже полезла за ключами, но Савина положила руку мне на плечо.

Я вздрогнула, как будто меня в темноте зацепила невидимая ветка.

— Мадди, нам надо поговорить. Можно мне называть вас Мадди?

Я не возражала. Наверное, мне тоже надо было выговориться.

— Я не против.

Мы прошли мимо наших машин. В Фруадефоне ни один фонарь не горел, мы ориентировались только по ночным звукам: плеску воды под мостом, пению жабы, шуршанию веток.

— О чем вы хотите поговорить?

— Мадди, я привыкла говорить начистоту, так что ничего от вас скрывать не стану. Я собрала сведения. Насчет вас.

И Савина выложила мне все, что она узнала: Сен-Жан-де-Люз, Этрета, фотографии в моем фейсбуке, Эстебан, расследование Лазарбаля, внешнее сходство с Томом…

Вот это да!

Откуда она могла так много узнать? У меня на страничке только фотографии и несколько внешних подробностей моей жизни — лакированный фасад, за которым я укрылась.

— Мадди, вы ведь поселились здесь, чтобы быть ближе к Тому, да? Потому что этот мальчик похож на вашего сына. Вашего погибшего, утонувшего сына.

Как она добыла сведения? Через Лазарбаля? А известно ли этим полицейским, что такое профессиональная тайна? Я лихорадочно думала. Конечно, я была готова к тому, что рано или поздно мой секрет раскроют. Об исчезновении Эстебана десять лет назад писала пресса, мое имя появлялось в газетах. В наше время никто не может убежать от своего прошлого. И мне ничего не оставалось, кроме как быть предельно откровенной.

Мы шли между рядами каменных стен. Хлопнул ставень в доме перед нами, скорее всего, заброшенном, из окна соседнего с ним пробивались крохотные черточки света — может, в нем два призрака смотрели телевизор?

— Прислушайтесь к моим словам, Савина… Я же могу вас так называть? Том не просто двойник Эстебана. Все намного, намного сложнее.

Не знаю, сколько раз мы обошли по кругу три улочки деревушки, десяток ее домов, источник и мост… Три раза? Шесть раз? Десять? Достаточно для того, чтобы я рассказала ей все, последовательно и отстраненно, придерживаясь лишь фактов и их хронологии, от синих шорт до ксеноглоссии. Не боясь выглядеть глупо, перечислила все черты невероятного сходства между двумя мальчиками. Ночь меня защищала, я не могла увидеть на лице Савины сочувственного выражения, с которым терпеливо выслушивают бредовые признания человека с разыгравшимся воображением.

Увидеть я этого не могла, зато, едва закончив свой долгий рассказ, услышала в ее голосе все оттенки жалости:

— Мадди, разве не более логично предположить… что вы все выдумали?

— Вы мне не верите, да? Из вежливости не перебивали меня, но не верите?

— Кто мог бы вам поверить?

— Вы! Вы видели, до чего может довести Тома страх перед медом и пчелами. А еще вы видели стихи на баскском на стене его комнаты, самодельную гитару, родимое пятно, когда мы его раздевали… Вы знаете Тома!

— Но я не знала Эстебана.

— Я предоставлю вам доказательства — фото, видео, полицейские протоколы.

Нас окутало молчание. Убедила ли я ее? Мгновение я держалась за эту надежду — до тех пор, пока в непроглядной тьме не послышался голос Савины:

— Ну и что, доктор? Допустим, все, что вы сказали, — правда. И что это изменит? — Она помедлила и добавила: — Эстебан умер десять лет назад.

В меня будто молния ударила. Я пыталась подобрать слова и не могла, они рассыпались.

— Я… я никогда в это не верила.

И снова беззвучная вспышка молнии.

— Мадди, даже… даже если бы все полицейские на свете и все эксперты ошиблись, даже если это не вашего сына нашли утонувшим, сейчас Эстебану было бы двадцать лет. Том просто не может им быть!

Мои слова выскользнули из-под надзора моего разума:

— Может, если…

— Если что, Мадди?

— Если Том — это мой сын… Его реинкарнация.

Мы молча возвращались к нашим машинам. Куда подевались звезды? Может, какой-нибудь вулкан под прикрытием ночи выпустил дым, как заводская труба? Я ничего не различала, кроме плавных очертаний Санси вдалеке. Наверное, снежными зимами фары дорожных катков можно спутать с падающими звездами.

Савина Ларош первой нарушила молчание:

— Это не для вас, Мадди. Вы врач. Вы разумная женщина. Вы верите в науку, а не в эти… суеверия.

Моя улыбка в темноте осталась невидимой.

— Савина, всего каких-то несколько месяцев назад я рассуждала точно так же. Я рассмеялась бы в лицо всякому, кто заговорил бы про реинкарнацию. Но предложите-ка мне другое объяснение! Факты упрямы — так ведь говорят ученые? А главное, я должна считаться с другим очевидным обстоятельством… — На мгновение задержала дыхание — и решилась: — Том в опасности.

— В опасности?

Я уже несколько дней живу с этой уверенностью. И разве это не работа Савины Ларош — оберегать детей? Она ко мне прислушается!

— Откройте глаза! Мальчик едва не погиб, упав в водопад, вам этого мало? Он каждый день ездит один в бассейн, в Бесс, пятнадцать километров по шоссе на велосипеде. А условия жизни на ферме? Хотите, я перечислю вам нарушения самых элементарных правил гигиены? Его мать отказывается его лечить и, кстати говоря, сама лечиться тоже отказывается. Том — мечтательный, милый, смелый и одаренный мальчик. У себя дома, на ферме, он… он — словно убитый Маленький принц…

Савина не ответила, и я восприняла ее молчание как знак согласия. У нее как социального работника не могло быть другого мнения. Тем временем мы вернулись к ферме. Перед нами тенью вытянулся дом, ни в одном окне свет не горел. Савина остановилась у своей машины, открыла дверцу.

— Вы ошибаетесь, доктор. — Она явно была раздосадована. — Я много лет знаю Амандину. Я согласна с тем, что она не идеальная мать и не очень хорошая хозяйка. И даже с тем, что у нее очень своеобразные представления: есть надо только то, что сам выращиваешь, лечиться только тем, что сам собираешь, — словом, надо остерегаться всего, напоминающего о прогрессе. Но могу вас заверить, что сына она любит и опасность ему не угрожает.

Она включила фары. Чтобы прогнать затаившихся в темноте чудовищ? И прибавила:

— Знаете, Мадди, Амандина живет на пособие. Здесь нелегко найти работу без диплома и без водительских прав. Так что ремонт фермы, замена обоев, старые ржавеющие во дворе сельскохозяйственные машины — не первая ее забота. Легко поучать, когда не надо ломать голову, как прокормиться.

Я хотела возразить. Терпеть не могу, когда мне приписывают чужие умозаключения и за них же осуждают. За годы практики в моем кабинете перебывали сотни пациентов, в высших слоях общества я встречала столько же родителей, не выполняющих свои обязанности, сколько и среди простых людей.

Но Савина Ларош, будто прочитав мои мысли, меня опередила:

— Да вы и сами прекрасно знаете, доктор, что Амандину Фонтен не в чем упрекнуть. У вас… как бы это сказать… несколько предвзятое представление о ней и о том, как она воспитывает сына.

Разумеется. Как я могла бы это отрицать? Савина оказалась умнее и тоньше, чем я думала. Я попыталась поймать ее взгляд, но фары слепили меня.

— Наверное, я не очень внятно высказалась. Я никогда не говорила, что Амандина Фонтен подвергает Тома опасности и в чем-либо виновна. Просто я убеждена, что она неспособна его защитить.

— А вы способны? К этому вы клоните? — В голосе Савины теперь не слышалось ни сочувствия, ни жалости. — Мадди, не надо быть психологом, чтобы видеть вас насквозь. Так что уж позвольте мне сказать вам все как есть: десять лет назад вы пережили страшную трагедию, тяжелую травму. Как любая мать, вы отказываетесь смириться со смертью вашего ребенка, может быть даже, отказываетесь признавать свою ответственность в том, что плохо за ним следили. И потому ваш мозг старается извернуться, избавиться от груза вины. Он пытается зацепиться за что угодно, в том числе выстраивает целую историю о том, что надо спасти какого-то другого ребенка. На что вы надеетесь, Мадди? Искупить свою вину?

Мне хотелось влепить ей пощечину. Но я лишь отчеканила:

— Нет никакого груза вины. Эстебана похитили!

— Вот как? Будьте честны с самой собой! Откуда эта вера в таинственного похитителя? Разве Эстебан не мог попросту вас ослушаться? Разве вы не сказали мне, что он боялся пчел? Почему, например, он не мог убежать в панике при виде насекомого, попытаться спастись в воде?

Савина выключила фары, и все снова погрузилось в темноту. Наш разговор затягивался, и я подумала, что она не хочет посадить аккумулятор. Пчела, оса… Надо ли говорить, что я сама не раз об этом думала. Этим можно было бы объяснить, что монетка в один евро так и не нашлась — в том случае, если Эстебан не побежал купаться, а пытался укрыться в воде, даже не разувшись… и его унесла волна. Пчела всему виной? До чего же просто это допустить! Нет, я никогда, никогда не перестану слышать голос, который вопит у меня в голове: это не было несчастным случаем! Эстебана похитили. Отняли у меня!

Я сделала шаг к Савине. Услышала ее дыхание, почувствовала запах табака.

— Савина, услышьте меня! Я не сумасшедшая, даже если кто-то старается меня и других в этом убедить. Если хотите помочь Тому, тогда не обо мне собирайте сведения, а поищите ответ на такие вопросы: почему Амандина поехала отдыхать в Сен-Жан-де-Люз? Во Франции нет других пляжей? Почему на Томе были такие же шорты, как у Эстебана, хотите, покажу вам фотографии? Почему Амандина не хочет лечиться, хотя она больна и еле держится на ногах? Что она скрывает, не позволяя, чтобы ее осмотрели? И еще — сегодня вечером по радио говорили о смерти Мартена Сенфуэна, и следствие рассматривает версию отравления. Все связано одно с другим, все связано. Я в своем уме!

Казалось, Савину ошеломило то, что я на нее обрушила. Я слышала, как участилось ее дыхание, и решила закрепить свое преимущество. Нажала кнопку на брелоке ключа, и моя машина, припаркованная тридцатью метрами дальше, мигнула.

— Мне пора, — сказала я. — Меня ждут.

Ждут? Вот уж чего за Габриэлем до сих пор не замечалось. Наверное, просто оставил на столе мою остывшую лазанью.

— Меня тоже. Приятного аппетита, Мадди. И прошу вас, не приближайтесь к Тому!

— Кто мне в этом помешает? Вы? Через два дня ему исполнится десять лет. Эстебана похитили в день, когда ему исполнилось десять. Я не позволю тому, кто украл моего сына, украсть его у меня во второй раз!

25

Оставив машину под фонарем на площади, Савина взглянула на свое отражение в витрине лавки. Ее усталое лицо, седеющие волосы, темная шерстяная куртка сливались в стекле витрины с масками ведьм, пластиковыми пауками и волшебными палочками — всем тем фольклорным хламом, которым торговала Астер Патюрен.

Она никак не могла успокоиться.

Кто мне в этом помешает?

Слова Мадди эхом продолжали звучать у нее в голове.

«Я, — подумала Савина. — Я помешаю».

И резко нажала на кнопку звонка у двери.

— Это Савина, извините, что поздно.

— Ничего страшного, входи, открываем.

* * *

В большой мансарде над лавкой сидели за столом Астер и Нектер.

— Садись.

Тарелка и бокал уже ждали ее. Савина привыкла к очаровательному гостеприимству Патюренов. Астер и Нектер вечно стряпали, принимали гостей и занимали их беседой, забавно споря между собой. Их несхожие характеры, отлично друг друга дополняя, прочно их связывали и служили неистощимым поводом для шуток. Недоставало только семьи, детей и внуков, которые заполнили бы их старость. Любовь у них была — не приправленная желанием, но все же любовь.

— Мы оставили тебе рубец.

Рубец? Савина за то время, что жила в Оверни, ко многому привыкла, но только не к телячьим кишкам, плавающим в морковной подливке.

— Как себя чувствует Том? — спросила Астер.

Савина мысленно ее поблагодарила — появился предлог потянуть с едой. И она подробно рассказала о бегстве мальчика через луг, о его падении с высоты в воду, а потом успокоила, сообщив, что он вне опасности.

Астер вздохнула с облегчением.

Савина знала, что она очень привязана к Тому. До того как открыть лавку, Астер занималась всем понемногу, была и воспитательницей, и аниматором в досуговом центре, и няней — словом, бралась за все работы, связанные с детьми и оставлявшие время для ее истинной страсти. Сказочница! Астер-колдунья! Ее знали все дети от Орсиваля до Ла-Бурбуль. Астер с ее кукольным театром. Астер и невероятные приключения Галипот в стране вулканов. Теперь с этим покончено… Ее, как всех фей и ведьм, домовых и гномов, вытеснили мониторы компьютеров.

— Ешь, пока не остыло, — посоветовал Нектер.

Савина старалась не морщиться, но Астер читала по выражению лица не хуже, чем по линиям руки.

— Отстань от нее, ты же видишь, она не хочет есть. Налей ей лучше вина. Что-то не так, дорогая моя?

Поколебавшись, Савина решила выложить все. С кем же ей еще поделиться, если не с Астер и Нектером? И она не торопясь, почти дословно повторила свой ночной разговор с Мадди Либери. В завершение сказала:

— Мадди Либери — хороший врач, в этом сомнений нет. Это сильная, независимая женщина, и голова на плечах у нее имеется. Вот потому-то одна вещь меня и смущает. Я могу понять, что она и за десять лет не оправилась после смерти сына. Но почему она крутится около другого мальчика? Неужели она вообразила, будто это ее сын? И до такой степени убедила себя в этом, что готова наделать непоправимых глупостей…

Астер крутила на руке свои браслеты из деревянных бусин.

— Знаешь, Савина, можно быть очень рассудительным человеком, разумным, образованным, просвещенным… и не смириться с гибелью души. Не смириться с тем, что все умирает, все гниет, все в конце концов становится в земле пищей для червей. Можно абсолютно серьезно считать, что нечто — душа, сознание, дух — остается жить. И даже найти подтверждение этому с научной точки зрения.

Она потерла шею, словно медное ожерелье было слишком тяжелым, и решительным тоном обратилась к брату:

— Ники, да убери ты от нее эту чертову тарелку с потрохами! Ты что, не видишь, что ее от них тошнит? И принеси ей сыра и колбасы.

Савина как зачарованная смотрела на странное украшение Астер: спираль из обычной медной проволоки заканчивалась более толстым позолоченным стержнем.

— Астер, объясни мне, — попросила она, — я хочу разобраться.

— В чем?

— Во всем этом. Реинкарнация, карма, переселение душ.

Нектер тщательно завернул тарелку с рубцом в пищевую пленку и, несмываемым фломастером надписав дату и время, убрал в холодильник. Астер гипнотизирующим взглядом колдуньи вперилась в глаза Савины и заговорила:

— Не стану забивать тебе голову индуизмом и прочими религиями, вряд ли это тебя интересует. Но ты можешь набрать в Википедии имя профессора Стивенсона. Он изучил тысячи собранных по всему миру свидетельств детей, уверяющих, что помнят свои прежние воплощения.

И Астер подробно рассказала о «модели Стивенсона», о физических аномалиях у детей, родимых пятнах, необъяснимых талантах или фобиях, травмах прежней жизни, нередко завершившейся ранней и насильственной смертью.

— Это все всерьез, не треп? Этот Стивенсон, он в самом деле профессор? У него есть лаборатория? Ему можно верить?

— Что значит — можно ли ему верить?

— Ну, верить его рассказам. Эти свидетельства правдивы или нет?

— А как, по-твоему, можно определить, что правда, а что нет?

— Не знаю… Думаю, если большинство во что-то верит, тогда это скорее правда, чем ложь.

— Тогда если взять всех индуистов и буддистов, прибавить к ним четверть всех европейцев и почти треть американцев, то получится, что большинство людей верят в реинкарнацию. Они убеждены, что тело — всего лишь оболочка, а наша душа продолжает жить.

— И меняет оболочку, когда та изнашивается, да? Это и есть реинкарнация? Душа, как блоха, перескакивает с человека на человека или на собаку, с собаки — на кошку, с кошки — на крысу? Все так просто?

— Нет, не так просто. Это долгое путешествие. Путешествие, о котором у нас, как правило, никаких воспоминаний не остается. Разве что все пойдет не так…

— Как это — не так?

Нектер поставил на стол тарелку с колбасами и доску с овернскими сырами: с голубой плесенью, фурм, канталь и, само собой, сен-нектер.

— А вот этого, милая моя, — ответила Астер, покрутив свою медную подвеску, — не знает никто. Это тайна! Почему одни души возвращаются, а другие нет? Почему одни изо всех сил стучатся в мозг, чтобы о них вспомнили, а другие таятся или искусно влияют на нас, оставаясь незамеченными? Ты же понимаешь, о чем я говорю? Инстинкт, интуиция, шестое чувство…

Савина нехотя надкусила ломтик ветчины.

— У твоего Стивенсона есть на этот счет своя теория?

— Да. По его мнению, если оставить в стороне свидетельства, неотделимые от фантазий, остаются три неопровержимых доказательства реинкарнации: родимые пятна на теле, фобии и ксеноглоссия.

Нектер, стоявший позади них, присвистнул.

— Ух ты… Если доктор Либери рассказывает правду, все три лошадки пришли первыми!

— И чем сильнее проявляются эти доказательства, — продолжала Астер, не обращая внимания на иронию брата, — тем более жестокой была гибель в прежней жизни.

Савина почти ни к чему не притронулась, и Нектер снова упаковал еду, аккуратно разворачивая пленку. Савина удивилась, что он не сопроводил свой неспешный ритуал теорией насчет тех, кто заворачивает или не заворачивает продукты, тех, кто складывает остатки еды в коробки, и тех, кто оставляет все на тарелке.

— Заварить вам травяной чай?

— Да, Ники, спасибо.

Нектер отправился в кухню, а Астер поднялась, открыла буфет и достала оттуда две рюмочки и бутылку местной настойки на корне горечавки.

— Чтобы нам не умереть от жажды, пока Ники закончит колдовать.

Они мелкими глотками потягивали горькую настойку, пахнущую лимоном.

— Представим себе, — наконец заговорила Савина, — что Эстебан действительно заново воплотился в теле Тома. Какие у нас есть доказательства, что сам Эстебан — не реинкарнация кого-то жившего до него? Или что Том, если с ним случится несчастье, не возродится в новом теле?

— Вот это, — ответила Астер, — и называется сансара, цикл реинкарнаций. Ты в самом деле хочешь, чтобы я прочитала тебе лекцию о буддизме?

— Только попроще.

— Хорошо. В двух словах: сансара — это цикл жизни, в котором мы заключены, это тюрьма, где есть лишь страдания и иллюзии. И только наша карма, то есть сумма наших поступков, дает возможность из нее выйти и достичь нирваны. Посмотри — мое украшение это и символизирует. — Она потрясла им перед Савиной. — Это уналоме, спирали напоминают о наших прошлых жизнях и извилистом пути к Пробуждению, представленному вот этой прямой линией. Но поверь мне, дорогая моя, до того, как достигнуть этой чудесной вершины, надо преодолеть немало этапов… И первый — переход от детской души к зрелой душе.

Савина осушила свою рюмку, завороженно глядя на подвеску.

— То есть?

— Детская душа — это начало цикла жизней, зрелая уже прожила не одну. Вот посмотри на Нектера и на меня. Я — душа явно детская, а Нектер — прекрасный образец зрелой души.

— В этом секрет прочных пар! — крикнул Нектер из кухни. — Помнишь, Савина, о чем я тебе говорил после похорон? Мир делится надвое. Люди с детской душой переходят дорогу где попало, а зрелые души идут к переходу; детские души наедаются за пять минут, зрелые же могут часами сидеть за столом; детские носятся по свету, зрелым довольно вида из окна; детские души держат дома миллион дисков, зрелым достаточно пения птиц…

— Хватит, Ники, — перебила его Астер, — думаю, мы уже поняли.

Савина с удовольствием следила за этой игрой в пинг-понг между братом и сестрой. Ей очень нравилась фантазия Астер, но еще больше — нетрадиционная философия Нектера. Савина, неспособная усидеть на месте, осознала, что и сама она, должно быть, настоящий образец инфантильности… и что Нектер, в таком случае, идеально бы ее дополнял.

Вот только в его жизни уже есть женщина. На что окажется способна колдунья Астер, если Савина похитит у нее брата?

Астер снова наполнила рюмки и сказала:

— Если тебя интересуют тайны, потусторонний мир и сверхъестественное, необязательно взывать к Будде, Шиве или Далай-ламе. Нам здесь собственной мистики хватает. Думаю, это все из-за вулканов. Сама знаешь — извержения, огонь, сера, земные недра, преисподняя… Если спустишься в лавку, ты найдешь там целые тома с описанием подвигов мельничной ведьмы Галипот, а также про затонувшую деревню на дне озера Павен, про волшебные водопады, про отравительниц… Или взять хотя бы легенду про источник в Фруадефоне. Знаешь, что его называли Источником душ?

Нектер поставил на стол чашки.

— Сейчас колдунья Астер выложит нам все свои старые сказки. Прибереги свою болтовню для покупателей. Вручишь вместе с талисманами из змеиной кожи и якобы укрепляющими средствами с экстрактом дигиталина. А мне интуиция подсказывает, что история с Эстебаном Либери объясняется самым что ни на есть рациональным образом.

— В самом деле, Боколом? — засмеялась Савина. — Ну тогда из всех кратеров скоро полезут зеленые человечки.

— Ха-ха-ха!

Нектер с хирургической точностью поместил в каждую чашку ситечко для заварки и повернулся к Савине:

— Лично я завтра же на рассвете отправляюсь на рыбалку. Мне надо перезвонить Лазарбалю, баскскому полицейскому, который расследовал исчезновение Эстебана Либери, потом выудить сведения насчет пресловутой ассоциации «Колыбель Аиста» и, наконец, заглянуть в булочную.

Астер ласково чмокнула брата в щеку и насмешливо спросила:

— Прихватишь для меня круассанов, милый?

Нектер покраснел.

— Нет, Асти, извини… Мне всего лишь надо позвонить в булочную в Сен-Жан-де-Люз. В день, когда Эстебан пропал, он должен был забежать туда за хлебом. Мать дала ему один евро, эту монетку, по словам Лазарбаля, так и не нашли.

Астер щедро подлила в свой травяной чай настойки, не обращая внимания на то, как поморщился Нектер при виде такого святотатства.

— Естественно, — сказала колдунья, — он расплатился ею за переправу через адскую реку.

Нектер и Савина замерли с чайными ситечками в руках.

— Неужели вы никогда об этом не слышали? — удивилась Астер. — Древние греки клали под язык умершему монетку, чтобы он расплатился за переправу через Стикс, реку подземного царства. Только заплатившему страж преисподней мог позволить сесть в лодку, а значит — вернуться к живым.

Нектер сделал глоток травяного чая, Савина так и не притронулась к своему.

— А как отбирают тех, кто сядет в лодку? — спросила она.

Астер еще раз прокрутила уналоме у себя на шее, медные кольца сверкнули крохотными молниями.

— Страж преисподней — он же и судья, и это страшный суд. После смерти вернуться в мир живых можно в двух случаях. Невинно убиенному позволено будет вернуться на землю, чтобы отомстить. А виновный вернется, чтобы быть осужденным.

26

Как всегда пренебрегая сотней пустых мест на стоянке перед «Мельницей», я припарковалась поближе к дому, двумя колесами наехав на тротуар. Подошла к входной двери и вгляделась в свое отражение в стекле. Осунувшееся лицо наложилось на старые рекламные постеры станции Шамбон-де-Неж, украшавшие холл бывшей гостиницы.

Может, у меня крыша едет? Может, это меня надо лечить? Должна ли я прислушаться к голосу, что звучал в голове: «Доверься своей интуиции! Не повторяй прежних ошибок! Эстебан вернулся. Разве мало знаков он тебе послал? Сколько их еще тебе надо, чтобы ты поняла? У тебя есть возможность искупить свою вину. Том в опасности!»

Я открыла дверь. Поднялась по лестнице. Казалось, мозг сейчас взорвется.

* * *

Как я и думала, Габриэль оставил мне на столе остывшую лазанью, кучка рубленого мяса плавала в лужице густой томатной подливы.

Я отправила все это в помойное ведро.

Блям!

— И что там случилось? — спросил из комнаты Габриэль. В его голосе слышалась тревога — вот удивительно.

Я остановилась в дверях. Габриэль сидел перед компьютером, голый по пояс, в одних шортах. Загорелую спину красиво освещала сверху маленькая лампа.

— Ничего страшного. Мы нашли мальчика у водопада, но он отделался испугом. Я накачала его снотворным, проспит ночь как младенец, а завтра снова сможет бегать.

Габи вздохнул с облегчением. Притворяется, будто заинтересовался моей работой? С чего бы ему беспокоиться о здоровье мальчика, которого он в глаза не видел?

— Извини, что бросила тебя вот так, посреди ужина.

Интереса хватило ненадолго, Габи снова повернулся к монитору.

— Ничего, это же твоя работа, я привык.

Я подошла к нему. Мне необходимо было прикоснуться к Габи, почувствовать его близость. Положила руки ему на плечи и начала массировать. Габриэлю это всегда нравилось, но он не отвлекся от своего занятия.

— А ты чем занимаешься?

— Исследую новый мир. Все тот же MTW-1. Тебе не кажется, что неплохо было бы, если бы каждый жил в мире, который создал?

— Не знаю.

— А вот посмотри! В My Tidy World можно рисковать чем угодно. Если ошибешься — не страшно, можно все стереть и начать заново. Можно даже умереть, потому что жизней у тебя сколько хочешь.

Я улыбнулась, хотя Габи этого не видел, — а может, и видел, если я отражалась в мониторе. Может, это и впрямь была моя жизнь и я заперта в компьютерной игре?

Сегодня вечером Габриэль был такой милый, ласковый, предупредительный, нежный. Почему же я больше не могла его любить? Game over? Потому что новую партию мне хотелось начать с Эстебаном?

— Кстати, — не отрывая глаз от компьютера, спросил Габи, — ты нашла флешку?

Машинально продолжая его массировать, я помотала головой:

— Нет, пропала бесследно.

Спасибо, Габи, что хоть вопрос задал, сделал вид, будто тебе это интересно. Я знала, что должна была поговорить с тобой, что это с тобой мне надо было поделиться, чтобы не сойти с ума, обнять тебя, прижать к себе, шептать тебе ласковые слова.

Я сильнее надавила на ключицы — тебе, наверное, было больно, но ты не пожаловался.

Прости меня и за то, что я больше не могу с тобой разговаривать, у меня не получается… Я не должна тебя втягивать в эту историю. Я должна уладить все сама, и чтобы никто меня не судил. А главное, Габи, не ревнуй и не злись на меня, в моей жизни есть только ты, больше никого.

Я даже Ваяну больше не звонила. Хотя доктор Ваян Балик Кунинг засыпал меня сообщениями.

Все хорошо, Мадди?

Я беспокоюсь.

Если я вам нужен — я здесь.

Вы можете попросить меня о чем угодно. О ЧЕМ УГОДНО. Вы это знаете.

Я дорожу вами куда больше, чем вы думаете…

Надо бы ему позвонить.

Надо бы его успокоить.

Надо бы…

— Ох… Ты мне немножко больно делаешь.

Я тут же разжала пальцы. Затылок, нижняя часть шеи и плечи у Габриэля были красные… как будто я пыталась его задушить.

— Прости меня, Габи, прости меня.

Пора ложиться спать.

Завтра я должна быть в хорошей форме.

Это последний день перед его днем рождения.

Я послушаюсь голоса, который вопит у меня в голове, я знаю, что мне надо делать.

Я нужна Тому!

27

На этот раз, перед тем как открыть файл, он убедился, что громкость убавлена до минимума. А перед тем как подключить и надеть наушники, долго прислушивался к звукам в доме. Ничего не было слышно, даже далекого дыхания. Наверное, уже около двух часов ночи. Кому пришло бы в голову, что он не спит?

Прежде чем начать слушать разговор, он перечитал выделенное название файла.

Сеанс № 78–29/09/2009.

Значит, Эстебану девять лет.

* * *

— Здравствуй, Эстебан.

— Здравствуйте, доктор.

Он услышал шаги, потом передвинули стул, зашуршала ткань — наверное, Эстебан снял куртку, и больше никаких помех, только голоса.

— Если ты не против, Эстебан, мы начнем с того, на чем остановились в прошлый раз. Помнишь? Ты сказал, что тебя тревожит одна вещь, но тебе трудно об этом говорить. И главное, ты не хочешь, чтобы об этом узнала мама. А сегодня ты готов поговорить об этом? Обещаю тебе, все останется между нами.

Молчание.

— Знаешь, Эстебан, чем дольше ты откладываешь, тем труднее тебе будет говорить. Секреты, они как пауки, если их запереть, они не умирают, а растут.

— Мой секрет — уже очень большой паук.

— Ничего, я их не боюсь.

Молчание.

В голосе психотерапевта впервые послышалось легкое раздражение:

— Эстебан, это же не игра. Ты должен все мне рассказать.

— Я должен… я должен умереть.

Долгое молчание. Потом психотерапевт неестественно спокойным тоном переспросил:

— Умереть, Эстебан? Всего-то? И почему же ты хочешь умереть?

— Чтобы заново родиться в другом месте, доктор, в другом теле! — выпалил Эстебан.

Уверенность мальчика контрастировала с осторожностью доктора — тот, казалось, взвешивал каждое слово.

— Кто… Кто тебе внушил такую мысль?

— Я не могу этого сказать.

— Ладно, потом разберемся. А пока объясни мне, почему ты больше не хочешь жить в своем теле? Почему тебе хотелось бы другое?

— А вы никому не расскажете?

— Нет, я же обещал тебе, все останется между нами.

— Ну вот. Мама не может любить меня в этом теле. Это… как если бы я носил слишком грязную одежду. Или слишком потрепанную. Надо сменить.

Вновь пауза, еще более долгая.

— Эстебан, ты понимаешь, насколько серьезно то, о чем ты говоришь? Я попрошу тебя дать мне обещание. Ты не должен делать ничего, что могло бы… могло бы быть для тебя опасным… не поговорив перед тем со мной. Обещаешь?

Молчание.

— Обещаешь мне это, Эстебан?

— Я… я не могу, доктор. Не я решаю.

— Кто же тогда решает?

— Я не могу вам сказать.

И снова затянувшаяся пауза.

— Ну хорошо, Эстебан. Ладно. Если ты не можешь сказать мне кто, тогда, может быть, скажешь мне, где и как это произойдет?

— Как? Не знаю, доктор. Но думаю, что на глубине. В море. Под водой. Там как бы перевернутый мир. Вроде бы половина Сен-Жан-де-Люз много лет назад затонула, и если нырнуть глубоко, то и сейчас можно увидеть дома.

— Кто тебе это рассказал, мальчик мой?

— Мама.

— Мама?.. Так это она попросила тебя… сменить тело?

Эстебан расхохотался — как если бы психотерапевт решительно ничего не понял.

— Конечно, нет! Она про это не знает.

Еще одна нескончаемо долгая пауза. Доктор исчерпал аргументы?

Снова заговорил Эстебан:

— Доктор, вы не волнуйтесь, где оставить свое тело — это неважно. Важно выбрать правильный момент. Понимаете? Надо хорошо прицелиться. Чтобы следующая жизнь была лучше, чем прежняя.

Психотерапевт подхватил его мысль на лету:

— А твоя прежняя жизнь тебя не устраивает? Ну, то есть, теперешняя, ты ведь меня понял.

— Устраивает! Конечно, устраивает! Но я же вам сказал, доктор, я делаю все это, чтобы мама больше меня любила.

— Эстебан, твоя мама тебя любит. Поверь мне. Она никогда не сможет любить кого-нибудь больше, чем тебя. Но послушай внимательно. Я думаю, мне надо поговорить с одним из моих коллег. С другим психотерапевтом, который на другом специализируется. Для того, чтобы… чтобы тебе помочь.

И больше ни слова до конца записи.

Он ждал до последней секунды, подстерегая звук дыхания или шепот. Повторил про себя последние слова психотерапевта. Эстебан, твоя мама тебя любит. Она никогда не сможет любить кого-нибудь больше, чем тебя.

Ему очень хотелось заплакать.

Если бы Эстебан хотя бы сумел как следует прицелиться!

28

Я увидела Тома у подножия холма Серретт, на первом вираже над озером Шамбон. Он шел пешком, ведя рядом велосипед. Не смог въехать на склон.

Правду сказать, я так и думала…

Так и думала, что упрямец Том, с таким же сильным характером, как у Эстебана, как ни в чем не бывало сядет на велосипед и покатит в бассейн. Так и думала, что неразумная Амандина, несмотря на мои рекомендации, ему это позволит. Так и думала, что ушиб ноги не помешает ему съехать до Мюроля, но как только дорога пойдет в горку…

Сбавив скорость, я проехала мимо Тома и через несколько метров затормозила. Открыла дверь со стороны пассажира. Том остановился на уровне мотора и посмотрел на меня смущенно, как прогульщик, напоровшийся на учителя.

— Том, что ты вытворяешь? Разве я не сказала, что никакого велосипеда?

— Да, доктор, но…

— Садись-ка в машину. Я отвезу тебя домой. Денек потерпишь, не будешь крутить педали и плавать.

Том замялся. Амандина при всей своей безответственности все же, наверное, внушила ему, что нельзя садиться в машину к чужим.

Но неужели Том считает меня чужой? Я его врач, а врач, полицейский, почтальон и школьный учитель — это взрослые, которым он может доверять. Впрочем, я не оставила ему выбора — вылезла из машины, открыла багажник и сложила задние сиденья.

— Видишь, даже колесо от твоего велосипеда откручивать не придется. Ну, быстро, это приказ, ты едешь со мной. Если будешь и дальше так нагружать ногу, все каникулы проведешь в постели.

Том внимательно изучил багажник моей машины, как будто искал там веревки, мешки, пилы, все снаряжение психопата, который подбирает детей на обочине. И в конце концов, решившись, улыбнулся мне.

Господи! Я ухватилась за дверь.

Улыбнулся точь-в-точь как Эстебан!

Я постаралась ничем себя не выдать, совместными усилиями мы впихнули велосипед в машину, я как могла избегала встречаться взглядом с океанскими глазами Эстебана, не то я бы в них утонула. Всем известно, что глаза — зеркало души. За этим взглядом жила душа моего сына. Как я могла бы хоть на мгновение в этом усомниться? Он улыбался мне из-за этих радужек, жил там, рассуждал, видел меня… и вскоре должен был узнать?

— Доктор, мне сесть впереди?

Я вздрогнула, внезапно оторванная от своих размышлений. Может, рушились последние баррикады моего разума?

Мы посмотрели на велосипед, занимавший все место сзади, и я сказала:

— По-моему, у тебя нет выбора.

Он сел в машину, пристегнулся, и я тронулась с места. За все это время мимо нас никто не проехал. Если бы я захотела похитить Тома, это было бы идеальное похищение. Его мать поступала безответственно, позволяя ему каждый день кататься по этим безлюдным дорогам.

Доехав до указателя поворота, я развернулась.

— Отвезти тебя в Фруадефон?

Том кивнул. Он успокоился, когда я двинулась в сторону Мюроля. Мы проехали крохотную деревушку Сен-Виктор-ла-Ривьер. 38 километров в час. Я еще немного сбавила скорость, выключила радио и самым естественным тоном воскликнула:

— Goazen! Ordainetanla etxea.[10]

Том, похоже, не удивился. Ответил так, словно даже не сознавал, что говорит уже не по-французски:

— Bai… eskerrik asko.

— Euskaraz hitz egiten duzu?

— Pixka bat.

— Non ikasi duzu?[11]

Том разом напрягся, как если бы вдруг осознал ирреальный характер нашего разговора.

— Inon!

Нигде?

Выражение лица у него изменилось. Я закусила губу — надо же быть такой дурой, поторопилась, и теперь он будет настороже. Не включая поворотник, я свернула на чуть ли не проселочную дорогу. Том смотрел, как удаляется колокольня церкви, и я, будто прочитав его мысли, объяснила:

— Так быстрее, чем через центр.

На самом деле мне хотелось обогнуть Мюроль, чтобы никто не заметил мальчика в моей машине. Том забеспокоился, вцепился в ручку двери. Примерно километр мы ехали по узкой и ухабистой дороге среди пастбищ — и наконец увидели прямо перед собой шоссе.

— Я же тебе сказала, что эта дорога до Фруадефона короче.

Том оглядел десяток домов деревушки, кое-как лепившихся к склону, едва не налезая один на другой, как будто их высекали прямо из вулканической породы долины.

— Доктор, почему вы заговорили со мной по-баскски?

Я стиснула руль.

— Если хочешь, называй меня Мадди.

Знак «уступи дорогу», приближающихся машин не видно, но я все же подождала. Указатель поворота нетерпеливо мигал, а мне торопиться было некуда. До Ла-Бурбуль 25 километров, до Клермон-Феррана — 37, до Фруадефона всего три. Я медленно тронулась, дальше дорога тянулась длинной лентой до самой деревушки.

— Не хочешь называть меня Мадди? Ведь мы с тобой теперь друзья.

Том промолчал. Он, как и Эстебан, слишком умный мальчик, чтобы попадаться на уловки взрослых. Задав вопрос, он хочет услышать ответ, а не новый вопрос.

Доктор, почему вы заговорили со мной по-баскски?

Он доверится мне, только если я доверюсь ему. Я набрала побольше воздуха и начала:

— Hala izan,[12] Том. Знаешь, я долго жила в Стране Басков. Если точнее, в Сен-Жан-де-Люз. Совсем рядом с пляжем. Я жила там с мальчиком твоих лет. Он был очень на тебя похож. Как и ты, он очень любил плавать…

Еще три поворота, справа указатель: «Фруадефон, 1,5 км». Машина плавно покачивалась, Том цеплялся взглядом за каждую петлю дороги. Мне надо приручить его, моего маленького испуганного лиса.

— А еще он очень любил музыку… Ты любишь музыку?

В машину вливался утренний свет. Мы ехали через лес. Солнце играло с нами в прятки, лучи вспыхивали между стволов. Я убеждала себя, что видела, как у Тома блеснули глаза.

— Да как-то так… у меня дома нет инструмента. Но мне нравится слушать песни и потом подбирать ноты, ну то есть звуки, на тростниковых флейтах, которые я делаю сам. Или на моей гитаре из дерева и ниток.

«Фруадефон, 0,5 км», — сообщил очередной указатель. Слева — тупиковый путь к горному приюту. Я сбавила скорость. Никогда я так тщательно не соблюдала ограничения скорости на этих пустых дорогах. Сказанные Томом слова крутились у меня в голове: «Мне нравится слушать песни и потом подбирать ноты». Способность точно воспроизвести услышанную мелодию — признак абсолютного слуха. У Эстебана тоже был этот дар. Дар, которым обладает меньше одного процента людей.

Мимо указателя с надписью «Фруадефон» я проползла на скорости около 30 километров в час. Но это все, мы приехали. Я остановилась у источника, достаточно близко к ферме, чтобы Том не удивился, и достаточно далеко, чтобы оттуда не видна была моя машина.

Он заерзал, ему не терпелось вылезти.

— Спасибо… Мадди.

Он уже взялся за ручку двери. Стараясь не делать никаких резких движений, я улыбнулась ему и мягко придержала за рукав свитера. Главное — не напугать его.

— Минутку, Том. Самый последний вопрос. Шове вчера сказал нам, что здесь, у источника, перед тем как ты стал убегать от пчел, был еще какой-то мальчик. Шове даже уверял, будто ты с ним разговаривал. Но ты… ты сказал нам совсем другое.

Испуганный взгляд Тома терзал мне душу. В тех редких случаях, когда Эстебан мне врал, я никогда не повышала голос, заставляя его признаться во лжи. Мне казалось, что наша дружба распадется. Наверное, все мамы так думают. Но ни один ребенок не сбежал от матери навсегда, поругавшись с ней. Я невольно повысила голос:

— Шове незачем врать. Том, это важно. С тобой был другой мальчик?

Похоже, Том испугался. Похоже, я его напугала. Он скорее всхлипнул, чем ответил:

— Да.

Я снова ему улыбнулась. Прикоснулась к его щеке, хотя понимала, что не должна этого делать, но мои пальцы узнавали каждую клеточку его кожи, каждую ямочку, каждую слезинку, готовую скатиться из уголка глаза к носу.

Том замер. Я прошептала — секреты можно открывать только шепотом:

— Ты знаешь, как его зовут?

— Я… не могу этого сказать.

— Почему?

— Есть… есть вещи выше нашего разумения.

Последние слова Том произнес как затверженную молитву. Его еле слышный голос пробивался, как пробивается струйка воды по пересохшему руслу. Будто его рот был полон камней и каждое слово на них натыкалось. Я не могла допустить, чтобы он так страдал, я должна была его обнять, и я склонилась над ним…

Том тут же отшатнулся и вцепился в ручку, стараясь открыть дверь.

Она не поддавалась, он нажал сильнее, стал ее трясти, тряс и тряс, не зная, что я заблокировала переднюю пассажирскую дверь. Что он не сможет улететь, пока я не решу выпустить его на волю.

Я погладила его по плечу, чтобы успокоить, чтобы он снова повернулся ко мне.

— Не бойся, Том. Я только хочу узнать. Как зовут этого мальчика?

Моя рука лежала у него на плече. Я чувствовала, что он дрожит всем телом. Я знала, что могу его успокоить. Что он узнает мое тепло, мою нежность. Я должна была защитить Тома. Я была уверена, что он в опасности. Мне надо было выяснить, что это за друг, что это за мальчик, его ровесник, который никому ничего не сказал и который был бы виноват в смерти Тома, если бы мы его не нашли.

— Я только хочу узнать имя этого мальчика.

Его лицо, такое красивое, исказилось. Лоб собрался в глубокие складки. Последние слова, которые он произнес, были точно вырваны у него:

— Его зовут… Эстебан!

— Эстебан?

Эстебан?

Он действительно произнес это имя?

Значит, Том знал Эстебана?

Том его видел? Говорил с ним? Шове ошибся! Том разговаривал сам с собой, он говорил с Эстебаном в своей голове. Или Эстебан говорил с Томом. По сути, это одно и то же. И это последнее доказательство того, что…

Я отвлеклась, и Том забарабанил по стеклу, надеясь, что помощь придет, но кто, кроме меня, мог ему помочь в этой безлюдной деревушке?

Еще секундочку, Том, умоляю тебя, подожди чуть-чуть, Эстебан, у меня еще столько вопросов к тебе. Никто тебя не услышит, дверь не откроется, но я ничего плохого тебе не сделаю, я только хочу…

Внезапно распахнулась задняя дверца, и не успела я опомниться, как громадная лапища просунулась в машину, открыла дверцу Тома и выпихнула мальчика наружу. Я не успела пошевелиться, как лапища вновь просунулась внутрь, схватила меня за ворот, сдавила так, что я едва не задохнулась, и потащила, словно мешок. Куртка зацепилась за рычаг коробки скоростей, треск рвущейся ткани, лицом я проехалась по коже пассажирского кресла. И грохнулась на землю, ободрав до крови локти и колени о черные камни.

Надо мной навис здоровенный бородач с татуировками на шее и запястьях. Он примерился меня пнуть, но сдержался и только рявкнул:

— Сука! Не лезь к моему ребенку!

VI

Задержание

Возвращение серфера

29

Савина Ларош уже надсадно дышала, а до мюрольского за́мка оставалось еще метров сто подъема. Это была ее излюбленная прогулка, особенно по утрам, пока туристы еще не проснулись и она в одиночестве могла насладиться дорогой среди зарослей орешника, чтобы потом, добравшись до башни, полюбоваться открывающимся со всех сторон видом на деревушки, разбросанные среди поросших деревьями вулканов, и озёра из волшебных сказок.

Телефон зазвонил как раз тогда, когда она добралась до самого крутого отрезка пути — посыпанной гравием тропинки, ведущей к первым укреплениям. Достав мобильник, она увидела, что Нектер уже несколько раз пытался до нее дозвониться, но не было сигнала.

— Савина? Это Нектер! Ты где?

— Взбираюсь на Килиманджаро с северной стороны, так что ты говори, а я послушаю и отдышусь.

— Хорошо. То, что я тебе расскажу, тебя взбодрит! Я только что поговорил с Ибаном Лазарбалем, ну, помнишь, с этим полицейским из Сен-Жан-де-Люз. Мы с ним уже почти подружились — правда, он все еще думает, что моя фамилия Леспинас и что я командую жандармской бригадой в Бессе. Короче, для начала — про эту ассоциацию «Колыбель Аиста». Представляешь, главное, за что они бьются, — это люки для детей.

Савина резко остановилась на середине подъема.

— Что за люки?

— Люки для детей! «Вертушки для подкидышей», если хочешь, — это их средневековое название. На английском будет baby hatch, а в Германии их называют «окнами жизни». В каждой стране есть свое название. В большинстве стран это разрешено, но не во Франции.

— Боколом, о чем ты говоришь?

— Да это же старо как мир! Такие ящики, чаще всего вделанные в стену больницы, или церкви, или еще какого-нибудь общественного здания. В них тепло, удобно, они защищены от ветра и дождя. Уютные гнездышки для…

— Брошенных детей! Ты об этом?

— Да! Совершенно верно, госпожа социальная работница! Во Франции женщина имеет право родить анонимно, но не имеет права бросить ребенка. Но это запрещено лишь с 1940 года, так что во всех старых приютах Франции ты по-прежнему увидишь эти «вертушки для подкидышей», которые со времен Средневековья приняли тысячи детей. А недавно эту систему возродили в разных странах, она действует в Германии, в Швейцарии, и такие ассоциации, как «Колыбель Аиста», ратуют за то, чтобы возродить ее во Франции.

— Какая мерзость!

— Если говорить о младенце — вопрос спорный… Побуждают ли родителей эти «вертушки» бросить ребенка, как только им покажется, что он слишком громко плачет? Или, напротив, спасают младенцу жизнь, не дают умереть в мусорном контейнере? Эти соображения могли бы поделить людей на две группы. Первые…

— Спасибо за лекцию! — тяжело дыша, перебила его Савина.

Под тираду Нектера она уже подошла к черным камням первых укреплений. Пересекла большой квадратный двор, подгоняемая ветром, который врывался в бойницы.

— У тебя вроде была какая-то важная новость? — спросила она, надеясь, что он перейдет к главному.

— Я как раз об этом. Доктор Либери, как я тебе уже говорил, состоит в ассоциации. Мне показалось, что это не очень вяжется с деонтологией женщины-врача, потому я снова позвонил Лазарбалю и спросил у него…

— О чем?

Нектер замолчал. Савина тем временем успела добраться до площадки перед развалинами за́мка. Горы были освещены все таким же ярким солнцем, но заметно похолодало, на ветру долго не выстоять.

— Нектер?

Куда он запропастился? Решил ее потомить или отошел заварить себе чаю?

— Я спросил у Лазарбаля, — наконец-то продолжил секретарь мэрии, — действительно ли Эстебан — ее сын. И тут… бинго! Интуиция Боколома! Держись крепче! Эстебан Либери — усыновленный ребенок! Он был найден в возрасте трех месяцев в тайном приемнике для младенцев, установленном одним из активистов этой ассоциации перед больницей в Байонне.

— Вот это да!

— Лазарбаль категорически это утверждает. Еще бы, они ведь изучили досье вдоль и поперек. Мадди Либери усыновила ребенка. Одна! Это редкость, поскольку, как правило, детей отдают парам, но одинокие женщины тоже имеют на это право. Мадди Либери пришлось долго сражаться, но она победила. Лазарбаль изучил бумаги, связанные с процедурой усыновления, этим занимались службы помощи детям, досье толщиной с китайский телефонный справочник. Отчеты социальных служб, которые десятки раз к ней наведывались в первые два года, записи психологов… Все было идеально, Мадди Либери стала безупречной матерью-одиночкой!

Савина, дрожа на ветру, слушала разоблачения Нектера и продолжала рассматривать сверху, со своего излюбленного наблюдательного пункта, машины, проезжавшие по шоссе, людей, гулявших по тропинкам. Было видно даже, как дети на лугу над рекой играют не то в жандармов и воров, не то в таможенников и контрабандистов. Она узнала Элиота и Адана, вооруженных палками, Энзо и Натана, забравшихся на дерево, и в стороне от всех — одинокого Яниса с непокрытой головой.

— Безупречная мать, — повторила Савина. — По крайней мере, в первые два года.

— Я еще и в булочную заглянул, — без перехода сообщил Нектер.

— «Пекарню Ламии»? Да? Куда Эстебан должен был зайти за багетом?

— Вот именно! Пекарь был весь в тесте, но обещал мне перезвонить.

Вот только этого недоставало — шуточек Нектера. Савина начала замерзать, ее пальцы, сжимавшие телефон, превратились в ледяные палочки.

— На что ты надеешься?

— Понятия не имею. Но это и есть метод Боколома — ни одного следа не упускать, проверять все!

— Тебе виднее. Но Эстебану надо было всего-навсего купить багет.

— Вот именно, багет багету рознь…

Савина больше не могла торчать без движения на вершине и все же не торопилась спускаться, боясь, что сигнал снова пропадет и разговор прервется. Дети убежали с луга или где-то спрятались.

— Только не это! Не вздумай рассказывать мне, что у тебя есть теория насчет людей, которые делятся на тех, кто предпочитает традиционный багет, и тех, кому больше нравится классический.

Она услышала смех Нектера, сидевшего в теплом кабинете в мэрии, — во всяком случае, так она предполагала.

— Все намного сложнее, дорогая моя! Когда булочница спрашивает, традиционный или классический, вот тогда люди и делятся на две группы. На тех, кто понимает, в чем различие, и на всех остальных. Первые выбирают, вторые берут наугад, потому что не решаются спросить, в чем разница, или недостаточно любопытны, или знали, но забыли. Короче, им все равно. Первые — осторожные, они любят все контролировать, понимать до того, как начать действовать, и…

В этот момент в мэрии зазвонил телефон. Нектер тут же включил громкую связь, и Савина слышала все так отчетливо, словно стояла рядом с ним.

— Это «Пекарня Ламии». Вы нам звонили?

Нектер довольно быстро объяснил собеседнице, что его интересует. Уф! Савина подпрыгивала на месте, пытаясь согреться. И речи не могло быть о том, чтобы отойти хотя бы на метр. Девушка на том конце провода сказала, что сейчас позовет хозяина.

Подошел хозяин, и Нектеру пришлось повторить все с самого начала.

Боколом, прошу тебя, побыстрее! Савине казалось, что хозяин чешет в затылке — так это когда было… — и к тому времени, как он произнес: «Я-то был в пекарне, за кассой сидела жена», Савина просто окоченела.

Она уже готова была заорать, и тут свершилось чудо: оказывается, хозяйка была рядом и слышала весь разговор.

— Помню ли я маленького Эстебана Либери? Конечно, помню, лейтенант! Милый, красивый мальчик. Такая беда. Он каждый день приходил со своей монеткой. Классический багет, не слишком поджаристый… А на тридцать сантимов сдачи он покупал канеле.

— Канеле? — повторил Нектер.

Канеле? — мысленно повторила Савина. Она укрылась за осыпавшейся стеной, стояла на кучке камней и от удивления едва не свалилась вниз.

— Да, — подтвердила булочница. — Так-то мы их поштучно не продаем, но для мальчика я делала исключение. Он их обожал… Чтобы попробовать наши медовые канеле, люди приезжают из Андая и даже из Испании!

30

— Том, быстро домой! И без разговоров.

Мальчик, прихрамывая, прошел во двор фермы. Не знаю, кто его напугал больше — этот свирепый громила или я.

Я так и лежала на тротуаре. Татуированный бородач шагнул ко мне, его ботинки на толстой подошве остановились в нескольких сантиметрах от моего лица.

— А с вами мы поговорим. В спокойной обстановке.

Он и не подумал помочь мне подняться. Даже не взглянул на мою порванную одежду, на исцарапанные руки, просто стоял рядом, точно охранник, задержавший преступницу.

Я медленно поднялась, не отрывая взгляда от незнакомца. Гора мускулов. Руки дровосека и ляжки тяжелоатлета. Голова обрита и едва начала обрастать.

Он тычками погнал меня к ферме. Мне приходилось семенить. Том уже скрылся за дверью. В окне, за соломенно-желтыми занавесками, смутно виднелся неподвижный силуэт Амандины.

Бородач толкнул меня в спину, заставив свернуть с дороги. Серая кошка, дремавшая в пятне солнечного света, вскочила и убежала. Вспугнутые куры взлетели на ржавую бочку, куда, должно быть, стекала дождевая вода. Мы прошли мимо смердящей компостной кучи.

— Сюда, — скомандовал дровосек.

Мы остановились под навесом с просевшей крышей, перед большим серым чехлом, накинутым на что-то вроде садового трактора. Бородач встал перед ним, расставив ноги, словно боец, нетерпеливо дожидающийся моего возвращения на ринг.

Что ж, не будем ждать гонга, первый раунд!

Я провела грязными, исцарапанными, кровоточащими ладонями по щекам, будто нанося боевую раскраску, и напала первой:

— Вы кто такой?

Силач самодовольно ухмыльнулся:

— А вы?

Мне нечего было скрывать.

— Мадди Либери, врач-терапевт из Мюроля. Я лечу Тома…

— Лечите? Суете нос куда не надо! Пристаете к нему с вопросами. Лапаете его! Крутитесь рядом, будто собираетесь его похитить. Не зря Амандина мне позвонила. Потому что она боится. «Нарвалась на психопатку, — так мне и сказала. — Жо, приезжай скорее, у нас тут шляется чокнутая, высматривает, прячется и шпионит за нами, она больная на всю голову и способна на все». — Глаза цвета стали так и сверлили меня. — И она не ошиблась!

Я выдержала взгляд.

— А вы? Вы…

— Жо. Отец Тома. Еще не дошло?

Черт! Похоже, я совсем отупела. Ну конечно, он же выдернул меня из машины с рыком: «Не лезь к моему ребенку!» Разумеется, у Тома есть отец…

— Рада слышать, что у мальчика есть отец. Нельзя сказать, что он часто вас видит.

— Когда надо, я на месте. И не обязан перед вами отчитываться. Если я скажу, что я тренер по сноуборду, поймете, почему я этой зимой вкалываю в Пиренеях.

Я снова оглядела его. На вид лет тридцать. Мускулистое тренированное тело, но обветренное лицо выдавало явное увлечение спиртным. Выглядел он самоуверенным, волевым, независимым, неглупым, но в целом — козлом.

— Ну хорошо, — снова заговорил Жо, — теперь, когда мы познакомились, что будем делать дальше? Обратимся в полицию? Я видел вас в машине, пацан пытался выйти, а вы его удерживали. — Он вытащил из заднего кармана джинсов телефон. — Я даже заснял.

Еще один апперкот. Я старалась держаться. По крайней мере, ясно, что передо мной тип из тех, с кем надо играть в открытую. Подняла руку: успокойтесь, сейчас я все объясню. Он смотрел на меня недоверчиво, но молчал, ему, видимо, тоже хотелось во всем разобраться. Он ни разу не перебил меня, пока я в общих чертах пересказывала ему свою жизнь: исчезновение Эстебана, черты сходства между ним и Томом. На подробностях внешнего сходства и родимом пятне внимание я особо не заостряла, это было слишком сюрреалистично, и напирала на другие совпадения: синие шорты с китом, каникулы в Сен-Жан-де-Люз, музыка, плавание, боязнь меда и пчел, баскские слова…

Жо прислонился к зачехленному трактору, придавленный грудой фактов. Амандина по-прежнему следила за нами из-за занавесок. Том не показывался.

Жо немного подождал, не скажу ли я еще чего-нибудь.

Убедила ли я его? Заставила ли хотя бы задуматься?

Он нацелился взглядом-скальпелем мне в лоб, будто готовился взрезать мозг.

— Вы и впрямь свихнулись!

Он вообще меня слушал? И я взорвалась:

— Все, что я вам сказала, — правда! Если хотите, чтобы я перестала вести себя неразумно, предложите мне разумное объяснение!

Жо вздохнул, видимо раздосадованный тем, что понапрасну теряет время, разъясняя очевидные вещи.

— Разумное объяснение? Вы с какой планеты свалились? Знаете, сколько десятилетних мальчишек любят музыку и плавание? Ах да, надо, чтобы они к тому же боялись пчел? Что за бред… Том еще и пауков боится, и змей, а когда был маленький, то боялся чудовищ под кроватью. Небось как и ваш Эстебан. И спорю, что он тоже любил бигмаки и пиццу, тысячу раз пересматривал «Мстителей» и мечтал о сборной модели «Тысячелетнего Сокола».

Кретин! Эстебан ни разу в жизни не был в «Макдоналдсе»! И десять лет назад исчез, так и не узнав, что его любимые комиксы когда-нибудь экранизируют. И этот тип надеется убедить меня своей иронией…

— Ваш сын говорит на баскском, хотя и не учил язык. По-научному это называется ксеноглоссия.

— Да что вы! Только и всего? Эта ксенофигня? А может, он завтра с утра пораньше заговорит на мандаринском? Или начнет сочинять кантаты, напетые ему призраком Моцарта? Вы в самом деле настолько тупая? Я еще и тренер по серфингу. Вы не заметили постеров с Келли Слейтером и Жереми Флоресом в комнате Тома, когда пришли туда что-то вынюхивать? (Я пришла туда лечить твоего сына, козел!) Зиму, если выпадет снег, я провожу здесь, а лето в Гетари, Оссегоре и Биаррице — на Атлантическом побережье. Все эти maite zaitut ama продиктовал ему я. Я научил его баскскому!

Я глаз не сводила с Жо и не упускала ни слова.

— Тогда поговорите со мной на баскском.

— Я сейчас в самом деле вызову полицию!

— Сначала скажите что-нибудь на баскском.

— А дальше что? Будете проверять, ношу ли я эспадрильи? Люблю ли эспелетский перец?

И он загоготал над своей убогой остротой. Я понимала, что больше ничего из него не вытяну, и все же не сдавалась.

— А синие шорты Тома? Плавки-шорты цвета индиго, с рисунком кита? Это вы их для него выбрали? Вы еще и гарпунером были в Ледовитом океане?

Жо нисколько не смутился.

— Нет, их купила Дидина, мать Тома. Хотя, возможно, она выбирала их, думая обо мне, потому что я недостаточно часто бываю здесь. Все называют меня Жо, но полное мое имя — Жонас. Жонас, понимаете? Пророк Иона, которого кит проглотил! Если вам этого мало, так Том еще и Пиноккио любит. Видели деревянную марионетку у него в комнате? А своего плюшевого кита он назвал Монстро. Вам пересказать мультфильм или вы его помните?

У этого гада на все есть ответ, как будто он заранее предусмотрел все мои вопросы и подготовился к защите. Но можно ли до такой степени все предусмотреть, если тебе не нужно защищаться? Я оглядела его с головы до ног, ища слабое место в его татуированных доспехах. Должна признать, его аргументы меня смутили. Если бы не это поразительное сходство, не темная отметина возле паха…

— Что, смотрите, не растет ли у меня нос, как у Пиноккио? — заржал бородач.

Нет, нос у него не вырос. Этот верзила хорошо владел собой. Слишком хорошо. Вообще не оставляя места для сомнений. А ведь любого отца смутило бы то, что я рассказала. Он или блефует, или тянет время и ждет, когда я уйду. Но стоит мне уйти…

Он помахал мобильником у меня перед глазами:

— Знаете, доктор, как мы поступим? Пока на этом и остановимся. Я забуду об этом случае, а вы исчезнете из нашей жизни. Устраивает вас такой компромисс?

Не дожидаясь моего ответа, он сдернул с машины чехол — под ним оказался не садовый трактор, а новехонький квадроцикл. Переключившись на него, Жонас, казалось, полностью утратил интерес к здоровью сына. Долго и страстно его разглядывал, потом наконец повернулся ко мне:

— Но до того, как мы разойдемся по домам и забудем все, что было сказано, могу я попросить вас, доктор, о небольшой компенсации?

Странно, он второй раз называет меня доктором, хотя раньше этого не делал.

— Я бы хотел, чтобы вы профессиональным глазом глянули на эту упрямую ослицу Дидину.

Я понимала его. Если он вернулся после нескольких месяцев отсутствия, ему должно было броситься в глаза, в каком состоянии Амандина. А она, наверное, и ему сказала, как твердила мне, что не позволит врачу ее осмотреть.

— Разумеется, Жонас. Не беспокойтесь, я буду лечить вашу жену.

Теперь этот татуированный Жонас, казалось, был искренне озабочен.

— «Лечить» — не совсем то слово, доктор. Я думаю, все… немного сложнее.

31

Савина прижалась к батарее.

Раскаленный чугун поджаривал задницу сквозь непромокаемую ткань штанов, и это было истинное блаженство.

Едва не замерзнув насмерть на развалинах мюрольского за́мка, она могла бы часами вот так поджариваться. Да здравствуют Овернь, вулканы и тепловая энергия Земли!

— Не хочешь закрыть окно? — проворчал Нектер, прижав ладонями к столу свою коллекцию гватемальских марок.

Жарко натопив комнату, Савина вытащила сигарету и теперь курила, выпуская дым в открытое окно.

— Докурю — и закрою.

Нектер пожал плечами и еще несколько секунд смотрел, как Савина дышит одновременно жаром и холодом.

— Чаю хочешь?

— Отцепись ты со своим чаем.

Все ясно, Нектер убедился, что социальная работница не в духе. И все из-за медовых канеле из «Пекарни Ламии»? Он благоразумно убрал в ящик планшетки с марками.

— Ты тоже не понимаешь?

— Нечего здесь понимать! — взорвалась Савина. — Спускаясь от мюрольского за́мка, я видела его мотоцикл, припаркованный в Фруадефоне, как раз перед источником. Этот козел Жонас вернулся! Опять будет мучить Амандину. Я-то думала, раз снег не выпал, этой зимой он ее оставит в покое, но нет, наверное, вздумал по горам полазить или на квадроцикле погонять.

Нектер не понимал, почему Савину бесит возвращение Жонаса.

— Ну хорошо, самый татуированный серфер Оверни снова здесь. Но сейчас есть вещи поважнее, а? Ты слышала, что сказала булочница из «Пекарни Ламии»? Эстебан Либери каждое утро покупал себе канеле с медом!

Савина затянулась сигаретой и забыла выпустить дым в окно.

— Эй, поаккуратнее, — забеспокоился секретарь. — Если Сушняк, Жеральдина или Удар учуют запах табака…

— Не вовремя Жонас вернулся! Очень не вовремя! Тем более, когда Амандина в таком состоянии.

Не вовремя вернулся… Амандина в таком состоянии… Нектер ничего не понимал, но, посмотрев на мигающую красную точку пожарного датчика, успокоился. Завитки дыма едва заметным серебристым ореолом окружали седые волосы Савины.

— Послушай, Савина, ты понимаешь, что означает эта история с канеле? Выходит, что бы там ни говорила Мадди Либери, ее сын ничего не имел против меда. И никакой апифобии у него наверняка не было. Она с самого начала нам врала, а значит…

— Амандине лучше бы раз и навсегда послать Жонаса подальше! Я эту песенку наизусть знаю, он будет каяться, поднесет ей букет цветов, которые нарвет на лугу. «На этот раз, дорогая моя, я и вправду остаюсь навсегда!» И она снова развесит уши. Так все и будет продолжаться до тех пор, пока он не отправится рвать цветочки на другом лужке, у него по дому на каждый сезон и по жене у каждого подъемника. Да уж, сейчас самое время ему здесь объявиться — Том валяет дурака, а докторша Либери крутится около него…

— Вот-вот, — подхватил Нектер, — давай поговорим про Мадди Либери. Если она соврала насчет апифобии, значит, могла соврать и насчет всего остального. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что здесь что-то не так.

Савина в последний раз затянулась и раздавила окурок о подоконник.

— Этот козел опять ее растерзает, и мне потом придется собирать Амандину по кусочкам.

Нектер продолжал рассуждать вслух, не зная, слушает ли его Савина:

— Надо еще раз созвониться с Лазарбалем. Я одного понять не могу. Он ведь тоже должен был опрашивать булочников и знать про канеле. Но знал ли он про медовую фобию? Да что ж такое — только покажется, что картинка сложилась, тут же какая-нибудь деталь выпадет, как если бы не влез на место последний кусочек пазла, и начинай все сначала…

Савина захлопнула окно.

— Что ты сказал, Ники? Надо все начинать сначала? Начни, пожалуйста, извини, я не слушала. — Она оглядела комнату. — А ты что, не заварил мне чай?

32

Я убрала в чемоданчик стетоскоп, Амандина тем временем застегнула блузку.

— Все хорошо. Не беспокойтесь. Вам просто надо побольше отдыхать.

Она приподнялась, села. Если бы не Жонас, она никогда бы не согласилась лечь на диван и уж тем более не позволила бы мне ее осмотреть, послушать сердце, прощупать живот и груди. Амандина смотрела на меня убийственным взглядом, как будто я только что ее изнасиловала. С такой ненавистью, будто я украла у нее ее тайну.

И тут же перевела глаза на своего татуированного героя. Ненависть в ее взгляде тут же сменилась любовью. Жонас так и остался стоять, одну его руку удерживала Амандина, в другой у него была открытая бутылка пива.

Амандина влюблена и покорна, она из тех женщин, которые никогда не поймут, сами они выбрали участь Пенелопы или смирились с ней. Судьба жен моряков, дальнобойщиков, исследователей… Или серферов. А женщин, неспособных на страсть, неспособных к терпению, довольствующихся первым попавшимся мужчиной, заменой, тех женщин, кому не суждено упиваться пряным ароматом долгих объятий после разлуки, эти Пенелопы презирают. И когда их Одиссей наконец возвращается домой, они готовы вопить на весь мир: «Я была права!»

Я никогда такой не стану. Как же Амандина должна меня презирать!

Надолго ли Жонас останется на этот раз? Мне кажется, что он пришвартовал свой мотоцикл во дворе лишь на время, его одиссея еще не скоро закончится. Хотя не все ли мне равно, в конце концов… По крайней мере, у него достаточно влияния на Амандину, чтобы заставить ее заботиться о здоровье.

Я попыталась сделать примирительный жест, осторожно протянула руку, чтобы положить ее на живот Амандины, но та мгновенно отодвинулась от меня как можно дальше. Если бы Жонас не стоял рядом с диваном и не держал ее за руку, она бы уже убежала.

И я сказала:

— Не бойтесь, с вашим ребенком все в порядке.

Амандина на пятом месяце беременности, но окружающие об этом не догадываются. Одежда у нее всегда просторная, живот почти не заметен. Я выписала ей направление к гинекологу в Обьер и рецепт на спазфон и метопимазин — на случай болей или тошноты. Попыталась ее убедить, что теперь никто у себя на ферме не рожает и не лечится одними только травами, что существует ультразвуковое исследование и даже амниоцентез, что как минимум надо взять мазок, что это в интересах… младенца.

Не знаю, слушала ли меня Амандина. Рецепты остались лежать на столе, на видном месте.

Том куда-то подевался. Наверное, играл наверху, у себя в комнате. Мне так хотелось, чтобы он спустился. Или хотя бы появился на верхней ступеньке лестницы. Хотелось увидеть его…

Попросить у него прощения…

Спросить… У меня еще столько вопросов к нему осталось.

Меня накрыла тень. Массивная фигура Жонаса приблизилась. Он протянул мне руку и хищно улыбнулся:

— Без обид, доктор? И перестаньте валять дурака, отцепитесь от моего сына! Я вернулся. Беспокоиться незачем. Я за ним присматриваю.

Мне надо было уходить, выбора не оставалось.

Я пыталась уцепиться за что-нибудь взглядом — за это баскское стихотворение, «Txoria txori»? За мокрую куртку Тома в прихожей? И кроссовки его еще не просохли, Амандина об этом не позаботилась, да и где их сушить? В камине такая свалка, что огонь не зажечь.

Я вышла во двор. У стены велосипед Тома — Жонас, как игрушку, выдернул его из моей машины. Квадроцикл под навесом. Испуганные куры. Жонас наблюдал за мной, стоя у входной двери. Я смерила его взглядом и, смутившись, отвернулась. Светлые глаза в точности такие же, как у Тома, ни малейших сомнений.

Я должна сесть в машину, тронуться с места, выехать на дорогу.

И куда мне направиться?

Все ли в порядке с Томом?

У меня не было ни малейшего желания идти на работу.

У меня не было ни малейшего желания возвращаться домой к Габи.

У меня не было ни малейшего желания перестать валять дурака!

33

— Привет, Эстебан! Я думал, ты больше никогда не появишься!

Том стоял у фруадефонского источника. Эстебан, на полной скорости кативший вниз по шоссе, резко затормозил, поравнявшись с мальчиком.

— Ты без велосипеда?

— Да. Мне запретили кататься. И ходить в бассейн. — Том задрал штанину и приспустил носок. — Видишь, какой синяк!

— Ого… Это все из-за пчел?

— Ага. Мерзкие твари! Между прочим, ты меня тогда бросил!

Эстебан пристроил велосипед к камням источника. Казалось, он искренне огорчен.

— А что я мог сделать? Я думал, ты знаешь, куда бежишь. Откуда мне знать, что ты упадешь.

— Но ты мог же позвонить спасателям, когда я не вернулся?

— Не забывай, что я призрак!

Том, не удержавшись, состроил рожу.

— Ну да, ты призрак, когда тебе это выгодно! Ладно, проехали, ничья. Мне пришлось тебя заложить.

Эстебан расхохотался.

— Если я живу у тебя в голове, все равно никому до меня не добраться!

Они помолчали. Том взглянул на ферму. Никто не мог их увидеть, занавески на окнах были задернуты.

— Папа вернулся, — сказал он наконец. — И ты еще больше будешь мне нужен, Эстебан. Чтобы я мог с тобой поговорить… Потому что я останусь совсем один. Папа не часто приезжает, а когда заявляется, так только чтобы запереться с мамой в спальне. Ну, сам понимаешь, объяснять не надо. В такие дни я перестаю существовать. Становлюсь призраком вроде тебя.

— И чем ты тогда занимаешься?

— Когда могу — катаюсь на велосипеде, хожу в бассейн. А когда не могу, то закрываюсь у себя и пробую играть на гитаре.

— У тебя есть гитара?

— Самодельная. Я и не учился никогда.

— А я учился. Я найду для тебя гитару. И играть научу.

Том уставился на него, не понимая, как призрак, вышедший из его головы, мог учиться музыке. Разве что в голове у Эстебана тоже есть призрак, призрак гитариста, и так далее… Эстебан наклонился, открыл рюкзак. Том грустно улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он. — Да ничего, папа как приехал, так и уедет. А мама потом целый месяц будет плакать. — И он снова замолчал, шмыгая носом и стараясь не разреветься. — Лучше не плакать… Если ты и правда у меня в голове, промокнешь насквозь! Знаешь, чего мне иногда хочется, когда я думаю про папу?

— Нет. Скажи.

— Чтобы он умер!

— Вот прямо так? — Эстебан зубами надорвал упаковку, вытащил печенье. Песочное, с шоколадными крошками и медом. — Тебе не предлагаю?

Том скрестил указательные пальцы.

— Только не это. Vade retro, изыди, дьявольский нектар.

Оба засмеялись. Эстебан прыснул с полным ртом, и Том отодвинулся, чтобы на него не попали крошки.

— Ты что, даже крошек боишься? Если бы я подавился, стоял бы и смотрел? Подвинься, я глотну воды.

И Эстебан закашлялся. Однако Том не сдвинулся с места и негромко ответил:

— Я же сказал тебе, что нельзя. Этот источник только… для мертвых.

Кашель Эстебана прекратился в тот же миг, внезапно, как проходит икота. Он смотрел, как течет из позеленевшего медного крана красноватая вода, переливается через край гранитной чаши, оставляя на камне широкий огненный след.

— Мертвых? Я видел, как вполне живые люди останавливались здесь, наполняли фляжки и…

— А какого цвета в нем вода, видел? — перебил его Том. — Она вытекает из центра земли! Прямиком из преисподней. Здешние старики называют его Источником душ, потому что…

Замолчав, Том завороженно смотрел на их двойное отражение в алой воде. Казалось, кожа с лиц содрана, осталась только окровавленная плоть.

— Да рассказывай уже! — не вытерпел Эстебан.

— Старики говорят, что когда кто-то вот-вот умрет, надо быстро набрать стакан воды из Источника душ и заставить выпить умирающего. А потом напоить той же водой из того же стакана женщину, которая ждет ребенка. И тогда…

— И тогда?..

— Тогда его душа сможет путешествовать! И переселится из тела того, кто скоро умрет, в тело младенца, который скоро родится.

— Ух ты! — Эстебан присвистнул. — Но для этого смерть должна совпасть с рождением, надо точно скоординироваться!

— Кажется, такое уже случалось. Это очень давние истории.

Том повернулся к ферме, его взгляд скользнул по растрескавшейся стене и остановился на одном из окон.

— Мне пора идти, Эстебан. Или папа мне такое устроит! Я вообще-то и со двора не имею права выходить. — Он посмотрел на задернутые занавески. — Пока они в спальне, я этим пользуюсь. Но ты не стесняйся, покатайся на велосипеде, сходи в бассейн, ведь если ты у меня в голове, значит, и я тоже немножко покручу педали или поплаваю, и нога у меня при этом не будет болеть!

Эстебан уже спрятал печенье в рюкзак и сел на велосипед.

— Ты все же шизанутый!

— Не уверен… Мне кажется, ты все меньше и меньше напоминаешь привидение.

Эстебан уже удалялся. Он пронесся вниз по склону и скрылся за первым поворотом, Том едва успел крикнуть:

— Я начинаю верить, что ты и взаправду живой!

34

Амандина осталась сидеть на нем верхом, хотя чувствовала, как его член опадает у нее внутри. Она уперлась ладонями в грудь Жонаса — ничего, выдержит, она почти ничего не весит — и продолжала раскачиваться, чтобы еще немного им попользоваться, прочувствовать как следует.

Ни одного мужчину она не любила так сильно. Ничего не могла с этим поделать, это плотское, физическое и химическое, он может сколько угодно изменять ей со всеми своими девками, пропадать на полгода, возвращаться как ни в чем не бывало со свежим загаром, она будет стирать и гладить его шмотки, еще пахнущие его шлюхами, никогда она не закроет перед ним дверь. И пусть те, что никогда не кончали раз за разом ночь напролет, забросают ее камнями.

Она обхватила ляжками лежащего под ней Жонаса. Пусть только попробует пошевелиться… пусть только попытается уйти. Амандина дала ему пять минут передышки, потом танец начнется снова.

А может, и минуты довольно.

Этот гад уже начинал твердеть.

Жонас обеими руками мял ее груди, грубо, без всякой нежности, как же она это любила, потом накрыл горячей ладонью ее пупок и прошептал:

— Прямо кратер. Такой хорошенький кратер нового вулкана.

Очертил пальцами плавную выпуклость ее живота. Амандина перехватила его запястье. Руками не трогать!

— Я чудовище! — простонала она. — Ненавижу это ужасное брюхо!

Жонас приподнял голову. Оглядел женщину, сидящую на нем верхом. Дидина всегда была тоненькой, как подросток.

— Тебе очень это идет… — Приподнялся, чтобы дотянуться губами до ее сосков. — Даже не вспомню, когда у тебя груди были так хороши.

Ему достаточно было начать покусывать ее соски, чтобы вернуть себе боевую готовность.

— Я их ненавижу! Чувствую себя коровой!

— Дурочка! Ты красивая и сама это знаешь!

Теперь они сидели на кровати. Она прижималась к нему, он распирал ее изнутри. Никогда еще Дидина не чувствовала этого так остро. Неужели все дело в гормонах? Прогестерон, эстрогены, вся эта фигня, из-за которой меняется тело беременной женщины?

— Лучше бы я казалась тебе уродиной, но чтобы ты меня все-таки любил. Потому что есть женщины куда красивее меня…

— Дурища!

Жонас поцеловал ее. Амандина расслабилась. У нее получалось расслабиться только в объятиях сильного мужчины. Сильного мужчины, которого могла оседлать. Она оперлась на его плечи, обвила руками его шею, начала двигаться быстрее, еще быстрее. Отдаться крутому парню, который от нее без ума. Жонас так колотился в нее, что ей казалось, будто ее тело вот-вот взорвется. Отдаться горячему парню, который хочет всех женщин на свете, но, пока длится оргазм, он будет клясться, что любит ее, только ее одну. Они дошли до края, она должна продержаться еще немного.

Жонас кончил первым, прохрипев:

— Я люблю тебя, моя Амандина. До смерти люблю.

* * *

Жонас голышом расхаживал по гостиной. Амандине нравилось, что ее мужчина не спешит одеться после любви, не засыпает и не отправляется в душ, чтобы смыть ее запах. Ей нравилось, что огонь в нем еще долго не угасает.

Жонас налил себе виски.

Остановился перед приколотым к стене стихотворением «Txoria txori» — несколько строк между оторванными лоскутами обоев.

— Это ты его повесила?

— Конечно.

Амандина подошла к нему. Тоже голая. Обхватила его за талию, поцеловала в затылок, соском нарисовала у него на спине сердечко, потом встала на цыпочки, чтобы пристроить свой округлившийся живот в прогиб его поясницы, а лобок — к его заду. Крепко-крепко обняла его, и время остановилось, каждое мгновение с ним — вечность.

Она прочитала эти строки, заглядывая ему через плечо, хотя знала их наизусть — и по-французски, и по-баскски.

Если бы я подрезала ему крылья,

Он был бы моим

И не улетел бы.

Да, но тогда…

Он бы уже не был птицей,

А я любила птицу.

И Амандина тихонько повторила, приблизив губы, насколько могла дотянуться, к уху Жонаса:

— А я любила птицу.

Она снова поцеловала его, еще теснее прильнула. Она готова стоять так сколько надо, сколько он захочет.

— Вот видишь, — шепнула Амандина, — я поняла. Когда любишь птицу…

Жонас повернул к ней лицо. Их губы почти соприкасались.

— Нечего больше понимать, детка. На этот раз я останусь, клянусь тебе.

Амандина только улыбнулась, почти равнодушно.

Я останусь. Сколько раз она слышала это обещание? Она верила в него еще меньше, чем в бредни доктора Либери. Амандина постаралась говорить самым безразличным тоном:

— Нет, Жонас, не останешься… Но это неважно. Я привыкла.

Жонас медленно разжал кольцо рук Амандины, отодвинулся от нее, повернулся и провел указательным пальцем по ее животу.

— Я останусь ради него… и ради Тома. Я нужен Тому.

— Ты всегда был нужен Тому.

— Нет, я не об этом. Я сейчас нужен Тому. Из-за всех этих дел.

— Из-за того, что рассказывает Либери? Ты же не веришь в эту чушь?

— Я и не говорил, что верю. Но согласись, это странно. При ней я не подал виду, можешь на меня положиться. Но если то, что она говорит, хотя бы на одну десятую правда…

Амандина попыталась поймать взгляд его светлых глаз. Собственный взгляд она умела затуманить, и это означало «иди ко мне». Положила ладони на бедра возлюбленного.

— Эта баба свихнулась, потеряв ребенка. Ее сводит с ума то, что наш Том похож на ее сына, и возраст тот же.

Стальные глаза Жонаса оглядели комнату, но обошли Амандину.

— Ты права. Но мне кажется, все не настолько просто. Может, я и выгляжу придурком, которому лишь бы кататься на доске и на мотоцикле, но мне нужно понимать, что происходит… А здесь я не понимаю! Я поговорю с Томом. Пора ему уяснить, что у него есть отец.

Казалось, Амандина его не слушает.

— Я опять тебя хочу.

Она ласкала его, стараясь пробудить желание.

— Дидина, на этот раз хватит, я уже без сил.

Он шагнул к окну, отдернул занавеску.

Разочарованная Амандина не могла оторвать от него взгляда. Тонкий луч обрисовывал каждую мышцу. Неужели так будет всегда? Чем больше она его хочет, тем быстрее он ускользает. А когда она его забывает, он возвращается. И все же… а вдруг он говорит правду? Вдруг на этот раз Жонас в самом деле останется? Амандина боялась в это поверить, она и намека на мечту себе не позволяла, никогда ни о чем его не просила, даже после того, как они заделали второго ребенка. Нет, никакого шантажа, никто никого не берет в заложники, ни слова об этом, никогда, никогда она не стала бы его удерживать.

Она любила птицу.

А если ему захотелось свить здесь гнездо?

Она знала, что должна прогнать эту картинку из своей головы.

Кстати, вот Жонас уже не с ней. Всматривается из-за занавески в невидимую точку за окном.

— Что ты там увидел?

— Куда подевался Том?

— Наверное, опять болтается около источника.

— Нет, там его нет.

Амандина подошла к окну. Она наизусть знала двор и наизусть знала Жонаса, она знала, что он смотрит не в сторону деревушки, а в противоположную — туда, где навес. Навес, который, казалось, вот-вот улетит под парусом, зацепившимся за деревянные столбы. Обычный брезент, такой же, каким был накрыт квадроцикл, Жонас его здесь и оставил.

— Иди прокатись. Тебе же до смерти этого хочется.

— Нет. — Жонас держался, хотя глаз не сводил со своего квадроцикла. — Я сказал, что остаюсь.

— Иди, дурачок. И возвращайся поскорее! Никогда я не поверю, что у нас с тобой есть завтрашний день. Но пообещай мне хотя бы сегодняшнюю ночь.

— Я тебе обещаю всю оставшуюся жизнь!

Амандина поцеловала его так крепко, что едва не задохнулась.

Всю оставшуюся жизнь?

Она поежилась, как будто из всех окон разом вылетели стекла и в дом ворвалась зима. Тело даже покрылось гусиной кожей. Какая же она гусыня. Нет, скорее, индюшка. Тетеря.

Всю оставшуюся жизнь?

Неужели она такая дура, что еще способна в это верить?

Жонас быстро натянул трусы и джинсы.

— Не хочу больше никогда оставлять вас одних, ни тебя, ни Тома. — Надел на голое тело пуловер. — И потом, что за чертовщина, не могла эта докторша все выдумать. Это внешнее сходство! Это родимое пятно! Надо же, ее мальчику, Эстебану, сейчас было бы двадцать. — Жонас засмеялся и наклонился за носками. — Мне двадцать девять, я точно не могу быть его отцом.

Амандина, внезапно застеснявшись, стянула с дивана простыню и завернулась в нее. Она смотрела, как ее серфер надевает носки, и думала: будет ли она любить его так же сильно, если он совьет здесь гнездо? На всю оставшуюся жизнь? Она любила птицу… Но орла, а не кенара!

Жонас продолжил тем же тоном:

— И заметь, если единственное логичное объяснение сходства между мальчиками — то, что у них общий отец, может, я не отец и Тому?

Амандина потрясенно уставилась в его стальные глаза.

— Слушай меня внимательно, Жо. У меня никогда не было никаких других мужчин, только ты! Том — твой сын! — Она положила обе руки на живот: — И этот тоже, клянусь жизнью их обоих! Ну давай, беги!

Собрав лежавшие на столе рецепты, оставленные Либери, Амандина неторопливо сложила их вместе и с яростью разорвала, потом еще раз и еще, после чего высыпала клочки в мусорное ведро.

— Нет, Дидина, — запротестовал Жонас. — Это ты зря, не глупи.

Она приложила палец к его губам, веля ему замолчать. И, пока он обувался и влезал в кожаную куртку, взяла чистый листок и ручку.

Жонас уже стоял на пороге. Амандина, завернутая в простыню, будто гейша, в последний раз на него посмотрела.

Да, тысячу раз да, если он совьет здесь гнездо, она с каждым днем будет любить его все сильнее.

И поцеловала напоследок.

— Иди, покатайся, мсье Жо. Вся гора в твоем распоряжении. А заодно привезешь мне кое-что. Вот, я составила для тебя список.

И она протянула ему листок.

Нет, неправда, прошлый поцелуй не мог быть последним, а вот этот — да, она страстно поцеловала его, бесконечно долго не дыша, а потом неохотно позволила входной двери открыться и снова закрыться. И успела прошептать:

— Возвращайся скорее.

35

Ваян Балик Кунинг услышал первый гудок, потом второй, потом еще больше десятка. Наконец она взяла трубку, и он вздохнул с облегчением.

— Алло, Мадди? Я уж думал, вы никогда не ответите! Мне стоило огромного труда найти ваш адрес и номер домашнего телефона. Вы никогда не отвечаете на сообщения? Мне пришлось обратиться в мэрию и…

— Это… вы? Доктор Кунинг?

Ваян замолчал. Это не был голос Мадди.

— Габриэль?.. Могу я поговорить с Мадди?

— Ее нет дома.

Резкий, холодный тон. Ваян знал, что Габриэль всегда воспринимал его как соперника. Мужской инстинкт? Что ж, тут не поспоришь.

— А где она?

— Понятия не имею.

Несмотря на то что Ваян восемь лет изучал психиатрию, защитил диссертацию о посттравматическом синдроме у подростков, несмотря на полгода постдокторантуры в отделении реабилитации пациентов со множественными физическими недостатками Кембриджской университетской клиники, агрессивность коротких ответов Габриэля его обескураживала.

— У нее, по крайней мере, все хорошо? — робко спросил он.

— Отлично. Что с ней станется? Вкалывает с утра до вечера, в восторге от своей новой работы, и все здесь в восторге от нее.

Ваян выругался про себя. Габриэль всерьез рассчитывал этим отделаться?

— Я не понимаю, что случилось. Она больше ничего мне о себе не сообщает.

— Значит, вы ей больше не нужны. Вам бы радоваться, что ей стало лучше.

— Мне хотелось бы в этом убедиться.

— Так я же сказал вам, что все хорошо.

— Габриэль, я не шучу. Мадди… я нужен ей.

— Видимо, нет, раз она вам не отвечает.

Надо было настоять на своем, Ваян не мог закончить этот разговор, ничего не узнав, но у него не было аргументов.

— Я… Мне надо с ней поговорить.

Голос Габриэля стал еще холоднее:

— Доктор, вы серьезно? Ваше дело — лечить. Вы не более чем гипс на сломанной ноге. После того как кость срослась, гипс можно выбросить.

Ваян не мог не оценить это сравнение — может, у Габи способности к психологии. И все же он поспешил возразить:

— Нет, Габриэль, психотерапевт — это не просто гипс. Прервать лечение, продолжавшееся десять лет, невозможно без последствий.

— Найдет другого. Можете порекомендовать ей кого-то из коллег?

Вот к чему у Габриэля точно талант — это давать отпор. Ваян понял, что ничего от него не добьется. Но для виду еще поупирался:

— Мне действительно надо с ней поговорить. Это важно.

— К сожалению, доктор, я не знаю, где она.

Ваян понимал, что Габриэль ничего ему не скажет. Наверное, он и Мадди не скажет об этом звонке. Что делать? Перезвонить позже, надеясь, что трубку снимет она сама? Продолжать бомбардировать ее эсэмэсками? Позвонить ей на мобильный с другого номера — но отвечает ли она на звонки с неизвестных номеров? Мадди для него не просто пациентка, он разгадал и принял самую главную ее тайну. Он знает все о ее жизни, ее сомнениях, ее слабых местах. Сколько раз он подхватывал ее в последний момент, когда она подступала к самому краю?

От Этрета до Мюроля, если верить интернет-приложению, шесть часов пути. Какого черта он ждет? Это Овернь, не Бали.

— Габриэль, это важно, пусть она обязательно перезвонит мне. Я беспокоюсь.

Габриэль ничего не обещал. Он закончил почти на веселой ноте:

— Доктор, вам совершенно не о чем беспокоиться. Я за ней присматриваю!

И положил трубку.

Потом отключил телефон — на тот случай, если липучий психотерапевт вздумает позвонить снова. Взгляд Габриэля блуждал по травянистым лужайкам на вершине Мон-Дора — казалось, солнце не столько золотило их, сколько покрывало ржавчиной. По крайней мере, один раз за время этого недолгого разговора Габриэль сказал правду.

Он понятия не имел, где прячется Мадди.

36

Я оставила машину у причала на озере Павен. Не увидеть ее было невозможно. Вход на причал только один, и парковка одна, зимой почти пустая. Кроме меня, можно считать, никого и нет, лишь несколько человек вышли погулять, да и те уже почти обогнули озеро.

Вид великолепный. Озеро Павен — это круг диаметром не больше километра. Настроение у Павена переменчивое, то смотрит безмятежно, то хмурится. Когда светит солнце, озеро сияет бирюзой в ларчике из елей. В дождливую погоду это сумрачная темно-синяя западня.

Я направилась к обманчиво спокойной воде. Купаться здесь запрещено, летом разрешается только кататься на лодке. Это самое глубокое, около ста метров, озеро Оверни и самое опасное из-за скоплений газа в толще воды. С тех пор как мощный вулканический выброс образовал этот безупречной формы кратер, озеро обросло местными легендами.

По мере моего приближения озеро меняло оттенки, переходя от сапфирового к топазовому, потом стало пурпурным, потом цвета индиго. С каждым метром свечение изменялось, словно обитатели глубин Павена зажигали огни, открывали окна, суетились, пылали страстью, мутили воду странными тенями и озаряли короткими вспышками.

Рассказывали, будто озеро Павен — бездонное и в нем затонула целая деревня; говорили, что это дьявольское, страшное озеро, когда-нибудь оно пробудится, и тогда случится катастрофа, смертоносное извержение, которое обратит местных жителей в соляные статуи, а все остальное — в тучи пепла.

Но озеро казалось таким мирным. Я медленно шла у самой кромки воды, на которой не было ни малейшей ряби, ельник защищал ее от ветра.

Я шла по краю безумия.

Поверхность озера была гладкой, как стальная пластина, как расплавленный металл, как лезвие, которое рассечет вас, стоит только ногу окунуть.

А если утонуть в нем?

Что там, на дне? Что там можно увидеть?

Где ты, Эстебан?

Умоляю тебя, подай мне знак.

Я осталась совсем одна, никто больше не гулял по берегу, все ушли. Обогнуть озеро можно примерно за час. Тропинка то терялась среди елей, то вилась вдоль берега. Я подбирала камешки и забрасывала как можно дальше в воду.

Просто глубокая яма, древний кратер и тысячи кругов на воде.

И тысячи вопросов в моей голове.

Когда появился Жонас, я ухватилась за мелькнувшую надежду. Я почти позабыла о том, что у Эстебана тоже были родители, о которых я ничего не знала. А если это он или Амандина оставили Эстебана тем сентябрьским утром 2000 года в ящике, вделанном в стену байоннской больницы? Кто-то из них положил туда его, тепло укутав, закрыл этот ящик с мягкой обивкой и убежал со всех ног, ни разу не обернувшись. Нет, это невозможно, и Жонас, и Амандина слишком молоды, им около тридцати. Когда родился Эстебан, им было лет десять-одиннадцать. И я никогда не верила, что генетикой можно объяснить настолько поразительное сходство между Эстебаном и Томом, и уж тем более — родимое пятно.

Тогда что? Реинкарнация?

Я бросила еще один камешек в воду такого насыщенного нефтяного цвета, что так и казалось — он к ней прилипнет, будто птица, угодившая в мазут. Но нет, утонул. Все в конце концов тонет?

В остальном, насчет прочих общих черт, Жонас мне ответил, но не убедил.

Он и в самом деле говорит на баскском или выучил всего несколько слов, чтобы клеить официанток в порту? Edari bat nahi zenuke? Oso polita zara, maite zaitut![13]

А шорты цвета индиго? По уверениям Жонаса, их купила Амандина, но почему именно эти? И я не спорю, все подростки любят музыку, но почему Том смастерил себе именно лиру? Да, все дети чего-то боятся, но почему он боится именно пчел?

Очередной камешек полетел в воду. Тропинка удобная, она повторяет линию берега, иногда отступает от него там, где вылезают корни, местами огибает бухточки, где-то сужается, взбираясь на камень. Меня совсем не тянуло домой, хотелось сто раз обойти озеро. Слишком много вопросов крутилось у меня в голове в безумной фарандоле, надо было их разделить, разобраться во всем, это единственный способ не оступиться, не утонуть, я должна была выработать стратегию, действовать четко и организованно.

Я дошла почти до причала. Простой деревянный понтон на сваях.

Моя машина ждала меня, как послушное животное, оставленное на берегу. Камешков у меня больше не было — задумавшись, я перестала их подбирать.

Необходимо сосредоточиться на трех важных вещах.

Во-первых, нужно найти прямое доказательство того, что Эстебан живет в Томе (или Том в Эстебане), даже если это противоречит всякой научной истине. Я должна мыслить как ученый, исследующий то, что лежит за пределами очевидного, за пределами его собственных познаний.

Во-вторых, защитить Тома или Эстебана, неважно. Спасти одного означало спасти другого, а я знала, что они в опасности, Эстебану опасность угрожала раньше, Тому — сейчас, вот что они пытались мне сказать, вот что говорили знаки, прочитать которые могла я одна.

Я села в машину и включила фары. Два шедших мимо рыбака, которых я не заметила, вздрогнули от неожиданности.

Я продолжала рассуждать. Два первых пункта теряли смысл, если не найти ключа к третьему. Кто скрывался в тени? Кто десять лет назад похитил Эстебана? Кто готовился совершить новое похищение — возможно, завтра, когда Тому исполнится десять? Кто убил Мартена Сенфуэна — поскольку все эти события явно связаны? Кто способен был до такой степени изменить видимое на поверхности, чтобы никто мне не верил? Чтобы я сама начала думать, что жизнь и смерть — цикл, который может повторяться столько же раз, сколько можно обойти это озеро?

Кто будет убивать и впредь, пока не истребит всех, приблизившихся к истине?

37

Жонас остановил квадроцикл у водопада и засмотрелся на Шодфурскую долину. Прямо перед ним возвышалась гора странной формы, напоминавшая клык, на заднем плане виднелись острые пики Санси (единственные достойные покорения вершины среди этих гор-недомерков), опоры подъемников, оставшиеся от станции Шамбон-де-Неж… После того как долину объявили охраняемым природным объектом, туда было строго запрещено въезжать на транспортных средствах с мотором. Однако Жонас не собирался себе в этом отказывать. Он знал здесь каждый склон и каждую тропинку, хотя пешком спускался по ним нечасто.

С тех пор как закрылась станция, эти торчащие среди елей опоры всегда нагоняли на него тоску. Эти стальные призраки, уродовавшие пейзаж, годились лишь на лом, да только не окупилась бы аренда бульдозера, который их выкорчует. Здесь, на зеленой трассе горы Жюмель, Жонас учился кататься. Ему было столько же лет, сколько сейчас Тому, а Овернь в те времена с ноября по февраль была покрыта двухметровым слоем снега.

Черт бы побрал эту планету! Он выключил наконец двигатель квадроцикла.

Что ж, за работу!

Он вытащил из кармана джинсов список поручений Амандины.

Жимолость

Малина

Боярышник

Крапива

Кникус благословенный

Горечавка синяя

Наверное, нашла рецепты в каком-нибудь сборнике старой ведьмы. Овсяный отвар, чтобы успокоить будущего ребенка, настой корней одуванчика от расстройства пищеварения, пустырник для обогащения молока, а гомеопатическая доза чемерицы — только для того, чтобы отравить ему жизнь! Да любая нормальная женщина сходила бы в аптеку — и дело с концом! И все же он соберет для нее эти чертовы сорняки! Потому что Дидина — не любая нормальная женщина. Он навидался всяких — эксцентричных, истеричных и таких, которые считали себя единственными и неповторимыми. И в конце концов понял, что это всего лишь тактика, ловушка для диких мужчин, а как только они возьмут мужика на поводок, становятся такими же, как все, — разумными и занудными собственницами.

Амандина — другая, Амандина любила птицу.

Птицу, которая помучается, но принесет ей в клюве эту паршивую траву!

Жонас наклонился и стал присматриваться.

Мать вашу, как отличить жимолость от чемерицы? В возрасте Тома он знал все растения в долине. Если немного поднапрячься, он вспомнит. И выберет время, чтобы научить Тома в них разбираться, как когда-то его самого научил отец, который до того, как вернуться сюда, тоже успел постранствовать по свету, походить по морям в торговом флоте.

Десять лет Жонас мотался по жизни, делая одну глупость за другой, хватит уже.

Он нужен Амандине. Нужен их будущему ребенку.

А главное — нужен Тому.

С Томом не все ладно, и, наверное, это отчасти из-за него.

Перед тем как позволить себе эту вылазку на квадроцикле, Жонас долго, очень долго разговаривал с сыном.

Ладно, покончим с этим. Так как же она выглядит, эта синяя горечавка?

Он прошел еще немного по тропинке. Ориентироваться помогали дайки — торчащие над лесом гранитные глыбы, не менее причудливые, чем их названия: Злобный Клык, Петушиный Гребень, Пик Монаха. По его воспоминаниям, синяя горечавка, как правило, росла у подножия деревьев, ей требовалась тень, но и солнце тоже, еще одна зануда из тех, кто…

— Привет, Жонас.

Серфер-собиратель, почти не удивившись, поднял голову. Против света он различал лишь темный силуэт, но узнал его без труда.

— Вы получили мое сообщение? — сказал он. — Вот и хорошо. Думаю, более укромного места для разговора не найти.

— И впрямь.

Он продолжал шарить руками среди папоротника: пока что важнее было вычеркнуть очередную строчку из списка Амандины, чем начать разговор.

— Знаете, как выглядит синяя горечавка?

— Понятия не имею.

— Жаль… — Жонас распрямился, поворошил траву ногой. — Если увидите синюю или хотя бы желтую штуку с высоким прямым стеблем и листьями в кружок…

Серфер явно развлекался, заставляя томиться пришедшую к нему тень. Словно подогревал ее на медленном огне, приправив травами.

— В сообщении, которое вы оставили мне на автоответчике, вы сказали, что дело срочное. Мне пришлось поторопиться. Что вы хотели такого важного мне…

— Том мне все рассказал, — перебил ее Жонас.

Он сорвал три стебелька и, даже не обернувшись, затолкал их в рюкзак за спиной. И углубился в лес еще на несколько шагов, заставив тень продираться следом за ним через папоротники и колючки.

— Том мне все рассказал, — повторил он. — Нелегко было это из него вытянуть, пришлось немного надавить, но он выложил все. Все, что вы ему наговорили. Вы забили ему голову этой чушью, как гуру, которые пытаются втянуть детей в свою секту.

Ага, вроде вот это пустырник, самое ценное из всего списка. Похоже, сегодня удачный день. Выдрал опухоль, которая мучила Тома. Нашел этот цветок.

— Объясняться будете с полицией. Но до того я хотел дать вам шанс защититься. Почему? Зачем вы все это делаете?

Он наклонился, сложив указательный и большой пальцы так, чтобы не помять лепестки, когда срежет стебель. За спиной раздался хруст. Тень, приближаясь, похитила остаток дневного света. Жонас увидел темные очертания на стволах, занесенную руку с зажатой в ней веткой…

И развернулся — проворно, как кот.

Он предвидел это. Мощным ударом выбил тяжелую ветку, другой рукой схватил тень за горло и притиснул к ближайшей сосне.

— Я так и думал… Но хотел убедиться. У вас с головой настолько не в порядке, что готовы убить? Это вы убрали Сенфуэна? И меня тоже глазом не моргнув прикончили бы?

Жонас еще сильнее стиснул пальцы, одновременно нашаривая левой рукой телефон в кармане. Тень задыхалась, сучила ногами, дергала руками, но Жонас не ослаблял хватку.

— И что бы вы сделали с Томом, если бы я не вернулся? Если бы Дидина меня не позвала?

Глаза у тени закатились, она начала терять сознание, руки бессильно упали — казалось, кровь по жилам уже не текла. Жонас еще ближе наклонился к лицу, которое теперь было белее цветов боярышника в его рюкзаке.

— Со всеми этими темными делами, с вашим колдовством покончено. Я вернулся. И я обещал Дидине, что останусь с ней до конца своей жизни.

— И… — Тень силилась что-то выговорить. Слюна текла с ее губ, заливала горло, она не могла сглотнуть. — И вы сдержите свое… — Она давилась, хватала ртом воздух. — Сдержите свое обещание.

Жонас вдруг разжал руки.

Жгучая боль пронзила ему живот. Хотелось сложиться вдвое, но он остался стоять — с открытой раной и окровавленной рукой. Он понял, что был слишком доверчив, тень припрятала в кармане нож и, выждав, когда он подойдет совсем близко, воткнула, но этот порез перочинным ножичком не помешает ему ее задушить… Он снова потянулся к шее убийцы — на этот раз он врага не пощадит.

Лезвие снова вонзилось в его плоть, он не смог избежать удара. Жонас понял, что рефлексы его подводят. В глазах все плыло. Ноги не держали.

Он ощущал под своей кожаной курткой странный жар на уровне желудка, как будто оттуда текла обжигающая жидкость и только эта вторая кожа еще удерживала его вспоротые внутренности.

Лезвие вошло в него в третий раз, и Жонас рухнул. Нож воткнулся в сердце.

Из его рта вместе с кровью выплеснулись слова:

— По…че…му? По…че…му?

Жонас чувствовал, что жизнь покидает его. Он никогда бы не подумал, что можно так быстро умирать. Значит, вот это и есть смерть? Просто волна, которая тебя уносит? Слишком неожиданная, слишком стремительно накатившая, не успеваешь на нее взлететь. Всего-навсего минутная рассеянность — и все кончено. Мне так жаль, Амандина, мне очень жаль.

— По…че…му? — собрав последние силы, повторил он.

Расстегнутый рюкзак упал, вокруг Жонаса рассыпались стебли пустырника, лепестки боярышника, листья кникуса благословенного. Голос в последний раз дохнул на него холодом:

— Потому что Том нуждается во мне.

VII

Предчувствие

Ужин в «Супнице»

38

Савина мелкими глотками пила травяной чай.

— Спасибо, Ники!

Насколько она поняла, он заварил для нее чабрец с майораном и таволгой, добавив по чуть-чуть лакрицы и бадьяна. Нектер провозился с этим целую вечность, а ей, если честно, трудно было уловить разницу с обычным чайным пакетиком. Но вряд ли Нектеру понравилось бы такое признание — в его голосе она уже уловила крупицу горечи и чуточку обиды. Похоже, длинный монолог Савины о сложностях отношений между серфером Жонасом и его возлюбленной Амандиной не очень его заинтересовал.

Нектер только что повторил все с самого начала — рассказал о звонке в Сен-Жан-де-Люз, о хозяйке «Пекарни Ламии», о медовых канеле, которые Эстебан Либери покупал каждый день.

— Так вот, что-то здесь не сходится. Эстебан не мог одновременно быть апифобом и объедаться медовыми пирожными.

— А есть мёд — не способ отомстить пчелам?

Нектер возвел глаза к потолку мэрии и, не утруждая себя ответом, взял телефон и стал набирать номер. Перед тем как нажать на последнюю цифру, он сказал:

— Хотела, чтобы этим делом занимался Боколом? Тогда послушай и оцени.

Три гудка.

— Алло, Ибан? — И Нектер подмигнул Савине, давая понять, что назвать лейтенанта Лазарбаля по имени — тонкая стратегия, цель которой — расположить к себе собеседника, вызвать его на доверительный разговор с коллегой. — Это Эрве. Ты меня помнишь? Лейтенант Эрве Леспинас. Из Бесса.

И Нектер залился соловьем. Не спросил разве что про здоровье детишек, температуру воды на Большом пляже, скорость ветра и высоту волн.

Не тяни, Боколом, вздыхала про себя Савина. Давай ближе к делу!

— Ну вот, перехожу к тому, чем оправдано наше баско-овернское партнерство. У нас тут убийство. Отравление дигиталином. Мадди Либери может быть к этому причастна, так что надо бы поворошить, как говорится, ее прошлое.

Боколом, снова мысленно простонала Савина, а нормальным языком ты говорить не можешь?

Нектер вдобавок к своим актерским талантам решил поиграть еще и в сценариста и приступил к нескончаемому изложению всего, что он узнал про доктора Либери: усыновление ребенка, его увлечения и фобии, расписал по минутам утро, когда Эстебан исчез, упомянул пляж, полотенце, пуловер, эспадрильи, монетку в один евро, свой звонок в «Пекарню Ламии»…

— На всякий случай, — поспешил уточнить Нектер, — не то чтобы я проверял, хорошо ли ты выполнил свою работу, но лучше два раза пройтись тряпкой по стеклам, чем ни разу, верно? Так вот, я поговорил с подавальщицей, с хозяином, а потом и с хозяйкой, которая рассказала мне… про канеле!

Даже если лейтенанту Ибану Лазарбалю и показалось, что собеседник слегка перестарался, все же на него это произвело впечатление.

— Здорово, Леспинас. Вытащить все это десять лет спустя.

— Ты впервые от меня услышал о канеле?

Лазарбаль лишь усмехнулся:

— Ты все же не увлекайся. Скажем так: ты только что перешел в мой лагерь.

— Твой лагерь? Что за лагерь?

— Лагерь тех, кто всегда сомневался, что это был несчастный случай.

— И… много вас там?

— Теперь нас двое!

Следующую четверть часа занял монолог Лазарбаля, Нектер лишь изредка прерывал его междометиями, почерпнутыми из овернского фольклора.

— В самом начале, Эрве, когда Мадди Либери сообщила нам об исчезновении ее сына, мы остановились на трех гипотезах. Побег, утопление или похищение.

Гм….

— Разумеется, мы все предполагали утопление, это представлялось наиболее вероятным, мальчик просто-напросто ослушался матери. Но пока не было найдено тело, нельзя было пренебречь и остальными двумя возможностями. Впрочем, они очень быстро свелись к одной, ведь если десятилетний мальчик сбежал и его не нашли, то, значит, он или неудачно откуда-то свалился, и мы возвращаемся к несчастному случаю, или с кем-то неподходящим встретился.

Н-да….

— Три недели мы расклеивали листовки, давали на радио объявления на трех языках, французском, баскском и испанском, помещали фотографии в газетах… Думаю, в наших краях не осталось человека, который не знал бы, кто такой Эстебан Либери и как он выглядел. Когда двадцать девять дней спустя его тело нашли в воде около Урруньи, многие в нашей команде вздохнули с облегчением. Должен признаться, и я тоже, даже если «облегчение» не слишком подходящее слово.

Ага.

— Больше никаких тайн, никакого таинственного похитителя, державшего в страхе все семьи от Бордо до Бильбао. Мальчик утонул, просто утонул, и его тело снесло течением… Разумеется, мать не пожелала с этим смириться, ведь несчастный случай означал ее ответственность. Все четыре недели она с нами сотрудничала, мы были ее единственной надеждой, а тут она вдруг стала нас… доставать.

О-хо-хо.

— Да, Эрве, она всех достала. Вот зануда! Она работала врачом, деньги у нее были, и она нанимала адвокатов, чтобы все перепроверять. А те нанимали экспертов, которые городили невесть что. Например, утверждали, будто тело, если учитывать морские течения за тот месяц, не могло доплыть от пляжа в Сен-Жан-де-Люз до Урруньи.

Угу.

— Угу, вот именно. Но тело Эстебана нашли-таки возле Урруньи. Эксперты сделали анализ воды из его желудка, исследовали следы водорослей и планктона в его легких — все без толку. Они искали следы борьбы на его коже, но тело столько дней мокло в океане… Тем не менее частные судмедэксперты — да-да, они существуют — решили, что выявили подкожные кровоподтеки. По их мнению, это были следы сильного давления рук взрослого человека на предплечья мальчика. Мадди Либери категорически утверждала, что в то утро, когда он утонул, следов этих не было.

А?

— Большинство коллег отступились. Как ни крути, решать судье, а для него дело было прекращено. Ты же сам знаешь, адвокаты лают, а караван правосудия идет. Вот только есть и другая поговорка — «упрямый, как баск»! Почти такой же упрямый, как овернец, Эрве! А меня в этом деле с самого начала смущали мелочи. Например, так и не найденные эспадрильи. Мы все прочесали, на земле и на море, мы нашли бы их, если бы Эстебан оставил их на пляже и даже если бы он пошел в них купаться. Зато если он кого-то встретил, если этот кто-то оставил их себе… А еще я, как и ты, добрался до медовых канеле.

Да ну!

— Понимаешь, да? Усомниться в заключениях экспертов из-за пары эспадрилий и булочки за тридцать сантимов? Эту подробность все отбросили, тем более что в утро, когда случилась трагедия, Эстебан в булочной не показывался. Никто не хотел видеть, что мы имеем дело с противоречащими друг другу сведениями. Эстебан панически боялся пчел и запаха меда, здесь все свидетельства сходятся, я всех опросил: его школьных учителей, преподавателя сольфеджио, его психотерапевта. С другой стороны, если только хозяйка «Пекарни Ламии» не врет, Эстебан каждое утро покупал медовую булочку.

И?..

— И тогда из этого можно извлечь единственный простой и логичный вывод: Эстебан покупал эти булочки не для себя, а для кого-то другого.

— Для мамы?

Лазарбаль, удивленный тем, что его коллега наконец произнес настоящую фразу, пусть даже всего из двух слов, сделал короткую паузу.

— Нет, Мадди Либери всегда твердила, что ничего об этом не знала. Она считала, что Эстебан оставляет себе сдачу в награду за то, что каждое утро заходит в булочную, а потом бросает монетки в копилку.

— Так, значит, — Нектер снова сделался разговорчивым, — ты предполагаешь, что Эстебан между «Пекарней Ламии» и домом каждое утро с кем-то встречался? С кем-то… кто хотел есть?

— Вот именно! Ты, Эрве, пришел к тому же, к чему и я. Я поговорил с окрестными бездомными, но это ничего не дало. Ни дворники, ни те, кто с утра пораньше выгуливает собак, — никто ничего не видел. Я в конце концов решил, что мальчик стеснялся отказаться от подарка булочницы и выбрасывал канеле в ближайшую помойку.

Ну…

— Можешь предложить объяснение получше? Мадди Либери из-за этой загадки окончательно потеряла голову. Она зациклилась на том, что сына похитили, и всех достала, поскольку у нас не было версий. К тому же мы расклеили по всему побережью сотни листовок с фотографией Эстебана, невозможно было все их содрать. Стоило ей выйти из дома, и она видела лицо сына… Может, они даже и теперь, хотя прошло десять лет, где-то остались. В итоге она через несколько месяцев уехала в Нормандию, чтобы там начать новую жизнь. Надеюсь, сейчас ей получше. Знаю только, что с ней работал психотерапевт. Эстебан тоже ходил к психотерапевту… И когда я с этим психотерапевтом поговорил, у меня и зародилось сомнение — четвертая гипотеза, самая поганая из всех.

Нектер промолчал — не мог подобрать годное междометие.

— Самоубийство, Эрве!

Савина, не удержавшись, вскрикнула, и Лазарбаль удивился и насторожился:

— Там рядом с тобой кто-то есть?

— Нет-нет.

— А то знаешь, даже если срок давности вышел, все, что я тебе говорю, конфиденциально.

— Конечно, не переживай. Это всего лишь стажерка Ларош… Чаю мне принесла… А я его выплеснул, на кой мне ее чай?

— Ты какой-то странный, Эрве.

— Почему странный?

— Как будто ты мне не из участка звонишь.

И в ту же секунду, словно желая рассеять сомнения лейтенанта Лазарбаля, взвыла сирена. Машина жандармов пронеслась по тихой улочке и, взвизгнув тормозом, остановилась прямо перед мэрией. Нектер хотел бы задать баскскому лейтенанту еще несколько вопросов, и в первую очередь узнать имена психотерапевтов Эстебана и Мадди Либери, но жандармы уже были на крыльце.

— Я тебе перезвоню, коллега, тут срочное дело.

Они такой шум подняли — теперь Лазарбаль точно не усомнится, что говорил с полицейским.

Мгновенно сбежались узнать, в чем дело, все сотрудники мэрии, до того сидевшие по своим кабинетам. Сушняк, Жеральдина, Удар…

Трое жандармов вломились внутрь, не обращая ни на кого внимания. Первым вошел лейтенант Леспинас — борода взъерошена, форма расстегнута. И направился прямо к Нектеру.

Боколом струсил. Так они к нему? Его разоблачили? Но они бы не стали из-за этого являться с таким шумом. Да и Леспинас показался Нектеру просто… удрученным.

— Лесники, обходя Шодфурскую долину, заметили рядом с Клыком квадроцикл. А когда подошли к нему, услышали крик.

Нектер закусил губу. Савина, поддавшись безотчетному желанию его защитить, встала рядом.

— Крик?

— Да. Кричала твоя сестра.

— Астер?!

От изумления Нектер опрокинул чашку, травяная заварка растеклась по полу, у ног секретаря могли бы утонуть сотни муравьев.

— Не волнуйся, с ней все в порядке, — поспешно прибавил Леспинас. — Мы пришли не из-за нее, а из-за того, что́ она нашла.

Савина, Нектер и все служащие мэрии, которых теперь собралось не меньше десятка, замерли.

— Труп. В тридцати метрах от квадроцикла. Похоже, это Жонас Лемуан. И похоже, его убили.

39

Осторожно воткнув иглу в руку Амандины, я ввела ей двадцать миллиграммов валиума и сказала лейтенанту Леспинасу:

— Теперь она проспит до завтра.

Капрал Лушадьер, единственная женщина в участке, помогла мне уложить Амандину на кровать в ее спальне. Когда жандармы сообщили ей о смерти Жонаса, у нее началась истерика. Они вчетвером едва сладили с ней и срочно вызвали меня.

Том на первый взгляд никак не отреагировал. Закрылся у себя в комнате. Он явно слышал, что его отец умер, но неизвестно, что он из всего этого понял. Жандармы решили — пусть Амандина сама с ним поговорит, когда проснется. А до тех пор Лушадьер побудет с ними на ферме. Она, как оказалось, прослушала курс психологии. Лушадьер меня заверила, что у Тома все хорошо, он играет, она наблюдает за ним.

Я едва сдержалась. Лушадьер нет и тридцати. Записалась, наверное, на психфак, прослушала три лекции в аудитории вместе с тремя сотнями студентов, а потом бросила университет и поступила на работу в полицию.

— Я бы хотела увидеть Тома, — сказала я. — Я сумею найти слова. Я нужна Тому.

Но лейтенант Леспинас не позволил.

— Спасибо, доктор. Мы позвоним вам, если понадобится, а сейчас дадим поработать судмедэкспертам.

Вежливо дал понять, что я должна уступить им место. Гном Леспинас с его дремучей бородой явно был из тех, кто предпочтет погрозить пальцем, а не жать на спусковой крючок. Похоже, для него полиция — это десять процентов власти и девяносто процентов сочувствия. Он протянул мне мощную волосатую руку:

— Спасибо. Как бы там ни было, после второго за четыре дня убийства не пройдет и двух часов, как клермонская полиция выведет нас из игры.

Тем не менее жандармы тщательно обыскали дом. Что они рассчитывали найти в таком бардаке? Я неохотно направилась к двери. Если бы я постаралась задержаться, это показалось бы странным, к тому же я подозревала, что вскоре увижу их всех снова, меня ведь тоже допросят. Должно быть, то, как мы несколько часов назад сцепились с Жонасом, незамеченным не прошло. Кто-нибудь в деревушке непременно должен был нас услышать, Шове или кто другой, закрытые ставни не помеха… Но даже если это не так и свидетелей не было, Амандина, проснувшись, заговорит. Я подумала, не опередить ли ее, рассказав все жандармам.

Но что я могла им сказать? Что Жонас набросился на меня из-за того, что я привезла Тома на своей машине? Что я его привезла, потому что он похож на моего сына, но не только похож, лейтенант, это не простое сходство, а реинкарнация? И его отец наверняка был убит из-за этого — точно так же, как и Мартен Сенфуэн? Что вы говорите, алиби? Нет, у меня нет алиби — в то время, когда зарезали Жонаса, я была одна, на озере Павен.

Жандармам и в самом деле надо это слышать?

Пока они не обращали на меня внимания, были заняты делом — раскладывали по пластиковым пакетам все, что могло послужить орудием. Кухонные ножи, ножницы, отвертка, кочерга…

В конце концов лейтенант Леспинас обернулся и удивился, увидев меня:

— Что-то еще, доктор?

Я улыбнулась, покачала головой, показывая, что все в порядке, и вышла. Сколько времени у меня оставалось до того, как я окажусь в центре этого дела?

Час? Ночь? Сутки?

Я пересекла двор фермы, села в машину и тронулась с места.

Я знала, что́ мне следует сделать.

* * *

Я вошла в мэрию. Так и думала, что застану там неразлучную парочку. Самый странный дуэт расследователей: недоверчивая и энергичная соцработница и педантичный и хитрый секретарь мэрии сидели рядышком. Трудно их представить в одной упряжке, однако им это не мешает.

Я вежливо отказалась от горячего чая, который предложил мне Нектер Патюрен, отказалась и сесть, когда Савина Ларош придвинула мне стул. Спасибо, ничего не надо, пока что я всего лишь прошу их меня выслушать, не перебивая.

И я коротко изложила последние события, начиная с того момента, как Астер Патюрен нашла в Шодфурской долине труп Жонаса Лемуана. Рассказала, что Леспинас и его бригада вызвали меня, чтобы успокоить Амандину, и обыскивают ферму, пока не явились полицейские из Клермона, а Тома оставили под присмотром капрала Лушадьер.

— Вы о Женнифер, девочке из Сен-Виктор-ла-Ривьер? Ну-ну.

Савина Ларош явно ее знала. Похоже, она знала здесь всех и не держала Женнифер Лушадьер за Кей Скарпетту.[14]

Выбора у меня не было, пришлось играть в открытую. Мне нужны были Савина и Нектер, я уже поняла, что они далеко опередили полицейских. Я в нескольких словах рассказала, что произошло за день: Том с его велосипедом в моей машине, резкое вмешательство Жонаса, объяснение на ферме, долгая прогулка вокруг озера Павен…

— Короче, — закруглилась я, — у меня есть мотив и нет алиби, я идеально подхожу на роль преступницы.

— А от нас вы чего ждете? — спросила Савина.

Проницательная социальная работница догадалась, что я пришла клянчить. Я заметила, что Нектер Патюрен что-то пишет на листке и незаметно подталкивает его к коллеге, словно я ничего не замечаю или не могу прочитать записку вверх ногами.

Не доверяй ей

Не доверяй ей

Я пристально следила за Савиной Ларош, стараясь не пялиться на листок. Она в этом дуэте главная, Нектер — всего лишь исполнитель.

— После всего, что вы обо мне узнали, вы, должно быть, считаете меня ненормальной. Хочу вас успокоить — я не прошу вас верить мне, я вас прошу только мне помочь.

Это ловушка

Это ловушка

Савина едва взглянула на каракули секретаря мэрии.

— В чем помочь?

— Спасти Тома!

Нектер тут же спросил:

— Потому что вы думаете, будто ваш сын перевоплотился в этого мальчика? И что все повторится — побег, утопление… Простите, если вы пришли поговорить про реку в царстве мертвых, сансару, бесконечный круговорот проклятых душ и прочий бред, вы ошиблись адресом. Вам лучше обратиться к моей сестре, в магазинчик «Галипот», дом номер семь на площади Потерны, Бесс. Не промахнетесь.

И ухмыльнулся с довольным видом.

— Продолжайте, — сказала Савина, будто секретарь мэрии не вмешивался. — Почему Том в опасности?

Спасибо!

Я попыталась разом вывалить все остальное, все, что было на душе, зная, что у меня лишь один шанс ее убедить.

— Мы имеем дело с чудовищем! Монстром, который затаился в тени. Это он с самого начала все запрограммировал. Том станет следующей жертвой! И у нас остается только один день, чтобы его спасти. Понимаю, в это трудно поверить, но я знаю, что десять лет назад Эстебан стал жертвой этого хищника. Эстебан его знал! И сейчас он пытается нас предупредить, именно для того он и влез в голову Тома, он зовет на помощь! Для того чтобы… чтобы разорвать круг проклятия.

Поверь Боколому, у нее не все дома

Поверь Боколому, у нее не все дома

Савина Ларош не обращала внимания на лежавшую перед ней бумажку. Она вытащила сигарету, но не спешила закурить и не спешила мне верить. Она с вызовом смотрела мне прямо в глаза.

— Мадди, по меньшей мере в одном я с вами согласна: поблизости бродит убийца! Что касается всего остального — мне, закоренелому агностику, далекому от церкви, трудно будет такое переварить. Хотелось бы какое-нибудь более… научное свидетельство.

Более научное свидетельство? К сожалению, Савина, придется поверить мне на слово, я тоже лавирую между реальностью и…

— Тест ДНК! — внезапно воскликнула Савина.

У Нектера даже ручка соскользнула.

— Что? — недоуменно спросила я.

— Тест ДНК. Вы уверяете, что Том с вашим сыном похожи как близнецы и у них одинаковое родимое пятно? Давайте начнем с самого простого и посмотрим, что покажут результаты теста. Мадди, вы врач, мне незачем вам растолковывать.

Нектер написал вверх ногами, на этот раз — очень быстро:

Это бред!

Это бред!

Я лихорадочно соображала. Савина застала меня врасплох.

— Вы, наверное, сохранили одежду Эстебана? — продолжала Савина. — Я, как сотрудник социальной службы, смогу раздобыть личные вещи Тома… а ты, Нектер, как бывший полицейский, я уверена, сможешь достаточно быстро получить результаты. И тогда мы будем знать!

Что знать? Существует ли родственная связь между Томом и Эстебаном? Что ответить на такое предложение?

А если прагматизм Савины поможет все разрешить? Если существует рациональное объяснение?

Савина ловко увернулась, когда Нектер попытался пнуть ее ногой под столом, скомкала лежавшую на столе бумажку и даже не постеснялась заговорщически мне улыбнуться.

— Откровенно говоря, Мадди, чем мы рискуем, если вам нечего от нас скрывать?

40

— Я пришла к Тому.

На ферме осталась лишь капрал Женнифер Лушадьер. Ей было приказано дежурить там до вечера и перед уходом убедиться, что Амандина и Том хорошо себя чувствуют. Все остальные жандармы из бесской бригады отправились в Шодфурскую долину, прочесывать место преступления. Им удалось в точности восстановить путь Жонаса по тропинкам, закрытым для транспортных средств с мотором, затем его короткий пеший маршрут, когда квадроцикл был уже припаркован у подножия Клыка.

Никаких следов убийцы не нашли. Выследил он Жонаса или у них была назначена встреча? Леспинас склонялся скорее ко второму предположению: место уединенное, и мобильник Жонаса исчез. Но в этом случае убийца тоже должен был припарковаться поблизости, вряд ли он пришел пешком. Жандармы прочесывали местность, надеясь отыскать улику до того, как клермонская полиция перекроет всю долину и только маленькой капральше будет позволено работать нянькой в тылу.

Женнифер Лушадьер переминалась с ноги на ногу в дверном проеме.

— Савина, к сожалению, это невозможно.

Савина хорошо знала Женнифер, несколько месяцев ее опекала, когда та была еще подростком. Родители обратились за помощью в местную социальную службу: торговля наркотиками в лицее Аполлинера, прогулы, тусовки в кратерах. Кто бы мог подумать, что несколько лет спустя девочка окажется по другую сторону баррикад?

— Всего на пять минут, чтобы убедиться, что все в порядке. Я знаю этого мальчика.

— Не могу я никого впустить. Лейтенант Леспинас сказал мне, что…

Савина, уверенная в своем авторитете, перебила ее:

— Просто позвони ему, чего ты боишься? Ребенок только что потерял отца! Мы все в одной лодке. Ваша работа — найти убийцу. Моя — следить за тем, чтобы у этого мальчика крыша не поехала. Ты его оставила совсем одного в его комнате?

Женнифер Лушадьер робко кивнула.

— И что он делает? Спит?

Женнифер Лушадьер покачала головой.

— И ты торчишь здесь, вместо того чтобы с ним поговорить?

Савина Ларош резко ее оттолкнула. Она знала, что победила, что Женнифер уже не сможет ей помешать, но на всякий случай повторила:

— Я только хочу убедиться, что у Тома все хорошо и что ему ничего не надо. Но после этого ты ни на шаг от него не отойдешь и не станешь играть в телефоне в Call of Duty!

* * *

— Том? Том?

Савина тихо прикрыла за собой дверь. Том, стоя коленками на полу, играл с десятком расставленных перед ним фигурок из «плеймобиля». Савине показалось, будто она застала его врасплох и он что-то спрятал, едва она вошла, но, как ни всматривалась, увидела только пластмассовый парусник на вытертом синем ковре и десяток человечков на шарнирах вокруг него.

— Том, все в порядке?

Мальчик ответил ей неуверенной грустной улыбкой. Савина хотела бы поговорить с ним подольше, но задерживаться было нельзя, эта дурища Женнифер и впрямь могла позвонить Эрве Леспинасу. Кроме того, через четверть часа у нее назначена встреча с Нектером и Мадди Либери на парковке у Старой башни, за мэрией. И она пообещала им кое-что принести.

Не делала ли она прямо сейчас величайшую глупость?

Мадди Либери действительно сохранила вещи, принадлежавшие Эстебану?

Способен ли Нектер меньше чем за день получить результаты теста ДНК?

Ну все, хватит. Савина взглянула на кровать. Он был там, лежал рядом с подушкой.

— Том… Том, послушай, я хочу попросить тебя о небольшом одолжении. Можешь дать мне своего кита Монстро? Ненадолго, я его обязательно скоро верну.

41

Крохотную парковку у Старой башни уже окутали сумерки. Обстановка как раз для заговорщиков. Мюроль заволокло легким туманом, и старые камни сделались таинственными. Самое время появиться призракам, летучим мышам и ведьмам на метле. В лунном свете оранжевый «Колеос» Савины казался темным. Рядом с ним были припаркованы моя «Мито» и «Рено» Нектера.

— Вот! Миссия выполнена. — Савина протянула секретарю мэрии плюшевого кита в пластиковом пакете.

Мы с ней обсудили это и решили, что Монстро, несомненно, самая личная вещь Тома, на игрушке чуть ли не со дня его рождения собирались его волоски и слюна. Савина заверила меня, что без труда сумеет спрятать кита под курткой, не станет же Лушадьер ее обыскивать! Я открыла багажник и, в свою очередь, протянула Нектеру пакет:

— А это — от меня.

Я старалась улыбаться и выглядеть естественно, но в горле стоял комок. Я сложила в пакет десяток одежек Эстебана. Все, что он носил последнюю неделю перед тем, как исчез, и мне так и не хватило решимости ни постирать их, ни выбросить. Они еще долго хранили его запах. Потом запах выветрился, от него, как и от надежды, ничего не осталось. И все же Эстебан оставался в каждой складочке этих вещей. Я знала, что следы ДНК сохраняются десятилетиями и даже столетиями — в мельчайших капельках слюны, пота, мочи…

Нектер взвесил на руке пакет с одеждой и сурово посмотрел на меня:

— Вы все это берегли?

Он вздохнул, с бесконечными предосторожностями уложил пакеты на заднее сиденье машины и, распрямляясь, проворчал:

— Похоже, мир и в самом деле делится на тех, кто выбрасывает все, чтобы двигаться вперед, и тех, кто тащит на спине груз своей жизни.

Туман все поднимался, он покинул городок и собрался у подножия укреплений. Мюрольский за́мок, тонущий в дымке, напоминал готовую взлететь ракету.

— Ну да, Ники, — тут же подхватила Савина, — существуют слизни и улитки, креветки и литорины, одни ночуют под открытым небом, другие волокут за собой обоз, одни — перышки, другие — наковальни, но…

Я с любопытством наблюдала за этим странным дуэтом. С виду — давно сложившаяся пара, которая не хочет этого признавать. Те же условные знаки, те же ссоры, те же игры. Однако оба ничем не связаны. У них вся жизнь впереди.

— …Но мы, — продолжала между тем Савина, — пофилософствуем позже, налив себе по стаканчику. Ты уверен, что твой бывший коллега согласится сделать для нас тесты ДНК?

— Бурсу? Уверен! С тех пор как я ушел из полиции, мы с ним каждую неделю созваниваемся. Он живет в Руайя рядом с гротом Прачек, мы с ним состоим в одном клубе филателистов, только он собирает марки с пещерами.

Мы несколько секунд помолчали. Что можно сказать после такого?

— Нерушимая солидарность марочных психов! — не утерпев, все же заметила Савина.

Нектер Патюрен собирался, не откладывая, отвезти образцы своему коллеге. От Мюроля до Руайя тридцать километров, но он так осматривал свою машину, будто готовился к ралли «Париж — Дакар». Проверил давление в шинах, отладил фары…

— Это я-то псих? — ворчал Нектер, изучая состояние резинки на дворниках. — Вы меня просите сравнить ДНК близнецов, родившихся с разницей в десять лет, а псих, выходит, я!

42

Патюрен на своем «Рено» подкатил к крутому повороту. Отсюда открывался один из самых красивых видов, но это был и один из самых опасных участков пути между Бессом и Руайя.

Черт!

Нектер в последнюю секунду успел одной рукой выкрутить руль, машина вильнула, но выправилась.

Черт, черт, черт!

Он чуть не убился, а Лазарбаль по-прежнему не брал трубку.

Прижав телефон к уху, Нектер продолжал слушать гудки. Потом оставил еще одно сообщение: «Ибан? Это Эрве Леспинас из Бесса. Срочно перезвони мне». Он звонил Лазарбалю не меньше десяти раз, а это сообщение было пятым. Он попытался связаться с полицейским из Сен-Жан-де-Люз, как только жандармы, сообщив о смерти Жонаса Лемуана, покинули мэрию. Как раз перед тем, как Нектеру пришлось отключиться, лейтенант Лазарбаль начал рассказывать ему, что и Эстебан, и Мадди наблюдались у психотерапевтов и что у него есть четвертая гипотеза: самоубийство ребенка.

В мэрии Нестер с Савиной пробежались по сайтам. Самоубийства детей младше десяти лет — редкость, и все же такое бывает. Более десяти случаев в год. Угрозы покончить с собой — меня все это достало, я себя убью, — напротив, встречаются часто, у одного ребенка из семи, но к реальным попыткам самоубийства почти никогда не приводят. У детей сложная концепция смерти: до шести лет ребенок не отличает смерть от сна, с шести до десяти не воспринимает ее как окончательный уход, представление же о неведомом после смерти складывается намного позже и связано с семьей, потерями, воспитанием, религией.

Вывод: предположение о самоубийстве Эстебана можно было расценивать как вполне правдоподобное. Разумеется, Нектер мог поговорить об этом напрямую с доктором Либери, но Боколом такими методами не действовал. Он предпочитал сначала собирать доказательства, шарить, разнюхивать, пополнять досье. А затем, когда боеприпасов достаточно, штурмовать. Мадди Либери не все им сказала, он был в этом уверен, и интуиция призывала его к осторожности.

Довериться ли ей?

Дорога продолжала петлять, крутые повороты следовали один за другим. Но ему нужно было дозвониться, а одной рукой невозможно и руль крутить, и скорости переключать, так что Нектер продолжал катить на второй, и мотор ревел, как только он превышал сорок километров в час. Он ненавидел современные гаджеты, всякие наушники, гарнитуру и прочее. Он обвинял навигаторы в геноциде, в исчезновении бумажных карт, они убили их точно так же, как мейлы и смс — бумажные письма и, что было еще серьезнее, конверты с марками!

Чтобы сделать очередной звонок, Нектер сбросил скорость ниже тридцати километров в час, мотор «Рено» зашелся в кашле, машина задергалась.

Да что ж такое!

Астер тоже не отзывалась!

По словам жандармов из Бесса, именно она нашла тело Жонаса Лемуана. Полицейские все еще ее не отпустили? Почему? Тело обнаружено уже больше четырех часов назад.

Наконец-то Руайя.

Никогда еще Нектер не тратил столько времени на тридцать километров, отделяющих Мюроль от курортного городка. Он припарковался у прачечной, в двух шагах от грота и реки Тиртен, как и условился с Бурсу. Выбрался из машины и мгновенно продрог. С полудня температура упала больше чем на десять градусов. Северный ветер дул все напористее, все сильнее, казалось, он свистит между двумя ледяными порывами: ну вот, я прилетел, зима может начинаться!

Бурсу, похожий в своем пуховике на растолстевшего енота-полоскуна, бросился ему навстречу. Они были знакомы больше тридцати лет. Сблизились еще в полиции Клермон-Феррана: когда другие жандармы с саблей наголо рвались в атаку, они оставались в тылу, создавали заслон, прикрытие. Нерушимая дружба последних в связке! И с тех пор оставались друзьями, еженедельно обмениваясь марками в клубе филателистов. Нектер пообещал Бурсу в обмен на небольшую тайную услугу редчайшие экземпляры марок с изображением вьетнамской пещеры Шондонг.

— Поскорее, Нектер, — взмолился Бурсу, дуя на руки. — Я уже задубел, и в полиции бардак.

Нектер со всем доступным ему проворством вытащил с заднего сиденья «Рено» оба пакета. Он заранее объяснил бывшему коллеге, что от него требуется: обычный анализ ДНК, сравнение двух образцов.

Бурсу с удивлением разглядывал сквозь прозрачный пластик плюшевого кита и полученную от Мадди Либери одежду Эстебана.

— Ники, это еще что? Это для тебя надо? Хочешь узнать, ты ли отец?

Нектер не стал спорить. Если Бурсу подстегнет мысль, что он, Нектер, способен делать детишек направо и налево… Позже, когда эта история закончится, он все ему объяснит.

— Извини, пока не могу ничего сказать. Можешь поторопить с результатами?

Бурсу посмотрел на приятеля с любопытством, как будто старался разглядеть неисправимого бабника, скрывающегося под маской мирного филателиста, которого он знал столько лет.

— Завтра утром тебя устроит? Я могу подготовить образцы сегодня вечером, и все сведения еще до полуночи по электронной почте отправятся в Пекин. Мы с ними так договорились. Днем мы ведем расследование, ночью они анализируют данные. Научная экспертиза — это как прививки или всякие пластиковые штуки, за ту же цену ты получишь вдвое больше, если договоришься с китайцами!

Нектер преувеличенно изумился тому, насколько изменилась его профессия с тех пор, как он с ней расстался.

— Надо же! А кстати, насчет сегодняшнего убийства. У твоих коллег что-нибудь есть?

— Клермонская криминальная полиция на месте, в Шодфурской долине. — Бурсу снова подул на руки и потер их так, словно хотел добыть огонь. — А я лучше посижу в тепле в лаборатории. Думаю, они будут в потемках искать с карманными фонариками и простудятся.

— Совсем ничего не можешь сказать?

— Нет, Ники, извини. Я и так уже рискую с этими двумя подарочками от твоих крошек. Да и все равно, по-моему, они пока топчутся на месте. Знаю только, что сейчас они проверяют, чем занималась все это время та, что нашла тело.

Нектера окатило жаром. Похоже, бывший коллега не знал, что речь шла об Астер.

— Как я слышал, — продолжал Бурсу, — у них там что-то не сходится — провал больше чем в двадцать минут с того момента, как она нашла тело, и до того, как подняла тревогу.

43

Мы с Савиной Ларош остались стоять на парковке, сунув руки поглубже в карманы и замотавшись шарфами. Я смотрела, как машина Нектера Патюрена сворачивает за угол улицы Жассаге и удаляется. Савина тоже проводила глазами «Рено», из темноты на мгновение выступили ряды елок, обнявшихся, будто любовники, ослепленные светом фар, и снова ушли в ночь.

Мне надо было найти слова, чтобы поблагодарить ее.

— Нектер, наверное, крепко вас любит, раз согласился это сделать.

Савина обернулась, удивленная:

— Что вы имеете в виду, говоря, что он меня «крепко любит»?

Я ступила на скользкую почву… Кстати, холод был такой, что жди гололеда. Я откатилась назад.

— Насквозь пробирает. Так это не сказки? В Оверни все же бывает зима?

Социальная работница улыбнулась. Она держалась молодцом, но я догадывалась, что она под своей курткой и оранжевым шарфом замерзла не меньше, чем я. И тут я поняла, чего мне хочется, и, не задумываясь, высказала это.

— Может, посидим где-нибудь, погреемся? Выпьем чаю, поедим супа или алиго, что угодно, лишь бы не мерзнуть.

Она ненадолго задумалась.

— Пойдем в «Супницу». Вам точно понравится. Это рядом, и трехсот метров не будет.

Савина вытащила сигарету, и я, пока она прикуривала, воспользовалась этим, чтобы слегка отстать и позвонить Габи. Я вернусь довольно поздно. Не жди, ужинай без меня. В холодильнике есть буррито, разогрей себе. Габриэль и не возражал, и не возмущался. Сколько женщин позавидовали бы моей свободе? Я попыталась вспомнить, когда мы с ним в последний раз были в ресторане. Недели или месяцы назад?

* * *

За строгим фасадом «Супницы» скрывалась щедрая душа. Это Овернь!

Черная базальтовая стена, меню едва разглядишь, дверь чуть ли не потайная, проход только для тех, кто не выше метра семидесяти, а внутри — жарко натопленная сводчатая пещера.

В ней осели забредшие сюда редкие туристы. Румяная хозяйка устроила нас поближе к огню. В большом камине был подвешен котел из волшебных сказок.

— Здесь кормят супом, — сказала Савина. — В Бретани — блинчики, на Кубе — ром, а у нас — суп из нашей «Супницы»! — Она протянула мне одно из лежавших на столе меню: — Выбирайте любой коктейль.

Раскрыв меню, я с изумлением прочитала невероятный список предлагаемых супов. Bloody Puy-Mary (помидоры, сыр канталь, сельдерей), Morilletôt (грибы, сметана, каштаны), Bleu Lagoon (спаржа, овернский сыр с плесенью, крапива), Dyke-qui-rit, Aubergine Fizz, Margueritat, Bougnat Colada…

Я заказала Bloody Puy-Mary, Савина — Bleu Lagoon. Мы согрелись. Я размотала шарф, сняла куртку. И еще раз искренне поблагодарила:

— Спасибо за тест.

Савина в ответ лишь слегка пожала плечами и отмахнулась, будто ничего такого и не сделала:

— Потом поблагодарите. Смотря по тому, что мы узнаем.

Я не отставала, надеясь, что не слишком на нее напираю:

— Почему вы согласились…

— Помочь вам?

Савина в тепле раскраснелась. Всякий, кто провел бы рядом с ней несколько часов или вместе занимался какой-нибудь не очень важной работой, конечно, увидел бы только славную энергичную тетку, наделенную крестьянским здравым смыслом и пылким сердцем, с объятиями наготове и не знающую устали. Женская версия овернца из песни Брассенса.[15] Конечно, все это у Савины есть — но не только это! Я угадывала в ней и тонкость, и проницательность, и женственность. Нечто неуловимое, делающее ее особенной. Незаметная героиня, которой никакая статуя, никакой роман и, может быть, никакой поклонник никогда не воздаст по заслугам.

— Помните, — начала Савина, — когда мы только познакомились, вы сказали, что Том в опасности. А потом погиб отец Тома, перед тем поговорив с сыном, а до того был убит Мартен Сенфуэн, который тоже хотел мне что-то рассказать про Тома и Амандину Фонтен. Ни малейших сомнений больше нет, эти преступления связаны с каким-то секретом, который кроется на ферме, и да, Тому что-то угрожает. Но правильнее, Мадди, было бы спросить, почему я решила доверять вам?

В круглом боку медного котла расплылось отражение ее улыбки.

— Можно сказать, — продолжала она, — что я прислушалась к своей интуиции и что вы не похожи на убийцу. Кроме того, пусть меня назовут такой же ненормальной, как вы, надо признать, что сходство между Томом и вашим Эстебаном по меньшей мере удивительное.

Хозяйка принесла нам дымящиеся супы-коктейли. Пара деревянных ложек вместо соломинок, сосновые шишки вместо традиционных украшений и две корзинки с большими ломтями деревенского хлеба вместо орешков.

— Но это не делает нас сообщницами! — тут же уточнила Савина. — Хлюп! Я помню, что вы крутились около этого мальчика, как будто он ваш, хотя Амандина — хорошая мать, она любит Тома и воспитывает его так, как ей хочется. Хлюп! И, заметим мимоходом, вы не упомянули, что Эстебан был вам не родным сыном, а приемным. Сказали, что он пропал, но не сказали, что его нашли несколько недель спустя мертвым, утонувшим. Хлюп!

44

Нектер поставил на стол две тарелки, разложил приборы, хотя Астер еще не вернулась. Он десять раз пытался ей дозвониться, чередуя это со звонками Лазарбалю, но все без толку.

Нектер беспокоился. У него из головы не шла эта временна́я дыра Астер. Что могла натворить его сестра? Он знал, до какой степени по-разному люди относились к ней. Одним в деревне ее эксцентричность очень нравилась, другие, словно недалеко ушедшие от Средневековья, готовы были признать ее настоящей ведьмой и, несомненно, без зазрения совести отправили бы на костер.

18:56

Солнце село. Фонари, освещавшие площадь Потерны, окрашивали камни во вневременные цвета, и каждую ночь, когда туристы возвращались в свои гостиницы, город будто переносился в прошлое. В ореоле теплого света под фонарями порхали снежинки.

Куда могла подеваться Астер? Во что она вляпалась? Вляпалась еще хуже, чем он сам?

Может, ее приманит запах капусты? Нектер зажег газ под котелком. Когда ужином занимается Астер, она на три минуты сует остатки в микроволновку, но когда настает черед Нектера, он полчаса неспешно разогревает еду на самом слабом огне.

Люди делятся на… мысленно начал Нектер, глядя, как железные решетки одну за другой закрывают витрины на площади Потерны. Перед парикмахерской торчал какой-то тип в галстуке, он едва успел поднять воротник, как на него налетели двое детей не старше десяти лет и блондинка, которая обняла его за шею.

Люди делятся на глупых одиночек, таких же холостяков, как я сам, и на тех, чья жизнь удалась.

Да куда же запропастилась Астер? Нектер встряхнулся, стараясь отогнать беспокойство. И почему Лазарбаль перестал отвечать на звонки? Нектер всего-то хотел спросить у него имена психотерапевтов, которые работали с Мадди и Эстебаном Либери. Вряд ли в Сен-Жан-де-Люз их десятки. Может, пока поискать самому?

Нектер завелся. Не переставая помешивать в котелке ложкой, он вбил в строку поиска на мобильнике два слова.

Психотерапевт Сен-Жан-де-Люз

Появились всего три имени, отмеченных на карте размером с почтовую марку. Нектер увеличил масштаб и прочитал:

София Ком

Гаспар Монтируар

Жан-Патрик Шомон

19:03

Они уже позакрывали свои кабинеты? Нектер ничего не терял, да и делать ему, пока томился на огне ужин, было нечего, так почему бы не попытаться связаться с ними? За дело, Боколом! Разок ткнул пальцем — и на мониторе появился номер телефона.

Он услышал три гудка, затем автоответчик предложил оставить сообщение. Даже у психотерапевтов на звонки отвечает машина!

«Доктор София Ком? Говорит лейтенант Эрве Леспинас из Бесса, в Пюи-де-Дом. Мы сейчас расследуем двойное убийство, и предполагается, что эти преступления могут быть связаны с двумя вашими бывшими пациентами, Эстебаном и Мадди Либери. Свяжитесь со мной, пожалуйста, по этому номеру как можно быстрее».

Нектер выпустил из руки ложку и сжал кулак.

Раз!

Нажал на второй номер.

Может, ты, Гаспар, закрываешь кабинет попозже?

45

Хлюп!

Я мелкими глотками прихлебывала свою «Кровавую Пюи-Мэри». Очень вкусно. За ее грубоватым обликом скрывались бесчисленные тонкие оттенки. В точности как у Савины. Я мысленно повторила ее последние слова.

Вы не упомянули, что Эстебан был вам не родным сыном, а приемным. Сказали, что он пропал, но не сказали, что его нашли несколько недель спустя мертвым, утонувшим.

Я не ошиблась. Эта парочка, мисс Марпл с ее Эркюлем Пуаро, глубоко копала. Значит, им все известно? Про подброшенного младенца, про усыновление, про исчезновение, про тело, найденное в Уррунье. Как будто Лазарбаль рассказал им все…

Я посмотрела, как Савина крошит ломоть деревенского хлеба в свою «Голубую лагуну».

И тихо, кротко признала:

— Да, я не все рассказала, но я вам не врала.

Савина подцепила ложкой айсберг пропитанного супом мякиша.

— Потому что в глубине души вы никогда не верили в смерть Эстебана?

Я выловила из своего супа несколько палочек сельдерея и печально улыбнулась.

— Мертвый? Живой? Я бы сказала, что все сложнее. Или туманнее. Четыре недели после исчезновения Эстебана я цеплялась за надежду, что он жив. Сами понимаете, Савина, когда в одно прекрасное утро полицейские приходят к вам и сообщают, что найдено тело десятилетнего ребенка, пытаешься себя убедить, что это не он. А когда все приметы совпадают, уже слишком поздно — ты слишком долго надеялась и не можешь сдаться, ты цепляешься за все возможности, ошибку полиции, общий заговор, придумываешь самые разные рациональные объяснения, а когда они исчерпаны, остается лишь иррациональное — рай, бессмертная душа, скитающаяся в лимбе… в ожидании… реинкарнации.

Савина вытерла рот салфеткой из грубой неотбеленной ткани. Полюбовалась голубоватыми отсветами на поверхности своего супа, потом долгим взглядом уставилась на меня. Может, в Оверни гадают на супе, как в других местах — на кофейной гуще?

— Да, вы мне не врете. Но по-прежнему говорите не все.

Получилось ли у меня убедительно округлить глаза?

— Вы мне не все говорите, — повторила Савина, не реагируя на мою убедительную мимику. — Меня с самого начала кое-что смущает. Как могла такая женщина, как вы, независимая, образованная, поверить в сверхъестественное, даже столкнувшись с этим нагромождением совпадений?

Я перестала играть в гляделки, перестала изображать зайчика, замершего в свете фар, пристально посмотрела в ее голубые глаза и решила ей довериться. Потому что размякла в тепле? Потому что Тому меньше чем через четыре часа должно было исполниться десять лет? Потому что я три недели ни с кем не разговаривала, если не считать спины Габриэля? Потому что мне необходима была союзница?

— Вы выиграли, Савина. Я еще кое-чем с вами поделюсь. Об этом мучительно вспоминать, и я предпочла бы никогда больше к этому не возвращаться.

Социальная работница отложила салфетку.

— Эстебан с раннего детства ходил к психотерапевту. Из-за усыновления, само собой. И из-за боязни пчел. Но за полгода до исчезновения он стал говорить во время сеансов странные вещи. Намекал, что… что хочет сменить тело… потому что я ему не настоящая мать. Потому что… потому что я не могла его любить таким, какой он есть. А еще он узнал, что весь прибрежный квартал города триста лет назад ушел под воду. Это его заворожило. Он говорил о подводном мире, где сбросит свою телесную оболочку, — ну конечно, он говорил это другими словами.

Савина внимательно слушала. Я продолжала, все больше волнуясь:

— Психотерапевта звали Гаспар Монтируар. Я разрешила ему нарушить профессиональную тайну, дать полицейским доступ к записям всех сеансов. Полицейским для успешных поисков надо было знать все. Вот только и полицейские, и даже Гаспар Монтируар в конце концов пришли к выводу…

У меня полились слезы, я не смогла договорить, Савина протянула мне салфетку.

— Что это было самоубийство? — прошептала она. — Четвертая версия Лазарбаля. Что Эстебан утопился?

Я скрутила салфетку. Какой бы прочной ни была ткань, мне хватило бы сил ее разорвать.

— НЕТ! — крикнула я так, что немногочисленные посетители стали оборачиваться, а медный котел едва не опрокинулся. И повторила — чуть потише, но чувствуя, что в моих глазах еще полыхает ярость: — Нет! Я знаю! Никто ничего не понял! Эстебан никогда сам не придумал бы эту историю с подводным миром и сменой оболочки. Кто-то ему это внушил. Кто-то, к кому он пришел в своих эспадрильях, с зажатой в руке монеткой в один евро. Этот кто-то его похитил. И этот кто-то проделает то же самое с Томом завтра, в день, когда Тому исполнится десять лет! Савина, вы должны мне поверить. Вся надежда только на вас.

Едва я договорила, в спину мне ударил ледяной ветер. Дыхание смерти. Я не сразу поняла, что дверь «Супницы» открылась. Обернувшись, я увидела вошедшую пару. Еще не распрямившись под низким сводом, они стряхивали с одежды белые хлопья.

За окном снова сыпал снег.

46

Он смотрел, как снежинки кружат в ореолах света под фонарями. На асфальте снег не держался. Черная поверхность сопротивлялась, заглатывала снежинки, превращала их в кашу, но борьба казалась неравной — снега было слишком много. Сегодня ночью белые победят! Во всяком случае, здесь. Может быть, в Мюроле или Бессе не так холодно, всего на градус теплее, и этого будет достаточно, чтобы вместо снегопада полил холодный дождь. А к утру подмерзнет — вот вам и гололед.

Он включил компьютер. Беспокоиться не о чем, сегодня никто его не потревожит. Даже наушники надевать не надо, можно слушать прямо через колонки.

Он прокрутил длинный список файлов и остановился на последнем.

Эстебан Либери, 12/04/2010.

Двойной клик — и комнату заполнил низкий теплый голос. Голос, который он, разумеется, узнал.

— Значит, ты и есть Эстебан?

— Да.

Ему показалось, что голос Эстебана никогда еще не звучал так робко.

— Доктор Монтируар мне много про тебя рассказывал.

— …

— И еще он дал мне послушать ваши сеансы, чтобы я был в курсе. Чтобы я знал тебя почти так же хорошо, как он.

— …

— Вполне естественно, что ты робеешь. С доктором Монтируаром ты знаком не первый год. Но… видишь ли, иногда надо показаться специалисту. С докторами всегда так. Если у тебя болят зубы, надо идти к стоматологу, а если боишься за свое сердце, то к кардиологу. Один врач не может лечить все болезни.

— Но я… не болен.

— Конечно, нет, Эстебан, это просто для сравнения, чтобы тебе стало понятнее. Одни специалисты лучше разбираются в снах, другие — в страхах, а третьи — в том… во всем, что связано со смертью.

Эстебан вдруг разгорячился:

— Доктор, я не хочу умирать! Я никогда такого не говорил доктору Монтируару! Я только хочу сменить…

— Хорошо, Эстебан, хорошо… Мы с тобой спокойно обо всем этом поговорим. У нас обоих впереди много работы. Нам надо будет научиться друг другу доверять.

* * *

Астер толкнула входную дверь, и Нектер немедленно отвлекся и от котелка, за которым присматривал правым глазом, и от телефона, на который поглядывал левым. Никто ему не перезвонил — ни Лазарбаль и ни один из трех психотерапевтов.

— Где ты была?

Астер как-то странно пошевелила пальцами — наверное, на языке знаков или ведьминском это должно было означать «Минутку, Ники, дай мне хоть куртку и шапку снять».

С вешалки, куда она их пристроила, на пол крупными каплями шлепался растаявший снег, но Нектер сделал вид, будто не замечает, ничего, потом вытрет.

— Есть хочешь?

Он выключил газ под котелком.

— Эти тупые полицейские полдня меня продержали! — взорвалась Астер. — И все допытывались, когда я чем занималась, как будто я обязана перед ними отчитываться! Леспинас до того дошел, что пригрозил: «Мадам Патюрен, мы ради вас стараемся, если у вас нет алиби…» Я им нашла труп, и вот как они меня отблагодарили! Они что себе думают — что ведьмы в свое удовольствие режут глотки тем, кто в одиночку забредает в их леса?

Нектер засомневался, стоит ли ее расспрашивать. Он как ни в чем не бывало раскладывал по тарелкам еду, но невольно вспоминал слова Бурсу: «Есть провал больше чем в двадцать минут с того момента, как она нашла тело, и до того, как подняла тревогу».

— Жо… Жонас был уже мертв, когда ты его нашла?

Пальцы снова зашевелились, на этот раз менее причудливо. Такие движения способен истолковать любой полицейский.

— Ну да, Ники, ты ведь тоже один из них!

— Садись и прекрати болтать глупости.

Астер уселась, отогрелась, успокоилась. Нектер налил ей стакан вина и, едва она успела отхлебнуть, спросил:

— Что там за история с алиби?

— Да ничего. Не волнуйся. У ведьм есть свои секреты. Жандармы могут и не мечтать, что я расскажу им, где собираю травы! Для полицейских эта история с алиби — не главное.

Нектер чуть не поперхнулся.

— А что главное?

— Thiers Gentleman — нож, которым зарезали Жонаса. В Бессе только я такими торгую. Леспинас не умнее поросенка, но все же одно с другим связал.

Нектер залпом осушил стакан, чтобы протолкнуть в желудок капусту.

— У тебя… из твоей лавки украли такой нож?

— Нет, не такой нож. А два таких ножа!

* * *

— Как я уже говорил, Эстебан, доктор Монтируар много о тебе рассказывал. Кстати, как ты его называл? Доктор Монтируар? Или Гаспар?

— Доктор.

— Ну да… меня это не удивляет. Но, видишь ли, некоторые доктора предпочитают, чтобы дети называли их по имени. Как учительницу в школе. Если хочешь, мы потом это обсудим. И еще я долго разговаривал с твоей мамой. Это не предательство. Ты же знаешь — все, что ты рассказал доктору Монтируару или что расскажешь мне, отсюда не выйдет, это будет наш секрет, только нас троих. Но иногда, если… если это слишком серьезно… мы должны говорить об этом с твоей мамой. Понимаешь?

— …

Слышен шорох одежды. И кто-то, похоже, постукивает ручкой по столу. И часы тикают.

— Начнем, Эстебан, если ты готов. Доктор Монтируар говорил, что ты рассказывал ему про подводный мир, очень далекий, на большой глубине, — мир, откуда жизнь видится с изнанки и где можно сменить тело. Ты можешь мне все это повторить… своими словами?

* * *

— Два Thiers Gentleman? Украли? Из лавки?

Нектер замер с вилкой в руке.

— Ники, опомнись. Кто угодно мог это сделать. Я не из тех, кто устанавливает камеры наблюдения и уж тем более детекторы металла на выходе. И ответь на звонок — у тебя телефон вибрирует!

Ники про себя выругался. Это наверняка Лазарбаль или один из психотерапевтов. Он напрочь про них забыл. Он терпеть не мог, когда все вот так вот ускорялось и события напирали рассвирепевшей толпой, вместо того чтобы спокойно выстроиться и смирно ждать своей очереди.

Поколебавшись, что выпустить из рук, вилку или салфетку, он наконец ответил на звонок.

— Доктор Гаспар Монтируар, — произнес энергичный голос. — Вы мне звонили?

— Да… это Ник… нет, простите, Боколом… Ну то есть нет, не Боколом, Боколом — это мое прозвище, Коломбо задом наперед, знаете, коллеги дурака валяют, нет-нет, конечно, это я, лейтенант Эрве Леспинас.

Астер давилась смехом, но психотерапевту, похоже, было не так уж весело.

— Насколько я понял, лейтенант, у вас было срочное дело.

Боколом взял себя в руки. Оправившись от неожиданности, он снова набрал скорость никуда не спешащего прогулочного парохода и отчетливо, как и надлежит педантичному профессионалу, рассказал о двойном убийстве в Бессе, заключив, что ко всему этому явно причастна Мадди Либери, и упомянув о странном сходстве между ее сыном Эстебаном и Томом Фонтеном, сыном второго убитого.

Похоже, Нектер выдержал экзамен и у психиатра не осталось ни малейших сомнений в личности его собеседника.

— Правду сказать, лейтенант, ничего особенного я вам не сообщу. Надо связаться с лейтенантом Лазарбалем, у него должно было остаться полное досье. Разумеется, меня тогда опрашивали, и Мадди Либери разрешила мне нарушить профессиональную тайну. Я рассказал все, что знал, но, как ни странно, хотя я не один год работал с Эстебаном, самое важное от меня ускользнуло.

— То есть?

— Ну… — Гаспар Монтируар, кажется, прикидывал, насколько можно доверять собеседнику. — Ладно, в конце концов, существует срок давности, а этот несчастный ребенок умер десять лет назад. Так вот, за полгода до своего исчезновения Эстебан стал рассказывать странные вещи, у него появились суицидальные мысли, болезненные фантазии. Признаюсь, он меня напугал, это выходило за рамки моей специализации. По моей части скорее депрессивные дамы лет семидесяти, которые говорят о сложных отношениях с мужем — или с пуделем, если мужа уже нет в живых. И я предложил Мадди Либери обратиться к коллеге, который лучше в этом разбирается.

— К кому-то конкретному?

— Конечно. Но он давно покинул Сен-Жан-де-Люз.

* * *

Теперь было отчетливо слышно, как тикают часы. Где-то подальше, кажется, капала вода. Скрипнул стул. Может быть, это Эстебан на нем раскачивался.

— Начинай, я слушаю, — произнес психотерапевт. — Труднее всего даются первые слова, другие потом придут сами собой. Знаю, это нелегко, но ты должен мне довериться. Я помог многим детям. У меня большой опыт. Скажи, ты мне доверяешь?

— Да, доктор…

— Нет, не доктор. В отличие от доктора Монтируара, я предпочитаю, чтобы ты называл меня по имени. Полностью меня зовут Ваян Балик Кунинг. Но ты можешь называть меня Ваяном.

47

Я, будто завороженная, смотрела, как падает снег. Окно в моей комнате запотело. Парковку перед «Мельницей» уже покрыла тонким слоем снежная пыль, дорога теперь сливалась с откосом и первыми склонами в долине, елки и опоры одинаково нарядились в белое. Гора напротив превратилась в длинный белый спуск, который заканчивался у старой гостиницы. Зима закрепилась в этих местах, завладела краем, словно беспощадное войско, чьей холодной непреклонностью невольно восхищаешься.

Я успела вернуться до того, как снегопад усилился. Савина, едва посыпались первые хлопья, стала меня торопить:

— Будьте осторожны, зима наверстывает упущенное за три месяца.

Я расплатилась за ужин и проводила ее до милого домика на улице Груар, в двух шагах от мэрии.

— До завтра, Мадди! Нектер позвонит мне, как только получит результаты. Не стану вам врать, я ни секунды в это не верю… Но если ДНК Тома и Эстебана совпадут или между ними хотя бы обнаружится родство, я буду каждый вечер угощать вас ужином в «Супнице» до тех пор, пока мы обе не выйдем на пенсию.

Хлопья снега росли, разбухали, словно питались редкими ночными проблесками света далеких фонарей, мелькнувшими фарами, а ночь становилась все темнее. Савина, милая, каждый вечер будешь меня угощать? Ты потратишь на это все свои скудные заработки, а я за десять лет наберу десять килограммов… Я знала, что результат окажется положительным. Знала, что Том — это Эстебан, а Эстебан — это Том. Я отказалась от попыток понять, как такое возможно, я мало что помнила из курса генетики, я сдалась и перестала взывать к разуму. Перед другими мне еще как-то удавалось поддерживать иллюзию, но в глубине души я знала, что мой сын ко мне вернулся…

Парковка, тротуар, шоссе, дорожные знаки исчезли, будто их никогда и не было. Снег предлагал все стереть.

И снова навязчивая мысль, которую мне до сих пор удавалось отгонять. А если с Амандиной что-то случится? А если Том — я должна была заставить себя называть его так, хотя знала настоящее имя, — если Том, потеряв отца, потеряет и мать?

И тогда… Тогда я могла бы о нем позаботиться?

Сколько времени понадобилось бы ему, чтобы забыть это чужое имя, Том, и вспомнить свое, Эстебан?

Сколько времени пройдет до тех пор, пока он снова станет тем, кем никогда не переставал быть? Несколько месяцев? Меньше года? Что ему для этого понадобится? Другой дом, уютный, приветливый, любящий. И настоящая гитара. И преподаватель сольфеджио. И много часов занятий, чтобы не упустить время, ведь талант ребенка после десяти лет можно загубить так быстро… А что еще? Большой бассейн? Озеро? А почему бы не море? Конечно, спокойное море, без волн, без валов… Средиземное?

Я тешила себя безумными мечтами, меня окутала снежная ночь, она делала все ирреальным — волшебство особенной ночи вне времени, рождественской ночи без прикрас, без разноцветных лампочек, без иллюзий.

Габриэль спал рядом. Завернулся в одеяло, будто не желал ни с кем делить постель. Даже во сне индивидуалист и эгоист! Хотя на этот раз я преувеличивала… Сегодня вечером, когда я вернулась, на столе меня ждал подарочек. Я узнала оберточную бумагу из лавки Астер, узнала почерк Габи на прикрепленной к пакету карточке. «Это тебе. Желаю успеха! Я люблю тебя».

23:50

На радиобудильнике высвечивались, сменяя одна другую, ярко-зеленые минуты.

Через десять минут Эстебану исполнится десять лет. Я больше не должна называть его Томом! Даже если в разговоре с другими мне придется по-прежнему себя заставлять, ломать комедию.

В последний раз посмотрела, как снег расстилает свой саван. Подготовка к самой мрачной церемонии?

Значит, все решится завтра… Я должна его спасти! Кто меня осудит?

Кто отказался бы, когда жизнь дает второй шанс?

23:51

Голос у меня в голове твердил не умолкая: «Эстебан в опасности, я должна его спасти».

Я уже знала, что в эту ночь не усну.

Есть ли человек, который мог бы побыть со мной, помочь мне продержаться?

Разбудить Габриэля?

Позвонить Ваяну?

Или просто укрыться в собственных воспоминаниях? Разворачивать их по одному, как открывают хранящиеся на чердаке коробки, как достают старые безделушки, как развешивают прежние картины, чтобы к его возвращению все было готово.

Завтра.

Четвертая стадия:

Зрелая душа

Достигшие зрелости души приближаются к своему последнему путешествию. Они берегут время, стараются не тратить его. Они уже ничего не ищут, они успокоились. Юным — голодным и жаждущим — душам может показаться, что у них нет желаний. Таким душам, как ваша, Мадди. Но они попросту насытились. Им больше не надо ничего доказывать, они ничего не найдут в этом мире, они сторожат его покой.

VIII

Предназначение

Лодка на озере

48

Сначала Том услышал шорох. Это мыши. Но как ни вслушивался, так и не смог определить, откуда доносятся звуки.

Где они прячутся? За стенами? У него под кроватью? Он приподнял простыню. Делать ему все равно было нечего — только прислушиваться к шумам, угадывать, где в темноте движутся тени, улавливать легчайшие шорохи. Он знал, что не заснет. Без Монстро не получится закрыть глаза и довериться ночи; без его сплюшки-кита невозможно отогнать кошмары, черных чудищ и мышиную возню.

Наконец Том понял, где они.

Мыши спрятались за окном и скреблись в ставни, просили впустить. Судя по звуку, их там были тысячи. Может, они замерзли и хотели погреться? Или просто поговорить с ним?

Том осторожно встал, стараясь, чтобы не скрипнули половицы, хотя знал, что маму он не разбудит. Она сказала, что примет снотворное и проснется поздно, придется ему самому готовить себе завтрак и со всем прочим тоже как-нибудь справиться самому.

Он открыл окно и тут же продрог в своей пижаме. Ветер пробирался под ставни, намел под окном слой снега, можно было нарисовать на нем сердечко или что-нибудь написать. И даже слепить снежок.

Тук-тук-тук.

Мыши начали злиться. Вообще-то Том уже понял, что это не мыши. Им так высоко не забраться, разве что это летучие мыши. Он вслушался в ночь.

— То-о-ом…

Крик, принесенный ветром, был закутан в хлопья и оттого превратился в шепот.

Его имя!

— То-о-ом…

Выбора не оставалось, и страха тоже не осталось. Он настежь распахнул ставни. Занавески разом взлетели, снежные хлопья мотыльками впорхнули в комнату и тут же растаяли. Несколько снежинок осталось на пижаме Тома. Последняя горсть мелких камешков ударилась в открытый ставень.

— То-о-ом, — прошептал голос. — Ты не спишь?

Том огляделся. Голос и камешки летели справа, со стороны навеса, — хоть он и в прорехах, все же под ним мог укрыться ночной гость. Том всматривался в темноту, понемногу привыкая к пугающей белизне двора. Все, что было хорошо знакомо, — старый трактор, куча навоза, дырявая бочка, разбитый цветочный горшок — превратилось в привидение, накрытое только что выстиранной и выглаженной простыней. Он заметил следы на снегу, проследил взглядом, куда они ведут, и увидел маленькую фигурку, прислонившуюся к одному из столбов.

И сразу узнал.

Эстебан!

Забыв про холод и снег, не чувствуя, как пижама облепила дрожащие плечи, он весело помахал другу.

Ветер снова донес приглушенный шепот:

— С днем рождения, Том! Выходи скорее, я приготовил тебе сюрприз.

* * *

Том надел пуловер, выдернул первые попавшиеся джинсы из ивовой корзины с вещами для глажки, до которой у мамы руки никогда не дойдут, и в одних носках на цыпочках спустился по лестнице. У входной двери обулся.

Он пробирался тише мыши. Мама спала. Полицейская тетка, которую к ним приставили, давно ушла домой. Он сдернул с вешалки тыквенного цвета пуховик с капюшоном. Куртка была ему чуть великовата. Карманы оттопырились, потому что он заталкивал туда шапку и перчатки, но сейчас карманы проверять не стал и с непокрытой головой, с голыми руками вышел навстречу ватной ночи.

Он и трех метров не прошел по двору, а кроссовки уже промокли. Обычно дыра в подметке ему не мешала, он обходил лужи и острые камешки, но над слоем в пять сантиметров снега парить не мог.

Эстебан стоял, прислонившись к столбу, и ждал его. Одет он был лучше, чем Том, — сапоги-луноходы, шерстяные перчатки, лыжный комбинезон.

Он с изумлением уставился на присыпанные снегом волосы Тома:

— С ума сошел? Надень шапку, простудишься.

Том послушно вытащил шапку из кармана, натянул поглубже на уши.

— Ну? И где сюрприз?

— Идем. — И Эстебан направился к воротам. — Готов немного пройтись?

— Не проблема, — гордо ответил Том, хотя чувствовал, что пальцы в кроссовке уже задубели, как будто он влез ногой в форму для льда.

Они вышли на дорогу. Дома задерживали ветер, и в деревушке не так сильно мело. Возле источника Эстебан сказал:

— Прости, не смог принести подарок, слишком большой, поэтому ждет тебя у меня дома. Тебе точно понравится, ты же любишь музыку.

Том дрожал, переступая с ноги на ногу.

— Инструмент — огонь! — продолжал Эстебан. — Но сначала у меня к тебе будет просьба.

— Давай, только пошли уже, хватит меня морозить.

— Ладно. Пойдем по шоссе, там снега меньше, чем на обочинах.

Они двинулись по середине шоссе, снег там и правда был не такой глубокий, но стоило прибавить шагу — и дорога превращалась в каток.

— А тебе не холодно? — Том поежился.

— Не забывай, что я призрак!

— Для призрака ты очень уж хорошо снарядился. Так о чем ты хотел меня попросить?

— Том, это важно. Знаешь, ко мне возвращаются воспоминания, как тогда с пчелами. Странные воспоминания. И я надеюсь… что у тебя таких нет.

Тощие деревья вдоль дороги сгибались в три погибели под тяжестью снега.

— Кошмары, что ли?

— Хуже, — ответил Эстебан. — Ты вот обожаешь плавать, в бассейне или летом в озере, а тебе не приходило в голову, что на дне что-то есть? Другой мир. Невидимый. Под водой. Если до него доберешься, вынырнешь кем-то другим.

Том остановился. Он вдруг перестал чувствовать холод. Ему захотелось ударить мальчика, который шел рядом с ним, врезать ему кулаком, чтобы убедиться, что кулак пройдет насквозь, как если бы Эстебан был соткан из дыма, воды или снега.

От этого он удержался, но промолчать не мог.

— Ты… ты и это помнишь? Я никому об этом не рассказывал! Это МОЙ секрет. Откуда тебе это знать, если ты не призрак? Если ты не вышел из моей головы? Надо же, а я, глядя на твой комбинезон и сапоги астронавта, почти поверил, что ты настоящий.

Под ними, тремя петлями дороги ниже, коротко блеснул свет. Мальчики этого не заметили.

— Сам видишь, какая погода. Ты что, ждал меня завернутым в простыню и прикованным к скале? — пошутил Эстебан.

Том улыбнулся. Может, он и правда сам с собой разговаривает, шагая по ночной дороге? Вот закроет сейчас глаза — и Эстебан исчезнет. Может, лучше вернуться в свою комнату, чем брести в такой холод непонятно куда? Может, это сон, и если он себя ущипнет, то проснется в теплой постели?

Но Эстебан выглядел таким живым. И он был его единственным другом. Том не хотел, чтобы он исчез. Эстебан двинулся дальше, и Том тоже, припадая на левую ногу, чтобы правая как можно меньше встречалась с холодной землей.

Машина подкатила к мосту, когда они выходили из деревушки. Она ехала медленно, бесшумно, только подфарники светились, как желтые глаза дикого зверя, застигнутого снегом и подстерегающего неосторожную добычу.

Мост совсем обледенел, и они скользили, цепляясь за перила каждый со своей стороны.

— Ладно, я тебе верю. — Том старался говорить громко, чтобы придать себе храбрости. — Ты странный призрак, но, в общем, неплохой. Не думаю, что многие из вас помнят про дни рождения и дарят подарки!

Эстебан, цепляясь за обледеневшие перила, повернулся к нему:

— Том, ну серьезно, может, хватит уже играть?

— Во что играть?

— Я не призрак. И ты прекрасно это знаешь. И мое имя — не Эстебан.

Том чуть не упал. Покрепче ухватился за перила. Кто его разберет, замерзла река или нет?

— И как же тебя зовут?

Но когда Эстебан уже открыл рот, чтобы ответить, показались желтые глаза хищника.

Пятно света пробежало по мосту, высматривая жертву, а потом фары ярко вспыхнули и ослепили обоих.

«Осторожно, Эстебан!» — хотел крикнуть Том.

Крик застрял у него в горле. На той стороне моста никого не было. Никакого мальчика. Он был один в ночи, и хищник рванулся к нему.

49

Снегопад прекратился к утру, перед самым восходом солнца. Как будто к нашему пробуждению готовили безупречную декорацию. Нежные оттенки розового на плавных склонах вулканов, пляшущие тени елей на белом ковре с редкими оттисками галочьих лап. Изысканную гармонию нарушали лишь снегоуборочные машины, стальными отвалами скребущие асфальт. По шоссе можно было проехать только медленно, по самой середине и если никто не ехал навстречу.

Никогда у меня не уходило столько времени на три километра дороги между «Шодфурской мельницей» и Фруадефоном. Больше получаса. Когда я проезжала мимо бывшей лыжной станции, мне показалось, что сиденья подвесной дороги вот-вот внезапно стронутся с места, у въезда на парковку соберется очередь машин с багажниками на крышах, а оживший лыжный склон усеют, как пестрые конфетти, яркие комбинезоны.

Но нет, ни одного лыжника я не встретила, кругом только тишина и вороны. Тихое утро — и голос журналистки-паникерши из радиоприемника. Она предупреждала, что ближе к полудню разыграется новая метель, куда сильнее короткой ночной.

Оставайтесь дома!

Оранжевый «Колеос» у ворот фермы был виден издалека. А вот «Рено» Нектера не было. Но ведь он должен привезти результаты. Я быстро отогнала нехорошее предчувствие. Мы договорились встретиться в восемь, часы на колокольне мюрольской церкви еще не звонили, так что секретарь мэрии пока не опаздывал.

Завидев меня, Савина вылезла из машины. На ней была куртка защитного цвета — похожие носили в прошлом веке альпийские стрелки. С моей фиолетовой лыжной курткой она не шла ни в какое сравнение.

Место встречи выбрала я. На ферме. После того как получим результат ДНК-теста, каким бы он ни был, придется действовать быстро и слаженно.

Я по-прежнему была убеждена, что Том в опасности.

Савина направилась ко мне. Ее ушанку, похоже, сшили еще до Октябрьской революции, оранжевый шарф развевался на ветру. Вчера вечером мы расстались лучшими подружками, теперь она была насупленная, хмурая, как разбуженная в январе медведица.

Что изменилось за ночь?

— Вы знаете Ваяна Балика Кунинга?

Ни «здравствуйте», ни «как дела?», ни «Нектер уже едет, результаты у него».

Вместо этого, можно сказать, врезала под дых. Но я не дрогнула.

— Да, это мой психотерапевт.

— Сдается мне, не только ваш, но и Эстебана. Вы ведь вчера именно об этом умолчали?

Мне точно снежок за шиворот сунули, по спине поползла ледяная струйка.

— Как вы узнали его имя?

— Это надо у Боколома спрашивать. Вернее, у Нектера, если вам так больше нравится. Вы ведь догадываетесь, что мы с ним вчера вечером созвонились? Иногда он бывает на удивление проницательным. Тихонько потянул за ниточку и все распутал… Ваш сын за несколько месяцев до своего исчезновения сменил психотерапевта. Почему вы мне об этом не сказали?

В первую минуту я опешила, услышав имя Ваяна, но взяла себя в руки. Какая, в общем-то, разница, один терапевт или два?

— Не хотела усложнять. Когда Эстебан стал рассказывать странные истории, говорить, что хочет сменить оболочку, уйти в подводный мир и возродиться в другом теле, Гаспар Монтируар испугался. Он боялся столкнуться с суицидом и подкинул младенца — девятилетнего младенца — коллеге из Сен-Жан-де-Люз, у которого был опыт работы с детскими травмами. Как видите, ничего таинственного.

— Куда более таинственным выглядит то, что после исчезновения вашего сына этот доктор Кунинг перебрался в Нормандию и открыл кабинет в Гавре. А несколько месяцев спустя вы переселились в Этрета, откуда до Гавра и тридцати километров нет.

Теперь я поняла, в чем дело — Савина не могла поверить в такое совпадение. Должна ли я была признаться ей, что все объясняется просто? Да, я последовала за Ваяном. Когда Эстебан пропал, мне необходима была терапия. Выбрать доктора Кунинга было совершенно естественно. Когда он, получив возможность сотрудничать с одной из крупнейших в стране лабораторий клинической психиатрии, уехал в Гавр, я почувствовала себя потерянной. А затем на меня все это навалилось, полицейские показали мне тело утонувшего мальчика, утверждая, что это тело моего сына, сказали, что поиски прекращены и дело закрыто. Меня больше ничто не удерживало в Стране Басков. Я стала искать место, куда уехать, все равно куда, лишь бы подальше и лишь бы там было море. Руаян, Лорьян, Дюнкерк — неважно… Я оставалась на связи с доктором Кунингом и выбрала Нормандию и Этрета. Ваян был мне нужен. Возможно, я, сама себе в этом не признаваясь, была в него влюблена… А потом появился Габриэль.

Я выдержала взгляд социальной работницы, этой маленькой женщины, которую, казалось, ничто не может сломить, даже снежная буря или извержение вулкана.

— Савина, извините, но эта сторона моей жизни вас не касается. Она никак не связана с… — Я чуть было не сказала «с Эстебаном», но в последний момент прикусила язык. «Том», в разговоре с ними я должна называть его Томом. — Не связана с Томом.

— Как скажете.

Савина не настаивала. Зато я не остановилась, любопытство пересилило.

— И что рассказал вам доктор Кунинг?

— Ничего. Нектер весь вечер пытался ему дозвониться, но безрезультатно.

А я — всю ночь. И тоже не дозвонилась. Почему Ваян молчит, хотя раньше забрасывал меня сообщениями?

Я протерла запотевший циферблат часов.

8:07

Куда запропастился Нектер Патюрен?

Савина, похоже, тоже забеспокоилась, вытащила откуда-то из-под куртки телефон. Ведь это Нектер, который никогда, никогда не опаздывает.

— Нектер?! — заорала она, прижав телефон к уху. (И он всегда отзывается на звонки!) — Нектер?!

Я посмотрела на Савину, потом мы обе повернулись к дороге. После снегоуборочных машин поверхность шоссе сверкала совершенно как граненый алмаз.

А если Нектер перевернулся на своей старенькой машине?

50

Нектер не решался тормозить. И переключить передачу на более низкую не мог — обеими руками вцепился в руль. Увеличить скорость он тем более опасался, хотя и знал, что надо бы чуть придавить педаль газа и уже не отпускать, не дергаться, только слегка направлять колеса.

Легко сказать… До сих пор он справлялся с заснеженной дорогой, медленно, но верно докатил от Бесса до Мюроля, сосредоточившись и представляя себя раллийным гонщиком, в точности выполняющим указания штурмана. Через три километра крутой поворот, сбрось скорость и сверни направо.

Он гордился собой до тех пор, пока в кармане не завибрировал телефон. Дотянуться до него никак не получалось, оставалось только слушать, как назойливые звонки сменяются его собственным голосом на автоответчике, предлагающим звонившему оставить сообщение. Наконец прорвался голос Лазарбаля.

«Алло? Алло? Смелости не хватает ответить? Я не люблю, когда меня за дурака держат, а вы меня поимели, засадили по самые яйца!»

Нектер медленно съехал на обочину. Да он ответил бы, если бы мог.

«Я только что звонил Леспинасу. Настоящему! Из Бесса. И он понятия не имел о том, что какой-то прохиндей выполняет за него работу».

Машина мягко ткнулась в грязную кучу снега, листьев и веток, собранную снегоуборочной машиной.

«Так вот, пока я не знаю, кто вы такой, но уж поверьте, я вас найду. И тогда поговорим!»

Короткие гудки.

Колеса «Рено» прокручивались, застряв в выбоине.

В кармане куртки Нектера лежали результаты ДНК-теста, полученные от Бурсу в шесть утра, Нектер их распечатал, оставалось только доставить бумаги.

51

8:32

— Странно, что Нектера до сих пор нет. — Савина начала паниковать. — И странно, что он не отвечает. И странно, что…

Она так трогательно беспокоилась. Способна ли она поцеловать Нектера, если он появится? И признаться ему, что страшно боялась, что не хочет его терять… что любит его?

— Поеду его искать! — объявила Савина. — Все-таки у меня полный привод и зимние шины. А по радио сказали, что в течение часа ожидается настоящая буря.

Конец ее фразы потерялся, заглушенный грохотом. Завоняло паленой резиной. Мы обе, обалдев, смотрели, как ко двору фермы подкатывает старый «Рено» Патюрена. Из-под капота валил дым, как если бы осторожный Нектер всю дорогу гнал на первой передаче, белый кузов был заляпан грязью, растаявшим снегом, прилипшими листьями и десятками отпечатков рук — казалось, целый полк выталкивал машину из сугроба.

Нектер Патюрен вылез наружу, слегка раскорячив ноги на манер почтальона с Дикого Запада, который, загнав коня, вырвался из засады индейцев. В руке он держал конверт.

— Я привез. Пожарным из Ла-Бурбуль пришлось вытаскивать меня из ямы, но я это привез.

Я еле сдерживала желание выхватить конверт у него из рук.

— Савина мне рассказала про ваше пари. — Нектер как-то криво улыбнулся. — Ресторан каждый вечер до пенсии, если ДНК совпадают.

Я была в шаге от него, но Нектер не отдал мне конверт, а поднял руку:

— Доктор Либери, я был уверен, что вы врете. Что вы свихнулись и все выдумали. Мне подсказывала это интуиция… Но Боколом лопухнулся в очередной раз.

Наконец он сунул мне конверт и принужденно усмехнулся:

— Савина, похоже, придется тебе теперь вкалывать сверхурочно или научиться готовить.

Я разорвала конверт и бросила его на снег. Едва взглянув на логотипы, печати и китайские иероглифы внизу, сразу перешла к результатам.

Тест ДНК № 17854 — Сравнение образцов 2021—973 (Эстебан Либери) и 2021—974 (Том Фонтен):

Генотипы двух предоставленных образцов полностью идентичны.

Уровень надежности 99,94513 %.

Следовательно, оба предоставленных образца получены либо от одного индивида, либо от монозиготных близнецов.

Я едва успела осознать, что означают эти слова. ДНК может совпадать у близнецов! Том и Эстебан близнецами быть не могут… А значит, каким бы невероятным это ни казалось, у них в точности та же телесная оболочка, они — один и тот же человек!

Я едва успела услышать, как Нектер у меня за спиной крикнул Савине:

— Нам с этим не разобраться, я звоню в полицию… И пусть они экзорциста с собой прихватят!

Я распахнула дверь дома, я же знала, что она никогда не запирается. Меня догнала Савина:

— Погодите.

Не слушая ее, я вошла, повторяя снова и снова:

— Я должна защитить Тома!

— Это взяли на себя полицейские, — стала успокаивать меня Савина. — Здесь оставили эту девочку, Женнифер Лушадьер.

— Нет, Савина, — возразил подбежавший тем временем Нектер. — Лушадьер вчера вечером ушла домой. Жандармы решили, что все спокойно и ей незачем здесь оставаться.

Мысль, как Нектеру удается одновременно быть таким медлительным во всем, что он делает, и так хорошо осведомленным, промелькнула у меня в голове за долю секунды.

Я кинулась к лестнице.

— Полицейские никогда не поверят в эту историю с реинкарнацией! Они ограничатся расследованием в рамках их представлений о реальности. Это все равно что искать убийцу, надеясь, что он пробежит под единственным горящим фонарем… Аманди-и-ина! — заорала я во всю глотку. Даже если эта упрямая ослица накачалась валиумом, я ее разбужу!

Я услышала голос Савины, бежавшей следом за мной:

— Нет, Мадди… подождите… дождитесь полицейских.

Я ворвалась в комнату. Амандина лежала на боку. На тумбочке у изголовья стояла чашка с чем-то липким.

— Амандина, проснитесь! Том говорил вам, что хочет сменить телесную оболочку? Отправиться в затонувший мир? Возродиться в душе другого ребенка?

Амандина не отвечала. В полной отключке. Я метнулась через площадку:

— Том. То-о-ом!

Дорогу мне преградила Савина в своей форме сибирского агента КГБ.

— Тише, Мадди. Мы получили результаты теста ДНК. В них и правда есть что-то непонятное, теперь мы это знаем. Мы на вашей стороне, и мы это скажем, но давайте предоставим действовать полицейским.

Я ее оттолкнула и настежь распахнула дверь. Я хотела видеть Тома.

И застыла на пороге.

Тома в комнате не было.

Не веря своим глазам, я смотрела на смятую постель, отброшенное одеяло, пижаму на стуле у кровати — значит, Том оделся и куда-то ушел посреди ночи.

Все повторялось, все повторялось.

Я кинулась к комнате Амандины:

— Где Том?!

Она не пошевелилась. Может, считала все происходящее вокруг кошмаром и не желала в это верить?

Савина схватила меня за руку:

— Мадди, пожалуйста, успокойтесь.

— Вы что, не понимаете? Эстебан пропал утром в свой день рождения, когда ему исполнилось десять лет! Все повторяется, все повторяется!

Нектер стоял внизу, на первом этаже.

— Ни к чему там не притрагивайтесь! — распорядился он. — Если Тома похитили, если эта комната — место преступления, каждая мелочь может иметь значение.

Он и на три ступеньки подняться не успел, а я уже вытаскивала ящики комода и переворачивала вверх дном. Книги, тетради, листки бумаги… Я лихорадочно обшаривала комнату Тома. Найти, что-нибудь найти, какую угодно подсказку. Десять лет назад я не справилась. Это не должно повториться. Я должна понять, куда он пошел. Кто его туда потащил…

Я сорвала все вешалки в шкафу, свалив в кучу рубашки, штаны и пуловеры. Изо всех сил пнула заднюю стенку шкафа, пробив фанеру. Никакого тайника там не было.

— Мадди, не надо! — пыталась образумить меня Савина.

Найти, я должна найти!

Через открытую дверь я видела Нектера с телефоном, прижатым к уху, — наверное, хотел вызвать подкрепление. Он что, ничего не понял?

Я сдернула простыни, скинула на пол подушки. Ничего!

Но что-то должно найтись, твердила я себе, я нужна Тому, он в опасности. Полиция мне не поверит, как не поверила десять лет назад, полиция только потеряет время.

Савина молча стояла у меня за спиной. Впервые она не знала, что делать.

Я вцепилась в матрас, попыталась его сдвинуть, но ничего не получалось, мне казалось, что силы меня покидают, словно кровь, вытекающая из раны. Я умоляюще взглянула на Савину.

Помогите мне, помогите.

Она вздохнула — и я увидела, что она тоже скатилась в иррациональное. Поздно отступать, мы спускаемся в ад, потом, когда поднимемся на поверхность, объясним то, что можно объяснить. Мы в четыре руки толкали матрас, наконец он сдвинулся и упал на пол, подняв тучу пыли. Я закашлялась, глаза щипало, сначала я только и увидела, что несколько сломанных и так и не починенных планок.

Туча рассеялась.

Савина замерла рядом со мной и безотчетно схватила меня за руку. Когда иррациональное выходит из берегов, когда уже не за что держаться, надо ухватиться за кого-нибудь.

Том построил у себя под кроватью макет. Никто, наверное, никогда его не видел, и уж точно не видела его мать. Том знал, что никакая метла не разрушит его тайное творение.

Меня покорила точность деталей: церковная колокольня, вокзальные часы, школьный двор, золотой круассан вывески булочной, каждый фонарь, каждая крыша, каждая труба. Целая деревня. Ни людей, ни животных. Вся деревня выкрашена в синий цвет! Никаких сомнений: Том сделал макет затонувшей деревни… У него не было возможности поговорить с психологом, и он построил эту деревню не у себя в голове, он построил ее в реальности.

Савина сильнее стиснула мою руку.

Словно вдалеке голос Нектера бубнил:

— Проснись, Амандина, мать твою, проснись.

Я слышала еще более далекие голоса, они рассказывали эту легенду. Деревня, целая деревня, затонула в озере Павен. Та же легенда, та же история, что с прибрежным кварталом Сен-Жан-де-Люз.

Я ПОНЯЛА.

Савина попыталась меня удержать, но куда там, меня никто бы не удержал.

Я в последний раз услышала крик из комнаты напротив:

— Амандина, ну пожалуйста!

Я услышала, как Савина умоляет у меня за спиной:

— Нет, Мадди, останьтесь.

Я их больше не слушала. Я еще могла победить. Я еще могла его спасти.

Я выбежала из комнаты, перескакивая через ступеньки, слетела по лестнице, распахнула входную дверь. Снаружи снова поднялся ветер, посыпался и закружился снег.

52

— Амандина, проснись. Амандина!

Савина опустилась на колени рядом с кроватью. Ущипнула Амандину за руку, но та никак не отреагировала. Савина окинула взглядом разбросанные на тумбочке таблетки.

— Какой дряни ты наглоталась? Проснись, милая моя, проснись. — Положила руку ей на живот. — Если не ради себя, то хотя бы ради своего ребенка.

Нектер столбом стоял посреди комнаты. Никогда еще он не выглядел таким возбужденным. Он посмотрел в окно. Машины Мадди там уже не было, и снег успел засыпать следы шин.

— Куда ее понесло?

— Понятия не имею! Помоги мне, принеси мокрое полотенце или какую-нибудь тряпку.

Нектер медлил. Полицейским в Бесс он уже позвонил, но в такую метель они будут добираться долго. В голове у него теснилось слишком много новостей: невероятное совпадение ДНК, исчезновение Тома, бегство Мадди Либери. Он не мог разложить все это по полочкам. Интуиция подсказывала ему, что…

— Дай же полотенце, какого черта! Она вся горит, и дыхание замедлилось.

Нектер промямлил извинения, заметался, тупо полез в шкаф и только потом сообразил, что вряд ли найдет там полотенце.

— Что она творит, эта Мадди?

— Да шевелись ты! Ванная — это первая дверь направо!

Нектер шагнул раз, другой. Под ногой у него хрустнуло стекло. Наклонившись, он осторожно поднял с пола раздавленный шприц.

— Это еще что за…

Савина тотчас встрепенулась, бросила взгляд на осколки с липким коричневым осадком, откинула одеяло, схватила безвольную руку Амандины, перевернула, осмотрела вены. И заметила крохотную дырочку с капелькой запекшейся крови и кровоподтеки на запястье и выше, у плеча.

— Она не сама это сделала! — В голосе Савины звучала паника. — Кто-то накачал ее наркотиками. Сегодня ночью. Явно тот же, кто похитил Тома.

— Или та же…

— Та же?!

Савина поискала на коже Амандины другие следы уколов, но не нашла.

— Та, что похитила Тома! Посмотри на этот шприц, такой в обычной аптеке не купишь. Укол сделан чисто, это работа врача или медсестры.

— Ты хочешь сказать, что…

— А ты знаешь здесь других медиков? Кого мы с самого начала подозревали, кто хотел похитить Тома? Кто сбежал, когда мы позвали на помощь? Кто нам с самого начала вешал лапшу на уши? Кто мог подсунуть для теста ДНК любые тряпки под видом одежды сына? Она несколько раз сюда приходила, могла украсть вещи Тома, они везде валяются, достаточно наклониться и подобрать. Ну и тупицы мы! Это же единственное объяснение!

Савина обхватила запястье Амандины, прижала большой палец к лиловатой вене. Пульс был слабый, но ровный. Нектер осторожно положил останки шприца на тумбочку.

— Надо мне было прислушаться к своей интуиции! Я с самого начала был прав. Она хочет сбежать с мальчиком. Что она сказала, Савина? Куда она поехала?

Перед глазами Савины возник синий макет, спрятанный под кроватью Тома.

— Она… Она, похоже, зациклилась на этой истории с затонувшей деревней.

— Как и ее сын! — взорвался Нектер. — Именно так сказал мне психотерапевт. Мальчика нашли утонувшим. Только это было в Сен-Жан-де-Люз — городе, наполовину смытом океаном.

И тут взгляды Савины и Нектера встретились.

Озеро Павен! Астер так часто рассказывала им эту легенду. Деревня на дне озера, затонувшая, наказанная дьяволом за прегрешения ее жителей.

— Она там! — закричала Савина. — Она наверняка потащила Тома туда!

Во взгляде секретаря мэрии на миг вспыхнуло восхищение, а может, и любовь.

— Я поеду туда, — сказала Савина.

Героями всегда оказываются не те, кого героями считают.

— Нет, ты останешься, — твердо ответил Нектер. — Ты нужна Амандине! Позвони в Бесс, в полицию, скажи им, чтобы ехали прямо ко мне, на озеро Павен.

53

Озеро Павен было похоже на огромное зеркало в раме заиндевелых деревьев, чьи продрогшие двойники отражались в ледяной воде. Хлопья падали тысячами, самые везучие из них ложились на ветки или на берег, все прочие, едва коснувшись воды, исчезали, как гибнущие камикадзе.

Сбавив скорость, я подкатила к самому берегу, к деревянному причалу. Когда стало слышно, как потрескивают доски под колесами, затормозила, дернула вверх ручник, но даже после этого машина скользила еще больше метра по снегу. И остановилась в конце настила, в нескольких шагах от края.

Можно дать себе коротенькую передышку. Я добралась! Если первую часть пути от Фруадефона до Павена я проехала без проблем, дороги там полностью расчистили, то вторая, за Бессом, была хуже не придумаешь. Началась метель. Ветер сносил с обочин на дорогу выпавший за ночь снег, а новый валил так, что фары почти не пробивали белую завесу. Асфальт исчезал на глазах, как под водой в паводок.

Чем дальше я ехала, тем явственнее становилось ощущение, что я углубляюсь в тоннель, который, едва открывшись, тотчас за мной закрывается. Снег бесшумно падал на машину, шины скользили без шороха, и только радио, пробиваясь сквозь помехи, нарушало это безмолвие. Ведущий местной радиостанции раз за разом повторял одни и те же советы, заклинал слушателей: только не выходите из дома, метель не затихнет в течение четырех или пяти часов и будет очень сильной, метеорологи считают, что снежный покров вырастет на метр. Мы будем отрезаны от остального мира! Не выходите из дома, если в этом нет жизненно важной необходимости.

Я открыла дверцу машины и вылезла на причал.

Найти моего мальчика — разве это не жизненно важно?

Поскользнувшись, я ухватилась за дверцу. Черт, под слоем снега голый лед. Настоящий каток, и я запросто могла слететь в воду. Озеро было прямо передо мной. Я поглубже натянула шапку, туже обмотала вокруг шеи шарф, застегнула доверху куртку и сощурила глаза, защищая их, насколько возможно, от снежных залпов.

Ничего! Я ничего не видела сквозь этот тяжелый снежный ливень. Ни одной припаркованной машины, никаких следов шин, полозьев или шагов. Только стылое озеро и белые деревья вокруг, будто армия скелетов.

Но я должна была его найти.

Эстебан точно был здесь, я не могла ошибиться.

Пришел ли он сюда сегодня ночью по собственной воле, когда метель на время утихла? Или его похитили?

А если он уже…

На гладкой поверхности озера умирали миллионы снежных хлопьев.

А если он уже утонул?

Нет, это невозможно.

Осторожно, стараясь не поскользнуться, я шла по причалу, вопя так, что могла разбудить всю Галактику:

— Эстеба-а-а-ан!

Ни морщинки на глади воды, она не шелохнулась. Слева едва угадывалась тропинка, что вела вдоль берега, стрелки на табличках указывали один путь: в белизну.

Белое на белом.

— Эстеба-а-а-ан!

Туда я и шагнула. Пришлось хвататься за ветки, тропа была покатая — один неверный шаг, и я угодила бы в ледяную ванну. Над озером расстилалась легкая дымка. Вода в нем, наверное, ненамного теплее воздуха, но туман создавал иллюзию обжигающей, кипящей — гигантский котел, под которым бушует адское пламя.

Разве можно себе представить, чтобы Эстебан туда нырнул? Что он в самом деле верил, будто окажется в затонувшей деревне на дне? Кто-то непременно должен был ему это внушить.

— Эстеба-а-а-ан!

Я слишком долго тянула ноту, хлопья залетели мне в глотку. Откашлявшись, я двинулась дальше, нехотя прокричала на ходу другое имя:

— То-о-о-о-ом!

Никто и на этот раз мне не ответил, даже эхо не отозвалось в насмешку, чтобы я поверила, что жизнь продолжается, что кто-то сюда пришел.

— То-о-о-о-ом! Эстеба-а-а-ан! То-о-о-о-ом!

Шапку уже можно было выжимать, белый шарф обвивал шею ледяной змеей. Я много раз едва не соскользнула с тропинки, ловушки были через каждый метр, я проваливалась в рыхлый снег, но еще шаг — и под ногами лед.

И все же я продвигалась. Моя машина превратилась в крохотное иглу на краю ледяного поля, я была почти напротив нее — значит, наполовину обогнула озеро.

Сколько времени прошло? Четверть часа? Полчаса? Час? Я зубами стянула с правой руки перчатку, вытащила из кармана телефон.

Семь пропущенных звонков, три сообщения. Это все, что я успела разглядеть, пока экран не засыпало снегом. Я смахнула хлопья и прикрыла мобильник согнутой ладонью — жалкая защита.

Савина, ну конечно же, Савина все это время пыталась со мной связаться. Они наверняка вызвали полицию. Они умные, непременно сообразят про Павен.

Пальцы скользили по стеклу, но сенсорный экран в конце концов отозвался.

Ваян тоже пытался со мной связаться. Но не оставил ни голосового, ни текстового сообщения.

Рука замерзла, в лицо бил снег, я убрала телефон и натянула перчатку.

— Эстеба-а-а-ан! То-о-о-о-ом! Эстеба-а-а-ан!..

Я неуверенно побрела дальше, задевая ветви елей, которые сбрасывали горы снега, а когда тропинка сужалась, больно хлестали.

Но я уже притерпелась к боли и холоду. Взгляд был прикован к озеру — единственной части пейзажа, не поглощенной снегом, черной дыре, равнодушной к бушующей стихии. Неподвижная и немая ледяная вода.

В глазах все расплывалось, мне чудились очертания крыш, колокольный звон и детский смех.

— Эстеба-а-а-ан?

Неужели все повторится?

Неужели вода снова сомкнется над его тайной?

Безмолвная убийца, которую ничто не заставит признаться.

Неужели я больше никогда не увижу Эстебана?

Неужели меня снова будет терзать боль?

Неужели через четыре недели опять выловят тело утопленника?

Неужели…

Я почти обогнула озеро. Вот она, моя машина, до нее оставалось несколько сотен метров. Причал. Скамейки. Чурбачки, к которым летом привязывают лодки и катамараны.

Снег повалил еще гуще, хлопья жалили больнее. Но я широко раскрыла глаза — пусть щиплет, пусть жжет, мне все равно.

У одного из понтонов виднелась лодочка. Раньше ее здесь не было. Не могла же я ее не заметить?

Или это обман зрения?

— Эстебан?..

Стиснутое горло пропустило лишь тоненькую ниточку звука.

Поверить в то, что я увидела, было невозможно.

Он был там. В лодке.

Передо мной.

Я узнала его куртку, его шапку.

— Эстеба-а-а-ан!

На этот раз я заорала во все горло — так, что лавина могла сойти.

Эстебан не шелохнулся.

— То-о-ом!

Том меня не слышал.

Будь что будет, я побежала к нему, спотыкаясь и оскальзываясь на каждом шагу.

По снегу, по льду.

Нет, это не повторится.

На этот раз я его нашла. На этот раз я смогу его спасти.

54

Нектер увидел машину Мадди. Даже под снегом он узнал характерные очертания. Здесь ни у кого не было такой шикарной машины, кроме как у Мадди Либери. Он продолжал ехать — вернее, скользить по снегу. Давно ли Мадди здесь? Насколько она его опередила?

Он не притормозил вблизи озера, он и так медленно двигался, просто позволил своей машине ткнуться в задний бампер ее машины. Та выдержала столкновение.

Нектер выдохнул — наконец-то остановился. Но облегчения он не почувствовал, руки свело на руле — не расцепить, и в глазах все еще мельтешили тысячи белых и черных пятнышек, словно он часами всматривался в экран без изображения.

Он двадцать раз едва не скатился в кювет, мотор мог заглохнуть, он мог застрять где-нибудь на подъеме, потерять управление на бесконечных спусках, он столько раз готов был сдаться — но он справился!

Нектер глубоко вдохнул. Негнущиеся руки; он держался ими за руль, как человечек из игрушечного автомобиля.

Что на него нашло, с чего он вдруг решил проявить героизм? Ради прекрасных усталых глаз Савины? Из-за того, что в его жилах еще оставалось несколько капель полицейской крови? Или всего лишь потому, что он не раздумывал, действовал инстинктивно? Нектеру не нравилось, когда его отгоняли в сторону, и просто-напросто хотелось узнать правду.

Правду, за которую приходится очень дорого платить.

Два часа вести машину на скорости меньше десяти километров в час. На велосипеде он и то катил бы быстрее. Вздрагивать на каждой развилке, проклинать свою смелость («Нет, ты останешься, Савина»), спрашивать себя, действительно ли это он, Нектер Патюрен, медленно пробивается сквозь метель, то и дело отвлекаясь, представляя себе, как в тепле заваривает чай, смотрит на падающий снег, разбирает марки — вчерашние, потому что сегодня никакому почтальону не добраться в Мюроль… Он ли это сам с собой разговаривает в жестяной коробке с мечущимися дворниками?

Что на него нашло?

Он не встретил ни одного внедорожника, ни одной снегоуборочной машины, ни одного закаленного горца в полном снаряжении. Только его старенький «Рено» и он сам!

Астер будет рассказывать многим поколениям малышей про своего героического брата. Ему в голову ударило, он один вышел навстречу самой страшной метели за десять лет… и победил! Люди делятся на безумцев и нормальных. Но многие ли хотя бы раз в жизни переступают красную линию безумия?

Пальцы наконец-то разжались, он отпустил руль.

В машине перед ним, похоже, никого не было, но под слоем снега ничего не разглядишь. Нектер протер лобовое стекло ребром ладони. На мгновение у него мелькнула надежда, что Леспинас со своими уже добрался сюда, но нет, никаких следов другого автомобиля.

Он был один. На берегу озера.

И где-то совсем рядом затаилась Мадди Либери.

* * *

Перед тем как выйти в снежную бурю, Нектер, помедлив, вытащил из бардачка новенький пистолет в кобуре. За пятнадцать лет службы в полиции он ни разу им не воспользовался. Это было одно из немногих воспоминаний о том периоде его жизни — пистолет, который он оставил себе без разрешения, вместе с набором для снятия отпечатков пальцев и с металлической бляхой полицейского. Предчувствие? Мог ли он предположить, что вытащит пистолет из кобуры, когда будет мирным секретарем мэрии?

Он открыл дверь машины. Снег разом осыпался с крыши его «Рено». Дождавшись, пока уляжется белое облако, Нектер впечатал в снег свои надежные ботинки с шипами. Отличные, фирменные, Астер подарила на день рождения четыре года назад. До этого дня он не доставал их из коробки — как и пистолет из кобуры, который только что сунул в карман.

Натянув на голову капюшон, он двинулся вперед по причалу, уверенно, как хищник со стальными когтями. Глаза за время этой одиссеи приучились высматривать мельчайшую деталь между хлопьями. Наверное, мозг смастерил датчик для перехвата зашифрованного канала. Он покрутил головой вправо-влево, от одного берега до другого, но не увидел ничего, никаких признаков жизни, даже вороны или еще какой-нибудь птицы, — только пустое озеро, окруженное тысячами призрачных деревьев.

И все же Нектер знал, что она здесь.

Он ощущал себя траппером, преследующим последнего белого медведя. Что с тобой, Патюрен? Он потрогал нагретую рукоять пистолета, чтобы придать себе уверенности, и еще пристальнее вгляделся в поверхность озера.

Правда ли, что на дне таится затонувшая деревня? Эта легенда, которую любила рассказывать Астер, этот макет, который Том втайне построил… И вдруг он разглядел легкую рябь на поверхности воды, едва заметную волну. И ее не ветер гнал, это был правильный круг, который понемногу расширялся, разбивался о берег и тут же сменялся другим, таким же безупречным.

Круги на воде!

Не те круги, какие оставляет брошенный чьей-то рукой камешек, нет, медленные и ровные, какие зарождаются вдали от берега. Такие круги расходятся от лодки.

Не может быть!

Нектер пытался убедить себя, что в такую непроглядную метель никто не решится сесть на весла.

Он выругался, и звук его голоса затерялся в крахмальном пейзаже. Развернулся на своих шипах и, широко шагая, вернулся к машине. Снова открыл бардачок и достал бинокль — это была та самая модель, которую Астер продавала туристам. Нектер мысленно похвалил себя за организованность: пусть машина у него старая, ржавая и помятая, зато все в ней аккуратно разложено по местам.

У кромки воды поднес к глазам бинокль. Чертыхаясь, крутил колесико, каждые десять секунд тщательно протирая стекла, не в силах понять, в глазах у него туман или виной всему тающий снег. Метр за метром Патюрен обшаривал темную гладь озера. Он почти не удивился бы, увидев над водой шею Несси, лох-несского чудовища. И уже начал отчаиваться, когда внезапно заметил новую правильную, круглую волну. Заново настроил бинокль и стал высматривать, чем она вызвана.

Есть!

По озеру скользила лодка, ее безмолвное присутствие выдавали лишь круги, расходящиеся от весел.

Он подкрутил колесико, приближая картинку, делая ее отчетливее…

Провалиться мне на этом месте!

Никаких сомнений. Он узнал оранжевую куртку Тома. А рядом — фиолетовую лыжную куртку, сиреневую шапочку и белый шарф Мадди Либери.

Стальные шипы у него на ногах, казалось, намертво впились в доски причала.

Что эта ненормальная делает с мальчиком посреди озера? А Леспинас с его жандармами все не едет! Что делать? Выстрелить в воздух? И что? Что потом?

Он продолжал наблюдать. Лодка отдалялась. Вскоре он потеряет ее из виду.

Выбора нет, он должен следовать за ней.

Обогнуть озеро по тропинке.

* * *

Нектер остановился, пытаясь отдышаться. Никогда в жизни он не передвигался так быстро, и каждый шаг давался с невероятным трудом: воткнуть шипы как можно глубже, прочно встать, попытаться поднять ногу — с таким же усилием, с каким выдергивают гвоздь, — и повторить все сначала.

И все же он продвигался вперед, даже быстрее, чем рассчитывал. На груди болтался бинокль, в кармане лежал пистолет.

Что Мадди Либери собирается сделать с мальчиком? Зачем она гребет к другому берегу? Почему не пошла по тропинке?

Он постоял, прислонившись к дереву, навалившись на ствол всем своим весом. Сердце выпрыгивало из груди, он переоценил свои силы — пытался слишком быстро пройти эту сотню метров, ту часть тропинки, где она отходит от берега, вьется среди деревьев и потом снова спускается к озеру. Ничего не поделаешь, нет времени ждать, пока сердце уймется. Подняв бинокль, он поискал глазами лодку или хотя бы круги на воде.

Но никаких следов лодки уже не разглядел. Поверхность озера была гладкой и пустой, словно затянутой пленкой льда.

Нектер выругался. Озеро не замерзло! Он должен был к ним приблизиться, а они не могли развернуться.

Куда они подевались?

Успели пристать?

Ну конечно, раз их больше нет на озере.

Нектер еще чуть ближе подошел к берегу, не понимая, где заканчивается тропа и начинается вода. Шипы с пронзительным скрипом царапнули по камню. Дальше не заходить! Не поддаваться панике, наблюдать, анализировать.

Он напряженно всматривался в берега, в кромку нетронутого снега на тропинке. Если лодка пристала…

И он ее увидел!

На отмели, в крохотной заснеженной бухте.

Лодка была пуста.

Первое, что пришло ему в голову, — случилось худшее, они утонули, они прыгнули в воду, отправились на поиски призрачной деревни на дне, а брошенная лодка тихо плыла сама по себе.

В окулярах бинокля он увидел весла, уложенные на борт, веревку, привязанную к железному кольцу на носу лодки. Веревка тянулась к ветке ближайшего дерева на берегу.

Нектер сплясал бы, если бы не шипы на его трекинговых башмаках.

Нет, они не утонули! Просто пристали к берегу. И дальше пошли пешком.

В путь, он их нагонит! Даже такой увалень, как он, способен идти быстрее десятилетнего ребенка. Даже если ботинки весят тонну, даже если ляжки каменеют и колени скрипят.

Он похлопал в ладоши, потом по ногам, чтобы взбодриться. И зашагал дальше, пытаясь на ходу привести в порядок мысли.

Что задумала Мадди Либери? Это озеро — в глубоком кратере, его можно только обойти по берегу или переплыть на лодке. Им надо попасть на причал, где стоит машина, а значит, они непременно пройдут мимо него, иначе им придется обойти вокруг всего озера… Зачем? Что за безумная прогулка?

Нектер снова прибавил шаг — во всяком случае, так ему казалось, поскольку он замечал, что движется медленно, только когда другие его опережали. Может, на самом деле он отставал от Мадди и Тома? Способен ли он идти быстрее?

Он почти дошел до бухты и остановился, совсем выбившись из сил. Мышцы свело, в боку кололо. Сможет ли он идти дальше? Без остановки, без отдыха? У него нет с собой ни еды, ни питья. Снег таял, стекал по лицу, одна струйка, несмотря на застегнутый капюшон, пробралась к шее. Нектер готов был взвыть от ярости, когда вдруг заметил свет на подступах к озеру, за причалом, за «Мито» Мадди и за своим «Рено». Машина! В тумане вспыхивали синие проблески. Мигалка!

Нет, две мигалки! За первой машиной жандармерии следовала вторая. Савина сумела уговорить Леспинаса выехать в эту собачью погоду. Все выходы перекрыты!

Что бы ни задумала Мадди, теперь ей не уйти.

Он сжал в руке пистолет.

Хорошо поработал, Боколом, просто отлично.

* * *

Наконец Нектер добрался до бухты и пошел по еле различимой под снегом тропинке. Появление жандармов помогло ему добыть энергию из запасов, о которых он до тех пор не догадывался. И ему хватило воздуха, чтобы несколько раз длинно выдохнуть с облегчением.

Уф, лодка все еще была перед ним, лежала на белом ложе, тянувшемся до самого озера. Веревка по-прежнему привязана к ближайшему дереву. Он различал на снегу две цепочки следов, взрослых и детских. Нектер дышал все свободнее. У него в голове уже брезжило чудовищное предположение… но нет, невозможно даже представить, что Мадди Либери вытолкнет Тома из лодки, причалит одна и попытается сбежать.

Ну конечно — из лодки выпрыгнули двое, вот их свежие следы на маленьком белом пляже, они дошагали до тропинки и прошли по ней несколько метров.

Всего несколько метров?

Ошеломленный Нектер смотрел на резко оборвавшиеся цепочки следов.

Справа было только озеро, слева — крутая скала, прямо перед ним — нетронутая тропинка, на нее, если судить по наросшему слою снега, по меньшей мере час никто не ступал.

Бред какой-то! Не могли же они взлететь!

Но с реальностью не поспоришь. Повернуть назад они не могли, он бы с ними повстречался, и не могли уйти дальше, следы бы их выдали. Оставался только один выход… Озеро? Зачем в него нырять? Потому что прибыли жандармы? Какой невероятной волей надо обладать, чтобы погрузиться в ледяную воду?

Нектер ничего уже не понимал, он снова перестал поспевать за событиями. Все кружилось, вихрилось, как эти порхающие снежные хлопья, и даже стальных шипов теперь было недостаточно, чтобы удерживать равновесие. Опасаясь упасть, он уперся рукой в ближайший камень, в стену из базальтовых столбов, которая отвесно уходила в озеро, оставляя для гуляющих не больше метра между скалой и берегом.

Ой!

Под ладонью была не гладкая поверхность вулканического камня, а странная впадина, твердая и зернистая. Он смахнул снег и едва не вскрикнул от неожиданности.

Камень был красным. Ярко-красным. А меньше чем в метре над ним — другой, желтый. Чуть ниже, над своей правой ногой, он увидел третий, бирюзовый.

Лишь через несколько секунд до него дошло, что так помечены выступы и углубления, за которые цепляются скалолазы.

Подняв глаза, Нектер разглядел еще десяток таких отметок. И пока он тупо их пересчитывал, его мозг работал. Ну конечно, он у подножия стены. Озеро Павен славится катанием по нему на лодках, неповторимым цветом воды, глубиной, затонувшей в нем деревней и центром скалолазания. Кажется, это была стена для начинающих, знакомая всем местным школьникам.

Летом здесь не протолкнуться.

Но зимой? В этом белом аду? Вместе с десятилетним мальчиком?

Мадди Либери рассчитывала от них ускользнуть, забравшись на эту стену?

* * *

Нектер посмотрел наверх. Снег хлестал по лицу, но он терпел, пытаясь различить над собой хоть какую-то фигуру, хоть какую-то тень. Нет, он слишком близко к стене, и они сильно его опередили. Как Мадди Либери сумела уговорить Тома? Мальчик полез добровольно, не могла же она его туда затащить.

Что делать? Карабкаться следом, цепляясь голыми руками? Без снаряжения, да и голова у него всегда кружится, стоит ему встать на табуретку… Единственный выход — предупредить Леспинаса, и тот перехватит их наверху. Да, наверху, но где именно? Как понять?

И тогда ему пришла в голову очевидная мысль: чтобы их увидеть, надо отступить подальше. А чтобы отступить подальше…

Шипы скребли по льду. На этот раз он бежал к лодке. Резко дернул за веревку. Ветка обломилась. Он кинул ее в лодку вместе с веревкой, шагнул на самый край берега, чтобы оттолкнуть лодку. Одной ногой он стоял на снегу, другой — в ледяной воде. Холод пробрал до колен. И все же он запрыгнул в лодку, схватился за весла и стал грести. Ноги застыли, руки горели, взгляд был прикован к скале.

Чем дальше он отплывал, тем больше открывалась стенка. Он различил расчищенную площадку наверху, деревья там были вырублены.

Забрались ли они туда? Слипающимися от инея глазами он высматривал их тела, прижавшиеся к каменной стене. С озера скала казалась не такой крутой, и на ее поверхности было множество выемок, позволяющих взобраться… Но беглецов он не видел.

Куда они подевались?

Нектер положил весла и предоставил лодке плыть самой.

Надо как можно быстрее связаться с Леспинасом! Ярко-синие огоньки по-прежнему вспыхивали над причалом, но слишком далеко, жандармов не разглядеть.

Он вытащил телефон, убедился, что сигнал есть, снова посмотрел на стенку — и увидел их.

Они добрались до самого верха, до нависавшей над озером площадки. Фиолетовую куртку Мадди и оранжевую Тома ни с чем не спутаешь.

Что делать? Надо быстро выбирать между телефоном и биноклем, между их безопасностью и собственным любопытством…

Выбирать ему не пришлось.

Ему показалось, что сквозь плотную завесу снега он разглядел, как Мадди Либери опустила руку, помогая Тому взобраться на площадку. Потом показалось, что он услышал ее крик. Потом стало тихо.

Не веря своим глазам, он смотрел, как Том пошатнулся и стал падать, падать, как падает отколовшийся от стенки камень, — и упал в озеро в сотне метров от лодки.

С каждым новым кругом на воде лодка покачивалась.

Нектер бросил бинокль и телефон, он греб, задыхаясь, из последних сил, вывихивая плечи, он колотил воду лопастями весел, наказывая ее, внушая ей: не забирай этого мальчика… Но когда он добрался до эпицентра колец, всего через несколько секунд после того, как Том ушел под воду, поверхность воды уже сомкнулась. Вновь перед ним была чистая, гладкая чернота. А под ней Том все еще погружался в глубину — на тридцать метров, на шестьдесят, на сто, он так и будет погружаться, пока не окажется в ином мире…

IX

Арест

Пещеры Жонаса

55

Я открыла глаза.

Первое, что я увидела, были слова на баскском.

Если бы я подрезала ему крылья,

Он был бы моим

И не улетел бы.

Листок с этими строчками был приколот кнопками к противоположной стене.

А я любила птицу.

Слова кружились в голове, словно детская считалка.

А я любила птицу…

А я любила птицу…

Казалось, я слышу детский смех, и крики, и грохот волн, и жужжание пчелы.

— Доктор Либери, вы очнулись?

Голос шел откуда-то с изнанки сна. Я хотела повернуть голову, но все закачалось, кривая стена сменилась грязным потолком, двери улеглись горизонтально, и наконец — крупным планом — я увидела свои ноги. Я чувствовала себя внутри фильма, который снимали на мобильник и забыли выключить камеру.

— Доктор Либери?

Голос шел сверху и сбоку. Я скосила глаза и на этот раз увидела их.

Трех полицейских.

Я узнала лейтенанта Леспинаса, бородача со взглядом доброжелательного монаха, эту девицу Лушадьер, которая, напротив, не смела на меня взглянуть, и здоровяка под два метра ростом по фамилии Саломон, ему бы скорее пристало быть горным проводником где-нибудь в Гималаях, даже непонятно, почему он решил затеряться среди овернских вулканов.

— Где… Где я?

Камера, встроенная в мой зрачок, перестала дергаться. Дурацкий вопрос, я же узнала захламленный камин, рваные занавески, ворох неглаженого белья и мух, кружащих над обеденным столом… Я была на ферме Амандины.

— Вы спали, — объяснил Леспинас. — Мы ждем уже больше двух часов.

Чего они ждут? Я попыталась собраться с мыслями. Но в голове был только снег, много снега.

— Доктор Либери, объясните нам, что произошло.

Что произошло? Рассудок тормозил. Все, на что я была способна, — мысленно повторять слова Леспинаса. Пора включаться. Я пошевелила руками, ногами. Поняла, что лежу на диване, завернутая в одеяло. Три жандарма сидели на стульях напротив меня. Три стула, одна кушетка — Леспинас пытался провести нечто среднее между допросом и сеансом психоанализа.

— Я… Я ничего не помню.

Леспинас вздохнул. Похоже, он огорчился.

— Я надеялся, с вами легче будет договориться.

Полицейский встал, подошел к окну. Я воспользовалась этим, чтобы получше разглядеть комнату. На вешалке у входа висели куртка Савины и серый пуховик Нектера. И эти двое здесь, дожидаются, пока закончится допрос?

Леспинас отдернул свисавшую длинными лохмотьями занавеску, но светлее в комнате не стало, а за окном ничего было не разглядеть. Ферма превратилась в беспорядочное нагромождение сугробов. Снег засыпал двор и стер все очертания, невозможно было отличить квадроцикл от поленницы. Дома деревушки Фруадефон на заднем плане скрылись за снежной завесой.

— Метель не утихнет еще часа два, — сказал Леспинас. — Так что в ближайшее время никому нельзя выходить из дома. Потому, как понимаете, сложно было бы вызвать вашего адвоката или прервать ваше задержание и выпустить вас отсюда.

Что я здесь делаю?

Картинки ко мне вернулись, стали более отчетливыми, недвусмысленными, высвободились из оболочки полуреальности. Я увидела свою машину, припаркованную на причале у озера Павен. Я его обогнула. Последний отчетливый кадр — Эстебан в лодке, прямо передо мной. Я бегу к нему… А потом все обрывается… И вот я почему-то здесь.

Леспинас вернулся к своему стулу, и я не стала ждать, пока он усядется.

— Где Эстебан?

Он был в лодке! Что случилось потом?

Веки капрала Лушадьер затрепетали быстрее осиных крыльев, Леспинас взглянул на Саломона, словно не зная, что мне ответить.

Я повторила, стараясь не закричать:

— Где Эстебан? Что я здесь делаю?

Лейтенант Леспинас опустился на прежнее место. Снова поискал поддержки в глазах коллег, не нашел, глубоко вздохнул и заговорил:

— Вас нашли над озером Павен, на верхней площадке, там, куда забираются скалолазы. Без сознания. Мы предполагаем, что после несчастного случая вы лишились чувств и, потеряв равновесие, упали и ударились головой о камень. У вас рана над глазом.

Я потрогала лоб, висок, нащупала полоску пластыря, которая удерживала большой компресс. Повязку наложили кое-как, на скорую руку. Несчастный случай? Какой несчастный случай?

— За перевязку благодарите Саломона, — продолжал Леспинас. — Это он оказал вам первую помощь. Было ясно, что в такую погоду нам придется разбираться самим, полиция из Клермона не приедет. И я решил, что лучше собрать всех вместе здесь. Всех свидетелей. И все улики. Попытаемся как-нибудь все соединить: опросы, допросы и очные ставки.

Я его не слушала.

Несчастный случай? Над озером Павен? Я помнила, как бежала по берегу озера к причалу. К лодке. В лодке меня ждал…

Я повторила, стараясь отогнать страшное предчувствие:

— Где Эстебан?

Рана на голове, которую я поначалу даже не заметила, теперь причиняла мне ужасную боль. Леспинас смотрел на меня жалостливо, как смотрят санитары на свихнувшихся пациентов.

— Мадам Либери, ваш сын умер десять лет назад, — ответил он со вздохом. — В Сен-Жан-де-Люз. Он утонул.

Тупица! Я знала, что полицейские ничего не поймут! Знала, что буду биться в стену. Они и слышать не хотят о том, что не соответствует их восприятию реальности. Я тоже глубоко вздохнула и постаралась, как и Леспинас, не повышать голос:

— Хорошо, как вам будет угодно. Тогда я спрошу по-другому. Где Том?

Леспинас, не моргая, не уклоняясь, смотрел мне в глаза.

— Том утонул, мадам Либери. Два часа назад. Его тело лежит на глубине сотни метров. Покоится с миром — во всяком случае, я на это надеюсь.

Я в ужасе смотрела на него, стиснув руки, сжавшись всем телом, и он продолжил:

— Том умер, мадам Либери. Вы его похитили. Вы сбежали с ним. И своим безрассудством его убили!

56

— Омлет все будут?

Никто не отозвался. Есть никому не хотелось. Никто и не вспомнил про еду, хотя был уже час пополудни, а им предстояло еще долго оставаться взаперти на ферме.

— Я начинаю готовить, — прибавил Нектер. — Кто захочет, тот поест.

Он расхаживал между газовой плиткой и включенной духовкой, надеясь, должно быть, высушить на себе промокшую одежду. Ботинки со стальными шипами он скинул у входной двери.

— Ну что, давайте определимся, — сказал Леспинас. — Женнифер, глаз не своди с Мадди Либери, хотя вряд ли ей захочется бежать.

Савине Ларош и Фабрису Саломону лейтенант предложил сесть к кухонному столу, у него уже голова шла кругом от того, что они топтались рядом, как голуби перед булочной.

— Фаб, ты заглядывал к Амандине?

— Ага, — ответил Саломон. — Все в порядке, состояние стабильное, она спит. Думаю, ей ввели оксикодон. Если бы это был полный шприц, она бы уже умерла. Но если всего несколько миллиграммов, то оправится. В такую погоду вызывать «скорую помощь» и пытаться не стоит, Амандине лучше оставаться здесь, в тепле. И потом… — Саломон чуть заметно улыбнулся, — у нас снова есть врач.

— Отлично, — отозвался Леспинас. — И врач, должно быть, знает точную дозу опиоида в крови Амандины Фонтен, ведь, скорее всего, она его ей и ввела.

Недолгую паузу нарушил стук разбитой скорлупы. Леспинас устало посмотрел на Нектера, занятого приготовлением омлета.

— Предлагаю каждому поделиться всем, что ему известно. Будем сотрудничать, хватит действовать поодиночке. Нектер, ты не против?

Секретарь мэрии молча согласился, не отрывая взгляда от сковородки.

— Вот и хорошо, — сказал Леспинас. — С твоим параллельным расследованием потом все уладим. Я уговорю Лазарбаля спустить дело на тормозах, хотя сейчас этот баск готов тебя придушить. А ты мне пока объяснишь, каким образом ты оказался в лодке посреди озера Павен. Но прежде всего нам надо попытаться найти какое-то связное объяснение тому, что произошло.

Савина Ларош одобрительно кивнула. Леспинас хороший полицейский, он умеет расставлять приоритеты. Он успел наскоро их опросить, а теперь надо свести показания воедино и составить как можно более полный рассказ.

— Я буду говорить, а вы меня останавливайте, когда понадобится, — продолжил Леспинас. — Итак, все началось десять лет назад, когда Мадди Либери потеряла сына. Он утонул в Атлантическом океане. Возможно, это было самоубийство, но скорее все же несчастный случай из-за того, что он испугался пчелы. Мадди Либери винит себя, она так и не оправилась от потери и поверила, что ее Эстебан возродился в теле другого мальчика, похожего на него, — Тома Фонтена. Она даже переехала в Мюроль, чтобы быть к нему поближе. Дальше мы вступаем в область предположений. Возможно, ее навязчивые мысли переросли в безумие, и она манипулировала всеми, включая Тома, забивала ему голову бредом о реинкарнации.

Савина подняла руку:

— Возражение!

Леспинас прервал свою речь, подобно судье, уступающему слово адвокату защиты.

— Манипулировать всеми — почему бы и нет. Но как она могла вступить в контакт с Томом Фонтеном? Она виделась с ним всего два или три раза, и почти все время в присутствии свидетелей. Не спорю, она его выслеживала, она была на нем помешана, я первая это заметила, но как и где она могла, как вы говорите, забивать ему голову?

На плитке зашипела сковородка. По запаху было понятно, что Нектер высыпал на нее остатки грибов и лука из запасов Амандины.

— Возможностей, Савина, хватает. Знаете, сколько психов гуляет по интернету и какими мерзостями они забивают детские головы? А у доктора Либери зависимость, она выкладывает свою жизнь в социальные сети — вернее, ту часть жизни, которую хочет выставить напоказ… Можно предположить, что Либери давно все это задумала, несколько месяцев, если не лет, назад, иначе как объяснить макет затонувшей деревни под кроватью у Тома? Она подстраивала совпадения, делала все, чтобы Том был похож на ее сына. Одинаковые увлечения, одинаковые фобии. Она дошла до того, что стала убивать людей, с которыми Том поделился секретом, — Мартена Сенфуэна, Жонаса Лемуана. Всех, кто мог расстроить ее план. И отметим, что у нее нет алиби ни в одном из двух убийств. Кто, как не врач, может прописать дигиталин или ввести его в безвредное лекарство? За час до убийства Жонаса Лемуана машину доктора Либери видели у причала на озере Павен. Может, она уже тогда отправилась на разведку?

Нектер, стоявший со сковородкой в руке, присвистнул от восхищения, услышав это.

— Мы проверили, чем она занималась, — уточнил Леспинас. — Незадолго до убийства у нее случилась стычка с Жонасом Лемуаном.

Леспинас сделал короткую паузу. У него хватило такта не напоминать Нектеру о его любительском расследовании.

— Все привязано к тому дню, когда Тому должно было исполниться десять лет. Сегодняшний день — болевая точка в ее помешательстве. Мадди Либери нейтрализовала Амандину, введя ей опиоид, — врачи еще расскажут нам, намеревалась ли Мадди убить ее и будущего ребенка, — потом похитила Тома, которого она в умопомрачении называет теперь Эстебаном.

На этот раз руку поднял Фабрис Саломон:

— Уточнение!

— Что, Фаб?

— Куда она собиралась бежать с этим мальчиком? Что было в ее планах после похищения? И зачем вся эта инсценировка и после, и перед тем?

Леспинас откинулся на спинку стула. С удовольствием принюхался к запаху жарящихся грибов с травами. Повар из этого придурка Патюрена куда лучше, чем полицейский. У него, Леспинаса, на руках три убийства, один из убитых — ребенок, но от Нектеровой стряпни поневоле разыграется аппетит.

— Откуда мне знать? — В голосе лейтенанта впервые послышались нотки раздражения. — Психолог, возможно, сказал бы, что она старалась изменить прошлое, вернуться в то время, когда ее сын еще не утонул, спасти его, пока ему не исполнилось десять лет. А для этого ей требовалось, чтобы все происходило почти в точности так же.

— Возражение, — снова заговорила Савина, даже не подняв руку. — По вашей теории Мадди Либери давно задумала свой план и терпеливо подготавливала похищение. Но ведь она все время предупреждала нас с Нектером и больше всего боялась, что Тома сегодня похитят.

Леспинас снова втянул ноздрями упоительный запах омлета.

— Что ж, или она настоящий демон и хладнокровно воспользовалась вашей наивностью (услышав про наивность, Савина поморщилась — ну спасибо.)… или в самом деле ненормальная и не помнит, что делала. Этот синдром часто встречается в детективных романах и фильмах: расстройство личности, шизофрения, одна половина мозга не знает, что делает другая, «это была не я, а кто-то еще».

Нектер на мгновение поднял глаза от сковородки:

— А все это безумие сегодня утром? Катание в лодке по озеру, скалолазание…

Леспинас заговорил увереннее — похоже, и он задавал себе эти вопросы:

— Должно быть, Мадди Либери хотела, чтобы все выглядело так, будто Том утонул в Павене. Она гребла на середину озера, чтобы оставить там его шапку, шарф или рукавицу. Знала, что в Павене тело найти почти невозможно, Тома посчитают утонувшим, а она заберет его и сможет вырастить под другим именем.

— Звучит убедительно, — снова восхищенно присвистнул Нектер и посолил омлет. — Она считает, что десять лет назад у нее украли сына. И возвращает себе украденное.

— Но все пошло не так, как предполагалось, — сказал Леспинас, более чувствительный к кулинарным талантам Нектера, чем к его комплиментам. — Ты приехал к озеру и увидел ее. А потом появились мы и отрезали ей все пути к отступлению. Мы были слишком далеко, чтобы ее разглядеть, но она не могла не заметить наши мигалки. На задуманную инсценировку времени уже не было. Оставался единственный выход: бежать с Томом, для нее — Эстебаном, наверх по скалолазной стене. Совершенное безумие в такую погоду! А дальше ты все знаешь. Том поскользнулся, упал в озеро и утонул. Как и ее сын десять лет назад. Она хотела его спасти — и она же его убила!

Леспинас сделал паузу, словно ждал, что его блестящее рассуждение встретят громом аплодисментов. В конце концов, этот Боколом-дуболом не зря суетится со своим омлетом. Есть риск, что расследование затянется, ведь добиться признаний будет непросто, он один против двух Мадди Либери — врача с безупречной репутацией и не отвечающей за свои действия психопатки… Не говоря уже о том, что он вернулся с озера промокший и измученный.

На него вдруг навалилась усталость. Савина Ларош снова подняла руку:

— Ты не слишком увлекся? — Социальная работница не стала дожидаться, пока он даст ей слово. — Уговорить Тома куда-то пойти с ней среди ночи, потом сесть в лодку в такую метель, а в довершение всего — еще и влезть на скалу высотой двадцать метров…

Нектер убавил газ под сковородкой и немного полюбовался своим шедевром.

— Послушай, Савина, ты ведь видела затонувшую деревню, которую Том построил у себя под кроватью? — спросил он. — Тот же бред, что ее сын рассказывал своему психотерапевту. Да этот макет — уже доказательство, что она совсем задурила ребенку голову.

Савина испепелила Нектера взглядом: не хватало еще, чтобы секретарь мэрии ее поучал. Ты бы, Боколом, помалкивал со своей паршивой интуицией…

— Мы все проверим, — успокоил их Леспинас. — Компьютеры, мобильные телефоны, почту. Поговорим со школьным учителем Тома, с воспитателями и аниматорами из центра досуга, с тренером по плаванию из бассейна. Обещаю вам, Савина, мы найдем…

— Простите, но я по-прежнему в это не верю, — стояла на своем Савина. — Я говорила с Мадди Либери, мы с ней вместе ужинали. И я хорошо знала Тома, это мечтательный и немного легкомысленный ребенок, но умный и смелый. Не из тех, кем можно манипулировать. Невозможно даже представить себе…

Леспинас, на этот раз не скрывая раздражения, ее перебил:

— Думаете, родители других детей могли себе такое представить? В каком мире вы живете? В Сирии или Афганистане десятилетних мальчишек убеждают, что их долг — взорваться, надев на себя пояс со взрывчаткой, или убить братьев и родителей. Не мне вам рассказывать, Савина, что детский мозг — это пластилин.

— А у Мадди Либери в голове хаос, — вмешался Нектер. — И если Боколому будет позволено дать вам еще один совет, помимо того, что к омлету как нельзя лучше подойдет сен-пурсен, то я бы вам порекомендовал позвонить ее психотерапевту.

— И у вас есть его номер?! — взорвался Леспинас.

Нектер Патюрен не стал утруждать себя ответом. Он просто вытащил из кармана телефон и тюкнул по номеру, по которому уже раз десять пытался дозвониться.

— Работа в команде, — прокомментировал он, слушая гудки. — Доктор Ваян Балик Кунинг, центр клинической психопатологии при университете в Гавре.

Последний гудок — и больше ничего. Даже автоответчик не включился. Почему психотерапевт так и не отозвался, хотя Нектер оставил ему кучу сообщений?

Капрал Лушадьер пришла на запах омлета.

— Фаб, твоя очередь дежурить.

Саломон нехотя поднялся, Леспинас пошел доставать тарелки, и тут у Нектера зазвонил телефон, который он так и держал в руках. Неужели доктор Ваян Балик Кунинг? Все затаили дыхание, Нектер сразу включил громкую связь.

— Алло, Ники? Ники? Это Астер, твоя сестренка. Ты там все еще болтаешь со святой инквизицией? Сжигателями ведьм?

— М-м… Да… Они… они слушают нас.

— Тем лучше! Значит, вы все там собрались, три мушкетера, Саломон, Леспинас и Лушадьер? Всем хорошо слышно? Я еще раз обдумала вашу историю с ножом из «Галипота», тем самым, который воткнули в живот этого несчастного Жонаса. Я прокрутила в голове весь тот день. У меня все же не сотни покупателей, и я вижу только одного, кто мог его у меня стащить. Он вел себя несколько странно, попросил найти в подсобке кучу редких камней, гипсы и аметисты, а в конце концов купил какую-то ерунду.

— И ты знаешь, как его зовут?

— Фамилию не знаю, а имя — да. Я видела его на кладбище, рука об руку с Мадди Либери, и ты мне про него рассказывал. Габриэль.

Леспинас со звоном поставил на стол стопку тарелок. Потом грохнул по столу кулаком, и они снова зазвенели.

— Что еще за Габриэль такой?

Савина и Нектер оторопели. Неужели Леспинас и его люди не знали, что Мадди живет не одна? С другой стороны, до этого утра личная жизнь доктора Либери их нисколько не интересовала.

Не дождавшись ответа, Леспинас двинулся к Нектеру:

— И где же он, этот самый Габриэль?

— Сейчас наверняка у себя дома, — ответила Савина. — То есть дома у них с Мадди, в «Шодфурской мельнице».

— В такую погоду, — счел необходимым прибавить Нектер, — вряд ли он пошел по грибы.

И словно в ответ на его слова, кухню тотчас заполнил запах омлета с грибами. Запах подгоревшего омлета. А следом повалил густой дым. Нектер бросился к сковородке, за которой он всего на минутку перестал приглядывать. Лушадьер закашлялась, Саломон поморщился, а Леспинас даже внимания не обратил. Отмахнувшись от черного дыма, он уставился на плотный белый туман за окном. Метель бушевала сильнее прежнего.

— Саломон, — он повернулся к своему помощнику, — ты ведь поднимался на Аннапурну и Аконкагуа?

Тот кивнул.

— От Фруадефона до «Шодфурской мельницы» и трех километров нет. А если пешком через лес, и того меньше. Сходи-ка туда, навести этого Габриэля!

57

Габриэль услышал шум и, сжав нож в кулаке, двинулся к выходу из пещеры.

Отсюда просматривалась вся долина Куз-Шамбон, хотя сейчас завеса из снега мешала обзору. Габриэль подумал, что погода, возможно, ему на руку. В этой полярной декорации все замерло — ни туристов, ни машин. Он бы заметил любой след, малейшее проявление жизни.

Выбраться из укрытия его заставил непонятный треск, явно произведенный живым существом. Габриэль замер, вслушиваясь в тишину. Может, какой-нибудь зверек, сбитый с толку путаницей с временами года, не вовремя вышел из спячки? Лиса? Белка? Полевка? Или это… слишком любопытный человек?

Габриэль еще некоторое время продолжал всматриваться и вслушиваться, но ничего не заметил. Ну и ладно. Он снова забрался в пещеру. В ней было сухо и тепло, ветер туда не задувал.

Конечно же, Габриэль, как и все в окрестностях Мюроля, слышал о пещерах Жонаса.

Жонас… Еще одно совпадение. Если только имя отцу Тома дали не в честь странных вулканических пещер в возвышавшейся над долиной скале из красного туфа. Габриэль читал, что эти пещеры, вырубленные троглодитами больше двух тысяч лет назад, образовали доисторический жилой дом: пятьсот метров в длину, сто в высоту, пять этажей, семьдесят комнат. Лабиринт, в котором могли жить около тысячи человек.

Он успел заблудиться там, но выручили таблички с указателями. На зиму здесь все закрывали, и вероятность того, что в пещеры забредет какой-нибудь турист, была невелика.

Согнувшись, Габриэль пробирался по узкому проходу, пока не дошел до одной из самых далеких пещер. Пекарня. Здесь он хранил свои вещи.

Тесное помещение встретило его приятным теплом и чудесным запахом. Он оставил печься на углях в очаге несколько каштанов. Очаг, выдолбленный в туфе, согревал так же исправно, как и две тысячи лет назад. Достаточно поджечь несколько веток из припасенного здесь хвороста, закрыть тяжелую деревянную дверь, чтобы можно было согреться, высушить одежду и… ждать.

Дым не выдаст, подумал он, день сегодня пасмурный. Но все же с ножом он не расставался. Расслабляться нельзя. До сих пор ему все удавалось, никто его не видел, никому бы в голову не пришло, что он здесь. Вот так и дальше надо действовать — спокойно, вдумчиво. Очистить несколько горячих каштанов, запить водой, а потом неспешно, стараясь не шуметь, обойти свои владения.

Он уже успел осмотреть часовню, большой зал, пекарню и десяток спален, но пока в этой головоломке недоставало одной детали, главной…

Снаружи снова что-то затрещало.

На этот раз Габриэль отчетливо услышал. Неужели опять придется пробираться к выходу? Наверняка это птица села на замерзшую ветку или грызун почуял запах каштанов и потянулся к теплу. Лучше загасить огонь и углубиться в коридоры в скале, исследовать новые комнаты.

Сколько у него времени? Заметили ли жандармы его отсутствие? С кем они уже поговорили? Что сказала им Мадди? А доктор Кунинг? Что выболтала ведьма Астер? Выдала его?

Он должен остерегаться еще больше, чем всегда.

Если кто-нибудь приблизится — заяц, собака, человек, — нужно быть готовым нанести удар.

Он не стал дожидаться, когда испекутся каштаны, позволил огню угаснуть — не стоило рисковать.

И все так же пригнувшись, выставив перед собой нож, двинулся ко входу в один из коридоров.

Он должен быть готов нанести смертельный удар.

Убить, когда найдет ту последнюю комнату, где еще не побывал.

Комнату с побеленными известкой стенами.

Мертвецкую.

58

— Вспоминайте, мадам Либери, вспоминайте.

Леспинас в пятнадцатый раз задавал все те же вопросы. Я по-прежнему лежала на диване, он сидел напротив. Чего он добивается? Чтобы я раскололась? Заткнула дыры в своих воспоминаниях историей, которую ему хочется услышать?

— Я хочу помочь вам, мадам Либери. Бывает, что правда не одна, иногда их несколько.

Он что, рассчитывает поймать меня на эту приманку?

«Иногда их несколько…»

Во мне живут несколько личностей, ты на это намекаешь, лейтенант? Я шизофреничка и отказываюсь это признать? Доктор Либери и мисс Истери?

Нет! Я не поверю в их теорию. Я не сумасшедшая, это они хотят довести меня до помешательства, я должна стоять на своем.

Я не сумасшедшая, меня хотят довести до помешательства.

— Хорошо, давайте начнем все сначала, — терпеливо предложил Леспинас.

Топот наверху помешал ему продолжить. Еще через мгновение кто-то сбежал по лестнице.

— Эрве, Эрве! — Голос капрала Лушадьер. — Эрве, Амандине плохо.

Не дожидаясь разрешения лейтенанта, я вскочила с дивана и кинулась к двери. Лейтенант меня не удерживал. Мы поднялись наверх, впереди Леспинас, я за ним, Лушадьер замыкающей, чтобы за мной присматривать. На шум прибежали и Нектер с Савиной.

Состояние Амандины с утра, кажется, было стабильным. Насколько я поняла, меня обвиняли в том, что я ввела ей сильное обезболивающее, опиоид, из-за передозировки которого умерло больше людей, чем от самых ходовых наркотиков. Теперь ее состояние внезапно и резко ухудшилось. Она сжалась в комок на кровати и не реагировала ни на звук, ни на боль, когда ее щипали. Дыхание было прерывистым и неумолимо замедлялось. Все симптомы передозировки. Кожа сильно побледнела, стала почти синюшной, надо было действовать без промедления…

Леспинас вытащил телефон и, выскочив на лестничную площадку, ругался с врачами скорой помощи.

— Какого черта вы возитесь! Плевать я хотел на погоду! У нас здесь беременная женщина, в Фруадефоне, выше Мюроля.

Сердцебиение у Амандины стало неровным. За короткими судорогами следовали бесконечно долгие секунды, когда она переставала дышать. Лушадьер меня к ее кровати не подпускала. Нектер и Савина кинулись к Амандине.

— Я понимаю, что вы не можете прислать вертолет! — орал Леспинас. — Я всего лишь прошу вас приехать как можно быстрее!

Я заметила в углу свой медицинский чемоданчик, Саломон его позаимствовал, чтобы мне же и оказать первую помощь.

— Они едут, — выдохнул лейтенант, закончив разговор. — Но в лучшем случае будут через полчаса. Никто не знает, что творится на дороге.

Нектер замер. Савина держала Амандину за руку, старалась не дать ей пошевелиться, то есть делала именно то, чего делать не надо. Амандине сейчас требовалось сдавливание грудной клетки, хотя одного этого будет недостаточно.

— Ну что за бардак, — ругался Леспинас, — и что я за кретин! Отослал Саломона — единственного, кто мог бы оказать первую помощь.

Лушадьер по-прежнему стояла между мной и кроватью. Она посмеет меня остановить? Я резко оттолкнула капрала и схватила свой чемоданчик.

— Через минуту, — сказала я, — Амандине перестанет хватать кислорода. Через две последствия для ребенка станут необратимыми. А через три и он, и мать умрут.

Лушадьер испугалась, Леспинас был в нерешительности, Нектер закрыл глаза, Савина молилась.

Амандина задыхалась. После каждой судороги остановка дыхания была все более долгой. Сердцебиение замедлилось настолько, что сердце, казалось, вздрогнуло в последний раз и больше не забьется.

— Действуйте! — крикнул лейтенант.

Я ринулась к кровати.

— Нектер, Савина, держите ее.

Они, навалившись всем весом, держали руки Амандины, Лушадьер с Леспинасом держали ее ноги. Время для массажа сердца было упущено.

— Инъекция налоксона должна ее успокоить. Она снова задышит нормально. Если через час не приедет «скорая», надо будет сделать второй укол.

Действовать надо было точно и уверенно.

Амандина, которая весила, должно быть, не больше пятидесяти килограммов, умудрялась дергаться, несмотря на то что ее удерживали четверо.

— Держите же крепче!

Восемь рук зажали Амандину в тисках, по две на каждую руку и каждую ногу, и она на несколько секунд замерла. Я воткнула иглу ей в плечо.

И выдохнула.

— Все, можете отпускать.

Они по-прежнему смотрели на меня с опаской.

Неужели так и не поняли, что даже если я совершила что-то такое, о чем напрочь забыла, здесь и сейчас они имеют дело с доктором Либери, а не с мисс Истери? Я не могла вынести их подозрительных взглядов. Положила шприц на тумбочку — еще пригодится — и кинула пустую коробочку от лекарства в лицо Леспинасу:

— Хотите прочитать инструкцию?

Ни к чему. Амандина уже успокоилась.

Я положила руку ей на живот. Дыхание постепенно восстановилось.

Выкарабкается. И ребенок тоже.

— Спасибо. — Это сказала Савина. И повторила: — Спасибо.

Лушадьер глядела на кровать с таким видом, будто сейчас уляжется рядом с Амандиной и попросит ей тоже ввести какой-нибудь нейролептик или антидепрессант. Нектер взял Савину за руку. Леспинас уставился на экран своего мобильника:

— Куда подевался Саломон? Где его носит, этого кретина?

Никто, кроме Савины, не решился посмотреть мне в глаза. Кто я для них?

Убийца или героиня?

Та и другая?

Может, жизнь сыграла со мной самую жестокую шутку?

Я только что спасла жизнь матери и ее ребенку — чужому ребенку.

А своего спасти не смогла.

Эстебана, Тома — называйте его как хотите.

Я врач, я училась, я сдавала экзамены, вылечила сотни пациентов, диагностировала рак, сердечную недостаточность, редкие аллергии… Это помогло десяткам людей. Я посвятила свою жизнь тому, чтобы продлевать жизнь другим, я занималась этим уже тридцать лет. Я выслушивала жалобы и никогда не жаловалась, не поддавалась депрессии, уставала и не знала отдыха…

И не смогла сберечь жизнь того единственного, кто для меня что-то значил.

Возможно, вы правы, Леспинас, Лушадьер, Нектер. А может, и ты, Савина, — вдруг мисс Истери затаилась где-то в глубине моей души, потому что доктор Либери проклята!

Обречена облегчать страдания всего света, но не самого дорогого человека.

Кто-то поднимался по лестнице. Шаги были легкие, едва слышные.

Вернулся, не одолев непогоду, Саломон? Нет, у него походка уверенная, тяжелая.

Кто же тогда?

Кто решился бы отправиться на ферму в такую метель?

Все уставились на дверь. Мы почти готовы были к встрече со сказочным существом, только оно могло бы бросить вызов стихии, чтобы навестить нас.

И мы не ошиблись.

Темная фигура в дверном проеме стряхнула снег с одежды, и в комнате появилась ведьма в черном с головы до пят.

59

Габриэль протискивался через коридоры, пробитые в толще туфа пещерными людьми. Они, наверное, были карликами! Он мог идти, только согнувшись, а иногда и вовсе передвигался на карачках. В одних местах он руками разгребал завалы, в других путь преграждал набившийся снег, и приходилось поворачивать обратно.

А ведь он долго изучал щиты у входа и все запомнил. Лабиринт был не таким уж сложным. Пять этажей, более или менее прямоугольные, более или менее просторные комнаты, расположенные одна за другой. Одни обустроены лучше, с колоннами, нишами и пробитыми в камне окошками, другие были простыми кельями с голыми стенами. Судя по количеству пустых пивных бутылок, пластиковых упаковок и деревянных поддонов, служивших столами и стульями, в пещерах любила собираться местная молодежь.

Холода Габриэль не чувствовал. Как ни странно, ветер почти не проникал в эти пещеры на склоне скалы. Может быть, троглодиты уже знали, как располагать жилища, чтобы защитить их от ветра и осадков?

Надо было двигаться дальше, оставаясь в укрытии.

Габриэль добрался до последнего этажа и обошел все помещения, кроме одного: согласно планам, оно было отделено от пещерной деревни. Оставалось пройти несколько метров, но чтобы их преодолеть, пришлось выбраться наружу. Только бы не ободрать руки, не разбить голову о выступ стены. Похоже, по этим коридорам несколько недель никто не пробирался. За каждым поворотом в темноте ждала новая ловушка, вулканические камни были острее лезвия ножа, заткнутого у него за поясом, хрупкие сталактиты свисали с потолка пещеры, как готовые полететь вниз мечи.

Лучше не задумываться, не давать воли ярости, не слишком сильно злиться на Кунинга, этого слащавого бабника-психотерапевта, эту старую пронырливую ведьму Астер и, само собой, на Мадди, которая могла бы и побольше его любить. А еще на снег, на ветер, на вулканы, на весь этот край, где снега то мало, то в избытке, на всю планету…

Он должен был сохранять ясный ум.

Наконец в конце узкого каменного прохода показался свет.

Коридор заканчивался здесь. Прямо перед ним. Габриэль дошел до края и увидел ошеломляющую картину: бесконечная цепь белых вулканов и хлопья снега, которые, казалось, не перестанут падать, пока не заполнят все кратеры. Сквозь снежную муть он различал на севере громаду мюрольского за́мка и острие колокольни церкви Сен-Ферреоль.

Он не спеша огляделся. Если он верно помнит план, метрах в двадцати справа в стене из красного туфа должен быть вход… в мертвецкую, куда сносили трупы. Троглодиты вырубили ее в стороне от деревни. Должно быть, у них имелись некоторые представления о гигиене.

Габриэль решил остаться на границе между тоннелем и снегом. Со своего наблюдательного поста он видел дыру в крутом склоне — вход в мертвецкую. Можно было различить выбеленные известкой стены и прутья железной решетки. Не стоило поддаваться желанию увидеть больше, вылезти наружу… но любопытство пересиливало. Мертвецкая была совсем близко, надо всего лишь подняться по грубо вырубленным в скале ступеням до каменной площадки перед решеткой. Он почти уже шагнул наружу, но замер, остановленный каким-то посторонним звуком.

Габриэль инстинктивно схватился за рукоять ножа. Он не боялся, он подготовился, зная, что кто-то сюда вернется. Просто надо держаться рядом, а в нужную секунду сорваться с места. Когда придет время. Он прислушивался, сделав стойку, как охотничья собака, почуявшая добычу. Больше ни единого звука, но Габриэль чувствовал: здесь кто-то есть, кто-то затаился в этих коридорах.

Он чуть подвинулся, плотно прижался к стене из красного вулканического камня. Так его невозможно заметить ни снизу, ни снаружи, а ему видна вся изрытая пещерами скала. А самое главное — видна решетка мертвецкой, правее и выше. Габриэль медленно поднял глаза.

Ему показалось, что за железной решеткой кто-то пошевелился, и он напрягся. Теперь Габриэль хорошо видел пещеру с белыми стенами.

Наконец он разглядел узника мертвецкой. Тот, согнувшись, подбирался к запертой на висячий замо́к решетке.

Габриэль наблюдал за ним, всматриваясь в каждую черточку его лица, ловя малейшее движение. Казалось, тот смертельно испуган, он вцепился в железные прутья, будто хотел их вырвать. Волосы мокрые, щеки серые от грязи, глаза покраснели от слез. Похоже, он едва держался на ногах, скользил, цеплялся.

Но Том был жив.

X Заточение

Источник душ

60

От ботинок Астер на неровном полу растеклись лужицы растаявшего снега. Я, наверное, так же растерянно уставилась на нее, как Леспинас, Савина и Лушадьер. Один Нектер, похоже, не удивился.

Астер откинула широкий черный капюшон, стряхнула с длинных седых волос капли.

— Клянусь совой, — весело сказала она, — в такую погоду ведьму за порог не выгоняют. У моей метлы все прутья обледенели!

Я следила за реакциями каждого человека в комнате. Савина, сидевшая на кровати, слушала Астер рассеянно, сосредоточившись на пульсе Амандины. Нектер восторженно глядел на сестру, явно очарованный тем, что она после более чем сорока лет совместной жизни еще способна его удивить. Капрал Лушадьер, напротив, смотрела на небо за окном — может, искала там белый след, оставленный метлой «Нимбус-2000»? Первым отреагировал на это внезапное появление Леспинас:

— Вы что, пешком пришли из Бесса?

Астер расстегивала крючки на своей хламиде.

— Я нужна Амандине, лейтенант, и легкий снежок меня не остановит. Я родилась здесь и знаю каждую тропинку. Снег, он как люди, всегда скапливается в одних и тех же местах, достаточно избегать самых посещаемых.

Леспинаса это явно не убедило. Он оценивающе посмотрел в окно на толщу снега на крышах — больше тридцати сантиметров — и теперь, похоже, прикидывал, каков снежный покров на дорогах.

Астер расстегнула черную меховую куртку, которая была на ней под накидкой. Кролик, ласка или скунс?

— Ты тогда еще не родился, малыш, но можешь мне поверить — зима 1985 года выдалась куда более суровой, чем этот легкий февральский испуг. Мне было тринадцать, и каждый день я поднималась на Мон-Дор, приносила маме продукты для стряпни. Это продолжалось не три часа, а три месяца, но каждое утро, когда учитель делал перекличку, все школьники отзывались, все до одного.

Астер казалась искренней. Я хотела бы поверить, что Нектер послал ей сообщение, после чего с этой ненормальной сталось пешком отправиться в Фруадефон, но странно — верить ей у меня не получалось. Как будто она что-то от нас утаивала. Леспинас сообщил, что Амандина чувствует себя хорошо, она спит, а «скорая» уже в пути.

— А Том? — спросила ведьма. — С ним тоже все в порядке?

Под меховой курткой Астер прятала на груди от снега свое медное уналоме и патронташ со множеством крохотных склянок.

— Слушай меня внимательно, лейтенант Нелепинас. Я знаю Амандину и Тома с рождения, эта девочка сидела у меня на коленях, как двадцатью годами позже ее сын, как почти все местные дети. Амандина чуть больше других любила мои истории, чуть меньше была испорчена телевизором, овощами из пластиковых пакетов и химическими лекарствами. В голове у нее все на месте, что бы там ни думали многие.

Это она про меня!

Астер посмотрела мне в глаза, потом перевела взгляд на Амандину.

— Так что, если позволите, я тоже с ней побуду.

Она сняла свой патронташ. Женнифер Лушадьер безучастно на нее смотрела. Леспинас поскреб в бороде и вздохнул, не понимая, как иметь дело с врачом, которая говорит про реинкарнацию, и свидетельницей, которая предлагает лечить потерпевшую колдовскими зельями.

Но стоило Астер шагнуть вперед, как лейтенант хлопнул в ладоши, решив проявить власть.

— Так, все успокоились! Я вызвал «скорую» двадцать минут назад, они вот-вот приедут. А сейчас все выйдут из комнаты, в том числе и эта влюбленная парочка.

Савина и Нектер поняли, что лейтенант говорит о них. Жандарм решительно повернулся к Астер:

— И вы, Галипот, живо отсюда выметайтесь и пробирки свои прихватите! Женнифер, оставайся здесь и присматривай за Амандиной Фонтен. Измеряй ей температуру, считай пульс и каждые пять минут докладывай мне. Доктор Либери, вы спуститесь вместе со мной. Может быть, к вам уже вернулись воспоминания? Возьмите стул или снова устраивайтесь на диване, как хотите, — и мы начнем все с самого начала!

Похоже, это подействовало. Даже Астер промолчала. Леспинас едва успел самодовольно улыбнуться, как зазвонил телефон Нектера. Секретарь мэрии включил громкую связь.

— Алло! — произнес голос, который я мгновенно узнала. — Вы хотели со мной связаться? Это доктор Ваян Балик Кунинг из университетской клиники в Гавре. Чем могу помочь?

Леспинас выхватил телефон из рук у Нектера и отошел в сторону, но громкую связь не выключил.

— Лейтенант Леспинас, полицейский участок в Бессе. Я расследую двойное убийство — Мартена Сенфуэна и Жонаса Лемуана. Вы как раз вовремя, доктор, у меня к вам много вопросов, но перед тем вы должны меня выслушать.

И лейтенант четко, почти с военными интонациями, изложил суть дела.

— Так… А чем я могу вам помочь? — Голос Ваяна прозвучал так отчетливо, словно он был в этой же комнате.

Жандарм, не отвечая, продолжил рассказ, перечислил одну за другой мои навязчивые идеи, упомянув реинкарнацию. Уверена, он специально говорил громко, чтобы я это слышала, чтобы это слышали все.

Ваян отмечал конец каждой фразы лейтенанта привычными «угу».

Как же часто я это слышала.

Где он находится? Со вчерашнего вечера я несколько раз набирала его номер, и Нектер, по всей видимости, тоже. Сам Ваян сегодня утром пытался связаться со мной. Где он, у себя в кабинете в Гавре? Или где-то у моря, в Сент-Адресс, Этрета или Антифере? Он обожал там гулять. Да нет, фоном их разговора звучит песня. Это радио? Ваян в машине? Или у одной из своих любовниц? Кому, как не мне, знать, что он выбирал их из числа пациенток, и таких было много.

— Итак, доктор, я думаю, вы понимаете смысл моих расспросов. Вы больше десяти лет профессионально и тесно общались с Мадди Либери. Потому сформулирую свой вопрос так: она… психически здорова?

Я была благодарна Ваяну за то, что он не спешил с ответом. Приглушенную песню в телефоне сменила реклама. Ваян откашлялся, прочищая горло. Его низкий, хорошо поставленный голос звучал серьезно и торжественно:

— Поскольку вы ждете точного ответа, лейтенант, я выскажусь как можно яснее. Мадди Либери психически совершенно здорова.

Под пластырем, облепившим мой череп, полопались тысячи пузырьков облегчения.

Спасибо, Ваян!

— Она тяжело переживала утрату, — объяснил мой любимый психотерапевт. — Я годами с ней работал. И могу вас заверить, что моя пациентка не страдает ни шизофренией в какой-либо форме, ни паранойей, ни биполярным расстройством.

Спасибо, Ваян!

— Если ее поведение показалось вам странным, это вызвано исключительно произошедшими событиями, и, при всем моем уважении, лейтенант, это вам следует в них разобраться, какими бы невероятными или необъяснимыми они ни были. Но закрыть расследование, списав все темные места и несоответствия на безумие моей пациентки, не только было бы серьезным профессиональным просчетом с вашей стороны — нет, вы еще и оставили бы на свободе преступника.

Спасибо, Ваян!

На Леспинаса этот диагноз подействовал как прямой удар правой. Ваян высказался достаточно ясно, чтобы его мнение не обсуждалось. Я пожалела, что он сейчас так далеко, в Нормандии, теперь я упрекала себя за то, что не перезвонила ему раньше, не откликалась на его великодушные предложения (меня здесь никто не удерживает, скажите одно только слово — и я приеду), за то, что всегда обращалась с ним как с робким, чуть слишком навязчивым воздыхателем.

Ваян — настоящий профессионал и порядочный человек, ставший на один вечер, на один-единственный безрассудный вечер, превосходным любовником.

Психотерапевт и полицейский умолкли. Только радио там, у Ваяна, продолжало шуршать. Наконец рекламная пауза закончилась. «Мы вместе в пути! — сообщил женский голос. — Будьте осторожны, условия на дорогах во всем регионе ужасные. Говорит Франс-Овернь, не переключайтесь».

61

Том отступил в глубину пещеры, вжался в дальний от решетки угол. Там было темнее, но и не так холодно. Он забыл часы на тумбочке у себя в комнате, когда ночью вышел к Эстебану, и теперь понятия не имел, сколько времени провел в пещере. Точно не меньше нескольких часов.

Здесь, в этой белой тюрьме, у него тоже была тумбочка. И кровать с тремя толстыми одеялами. Если под них забраться, совсем не холодно. А когда он из-под них выбирался, спасало тепло от очага. Очаг занимал чуть ли не половину комнаты, а запаса дров хватило бы до лета. Еще у кровати были стопкой сложены книги — «Двадцать тысяч лье под водой», «Робинзон Крузо», «Остров сокровищ». Он ни одной не открыл, слишком вымотался. Зато съел лежавшие там же несколько пачек печенья, фрукты и плитку шоколада.

Том поднял голову. На этот раз он точно расслышал шум, он был в этом уверен! В прошлый раз это оказалась лиса. Чтобы ее увидеть, он целую вечность простоял неподвижно у решетки. Красивая лиса, как из волшебной сказки. Может, это опять она?

Том снова бесшумно подкрался к решетке, хотя у него едва хватало сил переставлять ноги. Долго всматривался в лежавший перед ним белый пейзаж. Ему показалось, что метель немного стихла, что он различает на мюрольском донжоне слабый свет. Над разбросанными здесь и там деревушками тоже что-то светилось. Том вглядывался до боли в глазах, хотя валился с ног, и ему хотелось плакать…

— Эй, Том… — И свист.

Том резко выпрямился, вцепившись обеими руками в заледеневшую решетку. Ему это приснилось? Или кто-то его окликнул? Это не лиса! Лиса, даже если она из волшебной сказки, не разговаривает…

— Том, я здесь, протяни мне руку.

Том посмотрел направо, и его лицо озарилось улыбкой.

— Эстебан!

— Дай руку, говорят тебе, пока я не скатился вниз!

Том просунул руку между прутьями, схватился за перчатку Эстебана, тот, балансируя на узком карнизе наверху скалы, осторожно двинулся вперед и наконец добрался до небольшой площадки перед тюремной камерой Тома.

Мальчики стояли лицом к лицу, их разделяла только решетка.

— Значит, ты вернулся? На этот раз не бросил меня?

— А ты как думал? Конечно, нет!

— Ты… ты в самом деле живой?

— Ты чувствовал мою руку, когда за нее взялся?

— Да… Но я мог все это выдумать!

Эстебан вздохнул, притворяясь обиженным.

— Я три километра шел по снегу. Насквозь промок, замерз и до смерти устал. Псих, который тебя здесь запер, должно быть, бродит где-то поблизости. И вот как ты меня встречаешь? Как будто я только что вышел из твоей головы!

Том был в нерешительности. Он растерялся. Снова просунув руку между прутьев, он погладил Эстебана по заиндевевшим волосам, потрогал его мокрый нос, обветренные губы. Тому казалось, что он видит себя в зеркале… Но невозможно пройти сквозь зеркало и потрогать свое отражение.

— Если я вышел из твоей головы, — не сдавался Эстебан, — незачем было придумывать мне шапку и перчатки, я вполне мог появиться в одних шортах.

— Глупости!

И все же Том представил себе Эстебана таким, каким тот был во время их первой встречи в бассейне. Он сосредоточился, сдвинул брови, наморщил лоб. Если ему удастся силой мысли раздеть стоящего перед ним мальчика, значит, он его выдумал!

— Ты же не сделаешь этого? — засмеялся Эстебан. — Хочешь раздеть меня догола в такую погоду?

— Ты меня достал! Я уже не знаю, настоящий ты или нет. Если и правда настоящий, докажи это!

Эстебан внезапно стал серьезным.

— Как?

— Сам знаешь. Помоги мне выбраться отсюда!

И Том принялся трясти ржавые прутья. Эстебан со своей стороны к нему присоединился. Но как ни старались они расшатать решетку, она не поддавалась.

— Надо было выдумать призрака покрепче, — вздохнул Том. — Вроде Халка или Железного человека.

Эстебан усмехнулся:

— Хочу напомнить, что я создан по твоему образу и подобию. Если бы ты занимался боксом, вместо того чтобы ходить в бассейн или гонять на велосипеде, я, может, был бы покрепче.

Том снова просунул руки сквозь решетку:

— Может, для начала тебе врезать?

Эстебан отступил, опасно приблизившись к самому краю площадки. Снял со спины рюкзак и, открывая его, широко улыбнулся Тому.

— Ладно, мир. Смотри, я приготовил тебе сюрприз.

62

Голос из радиоприемника назойливо звучал у меня в голове: «Мы вместе в пути! Говорит Франс-Овернь, не переключайтесь».

Значит, Ваян не в Нормандии!

Он едет сюда!

Потому и не отвечал на мои звонки? Где он сейчас? Застрял где-нибудь на шоссе А71 вместе с тысячами других бедолаг? Почему он ничего не сказал лейтенанту Леспинасу?

Не только я задавалась этими вопросами. Савина с Нектером молча переглянулись, как мисс Марпл с Пуаро, но Леспинас отреагировал мгновенно. Он отошел с телефоном подальше, и я поняла, что продолжения их с Ваяном разговора нам не услышать. Прикрыв рукой микрофон, он приказал Лушадьер присматривать за нами. Снова прижал телефон к уху, дошел до комнаты Тома и закрыл за собой дверь.

* * *

Капрал Женнифер Лушадьер, выполняя задание лейтенанта, была начеку. Она так и не присела, переминалась с ноги на ногу, глядя на нас с подозрением, как будто Нектер и Савина, смирно сидевшие на кровати, вот-вот вскочат, или я, зажатая в углу комнаты, вдруг сбегу, или Астер, разбиравшая на тумбочке свои скляночки, сейчас обернется и…

Внезапно Лушадьер замерла, словно охотничья собака, сделавшая стойку: Астер обернулась!

Выбрав одну из склянок, ведьма направилась к постели Амандины. Лушадьер тут же встала у нее на пути:

— Не подходи к ней!

Астер, продолжая держать склянку, развела руки на полметра:

— Женнифер, я тебя вот такой помню, отойди, пожалуйста!

Женнифер дрогнула, но не сдалась.

— Сожалею, Астер, но ты в числе подозреваемых, и тебе известно почему. Ты связалась с нами только через двадцать с лишним минут после того, как нашла труп Жонаса Лемуана. Мы это знаем, отследили по твоему телефону. А ты отказалась объяснить, чем была занята. К тому же Жонаса зарезали ножом из твоей лавки.

Астер, зажав в руке склянку, сделала еще шаг. Я наблюдала за их разговором из своего угла. Савина с Нектером, сидевшие рядышком на постели Амандины, как робкие новобрачные, не шелохнулись.

— Женнифер, я говорила, что нож у меня украли. Если хочешь знать, даже два ножа.

— Это… — промямлила Лушадьер, — это не может считаться алиби. Почему ты не позвонила нам сразу, как только нашла тело Жонаса?

— А может, я пыталась его воскресить? Ты ведь всегда считала меня ведьмой, правда, Женнифер? Обожала слушать мои истории, когда я приходила к вам в школу. Глаза у тебя так и горели. Может, ты и в жандармы из-за этого пошла?

Я молчала, не двигаясь с места. Кто победит? Я ставила на Астер. Непонятно, чего она добивается, но Женнифер была явно слабовата против ведьмы.

Лушадьер дрогнула, но не сдалась:

— Может быть, и так, Астер, но это ничего не меняет…

— Да нет, это меняет все.

Астер разжала кулак. В склянке, которую она до тех пор скрывала, было что-то светло-красное. Несколько капель крови, растворенных в воде? Глаза у Женнифер затуманились.

— Вспомни, Женнифер, — одни говорят, что эта вода пробивается прямо из центра земли, другие называют ее «слезами ада». Я часто рассказывала вам эту историю. Фруадефонский родник, Источник душ.

Лушадьер, похоже, растерялась. Ее взгляд стал испуганным. Она отступила на шаг, положила руку на кобуру пистолета и открыла рот, но не решилась позвать на помощь своего начальника.

— Не подходи…

— Я расскажу тебе, Женнифер, чем занималась те двадцать минут, раз уж тебя это так волнует. Я сходила к Источнику душ и наполнила эту бутылочку. Ты ведь помнишь, в чем ее сила?

— Да…

— Когда я вернулась, Жонас уже едва дышал. Я дала ему выпить несколько капель этой воды, вот из этой бутылочки, которую я держу в руке и в которой теперь его душа!

Казалось, ее спокойная уверенность загипнотизировала Женнифер. Она снова отступила, вцепившись в свою кобуру и глядя на ведьму так, будто у той в руке граната с выдернутой чекой.

— Понимаешь, Женнифер? Амандина должна выпить несколько капель той же воды, из той же склянки. И душа отца переселится в ребенка, которого она вынашивает. Ты же понимаешь, что у меня не было выбора, что крайне редко все так сходится, когда отец умирает до рождения ребенка? Понимаешь, что мы должны это сделать? Ради Амандины. Ради Жонаса. Ради их будущего ребенка. Чтобы душа Жонаса не блуждала на краю света и чтобы душа этого ребенка, который сейчас в животе у Амандины, не принадлежала неизвестно кому. Чтобы они соединились в одном теле. Ради этого стоило ненадолго отлучиться, правда? Сбегать туда-сюда, чтобы Жонас через несколько месяцев после смерти снова начал жить здесь, на ферме.

Астер была уверена, что победила. Легенда про Источник душ напоминала детскую сказку, но не мне подвергать сомнению то, что я услышала. Ни Савина, ни Нектер и не подумали хоть слово сказать.

— Женнифер, отодвинься, — велела Астер. — Не мешай мне.

Она оттолкнула Лушадьер, склонилась над Амандиной, подсунула руку ей под шею, чтобы слегка приподнять, не разбудив, открыла склянку и поднесла горлышко к бледным губам.

Однако Женнифер Лушадьер уже пришла в себя и выхватила пистолет.

— Стой, Астер! Перестань валять дурака. Или я выстрелю!

63

Том молчал.

«Сюрприз? Мне?»

Эстебан продолжал шарить в рюкзаке, балансируя на краю площадки, и голова у него, похоже, нисколько не кружилась. А вот у Тома перед глазами все плясало, расплывалось, как только он пытался сосредоточиться, смотреть в одну точку вдали, на колокольню, донжон за́мка, заснеженную вершину. Ноги подкашивались. Он рухнул бы, если бы не вцепился в прутья решетки.

Том чуть не плакал. Какой же он тупица! Разве стал бы настоящий, живой мальчик так рисковать ради него? Полез бы на скалу, несмотря на холод и снег? Это сделал бы только настоящий друг! А у него друзей нет. Кроме выдуманных.

И все же… Ведь он чувствовал в своей руке теплую перчатку Эстебана, когда помогал ему влезть. А если бы все выдумал, то знал бы, что́ Эстебан ищет в рюкзаке, что́ вытащит сейчас оттуда. Воображаемый друг не может сказать: «Я приготовил тебе сюрприз!» Воображаемый друг не будит тебя в твой день рождения, не дарит подарков, не приходит тебя освободить… Воображаемый друг всего лишь помогает не думать об огорчениях, когда ты плачешь в одиночестве. И не вспоминать про страшные сны, которые не отогнать, даже когда проснешься. Воображаемый друг всего лишь помогает смириться с тем, что ты умрешь, когда надеяться больше не на что.

И все же Том нашел в себе силы спросить шутливо:

— У тебя есть ключ? Успокой меня, скажи, что ты меня отсюда вытащишь.

Эстебан продолжал держать руки в рюкзаке, как будто то, за чем он полез, было не только драгоценным, но и хрупким.

— Нет… К сожалению. Кстати, знаешь, как называется комната, где тебя заперли?

Том оглядел выбеленные известкой стены.

— Белая комната? — неуверенно предположил он.

— Не угадал! Это мертвецкая. Пещерные люди складывали сюда трупы.

Том не верил своим ушам. Как он мог выдумать друга-садиста?

— Я думал, ты пришел сюда, чтобы мне помочь.

— Как раз это я сейчас и сделаю… Смотри, что у меня есть!

Том глазам своим не поверил. Эстебан держал в руке маленькую бутылочку с чем-то розовым.

— Помнишь, что ты мне рассказывал? Про воду из Источника душ? Сделай один-два глотка, и если дело обернется плохо, обещаю, что дам допить остальное твоей маме.

Том испуганно посмотрел на склянку.

Если дело обернется плохо? То есть если его тоже убьют? Как вчера папу, а до того — Мартена?

— Ну давай же, — уговаривал его Эстебан. — Ничего страшного. Ты сразу же перевоплотишься в младенца, то есть сразу, как только твоя мама родит. Всего четыре или пять месяцев спокойно подождешь. Да, тебе придется снова носить памперсы, ползать на четвереньках, какое-то время кататься на велосипеде с тремя колесиками — короче, всему учиться заново, но у этого есть и много преимуществ.

Том не понимал, всерьез его друг это говорит или смеется над ним.

— Сам подумай, Томми, ты забудешь, что Рождественского деда не существует, что ты боишься пчел. Может, ты даже станешь… девочкой!

Том отчаянно дергал прутья. Он уже чувствовал себя младенцем в манеже.

— Не смешно, Эстебан! Вытащи меня отсюда!

— Ладно, попробую, обещаю. — Он помолчал, как будто услышал шум совсем рядом. Как будто кто-то за ними следил. — А пока, — просунув бутылочку между прутьями, сказал Эстебан, — пей быстрее, а то мало ли что!

64

— Астер, отойди! Не вынуждай меня стрелять!

Капрал Женнифер Лушадьер целилась в ведьму, держа палец на спусковом крючке. Нектер и Савина встали, чтобы увести Астер, но та отказывалась отойти от Амандины.

— Асти, прошу тебя, — взмолился Нектер.

— Убери ты эту штуку, — сказала Савина капралу.

— Я не позволю влить в нее эту гадость! — отрезала Женнифер.

Про меня все забыли. Я могла бы выйти, и никто бы не заметил. Астер все еще держала склянку с красной водой в нескольких сантиметрах от приоткрытого рта Амандины. И смотрела не отрываясь на капрала, не решаясь наклонить горлышко склянки и не желая ее убрать.

— Женнифер, — умоляюще сказала ведьма, — есть вещи выше нашего разумения.

Мне вдруг почудилось, что распахнулось окно.

«Вещи выше нашего разумения». Астер так и сказала?

На меня точно ледяная глыба обрушилась.

Я уже слышала эти слова! Вчера утром, от Тома!

Как будто ворвавшийся сквозняк вымел накопившуюся за годы пыль, обнажив истину: Тома и Эстебана околдовали, кто-то лепил их как хотел, заморочил им головы историями про затонувшие миры, бьющую из преисподней воду, воскрешение и переселение душ.

Все становилось очевидным.

Детский разум — пластилин.

Кто, кроме Астер, мог внушить ребенку такой бред?

Женнифер Лушадьер все еще держала на прицеле сестру Нектера. Она тоже поняла?

Это не я ненормальная, это Астер!

— Что здесь за бардак? — рявкнул от двери лейтенант.

Женнифер тут же опустила пистолет, а Астер отодвинулась от кровати.

Леспинас встал прямо напротив меня. Он все это время разговаривал с Ваяном? Что он мог ему наговорить? Ваяну я безоговорочно доверяла. Во всяком случае, безоговорочно доверяла до того, как узнала, что он скрывается где-то в Оверни.

— Ваш психотерапевт оборвал разговор! — зло бросил лейтенант. — Или связь пропала. А теперь он не отвечает на звонки. Зато мне только что позвонил Саломон. Он сейчас у вас дома. К сожалению, ему пришлось разбить стекло, чтобы войти.

Зачем этой скотине понадобилось лезть в окно? Мог позвонить в дверь, Габриэль бы ему открыл.

— Он обошел все комнаты, — продолжал лейтенант, — и это, поверьте, отняло у него немало времени. Саломон утверждает, что Габриэля там нет.

Казалось, потолок у меня над головой закружился, ведьма Астер взлетела, следом за ней Женнифер с пистолетом, а Нектер и Савина вцепились в спинку кровати, чтобы удержаться.

Габриэль должен быть дома… Он не мог никуда уйти в такую погоду! Габриэль же днями напролет торчит за компьютером. Он сообщил бы мне, если бы случилось что-то серьезное, если бы ему пришлось выйти. Я доверяю Габриэлю… безоговорочно.

— Доктор Либери, где Габриэль? — напирал Леспинас.

В комнате повисла тишина. И почти не осталось воздуха, мне нечем стало дышать.

Должна ли я ответить? Открыть свой секрет? И есть ли у меня выбор?

— Это очень важно, мадам Либери. Имеются ли у вас хоть какие-то соображения насчет того, куда мог пойти Габриэль?

Прекратится когда-нибудь это безумие? Или мертвых будет становиться все больше? Сколько преступлений будет у меня на совести к тому времени, как они поймут, что меня надо запереть в психушке?

— Мадам Либери, вы меня слышите? Вы знаете, как его найти?

Может быть, еще удастся спасти хотя бы одну жизнь?

— Да… — прошептала я.

65

— Все не пей!

Том, сделав глоток, вернул бутылочку Эстебану.

— Я понял, не держи меня за идиота!

Он оставил маме половину, ей достанется столько же, сколько ему. На вкус красная вода была не противной, всего лишь с легким привкусом железа, и чуть-чуть щипала язык, как выдохшаяся кола.

— Вот видишь, только и всего! — сказал Эстебан. — Зато теперь с тобой ничего не случится.

Том вытер рот рукавом куртки. От красной воды усталость немного отступила. Он посмотрел через решетку на белое небо, на горы и леса — пейзаж из волшебной сказки, в которой водятся людоеды и голодные волки.

— Спасибо, Эстебан. Но лучше бы снова младенцем не становиться.

Эстебан расхохотался, и Том, впервые за то время, что был заперт в мертвецкой, засмеялся тоже.

— Клянусь, мы все равно останемся друзьями. Только у нас будет разница в десять лет. Когда мне исполнится пятнадцать, тебе будет всего пять. Так что не удивляйся, если девчонки выберут меня!

— Ха-ха-ха…

И внезапно оба замолкли.

Снова послышался шум, на этот раз слева, у входа в коридоры. Кто-то медленно, таясь, к ним приближался? Том заозирался, вздрогнул на ледяном ветру. Пока они с Эстебаном разговаривали, он забыл о холоде и о страхе, но теперь снова задрожал, перепуганный и замерзший.

Том быстро повернулся к решетке своей белой тюрьмы, он боялся, что стоит только отвлечься, и воображаемый друг исчезнет так же внезапно, как и появился.

Но нет, он напрасно тревожился. Эстебан никуда не делся, он осторожно засовывал в карман бутылочку с красной водой. Наверное, это была лиса, подумал Том. Если только он и ее не выдумал.

— Эстебан! — Том снова потряс прутья. Он уже миллион раз пытался отцепить тяжелый висячий замо́к. — Эстебан, теперь, когда я стал бессмертным, давай поживее. Ты помнишь, что обещал меня освободить?

Эстебан наклонился за рюкзаком.

— Я обещал попробовать…

— Так чего ты ждешь? Пробуй…

Снова что-то затрещало, еще более отчетливо. Непонятно, откуда шел звук, он множился, эхом прокатывался в пещерах на склоне. Но тот, кто его вызвал, был совсем близко.

Эстебан выпрямился.

— Том, мне надо идти. Если меня застукают, все пропало.

И Эстебан начал осторожно спускаться по скользким, заснеженным камням вырубленных ступенек.

— Не уходи.

Том не повысил голоса. Когда просят, не кричат. Эстебан в последний раз на него взглянул:

— Не волнуйся. Я спрячусь, но останусь рядом. Это единственный способ вытащить тебя. Когда вернется тот, кто тебя запер, я на него накинусь! Не думай, у меня есть оружие!

— Нет!.. — молил Том.

На глазах у него выступили слезы. Нельзя допустить, чтобы Эстебан скрылся из виду. Стоит его другу исчезнуть, и через секунду он, Том, себя убедит, что этот мальчик был всего лишь галлюцинацией.

— Эстебан, посмотри на меня, поклянись мне, что ты не призрак!

Мальчик, улыбаясь, уверенный в себе, поднял руку:

— Клянусь!

Надо любой ценой его удержать.

— Постой, постой… Ты помнишь, как ночью, перед тем как исчезнуть у фруадефонского моста, ты сказал мне, что по-настоящему тебя зовут не Эстебан?

Мальчик беспокойно оглядел вход в коридор и другие отверстия в скале.

— Не сейчас, Том.

Том прижался лицом к решетке. По ржавым железным прутьям потекли слезы.

— Нет, сейчас! А вдруг ты не вернешься. Вдруг я умру, вдруг я снова стану младенцем и все забуду. Прошу тебя… Это всего одна секунда. Как тебя зовут?

66

Лейтенант Леспинас сунул мобильник в карман и подступил ко мне вплотную:

— Живее, доктор Либери, каждая секунда на счету. Где он? Где Габриэль?

Все уставились на меня.

Савина выглядела растерянной, словно я разрушила ее и без того слабое доверие ко мне.

Леспинас уже ничем не напоминал обаятельного монаха, каким казался в начале расследования. Я сдавленным голосом ответила:

— Я не знаю, но… могу определить.

— Что?

Я чувствовала, что он с трудом удерживается, чтобы не ударить меня. Дай же сказать! Ты что, не понимаешь, Леспинас? Я не меньше тебя боюсь того, что может произойти.

— Жучок… трекер… GPS… зашит в… его куртку.

Лейтенант в изумлении сделал шаг назад:

— Вы зашили трекер GPS за подкладку куртки Габриэля?

Я втянула в себя воздух. И с опаской глянула на Астер. Должна ли я отвечать в ее присутствии? Хотя чего мне бояться, мой мобильник у меня в кармане.

— Да, лейтенант. Жучок, которым управляют через интернет. Не больше симки. Обычно такие трекеры используют, чтобы следить за беспамятными стариками, за собаками, или туристы, чтобы не потеряться.

Савина впервые за долгое время подала голос:

— Мадди, Габриэль не старик, у него нет Альцгеймера. И не турист. И тем более не собака!

Они хотят меня пристыдить?

— Я много работаю. Габриэль почти все время один. Я ему доверяю, но мало ли что. Он мог бы мне сказать, что весь день сидит дома, а сам отправиться…

— Это неважно, — перебил меня Леспинас. — Доставайте мобильник, надо узнать, где он прячется.

67

— Ну пожалуйста! — взмолился Том. — Скажи, как тебя зовут.

На его лице отпечатались следы от прутьев. Он плакал, топал ногами, упрашивал, он не хотел, чтобы призрак о нем забыл.

Эстебан продолжал осторожно спускаться к пещерному коридору.

— Не бросай меня!

Эстебан на мгновение остановился. Сунул руку под куртку, вытащил нож и показал.

— Томми, я тебе обещаю, что останусь здесь. И я могу драться за двоих.

Том чувствовал вкус ржавчины во рту, железные прутья впивались в кожу. Ему хотелось тоже обратиться в призрака, пройти сквозь эту решетку, рассыпаться на частицы и снова стать собой по ту сторону. Но такое бывает только в кино.

Том изо всех сил напрягся, он почти протиснул лицо между прутьями, еще чуть-чуть — и голова лопнет, как воздушный шар, который слишком сильно сжали. В висках гудело. Холодный металл сдавливал голову.

— Ну пожалуйста! Я всего лишь хочу знать твое настоящее имя.

Эстебан спустился еще на три ступеньки. Он почти добрался до входа в коридор. Широко улыбнулся и произнес:

— Меня зовут Габриэль.

XI

Решение

Контроль за ребенком

68

— Дайте мне ваш мобильник, — повторил Леспинас.

На этот раз я без разговоров протянула ему телефон.

— Надо же, — прошипела Женнифер, — засунуть жучка в шмотки своему мужику.

Я оглянулась на нее. И сообразила, что, в отличие от Савины, Нектера или Астер, она никогда не видела Габриэля. С самого нашего приезда он никуда не ходил… только на кладбище, когда хоронили Мартена Сенфуэна… и в бассейн.

Я пояснила для всех, до кого еще не дошло:

— Габриэль не «мой мужик». Он мой сын! Ему десять лет!

Они с жалостью смотрели на меня. Заставляли меня почувствовать вину, чего я терпеть не могу. Я на секунду задержала в руке мобильник.

— Не судите меня, лейтенант. И вы, Савина, тоже. Я люблю Габриэля. Он плоть от плоти моей. Если бы не он, я давно бы спятила. Но вам не понять, что такое одной воспитывать десятилетнего ребенка. Ребенка, который родился через четыре месяца после того, как я потеряла своего первенца. На которого он совсем не похож.

Я отвернулась, чтобы не видеть их глаз. Уставилась на голую лампочку под потолком, на вздувшиеся обои, драные занавески… и вдруг замерла.

Снег за стеклами был синим!

Я сжала телефон в руке. Все, кто был в комнате, тоже замерли, глядя на двор фермы в синих отсветах, как будто само небо полиняло и окрасило снег.

Савина опомнилась первой:

— «Скорая»! Наконец-то!

Она была права. На белых экранах стен соседних домов вертелись синие круги, и во двор фермы въезжала машина «скорой помощи», а следом — пожарная. «Скорая» прибыла с подкреплением. Они не нарушили главное правило — в метель, как и через джунгли или пустыню, никогда не ехать в одиночку.

— Ждите меня! — приказал Леспинас.

Лушадьер прижалась носом к стеклу. Савина взяла безвольную руку Амандины и, немного успокоившись, бормотала, что теперь все будет хорошо. Нектер присматривал за сестрой.

На меня уже никто не обращал внимания.

Я взглянула на телефон. Одно движение — и на экране появился трекер GPS KidControl. Габриэль был красной точкой на карте. Я настолько привыкла, заглядывая в приложение из своего врачебного кабинета во время коротких перерывов, видеть эту точку всегда на месте «Шодфурской мельницы», что сейчас не сразу ее отыскала.

Красная точка мигала в трех километрах от нашего дома. Если верить карте, она была неподалеку от соседней деревни Сен-Пьер-Коламин.

Что Габи там понадобилось? Я проклинала свою беспечность. Уходя утром из дома, я приготовила завтрак, выжала сок из апельсина, достала масло из холодильника, сделала тосты, оставила на столе записку: «Хорошего тебе дня, мой домовой» — и даже не заглянула к нему, чтобы не разбудить.

Если бы я знала!

А потом все понеслось слишком быстро.

Я слышала, как Леспинас спускается по лестнице, чтобы встретить бригаду врачей. Видела, как Лушадьер размахивает руками перед окном: «Сюда, сюда!»

Снова посмотрела на красную точку. Мой сын там, в Сен-Пьер-Коламин, меньше чем в трех километрах от Фруадефона. Потом, глядя через открытую дверь комнаты Амандины, прикинула расстояние до двери комнаты Тома, тоже открытой.

И за долю секунды приняла решение.

Полицейские были предупреждены. Но они не сумели защитить Тома, как раньше не смогли найти Эстебана.

Я должна действовать. И на этот раз в одиночку.

Сунула мобильник в карман, слыша, как Леспинас вместе с бригадой поднимается по лестнице.

Пора!

Набрав полную грудь воздуха, я рванула по узкому коридору. Последнее, что я успела увидеть, — взгляд, которым проводила меня Савина.

Неважно, только не оборачиваться!

Я вихрем ворвалась в комнату Тома. Леспинас еще и до середины лестницы не дошел. Не удержавшись, глянула на макет затонувшей деревни под кроватью. Полицейские ничего здесь не тронули. Это была застывшая навеки комната умершего ребенка, которому никогда больше здесь не играть. Я столько дней и ночей проплакала в таком же мавзолее…

Не сейчас, нельзя задерживаться, я должна думать только о Габриэле.

Матрас так и остался стоять у стены. Я попробовала выбить окно плечом, и трухлявые деревянные створки разом распахнулись. Не обращая внимания на боль, я схватила матрас, втащила на подоконник и вывалилась вместе с ним…

Я ничем не рисковала.

Моей уверенности хватило на долю секунды.

От окна комнаты Тома до навеса было всего несколько метров. Матрас и снег должны были смягчить удар.

Доля секунды — и матрас подскочил на крыше, скинул меня, зацепился за обломок балки, а я заскользила дальше, перекувырнулась и упала в сугроб рядом с курятником. Набивка из продранного матраса смешалась с кружившими в воздухе хлопьями. Никто меня не заметил. Мигалка «скорой помощи» отбрасывала флуоресцирующие синие отсветы, похожие на искусственное северное сияние.

Скорее! Я не столько проползла, сколько проплыла через рыхлый сугроб и спряталась за одним из столбов. Тронула повязку на голове, убедилась, что пластыри на месте, и бросилась через пустой двор, стараясь оставаться под прикрытием.

Перебежала через дорогу — во всяком случае, я предполагала, что это дорога. Небо так слилось со снегом, в котором вязли ноги, что казалось, будто меня окутал гигантский кокон. Источник душ был засыпан снегом. Однако красная вода еще текла, пробивая в снегу скважину, словно идущую до центра земли.

За спиной раздавались крики, но некогда было ни вслушиваться в голоса Лушадьер, Леспинаса и Нектера, ни представлять себе, как они в меня целятся, ни задумываться, будут ли меня преследовать. Я мчалась по деревне. На минуту укрылась под навесом у какого-то заброшенного дома, оглянулась, проверяя, не гонятся ли за мной. Вытащила телефон, отыскала красную точку.

Габриэль.

Приложение сразу нашло мое местоположение и показало расстояние, отделявшее меня от сына. 2800 метров.

Это же полчаса пешком. Если по прямой…

Вперед!

Я спускалась по пологому склону, не отрывая глаз от экрана. Никто, кроме меня, не знает, где Габриэль. Никто не знает, куда я направляюсь. Но знаю ли я это сама?

Двигалась я быстро. Мне стало понятно, почему Астер смогла дойти пешком до фермы, а Саломон — подняться к «Мельнице», — это проехать было трудно, а идти не так уж и сложно, мягкий снег приминался под подошвами.

2100 метров.

Уже четверть пути позади. Метель почти унялась, лишь редкие снежинки кружились в воздухе. Холодно мне не было, хотя куртка осталась на ферме. Я о ней даже не вспомнила, когда выбиралась через окно.

Повязка держалась, вот только Саломон стянул ее слишком сильно. Я чувствовала, как кровь стучит в висках, повязка давила, от этого кружилась голова. Как только я отрывала взгляд от телефона, голова кружиться переставала, но мне приходилось постоянно посматривать на экран, чтобы не сбиться с пути. Надо было купить Габриэлю мобильник, не стоило ждать, пока ему исполнится десять или когда он пойдет в школу. Я должна была доверять своему ребенку — не зашивать в подкладку куртки жучок, а дать ему телефон, как сделала бы любая нормальная мать.

1900 метров.

Но я не нормальная мать! Десять лет назад моего сына похитили, никто мне не верил, но я всегда это знала. Мобильник в этом случае не спасет, единственная надежда — трекер.

1800 метров.

Мне показалось, что снег под ногами сделался плотнее. Я в прежнем темпе продвигалась вперед, и вдруг красная точка исчезла с экрана, ее перекрыл синий прямоугольник.

Сообщение.

Ну конечно, Леспинас, Нектер и все остальные меня уже искали. Сбежав, я только ухудшила ситуацию. Внезапно дорога круче пошла под уклон, из-под снега кое-где торчали острые камни. Стараясь ступать осторожнее, я на ходу читала:

«Мадди, мне очень жаль, я правда хотел успеть вовремя, но все дороги к югу от Клермона отрезаны. Видите, я не всеми достоинствами обладаю. Мне так хотелось вам доказать, что я — человек, способный бросить все, чтобы последовать за любимой женщиной. Но не хватило пятидесяти километров».

Я невольно улыбнулась. Это так мило, Ваян, но сейчас не до того. По крайней мере, одна загадка разгадана: Ваян попросту захотел меня навестить и попал в снежную бурю. Проехал пол-Франции и застрял, не повезло.

Сообщение Ваяна исчезло, снова появилась карта с красной точкой. Жаль, Ваян — один из немногих, кому можно доверять. И Габриэлю он нужен, хотя раньше они никогда не встречались. Я сосредоточилась на карте и ускорила шаг, забыв о торчащих из-под снега камнях.

Нога соскользнула, и я кубарем покатилась по склону. Прикрывая голову, я невольно выпустила телефон. Через миг я впечаталась в большой камень. К счастью, выпавший снег смягчил удар, наверняка будут синяки, но это ерунда. Телефон, надо найти телефон… Осталось меньше двух километров.

Но, едва привстав, я тут же осела назад в полной растерянности.

Дороги впереди не было. Склон заканчивался ущельем с отвесными стенами, вроде бы метров тридцать глубиной. Через него не перебраться, тем более в такую погоду и без снаряжения. Я заглянула в пропасть. Редкие кусты цеплялись за склоны и острые пики камней, на дне под снегом бежал невидимый поток, я слышала его журчание.

Ну что за идиотка!

2800 метров, которые показал мне навигатор, — это расстояние по прямой. Я не проложила пеший маршрут, начисто забыла о том, что вокруг го́ры, что между синей точкой моего местоположения и красной, обозначающей Габриэля, могут быть ущелья, реки, кратеры… Делать нечего, надо поворачивать назад, в Фруадефон, надо выйти на дорогу… а там — полицейские.

Хотя, может, это и есть самое правильное? Довериться полицейским. Свитер промок насквозь, майка под ним тоже. Я замерзну через четверть часа. Я упустила драгоценное время, снова приняла неверное решение. Если бы я на ферме отдала свой мобильник лейтенанту Леспинасу, Габриэль, может, уже был бы в безопасности. Надо немедленно им звонить. Я должна…

Стоя на четвереньках, я лихорадочно шарила в снегу — истеричка, роющая себе яму, я скребла и царапала замерзшими пальцами.

Я раскидала почти весь снег вокруг себя, но мобильника не нашла. Самообладание оставило меня. Я была на грани отчаяния. Я сознавала, что каждая горсть снега, которую я перекидываю, может как открыть, так и засыпать мой мобильник.

Услышал ли меня какой-нибудь бог, где бы он ни был?

Я внезапно увидела темный прямоугольник.

Вне себя от радости, я счистила снег.

Спасибо, спасибо, спасибо.

Передо мной, словно бьющееся подо льдом сердце, мерцала красная точка.

69

Обратно до Фруадефона я добралась меньше чем за пять минут. Бежала по собственным следам и на этот раз была уверена, что не заблужусь, не поскользнусь. Меня подстегивал холод, гнал страх превратиться в ледяную статую, стоит только сбавить скорость.

Я пообещала себе, что позвоню полицейским, как только доберусь до деревушки. И пойду на ферму сдаваться…

2800 метров.

Красная точка не двигалась! Трекер зашит в подкладку куртки. В такую погоду Габриэль точно вышел из дома в куртке. Это только его безголовая мать выскочила, ничего не надев поверх свитера.

Я уже приближалась к первым домам Фруадефона, когда впереди засветился Источник душ. Не понимая, в чем дело, я вгляделась. Камни несколько раз высветились и погасли. Я прошла еще несколько метров и увидела стоящую у источника машину.

«Колеос» Савины!

Как только я приблизилась, она открыла дверцу:

— Садитесь!

Я медлила, хотя и подумала о том, как тепло и уютно в машине.

— Садитесь, — повторила Савина. — Я могу понять, что вы не доверяете полицейским. Но где бы ни был Габриэль, одной вам туда не добраться. Пешком. И в таком виде.

С окровавленной повязкой на голове, в задубевших свитере и джинсах я, наверное, была похожа на вылезшего из-подо льда зомби. Фары освещали белые и черные фасады домов, мельтешили редкие снежинки. Я посмотрела на Савину:

— А вы? Почему вы мне верите?

— Интуиция, как сказал бы Боколом, — не задумываясь, ответила она. — Каждый имеет право на вторую попытку, правда? И даже на третью. Ну, залезайте, поедем искать вашего Габриэля.

На этот раз я послушалась. Как только я села и машина тронулась, я поняла, что поступила правильно. Тепло окутывало, баюкало. Сколько я бы еще прошла, прежде чем рухнула без сил на снег?.. Внутри машина, по правде говоря, напоминала помойку. Судя по количеству окурков, огрызков, распотрошенных пакетов от чипсов и смятых промасленных бумажек, Савину вряд ли волновало, что я намочу салон ее «Колеоса».

— Куда едем? — спросила она, глядя на дорогу.

— Приложение показывает, что Габриэль где-то рядом с Сен-Пьер-Коламин.

С моей одежды на слой грязи на коврике уже натекла вода. Савина на секунду задумалась.

— Сен-Пьер-Коламин? Вы уверены? Там же ничего нет!

— Там есть Габриэль… Это большая деревня?

Савина резко развернулась. Маленькая оранжевая елочка, подвешенная к зеркалу заднего вида, завращалась. Машина катила по слипшемуся снегу. Савина вела уверенно, сосредоточенно.

— Дыра! Мюроль рядом с ней просто столица. Ни одного магазина, ни одной забегаловки. Там вообще ничего нет, разве только…

Савина крепче сжала руль. И замолчала.

— Разве только что?

— Только… пещеры Жонаса.

Пещеры… Жонаса?

Не могло это быть еще одним совпадением! Я всматривалась в белую дорогу. Никаких следов шин. Ни одна машина здесь не проезжала.

— Он там, Савина! — закричала я. — Точно там. Давайте туда!

Из-под колес взметнулась снежная пыль. Я вцепилась в телефон. Красная точка подмигивала почти весело.

2700 метров.

— Ну ладно! Поверю вам и на этот раз. Но я хочу, чтобы вы объяснили мне…

— Что?

— Почему вы так жестоки с Габриэлем.

Савина отлично водила, она привыкла к зимним дорогам, и ее «Колеос», казалось, был привычен к снегу и льду под колесами не хуже собачьей упряжки. Однако скорость не превышала пятнадцати километров в час. Я прикинула, что до пещер мы доберемся за четверть часа — может, чуть быстрее. С надеждой посмотрела на небо — тучи разошлись, появились робкие пастельные просветы. Что угодно, лишь бы выкинуть из головы это слово…

Жестока?

— Буду с вами откровенна, — продолжала Савина, ловко заложив крутой вираж. — Вы прикидывались разумной матерью, обвиняли Амандину в безответственности, из кожи вон лезли, стараясь… стараясь защитить Тома. И при этом ничем от нее не отличаетесь, когда речь идет о вашем сыне, о Габриэле. Отсутствие присмотра и вседозволенность. Не понимаю!

Том… Эстебан… Габриэль…

Слезы потекли у меня по щекам. Красная точка на экране телефона расплылась.

— Все вы понимаете, Савина. Начало истории вы знаете… Мне было тридцать лет, я хотела ребенка, без мужа, я была свободной женщиной. Я усыновила Эстебана, и в течение десяти лет он был единственным мужчиной в моей жизни. В жизни — да, но мои ночи принадлежали не только ему. У тела есть свои потребности, без которых обходится ум. Уверена, вы и это понимаете. Я редко, очень редко принимала вечерних гостей, уходивших прежде, чем проснется Эстебан… как любая незамужняя мать.

Еще один вираж, управляемый занос. Савине явно не требовался штурман в этом ралли.

— И вы забеременели? — догадалась Савина.

— Вот именно. И должна была принять решение — оставить ребенка или нет. Эстебану было девять. У него появились вопросы, он узнал, что приемный, откуда — понятия не имею. Я собиралась сказать ему об этом, когда ему исполнится десять лет. И тогда же он начал говорить странные вещи. В это время он поменял психотерапевта, и в нашей жизни появился доктор Ваян Кунинг.

Савина воспользовалась длинным прямым отрезком дороги, чтобы перейти на третью передачу. Теперь мы ехали со скоростью почти тридцать километров в час.

— И вы решили оставить ребенка? Начали чувствовать, что Эстебан все меньше нуждается в вас, он взрослеет, становится независимым. Вам необходим был этот малыш, чтобы снова почувствовать себя… мамой.

Тут не поспоришь, психолог из нее не хуже, чем водитель.

— Да, можно сказать и так…

— Мадди, это классический случай.

Я перевела взгляд на каплю крови, мерцавшую у меня на коленях.

— Когда Эстебан узнал, что я жду ребенка, он забрал себе в голову, что малыша я буду любить больше. Потому что это мой настоящий ребенок, в отличие от него самого.

— И снова, Мадди, классическая реакция приемного ребенка.

Здравый смысл Савины начал меня раздражать. Говорит как по писаному, точно начиталась женских сборников советов на все случаи жизни.

— Но приемный ребенок, который хочет сменить тело, чтобы его больше любили, — это случай не такой уж классический. Умереть, чтобы перевоплотиться. Что было дальше, вы знаете. Исчезновение, тело утопленника, которое мне показали в морге и которое я отказалась признать телом моего ребенка. Через четыре месяца я родила Габриэля, в Нормандии. Я… я приняла его как могла, клянусь вам, я старалась. Любила его как могла.

1600 метров. Мне показалось, что слой снега на дороге стал более тонким. Но наверняка и более коварным.

— Конечно. Какая же мать не любит своего ребенка? Но у вас наверняка мелькает мысль, что, возможно, Эстебан был бы жив и сейчас, если бы не Габриэль. И легко догадаться, что вы невольно сравниваете мальчиков.

В словах Савины была логика. В том, что я пережила, была логика. Да, Габриэль рос, и непрошеный голосок неустанно нашептывал мне: в его возрасте Эстебан уже ходил, разговаривал, катался на двухколесном велосипеде, плавал, занимался музыкой, не валялся часами на диване…

И все же я довольно резко ответила:

— Послушайте, Савина, я ни разу и абсолютно ни в чем не упрекнула Габриэля. Ни разу его не унизила, ничего подобного. Никогда не была жестокой. Знали бы вы, сколько усилий…

Я заплакала, не в силах договорить.

1100 метров.

Савина улыбнулась, не отрывая взгляда от дороги.

— Мадди, ребенок всегда чувствует такие вещи. Присутствие другого ребенка, который пил из тех же чашек, спал на тех же простынях, которого обнимали те же руки… Присутствие ребенка, которого больше нет и который делал все лучше, чем он.

900 метров.

Красная точка Габриэля по-прежнему оставалась неподвижной.

— Я все это знаю… Клянусь вам, я старалась. Я старалась не навязывать Габриэлю музыку и плавание. Старалась сосредоточиться на его увлечениях. На его личности. Даже, может быть, слишком старалась. Габриэль совершенно другой. Эстебан был очень чувствительным, умным, нежным… Габриэль — полная его противоположность, он вялый, равнодушный, бесстрастный.

— И что? — Савина тоже повысила голос. — С этим сталкивается каждая семья. Среди братьев и сестер не все одинаково красивы и равно одарены, и все же родители любят всех, разве не так?

Разумеется! А она что подумала?

Савина резко повернула. Волшебное оранжевое деревце на зеркале заднего вида закачалось так, что едва не слетело. Наверное, когда-то давно оно распространяло запах персика. «Колеос» свернул на узкую — двум машинам не разъехаться — дорожку. Невозможно было догадаться, лед под снегом или асфальт, но шипованные колеса уверенно катили по склону. За следующим поворотом горизонт внезапно перекрыло странное сооружение высотой в сотню метров и в полкилометра длиной. Первое впечатление — за́мок, источенный временем за́мок, и только потом я поняла, что все наоборот — это скала, в которой люди выдолбили десятки пещер.

Пещеры Жонаса? Где спрятался Габриэль?

Я посмотрела на Савину, снова прибавившую скорость:

— Я дала Габриэлю столько же, сколько Эстебану, поверьте! Дело не в том, что Эстебан был любимчиком! Но Габриэль… как бы это сказать… легче обходится без меня. Он одиночка. Может один сидеть дома, часами играть в видеоигры, перекусить первым, что под руку подвернется в холодильнике.

— Просто-напросто современный ребенок.

Мадам Отвечу-на-любой-вопрос уже попросту бесила меня. Том тоже был современным ребенком, хотелось мне заорать, но он не сидел взаперти.

700 метров.

Красная скала появлялась и пропадала с каждой петлей дороги. Савина еле справилась с особенно крутым виражом.

— Я вернулась в девять вечера. Впервые за три года куда-то вышла. Я делаю все, что могу! Вкалываю как проклятая, вы знаете, что такое жизнь врача? Я одна воспитываю Габриэля. Я записала его в ближайшую частную школу, в Сен-Сатюрнен, чтобы он мог побыть там до и после уроков. У него нет ни одного друга в Мюроле. Даже во время каникул ему приходится повторять уроки на этих онлайн-ресурсах, чтоб им провалиться. Когда он не в школе, я несколько раз в день ему звоню. Оставляю сообщения, проверяю трекер, чтобы знать, дома ли он.

Меня трясло от ярости. Я не плохая мать! Пусть заткнется со своей моралью и молча ведет машину.

— И еще кое-что я вам скажу, Савина, раз уж вы врезали по больному месту. У нас с Габриэлем все было хорошо до тех пор, пока восемь месяцев назад я не повезла его в Сен-Жан-де-Люз, пока мы не перебрались в Мюроль, пока…

От бешенства я захлебнулась словами.

— Пока вы не забыли обо всем, кроме призрака? — подхватила Савина. — Старшего брата, умершего до рождения Габриэля и вернувшегося из преисподней, чтобы его вытеснить! Вы дошли до того, что попросили сына все бросить и уехать с вами сюда. Вы понимаете, на что обрекли своего ребенка?

Замолкнет она когда-нибудь? Не ее забота тыкать меня носом во все эти истины! Я согласна была обсуждать это только с Ваяном, он хотя бы мне не перечил. И все же я не в силах была смолчать, я стала защищаться:

— Послушайте, Савина, у меня не было выбора! Все эти совпадения на меня сами свалились, я их не подстраивала. Невероятное сходство, родимое пятно — все, вплоть до одинаковой ДНК. Вы видели результаты теста! Я поневоле оказалась втянутой в эту безумную историю! И Габриэль вместе со мной.

Савина немного сбавила скорость, когда мы проезжали деревушку из трех засыпанных снегом домов. Сбавила и тон, чтобы разрядить обстановку. Она выполнила свою задачу социальной работницы, высказала все, что хотела высказать, вскрыла нарыв. Теперь ей предстояло лечить рану.

— Как реагировал Габриэль на переезд?

Спасибо, Савина.

— Поначалу я пыталась с ним об этом поговорить. Откровенно. Это было… это было трудно. Не знаю, слушал ли он меня. Он замкнулся в молчании, в безразличии, с головой ушел в свои видеоигры.

300 метров.

Савина снова улыбнулась. На этот раз без всякой агрессии. В ее голосе звучало только сочувствие к Габриэлю:

— Безразличие — это доспехи, которыми он прикрывался. Конечно, он слушал. И можете себе представить, сколько вопросов у него должно было появиться? Старший брат, который пропал десять лет назад… и вернулся. А его, Габриэля, мама уже не замечает.

По лицу у меня текли слезы. Савина права, во всем права. К счастью, красная точка уже близко, рукой подать.

— Я была такой мерзкой… жестокой… Он должен меня ненавидеть!

100 метров.

Красная и синяя точки почти слились. Габриэль совсем рядом, в одной из пещер в этой дырявой скале, прямо перед нами.

Савина понизила передачу, сняла одну руку с руля и накрыла мою:

— Что за глупости, Мадди! Ничего подобного! Десятилетний мальчик на такое не способен. Он может только любить маму. И чем меньше вы проявляете любовь, тем больше он будет искать доказательств любви. Габриэль, конечно же, хотел вам помочь. Хотел понять, что происходит. Хотел показать вам, что он достоин любви. Чтобы вы любили его… как Эстебана.

Я промолчала.

— Мадди, вы ведь любите его так же сильно, как Эстебана?

Машина еле двигалась. Савина искала, где припарковаться между сугробами по обочинам дороги и нависшей над нами скалой из красного туфа, изрезанной, ощетинившейся, разинувшей сотни ртов, готовых проглотить заплутавших туристов.

Я вытерла слезы колючим рукавом свитера, шерсть едва успела подсохнуть. И пристально посмотрела на Савину — чтобы до того, как она затормозит, до того, как мы вылезем, до того, как побежим искать Габриэля, она поняла: на этот раз я скажу ей правду, всю правду.

— Три дня, даже три часа назад я бы ответила — нет. И если бы дьявол мне это предложил, я бы без малейших колебаний обменяла Габриэля на Эстебана. Или на Тома. Я бы пожертвовала родным сыном ради того, чтобы вернуть украденного. Не буду вам врать, я видела в Габриэле лишь занудного мальчишку, лентяя, ошибку. Да, я думала, что это была ошибка. Но… Но дайте мне руку, Савина. — Я приложила ее ладонь к своей груди. — Чувствуете, как у меня бьется сердце? Колотится так же, как десять лет назад. Как недавно на озере Павен. И на этот раз не из-за призрака, а из-за моего живого ребенка.

Савина свободной рукой резко вывернула руль и затормозила. Уже открывая дверь, я прибавила:

— Так что — да, Савина, теперь я в этом уверена. Я люблю его так же сильно!

Перед тем как рвануть ко входу в пещеры, к нескольким каменным ступеням и заснеженной ограде, я в последний раз взглянула на экран с приложением. Наши две точки, красная и синяя, теперь полностью наложились одна на другую. Я не заметила, что в уголке, на самом краю занимавшей весь экран карты, только что появилась, будто из-под земли, третья точка, зеленая.

70

Мы так спешили, что даже не пытались сориентироваться в тесных сводчатых коридорах. Не взглянув на заснеженные щиты у входа, сразу кинулись в пещеры Жонаса. Бежали наверх по лестницам, и нас опережали мои крики:

— Габриэ-э-эль!

Потолки в коридорах были не выше метра сорока, мы продвигались согнувшись, почти вслепую, пока не выходили на свет в очередном зале. Чаще всего помещения были высокими и просторными. Савина на ходу пояснила мне: семьдесят залов, пять этажей, дыра на дыре в скале, которая тысячелетиями служила то убежищем, то тюрьмой.

— Габриэ-э-эль!

Мы влетели в часовню, но даже не взглянули на стенную роспись, промчались, не задерживаясь, через самый высокий сводчатый зал, обследовали все, что только могли, но нигде не нашли признаков жизни. Габриэль был где-то здесь, однако приложение не могло указать этаж, название зала и путь в лабиринте.

— Габриэ-э-э-эль? Габриэ-э-э-эль?

Что ему здесь делать? И зачем, и каким образом он сюда попал? Сбежал из дома? Хотя почему бы и нет… После всего, что помогла мне осознать Савина…

Я гнала из головы образ Эстебана — или Тома, утонувшего в озере Павен, все эти истории с реинкарнацией. Надо оторваться от этого черного озера, поглотившего мои воспоминания, сосредоточиться и идти вперед, думая только о моем сыне.

Еще одна комната. И странное ощущение тепла. Савина ринулась к очагу с еще не остывшей золой — кто-то меньше часа назад подбрасывал хворост в огонь! Мы оглядели вырубленные в лаве розовые стены, почерневшие от дыма камни над очагом.

— Мы в пекарне, — сказала Савина. — И кто-то здесь прятался.

Свет давало лишь крохотное окошко. Чтобы в него выглянуть, я подошла вплотную и встала на цыпочки.

— Габриэ-э-э-эль!

Мой крик затерялся в ледяной декорации, но для меня вся декорация ограничилась только небом и линией горного хребта. Я уже хотела поискать точку получше — и тут услышала голос!

Далекий, слабый, но эта тонкая струйка успела влиться в мои уши, и память этот голос узнала.

Неужели я снова схожу с ума?

Это был голос не Габриэля, а Тома!

Нет! Том умер! Эстебан умер! Я не должна больше о них думать, я должна отогнать призраков, думать только о Габриэле.

Живом Габриэле!

Савина тоже подошла к окошку. И она это слышала?

Я ухватилась за край окошка обеими руками, подтянулась как могла и завопила так, что легкие едва не лопнули:

— Габриэ-э-э-э-эль!

Казалось, мой крик цеплялся за каждую трещинку в скале, пока, сдавшись, не скатился вниз.

— Здесь.

Острый край камня врезался в пальцы, но я этого не чувствовала. Сердце колотилось, щекам стало горячо, теперь не осталось ни малейших сомнений: я слышала голос Тома!

Он жив!

Значит, Леспинас, Нектер, Лушадьер и все остальные мне врали! Зачем? Что за жестокая игра? Что за чудовищный заговор?

Я повернулась к Савине. Она стояла столбом.

Я крикнула, ничего уже не понимая:

— Эстеба-а-ан!

Савина испепелила меня взглядом. Эстебан? Значит, я не усвоила ничего из того, что она пыталась мне внушить? Я должна забыть про этот призрак! Думать о Габриэле. В крайнем случае — о Томе…

Я отвела глаза. Извини, Савина, но это ты ничего не поняла. Если жив Том, жив и Эстебан!

— Эстеба-а-а-ан!

Нет ответа. Ну конечно, что ж я такая тупая! Том ничего не знает о своей прежней личности, о своем прежнем имени.

— То-о-о-ом!

На этот раз он отозвался мгновенно:

— Здесь… я здесь.

Он звал на помощь так тоскливо, что сердце разрывалось. Не бойся, Эстебан, на этот раз я успела вовремя.

Голос доносился справа, в этом я была уверена. Мальчик, несомненно, был заперт в одной из комнат чуть подальше. Я, не раздумывая, мигом забыв про Савину, бросилась в ближайший коридор. Он оказался еще более тесным, я то и дело рисковала разбить голову, свитер цеплялся за шершавые стены.

— Держись, я иду…

Стоп!

Я проклинала свою невезучесть. Не тот коридор! Этот вел прямиком к отверстию, за которым была отвесная стена. Оставалось только повернуть назад и пробираться по другому коридору. Если кричать и прислушиваться, я непременно его найду. Я на секунду остановилась и выглянула наружу, прежде чем снова нырнуть в тоннель, и попыталась сориентироваться среди всех этих дыр в скале. Я насчитала десятка три, верхние метрах в десяти надо мной, нижние почти засыпаны снегом. На пустой парковке стояла машина Савины — единственный признак жизни в этом безлюдном пейзаже, если не считать следов колес, похожих на рельсы призрачного поезда.

Я рассеянно проследила за ними взглядом, потеряла, снова нашла, и…

Как будто перевели стрелку!

Я знала, что это невозможно, там могло быть только два рельса. Но, всмотревшись в огромную белоснежную парковку, я увидела то, чего поначалу не заметила. Следы шин «Колеоса» Савины пересекали другой след.

У меня перехватило горло.

Если следы еще видны, значит, машина проехала здесь совсем недавно. Машина, отпечатки протекторов которой так легко узнать.

У меня в голове все перевернулось. Теперь я знала, кто это чудовище. Кто похитил Эстебана, кто похитил Тома, кто все эти годы старался довести меня до помешательства. Я должна была бежать. Скорее. А до того надо их предупредить, но я уже не понимала, кого окликнуть, чье имя кричать — Том? Эстебан? Габриэль? Нужно выбрать, быстро решить, кого в первую очередь, прежде чем…

Я его услышала! Голос летел по коридору, как огонь по бикфордову шнуру, — единственное, такое обжигающее слово:

— Мама!

Я повернулась и протянула к нему руки.

Камень обрушился мне на голову.

71

Ферма гудела словно улей. Четверо медиков «скорой помощи», пятеро пожарных и трое полицейских сновали взад и вперед, вверх и вниз, входили, выходили, поднимались, спускались, хлопали дверьми, топали, натаскали в дом снег и грязь, шумели, устроили еще больший бардак в дополнение к тому, что уже здесь был.

— Где ваша подруга? — раздраженно спросил топтавшийся у камина лейтенант.

Нектер замер перед приколотым к стене листком с текстом «Txoria txori», как будто мог понять баскские слова. Если бы я подрезал ей крылья. Она бы не улетела.

— Патюрен, я жду ответа, — обозлился Леспинас. — Где Савина?

Секретарь мэрии наконец повернулся к нему и огрызнулся:

— Мне-то откуда знать?

Лейтенант внезапно грохнул кулаком по стенке камина. На груду сваленных в очаге книг и журналов обрушились снег и сажа.

— Черт знает что! Куда-то сбежали две женщины и ребенок. И ни малейшего понятия, где они могут быть. Я даже не знаю, вместе ли они сейчас.

— Лейтенант!

Перед ним стояли трое мужчин и женщина из «скорой помощи», женщина его и окликнула.

— Амандина Фонтен проснулась. Мы ей второй раз вкололи налоксон. Кризис миновал, она хорошо себя чувствует.

Они стояли в ряд, как супергерои, позирующие для плаката в метро. Профессиональное оборудование, униформа, флуоресцирующие пояса, воротники и манжеты.

— Я могу с ней поговорить? — спросил Леспинас.

— Если это действительно необходимо — да. Только недолго, — ответил главный.

Леспинас бросился к лестнице.

* * *

— Лейтенант, я хотел бы вместе с вами опрашивать Амандину.

Нектер тоже отреагировал на удивление быстро. Он стоял перед лестницей, загораживая путь наверх.

— Прошу вас, — не отступал он. — Я профессионал, порядок знаю, я неделю расследовал это дело и лучше вас понимаю эту безумную историю.

Леспинасу некогда было с ним препираться.

— Ладно, договорились, побеседуем с ней вдвоем.

Он поставил ногу на ступеньку, но на этот раз его остановила Астер.

Леспинас потерял терпение.

— Уж извините, мест больше нет!

Бросил взгляд на капрала Лушадьер, и та встала навытяжку на верхней площадке.

— Женнифер, присмотрите за ведьмой, третья беглянка мне точно ни к чему.

Астер, звеня браслетами, положила руку на запястье жандарма:

— Не беспокойтесь, я всего лишь хочу дать вам совет. Пожалуйста, не говорите Амандине, что Том погиб.

Такой просьбы Леспинас не ожидал.

— Почему?

— Ей нужна передышка. Всего на несколько часов. Два таких удара подряд… Доверьтесь моей интуиции.

Косматые брови полицейского сдвинулись, он не мог отвести глаз от завораживающего покачивания медного уналоме.

Интуиция Патюренов…

— Если мой брат напрочь ее лишен, так это потому, что при рождении я всю забрала себе, — пояснила Астер. — Дайте Амандине шанс.

— Шанс?

— Шанс понять! Кто? Каким образом? Почему? Пока у вас нет ответов, не надо терзать ее догадками.

Лейтенант кивнул — хорошо, он учтет это, задавая вопросы. Астер улыбнулась, шепнула «спасибо», потом обняла брата и долго не отпускала.

* * *

Амандина казалась фарфоровой принцессой, позабытой в кукольной кровати. Принцессой, которая слишком долго спала и проснулась недовольная, разбуженная не поцелуем прекрасного принца, а шумными пожарными.

— Амандина, на вас сегодня ночью напали. Вам ввели опиоид — вероятно, пытались убить. Вы видели кого-нибудь?

Амандина сидела в постели, за спиной подушка, вышитые на наволочке цветы гармонично сочетались с вязанными крючком белыми лепестками на ее ночной рубашке. Длинные пряди волос лежали на плечах наподобие тонких бретелек.

— Нет… Я спала. — Амандина подалась вперед: — Где Том?

Сказать ей или нет?

Взгляд Нектера давил на Леспинаса еще больше слов Астер.

— У нас есть к вам еще вопросы, мадам Фонтен.

— Где… Где Том?

Амандина повернулась к Нектеру. Она и впрямь казалась фарфоровой. Взмахнет ресницами — и растрескается. Тем не менее она нашла в себе силы потребовать:

— Я хочу поговорить с Астер!

Лейтенант голосом доброго монаха — брат Леспинас! — ответил:

— Это невозможно.

— Тогда с Савиной.

— Она… Ее сейчас здесь нет. А почему вы не хотите говорить ни с кем другим?

— Им я доверяю. Я доверяю Астер и еще больше доверяю Савине. А вам — нет.

Леспинас стерпел. Как всякий полицейский, он привык защищать людей, не ожидая благодарности.

— Мадам Фонтен, сегодня утром мы нашли у Тома под кроватью макет деревни. Макет странной затонувшей деревни. Вы знали о нем?

— Нет.

— Вы помните, когда в последний раз заглядывали к нему под кровать?

— Нет. Несколько лет назад, наверное. Это его комната, его мир, я в него не лезу.

Жандарм старался оставаться спокойным.

— Понимаю. Том когда-нибудь в вашем присутствии упоминал о затонувшей деревне, о переселении душ, о реинкарнации?

— НЕТ!

Амандина побледнела еще сильнее, ее лицо было почти прозрачным, еще немного — и она станет невидимой. Но голос ее окреп:

— Почему вы об этом спрашиваете? Где Том?

Леспинас молчал в нерешительности. Проще было бы все ей рассказать, но выдержит ли она удар?

Нектер заговорил раньше, чем лейтенант на что-то решился:

— Послушай, Амандина, у нас проблема с Мадди Либери. Я знаю, что ты несколько раз с ней поспорила. Помнишь, она говорила про совпадения, про сходство между ее сыном и Томом. Если ты не против, давай вернемся к этому…

— Опять эта чушь! — задыхаясь, выкрикнула Амандина. — Жонас ей все объяснил! Все!

— Тогда повтори нам, что он ей объяснил, — терпеливо попросил Нектер. — Жонас, скорее всего, что-то понял, из-за этого и был убит. Понял что-то такое, что и мы должны понять.

Довод подействовал. Амандина стихла.

— Спрашивай, — пробормотала она.

Нектер сосредоточился и заговорил:

— Начнем с первого совпадения. Шорты цвета индиго. Тебе может показаться странным, но именно это меня больше всего занимает. Наверное, дело в том, что здесь нет ничего сверхъестественного. Все остальное — сходство, родимые пятна, общие увлечения, страхи и даже ДНК — можно объяснить только магией, колдовством… Но эти синие шорты? У Эстебана Либери были такие же, это записано в протоколе у полицейского, который расследовал дело. Прости, Амандина, но я не могу поверить, что Том совершенно случайно оказался в таких же шортах полгода назад на том же пляже в тот самый день, когда по нему прогуливалась Мадди Либери.

Казалось, Амандина повторяет заученный ответ:

— Кит — это из-за Жонаса. Кажется, какая-то библейская история.

Нектер встретился глазами с Леспинасом. Ответ Амандины ничего не прояснял, ведь Эстебан носил такие же шорты десять лет назад, когда Жонасу не было и двадцати, а Том еще не родился.

— Так что, это Жонас купил их Тому? — тихо спросил Нектер.

Амандина задумалась.

— Мне кажется, нет… Жонас никогда не покупал ему одежду.

— Кто тогда? Ты?

— Нет, я бы помнила.

— Тогда кто же? — хором спросили Леспинас и Нектер.

Амандина рылась в памяти, одновременно устраиваясь поудобнее среди подушек. Если она соскользнет, если упадет, ее фарфоровое тело разобьется.

— Мне кажется… Савина.

XII Казнь

Мертвецкая

72

У меня явно была рассечена бровь, кровь заливала правый глаз, но я не могла ее вытереть.

Я была связана по рукам и по ногам.

Даже закричать не могла, вытолкнуть обжигавшую горло боль, выплюнуть ядовитую желчную пену.

Во рту был кляп.

Я лежала в пустой промерзшей комнате, спиной упираясь в стену из грубо обтесанной лавы. Тюремная камера из вулканических камней, полная противоположность палате с мягкой обивкой, — тюрьма, обдирающая кожу, достаточно кинуться на стенку, чтобы со всем покончить, плоть будет располосована, последние клочки жизни превратятся в лохмотья.

— Мадди, я расскажу вам одну историю. Свою историю. Думаю, вы вполне это заслужили.

Савина Ларош стояла, прислонившись к единственной части стены, обложенной кирпичом. Напротив меня.

Я не хотела слышать ее голос.

Я хотела уловить самый слабый шорох. И самый слабый крик.

Хотела услышать голос Габриэля, если он снова позовет меня.

Мама!

Где Габриэль?

Я хотела услышать голос Тома, если он снова укажет мне путь.

Здесь! Я здесь!

Я кричала молча, вопила в уме, но так оглушительно, что клетки моего мозга превращались в клетки для буйно помешанных.

Где вы?

— Мадди, я расскажу вам свою историю. Заурядную историю пропащей девушки. Избавлю вас от описания детства и отрочества, это позволило бы понять, откуда я взялась и к чему пришла, но вы умны, Мадди, вы сами обо всем догадаетесь, представите себе этот лес, в котором я росла и по которому блуждала. Обье, худший квартал Бордо. Не стану рассказывать, сколько раз я рисковала жизнью, что я предлагала первому встречному в обмен на каплю спиртного, щепотку дури, чуточку любви. Не стану вспоминать ошибки, зависимость и унижения, то, как долго я спускалась в ад… Начну с этого места — со дна отчаяния.

Мне было чуть больше двадцати. Я привязалась к мальчику, непохожему на других, красивому и здоровому. Если коротко — он был серфером, музыкантом и студентом, в Бордо он тосковал, в Биаррице веселился. Пару раз он утешался в моих объятиях между экзаменами. И в других объятиях он тоже утешался, когда сбегал с лекций на пляж в Мирамаре. Там его обнимали более загорелые и менее исколотые руки, чем мои. Я так и не решилась сказать ему, что я от него беременна. Пожалуй, я теперь и имени-то его не вспомню. Да и точно ли ребенок был от него? Это всего лишь одна из возможностей. Но поскольку уверенности у меня не было, лучше было держаться за эту возможность. Остальные в списке возможных отцов того не стоили.

Я родила одна, в байоннской клинике. Клянусь вам, Мадди, я старалась заботиться о ребенке, хотела растить его. Я купила ему мягкую игрушку — слишком большую, пустышки — слишком жесткие, подгузники, которые оказались ему велики. С каждым днем я все отчетливее понимала, что подвергаю своего ребенка опасности. В то время в газетах появилось несколько статей, где рассказывали про ассоциацию «Колыбель Аиста», во Франции в разных местах были установлены около двадцати приемников для младенцев, один из них — на улице Лассегетт в Байонне. Этот ящик давал мне шанс. Ребенку было три месяца, я думала, что без меня ему будет лучше и мне будет лучше без него.

Так я думала…

Не знаю, Мадди, можете ли вы себе представить, что чувствует мать, когда оставляет своего ребенка в ящике, задвигает его и уходит. Можете ли вы представить, до чего голова способна додуматься, когда вам надо себя защитить, выжить и двигаться дальше, не оборачиваясь.

Моя голова думала недолго, я успокоила себя самым простым способом. Когда я уходила с улицы Лассегетт, я обещала себе: я вернусь за тобой, мой маленький. Где бы ты ни был, я тебя найду!

Я искала долго, несколько лет, и нашла.

Это прозвучит странно, но то, что я бросила своего ребенка, меня спасло. Нет, не так, я не то сказала. Обещание — неотступное, жизненно важное, найти ребенка, забрать его, растить, как положено матери, — вот что меня спасло. Это произошло 29 сентября 2000 года. С того дня я не притрагивалась к наркотикам. Ни одного подонка не пригрела в своей постели. Я снова стала учиться, и оказалось, что я довольно способная, я не была блестящей ученицей, но была более упорной, чем другие. И куда более опытной! Остальные будущие социальные работницы, девочки из хороших семей, в жизни не бывали в тех кварталах, а тем более — в тех домах, где им предстояло трудиться. Мои прежние ошибки, прежние скитания превратились в топливо для моего проекта. Забрать своего ребенка! Столько выстрадав, я стала бы лучшей матерью. Я вам его не отдавала, а доверила на время.

Да, я не сразу вас нашла.

Выяснить, кому отдали моего ребенка, было несложно. Благодаря профессии я имела доступ к досье. Я сопоставила даты, имена, адреса. Детей довольно редко оставляют в ящиках. Но мне надо было подготовиться.

Я потратила почти десять лет на то, чтобы довести до ума свой проект, отшлифовать свой план.

Что бы вы ни думали о себе, Мадди, вы далеко не идеальная мать. Вы много, слишком много работаете. Эстебан был одинок. Мне было нетрудно с ним сблизиться незаметно для вас. Поначалу говорить с ним время от времени, по несколько минут, потом все чаще, потом каждое утро, когда Эстебан ходил за хлебом. Это превратилось в ритуал, он угощал меня медовым канеле, мы разговаривали, и он успевал вернуться домой до того, как вы выйдете из душа. Мы встречались и по дороге на его уроки музыки, и у бассейна. Такая женщина, как я, не привлекает внимания, зато внушает доверие. Эстебана нетрудно было приручить.

Тем более что я говорила ему правду!

Вы не были его мамой, вы его усыновили. Вы ждали ребенка, который станет по-настоящему вашим. Эстебану нравились сказки, легенды, у него, как у всех простодушных детей, было богатое воображение. Я заронила в его ум семечко и день за днем проращивала: найти затонувший мир, начать новую жизнь или хотя бы сменить тело, чтобы вы больше его любили. Только надо хранить этот секрет!

Были люди, которые оказывались в двух шагах от правды, — например, Гаспар Монтируар, его психотерапевт, но он сдулся, или этот полицейский Лазарбаль, но он ничего не смог доказать. Я была невидимкой.

Мы с Эстебаном условились, что его жизнь изменится в тот день, когда ему исполнится десять лет. Разумеется, эта история со сменой тела для меня была всего лишь метафорой, а для Эстебана — всего лишь игрой. Ни одной капли крови не должно было пролиться, никакое тело не должно было утонуть. С меня довольно было забрать моего сына, у вас остался бы ваш ребенок, и мы в расчете.

Только об одном я жалею, Мадди. Я поторопилась, была недостаточно терпелива, я думала, что приручила Эстебана, но он не был готов.

В то утро он сам подошел ко мне на пляже со своей монеткой в один евро. Разумеется, никто ничего не заметил, ведь никакая пчела поблизости не кружила, и Эстебан не пошел купаться. Он доверял мне, но когда, вместо того чтобы, как обычно по утрам, покупать канеле, я посадила его в машину, он запаниковал. Мы проехали несколько километров, и мне пришлось остановиться на обочине, чтобы попытаться его успокоить.

Я стала рассказывать его любимые истории про мир наоборот, про деревню на дне моря, но он не хотел меня слушать, в свои десять лет он прекрасно видел разницу между сказкой и реальностью. Подводный мир, реинкарнация — это все было не всерьез, он совсем не хотел умирать. Теперь он хотел вернуться домой.

Он размахивал руками, мне пришлось схватить его и прижать к себе, чтобы утихомирить. У меня не оставалось выбора, я должна была все ему открыть.

Я — его настоящая мама. Мы наконец встретились и теперь будем счастливы вместе. В конце концов он прижался ко мне, я думала, что у меня все получилось.

Я продолжала его уговаривать: «Я ничего плохого тебе не сделаю, ты меня знаешь. Если захочешь, можешь сохранить свое имя. И время от времени писать Мадди».

Он затих, я чувствовала, как его сердце бьется у моей груди, я его баюкала.

«Мы уедем с тобой вдвоем, я все продумала, уедем в страну, где ты сможешь круглый год купаться в теплом море».

Эти двадцать секунд были самыми прекрасными в моей жизни. По сути, единственными, которые на самом деле что-то значили. Двадцать секунд за целую жизнь — так вот какую цену мне надо было заплатить?

Теперь он стал моим, я в это верила. Я хотела его поцеловать, один-единственный раз. Он воспользовался этим и вывернулся. Ударил меня обеими ногами, открыл дверцу машины и побежал, не оглядываясь, босиком, прямо к скалам.

Эстебан хорошо плавал, но не умел определять расстояние и учитывать течения. Он прыгнул в океан.

Я так много думала об этом потом. И поняла. У вас, Мадди, было десять лет на то, чтобы заморочить ему голову, заставить поверить, что вы его настоящая мать. У меня было всего несколько мгновений. Мне требовалось чуть больше времени, чтобы его убедить, чтобы спасти.

Тело Эстебана выловили через двадцать девять дней.

Но вам ведь было все равно? Это был не ваш ребенок. И у вас уже был другой, свой.

А что осталось у меня?

Эспадрильи и монетка в один евро, закатившаяся под пассажирское сиденье.

Понимаете, Мадди? Я доверила вам своего ребенка, а вы все эти годы ему врали. Вы до такой степени сбили его с толку, что он от меня убежал. Вы его убили. Понимаете, вы убили его!

73

Нектер смотрел, как за грязным стеклом идет снег. Заметает деревушку Фруадефон, Источник душ, двор фермы, избороздившие следами колес все вокруг машины пожарных, медиков, жандармов, его старый «Рено»… И пустое место, где раньше стоял «Колеос».

Мне кажется… Савина.

Как только Амандина произнесла эти слова, ошеломленный Нектер вскочил. Лейтенант Леспинас мгновенно понял, что должен его сменить, и мягко повторил:

— Амандина, это очень-очень важно. Шорты с китом Тому купила Савина Ларош?

— Да… кажется.

— Кажется?

— Нет… Я… я в этом уверена.

Леспинас несколько секунд переваривал информацию. То ли готовил следующий вопрос, то ли просто взял паузу, рассчитывая, что это поможет еще что-нибудь вытянуть из Амандины.

— Савина Ларош часто вам что-нибудь дарит?

— Да. Она мне помогает, заботится о нас с Томом. Занимается тем, с чем слишком сложно справляться. Счета, квитанции — в общем, все бумаги. Когда мы остаемся без гроша, она находит выход. Ведь это и должна делать социальная работница, правда?

— Да, — согласился Леспинас. — И давно Савина Ларош… вот так вам помогает?

— Ну как… С самого начала.

Лейтенант нахмурился, хотел было поскрести в бороде, но передумал. Любой слишком резкий жест мог оборвать нить признаний.

— Не могли бы вы сказать поточнее?

— С тех пор, как она приехала в Мюроль. Тому тогда было года четыре, а может, пять.

Что? — мысленно взорвался Леспинас. — Савина Ларош не местная? Он с трудом сдержался — ему хотелось вскочить, схватить за грудки Патюрена, но он лишь тихо спросил, неспешно повернувшись к секретарю мэрии:

— Нектер, вы давно знакомы с Савиной?

Патюрен, продолжая внимательно изучать более тонкий слой снега на месте, где стоял «Колеос», ответил машинально, как будто ему впрыснули сыворотку правды:

— Лет пять или шесть. Она в Мюроле так быстро прижилась, сумела стать такой полезной, что кажется, будто всегда здесь жила. Она за несколько лет со всеми перезнакомилась и знает больше людей, чем я.

Мать вашу! Леспинас ерзал, будто сидел на кнопках. Борода чесалась. Нос зудел. Но он все же не позволял себе лишних телодвижений и спокойно, насколько мог, смотрел на Амандину. На ее фарфоровом лице читалась усталость. Скоро придут врачи. Ничего не поделаешь, он должен продолжать без нажима.

— Амандина, как бы вы обозначили отношения между Савиной Ларош и Томом?

— Как это? Что обозначила? Я не понимаю.

Амандина постепенно соскальзывала с подушек, у нее уже не было сил приподняться. Веки опускались, потом глаза приоткрывались на мгновение и снова закрывались, как у куклы, когда ее укладывают.

— Ну, можно ли сказать, что Савина Ларош для Тома немножко… — лейтенант старательно подбирал слова, — как вторая мама?

Леспинас опасался реакции Амандины, но вопрос, похоже, придал ей сил. Она даже смогла выдавить подобие улыбки.

— А, понимаю… Савина часто говорит, что из всех семей, которым она помогает, наша у нее самая любимая, потому что я стала ее первой подопечной, когда она только приехала. Как вспомню — я была такая молодая, Жонас вечно отсутствовал, не знаю, как бы я без нее справилась. Я не должна так говорить, тем более теперь, когда я повзрослела и могу сама заботиться о Томе, но мне кажется, она его воспитывала лучше, чем я… Во всяком случае, она больше им занималась.

Улыбка Амандины застыла, но глаза оставались открытыми, она всматривалась в картины прежнего счастья. И, когда Леспинас начал вставать с места, она, собравшись с силами, прошептала:

— Она все время торчала на ферме. Мой мальчик, можно сказать, почти что ее сын…

74

С кляпом во рту.

Со связанными руками.

Опутанная веревками так, что только и могла, будто червяк, извиваться на полу.

И все же я не сводила глаз с окошка, впитывала слабый свет.

Несколько проблесков — и все стало ясно.

Я знала, я всегда это знала!

Чудовище таилось в тени!

Эстебан меня не ослушался, он не хотел умереть и не стал жертвой какой-то там фобии. Эстебан хотел жить, но рядом рыскало чудовище.

Чудовище, которое его похитило.

Чудовище, которое его убило.

Я посмотрела на Савину. Морщины, растрепанные седые волосы, неуклюжее тело. Кто бы мог подумать, что за такой заурядной внешностью скрывается такое страшное существо?

Подобно снежному кому, который превращается в лавину, она скользила по склону своего безумия, ее душевная болезнь с годами усугублялась.

— Видите ли, Мадди, на самом деле в этой истории нет никаких совпадений. Ни одного! Я потеряла сына, мне всего несколько секунд было позволено его обнимать. Несколько секунд! Как вы думаете, матери этого достаточно? Можете себе вообразить этот голод, эту ломку? Представляете, на краю какой пропасти я оказалась? И не за что, не за что было уцепиться.

Поначалу я искала фотографию, любую, лишь бы она напоминала сына. Таких фотографий сотни тысяч в социальных сетях. Светясь от счастья, молодые мамочки хвастаются своими малышами — в месяц, в два месяца, в три месяца, в год, в два года, в три года… Я целыми вечерами, ночами напролет искала. На это ушли годы! Знала ли я, что мне нужно? Наверное, я поняла это, только когда нашла.

Двойника! Ребенка, который больше всех похож на него.

Его звали Том Фонтен, ему было четыре года, он сидел на деревянных санках, рядом стоял его папа. Они жили в Мюроле — деревне, о которой я даже не слышала, в Оверни, где никогда не бывала. Меня ничто не держало, и я не задумываясь — тут, Мадди, вы меня понимаете, я знаю, что хотя бы в этом вы меня понимаете, — переехала сюда.

По сути, все было просто. У меня украли сына, и я захотела другого. Но не любого, а похожего на него! До такой степени похожего, чтобы его заменить. До такой степени, чтобы я смогла поверить, будто это он. Вы, наверное, считаете меня помешанной. Но разве не то же самое делаем мы все, потеряв то, что любим? Просто стараемся вернуть утраченное. По возможности — такое же.

Позже я нашла подходящее слово для этих поисков: кастинг. Кастинг, в котором участвовали тысячи детей. Ни один кинорежиссер никогда не просмотрит столько кандидатов на роль, сколько я. Роль на всю жизнь! Видите ли, Мадди, в этом ошеломляющем сходстве нет ничего странного и ничего сверхъестественного, для каждого из нас, если хорошенько поискать, найдется похожий на нас человек. Особенно если речь идет о маленьком ребенке, из которого можно лепить что хочешь.

Все остальное просто. Мать Тома была молода, почти постоянно одинока, на нее легко было повлиять. Я внушала доверие. Самой трудной проблемой являлось родимое пятно. Я использовала те единственные выходные, когда Амандина ненадолго уехала с Жонасом к морю. С каким трудом я устроила им эту поездку. А сама осталась присматривать за Томом. Ему еще не было пяти лет. Пока он спал, я капнула на него кипящим маслом. Я кажусь вам очень жестокой? Не волнуйтесь, я его утешала, и плакал он не так уж долго. У него должно было остаться об этом лишь смутное воспоминание или вообще никакого — только эта отметина, чуть более темное пятнышко, такое же, как у Эстебана. Ангиомы у детей встречаются часто, но они изменяются, вы это знаете лучше меня. Через несколько лет их трудно отличить от следов ожога.

Эта капля, эта отметина стала его крещением. Может, на самом деле это и не более жестоко, чем окунуть новорожденного в купель. Отныне наши судьбы были связаны. Он принадлежал мне, а я принадлежала ему. С Амандиной можно было не считаться.

Дети — то, что мы из них делаем. Надо лишь немного терпения и много настойчивости. Мой сын любил музыку, любил плавать, потому Том должен был полюбить музыку и плавание.

Амандина смотрела мне в рот, никогда не оспаривала мои педагогические методы. Основам баскского языка тоже я Тома научила — дескать, это доставит удовольствие его зазнайке-отцу, который сам-то знал два-три слова.

Если честно, Мадди, я только об одном пожалела за все это время. Всего один раз мне было стыдно за себя. В то утро в его комнату влетела пчела. Он был слишком мал, не мог дотянуться ни до окна, ни до дверной ручки, он звал на помощь… Было нестерпимо больно слышать, как он кричит. Я решила выждать час, прежде чем вмешаться, но не выдержала и пошла спасать его через полчаса. Надо ли было прививать ему этот страх? Не знаю. Но я думала, что апифобия должна, как и все остальное, сработать. И Том должен был поверить в историю с реинкарнацией. Я часто, очень часто рассказывала ему про мальчика, который утонул до его рождения и был удивительно на него похож. Но это наш секрет, Том, никому нельзя говорить! Понимаете, Том не просто должен был походить на Эстебана, он должен был стать им.

Но три дня назад, когда он свалился в водопад, я уже думала, что потеряла его.

Потеряла, когда цель была так близка…

Вы, Мадди, наверное, пытаетесь понять, какую роль должны быть играть в этой истории? Я как раз к этому подошла. Так вот, Том стал моим сыном, я его полностью приручила, не пролив ни одной капли крови, всего лишь каплю масла. Мой план был совершенно безобидным.

Но я не хотела смотреть, как Том будет расти, а Амандина — взрослеть, становиться все более независимой от меня и заботливой. Как с каждым днем она будет все больше интересоваться ребенком, который скоро превратится в подростка. Рано или поздно Том от меня ускользнул бы. Его бы снова у меня украли.

И тогда у меня зародился план, безупречный план.

Одним выстрелом убить двух зайцев.

Забрать своего сына, чтобы он был только моим, и отомстить вам!

75

Амандина все реже открывала глаза, а Леспинас никак не мог решиться задать ей еще один вопрос. Он знал уже достаточно, чтобы объявить в розыск Савину Ларош, Мадди Либери и ее сына Габриэля… И вместе с тем еще меньше понимал, что произошло на ферме, в «Шодфурской мельнице» и на озере Павен. Могли ли Мадди Либери и Савина Ларош быть сообщницами? Что же касается розысков — в такую погоду все машины, кроме полноприводных, то есть практически весь автомобильный парк полиции, стояли на приколе. Пока дороги не расчистят, надеяться не на что.

— Последний вопрос, мадам Фонтен, потом я дам вам отдохнуть.

Леспинас уже слышал шаги на лестнице. Ну точно, эти, из «скорой помощи». Они дали ему пятнадцать минут, а прошло больше двадцати.

— Амандина, кто восемь месяцев назад предложил вам поехать в Сен-Жан-де-Люз?

Шаги перед дверью затихли. Нектер на удивление решительно отошел от своего наблюдательного поста у окна и приблизился к жандарму.

— Это был… — поторопил лейтенант. — Успокойте меня, это был Жонас?

Амандина встрепенулась, услышав имя Жонаса. Или, может, услышав настойчивый стук в дверь. Она грустно улыбнулась полицейскому и Нектеру:

— Жонас? Нет… Семейный отдых был не для него. Его тогда здесь и не было, гонял на мотоцикле в Пиренеях. Это Савина предложила туда поехать. Она все продумала, выбрала даты, гостиницу, даже программу развлечений. Знаете, Савина — она такая, она любит… — и вздох слетел с приоткрытых губ Амандины, — любит все планировать.

76

— План мой, Мадди, был простым. Простым и безупречным. Необходимы лишь два условия, при которых я могла спокойно жить с Томом. Во-первых, полиция должна быть уверена в его смерти, а во-вторых, в убийстве виновна другая женщина. Требовалась идеальная обвиняемая, и я недолго ее искала — разумеется, это были вы!

Это из-за вас десять лет назад у меня ничего не вышло. Эстебан знал меня лишь несколько месяцев, и наш побег был плохо подготовлен. Однако на этот раз я продумала все. Том знал меня с тех пор, как помнил себя, его не надо было долго уговаривать, он последовал бы за мной куда угодно, прекрасно обошелся бы без Амандины, а через несколько недель вообще забыл бы про нее. Что-то вроде долгих каникул: сначала мы скрывались бы в Испании, потом в Марокко, потом еще где-нибудь, в любой стране мира, под новыми именами. Когда работаешь в мэрии, не так уж трудно добыть поддельные документы.

Я была очень осторожна, Мадди, а вот вы нисколько не остерегались.

Достаточно было зайти на вашу страничку в фейсбуке, чтобы узнать о вашей жизни все. Я прочитала, что вы едете в Сен-Жан-де-Люз, и дальше все складывалось с удивительной легкостью.

Я отправила Амандину и Тома на тот же самый пляж, в тот же день. На Томе были такие же синие шорты. Мне даже не надо было там появляться. Вы тут же попались на крючок. Результат превзошел все мои ожидания — никогда бы не подумала, что вы настолько быстро все бросите ради того, чтобы приблизиться к Тому. Но даже если бы вы и не переехали, ничего бы не изменилось, поскольку я знала, что вы уже не сможете выкинуть из головы мальчишку, который так похож на Эстебана, что вы станете разузнавать о нем, а может, и выслеживать, и тогда у вас не будет другого способа себя оправдать, кроме как уцепиться за невероятную историю с переселением душ, реинкарнацией и затонувшей деревней.

Я без труда уговорила Нектера Патюрена заняться расследованием. И он усердно собирал доказательства вашего невроза и вашей виновности. Бывший полицейский, которого интуиция всякий раз уводит по неверному пути, — лучше не придумаешь.

Сама я оставалась в тени, меня никто не мог заподозрить, и упрекнуть мне себя было не в чем. Поймите, Мадди, в моем плане не было ничего плохого: никто не погибнет, ни капли крови не прольется. Просто после всех этих лет я заберу своего ребенка и сбегу с ним. И нас оставят в покое!

Неужели я хотела слишком многого? Но вы снова все поломали!

Вы напугали Тома и Амандину. Первым забеспокоился здешний полицейский Мартен Сенфуэн. Он хорошо знал Тома, они оба любили гонять на велосипеде и часто вместе катались по дороге между Мюролем и Бессом. Поначалу Мартена заинтересовало ваше странное поведение, затем, когда он узнал больше, его заинтересовали еще более странные совпадения, сходство вашего пропавшего мальчика с Томом. Я не ожидала, что он будет продвигаться так быстро, что он начнет расспрашивать Тома, что Том все ему расскажет. Он добрался до меня, назначил мне встречу в Бессе, в «Потерне», хотел со мной поговорить. Все, кто был в мэрии, это слышали, но… как ни странно, никто потом меня не заподозрил.

Я была загнана в угол. Если бы позже, после «смерти» Тома, Мартен Сенфуэн поделился бы с полицией всем, что знал, мой план провалился бы. Выбора не было, действовать надо быстро, пока он видел во мне всего лишь социальную работницу, которая рассказывает ребенку странные истории про реинкарнацию и затонувшую деревню. Ничего другого мне не оставалось, и я, когда несла чашки, добавила ему в чай дигиталин.

Устранив Сенфуэна, я думала, что больше беспокоиться не о чем, он был единственным взрослым, с кем Том мог поделиться. Но тут заявился Жонас! Как и было предусмотрено, он вас заподозрил. Надавил на Тома, чтобы тот все рассказал. Вы ведь можете себе представить, как он это проделал? Нельзя было оставлять мальчика в такой семье — хоть в этом вы со мной согласны? К счастью, Жонас был из породы людей, слишком уверенных в своей силе, он сам улаживал свои проблемы. Он позвонил мне, когда я была в мэрии вместе с Нектером. Я назначила ему встречу прямо в Шодфурской долине, бросила Нектера, который заваривал чай, отправилась туда и всего через час вернулась. В кармане у меня был нож, позаимствованный в лавке Астер, это было несложно, я часто бывала у них с Нектером. Я не могла предположить, что ваш сын, Габриэль, сделает то же самое. Два украденных ножа еще больше запутали следы.

Все шло как надо.

А вот теперь, Мадди, настал ваш черед. Вам предстояло выйти на сцену. Твердить, что все произойдет в день рождения Тома, когда ему исполнится десять, повторять это мне, Нектеру, вопить во всеуслышание. Помните наш ужин в «Супнице»? Думаю, там все запомнили ваши разговоры про подводный мир и реинкарнацию. «Кто-то похитил Эстебана. Кто-то проделает то же самое с Томом завтра… в день, когда ему исполнится десять лет».

Я плела свою паутину, Мадди, ширму, за которой я скрылась, экран, на котором должны были предстать вы, одержимая мыслью, что трагедия может повториться, что только вы способны этому помешать. Все должны были убедиться, что доктор Либери спятила. Даже вы! Я уверена, что вы так и подумали.

Все шло как надо, пришла пора поднимать занавес, все актеры были готовы надеть маски… и играть.

77

— Лейтенант, ей надо отдохнуть.

Леспинас не стал спорить. Ему не нравилось, когда его приказы обсуждали, вот и он, не обсуждая распоряжений стоявшего у двери врача, вышел из комнаты. Оставалось еще много вопросов к Амандине, но были и другие срочные дела — где-то затерялись две женщины и десятилетний ребенок, а он понятия не имел, где их искать. Кроме того, предстояло обследовать озеро и попытаться найти тело другого мальчика, утонувшего. Надо было связаться с полицейскими в Клермоне и Сен-Жан-де-Люз, перезвонить этому психотерапевту Ваяну Балику Кунингу и, может быть, еще раз поговорить с Астер Патюрен, ведьмой из Бесса. В этом деле открылось столько тайн, что он уже почти готов был ей довериться.

— Мсье, вам пора уходить.

Нектер все еще сидел у изголовья Амандины.

— Мсье, ей надо дать отдохнуть, — настаивал врач.

Вместо того чтобы встать, Нектер наклонился еще ниже, будто хотел поцеловать Амандину на прощанье. Это должно было показаться естественным и нежным, врач вполне мог подождать.

Одной рукой он слегка поддерживал лежавшую в постели женщину — так, чтобы ее не разбудить, пусть дремлет. Другая рука, которая врачу была не видна, нырнула в карман и вытащила склянку — Астер дала ее брату, когда обняла его у подножия лестницы. «Теперь твой черед, Нектер, — прошептала она. — Даже если сам в это не веришь, сделай это ради меня».

— Мсье, прошу вас.

Врач по-прежнему стоял в дверях. Нектер повернулся к нему спиной, еще теснее прижался к Амандине, поглаживая ее и стараясь, чтобы врач не видел его рук. Ногтем большого пальца подцепил пробку и поднес склянку к чуть приоткрытому рту. Красная вода пролилась по бледным губам, вытекла на подбородок. «Ну пожалуйста, — мысленно взмолился Нектер, — постарайся».

— Мсье, мне придется еще кого-нибудь позвать!

Нектер чуть сильнее прижал горлышко склянки к губам Амандины, и на этот раз она полегоньку стала сосать, как котенок-подкидыш. Несколько капель. Этого достаточно.

Нектер едва успел убрать склянку до того, как врач подошел к кровати.

— Хорошо, доктор, я ухожу.

78

В полночь, Мадди, прозвенел третий звонок. Каждому актеру предстояло сыграть свою роль. Ваша была короткой, усеченной, я это признаю. Вы на меня за это не в обиде? Не было ни единой репетиции, и представление состоялось бы лишь единожды, но все в нем было расписано до последнего слова. И я, оставаясь за кулисами, руководила постановкой.

Из актеров, бесспорно, труднее всего пришлось с Нектером. Пресловутая интуиция подсказывала ему, что вы врете, но, во-первых, Нектер приучился не доверять своей интуиции, а во-вторых, ему хотелось вам поверить. Он такой: упрется — с места не сдвинешь, но в голове флюгер, и невозможно предсказать, куда он повернется!

И тогда меня осенило, и этой блестящей мыслью я горжусь. Тест ДНК! Само собой, совпасть ДНК Тома и Эстебана не могли, только у братьев-близнецов могут быть идентичные гены. А если совпадение есть, то для картезианского ума Нектера это могло означать только одно: вы смухлевали! А значит, с самого начала пытались нами манипулировать!

Он никогда бы не заподозрил, что врали не вы, а я. И фокус был проще некуда. Я всего-навсего дала Нектеру игрушечного кита моего сына, единственную вещь, которую оставила себе на память, не сунула в ящик вместе с пустышками и упаковкой подгузников, которые были ему велики, и не выбросила — разве можно выбросить первую игрушку своего ребенка? Естественно, я подарила такого же игрушечного кита Тому — Монстро стал первым моим ему подарком, когда я приехала в Мюроль. Кит, который спал в постели Тома, и кит на его шортах, как у Эстебана.

Кстати, о шортах. Само собой, это я подсказала Эстебану выбрать те синие шорты в лавочке в Сен-Жан-де-Люз. Он попросил вас их купить, и вы купили, как покупали все и всегда.

И все же, Мадди, будь вы внимательнее, заметили бы, что одно совпадение в этой истории есть. Одно-единственное! Я случайно выбрала этого плюшевого кита, когда ждала ребенка, — взяла первую попавшуюся игрушку, на какую у меня хватило денег. Я никак не могла тогда предположить, что отца Тома будут звать Жонас, как эти пещеры… и как Иону, библейского пророка, проглоченного китом. Но даже если бы я купила медведя или зайца, наверное, нашлось бы что-то еще, да? Вы так не думаете? Никак не думаете? Вы, Мадди, наверное, хотите узнать, что было дальше? И правда, вы много пропустили… Продолжение этой пьесы можно пересказать в нескольких словах: забрать Тома и сделать так, чтобы все подумали, что его похитили вы.

Я знала, что Том пойдет со мной даже среди ночи. На этот раз я не повторила свою ошибку, не торопилась, я больше пяти лет приучала его доверять мне. Но для второй части пьесы надо было продумать более сложную мизансцену.

Прежде всего, необходимо заманить вас одну на озеро Павен. Я была уверена, что для этого достаточно макета затонувшей деревни у Тома под кроватью. Затем надо было отправить Нектера следом за вами, а самой остаться на ферме, сказав, что я присмотрю за Амандиной и вызову полицию. Как только Нектер выехал из Фруадефона, я тоже рванула к озеру Павен, через Фро, сделав крюк в три километра, но я знала, что в метель я на своей машине доберусь до озера раньше, чем Нектер с его осторожностью и на его древнем «Рено». Оставалось только подкараулить вас, Мадди, оглушить первым подвернувшимся камнем, отвезти наверх в багажнике и, оставив лежать без сознания, вызвать наконец полицию.

Когда Нектер добрался до озера, все уже было готово к началу второго действия. Он преодолевал эти десять километров еще дольше, чем я рассчитывала, около двух часов. Я надела вашу фиолетовую куртку, вашу сиреневую шапку, намотала ваш шарф и переплыла озеро на лодке в обществе магазинного манекена, какой легко купить через интернет. Манекена, одетого в куртку Тома. Оранжевую, само собой. Мой любимый цвет! Чаще всего одежду Тому покупала я и на этот раз заказала сразу две.

Лодка плыла далеко от берега, к тому же сыпал снег, так что иллюзия была полной. Нектер идеально подходил на роль, он физически неспособен был рвануть вокруг озера и перехватить меня. Времени в моем распоряжении имелось более чем достаточно. Я пристала к берегу чуть подальше, бросила в воду первый манекен с привязанным к нему тяжелым куском обсидиана, всунула кулаки в кроссовки Тома и несколько метров прошла на четвереньках, оставляя две цепочки следов, взрослых и детских. А потом стала подниматься на эту стенку для начинающих. Второй манекен, хоть и легкий — пока еще без привязанного к нему куска обсидиана, — здорово мешал, но мне он был необходим.

Дождавшись появления жандармских мигалок, а потом запыхавшегося Нектера, я начала третье и последнее действие. Я думала, что Нектер останется на берегу, однако он неожиданно полез в лодку и стал грести, чтобы отплыть подальше и разглядеть людей на площадке. Но это ничего не меняло. Он увидел, как доктор Либери наверху отпустила руку мальчика в оранжевой куртке, как тот полетел вниз, камнем пошел ко дну и больше не всплыл. Я не случайно выбрала Павен, это самое глубокое озеро Оверни, можно сказать, бездонное, и полицию не удивило бы, что тело утонувшего найти не удалось. Они все кинулись на площадку и обнаружили там вас — без сознания, с разбитой (вероятно, по собственной вине) головой. Я же, бросив там же вашу одежду, исчезла, и снег засыпал мои следы.

Как видите, Мадди, мою пьесу не так уж трудно было сыграть. Я готовила постановку годами. А чтобы она прошла с успехом, надо было использовать всего три козыря: дождаться подходящей погоды, выбрать достаточно медлительного сыщика и подсунуть свихнувшуюся преступницу.

И осталось бы лишь опустить занавес.

Я думала, что мой план безупречен.

Но вмешалась песчинка, которую я не предусмотрела.

И эта песчинка, Мадди, к сожалению, будет стоить вам жизни.

Ваш собственный сын, Габриэль.

79

— Габриэль, прости, я засыпаю.

Веки Тома отяжелели от усталости. Или всего лишь от жары?

Тепло от горящего очага в конце концов вытеснило ледяной воздух. За решеткой мертвецкой холод, если вылезти, то вмиг промерзнешь, а здесь, в глубине пещеры, было хорошо. Тому с Габриэлем, пригревшимся у очага, хотелось снять куртки и даже свитера. Они и сняли бы, если бы могли.

— Прости, — повторил Том. — У меня глаза сами закрываются.

— Отдохни, — ответил Габриэль, придвигаясь поближе. — Прислонись ко мне. Видишь, я не призрак.

Том нашел в себе силы пошутить:

— Все равно тощий как скелет! — И уронил отяжелевшую голову на плечо Габриэлю. — Я боюсь заснуть, Габи. Боюсь больше не проснуться.

— Даже думать не смей! Я подежурю первым. Буду тебя охранять.

— Толку от этого чуть, ты же связанный.

Габриэль извивался как мог, но сумел лишь чуть раздвинуть стянутые веревкой щиколотки. Руки так и остались прижатыми к туловищу. Том тоже попытался освободиться, но безуспешно.

— Подожди, я выпутаюсь, — бормотал Габриэль. — И у меня есть… нож.

Том зевнул. Язычки пламени почти лизали его щеки.

— И что потом? Даже если мы сможем развязаться, решетку не открыть, я уже пытался.

Габриэль продолжал дергать руками и ногами, но он был связан слишком крепко. Ни он, ни Том не могли дотянуться до ножа в кармане Габриэля. Мертвецкая с ее белыми стенами напоминала вырубленную в камне, всеми забытую палату в доисторической пещерной больнице.

И все же кто-то знал, что они здесь.

— А тогда, — ответил Габриэль, — нас спасет моя мама! Ты же слышал, как она тебя звала, и даже ответил ей. А я… я ее видел.

— Если бы у нее получилось, она уже была бы здесь!

Том еще теснее привалился к нему. Габриэль понимал, что это правда. Мама, наверное, тоже попалась.

— Да… Но я еще кое-что придумал.

Том зевнул. Он совсем обессилел.

— Можешь не стараться, — пробормотал он. — Я немного посплю. Сбегай в супермаркет за печеньем и разбуди меня к полднику, хорошо?

Мышцы Тома расслабились.

— Не спи! — крикнул Габриэль, толкая его плечом. — Мы в мертвецкой. Заснуть — значит умереть.

Том повалился на пол.

— Ничего страшного, Габриэль, ты дал мне выпить воды из Источника душ, и я проснусь младенцем.

Габриэль с горестным недоумением посмотрел на друга.

— Это сработает, только если я дам выпить другую половину твоей маме! А я заперт здесь.

Взглянув на расстроенное лицо Габриэля, Том собрал последние силы и сел, привалившись спиной к раскаленному боку очага.

— Габи, я пошутил. Похоже, ты еще больший псих, чем я. Ты правда веришь в эту легенду про красную воду из ада?

— Не знаю… Я совсем недавно приехал в ваши края и слушаю, что мне говорят. И еще послушал на маминой флешке, что Эстебан рассказывал своему психотерапевту… Совершенно безумные вещи.

— Знаешь, Габи, я никогда в это не верил. В затонувшую деревню, в реинкарнацию, в призраков и адскую воду. Это все сказки вроде «Гарри Поттера» или «Звездных войн». Я, как все дети, делаю вид, будто верю. В жизни не бывает эльфов, гоблинов и ведьм.

Габриэль грустно улыбнулся:

— Ведьмы есть.

— Даже их нет, Габи.

Том положил голову на ноги Габриэлю, и тот не смел пошевелиться.

— Пока я не уснул, Габи, я хотел тебе сказать…

— Что сказать?

Том силился держать глаза открытыми. Лежа он видел только белый потолок, огонь… и лицо мальчика, склонившегося над ним.

— Сказать тебе спасибо.

— Не за что…

— Спасибо за то, что поздравил меня с днем рождения. За то, что пошел за мной сюда. И что пытался меня освободить. Спасибо за то, что ты — мой единственный настоящий друг.

80

Рана над глазом больше не кровоточила, и голова не болела, я видела, слышала, ощущала, понимала.

Я больше не извивалась на грязном полу, не пыталась встать, натыкаясь на острые камни стен, не пыталась выплюнуть кляп. Даже не старалась единственным открытым глазом посмотреть на Савину — толку от этого было не больше, чем целиться из незаряженного пистолета.

Я берегла силы.

Случай должен представиться. Непременно должен, в последний раз.

— Мадди, вы должны были больше заниматься сыном. Оберегать его. Все эти истории не имели к Габриэлю никакого отношения. У вас был сын, чтобы заменить Эстебана, чего же вы еще хотели? Неужели трудно было держать его в стороне?

Не знаю, как он добрался до вашей истории, — наверное, вы оставили где-то документы, не стерли файлы из компьютера. Так или иначе, Габриэль все понял и, как и следовало ожидать, захотел познакомиться с Томом — двойником его умершего брата, мальчиком, по которому мать сходила с ума.

Они ровесники, чувствительные, одинокие… Естественно, они подружились. Том неотступно думал про Эстебана, про мальчика, поселившегося в его голове после моих рассказов. Габриэль тоже многое знал про Эстебана, он даже мог надеть его одежду, которую вы из сентиментальности сохранили. Должно быть, Том и Габриэль, наслушавшись историй с привидениями, развлекались игрой в двойников. В их годы это нормально — заигрывать с фантастическим, верить в магию или хотя бы делать вид, что веришь.

Вчера ночью все должно было пройти легко и просто. Дверь на ферме никогда не запиралась. Амандина не могла меня услышать, она всегда принимала перед сном тройную дозу валерьянки. Для верности я решила вколоть ей оксикодон, а потом разбудить Тома и увести его.

Я вколола Амандине лекарство — возможно, и, слишком много, потому что она ворочалась во сне. Оставила шприц на видном месте, рассчитывая, что когда его найдут, то первым делом подумают о враче. И вошла в комнату Тома.

Она была пуста.

Я увидела во дворе его следы. Они вели к дороге. Я подумала, что история повторяется, что Том сбежал от меня, как Эстебан десять лет назад. Опять я была недостаточно терпелива, не доказала ему свою любовь, Том меня боялся, как боялся Эстебан!

Я в это поверила, Мадди, я в самом деле в это верила те несколько минут, пока в панике шла от фермы к машине, пока фары шарили в темноте, высвечивая источник, Фруадефон, мост…

Он был там — мокрый, замерзший, испуганный кролик.

Узнав меня, он улыбнулся и подбежал к машине. Я открыла дверь, и он немедленно влез. Я снова пришла ему на помощь, как тогда у водопада, в который раз за все эти годы.

И в это мгновение я почувствовала гордость, прочитав в его взгляде, что я — его настоящая мать.

Пока я отогревала Тома, он рассказал, что Эстебан приходил поздравить его с днем рождения. Какой Эстебан, о ком ты говоришь, Томми? Эстебан, его воображаемый друг, который выглядел совсем настоящим. Я сразу поняла, что это Габриэль. Кто еще, какой другой мальчик мог быть в курсе? Но Том уверял, что Эстебан вселился в него, в его голову.

Я медленно проехала примерно с километр. Торопиться было некуда, я боялась угодить ночью в кювет. Том кашлял. Он удивился, что мы не свернули к ферме, и когда он опять закашлялся, я дала ему лекарство — половинку таблетки стилнокса. Он почти сразу заснул, в неудобной позе, сложившись, повиснув на ремне безопасности. Я снова остановила машину, чтобы усадить его поудобнее. Я не спешила, хотела чувствовать себя матерью, наконец-то я могла беспрепятственно его оберегать. Любить.

Все шло по плану. Я была слишком счастлива и ничего не опасалась. Кажется, ни разу не обернулась, даже когда остановилась у пещер Жонаса. И подумать не могла, что Габриэль спрятался, но он сделал это, как только заметил свет моих фар у моста. Больше того — он за мной следил, он видел мои фары, светившие в ночи, и прошел почти три километра за моей машиной. Три километра вниз — это полчаса ходьбы. Потом, хотя я ехала медленно, он меня потерял посреди снегопада и долго искал мою машину. Наконец нашел.

Мадди, вы меня слушали? Понимаете, что это означает?

Габриэль должен был ненавидеть Тома, неизвестно откуда взявшегося соперника, из-за которого вы заставили его переехать сюда. Из-за которого вы его забросили! Но все вышло наоборот, он захотел с ним познакомиться. И подружился с ним. А когда понадобилось, помог! Вы осознаете, насколько у вас смелый и великодушный сын? И что, заботясь о Томе, он хотел показать, как любит вас?

Вы этого не заслуживаете, Мадди! Я уже говорила вам по пути сюда, что вы его недостойны!

Я начала догадываться обо всем, когда Саломон позвонил из «Шодфурской мельницы» Леспинасу и сказал, что вашего сына нет дома. А час назад, уже в машине, вы показали мне красную точку на экране своего телефона.

Мне повезло, Мадди, что вы оказались плохой матерью.

Понимаете? Если бы у Габриэля был при себе телефон, вы бы его спасли, я бы проиграла! Но вы его погубили, с вашим зашитым за подкладку трекером!

81

Леспинас стоял посреди заснеженного двора фермы и орал в телефон:

— Морено, вы слышали, что я сказал? Вертолеты и дроны! Все, что может лететь над снегом или катить по нему!

Женнифер Лушадьер, которая подпрыгивала рядом, стараясь согреться, не смогла разобрать ответ.

— Погода? А что с погодой? — кричал Леспинас. — Метель закончилась! Короче, Морено, у меня тут где-то прячется мальчик, которого преследуют две женщины. Одна точно ненормальная, и не поручусь, что вторая в своем уме.

Лейтенант отключил телефон и повернулся к Женнифер. Ткнул пальцем в отпечатки шин «Колеоса», лишь слегка припорошенные снегом:

— Вполне можно двигаться по следам! Почему ее еще не нашли?

К ним подошел Саломон:

— Плохая новость: между Мюролем и Ла-Бурбуль прошел снегоуборщик, все начисто стерто.

Трое полицейских молча смотрели друг на друга. Наконец Леспинас перевел взгляд на заснеженные вершины Санси, на бескрайние ельники.

— Вашу мать! Мы тут будем искать их несколько дней!

Он обернулся к дому, заметив боковым зрением, что на окне комнаты Амандины кто-то приподнял занавеску. Показался Нектер. Он сжимал руку Астер, а та другой рукой сжимала свою медную подвеску.

Каким ангелам вулканов она молилась? Какому исчадию ада? За их спинами маячили церберы из «скорой помощи».

82

Савина развязала мне щиколотки, чтобы я могла идти. Вытащила из сумки пистолет и держала меня на прицеле.

— Не стану вам врать, Мадди, я никогда из него не стреляла. Может, я и выстрелить-то не сумею. Но стоит ли рисковать — решайте сами… Вы ведь хотите увидеть сына?

Я не возражала. Да и как я могла это сделать с кляпом во рту? Со связанными руками я ковыляла впереди Савины, следуя ее указаниям: правый коридор, потом левый, снова налево, зал, еще зал, холодные, тесные, со стенами из острых камней телесного цвета с кроваво-красными прожилками… Один глаз не открывался, веки слиплись от крови. Голова болела и кружилась с той минуты, как я встала на ноги, невозможно было понять, это мир вращается вокруг меня или только мои мысли. Нужно было сосредоточиться, отогнать их, выкинуть из головы полные яда слова этого чудовища. Мне повезло, что вы оказались плохой матерью.

— Направо и до конца.

Мы свернули в очередной проход. Поначалу мне показалось, что он заканчивается тупиком, но чем дальше, тем становилось светлее, и под конец коридор привел нас к проему в скале. Если только я не утратила способность ориентироваться, мы оказались вблизи того места, где Савина огрела меня камнем, а я услышала голос Тома.

Выйдя на свет, я увидела каменный навес, укрывавший скалу от снега, который лежал здесь тонким слоем, несколько площадок и лестницу — по ней можно было добраться до последней комнаты, вырубленной в стороне от других и забранной решеткой.

— Поднимайтесь! — приказала Савина.

Взбираясь по лестнице, я старалась как можно теснее прижиматься к скале. Мокрый туф крошился под ногами. Только не смотреть вниз, только бы не закружилась голова, только бы не налетел порыв ледяного ветра, только не думать о том, что эта сумасшедшая может выстрелить.

Я — не плохая мать.

У меня будет возможность доказать это, непременно будет.

Я выбралась на площадку и без сил рухнула на колени перед решеткой.

Заплывший глаз немного приоткрылся, и свет обжег его, точно молния.

Савина, продолжая в меня целиться, одной рукой вытащила связку ключей. Открыла замо́к, который удерживал вместе створки железной решетки, и потянула за них. Створки заскрипели, точно кладбищенские ворота.

— Входите, согрейтесь. Там тепло.

Я послушалась. Савина не обманула. В странной квадратной комнате с белыми стенами было жарко. Перепад температур был не меньше двадцати градусов, и он рос по мере того, как я углублялась в пещеру.

И тут я едва устояла на ногах.

Они здесь, господи, они здесь.

Мальчики сидели у большого камина, возле кучи дров, привалившись друг к другу.

Я сглотнула, кляп пропитался моими словами.

Том спал, Габриэль сидел с открытыми глазами, напряженный, натянутый как струна.

Мой взгляд метался между их лицами.

Господи…

Том такой беззащитный.

Габриэль отвел глаза. Он молчал — может, ждал, что первой заговорю я. Кляпа у меня во рту он явно не заметил.

— Габи, не хочешь поздороваться с мамой?

Габриэль был связан — веревки на ногах, на запястьях. Савина так и держала меня на прицеле.

— Смелей же! Я только и делала, что нахваливала ей тебя. И у меня хорошая новость — мама наконец-то будет только твоей. Том исчезнет из вашей жизни, я уеду с ним. К сожалению, твой друг не сможет с тобой попрощаться. Мне пришлось дать ему лекарство, чтобы он уснул и ничего — или почти ничего — не помнил. Ты останешься его любимым призраком.

Как мне хотелось выплюнуть кляп и закричать: «Я тебя люблю, я с тобой, не бойся».

Не бойся…

Вряд ли Савина собирается оставить нас в живых. Ведь тогда рухнет весь ее план.

Она подошла к мальчикам, с нежностью склонилась над спящим Томом. Неужели она и правда нас застрелит? Неужели она способна мгновенно перейти от любви к Тому к ненависти к тем, кто ей мешает? Неужели она…

И в этот миг Габриэль приподнялся.

В ту секунду, когда Савина оказалась совсем близко. Ноги у Габриэля по-прежнему были связаны, но руки… руки неизвестно как оказались свободны. В кулаке он сжимал нож, который без колебаний вонзил в плечо Савине.

Она упала. Габриэль подался к ней, выдернул нож и снова ударил. Я кинулась к нему. В тот миг я так гордилась своим сыном, так гордилась, — но довольно, Габи, вдвоем мы с ней справимся, не убивай ее, ты потом пожалеешь.

Лезвие вонзилось в грудь Савины.

Нет, Габриэль!

Я собралась упасть на нее, прижать своим телом к полу, обездвижить. Но Савина внезапно изогнулась и изо всех сил пнула меня по голени. Я упала как подкошенная, а Савина уже была на ногах.

На одежде ни следа крови. Ни одной прорехи.

Как будто передо мной разыграли спектакль, карнавальный поединок, бой с бутафорским оружием. Савина яростно выхватила нож у Габриэля, отшвырнула в сторону и толкнула моего сына. Его голова ударилась о белую стену, Габриэль обмяк, сполз по поленьям, глаза у него закрылись.

Габи!

И он посмотрел на меня, прижал руку к груди. Я с ужасом увидела, как по ткани куртки расплывается темное пятно.

Лицо Габриэля исказилось от боли и страха. Он расстегнул куртку и с отчаянием, будто вырывая у себя сердце, вытащил какие-то осколки, из которых вытекали остатки красной жидкости.

Спасибо, господи, спасибо…

Савина, увидев разбитую склянку, улыбнулась. Она уже успела подобрать свой пистолет. Ее взгляд переместился на нож Габриэля, валявшийся на полу.

— Ты и вправду очень смелый, Габриэль. И наверное, пришлось потрудиться, чтобы перерезать веревки таким ножичком… Астер правильно делает, держа опасные предметы подальше от детей, так что воровать они могут только всякую ерунду.

Я видела, что Габриэль вот-вот расплачется.

Том продолжал спать, оглушенный наркотиком.

— Теперь нам и в самом деле пора, — сказала Савина. — Не хочу, чтобы Том проснулся и увидел всю эту комедию. Оставить вам огонь?

Она сунула ножик Габриэля в карман и подбросила в очаг три полена.

— Габриэль, ты ведь умный мальчик. Знаешь, как называется эта комната?

Габриэль тыльной стороной ладони вытер слезы. Он явно ушибся при падении, сил у него не оставалось, но меня потряс его взгляд, устремленный на Савину, — он горел дикой, звериной яростью.

— Мертвецкая, — ответил он.

— Верно. Здесь складывали трупы. А стены побелены известью, чтобы зараза не распространилась. Тогда считалось, что известь остановит заразу. А в этом огромном камине сжигали тела, когда их скапливалось слишком много.

Габриэль без сил откинулся на поленья. Я отчаянно хотела осмотреть его, убедиться, что с ним все в порядке, оказать первую помощь, если он ранен, спасти его…

Савина отошла к противоположному краю камина, потянулась к цепи, исчезающей в дымоходе. Я только сейчас заметила эту цепь.

— Труба тут обычно перекрыта, — объяснила она. — Чтобы в нее не попадали птицы, снег и всякий мусор. — Савина навернула цепь на руку. — Разумеется, пока горит огонь, люк закрывать нельзя. Иначе дым пойдет внутрь.

Она резко дернула за цепь.

Раздался грохот закрывающегося люка. Огонь на мгновение вспыхнул, а потом из камина повалил дым.

Савина целилась теперь в неподвижно лежащего Габриэля, но обращалась ко мне:

— Не пытайтесь ничего делать, пока я не вынесу Тома. Мне не хотелось бы стрелять в такого смелого мальчика.

Кое-как мне удалось встать. Застывшее лицо Габриэля уже с трудом различалось за клубами черного дыма. Я шагнула к Савине. Дуло пистолета теперь было направлено на меня.

— В сторону, Мадди. Я не стану рисковать своим сыном, он может задохнуться.

Не двигаясь, я в упор глядела на нее, давая понять, что хочу что-то сказать ей.

— К сожалению, Мадди, у меня нет времени.

Я умоляюще подняла связанные руки. Держа палец на спусковом крючке, она выдернула кляп у меня изо рта.

Втянув в себя воздух, я прохрипела:

— Всего один вопрос.

— Отойдите. Или я выстрелю.

Дым уже заволок всю мертвецкую, еще минута-другая — и нечем будет дышать. Я зачастила:

— Кое-что должно было вас удивить. Вы же помните, что это Астер нашла тело Жонаса, это она связала орудие преступления с ножом, украденным из ее лавки.

— Само собой, — отрезала Савина, — я же сказала, что это я украла нож.

Она шагнула ко мне. Я догадывалась, что стрелять она не хочет. Она предпочтет просто оставить нас здесь, чтобы не видеть, как мы умираем.

— Но вспомните: когда Астер позвонила на ферму, она обвинила Габриэля.

Савина молчала.

— Подумайте сами: Астер не стала бы обращаться в полицию из-за пропажи какого-то перочинного ножика.

От дыма слезились глаза. Пистолет, направленный мне в лицо, дрогнул. Вспышка воспоминания: завернутый подарок на моем кухонном столе, вчера вечером.

— Габриэль украл в лавке Астер настоящий нож, но подарил его мне!

В глазах Савины мелькнуло удивление, и этого мимолетного замешательства хватило, чтобы в тот миг, когда нас окутал черный туман, я сумела выбросить вперед связанные руки и вслепую ткнуть зажатым между ладонями ножом.

Савина пошатнулась, а затем медленно осела на пол. За весь сегодняшний день никому не пришло в голову обыскать меня, а сложенный овернский нож не больше авторучки. Я бесконечно долго пыталась извлечь его из кармана, извивалась всем телом, надеясь, что Савина не поймет, что я делаю.

Я присела, разглядела в дыму неподвижных мальчиков. Надо перерезать веревки и как можно скорее оттащить мальчиков к выходу, к решетке. Дым скопился лишь тут, в глубине пещеры.

Я обеими руками выдернула нож из груди Савины. Ее тело содрогнулось, но мне было не до того.

Через минуту-другую мы все задохнемся.

Я кое-как повернула нож лезвием к запястьям, чтобы перерезать веревку. Мне удалось это сделать с первой же попытки, срезав заодно длинный лоскут собственной плоти, но боли я не почувствовала. На карачках я подползла к камину. Том — он был справа — так и не проснулся. Он бы и не заметил, как из него уходит жизнь. Габриэль — слева от меня — тоже был без сознания, но его тело боролось.

Дым становился все гуще, черные крылья распластались по полу.

Я задержала дыхание.

Меня точно парализовало.

Том, Габриэль.

Дотащить кого-то одного до выхода из мертвецкой я успела бы, но не вернуться.

Я должна была выбрать.

Выбрать, кого из мальчиков спасу.

83

Время остановилось. Дым поглотил все.

Он проник мне в горло, в живот, в голову; сердце билось, только чтобы разогнать по телу яд, сжечь легкие, заполнить все мое нутро чернотой.

Я не могла сделать выбор.

Габриэль — моя плоть и кровь, я виновата перед ним, столько любви ему недодала. Габи, неужели ты должен умереть, чтобы я наконец это поняла?

Я в ужасе смотрела на своего сына, неподвижного в дымном мареве, и тоже не могла пошевелиться.

Прости меня. Пойми меня. Как я могу бросить Тома? Смотрю на него и вижу Эстебана. Он ко мне вернулся. И я не спасу его на этот раз? Он спит, будто младенец, доверчивый, безмятежный. Ты понимаешь меня, Габи, ты тоже сразу его полюбил, хотел его защитить, спасти…

Вне себя от горя, я подползла к Эстебану, и тут у меня за спиной раздался этот голос, одновременно ясный и глухой, словно идущий из колодца. Захлебываясь кашлем, Габи умоляюще прошептал: мама…

Эстебан, я второй раз предам тебя. Ты умер, Эстебан, понимаешь? Утонул. Том… Том не мой сын… Должна ли я позволить ему умереть, чтобы проклятье наконец исчезло? Принести его в жертву?..

Но я уже знала, что не смогу выбрать, что слишком поздно, что мы все трое умрем, не выживет никто.

Прости меня, Габриэль.

Прости меня, Том.

Выбора нет.

Черное покрывало опустилось. Я перестала сопротивляться.

84

— Бери мальчика!

Сквозняк колыхнул клубы дыма.

Кто-то пробирался к нам сквозь черную пелену.

— Мадди, бери этого мальчика. Скорее! Я возьму Габи.

Ничего не соображая, я послушно потащила тело Тома к выходу из мертвецкой. Я заходилась в кашле, но постепенно дым становился менее плотным, почти серым, уже кое-как можно было дышать, а вскоре сумрак рассеялся, мы были у решетки, отделяющей пещеру от остального мира. Ядовитая вуаль, что тянулась из мертвецкой, растворялась в зимнем воздухе.

Мы стояли на площадке, перед нами сиял белый мир, и у каждого из нас на руках был ребенок.

Том дышал тихо и ровно. Я лизнула палец и стерла пятнышко сажи в уголке его губ. Он спасен.

Габриэль открыл глаза, будто вернувшись из долгого путешествия. Он поднял руку и размазал по лицу гарь.

— Мама?

— Все закончилось. Все хорошо, Габи.

Он обхватил за плечи человека, который его спас.

Я думала про маленькую зеленую точку, которая появилась на экране моего мобильника, когда я решила использовать приложение-трекер вместе с Ваяном — перед тем, как войти в пещеры Жонаса.

Он был единственным человеком, которому я должна была сообщить, что ты в опасности, Габриэль.

Я была близка с ним лишь однажды, до твоего рождения.

Наверное, он догадывался, но, уважая мое молчание, никогда не заговаривал об этом.

Он готов был все бросить, чтобы последовать за мной.

Порыв ветра осыпал нас снежной пылью. Мы были словно ангелы, спустившиеся на землю. Тучи разошлись, и на небе, будто по волшебству, появился голубой просвет.

Ваян Балик Кунинг посмотрел на меня и улыбнулся. Седеющая борода, присыпанные снегом волосы.

Обними его, Габриэль, обними изо всех сил.

На руках у человека, который только что тебя спас, ты в безопасности.

На руках у твоего отца.

XIII Реинкарнация

Ангельская пыль

85

Нектер остановил машину, как только увидел указатель «Перевал Круа-Сен-Робер». Снег давно растаял, лишь редкие грязно-серые клочки уцелели, прячась в тени, и крохотные лужицы подрагивали под июньским солнцем. И вдоль обочин еще попадались кое-где белые полоски. Зима ушла так же быстро, как и пришла.

На пассажирском сиденье лежали три букета. Нектер взял первый — безвременник, цикорий, просвирник и дрок, собранные чуть ниже, в подлеске. Знак, отмечавший вершину перевала, был метрах в десяти — небольшой гранитный столбик с отметкой высоты: 1451 метр. Сразу за столбиком стоял простой деревянный крест, к кресту приколочена табличка, на ней — несколько слов:

Мартен. Не Пупу и никто

Нектер наклонился, положил цветы. Мартену они понравились бы. Внизу мелькали разноцветные майки велосипедистов, одолевавших последний отрезок подъема. Одни из них доберутся до перевала, другие выдохнутся и остановятся. Но многие ли вспомнят старика?

В прошлые выходные Жюльен, внук Мартена, стал чемпионом Оверни в младшей группе. Мальчишка буквально взлетел на перевал Круа-Моран. Неудержимый, из породы чемпионов, по словам его тренеров. Нектер подумал, что, быть может, призрак деда вместе с ним жал на педали. Невидимый и неуловимый. Кто знает, может, малыш Жюльен Сенфуэн станет великим чемпионом и через десять лет, когда «Тур де Франс» снова пройдет через эти места, он вместе с дедом одолеет перевал Круа-Сен-Робер, оставив всех позади…

* * *

Съехав с перевала, Нектер сунул в магнитолу старую кассету — «Болеро» Равеля. Гобои, кларнеты и медные духовые терпеливо и упорно сопровождали его осторожную езду. Он любовался лесистыми уступами Шодфурской долины, вулканическими дайками, которые высились над деревьями, словно окаменевшие лесники, притормозил, проезжая мимо пустой парковки «Мельницы», окинул взглядом бетонные опоры заброшенной горнолыжной станции, как будто откуда-то могли вдруг высыпать на дорогу призраки, целые семьи с лыжами на плече или сноубордами под мышкой.

Шоссе петляло дальше, играя в прятки с рекой. Уже виден был Фруадефонский мост, серые дома, Источник душ.

Когда он припарковался во дворе фермы и открыл дверцу машины, равелевские гобой д’амур и флейта едва не получили сердечный приступ в до мажоре. Том и Габриэль устроили перед фермой сцену из нескольких деревянных поддонов, сложив их один на другой. Нектер застал концерт в самом разгаре, толпа зрителей состояла из трех спящих котов и десятка переполошенных кур.

Мальчики исполняли нечто среднее между рэпом и роком — во всяком случае, Нектер назвал бы это так. Насколько он в этом разбирался…

— Вы с ума сошли! — крикнул секретарь мэрии. — Санси проснется!

— Хорошо бы! — заорал Габриэль в микрофон.

Они еще и усилитель подключили. Том аккомпанировал другу электрическим риффом, который имитировал извержение вулкана.

— Я тестирую свой подарок! Слышишь, Ники? Эту лиру-гитару, этот адский звук?

Нектер улыбнулся. Никогда еще он не видел Тома таким счастливым. Когда Мадди подарила ему этот инструмент, он на радостях едва не задушил ее в объятиях. Лира-гитара стала лучшим подарком за все десять лет его жизни. Пусть даже он играл на ней не пойми что.

— Что за безумная музыка? — спросил Нектер.

— Hegoak, — с гордостью ответил Габриэль. — Баскский гимн, только мы его переделали, используя партитуры Эстебана.

— Он был первопроходцем! — подхватил Том. — Он понял, что будущее — за лирой-гитарой.

И оба дружно, Том на струнах, а Габи криком, выдали, приведя в негодование кур: Hegoak ebaki banizkio!

Если бы я подрезала ему крылья!

86

Нектер закрыл за собой входную дверь. Уставившись на два букета, я сказала докторским тоном, не допускающим никаких возражений:

— Ники, это очень мило, но совершенно не вовремя. Амандина наверху, в своей спальне, и у нее только что начались схватки. А ты ее знаешь — и речи не может быть о том, чтобы рожать не дома!

— И правда, — вздохнул Ваян, стоявший тремя ступеньками выше. Поверх своей безупречной белой рубашки он надел поварскую куртку. — Сейчас не время.

Я оглянулась на своего любимого психотерапевта.

— Ваян подежурит первым, я приглашена на концерт.

Ваян проворчал, призывая Нектера в свидетели:

— Боюсь, я, не дочитал до конца должностную инструкцию, «повитуха» там было написано очень мелким шрифтом.

— Не скромничай, ты как-никак десять лет изучал медицину.

Мы переглянулись, как два беззаботных интерна. Я поднялась на пару ступенек, чтобы его поцеловать. Всего раз, потому что надо идти слушать, как поет Габриэль.

Нектер поставил один букет в вазу на буфете и мялся, держа в руке второй и глядя на нас.

— Ники, тебе больше нечем заняться?

— Да есть…

Поскольку он не сдвинулся с места, я подошла к нему:

— А второй букет для кого?

— Так… для… Астер…

Я открыла дверь кухни:

— Так чего ты ждешь? Иди дари.

И за секунду до того, как я захлопнула за ним дверь, Нектер успел спросить:

— Может… хотите чаю?

Хлоп!

Я направилась к выходу. Габриэль ждал, я обещала, что приду его послушать.

— Мадди? — Ваян так и стоял на лестнице. — Мадди… Может, стоит сделать тест ДНК?

Тест ДНК? У меня сердце оборвалось. Неужели все по новой?

Глядя на закрытую дверь в кухню, Ваян прошептал:

— Надо бы взять по волоску у Астер и Нектера. Хотел бы я знать, эти двое — в самом деле брат и сестра?

Я вышла во двор. Мальчики были на самодельной сцене. Я долго смотрела на Габриэля.

Габи…

Меня переполняла гордость.

Гордость за его поступок, на который не решился бы никакой другой десятилетний мальчик; я гордилась его упрямством, гордилась тем, как он поет, как смеется, как скачет по сцене; я гордилась тем, что он нашел себе друга Тома, а я нашла ему отца; я гордилась, как гордятся все матери.

Словно почувствовав мой взгляд, Габриэль перестал петь, обернулся и улыбнулся мне. Ты не похож на Эстебана, Габриэль, у тебя с ним куда меньше сходства, чем у Тома, и все же…

Я люблю вас обоих, Эстебана и тебя, теперь я в этом уверена, я люблю вас одинаково.

Эстебан останется жить в моей памяти, но ты, Габи, — ты мое настоящее и мое будущее.

Возбужденный, нетерпеливый, мой сын, подпрыгивая, протянул мне микрофон:

— Мама, иди сюда, спой с нами!

87

— Это тебе, Асти. Единственной женщине в моей жизни!

— Спасибо, Ники.

Астер с нежностью взглянула на брата, взяла букет и уткнулась лицом в дудник и лесные фиалки. Потом стала искать кувшин, чтобы продлить, насколько можно, жизнь срезанным цветам, — казалось, она разговаривает с каждым стебельком, с каждым лепестком. Нектер рылся в ящиках и перебирал банки в поисках хоть чего-нибудь, что можно заварить.

Тонкое искусство тянуть время. Старинный обычай.

Сверху все чаще доносились крики. Стены были довольно тонкими, а измученная Амандина, отбросив всякую гордость, орала от боли.

Нектер нашел на дне какой-то банки засохшие палочки корицы и сморщенные листья шелковицы.

— Пойдет? Как ты думаешь?

Астер прервала беседу с медуницей:

— Кто пойдет? Ребенок?

— Да нет, дурочка! Я про красную адскую воду. Про переселение душ. Пойдет дело? Как ты думаешь, достаточно тех нескольких капель, которые проглотила Амандина?

— А как ты думаешь?

Нектер медленно раскрошил на ладони корицу, принюхался.

— Я думаю, что люди делятся на две группы. Одни, как и я, довольствуются тем, что видят, слышат, осязают, что чувствуют запах и вкус, другим этого недостаточно. Им, как и тебе, необходимо верить, что до жизни или после смерти есть еще что-то, невидимое, бесцветное. А дальше — все религии стоят одна другой, и все суеверия тоже, ад, рай, реинкарнация…

Раздался крик, куда более громкий, чем прежние.

— Ребенок на подходе, — тихо сказала Астер.

Нектер приблизился к ней, не отрывая глаз от медного украшения на шее у сестры. Спирали уналоме бесконечно вращались, будто вовлеченные в вечное движение.

— Асти, ты мне не ответила. Как ты думаешь, переселение душ произошло? Будут у малыша глаза серо-голубые, как у Жонаса?

— Разумеется, — подтвердила Астер, целуя лепестки аквилегии. — И еще он, едва родившись, заговорит на баскском!

Нектер улыбнулся, сдунул с ладони коричные крошки и продолжил на фоне крика, который теперь уже почти не смолкал:

— И займется серфингом? Будет красивым и слегка туповатым?

— Он будет терзать женщин, — задумчиво произнесла Астер. — И улетит, как птица.

Нектер покачал головой и нахмурился.

— Ты в самом деле думаешь, что ей надо было пить эту твою водичку?

Они помолчали во внезапно наступившей тишине, напоенной запахами цветов и пряностей, потом Амандина закричала в последний раз — теперь от счастья.

И следом раздался крик младенца.

— Это точно был баскский! — сказал Нектер.

Астер склонилась к валериане, будто делясь с ней каким-то секретом.

— Не смейся, Ники. Да, я думаю, что переселение душ произошло. Допустим, ты не веришь, что я закрыла в своей склянке маленького невидимого призрака, вылетевшего изо рта Жонаса, чтобы высвободить его во рту Амандины. Тогда можешь довольствоваться доступной тебе истиной: если Амандина увидит человека, которого она любила, в только что рожденном ребенке, если это случится, то, значит, переселение душ произошло.

— Самовнушение? Но именно об этом я и говорил, люди делятся на…

Астер приложила палец к губам брата. Ангельский жест.

За окном кухни ослепительно сияло солнце, окрашивая кратеры в ярко-желтый, вспыхивало на черных фасадах домов Фруадефона, играло бликами в вечно текущей красной воде, озаряло Тома и Габриэля, горланивших на своих самодельных подмостках. Мадди, как только Ваян ее позвал, бросилась наверх, в комнату Амандины.

Астер прошептала на ухо брату:

— Слушай внимательно, Ники. Когда мы приходим на землю, мы не падаем с неба, нас не приносит аист. Нас ждут, нас встречают, и как только мы открываем глаза, нам требуются тысячи меток, чтобы ориентироваться. Голос, запах, теплое одеяло, подогретая бутылочка, которую приносит нянечка, первая распашонка, купленная мамой, распашонка, которую кто-то ей продал, кто-то сшил, кто-то придумал, и так — с каждой привычной вещью. Это плюшевые мишки и погремушки, с которыми мы будем играть, и мелодии, которые мы будем слушать, и каждая мелочь в комнате, где мы будем спать, и сказки, которые нам будут рассказывать, и улыбка незнакомца на улице. Мы состоим из тысяч следов, которые нам встретятся, тысяч маленьких белых камешков, оставленных другими на нашем пути. Мы их подбираем или проходим мимо. Всякий оставляет после себя маленькие белые камешки. Каждый. Можешь, если хочешь, называть это реинкарнацией — или не называть.

Видишь ли, Нектер, мы рождаемся из праха и возвращаемся в прах, но этим прахом питается каждое новое зернышко на этой земле.

Примечания

1

«Птица птиц», стихотворение баскского поэта Хосеана Арце, стало очень известным в виде песни, музыку к которой написал Микель Лабоа. — Здесь и далее примеч. перев., если не указано другое.

2

Баскские флаги. — Примеч. авт.

3

Песня британской рок-группы «Оазис».

4

Раймон Пулидор (1936–2019) и Жан Анкетиль (1934–1987) — легендарные французские велогонщики, соперничество между ними — одно из самых известных противостояний во французском спорте, кульминацией которого стал поединок на горных склонах в Туре во время гонки 1964 года. Хотя у Анкетиля было намного больше побед, Пулидор пользовался особой любовью у болельщиков.

5

Бернар Ино (р. 1954) — пятикратный победитель велогонки «Тур де Франс», последний из французов, выигравший главную велогонку мира. Тибо Пино (р. 1990) — один из лучших сегодня французских велогонщиков. Пьер Матиньон (1943–1987) — малоизвестный велогонщик, на «Тур де Франс» 1969 года он финишировал последним. Эдди Меркс (р. 1945) — бельгийский велогонщик, один из самых успешных гонщиков в истории велоспорта.

6

С 1975 года — расцветка майки «горного короля», лидера горной классификации велогонки «Тур де Франс».

7

Ямайский легкоатлет, многократный рекордсмен в беге на короткие дистанции.

8

Роже Фризон-Рош — французский писатель, исследователь гор, гид. Инспектор Гаджет — главный герой комедийно-детективного мультсериала 1980-х, «механический полицейский».

9

Герой комикса, фильмов и сериалов — шериф с Дикого Запада, прославившийся умением быстро стрелять.

10

Ну, поехали! Домой (баск.).

11

— Да, спасибо.

— Ты говоришь на баскском?

— Немного.

— Где ты его выучил? (баск.)

12

Пусть будет так (баск.).

13

Хочешь выпить? Ты очень красивая, люблю тебя! (баск.)

14

Доктор Кей Скарпетта — героиня серии медицинских триллеров Патрисии Корнуэлл.

15

Имеется в виду «Песня для овернца» Жоржа Брассенса про доброго крестьянина, который приютил и накормил бродягу.

Content

Мишель Бюсси
Ты никогда не исчезнешь

Первая стадия: Младенческая душа

I Исчезновение Эстебан

1

2

Десять лет спустя

3

4

Вторая стадия: Детская душа

II На новом месте

Добро пожаловать в Мюроль

5

6

7

8

III Явление Пуаро

9

10

Три дня спустя

11

12

13

Третья стадия: Юная душа

IV Интуиция

Апифобия

14

15

16

17

18

19

20

21

V Усыновление

Волчья Яма

22

23

24

25

26

27

28

VI Задержание

Возвращение серфера

29

30

31

32

33

34

35

36

37

VII Предчувствие

Ужин в «Супнице»

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Четвертая стадия: Зрелая душа

VIII Предназначение

Лодка на озере

48

49

50

51

52

53

54

IX Арест

Пещеры Жонаса

55

56

57

58

59

X Заточение

Источник душ

60

61

62

63

64

65

66

67

XI Решение

Контроль за ребенком

68

69

70

71

XII Казнь

Мертвецкая

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

XIII Реинкарнация

Ангельская пыль

85

86

87

Примечания