Мартин Эбон

Светлана, дочь Сталина. Судьба Светланы Аллилуевой, скрытая за сенсационными газетными заголовками

Martin Ebon

Svetlana the Incredible Story. Of Stalin’s Daughter

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформ ление, ЗАО «Центрполиграф», 2023

* * *

«Когда я уезжала из Москвы в прошлом декабре, чтобы перевезти прах моего мужа Бриджеша Сингха на его родину в Индию, я была в полной уверенности, что вернусь в Россию через месяц. Однако во время моего пребывания в Индии я поняла, что не смогу вернуться в Москву. Это было только мое личное решение, я не руководствовалась ничьим советом, не следовала ничьим рекомендациям.

Тяжелейшая борьба разыгрывалась тогда в моей душе, ведь мне предстояло оставить моих детей, с которыми я расставалась надолго. Я пыталась уговорить себя вернуться домой, но все было напрасно…» (Первая пресс-конференция Светланы Аллилуевой в Америке.)

Пролог. От трагедии к возрождению

Дочь Иосифа Сталина прогуливалась по улицам индийского священного города Варанаси, расположенного на берегах Ганга. Когда Светлана шла вдоль террас с ожидавшими кремации мертвыми телами, спутник хотел привлечь ее внимание к одному из трупов. Она закрыла лицо руками и воскликнула: «Нет! Дома мне приходилось видеть их. Я не могу больше смотреть на них!» Это было 24 февраля 1967 года; прошло чуть меньше двух месяцев с тех пор, как пепел ее мужа, индийского коммуниста, был развеян над Гангом.

21 апреля 1967 года Светлана Аллилуева вышла из самолета, приземлившегося в Международном аэропорту имени Кеннеди в Нью-Йорке, и первыми ее словами были: «Приветствую всех вас! Я счастлива, что теперь здесь вместе с вами». Перелет из Швейцарии в США стал последним этапом на пути ее спасительного и одновременно трагического бегства. Она прожила около сорока лет в Советском Союзе в тени своего знаменитого, но оставившего по себе недобрую память, отца. Теперь она была готова начать новую жизнь.

Глава 1. Решение, принятое в раю

Небольшая, неизвестно какой породы, с грязнобелой шерстью собака по кличке Поми, обладавшая дружелюбным нравом, провела почти все 67 дней рядом со Светланой в глухой, сонной и гостеприимной индийской деревушке Калаканкар. Спустя несколько недель после отъезда гостьи ее фотокарточку показали Поми, и собака радостно завиляла хвостом и, встав на задние лапы, лизнула запечатленное на ней лицо. В Нью-Йорке Светлана сказала встречавшим ее людям, что ей не требуется многого, достаточно иметь машину и «собаку-цыганку», свободную, как и она сама. Такую, как Поми, что была добрым другом потерявшей связь с родиной дочери Иосифа Сталина.

Калаканкар показался раем для Светланы. Здесь она нашла все, о чем раньше могла только мечтать. Умиротворяющая тишина, яркая зелень деревьев и прибрежных кустарников; покрытые изумрудной травой склоны холмов, сбегающие к полноводному Гангу; мелкий песок, который она пересыпала тонкими пальцами, сидя на берегу реки. Но ее не оставляла боль воспоминаний, с ней по-прежнему были ее сомнения и надежды, а рядом была Поми, более невинная, чем ребенок.

Временами она сравнивала Калаканкар и Сочи, курорт на Черном море, где она провела много месяцев вместе с отцом, когда была девочкой, а затем молодой девушкой. Но сходство было только внешнее – ослепительное солнце, буйная растительность и широкий водный простор. В Сочи наивный ребенок жил в блаженном неведении о происходящем вокруг него, в стране, словно в оазисе, который окружала обширная пустыня, где царил страх. Нет, Калаканкар был очень далек от прошлого Светланы, от всего того, что ей довелось пережить.

«Калаканкар, – писала она позднее хозяину дома, где остановилась, – это подобие рая на земле. Те люди, что живут здесь постоянно, не могут понять этого. Но для человека, приехавшего издалека, как я, это очевидно. Я приехала в Калаканкар с мертвым сердцем и думала, что оно никогда не оживет. <…> Здесь в Калаканкаре, благодаря вам я снова стала жить и дышать. Я могу снова видеть этот прекрасный мир вокруг меня – деревья, птиц, цветы, голубое небо, луну, звезды. Я не думала, что опять буду напряженно всматриваться во все, что теперь меня окружает, мои глаза были слепы, мое сердце было глухо…»

В течение всего 1966 года Светлана Аллилуева просила советские власти, и, в особенности председателя Совета министров СССР Алексея Николаевича Косыгина, разрешить ей и смертельно больному Канвару Бриджешу Сингху поехать на его родину в Индию. Власти отказали им в просьбе заключить брак, а теперь не позволяли Светлане уехать с ним. Бриджеш Сингх воспринял коммунистическую идеологию, будучи еще молодым человеком, когда в 1929 году учился в Берлине. Он стал последователем М.Н. Роя, ветерана Коминтерна; автор этой книги посетил его в Индии незадолго до его смерти. Рой не поддержал политический курс Сталина и в 1931 году вернулся в Индию. Там он был арестован и провел в тюрьме шесть лет.

Сингх только в 1934 году вступил в Коммунистическую партию Индии и позднее побывал в Москве. На склоне лет, еще до болезни, он потерял всякий интерес к коммунистическому движению. В 1963 году, находясь на лечении в московской больнице, Бриджеш Сингх впервые встретил Светлану. Ей только что сделали операцию по удалению миндалин. Позднее они снова встретились в санатории, и их отношения переросли в любовь.

Хотя Сингх был коммунистом, происходил он из зажиточной и влиятельной индийской семьи. В апреле 1965 года, посетив Индию, он вернулся в Москву. Светлана познакомила его со своими детьми от двух предыдущих браков – Иосифом Аллилуевым-Морозовым и Екатериной Ждановой. Тогда они все еще продолжали жить в московской квартире Светланы.

На протяжении почти трех лет Бриджеш и Светлана жили и работали вместе. Он был переводчиком с языка хинди в государственном издательстве «Прогресс», для которого Светлана делала переводы с английского. По мере того как у Бриджеша все более обострялась астма, а просьба супругов дать им возможность уехать в Индию каждый раз наталкивалась на отказ, Светланой все больше овладевала навязчивая мысль, что советским докторам нельзя доверять. Ее обеспокоенность росла, так как к астме добавился еще плеврит и осложнения на сердце. Страхи Светланы имели под собой реальные основания. После смерти ее отца и свекра Андрея Александровича Жданова против лечивших их врачей были выдвинуты обвинения в убийстве. Когда 31 октября Бриджеш скончался и власти слишком поздно, но все-таки разрешили Светлане поехать с прахом ее мужа в Индию, она пришла к мысли, что он мог умереть в результате халатности врачей или неправильного лечения.

В Калаканкаре она посетила местного доктора Бхагвандаса Нагара, чтобы выяснить у него, мог ли ее муж пострадать от передозировки лекарств – возможно, его просто «залечили». Она предъявила доктору Нагару медицинскую карту, взятую ею из больницы, и, хотя он успокоил ее по поводу проводившегося лечения, несчастная женщина с расшатанными нервами так и не смогла избавиться от терзавших ее сомнений. Он услышал, как она, словно в забытьи, произнесла: «Позвольте мне умереть! Нет смысла продолжать жить так дальше». Терапевту пришлось прибегнуть к понятиям индийской философии, чтобы объяснить ей, в чем заключается смысл жизни и смерти; и он все-таки смог успокоить ее.

20 декабря Светлана прилетела с прахом своего мужа в Дели на самолете Аэрофлота. Она остановилась в гостевом доме при советском посольстве в индийской столице и провела там три дня. В телеграмме, отправленной брату мужа Сурешу Сингху в Калаканкар, пришедшей туда на Рождество, сообщалось, что прах Бриджеша доставлен из Москвы, и содержалась просьба подготовить все необходимое для погребальной церемонии. Светлана, в сопровождении неизвестной русской женщины, приехала 25 декабря в деревню, расположенную в 75 милях к востоку от Лакнау, столицы штата Уттар-Прадеш. Два дня спустя Светлана попросила женщину вернуться в советское посольство в Дели, а сама осталась в Калаканкаре.

Первое время Светлана жила во дворце раджи Динеша Сингха, бывшего министра иностранных дел Индии, а теперь министра торговли. Но затем она переехала к Сурешу в дом современной постройки, в котором она заняла комнату Бриджеша. Это было небольшое скромное помещение с чудесным видом на зеленую лужайку и на каменную террасу над Гангом. Мебели в комнате было немного – удобное кресло Бриджеша, кровать, туалетный столик с зеркалом, а под скульптурным изображением индуистского бога Кришну стояли фотографии Светланы и Бриджеша.

Когда-то она надеялась жить здесь с Бриджешем. Она сразу же занялась уборкой. Сейчас она особенно остро ощущала горечь потери. Когда она еще была одиноким кремлевским ребенком, она приобрела необходимые для занятий домашним хозяйством навыки и стала лучшей «домохозяйкой» отца. Эти ее умения жены и матери пригодились теперь в доме Сингха. Она шила, вязала, готовила овощные блюда, стирала и гладила свои вещи. Несмотря на свои коммунистические взгляды, Бриджеш Сингх в общении со слугами проявлял особый классовый подход – он был крайне требовательным и относился к ним согласно их положению, то есть как слугам. В противоположность ему, Светлана часто приглашала их за обеденный стол. Как вспоминал один из домашних работников, она вела себя как человек незнатного происхождения, и «мы все были готовы служить ей всю нашу жизнь».

Райский Калаканкар стал символом решительных перемен в жизни Светланы Аллилуевой. Имея на руках советский паспорт, действительный до 5 ноября 1968 года, у Светланы было достаточно времени на обдумывание своего следующего шага. Все четыре дня, проведенные в советском посольстве, она выслушивала привычные угрозы советских официальных лиц. Сам посол Иван Бенедиктов принадлежал к старому косному поколению советских государственных чиновников. Он был министром сельского хозяйства в 1953–1955 годах. Хотя он работал послом в Индии уже 6 лет, он сохранял презрительное отношение к культуре, философии и религии страны.

Советское посольство было частью России, к которой Светлана уже начала чувствовать отчуждение, в то время как Калаканкар был для нее местом отдохновения. Здесь царила идиллическая атмосфера, наполненная гармонией. Здесь все дышало свободой. В оставшееся ей сравнительно короткое время Светлана должна была решить, как распорядиться своей личной свободой. Срок ее индийской визы, выданной 16 ноября, истекал 15 марта. Ее «начальники» в Москве были, как она выразилась с горькой иронией, «недоговороспособны» и требовали ее быстрого возвращения, сначала 4 января, а затем 1 и 8 марта.

Светлана хотела остаться в Индии, в Калаканкаре, в доме человека, которого она любила. Человека, которому Советское государство и коммунистическая партия не дали разрешения жениться на ней. В те месяцы, что предшествовали его смерти, она стала нетерпимой ко всем проявлениям лицемерия и фальши, на которые старалась не обращать внимания в прошлом. Отныне зеленеющие берега Ганга стали не только напоминанием о Бриджеше, но и обещанием свободы. В своих письмах друзьям она писала, что встретила всеобщую любовь и уважение в этой индийской общине, которая объединяла коммунистов, аристократов, писателей, мужчин и женщин. Калаканкар стал для Светланы воплощением человеческого достоинства и душевного спокойствия.

Со всем жаром новообращенного иммигранта она начала изучать индийскую культуру и традиции индуизма и отождествлять себя с ними. Светлана восприняла религиозно-культурную ауру этой удивительной страны. Она изучала хинди и практиковалась в письме на этом языке.

Каждый день рано утром Светлана шла к реке, чтобы искупаться в Ганге. Она стремилась, по мере возможности, не нарушать традиции индуизма. Когда воды Ганга должны были принять пепел ее мужа, к ней обратились с просьбой сопроводить его на лодке. Она спросила деревенского брахмана Пандита Рамананда Трипати, разрешается ли женщинам поступать подобным образом. И когда получила отрицательный ответ, осталась на берегу. Трогательно, отчаянно и наивно Светлана старалась сродниться с жизнью индийской деревни. Она перестала употреблять в пищу мясо и перешла на овощи. Она часто носила сари вместо привычной западной одежды.

Светлана решила не возвращаться в Москву. Она хотела остаться в Индии, на берегах Ганга, воды которого унесли пепел человека, которого она любила. Но было ли это возможно? Советское государство в прошлом объявило ее частью национального достояния. Могла ли она и должна ли была пренебречь требованиями советских властей? Какие последствия могло это иметь для двух ее детей – Иосифа и Екатерины? Как это могло сказаться на них, если они не захотят последовать ее примеру?

Она часами, до поздней ночи, когда речной воздух приносил прохладу, сидела на каменной скамье под деревом Ашока и только и делала, что думала и думала, находясь в плену меланхолии, надежды и страха.

При свете солнечного дня она иногда смеялась над своими ночными размышлениями о будущем. Однажды Светлана протянула руку ладонью вверх Сурешу Сингху и спросила: «Ты знаешь, что такое хиромантия?» Когда он ответил утвердительно, она быстро отдернула руку: «Я знаю, ты шутишь». Она не желала знать свое будущее, даже со слов Суреша, к которому начала испытывать привязанность. Когда против него было возбуждено судебное преследование, она начала поститься, чтобы дело благополучно разрешилось. Но Суреш убедил ее на третий день поста, что ей лучше снова начать нормально есть и пить.

Время от времени работники советского посольства, молчаливые и мрачные, приезжали к ней. Они вели с ней секретные переговоры. Она всегда замыкалась в себе после их визитов. 16 января премьер-министр Индии Индира Ганди посетила деревню в сопровождении большой свиты. Светлана во время краткой встречи дала понять госпоже Ганди, что она надеется остаться в Индии, хотя премьер нисколько не склоняла ее к такому решению.

Когда Светлана все решила для себя, она сообщила об этом брату Бриджеша. Но он мало что мог посоветовать ей. Это было очень важное дело, и его должны были рассматривать только высшие государственные чиновники в Нью-Дели – госпожа Ганди и министр торговли Динеш Сингх, один из ближайших советников премьер-министра. Начиная с 1849 года представители семейства Сингх были феодальными властителями, раджами или местными правителями и сборщиками налогов в Калаканкаре. Несмотря на аристократическое прошлое, а возможно, вследствие этого, некоторые члены семьи Сингх придерживались радикальных политических взглядов. Третий раджа Рампал Сингх был одним из основателей партии Индийский национальный конгресс, которая выступила против британского господства. Пятый раджа Авадеш Сингх разделял его идеи. Динеш имел социалистические взгляды, которые заставляли его занимать просоветскую позицию среди членов кабинета Индиры Ганди. Когда Светлана обратилась к Динешу с просьбой помочь ей остаться в Индии, по крайней мере до 31 октября 1967 года, первой годовщины смерти Бриджеша, он отказал ей.

Позднее, когда она уже покинула Индию, правительство оказалось втянутым в дебаты, действовал ли Динеш Сингх как официальное или частное лицо. Особенно когда он сказал Светлане, что ее желание остаться создает проблемы правительству в Нью-Дели в его взаимоотношениях с Советским Союзом. Она восприняла его заявление как официальное и только после горького разочарования решилась на более радикальный шаг – отправиться в Соединенные Штаты Америки. Индия была ее первым выбором, но эта страна проявила слабость и нерешительность. Конечно, неудовольствие Москвы не могло помешать США принять у себя Светлану.

Было еще два влиятельных человека, которым она доверяла: давний друг ее мужа, энергичный лидер социалистов доктор Рам Манохар Лохиа и судья С.С. Дхаван, член Верховного суда в Аллахабаде, президент индийско-советского культурного общества штата Уттар-Прадеш. Лохиа давал осторожные советы; он был оппозиционным лидером, и его поддержка могла принести Светлане больше вреда, чем пользы. Дхаван, стремясь не навредить советско-индийским отношениям, пытался успокоить ее и не дать ей отчаяться.

В отличие от сказочного Калаканкара Светлана встретила в Аллахабаде, куда она приехала 5 февраля на четыре дня, совсем другое к себе отношение. Пропагандистские клише местных коммунистов «Русские не могут причинить вреда» и поведение ее спутников явно ей не понравились. Она вспомнила, что Косыгин, который пытался отговорить ее от поездки в Индию, сказал, что она вряд ли сможет найти там для себя работу и что Индия – страна глинобитных хижин. Однако общественные здания Аллахабада – Верховный суд, Сенат, Центральный колледж Мьюир и Медицинский колледж – свидетельствовали об обратном. На одной из встреч, когда прозвучала неискренняя похвала советского образа жизни, она была вынуждена заявить: «Вы можете хвалить мою страну, но, в сущности, все ваши слова ничего не стоят». На той же самой встрече она рассказала о падении советского сельскохозяйственного производства, что потребовало в прошедшем году увеличить объем импорта пшеницы. А что касается рабочих специальностей, то, как она саркастически заметила, «наши электробритвы и часы не имеют спроса».

В свою очередь, некоторые люди, с которыми она познакомилась в Аллахабаде, искренне считали ее наивным романтиком. Встречи с общественностью заканчивались обедами с большим количеством алкоголя, что сильно раздражало Светлану. В своей жизни она видела много пьяных застолий и принимала в них участие, но именно тогда она полностью отказалась от спиртного и употребления мяса. На званом вечере в одном аллахабадском клубе, как об этом сообщалось в «Хиндустан таймс», высокий полицейский чин гордо пообещал свою защиту Светлане, заявив: «Ни один человек не потребует от вас уехать из Уттар-Прадеша до тех пор, пока я жив». И тут какой-то подвыпивший юрист вмешался в разговор: «Светлана, почему вы не попросите вашего родственника [Динеша Сингха], министра, который пользуется доверием премьер-министра, продлить срок вашего пребывания в стране?»

Эта реплика вызвала раздражение у Светланы, и она сказала: «Я не знаю, как обращаются здесь с пьяными людьми, но я знаю, как с ними поступают в моей стране».

Некоторые циники начали намекать, что ее трепетные чувства к Индии, сентиментальные рассказы о ее «муже» Бриджеше Сингхе, прожив с которым столько времени, она даже не заключила брака, ее привычка носить сари и практиковать воздержание от алкоголя были, если можно так сказать, довольно наивными. Бриджеш Сингх был истинным донжуаном, когда путешествовал по Европе, соревнуясь со своим другом Лохиа в ухаживаниях за женщинами, среди которых встречались как уроженки Востока, так и Запада. Он был старше Светланы почти на четырнадцать лет. У него было двое детей от первой индийской жены, а вторая жена проживала с сыном в Лондоне. Бриджеш имел на руках судебное решение о разводе с обеими женами. Некоторые утверждали, что пока Бриджеш не женится на Светлане по обрядам индуизма, их брак не будет считаться действительным в Индии.

Светлана передала репортеру информагентства Пресс Траст оф Индиа заявление с целью обеспечить общественную поддержку своему намерению остаться в Индии, но оно так и не было опубликовано. К Светлане уже не относились с прежним гостеприимством. Не начала ли гостья злоупотреблять доверием принимавшей ее стороны? Стала ли Индия подлинным убежищем для Светланы? Она вернулась в свой любимый Калаканкар, усталая и расстроенная. И на ее глаза навернулись слезы, когда навстречу ей выбежал из дома с радостным лаем ее любимый пес.

Вопрос Светланы превратился теперь в головную боль для индийского правительства, да и многие знакомые стали ею тяготиться. Судья Дхаван опасался, что политики намерены использовать ее в своих целях; он считал, что зачастую она высказывалась с чрезмерной прямотой. Но он одобрял ее намерение остаться в Индии, тем более что в противном случае она могла «попасть под влияние американцев».

После того как стало известно, что Светлана улетела в Рим, Дхаван попытался повлиять на индийское правительство и вернуть ее в Нью-Дели. Тогда Светлана была рада уехать, как бы она ни любила Индию. Дхаван писал об этом: «Она сказала мне, что любит народ Индии, несмотря на его всеобщую нищету и ужасные условия жизни. Она говорила, что чувствует тонкую духовную связь между ней и индийской цивилизацией, хотя, как призналась, она не может точно определить характер этой связи. Она страстно желала, чтобы ей позволили жить в Индии столько времени, сколько ей хотелось». Она сказала ему: «Я с симпатией отношусь к этому народу, и народ с симпатией относится ко мне. Я чувствую себя здесь очень счастливой. Я не вижу причины, почему мое правительство не разрешает продлить здесь мое пребывание. Мне было сказано, что я должна вернуться в Москву».

Дхаван с женой близко наблюдали за Светланой и пришли к заключению, что «она женщина, перенесшая много горя, одинокая и не имевшая друзей. Обстановка в Москве, должно быть, угнетала ее, и она чувствовала себя там словно в доме с привидениями. Зачастую, обсуждая с нами, казалось, обычные вещи, она с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться, особенно когда рассказывала что-нибудь о своей семье».

Посетив во второй раз Аллахабад, Светлана все же не осталась там, а предпочла возвратиться в свой «маленький рай», в Калаканкар. Путешествовала она крайне редко и в действительности не знала всего многообразия индийской жизни. Ее поездки часто омрачались тем, что она видела. Ее ужаснула грязь и грубые нравы Варанаси. Все чаще ее встречали картины нищеты и смерти. Пришло время покинуть Индию, если она не хотела, чтобы ее иллюзии рухнули.

3 и 4 марта Светлана гостила в Лакнау у Аруны Курами, племянницы Бриджеша, которая соблюдала постельный режим, выздоравливая после операции. Как племянница вспоминала позднее, они сидели в комнате, слушая пластинки. Светлана была спокойной и, казалось, чем-то расстроена. Она извинилась: «Надеюсь, ты не в обиде на мою немногословность, но я не люблю много разговаривать». В другой раз, во время посещения своих знакомых, Светлана просидела до глубокой ночи, заслушавшись мелодиями индийского ситара, несмотря на то что многие уже ушли спать.

Советское посольство начало требовать ее возвращения в Москву. Ее отъезд на родину откладывался несколько раз. Билеты на рейс Дели – Москва на 1 марта были сданы и приобретены новые на 8 марта. Из Лакнау Светлана переехала в Нью-Дели, чтобы провести несколько последних дней в индийской столице. 5 марта она остановилась у Динеша Сингха, который сообщил ей об окончательном отказе индийского правительства продлить срок ее пребывания в стране. А она все еще не решила, что делать дальше. Она пребывала в смятении.

События последующих дней оказались решающими. Утром в 9:30 за ней пришла машина из советского посольства. Ее отвезли на территорию посольства и предоставили номер в гостевом доме, где ей предстояло провести двое суток. У нее было два дорожных чемодана, но она распаковала только самое необходимое. Завтрак у посла Бенедиктова был настоящим испытанием. Старый большевик вел себя вызывающе и был самоуверен. Светлана заранее опасалась увидеть снова в Москве подобного типа чиновников. Он отпускал грубые шутки об индийских обычаях и высмеивал вегетарианскую диету Светланы. Что за бессмыслица для русской женщины перенимать такие обычаи Индии! Для Светланы индийские традиции не были устаревшими ритуалами отсталой нации, а напоминали о Бриджеше Сингхе, чье поведение было частью этих древних традиций, и для нее муж олицетворял собой безмятежное очарование Калаканкара. Замечания и манера речи Бенедиктова раздражали ее, однако она почти никак этого не выказывала.

Но, казалось бы, рядовое бюрократическое распоряжение повлияло на окончательное решение Светланы. В этот день, за двое суток до намеченного отъезда, ей вернули паспорт. Тогда же совпали два посольских мероприятия. Шла подготовка к празднованию Международного женского дня 8 марта, и по этому случаю в посольство было приглашено множество индийских гостей. В это же время Бенедиктов и его помощники должны были встречать делегацию, во главе которой был 68-летний маршал Матвей Васильевич Захаров, с ноября 1964 года начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР и первый заместитель Министра обороны СССР. Захаров в конце войны в 1944–1945 годах был начальником штаба различных фронтов. В июне 1967 года после Шестидневной войны был первым высокопоставленным советским официальным представителем, прибывшим в Каир.

В суете праздничных приготовлений и при множестве гостей внешне ничем не привлекающая к себе внимания женщина в скромном европейском костюме была предоставлена самой себе. Когда она проходила по двору посольства, ее можно было принять за одну из посетительниц.

Светлана приняла твердое решение. Она прошла в свою комнату и заново упаковала свои вещи, сложив самые необходимые из них в небольшой чемодан, который могла нести сама. Она положила среди предметов одежды рукопись своей автобиографии, на написание которой потратила три года, закончив ее в 1963 году. В обстановке усиления контроля со стороны советского правительства за писателями Светлана и Бриджеш Сингх решили вывезти рукопись из Советского Союза. Они передали ее Трилоки Нат Каулю, который стал в 1962 году послом Индии в Москве. Юрист по образованию, в 1936 году начавший работать в Индийской гражданской службе, он исполнял обязанности посла в Советском Союзе и Венгрии. Господин Кауль проследил, чтобы рукопись доставили в Нью-Дели. Когда Светлана прилетела в индийскую столицу в декабре 1967 года, он вернул ее ей. Теперь она упаковала ее, чтобы взять с собой.

Никто не заметил, как Светлана с чемоданом в руке вышла в вестибюль посольства и, позвонив с находившегося там телефона, вызвала такси. Следующие пятнадцать минут были самыми трудными для нее. Она вышла на улицу и, нервничая, десять минут стояла в ожидании на виду у прохожих, но такси все не приезжало. Она вернулась и позвонила вторично, и в этот раз такси пришло через несколько минут. Светлана поставила чемодан в салон, села сама, устало откинувшись на сиденье, и сказала водителю: «В американское посольство».

В качестве постскриптума к пребыванию Светланы в Индии можно привести три мнения из разных индийских источников, отражающих ту напряженную обстановку, которая сложилась вокруг дочери Сталина в индийском обществе.

Первый отзыв принадлежит женщине, ветерану-политику из правящей партии Индийский национальный конгресс. Она была близка к коммунистическому движению Индии во времена британского владычества, но сейчас занимает в Национальном конгрессе относительно консервативную позицию. Она пишет:

«Конечно, мы вели себя как трусы. Даже хуже – как лицемеры. Так продолжалось в течение нескольких последних лет. Все начинает меняться с высшей власти – с Индиры Ганди. В то время, когда встретила Светлану Сталину, она избиралась в проблемном округе, была зарегистрирована в Аллахабаде. Мне неизвестно, следили ли вы за событиями в Уттар-Прадеше, но по всей стране Индийский национальный конгресс терпел поражения, выступая соперником множества мелких партий. Нас обошли семь других партий, которые теперь контролируют правительства в отдельных штатах, но вследствие их слабости и разобщенности мы сможем восстановить власть нашей партии над страной.

Меньше всего в начале этого года премьер-министр и ее кабинет хотели заниматься проблемами этой общительной русской женщины. Мы постоянно проявляли холодность к нашим друзьям и раболепствовали перед нашими потенциальными противниками. Неру и его соратник Кришна Менон видели в маоистском Китае надежду всего мира, а европейских и американских друзей считали «нео-колониалистами». Поверьте, индийские коммунисты могли бы гораздо спокойнее отнестись к присутствию в стране дочери Сталина, чем наши правители, имевшие устаревшие политические взгляды.

Конечно, подобное отношение было недальновидным. В конечном счете правительство смогло бы убедить Светлану в необходимости быть более сдержанной и «нейтральной» в своих заявлениях и не влиять негативно на взаимоотношения Москвы и Дели. Динеш Сингх буквально толкнул женщину в объятия американского Госдепа. Россия отозвала посла Бенедиктова, но я не ожидаю никаких изменений в составе нашего правительства в связи со случившимся. Успеет смениться целое поколение, прежде чем мы изживем те представления в экономике и политике, которые сложились у наших министров во время их учебы в Лондонской экономической школе.

Большинство из них совершило ознакомительные поездки в Ташкент, Москву, Ленинград и Киев, и они полагали, что могут рассказать нам, каким образом работает «социализм» в СССР, повторяя то же самое, что обычно говорили и о Пекине. Светлана вполне могла опровергнуть их самоуверенную точку зрения. Нет, они были бы только рады избавиться от нее. И теперь все, о чем она могла бы рассказать, всегда будут объяснять влиянием ее американского окружения или оказываемым на нее давлением. Наша бюрократическая совесть быстро умолкнет. Мы забудем о Светлане, как только она перестанет говорить о своей любви к Индии, к стране, которую недостаточно знает и которая официально отвернулась от ее любвеобильных объятий».

Похожие взгляды нашли отражение в редакционной статье независимого делийского еженедельника «Мысль», в которой говорилось, что индийское правительство «отказало Светлане в просьбе остаться в Индии из-за явного опасения вызвать открытое недовольство России», но что кабинету «следовало принять во внимание мнение общественности». Журнал утверждал, что министру иностранных дел Чагла «необходимо было честно признаться, что с целью избежать осложнений в международных отношениях или, выражаясь более откровенно, ради соблюдения национальных интересов правительство сочло наилучшим выходом для себя не создавать проблем из-за одного человека. Это, несомненно, привело бы к обвинению правительства в малодушии. Но это могло бы помочь ему в настоящем положении, которое хуже некуда. Господин Чагла открыто признался, что правительство боится сказать правду».

Еще одно мнение выразил молодой индиец, преподаватель экономики, который не принадлежал, как он сказал сам, ни к одной политической партии. Он посетил США по студенческому обмену, но не воспринял проамериканские взгляды. Он так представил свою точку зрения:

«Если бы я был на месте Сталина или, по крайней мере, Брежнева, Бенедиктов был бы расстрелян. Мы все слышали его презрительные высказывания об отсталости Индии. И мы не желаем слышать подобные речи от кого бы то ни было. Его настигло заслуженное возмездие. Что касается Аллилуевой, или „миссис Сингх“, она многого не поняла. Индия, в любви к которой она призналась, – проклятие для многих из нас. Мы всеми силами стараемся выкорчевать предрассудки и отсталость, религиозный экстремизм, который всегда приводил к конфликтам между общинами.

Имея такие чувства к Бриджешу Сингху и индуизму, она могла бы решиться, следуя древнему обычаю сати, сгореть на погребальном костре в Варанаси, а ее пепел был бы так же развеян над Гангом. Было бы и белое сари, и все, полагающееся обряду. Прошу извинить, если это звучит цинично. Но я не переношу таких экзальтированных женщин. Такими, обычно, были жены чиновников британской колониальной администрации. Возьмите американских туристов, для которых Индия – это прежде всего Тадж-Махал и аскетическое лицо Неру. Теперь случилась история с дочерью Сталина. Нам повезло, что она не открыла для себя Дхармасутры [древнейшие индийские сборники законов]. Наверно, вместо этого она сейчас изучает словарь бейсбольных терминов.

Индийский гуру Рамакришна [Светлана изучала основы его учения] был безумцем, как вы знаете. В данном случае не обошлось без ЛСД. Он описывает, как впал в религиозный транс при виде льва в зоосаде. В полном смысле слова, я не преувеличиваю. Напомню, что наши религиозные предания повествуют, что Вишну превращался в вепря. Серьезно, я не стал бы рассказывать подобные вещи туристам, но эта присущая им наивность всегда заставляла меня делать это. <…> Понаблюдайте за истощенными нищими в живописной Калькутте; слетайте в страдающий от голода штат Бихар, где нечего есть даже священным коровам! Индия, с которой знакомит „Кук энд сан“ под мелодию „Лунный свет над Гангом“, не имеет ничего общего с суровой реальностью нашей жизни.

Наша дремучая смесь религиозных верований должна уступить место таким основополагающим вещам, как рационально организованное сельское хозяйство и планирование семьи.

Светлане можно простить то представление, которое она имела о нашей стране, потому что она была, как я себе представляю, случайным гостем. Но вот что касается ее религиозного обращения, то в этом проявилось ее полное незнание индийской философии. Мне хотелось бы знать, какие книги об Индии она читала в Московском университете. Или о чем ей рассказывал Бриджеш Сингх. Может ли взрослый человек с претензиями на интеллект и личным интересом к Индии не знать об основных понятиях индуизма? Но я слышал, что ее привлек католицизм во время пребывания в Швейцарии. Давайте зададимся вопросом, какая наиболее распространенная форма христианства в англо-саксонском мире? Конечно, это англиканская церковь. И епископальная церковь в Америке. Прошу извинить меня за мой цинизм. По месту рождения и по паспорту я бенгалец; но я – индийский интеллектуал. Не принимайте все сказанное мной слишком всерьез».

Глава 2. Побег к свободе

Сжимая ручку чемодана одной рукой, а другой – поворачивая вращающуюся дверь, Светлана вошла на территорию посольства Соединенных Штатов в Нью-Дели. Сержант морской пехоты за стойкой регистрации был занят разбором ежедневной входящей и исходящей корреспонденции. Когда, не говоря ни слова, госпожа Аллилуева предъявила ему свой советский паспорт, сержант просто положил его на стол, лицевой стороной вниз. Отпустив курьеров, он взял ее паспорт и спросил, чем может быть ей полезен.

«Я – советская гражданка, – сказала Светлана, – и я хотела бы поговорить с кем-то из работников посольства».

Светлана сидела в комнате рядом с залом регистрации и ждала. В посольство был вызван консул Джордж О. Хьюи. Он принял Аллилуеву в своем кабинете, и, когда она представилась и сказала, что не желает возвращаться в Россию, Хьюи сразу же позвонил послу Честеру Боулсу, который был болен и соблюдал постельный режим. Тем временем Светлане предложили отдохнуть в кабинете первого секретаря посольства Джозефа Грина.

Согласно инструкциям Боулса, к Хьюи присоединились другие работники посольства. Они проинтервьюировали Светлану, разузнали подробности ее поездки и связались с Государственным департаментом для получения дополнительной информации и дальнейших инструкций. Они должны были сделать выбор между быстрым реагированием и дипломатической осторожностью. Была ли это действительно дочь Сталина? Она могла оказаться самозванкой, которую собирались использовать в целях русской пропаганды, да и просто какой-то беженкой, и к тому же не совсем нормальной.

Посол Боулс принял временное решение в ответ на просьбу Светланы о защите и помощи в организации ее отъезда. На самом деле, она не просила о «политическом убежище» в Соединенных Штатах. В этом случае американские власти должны были сообщить индийскому правительству о ее просьбе, независимо от того, собирались ли они предоставить ей убежище в США.

Принятое посольством решение после быстрой консультации с Государственным департаментом в Вашингтоне должно было дать дочери Сталина время составить планы на будущее, но в атмосфере полной свободы без всякого давления извне. Посол Боулс проинструктировал одного работника посольства, знавшего русский язык, агента ЦРУ, и поручил ему сопровождать Светлану в Рим по возможности на самом первом рейсе. Другой работник посольства, Роберт Ф. Рэйл, приобрел билеты для них обоих на рейс 751 австралийской авиакомпании «Квантас эйруэйс», отправлявшийся в Рим в 1:14 ночи 7 марта. На ее советском паспорте была проставлена американская виза, чтобы обеспечить беспрепятственный, по мере возможности, транзитный перелет через Италию. Она путешествовала под собственным именем, записанным в паспорте как «Светлана Аллилолев». В нем был указан последний адрес ее проживания в Нью-Дели – «10, Тьягараджа Марг». Дело в том, что нет дома под номером 10 на этой улице. Самолет вылетел из делийского аэропорта Палам согласно расписанию и без всяких происшествий в 7:45 утра по местному времени. Светлана остановилась в римской столице в частной резиденции господина Рэйла и персонала посольства США, чтобы подготовка к дальнейшему перелету не привлекала внимания общественности.

Советское посольство в Дели послало двоих работников в Калаканкар в поисках Светланы. В то время, когда опрашивали Суреша Сингха, они услышали по радио новость о ее прибытии в Рим. Посол Бенедиктов обратился к министру иностранных дел Индии утром 8 марта с протестом по поводу, как он назвал это, совершенного «похищения». В этот же вечер американский посол Боулс посетил министерство и объяснил, что Светлана добровольно пришла в американское посольство за визой, которую ей и выдали. Боулс затем передал Светлане в Рим просьбу индийского правительства вернуться в Дели, предоставив право самой принять решение, подчеркнув тот факт, что она не была «похищена». Светлана отказала в этой просьбе, утверждая, что обращение к ней было принято с подачи советского правительства. Она писала индийскому другу: «Я не желаю сейчас просить ни правительство Индии, ни кого-либо еще в вашей стране предоставить мне политическое убежище в Индии. Поскольку у меня все еще имеется советский паспорт, я не могу чувствовать себя в безопасности ни в Индии, ни в какой иной стране, на которую СССР в состоянии оказать давление».

Государственный департамент информировал Советский Союз о поездке Светланы и ее теперешнем статусе. Он не хотел, чтобы ее решение негативно отразилось на отношениях между Вашингтоном и Москвой. В попытке продемонстрировать свои добрые намерения Вашингтон предоставил Светлане возможность обдумать в спокойной обстановке свои дальнейшие шаги на нейтральной территории. Посольство США в Москве открыто заявило, что американские официальные лица не оказывали никакого давления на принятие Светланой решения отказаться от возвращения в Россию и переехать из Индии на Запад. В данный момент русские проявили обеспокоенность, но были далеки от возмущения – они просто пожали плечами при виде такого поворота событий. В конце концов, это было привилегией женщины изменить свое мнение, она могла и передумать. Продолжала сохраняться возможность, что Светлана в итоге вернется в Москву.

С одной стороны, во время отъезда из Италии в Швейцарию она, казалось, была раздражена, что ей приходится делать это. Организация ее охраны в Риме была тщательно продумана итальянской полицией и носила характер мелодрамы. После трех дней пребывания на итальянской земле семь членов швейцарского кабинета 10 марта предоставили ей временную визу. Она должна была покинуть Рим и отправиться в Женеву на коммерческом самолете компании «Алиталия». Новость о ее пребывании в стране просочилась в прессу, но итальянская полиция держала в строгом секрете место проживания Светланы ради ее безопасности. Настолько в строгом, что, когда господин Рэйл, сотрудник ЦРУ, который должен был сопровождать Светлану в Женеву, прибыл в аэропорт, ее там не оказалось.

Итальянская полиция направила Рэйла в зал аэровокзала, а Светлану – совсем в другое место. Согласно планам полиции они должны были встретиться на борту самолета, отлет которого был задержан в ожидании приезда ВИП-персон. Но журналисты уже проникли в каждый закоулок аэропорта. Уже севший в самолет Рэйл был крайне встревожен; он потребовал задержать отлет, пока Светлана не поднимется на борт. Экипаж самолета, не имевший понятия о составе пассажиров, но собиравшийся твердо следовать расписанию полетов, не послушал его, и трап уже начал медленно отъезжать. Тогда Рэйл встал в проеме входа, твердо схватился за стенки и отказался сойти с места. Он заявил, что не улетит без Светланы. Он спорил до тех пор, пока озадаченные пилоты не разрешили ему, подогнав снова трап, сойти и обыскать в поисках пассажирки здание аэропорта.

Никто ничего толком не мог сказать Рэйлу. Даже полиция была в неведении о месте, где прятали Светлану. Рэйл в бешенстве бегал от одного полицейского поста к другому, от одного полицейского чина к другому. Наконец он нашел кого-то, кто знал местонахождение таинственной гостьи. Ее спрятали в помещении пустого склада в дальнем конце аэропорта.

К этому времени Светлана уже начала паниковать, оставленная в одиночестве в заброшенном и мрачном месте, где только одинокий молчаливый охранник стоял в проеме открытых дверей. В результате этой комедии ошибок, действовавшей на нервы, Светлана окончательно потеряла терпение: «Если бы я знала, что все будет проходить именно таким образом, я бы ни за что не решилась на поездку!» Были дальнейшие задержки, было много путаницы и суеты. Рэйл был вынужден зафрахтовать итальянский государственный почтовый самолет за 2 тысячи долларов. Светлана все еще пребывала в крайнем возбуждении, когда она и Рэйл пристегнули ремни на своих креслах. К тому времени их отъезд задержался уже почти на десять часов – и всё ради обеспечения «безопасности»! Все эти события вымотали их. Под ровный гул моторов самолета, взявшего курс на север в направлении Альп, Светлана Аллилуева заснула. Спустя два часа, когда шасси самолета коснулось посадочной полосы аэропорта Женевы, она вновь обрела спокойствие.

В Нью-Дели, Москве и Вашингтоне перелет дочери Сталина из Италии в Швейцарию вызвал вспышку лихорадочной активности дипломатов. В индийской столице агенты ЦРУ 10 марта в офисе авиакомпании забрали все документы, связанные с отъездом Светланы. В советской столице было принято решение отозвать Бенедиктова из Индии. В Государственном департаменте активно шла подготовка к перелету Светланы в США и к предоставлению ей нейтрального статуса, если бы она того пожелала.

После прилета в Женеву Светлана была передана на попечение швейцарских властей. Она, сохраняя молчание, вышла из самолета, не ответив на многочисленные вопросы на немецком, французском и английском языках бросившихся ей навстречу репортеров. Ей была выдана швейцарская виза при одном условии: она не должна заниматься политической деятельностью. Все заинтересованные стороны старались убедиться в том, что это условие не будет нарушено. В это время министерства иностранных дел США, России, Индии и Швейцарии проводили постоянные консультации, стараясь решить возникшие с бегством Светланы проблемы и помочь ей в дальнейшем.

Швейцария была намерена гарантировать неприкосновенность ее частной жизни, а также личную безопасность. Вместе с тем Светлана была свободна решать, с кем встречаться и поддерживать переписку. Местные власти желали быть уверенными в том, что у русских нет причин опасаться, что ее присутствие в Швейцарии будет использовано для антисоветской пропаганды. За Светланой также признавалось право свободного выезда в любую страну, куда она пожелает.

В Швейцарии Светлане была выдана гостевая виза. Она не сделала ни одного публичного заявления во время своего пребывания в стране, и к ней не допускалась пресса. Тем не менее журналисты и фотографы старались использовать любую возможность, чтобы выследить ее. Офицерам федеральной полиции в Берне, столице страны, предлагались взятки, чтобы узнать местопребывание Светланы; репортеры наводнили сельскую местность в ее поисках.

Людвиг фон Моос, швейцарский министр юстиции и полиции, руководил «Операцией Светлана» все то время, когда она пребывала в стране. К Светлане был приставлен Антонио Жаннер, начальник одного из отделов Министерства иностранных дел. Визит Светланы начался с заявления правительства о том, что она «прибыла для кратковременного отдыха», и ей была выдана швейцарская виза, потому что «согласно имевшейся информации она никогда не занималась политической деятельностью». Было также подтверждено, что «она не намерена возвращаться в Советский Союз».

В то время как Рэйли собирался лететь в Вашингтон с личным докладом Государственному секретарю Дину Раску, Светлана в сопровождении охраны – детектива в штатском и двух полицейских – прибыла в отель в Шатель-Сен-Дени, где остановилась на обед.

Опасение огласки заставляло швейцарцев дважды менять местопребывание Светланы в стране. Сначала она поселилась в коммуне Беатенберг, на горнолыжном курорте, в Бернер Оберланде. Она занимала 16-й номер в отеле «Юнгфраублик», из окон которого открывался живописный вид на вершины Юнгфрау и Эйгер. Но Светлана и три ее телохранителя пробыли в Беатенберге только два дня. Несмотря на то что место было отдаленное, расположенное в десяти милях от Интерлакена, ее узнали вскоре после приезда. Светлана заказала вегетарианские блюда и минеральную воду в ресторане отеля; она сидела возле окна с занавешенными шторами. Но когда она покупала лыжный костюм в магазине Штели – это было 13 марта, – ее быстро опознали по фотографии из газеты.

Светлана говорила сначала по-английски, а затем перешла на немецкий. Она приобрела темно-синие лыжные брюки, куртку, перчатки и белую шерстяную шапочку. Продавщица Сильвия Шмокер рассказывала, что она была одета в темный плащ и вошла в магазин одна. Сильвия, так же как и хозяева магазина, Роберт и Эн Штели, сразу же узнали ее. Герр Штели сообщил об этом в полицию. Вскоре после этого охрана Светланы вывезла ее из отеля в такой спешке, что, по словам его менеджера Ханса Цалера, она не успела заплатить 29 франков по счету, деньги были переведены позднее. Эта спешка оказалась оправданной – на следующее утро толпа репортеров осадила отель.

Вместо того чтобы спускаться в долину по шоссе с крутыми опасными поворотами, Светлана и ее телохранители предпочли воспользоваться фуникулером. Они заранее предупредили швейцарскую полицию из Беатенберга, и машина уже ждала их на берегу Тунского озера.

Для того чтобы избежать повторения подобной ситуации, следующим пунктом назначения был выбран приют в Сент-Антуане, в семи милях от Фрибура, которым управляли католические монахини. Ее простая комната, единственным украшением которой было модернистское распятие и пальмовые листья, напоминала келью. Именно отсюда она выезжала на встречу с секретарем Министерства иностранных дел Индии Р. Джайпалом, который находился в Швейцарии с 12 по 16 марта. Джайпал должен был взять у Светланы письменное заявление, в котором она подтверждала, что индийское правительство не имело никакого отношения к ее отлету из Нью-Дели. Целью ее заявления было также снять с индийского правительства обвинение, что оно официально отказало Светлане в просьбе позволить ей остаться в Индии. Во время ее переговоров с Джайпалом присутствовал швейцарский дипломат Жаннер. Светлана утверждает, что он был приглашен по ее желанию, чтобы он мог свидетельствовать, что между ней и ее собеседником не осталось никаких недоговоренностей. Индийское правительство заявило, что присутствие швейцарского дипломата давало гарантии против возможных обвинений Джайпала в том, что Светлана якобы делала заявление под его диктовку.

После консультаций со швейцарскими официальными лицами Джайпал отправился в Москву, чтобы еще раз подтвердить, что Индия была непричастна к отъезду Светланы. В это время индийские коммунистические и другие газеты выдвинули обвинение, что Светлана была «похищена» американскими агентами против ее воли и при молчаливом согласии индийских властей. Джайпал пробыл в Москве три дня; он передал имевшуюся у него информацию индийскому послу Кевалу Сингху, чтобы он сообщил русским подробности бегства Светланы. Джайпал вернулся в Дели из Москвы, где представитель индийского правительства подтвердил, что оно не отказывало Светлане в просьбе остаться в Индии и даже не знало, что она хотела остаться. Пошла бы она на подобный риск, зная, что это приведет к ухудшению взаимоотношений индийского правительства с советскими властями?

Чего действительно индийское правительство не приняло во внимание, был тот факт, что Светлана во время ее пребывания в Аллахабаде говорила всем и каждому со свойственной ей искренностью и упорством, что она сыта Москвой, особенно безапелляционным отношением премьера Косыгина, и отчаянно хотела остаться в Индии, которую искренне полюбила. Так говорила ли она о своем желании остаться в Индии или нет? Это противоречие в заявлении позволяло парламентской оппозиции в Дели задать вопрос министерству иностранных дел, не лжет ли оно?

Еще 19 марта она не знала о том, что предпримет дальше. 23-го числа Светлана послала из Швейцарии написанное от руки письмо давнему другу Бриджеша Сингха индийскому социалистическому политику Рам Манохар Лохии, которое он предал гласности 4 апреля. Швейцария разрешила ей писать по любому адресу и в любое время, но ее почта проходила через Федеральный политический департамент в Берне. Офис в Берне играл роль «почтового ящика» для Светланы, который не ограничивал объем ее корреспонденции и не подвергал ее цензуре. Ее письмо было вложено в конверт и отправлено в Нью-Дели.

Светлана написала его под влиянием появившихся в швейцарской прессе сообщений из Индии, что индийское правительство не знало о ее желаниях. 21 марта министр иностранных дел М. Чагла заявил в парламенте в Нью-Дели, что «она никогда и никому не говорила во время ее пребывания в нашей стране, что желает остаться в Индии». Его заявление поддержал министр торговли Динеш Сингх. Доктор Лохиа обвинил правительственных чиновников и индийское правительство в трусости и лжи. Светлана познакомилась с результатами парламентских дебатов по этому вопросу, когда находилась в католическом приюте близ Фрибура. Она была глубоко возмущена лицемерием индийских официальных лиц. Вот текст ее письма.

23 марта, 1967 года

Швейцария.

«Дорогой доктор Лохиа!

Мне стало известно здесь из газет, что Вы, действительно, сражались за меня в парламенте. Благодарю Вас за ваше доброе сердце, за Ваши добрые слова обо мне и о моем муже. Я познакомилась с заявлением господина Чагла в парламенте. Поскольку Вы проявили заинтересованность в моем вопросе, я хотела бы сообщить Вам некоторые правдивые факты. К сожалению, теперь я вижу, как каждое мое слово или поступок могут быть обращены против меня, и иногда люди просто лгут.

Да, состоялась частная беседа между мной и Динешем Сингхом в январе в Калаканкаре, во время которой обсуждалась возможность остаться мне в Индии до конца моей жизни. Я спросила его, могу ли обратиться с такой просьбой к премьер-министру. Динеш знал о моих чувствах к покойному мужу, к Калаканкару и Индии. Для него не было неожиданностью, что я пожелала остаться в Индии. Но он сказал мне, что, по его мнению, это будет невозможно по причине неизбежного сильнейшего противодействия со стороны советского правительства.

Позднее 16 января я встретилась с премьер-министром в Калаканкаре, куда она приехала во время своего предвыборного тура. Было невозможно поговорить с ней наедине, так как нас окружало множество людей, но она все же знала о моих чувствах и моем желании и понимала их. В конце января, перед тем как Динеш Сингх уехал из Калаканкара в Дели, он снова поговорил со мной, и совершенно ясно сказал, что индийское правительство, премьер-министр и он сам не смогут хоть как-то помочь мне, если я решу не возвращаться в Москву и остаться в Индии. Он сказал, что я должна постараться сама каким-то образом решить эту проблему с советским правительством, и если мне удастся это сделать, тогда, несомненно, я могу рассчитывать также и на помощь индийской стороны.

Для Динеша Сингха это была частная беседа со мной. Но для меня это было мнение правительства, выраженное неофициально. Разве это было не так? И вот, на самом деле, это объясняет, почему я теперь здесь, в Швейцарии, и почему я вынуждена обратиться в посольство Соединенных Штатов Америки. Разве это непонятно?

Теперь они послали специального эмиссара в Швейцарию, чтобы встретиться со мной и выслушать мои объяснения. Я имею в виду Р. Джайпала, посланца господина Чагла, с которым я беседовала в присутствии швейцарского представителя, потому что я опасалась, что мои слова снова будут искажены. Господин Р. Джайпал сделал все возможное, чтобы объяснить мне, что мой разговор с Динешем Сингхом (в итоге закончившийся отказом) был частным, что мне не следует считать, что это было ответом правительства Индии.

Я не особенно разбираюсь в дипломатии, но у меня возникло впечатление, что государственный министр выразил определенное мнение. Почему я должна пренебречь им? Или я должна сказать теперь, что подобного разговора никогда не было? Господин Р. Джайпал передал мое письмо Динешу Сингху (основные пункты которого он набросал для меня сам), чтобы доказать, что никто в Индии не знал о моем плане и никто не помог мне. Это – чистая правда, никто не знал о нем, и никто не помог мне.

Но меня все это сильно расстраивает. Когда я находилась в Римском международном аэропорту, я получила известие, что индийское правительство просит меня вернуться в Дели. Я отказалась, потому что знала, что это была просьба Москвы. Вот все, что я хотела сказать, дорогой доктор Лохиа.

Большое Вам спасибо за все, что Вы для меня сделали. Надеюсь однажды встретиться с Вами снова в Индии, потому что, куда бы я ни отправилась и где бы я ни жила, мое сердце навсегда принадлежит Калаканкару и Индии. Я сделаю все возможное, чтобы однажды вернуться и остаться там навсегда.

C наилучшими пожеланиями,

искренне Ваша, Светлана Аллилуева».

Письмо вызвало возмущенную реакцию в Лок Сабхе – нижней палате индийского парламента. Лохиа передал письмо в качестве доказательства того, что премьер-министр и министры торговли и иностранных дел пошли на открытое «нарушение прав законодательного органа», как это называется в индийской конституции. Он призвал к созданию парламентского комитета по расследованию этого вопроса. Его предложение не прошло, так как оно не получило достаточной поддержки при голосовании, которому предшествовали жаркие четырехчасовые дебаты.

В какой-то момент ситуация была близка к хаосу. Оппозиционеры попытались помешать выступлению министра иностранных дел Чагла, а члены правящей партии Индийский национальный конгресс не дали высказаться А.К. Гопалану, представителю коммунистической партии (левой).

Доктор Лохиа обвинил правительство в сознательном намерении ввести в заблуждение парламент и мировое общественное мнение, добавив, что «большое преступление – убийство, но еще большее преступление – это лгать». Его поддержал М.Р. Масани, представитель правой партии Сватантра. Лохиа напомнил о более раннем утверждении Чаглы, что Светлана никогда не просила Динеша Сингха о помощи, но обратил внимание на то, что содержание ее письма противоречит этому заявлению. Члены Индийского национального конгресса потребовали доказательств подлинности письма, и Лохиа предложил сравнить его почерк и писем Светланы из Калаканкара.

Лохиа обвинил правительство в попытке замолчать «правду», добавив, что он предлагал Светлане остаться вместе с ним, несмотря на давление индийской и советской сторон, чтобы они могли «сражаться» вместе, но она не приняла его предложение.

Члены партии Индийский национальный конгресс хотели преуменьшить значение дебатов. К. Нараяна Рао не видел никаких причин, чтобы «чрезмерно беспокоиться» о приезде или отъезде Светланы. Госпожа Таракешвари Синха сравнила Лохиа со странствующим рыцарем, защитником прекрасного пола, что вызвало смех среди депутатов, разрядивший напряженную обстановку. Она обвинила лидера оппозиции в его попытках поставить в центр государственной политики какую-то романтическую историю. Госпожа Синха заявила: «Те, которые говорят о том, как бьются сердца любящих людей, да притом иностранки, должны озаботиться, прежде всего, тем, как бьются сердца тысяч простых индийцев». Доктор Лохиа прервал ее: «Я обращаюсь к вашему бьющемуся сердцу». На что Синха ответила: «Вы можете обращаться к нему, но оно вам не ответит». Затем она сделала вывод, что Лохиа, будучи холостяком, не мог серьезно рассуждать о браке между Светланой и Бриджешем Сингхом. В деле Светланы речь могла идти «о прекрасной женщине, дочери Сталина, подобной цветку розы или камелии, но там, где дело касается государственных дел и парламентских привилегий, розы и камелии ничего не значат». Когда она упомянула о Лохиа, как о человеке неженатом, он галантно прокричал ей: «Вы ни разу не предоставили мне такой возможности!»

Дебаты вновь обострились, и депутаты начали перебивать друг друга и кричать. После того как порядок был восстановлен, министр Чагла снова предупредил об «опасном прецеденте», в случае если парламент и дальше будет сомневаться в словах министра только потому, что частное письмо «рекламируется» перед ними такими людьми, как доктор Лохиа, которого он назвал «защитником девушек в опасности».

Масани задал вопрос министру, предоставили бы Светлане политическое убежище, если бы она попросила о нем? Чагла ответил весьма осторожно, что такая просьба могла бы быть воспринята «благожелательно». Затем было рассмотрено предложение Лохиа. Голосование показало, что депутаты не поддержали его: было подано 150 голосов «за» и 236 – «против». Члены партии Индийский конгресс поддержали позицию правительства.

Дебаты в индийском парламенте лишь ненадолго испортили настроение Светлане, проживавшей тогда в Швейцарии, в Сент-Антуане, у католических сестер приюта, посвященного св. Петру Канизию. После горячих дней в Дели и Риме и стремительного бегства из Беатенберга она наконец-то обрела полный покой. Она доверяла монахиням и даже рассказала им, что была крещена в Русской православной церкви в Москве в 1962 году. 26 марта в Пасхальное воскресенье она присутствовала на Высокой мессе в кафедральном соборе Св. Николая во Фрибуре. Кафедральный собор, замечательный образец готической архитектуры XIII–XIV веков, принадлежит Римскокатолической церкви. Светлана посетила его еще один раз в следующее воскресенье 2 апреля.

Последние недели ее пребывания в Швейцарии она провела во Фрибуре в католическом приюте Ордена посещения пресвятой Девы Марии. Она переехала туда, потому что в Сент-Антуане начали распространяться слухи, что новая загадочная обитательница католического приюта может быть «русской женщиной». Орден сохранял ее инкогнито почти три недели; только мать настоятельница Луиза Рафаэль и постоянная компаньонка Светланы сестра Маргарита Мария знали, что немногословная голубоглазая гостья была дочерью Иосифа Сталина.

Монахини были молчаливы и отзывчивы. Впервые за много лет, возможно, с тех самых пор, когда была ребенком, Светлана наслаждалась миром и спокойствием. Теперь появилось время поразмышлять над всей ее жизнью, над всеми прожитыми 42 годами, или, по крайней мере, над тем, что она помнила. Образ отца не потерял своей силы и яркости в ее памяти. Но ее мать Надежда, вторая жена Сталина, умерла, когда Светлане было всего семь лет. Она решилась на непоправимый шаг – совершила самоубийство. Сталин попытался стереть воспоминания дочери о ее матери, чтобы ничто не напоминало о ней. Но здесь, в монастырской тиши, в момент подведения итогов собственной жизни и принятия окончательного решения она все вспомнила.

Глава 3. Мать

Есть два противоречивых образа Надежды Сергеевны Аллилуевой, которая была женой Сталина на протяжении тринадцати лет. Оба они правдивы. Первый образ – молодая, темноглазая, стройная женщина, революционерка-идеалистка, вышедшая замуж за человека, который творил историю. Такой она была с 1919 года, когда заключен брак, до рождения Светланы в 1925 году. Надежда была тогда человеком общительным, открыто высказывавшим свои взгляды, способным неожиданно рассмеяться или отпустить колкую шутку, страстно веровавшим, что революция, частью которой она себя считала, принесет страдающему русскому народу процветание и счастье.

Второй образ – это женщина, замкнувшаяся в самой себе. Она не только испытала разочарование, в ее душе поселилось чувство страха. Она столкнулась с открытым предательством. Человек, за которого она вышла замуж, чьи героические поступки восхищали ее, оказался жестоким правителем, предателем собственных друзей, презирающим свою жену. Да, Надежда покончила жизнь самоубийством, но она не сдалась. Даже сквозь глубокое молчание, которое характерно для ее поведения в последние годы ее короткой жизни, прорывались протесты, и она открыто бросала в лицо мужа обвинения, грозившие ей опасностью. Вчерашний идеализм сменился горьким разочарованием.

Мать Светланы вступила на полный опасности путь молодой революционерки, который в итоге завершился беспросветным существованием на положении нелюбимой жены. Она родилась в Баку 22 сентября 1901 года. Останься она в живых, ей исполнилось бы 65 лет, когда ее дочь Светлана прибыла в США. Ее отец, родившийся в 1866 году, умер в 1945-м. Он был слесарем по профессии и революционером по натуре. Мать Надежды Ольга родилась в семье немецких переселенцев, которых императрица Екатерина Великая пригласила в Россию в XVIII столетии; она говорила на двух языках – немецком и грузинском. Многие из этих этнических немцев прожили более 20 лет в Республике немцев Поволжья. Вместе с другими представителями национальных меньшинств, обвиненных в нелояльности советской власти, они были депортированы с началом Второй мировой войны в Среднюю Азию.

Отец Надежды Сергей Яковлевич Аллилуев содержал семью из пяти человек. Он работал подмастерьем слесаря, был революционером, человеком независимым и скитальцем, исходившим весь Кавказ. Именно в Тифлисе, столице Грузии, он принял наиболее активное участие в революционном движении в конце XIX века. Кроме Надежды, у Аллилуевых было еще двое детей: Павел, спокойный молодой человек с такими же идеалистическими взглядами, что и у Надежды, но менее энергичный, и Анна, с живым характером, умевшая многое подмечать и трезво судить обо всем.

Много лет спустя после смерти матери Светлана взяла ее фамилию, Аллилуева. Она наследовала в этом семейной традиции, и к тому же к этому привел ее поиск новой идентичности. Фамилию приняли ее предки, священники православной церкви. Она происходит от названия торжественного еврейского гимна, прославляющего Бога – «Аллилуйя». Это слово вошло в словарь православных богослужебных текстов.

За те несколько лет, что Надежда провела с семьей на Кавказе, она получила лишь самое поверхностное образование. Но когда Аллилуевы обосновались в Петрограде, она очень быстро восприняла новые передовые идеи и стала помогать революционерам, обучившись административным и секретарским обязанностям. Ей еще не исполнилось 20, а она уже была курьером в революционном движении. Когда Аллилуевы жили на Выборгской стороне, в рабочем районе столицы, ее отец не раз предоставлял убежище в своей квартире известным революционерам, в том числе Ленину и Сталину. Сергей Аллилуев работал на Путиловском заводе, здесь трудилась в основном «рабочая аристократия», живо интересовавшаяся политикой.

Революционный пыл Надежды, как это ни странно, имел ярко выраженный религиозный характер. К тому же, в ее юном возрасте, было не случайным ее увлечение Сталиным, ярким и активным деятелем партии большевиков. Когда он был назначен политическим комиссаром в Красной армии и направлен на фронт под Царицын, город на Волге, Надежда последовала за ним. По возвращении в Петроград он стал народным комиссаром по делам национальностей РСФСР.

Когда большевистское правительство в 1918 году переехало в Москву, в административном управлении царил хаос. Став во главе комиссариата по делам национальностей, Сталин не мог конкурировать с более значимыми комиссариатами и требовать особых помещений для своих работников. Ему обещали предоставить в распоряжение Большую Сибирскую гостиницу, но ВСНХ успел опередить его и разместил там своих сотрудников. Сталину пришлось удовлетвориться комнатами в частных домах.

Рассчитывая, несмотря ни на что, оставить за собой известную московскую гостиницу, он так инструктировал одного из своих подчиненных: «Мы не должны позволить, чтобы им это сошло с рук. Передайте Надежде Сергеевне, чтобы она изготовила большой плакат такого содержания: „Это здание принадлежит Комиссариату по делам национальностей“. И когда будете крепить его на дверях подъезда, не забудьте взять с собой достаточное количество чертежных кнопок». Его замысел не удался. Кабинетам комиссариата пришлось временно расположиться в буржуазных интерьерах частных домовладений. А кабинет Надежды находился на третьем этаже реквизированного дома в квартире с ярко-желтыми обоями, на потолке которой были нарисованы зеленые птицы.

Они поженились 24 марта 1919 года. Аллилуевы присутствовали на свадебной вечеринке. На ней было также несколько революционных соратников Сталина из Грузии. Через несколько месяцев Надежда родила мальчика, которого назвали Василий. Если предположить, что 39-летний Сталин был принужден жениться, это может частично объяснить его проявившуюся позднее холодность к сыну. Его отношение к Светлане, особенно в ее юные годы, было совсем иным: сложная смесь чувства вины, одиночества и отеческой любви к дочери, духовно похожей на женщину, которая умерла.

Женитьба Сталина на Надежде противоречила концепции, которая после победы большевистской революции продвигалась революционерами, провозгласившими эмансипацию женщин. Они поддерживали теорию «свободной любви», рассматривая институт брака как пережиток прошлого, как «буржуазное лицемерие». Главным адвокатом этих взглядов была Александра Коллонтай, бывшая одно время советским послом в Швеции. Ленин, однако, особенно в интервью ветерану немецкого коммунистического движения Кларе Цеткин, отвергал возможность подобного подхода, заявляя, что пролетарская и социалистическая мораль предполагает строгую личную дисциплину при половых отношениях.

Надежда вступила в Российскую коммунистическую партию (большевиков) в 1918 году, она работала в секретариате Ленина после рождения Василия. Согласно некрологу, опубликованному в Москве в журнале «Огонек» 20 ноября 1932 года, ей «поручалась самая ответственная работа» и Ленин «высоко ценил ее энергию, внимательность и безграничную преданность делу». Она также работала во Всесоюзном Центральном совете профессиональных союзов, а также в редакции журнала «Революция и культура» и в газете «Правда».

После рождения Василия семья Сталина переехала в Кремль, где Ленину и другим видным партийным деятелям были предоставлены личные квартиры. Это стало причиной изоляции партийного руководства от простого русского народа. В случае со Сталиным это привело к его полной изоляции; он все больше и больше отдалялся от реальности и создавал свой образ мира.

Надежда вышла замуж молодой, но жила замкнуто, ее шокировала аморальность кремлевской верхушки, которая проявлялась как в личных взаимоотношениях, так и в государственных делах. Она всегда обостренно воспринимала окружающий мир. Она не могла примириться с цинизмом и волчьими законами так называемой кремлевской элиты. Отчуждение между ней и Сталиным особенно стало проявляться вскоре после их переезда в Кремль. В это время Сталин часто ездил в командировки, и брат Надежды Павел жил у нее. Следуя традиции семьи Аллилуевых, он женился на дочери священника.

Дядя Светланы Павел занимался закупкой за границей военного оборудования, он стал экспертом по танкам, и его назначили комиссаром бронетанковых войск Советского Союза. Павел рассказал генералу Александру Бармину, который оставил пост первого секретаря советского посольства в Афинах и бежал на Запад, что семейная жизнь Надежды стала просто невыносимой, и по мере того, как Сталин обретал все большую власть, ее трагедия с каждым днем усугублялась. Это наблюдение получило подтверждение. Так, дочь высокопоставленного сотрудника секретной советской службы Нора Мюррей-Корженкова рассказывала, что Надежда «была постоянно печальной», словно она «чувствовала, что новая Россия не была, ни в коей степени, страной свободы, ради которой трудились она и ее отец».

Светлана родилась в 1925 году; когда она была еще ребенком, мать взяла ее и Василия с собой в Ленинград, съехав с кремлевской квартиры. Этот переезд означал, что в ее отношениях со Сталиным образовалась глубокая трещина, которая так и не была преодолена. Две домработницы сопровождали ее. Одну звали Каролина, и о ней мы ничего не знаем. Другая, Александра Сергеевна, тридцать лет прожила вместе с семьей, и ее влияние на Светлану было глубоким. Александра умерла в 1956 году, три года спустя после Сталина. Она посеяла в душе Светланы семена веры и взрастила их.

Когда Ленин был еще жив, Надежда не раз обращалась к нему за поддержкой. В 1921 году, напуганная террором, развязанным Красной армией в Сальске, городе в Ростовской области, она пришла к Ленину. Она была возмущена казнями сотен заложников. Это случилось за год до первого инсульта вождя. Ленин выказал ей сочувствие, но признал, что, несмотря на то, что такие меры вызывали неприятие, они были «необходимы». После смерти Ленина Надежда пыталась донести до Сталина свою глубокую обеспокоенность происходившими событиями, но большей частью безуспешно, и ее поведение страшно раздражало Сталина.

Находясь в изоляции в Кремле, под надзором НКВД, у Надежды оставалось все меньше возможностей общаться с отцом, Сергеем Аллилуевым. Оба они понимали, что сталинский режим сокрушил их надежды на свободное общество. Как свидетельствовала Нора Мюррей, они «часто критиковали политику массового террора». Виктор Кравченко говорил, что Надежда «с трудом переносила идею коллективизации, начатую по инициативе отца ее двоих детей». Он вспоминал, что «она не пыталась скрыть свой ужас, даже находясь в кругу семьи, и постоянно критиковала политику мужа на партийных собраниях».

Она была ограничена и в общественной жизни. Одаренная и талантливая от природы, Надежда играла на фортепьяно и арфе. Проживая в Кремле, она принимала участие в драматическом кружке, который ставил пьесы в любительском Кремлевском театре. Она была не только постановщиком хорошо известной пьесы Александра Островского «Гроза», но ей же была предложена главная роль Екатерины. За неделю до представления на эту роль была приглашена профессиональная актриса. Надежда не скрывала, что Сталин рассматривал ее актерские устремления как «не соответствующие положению».

Стремясь найти выход своей энергии и вырваться из душной атмосферы Кремля, Надежда, имея на руках 4-летнюю Светлану и 10-летнего Василия, решила пойти учиться. С присущей ей внутренней свободой и решительностью, которые позднее проявятся и в характере Светланы, Надежда, несмотря на высказанное Сталиным недовольство ее решением, поступила в Промышленную академию на отделение текстильной промышленности. Ее специализацией стало производство вискозного волокна и химия.

Промышленная академия освободила Надежду от рутины кремлевского существования, которое она рассматривала как некую разновидность добровольного заключения. Когда советская элита получила привилегию пользоваться специальными фондами, для которых не требовалась отчетность, Надежда выступила против распоряжения Сталина. Она заявила, что это «еще один шаг, который еще больше отдалит нас от народа, словно уже существующие стены не достаточно высоки». Годы спустя Светлана столкнулась с ужасающей непрактичностью отца в денежных вопросах. Во время Второй мировой войны, когда она видела его в исключительно редких случаях, он часто выглядел озадаченным и расстроенным. Стараясь продемонстрировать свою отцовскую щедрость, он часто доставал из карманов брюк пачки рублей и вручал ей, но он совершенно не ориентировался в ценах, которые были достаточно высоки, так что Светлане едва хватало их даже на завтрак.

Несмотря на то что Надежда поступила в Промышленную академию в 1929 году под вымышленной фамилией, ее настоящее положение не могло долго оставаться секретом. Ей нравились не только лекции, но и общение со студентами-однокурсниками, когда в свободное от учебы время они собирались за столом, пили чай и разговаривали обо всем. Для жены Иосифа Сталина это было безрассудной храбростью; несомненно, у него были свои шпионы среди сокурсников Надежды. Но присущий ей идеализм и, в широком смысле, ее наивное восприятие явной подозрительности Сталина не давали ей вести себя с достаточной степенью осторожности. Надежда представила критический доклад на заседании партийной организации Академии, копию которого Хрущеву удалось скрыть от Сталина, чтобы не раздражать его. Александр Орлов, в прошлом офицер советской службы госбезопасности, описывает свои впечатления следующим образом:

«Аллилуева была счастлива вырваться из затхлой атмосферы Кремля, встретиться с людьми и жизнью. Ее поразило то, что она узнала. Она открыла для себя, что детей и жен рабочих лишили недавно продовольственных карточек. Ей рассказали, что тысячи советских девушек были принуждены заниматься проституцией, чтобы спасти родителей и самих себя от голодной смерти. От студентов, которые были направлены в сельские районы для оказания помощи в проведении коллективизации, Аллилуева услышала страшную правду о массовых расправах и выселении крестьян, о голодоморе на Украине, о бандах беспризорных детей, скитавшихся по дорогам страны и выпрашивавших кусок хлеба.

Аллилуева была, в частности, потрясена рассказом двух студентов, вернувшихся с Украины, которые рассказали ей, что в областях наиболее пострадавших от голода были отмечены случаи каннибализма, что они сами помогли арестовать двух братьев, пойманных при попытке продать расчлененный труп человека. Аллилуева сообщила об этом Сталину и его охраннику Паукеру. Сталин разразился нецензурной бранью, предупредил жену, что запрещает ей дальше посещать занятия, и приказал Паукеру арестовать студентов».

К.В. Паукер был личным телохранителем Сталина на протяжении почти пятнадцати лет. Однако в марте 1938 года он был обвинен в шпионаже в пользу Германии и расстрелян. Орлов приводит его слова, что Надежда – человек откровенный. Когда Орлов сказал, что он всегда считал ее «скромной и кроткой», Паукер поправил его: «Кроткая? Тогда вы не знаете ее. Она всегда была женщиной вспыльчивой! Жаль, что вы не могли видеть, как однажды она вышла из себя и накричала на него! «Ты настоящий мучитель, вот ты кто! Ты мучаешь своего сына, ты мучаешь свою жену, ты мучаешь весь русский народ…» – бросила она ему прямо в лицо». «Но Аллилуева не могла оставить своего мужа-деспота, – делает вывод Орлов. – Для нее замужество стало ловушкой».

Интересный факт, что во время ее гневной отповеди, о которой рассказал Паукер, Надежда ни словом не упомянула дочь Светлану. Должны были пройти годы, прежде чем Светлана почувствовала всю опасность отцовского гнева.

Однажды, еще до того, как Надежда решила поступить в Промышленную академию, Сталин попросил ее поехать вместе с ним в инспекционную поездку на Краснознаменный Черноморский флот. Их разговор произошел в присутствии посторонних людей, один из которых вспомнил, что Сталин потребовал от своей жены «больше общаться с народом» и выйти из мрачного затворничества, занимаясь только своими детьми. Со свойственной ей прямотой Надежда заявила, что такая поездка не позволит ей поговорить с людьми, и она увидит только «их спины, когда они подобострастно склонятся перед тобой».

Тетка Светланы Анна, сестра ее матери, рассказала о Надежде и ее жизни в своей книге «Воспоминания», вышедшей в Москве в 1946 году. Это единственное опубликованное свидетельство о ней. Она писала, что Надя была «застенчивой и одновременно гордой», что она не только умела играть на пианино, но и прекрасно пекла домашний хлеб и пироги. Книга разгневала Сталина; так происходило всегда, когда кем-то предпринимались попытки очеловечить взаимоотношения в его семье. В итоге «Правда» раскритиковала вышедшую книгу, назвав ее «лживым измышлением авантюристки», которая попыталась заработать на своих скандальных заявлениях. В газете также утверждалось, что «та откровенность, с которой автор пишет о Ленине, Сталине, Калинине и других партийных лидерах недопустима». Критическая статья появилась 14 мая 1947 года. Годом позже Анна была арестована, приговорена к тюремному заключению; и освобождена только в 1954 году, спустя год после смерти Сталина. Анна и Светлана были единственными членами семьи Аллилуевых, которые выжили. Муж Анны, Станислав Францевич Реденс, комиссар госбезопасности 1-го ранга, был арестован в 1938 году и расстрелян в феврале 1940 года.

Брат Надежды Павел был снят со своей должности заместителя по политической части начальника Главного автобронетанкового управления РККА и переведен на более низкий пост. Александр Орлов встретил Павла Аллилуева в Париже вскоре после его разжалования. Он был тогда администратором советского павильона на Международной выставке 1937 года. Они отобедали вместе в ресторане на площади Сен-Мишель. Павел рассказал, что со времени смерти его сестры Сталин прекратил встречаться с ним, потому что после всего, что случилось, видимо, полагал, что «меня следует держать на дистанции». Павел не выдержал и возмущенно воскликнул: «Кто я на самом деле? Террорист? Идиоты! Даже здесь они продолжают следить за мной!» Когда он умер в 1938 году, сообщали, что смерть последовала «во время выполнения им официальных обязанностей». Друзья полагали, что Павел Аллилуев пережил смертельный сердечный приступ, когда его этапировали в лагерь. Ну а что стало с родителями Сергеем и Ольгой Аллилуевыми? Они умерли своей смертью.

Глава 4. Самоубийство Надежды

«ЦК ВКП(б) извещает, что в ночь на 9 ноября скончалась активный и преданный член партии товарищ Надежда Сергеевна Аллилуева».

Это сообщение появилось в «Правде» 10 ноября 1932 года. В нем не говорилось, что скончавшаяся молодая 31-летняя женщина, по имени Надежда, была женой Иосифа Сталина и состояла с ним в браке на протяжении 13 лет.

Светлане было тогда семь лет. В течение десяти лет она верила в официальную версию смерти ее матери, причиной которой, как утверждалось, был перитонит, следствие острого аппендицита. Когда дочь в возрасте 17 лет узнала, что ее мать в действительности совершила самоубийство, это нанесло ей душевную травму. Она во многом разочаровалась в советском обществе, правлением ее отца и отдельными сторонами его личной жизни. То, насколько Сталин был впечатлен смертью Надежды, за которую он нес прямую ответственность, свидетельствовали организованные им пышные похороны жены.

Как вспоминал бывший офицер госбезопасности А. Орлов, «большинство советского народа впервые узнало о существовании женщины по имени Надежда Аллилуева только после ее смерти» и «ее гроб был пронесен по улицам Москвы». Официальное объявление о ее смерти последовало за сообщением «ее семьи и близких друзей», что она умерла «внезапно».

Таинственная смерть Надежды и явно фальшивые ее официальные объяснения давали почву для самых невероятных слухов. Что, возможно, Сталин задушил свою жену или застрелил из револьвера. В отдельных более поздних публикациях сомнительных авторов, основанных на непроверенных источниках, утверждалось, что самоубийства не было, а жизнь Аллилуевой оборвала рука ее мужа. Естественно, правды в этом не было.

Осенью 1932 года в жизни Надежды Аллилуевой случился тяжелый кризис. Всего лишь несколько недель оставалось ей до окончания Промышленной академии и получения диплома. У нее не было определенных планов на будущее. Могла ли она вернуться в Кремль, где, как чувствовала, ей грозила опасность? Она стала укором для Сталина. Она стояла на его пути. Но все ее попытки повлиять на него, чтобы изменить поведение, были явно напрасны. По мере того как ее разочарование росло, физическое состояние ухудшалось. Она выглядела измученной и истощенной, значительно старше своих тридцати лет.

Этой осенью Надежда отправилась навестить свою кузину, которая была безнадежно больна. Она отсутствовала в Москве в течение нескольких недель. За это время она посетила некоторые города, такие как Полтава, Харьков и Житомир, которые пострадали от страшного голода. Она вернулась в тяжелом, подавленном состоянии. Вместе со Светланой ненадолго поехала в деревню, но вскоре снова вернулась в Кремль. Празднование 15-й годовщины большевистской революции повергло Надежду в еще большую депрессию. День 7 ноября начался с обязательного военного парада на Красной площади. Сталин наблюдал с ленинского мавзолея за прохождением войск, а за ними шли толпы народа, среди которого была и Надежда с братом Павлом. Затем прошли партийные собрания на заводах и в учреждениях.

Ночью в Кремле праздновали очередную годовщину в узком кругу. Отец Светланы, по крайней мере в этот период своей жизни, любил развлекаться в своей жестокой и иногда садистской манере. Сталин пил много, но внешне у него не проявлялось никаких признаков опьянения. В такие минуты он с явным удовольствием мог унизить своих соратников или поглумиться над смертью своих, как ему казалось, врагов. В то же время он был сдержан и корректен в присутствии дипломатов и выглядел добрым и заботливым, общаясь со своей молодой дочерью.

Бармин в своей книге приводит слова Павла, брата Надежды, который описывает сложившуюся ситуацию, приведшую сестру к смерти:

«Ее до глубины души обижало презрительное отношение к ней Сталина. В компании с Климентом Ворошиловым Сталин мог внезапно на несколько дней оставить семью, чтобы развлечься в подходящей компании, которую ему подыскивал Генрих Ягода, зампред ОГПУ. Неоднократно Надежде случалось застать мужа во время этих застолий, и тогда происходили безобразные сцены, когда он начинал грубо отчитывать ее». Сталин получал мелочное удовольствие от того, что никто из его собутыльников не решался остановить оскорбительный для жены поток брани.

Орлов вспоминал: «В НКВД ни для кого не было секретом, что Сталин не ладил с Аллилуевой. Обычно в ее присутствии он прибегал к помощи нецензурной лексики и отпускал непристойные шутки, которые не смогла бы стерпеть ни одна уважающая себя женщина. Ее унижение было особенно болезненным, когда он вел себя развязно за обеденным столом с гостями или во время вечеринок. Робкие попытки Аллилуевой остановить его вызывали еще больший гнев с его стороны, а когда он был пьян, то прибегал к отборному русскому мату». Именно в такой атмосфере проходило праздничное застолье вечером 7 ноября 1932 году в доме Климента Ворошилова.

Невозвращенец Бармин ссылается на брата Аллилуевой Павла, который рассказал, что его сестра «сделала несколько критических замечаний по поводу политики, проводившейся в отношении крестьян, которая обрекала деревню на голод». В ответ Сталин унизил ее перед своими друзьями, прибегнув к грубым оскорблениям. Неизвестный нам человек, который присутствовал на встрече, сообщал в журнале «На рубеже» (1952 год), что Надежда и Сталин приехали отдельно, и они выглядели так, словно между ними произошла серьезная ссора. Согласно этому свидетельству, Сталин скатывал шарики из хлебных мякишей и бросал их в жену, всячески оскорбляя ее на грузинском и русском языках. Как утверждает Элизабет Лермоло в своей книге «Лицо жертвы», ссылаясь на некую Наталью Трушину, телефон в кремлевской квартире Сталина зазвонил около часа ночи. Сообщили, что Ворошилов сопроводил Надежду домой. Он уехал, и Надежда прошла в свою квартиру. Когда Трушина вошла в комнату, Надежда сидела на постели. Она якобы сказала:

«Это конец. Я достигла предела. До недавнего времени я была, своего рода, его женой, но теперь уже больше нет. Я раздавлена. Единственная перспектива – это смерть. Меня отравят или убьют в заранее организованном „несчастном случае“. Куда мне идти? Что мне делать?»

Вскоре после этого послышался выстрел в сталинской квартире. Няня, ухаживавшая за детьми, первой услышала его. Войдя в кабинет, она обнаружила Надежду, лежащую на полу. Говорят, что Сталина не было в Кремле в эту ночь.

Орлов рассказывает, что один из офицеров охраны Сталина, который дежурил в ту ночь, услышал выстрел. Когда он вбежал в комнату, Надежда «лежала на полу в черном шелковом вечернем платье», пистолет лежал рядом с ее телом. Он добавил затем: «Из того, что я знал о том, как Сталин обходился со своей женой, я склонен думать, что она застрелилась».

Согласно другой версии «убийства» Трушина позвонила в резиденцию Ворошилова, и Сталин приехал домой. Случился ожесточенный спор между супругами, во время которого Надежда обвинила Сталина в многочисленных изменах. Он начал душить ее, потом раздался выстрел; и когда Трушина вошла, она обнаружила Надежду лежащей на полу ванной комнаты. Она уже не дышала, на виске ее было видно пулевое отверстие. Практически не осталось улик, которые могли бы поддержать версию «убийства». Более того, отдельные детали происшедшего явно сфабрикованы. Например, Надежда не могла выстрелить себе в висок, потому что на фотографии видно, что на ее голове была надета шляпа, и раны разглядеть невозможно. Есть интересное историческое совпадение: врач Б.С. Вейсброд, который подписал свидетельство о смерти Ленина, был вызван подписать аналогичный документ и в отношении Надежды.

Тела выдающихся советских граждан обычно кремируют. Однако Сталин распорядился захоронить Надежду на старом кладбище московского Новодевичьего монастыря, где похоронены первая жена Петра Великого и многие известные персонажи русской истории. Тело Надежды, положенное в гроб и украшенное цветами, было выставлено для торжественного прощания, которое продолжалось в течение двух дней. 11 ноября траурная процессия направилась в сторону кладбища, которое располагалось на расстоянии семи километров от Красной площади. Сталин отдал секретное распоряжение, сказав при этом, что намерен пройти весь путь до Новодевичьего, следуя за черно-серебристым катафалком. Однако через десять минут он передумал и приказал своему телохранителю Паукеру отвезти его на кладбище на машине. На могиле Надежды был установлен прекрасный памятник из белого мрамора: четырехгранную колонну венчает вырубленная из камня голова юной девушки.

Советские писатели направили Сталину послание с соболезнованием, а Борис Пастернак обратился к нему с письмом лично. Он описал свои чувства после новости о смерти Надежды: «словно я сам присутствовал при ее кончине, как будто я сам прошел через это и все видел».

Выраженное Сталиным соболезнование было столь же безличным, как и официальное сообщение о смерти Аллилуевой.

«Я выражаю свою сердечную благодарность всем организациям, институтам, товарищам и тем, кто выразил свое соболезнование по случаю кончины моего близкого друга и товарища Надежды Сергеевны Аллилуевой-Сталиной.

И. Сталин».

Когда он поехал отдыхать в Сочи спустя несколько месяцев, с ним была только семилетняя девочка, которая напоминала ему о той интимной связи, которую однажды он имел с Надеждой.

После краткого сообщения о смерти, появившегося 10 ноября, иностранные корреспонденты стали задавать вопросы советским официальным лицам. Корреспондент венской газеты «Нойе Фрайе Прессе» обратился с вопросом к представителю Комиссариата иностранных дел о причине смерти Надежды. Разговор проходил таким образом:

«От чего умерла госпожа Аллилуева?»

«Это не имеет особого значения».

«Но на самом деле, от чего?»

«Ну что же, если вам это так необходимо знать, она умерла от острого аппендицита».

«Это довольно странно – люди редко умирают в наши дни от аппендицита».

«Это было именно так. Она не задумывалась об операции, а потом было уже поздно».

«Ассошиэйтед Пресс сообщало из Москвы 13 ноября, что в столице распространились „слухи“, что причиной Надиной смерти был перитонит, вызванный аппендицитом, но все официальные источники хранят молчание о причине ее смерти и отказываются объяснить, почему это необходимо держать в секрете».

Несмотря на все усилия властей, правду было невозможно скрыть. Десятки людей посетили вечерний прием у Ворошилова и видели, как Надежда встала из-за стола и поторопилась уехать домой, когда Сталин оскорбил ее. История не выносит своего суждения по таким личным поступкам, как самоубийство. Однако противоречие между юношескими надеждами Надежды Аллилуевой и суровой реальностью тринадцатилетнего супружества со Сталиным, казалось, реально могло разрешиться только самоубийством.

Конечно, можно сказать, что Сталин довел Надежду до самоубийства. Следует также отметить, что в его характере было сваливать свою вину на окружающих его людей, рассматривать ее смерть как действие, направленное против него, и в этом видеть доказательство необходимости проведения широких чисток.

Тени многих погибших преследуют Светлану, но самую большую тень отбрасывает смерть ее матери. Когда она была еще ребенком, русский дипломат и известный военный деятель Александр Бармин совершил побег в мир свободы, точно так же поступила Светлана тридцать лет спустя. В разговоре с автором данной книги, подчеркивая почти детскую веру Надежды Аллилуевой, в ее первоначальном религиозном смысле, в коммунизм, Бармин сказал:

«Эта женщина имела чистые помыслы. В глубине своей души она ощущала необходимость сделать хоть что-то, что могло остановить зло, исходящее от этого человека. Она знала о нем, хотя и не во всех подробностях, но ей была открыта страшная сущность его поступков. И поэтому подобный символический жест, напоминающий жест Христа, означал, что она жертвует своей жизнью, искупая грехи другого человека. Это было ее последнее усилие уничтожить то, что не могло быть уничтожено. Она бросила свою жизнь на чашу весов, чтобы уравновесить все иные жизни».

В своих духовных поисках Светлана, должно быть, смогла понять значение самоубийства своей матери.

Глава 5. Маленькая девочка в Кремле

Ей исполнилось семь лет, когда ее мать покончила с собой. Девочку отправили на какое-то время к бабушке, жившей на юге, в грузинском Гори. По возвращении Светлана жила с Иосифом Сталиным, это были годы становления ее личности.

Кремль – это город площадью 27,5 гектара в городе Москве. Он был построен правителями Московии как крепость. Мать Светланы часто жаловалась, что сами стены Кремля символизируют изоляцию советских властителей от народа, которым они управляли. Кремль, с населявшей его правящей элитой, являл собой образец, который повторялся, но в меньших масштабах, в организации советских и китайских посольств за рубежом. Они тоже представляли собой небольшие крепости и стремились быть самодостаточными, насколько это было возможно, как в социальном, так и в любом ином аспекте. «Кремль» в русском языке означает «цитадель».

Каждому, кто въезжал на территорию Кремля через Боровицкие ворота, сразу же открывался вид на невзрачное трехэтажное здание Кавалерского корпуса. Здесь, во время своего правления, Иосиф Сталин имел скромную квартиру. Поднявшись по лестнице, надо было свернуть в довольно узкий и темный коридор, одна из дверей которого вела в частные апартаменты Сталина. В прихожей, где сидели в ожидании приема посетители, всегда висела длинная серая шинель, в которой на протяжении многих лет Сталин появлялся на публике. Всю столовую занимал большой обеденный стол. Другим громоздким предметом мебели была кушетка, на которой сыновья Сталина Яков (сын от первого брака) и Василий обычно спали во время редких посещений отца. У Светланы была собственная спальня, в ней она выросла и стала женщиной, которая управляла хозяйством отца.

Черчилль, посетивший в 1942 году Сталина, говорит о четырехкомнатной квартире. К ней же относился кабинет Сталина с большой библиотекой. Одно время его рабочий стол украшали два фото в рамках – Ленина, читающего газету «Правда», и двух близких женщин: его любимой матери Кеке и дочери Светланы. На стене был повешен плакат, унаследованный от Ленина, с цитатой из Данте: «Sequi il tuo corso e lascia dir le genti» («Следуй своим путем, и пусть люди говорят»).

По соображениям безопасности пищу Сталина исследовали с помощью химического анализа на предмет возможного наличия яда. Все продукты поступали из центрального кремлевского ресторана, находившегося под наблюдением НКВД. Работница на кухне Александра обучила Светлану основным приемам кулинарного искусства, но вряд ли обе женщины были самостоятельны в приготовлении различных блюд, и их обескураживали постоянные проверки.

В те счастливые пять лет в Кремле с 1932 по 1937 год Светлана видела своего отца в разном настроении. Он любил называть ее своей «маленькой домохозяйкой», и он был рад, когда, возвращаясь днем в квартиру на обед, слышал ее обращение к нему «папочка». То, что Василий, повзрослев, называл «тюремным существованием», для Светланы, «маленькой женщины», было уютным домом, в который Сталин возвращался со смешанными чувствами отчужденности и отеческой любви. Его волосы и усы были иссиня-черными. Запах его любимого трубочного табака, выращенного в Грузии, был знаком и приятен его дочери. Простая одежда военного покроя должна была подчеркивать его аскетизм.

Находясь в деревне и в Сочи, Светлана могла наблюдать, как ее отец играл на бильярде или в некую разновидность боулинга. В жаркие дни Сталин обычно завязывал на голове носовой платок, чтобы защититься от солнца. Его вкусы были простыми. Сервировались различные грузинские блюда и вина, и часто Светлана обедала с отцом. В те годы жизнь протекала для нее счастливо.

Сталин проявлял постоянную нежность и преданность своей дочери, особенно непосредственно после смерти Надежды. В ответ Светлана, несомненно, любила отца и чувствовала уважение к нему. Так продолжалось в течение 30-х годов вплоть до войны, пока она не вышла замуж за Григория Морозова. Тогда в семейных отношениях возникла трещина. В то время как Сталин вне кремлевских стен проводил политику безжалостных чисток, сотрясавших Советский Союз, маленькая девочка в Кремле жила в атмосфере теплоты и привязанности, в изоляции от внешнего мира, где господствовал террор.

Жизнь девочки протекала без тревог и забот; она пребывала в счастливом неведении о ее особом положении в мире и о той ненависти, с которой множество жителей СССР и мира относилось к ее отцу. Она ходила в среднюю школу вместе с братом Василием. Частные преподаватели готовили ее для поступления в МГУ.

Светлана рано начала интересоваться историей, музыкой и искусством. Литература стала ее жизненным призванием, она привлекала ее все больше по мере того, как она изучала все больше иностранных языков. Несомненно, те часы, что Сталин проводил со своей дочерью в Кремле и во время отпуска в Сочи на Черном море, доставляли ему большое удовольствие. Он читал или, вернее, рассказывал ей древние легенды и истории, например, о Тариэле, грузинском герое поэмы «Витязь в тигровой шкуре». Желая проводить с отцом больше времени, Светлана выучилась играть в шахматы, но не смогла стать его достойным противником.

После смерти Надежды Сталин перестал приезжать на дачу в Первухино, и она перешла Молотову. Там осталась арфа Аллилуевой, которая была одним из ее любимых инструментов. Светлана, выучившаяся довольно хорошо играть на пианино, любила петь, она постаралась овладеть игрой на арфе так же хорошо, но не стала продолжать, чувствуя, возможно, что ее звуки вызывают горькие воспоминания у ее отца.

Ее одиночество было абсолютным. Она просто не могла себе представить, насколько была одинока, особенно в детстве, потому что не знала иной жизни. Еще одна связь с семейным прошлым исчезла со смертью ее бабушки в 1937 году. Когда в Кремль пришло известие, что мать Сталина Кеке Джугашвили серьезно больна, группа медицинских специалистов вылетела в Тбилиси, но было слишком поздно. Сам Сталин намеревался полететь к своей матери, но риски были слишком большими. Его мать умерла, и Сталин внезапно оказался в полном затворничестве.

Анна Аллилуева, тетка Светланы, писала позднее, что Екатерина Джугашвили обладала «спокойным, сдержанным достоинством, которое приходит к людям после долгой жизни, проведенной в заботах, горечь которых не испортила ее характер». Фотографы запечатлели ее в монашеском одеянии; она стремилась выглядеть так, чтобы ее одежда соответствовала высокому положению сына. Анна вспоминает, что однажды она встретила Кеке в Боржоми, Кавказском курорте, в строгом черном платье. Когда она спросила ее, почему она так одевается в жару, Кеке ответила довольно патетично: «Я должна это делать… Разве ты не видишь, каждый здесь вокруг знает, кто я».

Все встречи были отменены на следующее утро после смерти Кеке, и Сталин уехал на свою дачу. Немного позже Светлану привезли к отцу. Будущий глава НКВД Лаврентий Берия и Александр Поскребышев, личный помощник Сталина, остались с отцом и дочерью. Светлана помогала накрывать на стол, однако Сталин, наполнив бокал, ел мало. Среди охранников на даче был якобы турок Ахмед Амба. Позже охранник вспоминал, что он видел на столе Сталина не только книги, но и какие-то старые бумаги. Это были письма матери, которые вождь перечитывал. Вечером он рассказывал Светлане о своем детстве и юности и легенды своей родной Грузии. Девочка уснула в комнате отца, и Берия перенес ее на руках в детскую. Три дня Сталин провел на даче, а затем вернулся в Кремль.

Прошли годы, и Светлана обвинила Берию в развязывании террора, который историки связывали с правлением ее отца. Судьба двух человек была тесно связана. Берия, хладнокровный убийца, был сам убит четыре месяца спустя после смерти Сталина. Он надеялся наследовать человеку, чьим инструментом был, но так ли это было на самом деле? Не исполнял ли он роль Макиавелли при вожде, человека, который играл на патологическом страхе Сталина, используя его как инструмент в своих интересах? Сталин доверял Берии больше, чем любому другому помощнику, возможно, даже больше, чем личному секретарю Александру Поскребышеву. Некоторые свидетели взаимоотношений Сталина и Берии задавались вопросом, когда хозяин стал слугой, а слуга – хозяином. Об этом нам известно только то, что после смерти Берии убийства в Кремле прекратились.

Екатерина (Кеке) Джугашвили не была кремирована, что уже стало обычным делом, когда умирали высшие партийные функционеры. Этой практике следовали согласно атеистической марксистской догме. Екатерина была и осталась православной христианкой и похоронена по обряду православной церкви. Мать Сталина не была похоронена в Москве на Новодевичьем кладбище, где покоилась Надежда, ее предали земле на мемориальном кладбище «Пантеон» на горе Мтацминда в Тбилиси, рядом с могилой ее мужа, которого она пережила почти на полвека. Посмертная маска Кеке была выполнена известным скульптором, как и слепок ее правой руки. Надгробная надпись не упоминала о ее сыне; на камне были указаны даты ее рождения и смерти и ее имя и фамилия – Екатерина Георгиевна Джугашвили. Ее девичья фамилия была Геладзе, и ее отец был крепостным крестьянином из деревни Гамбареули.

По мере того как она взрослела, Светлане было разрешено выходить за стены Кремля, покупать продукты в магазинах и посещать кинотеатры со своими школьными подругами из «внешнего мира». Агенты НКВД тайно сопровождали ее в этих походах, но внешне все выглядело так, будто у нее не было никакой охраны.

Девушка смогла обрести уверенность в себе, и в семье Сталина она вскоре стала «главной хозяйкой». Светлана рано научилась приемам ведения домашнего хозяйства; она штопала носки, вязала и плела кружева. Она много читала. Во время каникул в горах Кавказа девочка обучилась скакать на лошади и даже охотиться. Она не только добилась успехов в шитье, но и придумывала фасоны своих платьев. В ее вкусе были скромные неброские тона одежды, она не переносила кричащих расцветок.

Никто не вмешивался в домашние дела Сталина. Отец Светланы заботился о том, чтобы «укромный уголок», как он тепло называл свою квартиру, обходили, насколько возможно, все происходившие в стране события. Все документы и официальные послания приходили только на рабочее место Сталина, там и в различных правительственных учреждениях Кремля шла основная работа.

Светлана была, отчасти, в неведении относительно нового увлечения отца после смерти второй жены. Привлекательную живую женщину, на которую он обратил внимание, звали Роза Каганович. Некоторые писатели-историки, такие как Александр Орлов, предполагают, что одной из причин несчастливой жизни Надежды Аллилуевой была Роза, новый интерес Сталина. Нет никакого сомнения в том, что обе женщины были полной противоположностью друг другу. Роза Каганович, по профессии врач-терапевт, была высокой брюнеткой, умела не только поддержать беседу, но и слушать. Она была еврейкой с утонченной натурой, которая держала «салон» для артистов и писателей в своем доме в Кремле.

Был ли Сталин женат на Розе Каганович? Ее имя постоянно упоминалось на протяжении нескольких лет после смерти Надежды Аллилуевой. Возможно, брак был оформлен официально, но ее роль в жизни Сталина не соответствовала той роли, которую играла Надежда. Роза была сильной личностью, у нее была своя, отдельная от Сталина, жизнь. В большинстве упоминаний о Розе ее называют сестрой ведущего советского деятеля Лазаря Кагановича, который был смещен со своего поста Хрущевым. Но в других источниках утверждается, что Роза была племянницей Кагановича, которую он удочерил перед Первой мировой войной.

Отношение Сталина к Розе Каганович отражает двойственное отношение того времени к отдельным евреям и к роли евреев в политической и культурной жизни государства. Сталин был человеком многих фобий, и, хотя некоторые из его первых теоретических работ о революции были направлены против царской политики дискриминации национальных меньшинств – грузин, евреев и других народов, его антисемитизм приобрел поистине патологический характер на заключительном этапе его жизни. В эти годы политические деятели-евреи в Восточной Европе были обвинены, по меньшей мере, в сионизме, а в худшем случае – в государственной измене. Так называемый «заговор врачей», который, как было доказано после смерти Сталина, был полностью сфабрикованным делом, имел явно антиеврейскую направленность.

То, что Светлана не разделяла эту конкретную фобию, стало явным впоследствии. Но во всем другом, в кремлевский период жизни, связь между отцом и дочерью была достаточно сильной. После смерти матери Светланы Сталин перенес свою бывшую любовь к ней на дочь, и она платила ему полным доверием. Ее не интересовали его политические взгляды. В безоблачные годы жизни в Кремле она ощущала себя дочерью обыкновенного человека, уроженца Грузии. Неожиданно она добавила после своего имени фамилию Джугашвили. Однажды Светлана заявила: «Я дочь не Сталина, но Иосифа Джугашвили». И в тот день, когда она получала студенческий билет Московского университета, она с гордостью написала в анкете в графе «род деятельности отца» – «профессиональный революционер».

Глава 6. О чем не знала Светлана

Каждое утро большой черный лимузин заезжал в Кремль за Светланой и Василием, чтобы отвезти их в московскую экспериментальную школу номер 28, а днем привозил их домой. Каждый раз, когда они поднимались или спускались по большой каменной парадной лестнице школы, с огромного, во всю стену, портрета их отец смотрел сверху на них и на других учащихся.

Только Светлана знала его в реальной жизни. Для миллионов советских детей, которые декламировали о нем поэмы и исполняли песни в его честь, он был подлинным все понимающим отцом, их защитником. По всему Советскому Союзу возвышались его статуи в камне, дереве, стали и бронзе. Писались пьесы, романы и картины, сочинялись симфонии, прославляющие его. Портреты Сталина были в каждом доме и на каждом рабочем месте, на железнодорожных станциях и в гостиницах, на улицах и площадях городов. Ни одно восхваление не считалось чрезмерным, ни одна декларация верности – слишком подобострастной. Коммунистические партии по всему миру реагировали на каждое изменение в советской политике, которое просто отражало смену его идей и убеждений.

Когда Надежда умерла в 1932 году, Сталину было 52 года, а Светлане 7 лет. На протяжении следующих десяти лет она находилась на попечении отца. Она была для него последним связующим звеном с безоблачным счастливым прошлым. В то время как на пути Сталина появлялись все новые мертвые тела его политических противников, Светлана продолжала видеть в нем заботливого отца, которому она полностью доверяла. Однако изменения в кремлевской жизни все же происходили. Сталин методично избавлялся от всего, что могло напоминать ему о Надежде. Он даже изменил в доме распорядок дня, хотя обедал вместе со своими детьми как прежде. Отец с детьми продолжали проводить вечера в теплой домашней обстановке. Во время пребывания в Сочи они устраивали пикники, играли в бильярд и кегли.

В 1934 году была построена новая дача в Кунцево, располагалась она в нескольких километрах от Москвы неподалеку от шоссе на Ленинград. Сталин проводил там почти все свое свободное время до того, как началась война, когда он постоянно задерживался в Кремле, наверное, дольше, чем ему хотелось. В Кремле, Кунцево и Сочи Светлана провела много счастливых лет. Спутниками ее игр были дети ведущих партийных работников. Но время шло, и они со своими родителями исчезали из ее жизни по мере совершавшихся в стране политических перемен. И сообразительный ребенок впервые начал задумываться о реальной жизни, протекавшей за границами ее безопасного мира.

В реальном же мире ее отца горизонт уже омрачали грозовые тучи, возникшие еще тогда, когда она только появилась на свет, в 1925 году. Сталину исполнилось 46 лет, и он выиграл борьбу за власть со Львом Троцким, страстным оратором и блестящим тактиком Гражданской войны, который в интеллектуальном отношении был выше Сталина, но уступал ему в тайном коварстве. Троцкий был уволен с поста военного комиссара и принужден эмигрировать в Мексику, где в 1940 г. был убит.

В том же 1925 году город Царицын, где Сталин воевал в годы Гражданской войны и где рядом с ним была Надежда, был переименован в Сталинград. Уже после смерти Сталина город еще раз, согласно ритуалу, сменил свое имя и стал Волгоградом. В течение тех семи лет, которые отделяли рождение Светланы от самоубийства ее матери в 1932 году, ее отец был занят подготовкой и проведением чисток, которые следовали одна за другой. Сначала после критики снимали с должности, затем предъявляли обвинение и судили, потом следовали казни и ссылки, заключения в лагеря. Расправлялись с отдельными людьми, которые зачастую были соратниками Сталина по революционной борьбе, и проводили массовые расстрелы, что в итоге создавало атмосферу всеобщего террора.

Смерть Надежды Аллилуевой Сталин мог объяснить, как часть заговора, направленного против него; такова, возможно, была его первая реакция. К тому времени у него появились противники, и существовали серьезные причины для подозрений. Несомненно, он был целью многих планировавшихся и неудавшихся заговоров. Ему удалось выжить в условиях постоянных кремлевских интриг не в последнюю очередь благодаря обостренному чувству подозрительности к тем людям, от которых можно было ожидать, по его мнению, неожиданного удара в спину.

В течение первых четырех лет своей жизни Светлана была источником счастья для Надежды. Мать редко оставляла ее одну и не участвовала в партийной работе. Сталин претендовал встать во главе правящего триумвирата вместе с Львом Каменевым и Григорием Зиновьевым. Однако вскоре на партийном съезде порвал с ними и, чтобы противостоять им, заключил союз с Николаем Бухариным и Алексеем Рыковым.

1927 и 1928 годы, когда Светлане было, соответственно, 2 и 3 года, были особенно тяжелыми для Надежды. Сталин еще не обрел достаточной силы, чтобы физически «ликвидировать» своих явных и воображаемых соперников. Вместо этого он избрал рискованную и изматывающую тактику натравливания их друг на друга. Такие действия, по крайней мере, на время спасли жизнь Льва Троцкого. Но 17 ноября 1927 года драматическое событие подобно яркой молнии озарило политический ландшафт Советского государства; сумрак еще более сгустился, и потекли реки крови. Ветеран дипломатической службы Адольф Иоффе покончил жизнь самоубийством.

Для поколения русских, к которому принадлежит Светлана Аллилуева, многое, по-видимому, могло прояснить предсмертное письмо Иоффе, адресованное Троцкому. В частности, в нем говорилось:

«Я всегда стоял на той точке зрения, что политический общественный деятель должен так же уметь вовремя уйти из жизни, как, например, актер – со сцены, и что тут даже лучше сделать это слишком рано, нежели слишком поздно.

Более тридцати лет назад я усвоил философию, что человеческая жизнь лишь постольку и до тех пор имеет смысл, поскольку и до какого момента она является служением бесконечному, которым для нас является человечество, ибо поскольку все остальное конечно, постольку работа на это лишена смысла; если же и человечество, быть может, тоже конечно, то, во всяком случае, конец его должен наступить в такие отдаленные времена, что для нас оно может быть принято за абсолютную бесконечность.

В этом, и только в этом я всегда видел единственный смысл жизни. И теперь, оглядываясь на прожитую мною жизнь, из которой я 27 лет провел в рядах нашей партии, я – думается мне – имею право сказать, что всю свою сознательную жизнь оставался верен своей философии, то есть всю ее прожил со смыслом, ибо – в работе и борьбе за счастье человечества… Кажется мне, я имею право утверждать, что я ни одного дня своей жизни, в этом понимании, не прожил без смысла. Но теперь, по-видимому, наступает момент, когда жизнь моя утрачивает свой смысл, и, следовательно, для меня появляется обязанность уйти из нее, покончить с нею.

…Я знаю вообще отрицательное отношение партии к самоубийцам, но я полагаю, что вряд ли кто-нибудь, уяснив себе все мое положение, смог бы осудить меня за этот шаг.

…Если бы я был здоров, я нашел бы в себе достаточно сил и энергии, чтобы бороться против созданного в партии положения. Но в настоящем своем состоянии я считаю невыносимым такое положение в партии, когда она молчаливо сносит исключение Ваше из своих рядов, хотя абсолютно не сомневаюсь в том, что рано или поздно наступит в партии перелом, который заставит ее сбросить тех, кто довел ее до такого позора… В этом смысле моя смерть является протестом борца, который доведен до такого состояния, что никак и ничем иначе на такой позор реагировать не может.

Если позволено сравнивать великое с малым, то я сказал бы, что величайшей важности историческое событие, – исключение Вас и Зиновьева из партии, – что неизбежно должно явиться началом термидорианского периода в нашей революции, и тот факт, что меня после 27 лет революционной работы на ответственных партийно-революционных постах ставят в положение, когда не остается ничего другого, как пустить себе пулю в лоб, – с разных сторон демонстрируют один и тот же режим в партии, и, быть может, обоим этим событиям, малому и великому совместно, – удастся или суждено стать именно тем толчком, который пробудит партию и остановит ее на пути скатывания к термидору…

Так не пугайтесь же теперь, если кто-нибудь от Вас даже и отойдет или, тем паче, если не многие так скоро, как нам всем бы этого хотелось, к Вам придут. Вы правы, но залог победы Вашей правоты – именно в максимальной неуступчивости, в строжайшей прямолинейности, в полном отсутствии всяких компромиссов, точно так же, как всегда в этом именно был секрет побед Ильича.

Это я много раз хотел сказать Вам, но решился только теперь, на прощанье.

Желаю Вам не меньше энергии и бодрости, чем Вы проявляли до сих пор, и наискорейшей победы. Крепко обнимаю. Прощайте…»

Иоффе был похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве, где пять лет спустя обретет место вечного упокоения Надежда Аллилуева, которая была таким же идеалистом, как и он, и испытала такое же глубокое разочарование. Содержание письма Иоффе вскоре стало известно каждому ответственному партработнику в Кремле. Надежду оно сильно обеспокоило. Слова Иоффе о термидоре, финальном месяце Французской революции, когда она изменила себе, оказалось на удивление мрачным пророчеством.

Сталин, ослабив влияние Зиновьева и Каменева, объединившись с Бухариным и Рыковым, теперь выступил против Бухарина. В июле 1928 года между ними произошел откровенный обмен мнениями, и Бухарин был потрясен. В состоянии отчаяния он обратился к Каменеву, открыто выдвинув свои обвинения: «Сталин задушит нас всех. Он знает одно только мщение – главное, вонзить нож в спину». Каменев, не подумав, рассказал об этой эмоциональной реакции Зиновьеву. Их беседу подслушали работники НКВД. Даже если эти двое еще не были обречены, стенограммы разговора уже решили их судьбу. Год спустя Бухарин был исключен из Коминтерна.

Не прошло и трех лет со дня смерти Надежды, как шестерни репрессивной машины пришли в движение. Отправной точкой начавшейся кампании чисток стало убийство Сергея Мироновича Кирова, первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б). До него во главе Ленинграда находился Зиновьев. На снимке, сделанном на борту яхты Сталина, Светлана стоит рядом с отцом, а на заднем плане виден Киров в морской фуражке. Вскоре 1 декабря 1934 года Киров был убит на своем рабочем месте в Смольном, в Ленинграде.

На семейном фото мы видим улыбающегося Сталина, его маленькую дочку в матроске и ничего пока еще не подозревающего Кирова. Это яркая иллюстрация той эпохи, странного сочетания простодушной наивности общества и приближающегося террора. Подобная ситуация и позже поставит Светлану перед необходимостью неизбежного выбора. Годы, проведенные ею в Кремле, были наполнены кровавыми событиями, о которых она ничего не знала. Да она, вероятно, не в состоянии в полной мере осознать всю их сложность и значимость последствий.

Еще когда Светлана была школьницей, ей преподали урок, что лучше не заводить постоянных друзей, чтобы впоследствии не мучила боль расставаний. Девятилетняя девочка проводила много времени с мальчиком Мишей, сыном Авеля Сафроновича Енукидзе, одного из старых друзей и соратников по революционной борьбе ее отца.

Енукидзе, бывший на три года старше Сталина, возглавлял революционное подполье в Баку. Именно вследствие того, что он был товарищем по оружию Сталина, его положение стало шатким. Енукидзе просто «слишком много знал». Он мог рассказать, что роль Сталина на начальном этапе революционного движения явно была вторичной. Старомодный и прямолинейный, Енукидзе, видимо, не понимал, что у Сталина усиливается патологическая потребность во всеобщем признании его героической личностью во всех его свершениях, в прошлом и настоящем.

Енукидзе занимал пост секретаря ЦИК СССР. Он знал досье многих партийных деятелей, составленные по приказанию Сталина. Согласно свидетельству Хрущева, Енукидзе «по инициативе Сталина» подписал постановление ЦИК, принятое в день убийства Кирова в 1934 году. Почти тридцать лет спустя Хрущев признался, что «обстоятельства, связанные с убийством Кирова, до конца не выяснены, они необъяснимы и загадочны».

От Енукидзе также не смогли добиться, чтобы он выразил свое глубокое восхищение Сталиным. В своих опубликованных мемуарах он не назвал Сталина «основателем» революционного подполья в Баку и организатором нелегальной типографии. Его заставили заявить в «Правде», вышедшей 16 января 1935 года, что не он, а Сталин и его соратники создали Бакинский комитет РСДРП. В свете этого он был принужден заново отредактировать свою автобиографическую статью для Большой советской энциклопедии. В марте того года он был снят со своего поста в Москве и переведен на работу в Закавказье.

Енукидзе состоял в рядах РСДРП с 1898 года и потому считал, что имеет полное право вмешиваться в рассмотрение дел ведущих коммунистов в процессе чисток. Хрущев презрительно отозвался о нем в статье от 13 июня 1937 года в «Правде», сказав, что «Енукидзе растерял все свои качества большевика, хотел играть роль „добродушного дяди“ в отношении врагов нашей партии».

Польская журналистка Ванда Броньска-Пампух, которая ходила в ту же школу, что и Светлана, рассказывает, что, когда дочери Сталина было 13 или 14 лет, ее одноклассница Галя обратилась к ней с просьбой о помощи. Дело обстояло следующим образом.

«Отец Гали был неожиданно арестован ночью. Галя и Светлана три года сидели рядом за одной партой. Они часто списывали друг у друга и делились своими детскими тайнами. Светлана часто бывала у Гали на даче, а та, в свою очередь, приезжала со своими родителями к ней за город. Их отцы были старыми друзьями.

За обедом Светлана попросила отца помочь Гале и исправить досадную ошибку. Она была удивлена, когда отец ничего ей не ответил, продолжая молча разрезать мясо. Она настаивала, сказав, что, по крайней мере, можно обратиться в НКВД. Тогда он объяснил ей, что эта организация в своей работе не допускает ошибок. Так как до нее не дошел смысл сказанных им слов из-за его сухого и равнодушного тона, он еще раз повторил: „НКВД никогда не ошибается. Ты должна это понять!“ Тогда она расплакалась: „Но я так люблю Галю!“ „Ты можешь любить кого хочешь, – отец попытался объяснить ей более мягко, – но ты не должна потакать таким людям“. В то время на карту были поставлены более важные вещи, чем дружеские чувства, – революция и советская власть. Конечно, Светлана не хотела, чтобы революция потерпела поражение. Ее воспитали так, что она искренне верила в нее. Но отец Гали тоже боролся за революцию, он был товарищем по оружию Сталина.

„Хватит! – неожиданно воскликнул Сталин, ударив кулаком по столу. – Да, он был моим товарищем, даже другом – ты это понимаешь? Но он забыл обо всем, он стал врагом, предателем, контрреволюционером!“ Сделав паузу, он продолжал говорить с мрачным выражением лица, обращаясь, скорее, к себе, чем к ней: „Его нужно уничтожить, он должен быть раздавлен как вошь – он и все подобные ему. Они не имеют права на жизнь, не имеют больше такого права“.

Когда на следующий день в школе Галя подошла к Светлане, та постаралась быть столь же твердой и бесстрастной, как и ее отец. „Твой отец враг народа!“ – произнесла она достаточно громко, чтобы ее услышали все в классе, и отвернулась от подруги. Тогда все окружающие словно по команде отошли от Гали. Галина оказалась совсем одна. Ее голова склонилась, плечи от отчаяния опустились. Не взглянув на Светлану, она подошла к своей парте, собрала учебники и вышла из класса.

На следующий день Галя не пришла в школу; кто-то сказал, что ее мать тоже была арестована, а ее саму отправили в интернат. Многие последовали за Галей в следующие недели и месяцы. Это была образцовая школа; многие ее ученики были детьми высших чиновников. В тот год вчерашние партийные работники становились сегодняшними предателями. И места старых учеников занимали новые ученики. Светлане приходилось постоянно привыкать к ним. Она приучила себя заглядывать в утреннюю газету: фамилии уволенных и вновь назначенных партийных работников публиковали всегда мелким шрифтом на последней странице. Это помогало знать заранее о появлении новых учеников и не удивляться исчезновению старых».

Светлана ныне придерживается мнения, что наследники Сталина разделяют вину ее отца. Послесталинские режимы, несомненно, отдавали себе отчет о своей причастности к убийству Кирова, спланированном органами НКВД под руководством Сталина. Так, например, Гедалий (Лазарь) Михайлович Пистрак, известный биограф Хрущева, подчеркивает, что постсталинское «коллективное руководство» в своем третьем составе (июль 1957 года) представляли шесть человек, которые знали о том, что делу Кирова не был дан ход. Это были Хрущев, Булганин, Ворошилов, Микоян, Шверник и Поспелов. Пистрак заметил: «Ввиду чрезвычайной популярности Кирова в партии, многие его сторонники требовали расследовать тайну его убийства, но упомянутых мной шести человек среди них не было. Об этом также убедительно свидетельствует тот факт, что во время Большой чистки 1937 года были уничтожены не только все вещественные доказательства преступления, но и сгинули навсегда ближайшие соратники Кирова из Ленинградской партийной организации».

Одним из последствий убийства было принятие нового постановления, подписанного Енукидзе, которое предусматривало принятие строгих мер ко всем, не прошедшим чистку. Одна из них состоялась через несколько недель после смерти Кирова. Зиновьеву, Каменеву и другим партийным деятелям были предъявлены обвинения в покушении на Кирова; они были признаны виновными, и смертный приговор был немедленно приведен в исполнение.

Ахмед Амба, который, как утверждают, был телохранителем Сталина, рассказывает в своей книге «Человек смотрит на Сталина» («Ein Mensch Sieht Stalin») о храброй девочке, которую возмущало постоянное пристрастное вмешательство отца в решение тех или иных государственных вопросов. Он приводит, в качестве примера, возможно, апокрифическую историю. Однажды днем Светлана, которой исполнилось уже 11 лет, вернулась из школы домой в прекрасном настроении, получив отличные оценки после окончания учебного года. Ей поставили «пятерку» по всем предметам, за исключением одного, за который она получила «четверку». Она громко заявила всем, что отец должен немедленно узнать о ее успехах и разделить ее радость.

Сталин пришел домой очень поздно, но искренне и от всей души похвалил Светлану. В качестве награды она уезжала в длительную поездку на Кавказ, которая начиналась 24 мая и должна была продолжиться до августа. Шел 1937 год, несомненно, один из самых счастливых годов ее детства. Лето этого года было насыщено многими событиями. Чистки в партии и в среде управленческого класса были в полном разгаре. Большие потери понес офицерский состав Красной армии. 11 июня московское радио сообщило о произведенных в разное время арестах советских военачальников, среди которых был Михаил Тухачевский. На следующий день газета «Известия» сообщила, что Верховный суд провел закрытые заседания по рассмотрению дел восьми генералов. Все они были признаны виновными в нарушении военного долга и воинской присяги, в измене своей стране и делу народов СССР и рабоче-крестьянской Красной армии. Все обвиняемые были приговорены к высшей мере наказания; приговор был приведен в исполнение.

Еще в мае 1937 года маршал Тухачевский проводил смотр войск на Красной площади. Затем прошла череда судов, обычно проходивших за закрытыми дверьми, которые закончились казнью военных. Если не было судов, появлялись короткие сообщения о приговоре обвиняемых к «высшей мере».

Несколько волн чисток привели к ликвидации бывших членов Политбюро, которые работали еще при Ленине, за исключением Троцкого, отправившегося в изгнание, и, конечно, Сталина. Также были ликвидированы начальник Генерального штаба Красной армии, командующие главными военными округами и многие военные комиссары; по крайней мере, одна четверть офицерского корпуса армии. Из 1966 делегатов XVII съезда ВКП(б), предварительно прошедших проверку в контрольных органах, образованных по указанию Сталина, 1108 делегатов были репрессированы. Ну и, естественно, были расстреляны два наркома НКВД – Генрих Ягода и Николай Ежов.

Ягода и Ежов сфабриковали сотни обвинительных приговоров во время Большой чистки и в итоге сами стали ее жертвой. Они признались в саботаже и шпионской деятельности, в подготовке заговоров и совершении массовых убийств. Ягода сознался, среди многих других преступлений подобного рода, в убийстве Кирова. Образ их действий напоминал обычную гангстерскую войну – нанять убийцу для ликвидации врага, а затем ликвидировать самого убийцу. Одно убийство влекло за собой другое, каждая жертва была связана со своими соратниками, которые могли отомстить; одни палачи, чтобы скрыть следы, убивали других палачей; те и другие разделяли общую вину.

На XX съезде КПСС в 1956 году Хрущев вспомнил о чистке генералов, когда говорил о «многих известных военачальниках армии, ошибочно обвиненных Сталиным в 1937–1941 годах». Хрущев, в частности, заметил: «Одно довольно интересное сообщение просочилось в иностранную прессу, что Гитлер, готовя нападение на нашу страну, через английскую разведку распространил сфабрикованный документ, в котором утверждалось, что товарищи Якир, Тухачевский и другие офицеры армии были агентами немецкого Генерального штаба. Этот так называемый секретный документ попал в руки президента Чехословакии Эдуарда Бенеша, который, руководствуясь самыми добрыми намерениями, передал его Сталину. Якир, Тухачевский и другие товарищи были арестованы, а затем расстреляны».

Девять месяцев спустя после смерти Тухачевского Бухарин, Рыков и ряд других государственных деятелей были обвинены в измене и сразу же казнены. Бухарин встретил свою смерть 13 марта 1938 года, на следующий день после оккупации Австрии армией Гитлера.

Осенью 1939 года, после заключения немецко-советского пакта между Сталиным и Гитлером, немецкие армии вторглись в Польшу с востока, а советские войска – с запада. 21 декабря Гитлер послал Сталину в день его рождения поздравительную телеграмму: «Желаю личного благополучия Вам, а также дальнейшего процветания народам дружественного Советского Союза». Сталин ответил: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная совместно пролитой кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».

Это был 60-й день рождения Сталина. Он был уверен в себе и высокомерен. Его дочери Светлане было тогда 13 лет. Вечером Сталин отметил день своего рождения посещением Большого театра. Давали балет «Светлана».

Глава 7. Братья и мужья

Двух братьев Светланы – Якова Джугашвили и Василия Сталина – нет в живых. Два ее бывших мужа – Григорий Морозов и Юрий Жданов – сегодня[1] заняты активной общественной деятельностью. Морозов – преподаватель МГИМО, а Жданов – ректор Ростовского университета.

Яков, Василий, Григорий и Юрий – четыре важных имени, четыре знаменательные вехи на жизненном пути Светланы. Эти имена трагически связаны с памятью о ее отце. Светлана так окончательно и не ответила для себя на животрепещущие вопросы: ни какова была роль Сталина в русской и мировой истории, ни в какой степени он повлиял на ее собственную жизнь.

После смерти матери Светлана оставалась единственно близким для Сталина человеком вплоть до его кончины. Все, что она делала, особенно все ее новые человеческие привязанности, было вызовом подозрительному и мстительному по натуре Сталину. Каждый сын и зять были всего лишь марионетками в его руках, которыми он манипулировал и которых подавлял, то отталкивая от себя, то, наоборот, приближая к себе.

Яков, Василий, Григорий и Юрий: каждое имя отражает определенный период в карьере Сталина. Если мы начнем перечислять их в хронологическом порядке, то первым назовем Якова, единокровного брата Светланы. Мы должны будем вспомнить о первом браке Сталина, заключенном в 1903 или 1904 году, с Екатериной Сванидзе в его родном городе Гори, в Грузии. Сталину было тогда около 30 лет, это был бунтарь против власти – против господства Москвы над Грузией, против царского режима, против различных «буржуазных» элементов в своих родных краях.

Яков родился в апреле 1905 года. Его отец редко виделся с ним и его молодой матерью. Сталин постоянно скрывался от полиции, был в разъездах по делам партии, участвовал в съездах революционеров за границей. В год рождения сына – он в Финляндии, годом позже – в Стокгольме, в мае 1907 года – в Лондоне. 26 июня 1907 года, когда Яше было два года, Сталин участвовал в ограблении банка в Тифлисе, так называемой экспроприации, деньги должны были пойти на финансирование большевистской революции.

Сталин был скорее гостем, чем мужем для Екатерины. Однако она была воспитана в строгих грузинских традициях, должна была являться к мужу по его первому зову и не спрашивать о целях его поездок и его делах. Екатерина не стала жаловаться, даже когда тяжело заболела. А у Сталина не было времени, чтобы понять, насколько она больна. Она умерла 5 декабря 1907 года.

Автор воспоминаний о Сталине Иосиф Иремашвили рассказывает, что едва Сталин покинул кладбище, как Екатерина тут же была забыта. Он добавляет: «Был забыт также маленький сын Яша, которого горячо любила Кеке и научила обожать и любить своего отца и восхищаться им».

Два года спустя Сталин расстался с родителями жены, у которых он часто скрывался в годы подполья. Теперь Яков стал для Сталина только напоминанием о прошлом, о первых годах его революционной деятельности. Но на протяжении более тридцати лет он продолжал присутствовать, хотя и внешне незаметно, в его жизни.

Яков ходил в школу в Тифлисе, а после большевистской революции Сталин взял его с собой в Кремль. Но он не позволял своей второй жене Надежде даже взять сына за руку. Отец и сын просто не могли ужиться друг с другом. Сталин был требовательным, нетерпеливым, резким; Яша – замкнутым, погруженным в себя, затаившим в душе обиду. Он не мог или не хотел соревноваться с более образованными детьми кремлевской элиты. Находясь в подавленном настроении, Яков попытался свести счеты с жизнью. Реакция Сталина была типичной. Он воспринял этот приступ юношеского отчаяния как личную обиду, как прямое оскорбление его персоны. И с презрением заметил: «Даже этого он не смог сделать как надо».

Когда Якову исполнилось 22 года, Сталин решил предоставить ему свободу действий. Он учился на электротехника, но во время учебы особых способностей не проявил и был направлен в Краснодарский край, где стал начальником машинно-тракторной станции. Когда Германия развязала войну против России, Яков, резервист Красной армии, был призван на военную службу.

Все эти годы Сталин предпочитал держать сына на почтительном расстоянии от себя, такое его отношение проявилось в одном трудно поддающемся объяснению факте. В то время как Светлана и Василий имели фамилию Сталин, Яков продолжал носить фамилию Джугашвили, что напоминало о почти забытом прошлом отца. В 1942 году под этим именем «Яков Джугашвили, сын Сталина» попал в плен. Об этом сообщили немцы, но это известие прошло мимо внимания советской прессы. Позже, через нейтральные каналы связи было дополнительно сообщено, что Яков, лейтенант артиллерийских войск, был взят немцами в плен 16 июля 1941 года. Не прошло и месяца после нападения Германии на Советский Союз.

«Нью-Йорк таймс» (4 октября 1944 года), основываясь на источниках Ватикана, сообщила, что после того, как Якова взяли в плен, его привезли к нацистскому лидеру Герману Герингу, который «попытался произвести на него впечатление военной и промышленной мощью Германии». В статье также сообщалось, что сын Сталина «выразил презрение ко всему нерусскому, а относительно его частной жизни Яков сказал, что «он видел отца крайне редко и что он не пользовался никакими личными привилегиями».

У Сталина была возможность обменять своего сына на немецкого фельдмаршала Фридриха фон Паулюса, командующего 6-й немецкой армией в Сталинградской битве, сдавшегося в плен. Немецкая сторона предложила такую сделку, Сталин с презрением ее отверг. Он уже был давно готов отказаться от сына, а его нахождение в плену рассматривал едва ли не как предательство. Молодая жена Якова, на которой он женился за два года до призыва в армию, была арестована по обвинению в «сговоре» с мужем, имевшим намерение «дезертировать» из армии.

Светлана выразила осторожную надежду, что Яков все еще жив, несмотря на то что отказ отца согласиться на обмен обрекал его на смерть. Свидетельства освобожденных пленных и захваченные немецкие документы указывают на то, что нацисты пытались использовать Якова в пропагандистских целях, привлечь его на свою сторону, и в итоге он совершил самоубийство. Несмотря на заявления немцев о его «добровольной сдаче в плен», что оправдывало осуждение Сталиным Якова, и на сфабрикованное ими его «открытое письмо» отцу, которое было сброшено с самолета на советской территории за линией фронта, Яков твердо противостоял попыткам его вербовки.

Яков Джугашвили был переведен из обычного лагеря для военнопленных в лагерь с улучшенными бытовыми условиями. Ему были обещаны всевозможные привилегии; ему предложили стать представителем грузинских националистов, предоставили возможность критиковать Сталина и убеждать всех сомневающихся в «неизбежной» победе немецкого оружия. Он жил в особом «офицерском секторе» концентрационного лагеря Ораниенбург; немецкие офицеры по-братски относились к нему, обращались к нему «оберст» (полковник), предлагали угостить ликером и пригласить женщин, сыграть партию в шахматы, а игроком он был достойным. Он получил письмо от рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса, в котором тот от лица Гитлера обещал, что всей семье Якова, включая Светлану, будет оказан дружеский прием в Германии, если он согласится сотрудничать с немецкими властями.

Затем Яков был доставлен в Берлин для встречи с шефом Гестапо Генрихом Гиммлером и идеологом нацистской партии Альфредом Розенбергом, выходцем из Прибалтики, хорошо говорившим по-русски. Нацисты поняли, что Яков не собирается сотрудничать с ними. Его отправили в концлагерь, на этот раз, вероятно, в Дахау, поместили в одиночную камеру. Он подвергался избиениям и голодал. По свидетельству Г. Тер-Маркарьяна, через две недели Яков был переведен в обычный барак. Он был «небрит, не ухожен, еле держался на ногах, щурился от яркого света после того, как провел много времени в темноте». Ему стало известно, что Сталин отверг предложение нацистов об обмене. Яков сумел отвлечь внимание охранника и бросился на лагерную проволочную ограду, по которой проходил ток высокого напряжения. Повиснув на проволоке, он уже был мертв, когда охрана открыла по нему огонь.

В другом письменном свидетельстве, принадлежащем, вероятно, товарищу Якова по лагерю Владимиру Кержаку, подтверждается, что вначале он содержался в нормальных условиях. Сообщается, что он прибыл в октябре 1941 года в лагерь для пленных офицеров Офлаг XIII-D в Хаммельбурге, в Баварии. Яков делил комнату с двумя советскими майорами, находившимися полностью под влиянием нацистской пропаганды. В лагере действовало отделение Русской национально-трудовой партии, и среди русских военнопленных распространялся ее информационный бюллетень «Пути Родины», печатавшийся на мимеографе.

Яков был направлен на работу в цех деревообработки. Мундштуки для папирос, «вырезанные Сталиным», стали популярны среди военнопленных; их обменивали на еду и сигареты. Резной шахматный набор, изготовленный Яковом, был якобы продан на аукционе в Берлине за 500 марок. Кержак писал в ежедневной русской газете Нью-Йорка «Новое русское слово», что сын Сталина «конечно, не был убежденным большевиком, но не верил он и в победу Германии, и тем более в национал-социализм». Он угрюмо молчал большую часть времени; однажды, когда в разговоре была упомянута хвалебная биография Сталина, написанная Анри Барбюсом, с раздражением и возмущением выкрикнул: «Это ложь!» В общем, многие свидетельства сходятся в одном: Яков не поддался на уговоры нацистов. После того как все попытки привлечь его к сотрудничеству потерпели провал, условия содержания ужесточились, и все закончилось трагической смертью на колючей проволоке.

В отношении к Василию, брату Светланы и сыну Надежды, Сталин проявлял большую сердечность, чем к Якову. Василий был на 14 лет младше единокровного брата, а пора его детства пришлась на самые счастливые годы брака Сталина и Надежды. Однако подросток был эмоционально неуравновешенным. Так же, как и у Якова, у него рано проявилась склонность к бунтарству, но он никогда открыто не конфликтовал с отцом.

Василий отличался более крепким сложением, чем его брат, и внешне чем-то напоминал отца. В более поздние годы манеры его поведения были грубы и развязны, одновременно с претензией на аристократичность. Из всех троих детей в нем легче всего можно было признать отпрыска Сталина. Но тогда как присущая Сталину подозрительность заставляла его быть сдержанным в общении с людьми, Василий был недалек от того типа человека, кого можно назвать бонвиваном, то есть любителем выпивки и легкой жизни.

В институте он учился неровно. Один день он мог работать напряженно и активно, а на следующий был мрачен и рассеян. Основной чертой его характера была неспособность сосредоточиться на решении какой-то одной задачи и добиться ее решения.

Лучше всего ему удавались две вещи: верховая езда и сборка радиоприемников. Вдвоем со Светланой они прекрасно управлялись с лошадьми в резиденции отца в Сочи. И вместе с другими кремлевскими детьми Василий страстно играл в футбол. Но его потребность «увильнуть» от серьезной учебы была слишком сильна в нем и не позволила успешно завершить образование. Он увлекался то одним занятием, то другим, одно хобби сменяло другое. Он занимался рисованием, танцами, рыбной ловлей, шахматами и даже астрономией. Из-за возможной опасности ему не разрешали охотиться и водить машину, даже когда он уже окончил школу. (По одной из версий он погиб в автомобильной катастрофе.)

Молчаливое сопротивление Василия стало его образом жизни. Он всячески уклонялся от участия в различных политических собраниях и дискуссиях, насколько это было для него возможно. Хотя, конечно, его воспитывали в марксистской идеологии, как и других кремлевских детей. У него также были и частные учителя. Повзрослев, он стал, казалось, избегать всего, что любил его отец. По самым вроде бы незначительным вопросам они высказывали прямо противоположные мнения. Сталин, как известно, был любителем классической музыки. Однажды, когда Василий настраивал собранный им радиоприемник, постоянно переключаясь с волны на волну, он предпочел послушать джаз-оркестр вместо передававшегося произведения Чайковского. Сталин сделал ему выговор, сказав, что, по крайней мере, он мог бы дослушать Чайковского до конца.

Ощущая свою постоянную несвободу, Василий охотно принял участие в поездке по стране с одноклассниками. Они побывали в Средней Азии, на севере в Мурманске, и на юге, на Черном море.

Однако путешествие было омрачено из-за вздорного характера Василия, его постоянных розыгрышей и обидных шуток над товарищами. Такое вызывающее поведение особенно раздражало дочь Молотова Наташу, на которой он впоследствии женился.

Чистки в советских военно-воздушных силах, прошедшие в 1937 году, привели к необходимости восполнить офицерский кадровый состав. После окончания школы Василий недолго работал на авиационном предприятии, а затем в 1938 году стал военным летчиком. Во время Второй мировой войны он командовал различными авиасоединениями и выполнил ряд важных миссий. 30 мая 1945 года полковник Василий Иосифович Сталин был награжден орденом Суворова 2-й степени. 2 марта 1946 года Сталин подписал приказ о присвоении ему звания генерал-майора; о нем говорили как об «опытном и храбром командире».

Во время наступления советских войск в Германии Василий командовал 286-й авиационной дивизией, штаб которой располагался в реквизированном частном доме на берегу реки Эльбы в Дальхофе. Страсть Василия к автомобилям проявилась и здесь; среди нескольких марок, стоявших в гараже, выделялся его любимый темно-коричневый «Мерседес».

Личный шофер командующего Евгений Сорокин часто оказывался в затруднительном положении, например, когда Василий, возвращаясь к себе после пьяной вечеринки, предлагал ему попугать редких прохожих. Был случай, когда он вызвал знаменитого летчика-истребителя на «воздушную дуэль». В результате Василий, маневрируя над лесным массивом, вынужден был посадить свой Як-5 на вспаханном поле. Часто он относился к пилотам дивизии с нескрываемым презрением. Если можно доверять свидетельству некоего Геннадия К., повара-сибиряка военной части, некоторые летчики решались мстить командиру. Однажды, когда он, как всегда, напился, его завернули в брезент и жестоко избили. В другой раз после пьяного застолья у него угнали мотоцикл.

Василий был страстным любителем футбола и немилосердно тренировал команду своей дивизии. Когда он замечал в других частях талантливого игрока, переводил его к себе. Если его команда выигрывала, он осыпал футболистов подарками и устраивал пьяные празднества. Горе было тем, кто играл плохо, им грозила гауптвахта. Жена Василия несла тяжелый супружеский крест.

Высшему командованию были хорошо известны выходки Василия. Возможно, это и привело к тому, что его понизили в звании после смерти Сталина. Когда уже ничто не напоминало о диктаторе, Василий был отстранен от полетов и снят с занимаемой должности. Он лишился поддержки, которой пользовался прежде, заболел и провел несколько месяцев в госпитале. Также, как Светлана сказала однажды о себе, Василий считался своего рода государственной собственностью. И в нужное время было сделано так, что он исчез из поля зрения.

После войны антисоциальное поведение Василия стало еще более явным. В связи с этим интересную историю рассказала немка Хелена Ваннемахер, она же Пушкова.

По ее словам, Василий заступился за нее перед органами госбезопасности, когда она провалила в Париже задание, целью которого, как утверждалось, было убийство двух человек. Семен, сын Лаврентия Берии, представил ее Василию в Москве во время официального торжественного мероприятия, посвященного Дню Красной армии. Об этом рассказывалось в статье, опубликованной в немецком еженедельнике «Штерн» (9 апреля 1967 года). Василий был в компании молодой женщины; когда всем подали шампанское, он попросил водки и сильно перебрал. Затем он отправился с Хеленой к Ивану Серову, председателю КГБ, которому она представила свои объяснения неудавшегося покушения. Ваннемахер в присутствии Василия Сталина заявила, что ей всего 23 года, что она работает на госбезопасность только десять месяцев и к тому же была недостаточно подготовлена.

Конечно, это сообщение не имеет какого-либо независимого подтверждения, но в статье приводятся подробности, доказывающие такие черты характера Василия Сталина, как решительность, дерзость, проницательность и воля. При отсутствии более надежных данных можно сказать, что таким он и остался, когда по-прежнему сохранял влияние, но не занимал важных должностей. Однако после смерти его отца о нем не было ничего слышно до 1962 года, когда он внезапно скончался в Казани.

Годы войны имели решающее влияние на всех детей Сталина. Вначале Светлана оставалась в кремлевской квартире рядом с отцом, но 1942 год внес решительные перемены в ее жизнь. В двух источниках утверждается, что она краткое время находилась в США в Вашингтоне вместе с советским послом Максимом Литвиновым и совершенствовалась в английском. Госдеп США заявляет, что не имеется никаких сведений о подобном визите. Конечно, Светлана много общалась с людьми в этот период и заводила друзей в МГУ, участвовала в акциях помощи фронту.

В августе 1942 года британский премьер Уинстон Черчилль, находясь с визитом в Москве, имел краткую встречу со Светланой в Кремле. После напряженных переговоров, продолжавшихся весь день 15 августа, Сталин вышел с Черчиллем из своей резиденции и повел его на свою квартиру. Премьер описал ее обстановку как скромную и простую. Он вспоминал, что их встретила престарелая женщина-домохозяйка (возможно, это была Александра Сергеевна), а «потом появилась красивая рыжеволосая девушка, которая почтительно поцеловала своего отца». Черчилль добавил, что Сталин посмотрел на него «с озорным огоньком в глазах, словно хотел сказать: „Видите, даже у нас, большевиков, есть семейная жизнь!“». Светлана начала накрывать на стол, а старая домохозяйка принесла тарелки.

Обед продолжался до 3 часов утра, когда Черчиллю пришло время отправляться в обратный путь на собственном самолете. Присутствовали только пять человек, включая переводчиков. Сталин и Черчилль нашли общий интерес – подшучивать над Молотовым. Строгий, похожий на школьного учителя, министр иностранных дел всегда был удобной мишенью для иногда вежливых, а иногда нет сталинских шуток. Черчилль сказал, что он слышал о том, что однажды Молотов не вернулся сразу же в Москву после дипломатического визита в Вашингтон; вместо этого он прежде решил познакомиться со злачными местами Нью-Йорка. А Сталин даже добавил, что все было гораздо хуже – Молотов тайно поехал в Чикаго, чтобы переговорить «с местными гангстерами».

Наконец, пришло время главного блюда – был подан жареный молочный поросенок, и хотя Черчилль не решился отведать его, Сталин отдал ему должное.

В своем сообщении Британскому военному кабинету (копия которого была послана американскому президенту Франклину Д. Рузвельту) Черчилль писал: «Сталин представил меня своей дочери, прекрасной девушке, которая робко поцеловала его, но ей не было разрешено остаться». Он добавил, что вечер свел вместе двух военных лидеров в первый раз «в непринужденной и дружественной обстановке».

В это время Светлана превратилась в зрелую, привлекательную, уверенную в себе молодую женщину. Ее отношения со Сталиным уже не были столь близкими, потому что в университете она узнала об обстоятельствах, приведших ее мать к самоубийству.

В университетской библиотеке она испытала волнующий момент, когда ей встретилась иностранная статья, которая заставила ее задать неизбежные вопросы. „Как умерла моя мать? Была ли в этом вина моего отца?“ Все накопившиеся и долго сдерживаемые сомнения вышли на передний план, и ничто не могло сдержать ее чувств.

Светлана начала противоречить отцу. Сначала она была неуверенной в себе и только защищалась. Может он что-либо рассказать о смерти ее матери? Как это произошло? Его ответ был бессвязным, полным смутных подозрений в отношении окружавших ее лиц. Он говорил о заговорщиках, но его слова и то, как он объяснял произошедшее, убедили ее в том, что ее мать покончила жизнь самоубийством. После этого Светлана ожесточилась, беседы между дочерью и отцом перестали быть откровенными, их общение проходило в напряженной атмосфере. Тогда же она почувствовала за собою слежку служб госбезопасности. Ей было всего шестнадцать с небольшим, когда она поняла, что ее телефон прослушивают и обо всех ее встречах и свиданиях подробно докладывают отцу.

В это время Светлана встретила в МГУ молодого студента, Алексея Каплера, киносценариста. Молодые люди полюбили друг друга, часто встречались, вместе посещали театр и даже подумывали о свадьбе. Когда Светлане исполнилось 17 лет, Сталин резко заявил ей, что он не одобряет этот роман. Светлана прежде всегда была послушной дочерью, но ее возмутил арест Алексея и его обвинение в том, что он «британский шпион» и что его «отправили» по неизвестному адресу на новое место проживания. И это в то время, когда Великобритания и Россия были военными союзниками.

В действительности Алексей Каплер стал заключенным трудового лагеря, откуда его освободили только после смерти Сталина. Другие романы пресекались подобным безжалостным образом из-за необъяснимой ревности Сталина. В 1954 году Алексей на краткое время воссоединился со Светланой, когда на смену прерванному юношескому роману пришло зрелое чувство. Однако он был уже женат, и разлука отдалила их друг от друга.

Вскоре после исчезновения Алексея Светлана начала игнорировать отца более открыто. Она заявила, что выйдет замуж за лейтенанта кремлевской охраны Григория Морозова, так как для взбунтовавшейся семнадцатилетней девушки он стал второй влюбленностью после Каплера. Оба молодых человека были евреями, что вызывало неприятие у Сталина, объяснявшееся личными и политическими мотивами. Для Светланы брак с Морозовым был вызовом, она стремилась вырваться из-под домашней опеки отца; это стало драматическим доказательством ее независимости от Сталина.

Находившаяся под покровительством отца кремлевская девочка осознала его желание доминировать над ней. После поспешной свадьбы прошло всего два года, как брак распался. Наступило временное примирение с отцом, но в итоге Светлана не смогла простить того, что Сталин разрушил ее женское счастье и растоптал человеческое достоинство. Однако частичное возвращение к прежним отношениям с отцом повлияло на решение Сталина «одобрить» ее брак в 1948 году с Юрием Ждановым. Светлана не любила Юрия, который не отличался ни красотой, ни обходительностью. Для нее это был брак по расчету с «государственным» человеком, ученым и политиком, холодным и рассудочным. Когда в 1967 году Светлана прочитала роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго», ее поразило сходство имен: главного героя звали Юрий Андреевич. Она писала позднее: «это был мой второй муж, которого я не любила, полный революционных идей и лозунгов, которые вращались как шестеренки в машине, закрепленные навсегда на одном и том же месте».

Юрий Андреевич Жданов был сыном Андрея Жданова, ближайшего соратника Сталина, и человека номер 2 в кремлевской элите. Такие браки между представителями партийной и советской верхушки были характерны для того времени. Сталин имел близкие отношения с Розой Каганович, чей брат Лазарь Каганович был членом Политбюро; это было еще одним примером подобной тенденции. Так же, как и браки Василия с дочерьми маршала Тимошенко и министра Молотова и родственные связи между семьями Молотова и Кагановича. Следуя традициям королевских семей Европы, фараонов Древнего Египта, высших каст Индии, советские семейства чувствовали себя в наибольшей безопасности.

Прошло несколько месяцев после свадьбы Светланы с Юрием, когда его отец умер. Смерть Андрея Жданова 3 августа 1948 года имела важные последствия. Незадолго до смерти Сталина борьба за власть в Кремле привела к появлению «дела врачей», и в смерти старшего Жданова обвинили его лечащего врача. Георгий Маленков был соперником Жданова в политической борьбе, он старался оказаться в фаворе у Сталина и стать его преемником. Соперничество Жданова и Маленкова было тесно связано с событиями в области политики, культуры и науки Советского Союза и мирового коммунистического движения. В 1946 году Жданов развязал беспощадную кампанию против «космополитов» в советском искусстве и литературе. Во время выступления 21 августа в Ленинграде он заявил следующее. «Если феодализм, а позднее и буржуазия, в период своего расцвета смогли создать искусство и литературу, соответствующую новому строю», то, несомненно, «наша новая социалистическая система, воплощая в себе все, что есть лучшего в истории человеческой цивилизации и культуры, способна создать самую передовую литературу, которая превзойдет самые лучшие произведения прошлых эпох».

Не в последнюю очередь партийно-бюрократический контроль над литературой и искусством был одной из причин, заставивших Светлану покинуть Советский Союз. Ставший инициатором такой политики ее свекор Андрей Жданов имел полную поддержку Центрального комитета ВКП(б). С его именем связано гонение на русских писателей и художников. Он заставил Ленинградское отделение Союза писателей выступить с призывом создавать такие литературные произведения, которые прославляют «величие нашей победы, пафос созидательного труда в деле восстановления и реконструкции народного хозяйства и героические подвиги советского народа при выполнении и перевыполнении нового пятилетнего Сталинского плана».

Следующей целью ждановской критики в области искусства стала музыка. 10 февраля 1948 года он призвал советских композиторов писать музыкальные сочинения так, как это делали Глинка и Чайковский, что, несомненно, отражало музыкальные пристрастия Сталина. Центральный комитет компартии выступил с осуждением тогдашних советских композиторов Дмитрия Шостаковича, Сергея Прокофьева и Арама Хачатуряна на том основании, что от их произведений «сильно попахивает современной буржуазной модернистской музыкой Европы и Америки, которая отражает упадок буржуазной культуры, полное отрицание музыкального искусства».

Свекор Светланы также принял участие в создании Коминформа, ассоциации коммунистических партий, который впоследствии выступил против проявившей свою независимость югославской компартии под руководством премьера Иосипа Броз Тито и его последователей. «Титоизм» стал излюбленным ругательным словом в политическом словаре Москвы, заменив собой «троцкизм» более раннего периода. Сталин был глубоко обеспокоен растущим влиянием Тито в Югославии, обвиняя при этом Жданова в провале антититовской кампании.

Во время восхождения Жданова Маленков отошел в окружении Сталина на второй план, хотя по-прежнему оставался видным членом Политбюро. К тому моменту, когда Жданов умер, Маленков снова выдвинулся в первый ряд государственных деятелей – он стоял рядом со Сталиным на похоронах своего соперника. Его рассматривали как наследника Сталина, и, действительно, он стал вместо него премьером в 1953 году. Но этот вездесущий, тучный, честолюбивый «наследник престола» вызывал у Светланы острое неприятие, хотя вместе с ее свекром он был при власти более четырех лет.

После смерти отца Юрий, за которого Светлана вышла замуж, когда Андрей Жданов достиг вершины своей карьеры, был снят с поста заведующего сектором науки отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б). В 1958 году о нем упоминалось в прессе как о ректоре Ростовского государственного университета. Но задолго до этого Юрий и Светлана разошлись и оформили развод.

Прошли годы, и у Светланы сложилось твердое мнение, что человеческая судьба во многом предопределена. Не были ли эти неожиданные встречи в жизни, каждая из которых повлияла на ее становление как женщины, на самом деле подготовкой к последней и трагической встрече с Бриджешем Сингхом? Такой вопрос она задавала себе. «Не случайно», как она считает, они встретились в московской больнице в 1963 году. С этого времени много повидавший и поездивший по миру индиец и одинокое дитя Кремля оставались всегда вместе до того дня, когда Бриджеша в гробу внесли в серое здание московского крематория. О нем и ему она сказала: «Ты отдал свою жизнь за меня».

Глава 8. Смерть Сталина: «Медицинское убийство»?

На протяжении нескольких месяцев незадолго до смерти отца Светлана настойчиво пыталась встретиться с ним. Она видела, как ухудшается его физическое состояние по мере того, как атеросклероз прогрессировал. В декабре 1952 года друзья сообщили ей, что он серьезно болен. В январе 1953 года московская элита знала об ухудшавшемся здоровье Сталина и о нараставшей в Кремле борьбе за власть. Увольнение всех девяти врачей из Кремлевской больницы и предъявление им сфабрикованных обвинений в том, что они участвовали в «заговоре врачей», еще больше накаляло напряженную атмосферу.

2 марта 1953 года Светлана настойчиво и неоднократно пыталась дозвониться отцу на кремлевскую квартиру, стараясь узнать, что с ним. Она не смогла связаться с ним ни в этот день, ни на следующий. Каждый раз, когда она дозванивалась, охранник бросал трубку. Согласно более позднему официальному сообщению у Сталина в ночь с 1 на 2 марта случилось «кровоизлияние в мозг». Однако в течение всего этого времени не было опубликовано ни одного сообщения о его болезни.

Первый официальный медицинский бюллетень появился 4 марта в 2 часа вместе с призывом Цен-трального комитета компартии к национальному единству. Текст обоих документов был зачитан на радио Москвы более чем восемнадцать часов спустя в 8 часов 15 минут вечера. Утром этого дня кремлевский секретарь заехал за Светланой на ее квартиру, и они поехали на дачу Сталина в Кунцево на юго-западе столицы. Ей сказали, что ее отец был обнаружен лежащим на полу без сознания.

Именно в этом доме, в который она изредка приезжала после того, как первый раз вышла замуж, в каждый свой приезд она с болью наблюдала, как медленно угасал ее отец. В тот год перед ее первым браком, когда нацистские войска вторглись в Россию, он несколько дней находился в замешательстве и часто задавал своей дочери с наивной простотой вопрос: «Что говорят люди на улицах, стоя в очередях и у железнодорожных касс?» В течение недели после вторжения немецких войск он ни разу не посетил заседания Генштаба. Военные поражения вызывали новые приступы сомнения; он молча сидел на военных советах, ожидая, когда другие выскажут свое мнение. Позднее, когда пришли победы, он снова обрел уверенность и начал высказывать свои соображения в резком, обличительном и укоряющем тоне.

В послевоенный период Сталин начал все больше бояться своих ближайших сподвижников. В спартанских интерьерах его кремлевской квартиры или дачи, даже из бездушных предметов обстановки, казалось, была выбита душа. Вы не смогли бы определить, оказавшись на даче в Кунцево, в чем разница между тремя ее основными комнатами. Он переходил из одной комнаты в другую в течение дня, стремясь следовать за перемещением солнца, которое попеременно освещало террасы каждой из них. Каждая комната могла служить его рабочим кабинетом, гостиной или спальней. В каждой комнате стоял длинный стол, заваленный книгами, газетами и журналами, в каждой был диван, среди которых находился тот, на котором он умер. Сталина положили на него после того, как нашли лежащим без сознания на ковре. Он мог обедать, читать или спать в любой комнате.

Он передвигался по дому шаркающей походкой, одетый в старый потертый френч. Просил зажечь камин, требовал, чтобы в нем всегда были положены сухие поленья. Вот это он любил – наблюдать за горевшим огнем. Как это делают охотники и пастухи в сельской местности, которые разжигают костры по ночам, чтобы отогнать волков. И на клочках бумаги он постоянно рисовал волков с острыми клыками. Последним индийским дипломатом, которому довелось увидеть Сталина, был посол К.П.С. Менон. Он посетил его 17 февраля 1953 года; уже собираясь уходить, он заметил, что Сталин постарался прикрыть свои рисунки угрожавших кому-то волков. Пылающий очаг в кунцевском доме имел чисто символическое значение: языки пламени, их тепло были средством защиты от мира, который отовсюду наступал на Сталина год за годом, месяц за месяцем.

Мужья его дочери были чужды ему. Он особенно не любил Григория, и ему было наплевать на Юрия. Едва ли он признавал существование внука и внучки: маленького Иосифа, который, как-никак, носил его имя, и Екатерины, как звали его мать и первую жену. Но к тому времени с самой Светланой у него уже не было прежних теплых отношений. Каждый человек становился угрозой, действительной или мнимой, прямой или опосредованной. Все эти люди были для него «волками». И, как он объяснил послу Менону, «крестьяне», подобные ему, знали, как «обращаться с волками». Он постепенно терял связь с реальностью. На одном митинге он начал отдавать честь, хотя на нем не было военной фуражки. Порой его выступления были лишены всякой логики, и он был явно неспособен понять в полной мере предоставляемую ему подробную информацию.

Однако неизбежно наступали периоды временного просветления сознания, когда он обретал прежнюю силу и решительность, что заставляло людей в его окружении беспрекословно подчиняться ему. Он на самом деле не желал видеть Светлану в эти свои предсмертные годы, ведь она была символом отвергнутого им прошлого. Она была близким ему родным существом, а теперь он не доверял никому, кто был рядом с ним. А те, кто окружали его и продвигали свои мелочные планы, нисколько не хотели вмешательства Светланы, чтобы она ни словом, ни делом не смогла нарушить хрупкий баланс внутрикремлевских отношений.

В своей добровольной изоляции Сталин предпочитал не рисковать и не посещать без особой на то необходимости военные гарнизоны, новые промышленные стройки и опытные сельскохозяйственные станции. Люди входили в его кабинет с бумагами и статистическими данными, и Сталин с удовольствием манипулировал этими символами своей власти. Реальность представляла угрозу для его иллюзорного мира. И его родная дочь, даже его маленькие внуки были частью этой опасной реальности, частью гигантской волчьей стаи; все это было следствием распада его личности.

В то время как Сталин умирал в Кунцево, со Светланой встретились, по свидетельству Эммануэля д’Астье, Булганин, Маленков и Хрущев, который «не мог сдержать слез». (Среди них не было Берии, который позднее этим летом был расстрелян.) Они провели ее к Сталину, лежавшему на диване в большой комнате, стены которой были завешаны вырезками из газет.

Возможно, Хрущев действительно был сильно расстроен. Но спустя три года он назвал Сталина «болезненно подозрительным» диктатором, виновным в смерти «тысяч невиновных и честных коммунистов». Хрущев якобы также сказал после смерти Сталина: «Сегодня мыши похоронили кота».

Они все боялись его. Действительно ли они составляли заговоры против него? Возможно, убили его? Спустя четырнадцать лет в Нью-Йорке Светлане задали вопрос о слухах, которые распространялись в Советском Союзе и за его пределами, о том, что ее отец «был убит». Она ответила, что «совершенно очевидно», что он «был болен и умер в результате естественного развития болезни, ничего больше».

Но Светлане потребовалось десять лет, чтобы понять, что ее мать умерла неестественной смертью; вероятнее всего, это было самоубийство. Откуда тогда Светлана могла знать об обстоятельствах смерти ее отца? Она знала не больше других. Она оставалась рядом с умиравшим отцом все то время, пока в доме в Кунцево одни представители кремлевской клики сменяли других, которые считали часы и минуты, строили планы и ожидали, когда умрет 73-летний человек.

Что еще ей оставалось делать, как только ждать, не зная, то ли рыдать от потери близкого человека, то ли ненавидеть его приспешников? Наконец 5 марта в 21 час 50 минут Сталин скончался. Политические интриги еще более усилились. Ключевыми фигурами, боровшимися друг с другом за власть после кончины Сталина, были: Георгий Максимилианович Маленков, который стал премьером; маршал Николай Александрович Булганин, назначенный министром обороны, а позднее на краткое время ставший соправителем Хрущева; сам Никита Сергеевич Хрущев и Лаврентий Павлович Берия, заместитель председателя Совета министров СССР.

И вновь новости явно запаздывали. Первое сообщение о смерти Сталина было передано только в 6 часов утра 6 марта. Некоторое время спустя по радио также передали медицинское заключение о болезни и смерти. В 11 часов 30 минут было сообщено о реорганизации правительства.

Светлана оставалась рядом с телом отца; охрана и обслуживающий персонал дачи часто проходили мимо комнаты и смотрели на нее со смешанным чувством благоговейного страха и жалости. Она оставалась до тех пор, пока тело не забрали для проведения посмертного вскрытия, а затем бальзамирования. С ней не было брата Василия; она должна была в одиночестве переносить тяжесть утраты. Ей было тогда 28 лет.

Конечно, никто ничего не сообщал ей о происходивших событиях. Маленков, которого ее отец, по-видимому, выбрал себе в преемники, был в то время самой сильной фигурой в правительстве. Хотя Светлане он и не нравился, но все же его компетентность и активность сделали его весьма ценным помощником ее отца.

9 марта Маленков в своей надгробной речи назвал Сталина «величайшим гением человечества». Тело Иосифа Виссарионовича Сталина, урожденного Джугашвили, родившегося 21 декабря 1879 года в Гори, в Грузии, было перенесено в Колонный зал Дома Союзов в Москве для прощания. Сталина должны были положить рядом с телом Ленина в Мавзолее. Он был одет в желтовато-коричневый френч военного покроя. Его руки, одна немного короче другой, были вытянуты вдоль туловища. Американский корреспондент агентства Ассошиэйтед Пресс Эдди Гилмор обратил внимание на «удивительно нежные руки и тонкие пальцы» и отметил, что «даже в смерти этот суровый человек сохранил надменную осанку».

Множество живых и искусственных цветов украшали гроб. Ослепительный свет дуговых ламп и тихое потрескивание киносъемочных аппаратов контрастировали с похоронной музыкой струнного оркестра. Было слышно глухое шарканье ног тысяч пришедших прощаться людей.

Потом музыка стихла. Два человека вышли вперед: Светлана и ее брат Василий, которому было тогда 34 года. Молодая женщина подошла к гробу, наклонилась над ним и поцеловала отца в лоб. Василий стоял неподвижно с каменным выражением лица. Потом оба отошли в сторону, и гроб закрыли. Верхняя часть крышки была прозрачной, так что было видно лицо Сталина. Гроб с телом поместили в Мавзолее, хотя впоследствии его все же перезахоронили у Кремлевской стены.

Стоя перед гробом, дети Сталина по-разному выражали свои чувства. В присутствии множества людей Светлана проявила себя как любящая дочь, Василий – как замкнутый и почтительный сын. Василий предложил Светлане сигарету, она отрицательно покачала головой, и он зажег ее для себя.

Умер ли Сталин на самом деле естественной смертью, как о том было официально заявлено? Его правление было отмечено произволом и насилием, и потому не могли не распространяться слухи о причинах его смерти. При той обстановке в Москве в ту зиму все могло казаться возможным или даже вероятным. Страх был таким же реальным, как и московские ледяные ветры. Сам Кремль был окутан тьмой и сохранял молчание, от него можно было ожидать самых непонятных и непредсказуемых действий. В те последние месяцы перед смертью отца Светлане не удалось встретиться с ним и поговорить; он уже начал бояться всех, включая собственную дочь. Люди в его окружении пользовались в своих интересах развивавшейся у него манией преследования, опасаясь, что и они сами могут стать следующей жертвой. Избежать безумного гнева Сталина при разговоре с ним можно было, только перенаправив его параноидальное подозрение на какого-то другого человека.

Все его соратники постоянно соперничали друг с другом, и все сообща выступали против него: Маленков, Молотов, Каганович, Берия, Хрущев, Булганин, Микоян, Ворошилов. У них была обоснованная причина желать Сталину смерти. Или умрет он или они, один за другим. Но «убийство», как таковое, исключалось. Хотя Светлана публично поддерживает версию «естественной» смерти своего отца, она знает достаточно хорошо, что широко обсуждалось применение более утонченных средств устранения, чем открытое убийство, которые практиковались в Советском Союзе. Она сама боялась, что ее последний муж мог стать жертвой намеренно неправильного медикаментозного лечения.

Вполне возможно, что смерть Сталина была следствием «медицинского убийства». Джордж Ф. Кеннан, тогдашний посол США в Москве, который сопровождал Светлану во время перелета из Швейцарии в Соединенные Штаты, сказал спустя неделю после смерти Сталина, что сам воздух в советской столице был настолько напоен «страхом и ненавистью старого тирана, что, казалось, можно было физически ощутить их присутствие». Он высказал две догадки в то время. Первая, быстро забытая под влиянием событий: Сталин станет «главным идеологическим демоном Советского Союза и мирового коммунизма». Второе соображение Кеннана: люди в окружении Сталина или убили его, или были в какой-то степени «причастны» к его смерти.

Как выразился Кеннан: «Если Сталин и не сошел с ума, то он был близок к этому». Опытному американскому дипломату казалось разумным предположением, что подчиненные Сталина вполне могли убрать его не только ради того, чтобы спасти свои жизни, но и потому, что его психически нестабильное состояние «могло угрожать нормальному функционированию советской власти».

Обстоятельства, сопутствовавшие смерти Сталина, и факты истории Советского государства, основанного на господстве террора, делают весьма вероятным существование заговора с целью ускорить смерть вождя. Остается только предполагать, действительно ли можно говорить о намеренном неоказании медицинской помощи или провоцировании сердечного приступа, приведшего к параличу.

Болезнь Сталина началась не с тромбоза и мозгового кровоизлияния, которое, согласно сообщению врачей, он перенес в ночь с 1 на 2 марта. Ему предшествовали патологические изменения в его психике и физиологии, которые наблюдались в течение нескольких лет и которые только усугублялись его непредсказуемыми действиями. Доклад Хрущева 1956 года на XX съезде КПСС, в котором впервые было сказано о страхах ближайших сотрудников Сталина, стал кульминацией многочисленных заявлений и событий, потрясших весь коммунистический мир. Чистки во всех коммунистических партиях Восточной Европы привели к арестам известных деятелей, таких как Владислав Гомулка в Польше и Янош Кадар в Венгрии, ставших впоследствии главами государств. Такая политика была следствием психической неуравновешенности Сталина, которую использовали в своих целях ближайшие его соратники, такие как Маленков и Берия, хотя и они тоже опасались его непредсказуемой реакции.

Заключения врачей-психиатров, даже в отсутствие свидетельств терапевтов, сходятся в двух пунктах.

Во-первых, консервативную личность Сталина постепенно разрушали все усиливавшиеся симптомы маниакальной шизофрении. Во-вторых, это состояние препятствовало самоконтролю личного поведения; к тому же прогрессирующий атеросклероз привел к нарушению мозгового кровообращения.

В то время как люди в окружении Сталина пытались его всячески успокоить, стараясь отвести подозрения от себя и найти какую-либо иную жертву для удовлетворения его маниакальной подозрительности, у них были все основания бояться, что они окажутся среди последующих жертв.

«Медицинское убийство» – это традиционный прием работы советских тайных служб. Разбирая случай Сталина, известный российский юрист Марк Вишняк заявил, что если он все же «был убит своими ближайшими соратниками, то операцию мог возглавить и провести Лаврентий Берия, глава службы госбезопасности». Ссылаясь на факт, что Берия был убит другими участниками кремлевской клики несколько месяцев спустя, Вишняк утверждает, что если он и был «главным действующим лицом, то, в таком случае, хунта имела дополнительную причину избавиться от него как можно быстрее».

На протяжении всего времени существования советского режима медицинская администрация Кремля имела печальную славу «медицинского убийцы». Ведь в процессе лечения могут иметь решающее значение самые незначительные изменения: в дозировке лекарств, времени их приема. Совершенно невозможно доказать, каковы были истинные намерения врача, даже когда посмертное вскрытие может показать, что была совершена медицинская ошибка.

Обвинения и контробвинения в убийстве с помощью медицинских методов выдвигались постоянно, пока в Кремле существовала власть Сталина. Некоторые обвинения высказывались закулисно, другие представлялись обществу во время открытого судебного процесса. Эту тонкую грань между намеренным вредительством и неизбежной лечебной ошибкой можно проследить в случае Михаила Фрунзе, который сменил Льва Троцкого на посту наркомвоенмора в 1925 году. У Фрунзе была язва желудка, и по настоянию Сталина его прооперировали в Москве в этом же году. Смерть, наступившая после операции, вызвала широко распространившиеся слухи о ее возможной причине. В написанной советским писателем Борисом Пильняком «Повести непогашенной луны» была отражена художественная версия судьбы Фрунзе; утверждалось, что он был ликвидирован по приказу Сталина. Журнал, в котором была опубликована эта небольшая повесть, немедленно закрыли. Весьма возможно, что Сталин действовал под влиянием чувства грозившей ему опасности.

На одном из «Московских процессов», сфабрикованных при непосредственном участии НКВД, обвиняемые врачи, предварительно тщательно проинструктированные, сознались в совершенных якобы ими «медицинских убийствах». Имелось подозрение, что смерть прославленного пролетарского писателя Максима Горького, столь же необъяснимая, как и в случае с делом Фрунзе, была результатом одного из них. Он вернулся из-за рубежа в Советский Союз в 1932 году, и его творчество превозносила сталинская пропаганда. Однако он перешел на позиции критика советского режима. Горький, болевший туберкулезом в юности, внезапно заболел в июне 1936 года и умер. В те дни в Москве свирепствовала эпидемия гриппа. Если верить показаниям, представленным в суде, для лечения гриппа, перешедшего вскоре в пневмонию, писателю выписали повышенные дозы лекарств. Ягода был также обвинен в том, что он приказал пропитать шторы в комнате больного Горького каким-то отравляющим веществом.

Многие дела имели ярко выраженную политическую направленность. Следователь по делу Вячеслава Менжинского, возглавлявшего в свое время ОГПУ, обвинил в его убийстве преемника – Генриха Ягоду. Это было очередное «медицинское убийство». Жертва страдала от бронхиальной астмы и грудной жабы; свидетели утверждали, что «неправильная дозировка» была прописана «с преступным намерением».

Подобным образом глава НКВД Николай Иванович Ежов умер, согласно заключению московской «экспертной комиссии», в результате «проникновения в организм через дыхательные пути паров ртути, что является наиболее действенным и опасным методом отравления».

В другом случае речь шла о миокардите. Валериан Владимирович Куйбышев, сподвижник Сталина, поддержавший его в борьбе с Троцким, имел сердечное заболевание. Состояние его здоровья ухудшилось из-за постоянных инъекций интенсивных сердечных стимуляторов. Что касается сына Горького, хронического алкоголика, то он заболел воспалением легких, но принятие лекарственных препаратов не смогло остановить развитие пневмонии.

За три месяца до смерти Сталина против кремлевских врачей было выдвинуто обвинение, что они своим лечением убили Андрея Жданова, отца второго мужа Светланы Юрия. Старший Жданов, который в это время считался вторым человеком в руководстве страны, умер в 1948 году в возрасте 52 лет. В обвинительном заключении было сказано, что кремлевские врачи «создали террористическую группу», целью которой было «попытаться умертвить ведущих политических деятелей Советского Союза, саботируя их лечение». Врачей обвинили в том, что они, «воспользовавшись болезнью Жданова, поставили ему неправильный диагноз и прописали постельный режим, не соответствовавший его серьезному заболеванию, и тем самым убили его». Их обвинили также в совершении сходного по замыслу убийства другого члена Политбюро Александра Щербакова. Этот так называемый заговор был частью борьбы за власть в Кремле, в котором принимали участие Маленков и Берия. На смену первоначальной группе врачей пришли другие врачи, которые лечили Сталина и подписали заключение о его смерти. После кончины Сталина по инициативе Берии дело о «заговоре врачей» было прекращено за неимением доказательств, а сами врачи оправданы.

Во время суда над Ягодой, фармацевта по образованию, было заявлено, что у подсудимого якобы имелся целый шкаф для хранения ядовитых лекарственных средств. Обвинитель Андрей Вышинский, министр иностранных дел в 1948–1953 годах и бывший представитель Советского Союза в ООН, добился следующего признания от обвиняемого врача Льва Левина, лечившего Светлану в детстве.

«Не следует думать, что человек может быть отравлен только ядом. Следует понимать, что каждое лекарство, по своей сути, это яд. Все зависит только от дозы. Каждое лекарство, даже самое обычное, если его принимают в неправильных дозах или несвоевременно, может превратиться в яд.

Я приведу только один пример. Общеизвестно, что люди, страдающие от диабета, принимают в качестве лечения инсулин. Инсулин колет себе сам больной дважды в день. Люди носят лекарство с собой и принимают в очень больших дозах – от 80 до 100 единиц. Однако, если вы вколете малую дозу, скажем, от 5 до 10 единиц, человеку, организм которого не переносит инсулин и в крови которого пониженный уровень сахара, то, возможно, он умрет от так называемого гипогликемического шока».

Кремлевский терапевт подытожил свое заявление такими словами: «Мы исходим из подобных представлений, когда имеем дело с нашими жертвами; не желая применять ядовитые субстанции, мы прибегаем к неправильному лечению».

Во время последней болезни Сталина у вновь назначенной медицинской администрации Кремля проявилось качество, которое современные психологи назвали бы «гиперкомпенсацией»: поток медицинской информации изливался из Кремля в течение почти недели, прежде чем было сообщено о смерти Сталина. В медицинских бюллетенях о состоянии его здоровья, появлявшихся с завидной регулярностью, говорилось обо всем: о кровяном давлении, частоте пульса, характере дыхания, нехватке кислорода в легких, расширении сердца, повышенной температуре и воспалении легких. Диктатор мог вполне умереть к тому времени, и подробности его борьбы со смертью были не более чем пропагандистским прикрытием происходивших событий.

Десять врачей, включая вновь назначенного начальника медицинской администрации доктора И.И. Куперина, ставили свои подписи под этими бюллетенями. Такая практика шла вразрез с обычной секретностью Москвы. Советские власти могли однажды открыто сообщить о смерти Сталина; вместо этого они старались показать, что делалось все необходимое для лечения. Борьба Сталина со смертью была подозрительным образом тщательно задокументирована.

В дополнение к этому сразу же после кончины Сталина стране было представлено подробное посмертное медицинское освидетельствование. Целью его опубликования было снять с каждого возможную вину за смерть диктатора. Из-за грандиозности события на поистине замечательный документ не обратили должного внимания, хотя о нем было достаточно хорошо известно в Советском Союзе.

Посмертное освидетельствование указывало на то, что было произведено тщательное вскрытие тела Сталина. Особо подчеркивалось, что результаты вскрытия подтвердили правильность поставленного диагноза и лечения; утверждалось, что болезнь Сталина носила «необратимый» характер и что «проводившееся активное лечение не предотвратило фатального исхода». Все звучало так, как будто каждый пытался доказать свою невиновность снова и снова.

Несмотря на то что Сталин фактически умер в Кунцево, в первом сообщении о его болезни говорилось, что «он заболел в своей квартире». Что произошло до того, как тяжело больной человек был перевезен на дачу в Кунцево, так и не было выяснено. Это полное отсутствие информации о том, что именно происходило в конце февраля и первых днях марта, еще более драматизирует ситуацию, так как это был переломный момент в борьбе за власть в Кремле.

Две другие внезапные смерти и одно таинственное исчезновение сделали еще более загадочной причину неизлечимой болезни Сталина. 15 февраля был убит его личный охранник генерал-майор Петр Косынкин, что на официальном языке коменданта Кремля было названо «преждевременной смертью». Само официальное сообщение, опубликованное в московской прессе, было беспрецедентным событием.

А на следующий день после того, как Сталин тяжело заболел, умер 41-летний «ответственный работник ЦК КПСС» А.М. Митин. Его некролог сопровождала фотография, что было принято только для высших партийных функционеров. По всей видимости, он сотрудничал с государственными спецслужбами, хотя в то же время и проработал в партийном аппарате девять лет. Митин был совершенно неизвестен вне узкого круга основных партийных деятелей. Его некролог был опубликован не в «Правде», центральной партийной газете, что было бы весьма логично, но в «Московской правде», органе столичной партийной организации. Согласно имевшемуся графику публикаций в московских газетах можно утверждать, что новость вначале была передана во все газеты, но в итоге появилась только в партийной прессе. В это время болезнь Сталина все еще держали в секрете, и Светлану так и не допустили к нему.

Одновременное с убийствами исчезновение личного секретаря Сталина Александра Поскребышева – наиболее знаковый факт его таинственной смерти. Поскребышев жил по соседству с вождем в Кремле и был одной из тех незаметных, но влиятельных фигур, имена которых редко упоминаются в исторических исследованиях. Он стал одним из творцов великой истории, присоединившись в марте 1917 года к большевикам в возрасте 26 лет. Поскребышев начал работать в Центральном секретариате компартии еще в 1923 году. Он никогда не сомневался в Сталине и стал его незаменимым помощником во всех делах. Начиная с самых простых – с подготовки документов и вплоть до содействия ему в широкомасштабных чистках. Если о ком-то можно сказать, что он был посвящен в тайны Сталина, так это, конечно, о нем; это был не привлекавший к себе внимания человек, который провел всю свою жизнь рядом со Сталиным.

Профессор Константин Штепа, бывший преподаватель исторического факультета Киевского университета, говорит, что Поскребышев был не только «правой рукой Сталина, но и вдохновителем его решений». Борис Николаевский сделал вывод, что ему, помимо того, что он возглавлял личный секретариат Сталина, поручали «выполнение всевозможных тайных поручений советского диктатора». Он произнес важную речь на партийном съезде в октябре 1952 года, и 22 февраля 1953 года был избран депутатом Моссовета. Это было последним, дошедшим до нас известием о человеке, который остался альтер эго Сталина даже в смерти.

Не будем делать дальнейших выводов из событий, связанных с последней болезнью Сталина, а рассмотрим мотивы поступков людей из его окружения. Хрущев заявил на XX партийном съезде в 1956 году, что Сталин намеревался расправиться со старыми членами Политбюро. Он процитировал слова Булганина, который рассказывал, что человек «шел на встречу со Сталиным, как его друг, а когда садился рядом со Сталиным, то и представить себе не мог, где он окажется через некоторое время – дома или в тюрьме». Хрущев вспоминал, что Сталин выдвигал «необоснованные обвинения» против Молотова и Микояна, обвиняя их в заговоре против него. Хрущев представлял дело так: «Не исключено, что Сталин продолжал бы управлять страной еще несколько месяцев, а Молотову и Микояну запретили бы выступать на съезде».

Замечания Хрущева подтвердились на похоронах жены Микояна, которые имели место, когда первый заместитель главы советского правительства был на Кубе во время ракетного кризиса 1962 года. Один из выступавших на траурной церемонии, Иван Шаумян, сказал: «Никто не знал, как много бессонных ночей провела его жена, не зная, вернется ли домой ее муж». Он добавил, что во время Второй мировой войны один из сыновей Микояна был выслан Сталиным в Сибирь.

Другими словами, у кремлевской клики были все основания желать смерти своего вождя. Сталин стал узником своих собственных страхов. Никакое пресмыкательство перед диктатором не могло успокоить его. Если бы они промедлили, то, как сказал Хрущев, через несколько месяцев пришел бы их черед. Такова была историческая обстановка, и таковы были весомые причины ускорить смерть Сталина.

Предположение или даже уверенность Светланы в том, что смерть ее отца была результатом болезни, могло, в какой-то мере, соответствовать действительности. Однако, принимая во внимание заинтересованность в смерти Сталина людей его ближнего круга, такое мнение выглядит довольно наивным. По-человечески понятно, принимая во внимание дочернее чувство преданности отцу и присутствие Светланы в Кунцево, ее желание, чтобы террор закончился с его смертью. Подобно тому, как самоубийство матери оставило глубокую рану в душе Светланы, так и смерть отца стала поворотным моментом в ее жизни. От Светланы нельзя было ожидать, если быть исторически объективными, что она серьезно воспримет тот поразительный факт, что люди в окружении Сталина желали его смерти.

Глава 9. Дети

Годы, наступившие после смерти Сталина, были серыми и тусклыми. Были потерянными годами. Все это время Светлана делила между домом и Московским университетом, занималась переводами и редактированием книг. Она испытывала чувство глубокого беспокойства, ее творческие способности не могли проявить себя. После смерти отца и распада двух браков Светлана все еще не разобралась в себе самой, и она основательно занялась поиском собственной идентичности. Что было доминирующим в ее жизни в эти застойные годы, так это влияние на нее духа Москвы того времени.

Сразу же после смерти Сталина обострилась борьба за власть в Кремле. В эти годы случилось многое: смерть Берии, падение Маленкова и восхождение Хрущева, который прекрасно помнил, что Светлана была Сталиной, и потому относился к ней с нарочитой отеческой заботой. По крайней мере, как считала Светлана, это отношение было человеческим. В отличие от остальных. Для нее все эти люди были взаимозаменяемыми винтиками партийной машины, которые более всего опасались возможных перемен и оппозиционных настроений в обществе.

Единственно, к чему стремилась Светлана, – это проявить себя в творчестве – стать писателем-нонконформистом. В стенах Московского университета и Литературного института имени А.М. Горького постоянно зарождались новые литературные и художественные идеи. Это было своеобразное, противостоявшее официальной коммунистической идеологии, сообщество интеллектуалов. О его существовании знал каждый думающий москвич, и его влияния опасались партийные чиновники. Светлана охотно участвовала в работе этого «интеллектуального подполья», представители которого, молодые девушки и юноши, знали, что мир не начинается и не заканчивается полуграмотными передовицами газеты «Правда», и которые аплодировали отважным издателям диссидентского литературного журнала «Новый мир». Многие из тех, кого она знала, писали «в стол». Они держали свои рукописи запертыми в ящиках стола и не всегда осмеливались читать их вслух даже своим друзьям. Ее собственные автобиографические заметки, позднее опубликованные в США под названием «Двадцать писем другу», были написаны именно «в стол».

Во времена хрущевской «оттепели» передовое интеллектуальное сообщество могло только с горькой усмешкой наблюдать за неуклюжими попытками премьера выступить в роли литературного и художественного критика. Однако его спонтанные нападки обычно заканчивались компромиссом. Но когда в 1964 году Хрущев был отправлен в отставку, безликая партийная машина перешла в наступление. Брежнев, Косыгин и более мелкие партийные деятели ожидали от артистов и писателей, что те не будут раскачивать идеологическую лодку. Жизнь в Москве стала для Светланы еще более серой.

Дети были утешением Светланы, но даже и они не могли заполнить пустоту в ее душе. Много раз позднее в Индии, Италии, Швейцарии и Соединенных Штатах Америки Светлана мысленно возвращалась к своим детям, оставшимся в ее московской квартире. Она вспоминала обстановку комнат, совместное времяпрепровождение и обеды. Могли они понять мотивы, которые побудили ее уехать?

Иосиф и Екатерина узнали о решении матери уехать навсегда из Советского Союза 10 марта 1967 года от друга, который, в свою очередь, услышал об этой новости из передачи Би-би-си. Журналисты поинтересовались у двух молодых людей, какова была их первая реакция на решение матери. Они были крайне удивлены, потому что ожидали ее возвращения в Москву в начале марта. Иосиф сказал 11 марта: «Мы ни в малейшей степени не обеспокоены задержкой с приездом нашей матери. Это в ее характере – постоянно откладывать или менять ранее принятое решение».

Она отправляла им восторженные письма из Индии, но, как заявил Иосиф, «Она постоянно откладывала свое возвращение, пока мы не получили от нее телеграмму, что она прилетела 8 марта». Дети отправились в аэропорт в этот день, но их мать не приехала, и Екатерина сказала: «Даже тогда мы не обеспокоились, так как это было в ее духе. Мы подумали, что мама наслаждалась индийским гостеприимством и для нее не было смысла торопиться с возвращением». Когда они вернулись домой, их ожидало письмо, отправленное несколько дней назад из Индии, в котором Светлана сообщала, что отложила свое возвращение в четвертый раз.

Когда же по радио прозвучало сообщение, что Светлана планирует отправиться в США, Иосиф сказал: «Это явное недоразумение, и я не могу поверить этому». Екатерина согласилась: «Мы – счастливая семья, у нас всегда были близкие отношения с мамой, и мы не видим, по какой такой причине она решилась бы бросить нас».

Иосиф, однако, отчасти догадался, почему Светлана в конце концов решила разорвать все связи с советским прошлым. «Есть только одно возможное объяснение. Моя мать сильно переживала смерть своего мужа. Она просто хотела забыть обо всех связанных с ней обстоятельствах, немного отдохнуть, прежде чем вернуться домой».

Екатерина и Иосиф жили в квартире матери вместе с молодой женой Иосифа 20-летней Еленой Вознесенской, тоже студенткой Московского университета. Екатерина в 16 лет окончила с отличием школу номер 59 в центре Москвы, похожую на ту школу, которую посещала в детстве ее мать. Как и ее мать, она увлекалась верховой ездой. Она была комсомолкой, в то время как Иосиф уже стал членом партии. В простой четырехкомнатной квартире, предоставленной государством, прежде была хозяйкой Светлана. Теперь две молодые женщины занимались домашним хозяйством.

В действительности молодые люди во всем обеспечивали себя сами, хотя советская пропаганда представляла дело так, будто они были брошены своей матерью. Обращаясь к Иосифу, отец которого проживал в Москве и был профессором юриспруденции, Светлана писала: «Доктор Морозов – да, конечно, мой сын через два года станет доктором, так же, как его дед и прадед. Как я радуюсь тому, что ты будешь доктором, и ты не будешь растрачивать свое время на пустое красноречие. Мой сын, ты должен быть сильным, ты должен много работать ради Леночки [его жены Елены] и Кати [его сестры Екатерины]. Тебе не следует отчаиваться, мы расстались не навеки. Ты очень чувствительный по натуре, и тебя будут ранить косые взгляды со стороны разных мелочных и ограниченных „простых граждан“, но ты должен быть выше всего этого! Ты неожиданно обнаружишь, что у тебя больше друзей, чем ты думаешь, и даже те люди, что обвиняют меня, придут тебе и всем вам на помощь, мои малыши…»

Эти «малыши» шли по жизни со спокойным достоинством, преодолевая те препятствия, что стали следствием эмиграции матери. И их мать продолжала давать им советы: «Пусть они все обвинят меня, и вы обвините меня вместе с ними, если это поможет облегчить вашу жизнь (говорите все, что сочтете нужным; это будут пустые слова, и они не затронут меня). Только не отрекайтесь от меня в своих сердцах, мои дети, потому что вы дороже для меня всего на свете, мои дорогие. И я думаю о вас постоянно, и молюсь за вас, потому что никто здесь не мешает мне в этом…»

Молитвы Светланы в замкнутом монастырском мире Фрибура говорят нам о стоявшем перед ней выборе. Ее решение покинуть Россию, несомненно, отразилось бы на ее детях. Когда она прилетела в США и объяснила причины своего поступка, она непременно хотела, чтобы ее правильно поняли, особенно ее дети и ее друзья в России. Первоначально она планировала провести всего один месяц в Индии, но во время своего пребывания там она высказалась так: «Я решила, что не могу вернуться в Москву… Несмотря на серьезные причины не возвращаться и искреннее стремление переехать в США, я не могла забыть о своих детях, оставшихся в Москве. Но я уверена, что они поймут меня и мой поступок. Они принадлежат к новому поколению нашей страны, которое не желает обманывать себя старыми идеями. Они хотят составить свое собственное представление о жизни. Пусть Бог поможет им в этом. Я уверена, что они не откажутся от меня, и однажды мы встретимся. Я буду ждать этого».

Она не верила, что против ее детей могли быть предприняты репрессивные меры. Она заявила: «Нет, я не думаю, что это угрожает им, потому что они ничего не знали о моих планах, и не могли знать. Они ожидали моего возвращения, и я сама готовилась к этому. И конечно, у меня не было возможности сообщить им ни из Дели, ни из Швейцарии, что я не вернусь. Поэтому они ни в чем не виноваты, и я уверена, что их не накажут за это».

Будут ли они скучать по ней? «Есть одна вещь, что сильно мучает меня: они будут тосковать по мне, и образ их жизни изменится. Они продолжат жить без меня, а наше совместное существование было так прекрасно, и мы были так близки друг другу».

Светлана позвонила в Москву один раз из Швейцарии. Это подтвердил 21 апреля Иосиф, который сообщил московским журналистам, что она позвонила ему неделю назад, и, по-видимому, с ней «все в порядке». Светлана рассказала, что, когда она пыталась связаться с сыном вторично три дня спустя, звонок не прошел, соединения не было. Что касается почты, она была уверена, что письма «не дойдут до них». Ее статья «К Борису Леонидовичу Пастернаку» была, по сути, открытым письмом к своим детям. Она была написана во Фрибуре и опубликована в США в июне, и в ней задавался один риторический вопрос Иосифу и Екатерине: «Значит ли это, что я теряю вас?» И она отвечала в свое оправдание: «Я не бросаю вас, мои дети, и я не предаю вас, не обращайте внимания на клевету, распространяемую в мой адрес, но так складываются жизненные обстоятельства <…> Вы должны понять, что события развиваются независимо от нашего желания».

Ее совет детям, что, возможно, им следует во всеуслышание заявить, что они осуждают свою мать, вряд ли могло облегчить их довольно зыбкое положение в советском обществе. Не помогла бы и публикация оригинальной русской версии ее открытого письма, которое можно было бы подпольно распространить в Советском Союзе, и тогда оно могло бы дойти до ее семьи. «Голос Америки» и Би-би-си сразу же после появления письма в прессе передали его в эфир на русском языке.

Но еще до опубликования обращения Светланы к детям Иосиф написал своей матери. Он осудил ее за отступничество и сделанные публично заявления, что принесло Светлане глубокие страдания, и одновременно ее начала сильно беспокоить дальнейшая судьба двух молодых людей.

Иосиф Аллилуев заявил репортерам 2 мая в интервью, данном в его московской квартире: «Да, я критиковал ее за то, что она уехала из страны. Я сказал ей, что, по-моему, она была не права, решив остаться за границей. Я сказал, что у нее нет причин покидать страну». Не желая подробно останавливаться на содержании письма к матери, Иосиф сообщил, что он написал его в апреле, когда она еще находилась в Швейцарии, до того, как она окончательно решила переехать в США, и что он больше ей не писал.

Впоследствии приводили слова Иосифа, что поступок матери – «глубоко ошибочный». Когда его спросили, помогло ли открытое письмо матери облегчить жизнь двух молодых людей, он ответил: «Вопрос вовсе не в этом. На нас не оказывают никакого давления. К нам относятся без враждебности… В нашей жизни все осталось по-прежнему. Я все еще в университете, Катя ходит в школу. Жизнь продолжается…»

Советская пропаганда не раз заявляла, стараясь дискредитировать Светлану, что она «бросила» своих детей, словно это были какие-то беспомощные младенцы-подкидыши. Еженедельник «Литературная газета» в номере от 7 июня напомнила американцам, как они сокрушались по поводу поступка шведской актрисы Ингрид Бергман, которая, выйдя замуж за итальянского режиссера Роберто Росселлини, оставила своего ребенка в Голливуде. Теперь они «кричат о несчастной Светлане». Клирик Русской православной церкви митрополит Крутицкий и Коломенский Пимен заявил 22 июня иностранному корреспонденту, что госпожа Аллилуева «относится к такому типу женщин», которые легко бросают своих детей, но продолжают «говорить о религии и Боге»; это отражает «моральный облик женщины, которая продала все святое за доллары».

Премьер Косыгин был столь же критичен на прессконференции, состоявшейся 25 июня в Нью-Йорке. Ему задали вопрос, может ли Светлана навестить своих детей в России или же им разрешат приехать к ней. Косыгин ответил, что «такой вопрос не поднимался» и добавил: «Аллилуева морально неуравновешенный и больной человек, и мы можем только сожалеть, что есть люди, которые желают использовать ее в политических целях для дискредитации Советского Союза». Перед пропагандистами было поставлено твердое задание – представить Светлану Аллилуеву как безответственную, непостоянную и распутную женщину.

Глава 10. Между двумя мирами

Из окна комнаты, в которой проживала Светлана во Фрибуре у монахинь Ордена посещения Пресвятой Богородицы, словно была одной из них, она могла любоваться живописным видом ущелья, в котором расположился город. Он весь был пронизан духом Средневековья, и, казалось, его не коснулось время. Она остановилась на одном из привалов на своем тернистом жизненном пути, хотя в месте и чужом, но где к ней проявили сострадание. Проникновенное пение 52 монахинь в орденской часовне дополняли другие чувственные символы всеобщего присутствия Божия: кадильный дым православной церкви в Москве, древние обряды индуизма на обширном индийском субконтиненте. Она была обеспокоена, а иногда и рассержена постоянными преследованиями журналистов, что вынудило ее покинуть Сент-Антуан. Но зато здесь, во Фрибуре, она могла принимать посетителей, жадно читать газеты, прогуливаться по улицам в сопровождении телохранителей, размышлять и молиться, набираться сил и устанавливать отношения со сложным, непривычным и требовательным миром, находившимся за воротами монастыря.

Дважды она посещала мессы с сестрами – 9 и 16 апреля. В иные дни она предпочитала уединение, и ее никто не беспокоил в ее одиночестве. Здесь, по крайней мере, на данный момент никто не мешал ей в ее отчаянных усилиях прийти в согласие с собой и с Богом.

Это был долгий путь, приведший к познанию Бога, открытию для себя красот природы и к пониманию того, что все же есть жизнь, которую можно прожить в счастье, а не в страхе. Ее пронизало чувство озарения и безмятежности, трепет открытия и нового знания. Она обрела уверенность в себе. Когда она произносила фразу «Калаканкар навсегда», имела в виду именно это; наконец-то в этой заброшенной индийской деревне она нашла для себя рай. Но в него вторглись посланцы московской бюрократии из советского посольства в Дели.

Теперь в этот краткий отрезок безмятежного существования Светлане предстояло решить, каковы будут ее следующие шаги, найти тех людей, которые помогут ей обрести ее новое будущее. В близлежащем Матране она встретилась со своей старой подругой Любовью, дочерью Леонида Борисовича Красина, который в прошлом был советским послом в Лондоне и Париже. Любовь была замужем за французским дипломатом Эммануэлем д’Астье де ла Вижери. Д’Астье предупреждал Светлану об опасности оказаться в центре общественного внимания в Соединенных Штатах, стать фигурой, из-за которой ведутся политические дискуссии, и оказаться жертвой международной пропаганды. Он предложил ей обосноваться во Франции. Она ответила: «У четырех правительств возникли из-за меня проблемы; зачем добавлять пятое?» Да, Россия, Индия, США и Швейцария уже были озабочены судьбой дочери Сталина. Франция, с ее бурным галльским темпераментом, будет избавлена от этого испытания.

Светлана решила, что в этом путешествии к самой себе, в предпринимаемых ею попытках определить, кто же она такая на самом деле, ей необходимо пройти свой путь до конца, до этой твердыни так называемого капитализма и империализма. Увидеть страну, о которой она знала из книг Эрнеста Хемингуэя, Джерома Д. Сэлинджера, Джека Лондона и Синклера Льюиса, из рассказов своих друзей, из кинофильмов и радиопередач. И эта страна – Соединенные Штаты Америки. Этот пункт назначения находился всего в нескольких часах полета.

Светлана нуждалась в таком человеке, который помог бы ей освоиться в новом незнакомом мире, поддержал бы ее как писателя. Когда она еще была в Италии, ожидая получения швейцарской визы, посольство США в Риме сообщило в Государственный департамент, что дочь Сталина везла с собой автобиографическую рукопись, которая может иметь большое историческое значение. Она передала ее господину Рэйлу, который сопровождал ее в поездке из Нью-Дели в Рим и далее в Женеву. Теперь рукопись уже в Вашингтоне. Кроме того, высшие чиновники в Вашингтоне, включая госсекретаря, Дина Раска, знали, что она нуждается в руководстве и совете человека, кому могла бы доверять и который разбирался бы в русских делах.

Секретарь Раск решил, что идеально подходил для этой роли Джордж Ф. Кеннан, старейший дипломат, чье имя ассоциировалось с русской проблематикой. Он был первым секретарем посольства США в Москве, когда во время президентства Франклина Д. Рузвельта были установлены дипломатические отношения с Советским Союзом. Он пробыл на этом посту четыре года. После Второй мировой войны, еще до того, как возглавил отдел Государственного департамента США по планированию внешней политики, он стал создателем доктрины «сдерживания» советской экспансии. Кеннан написал по этому вопросу статью «Истоки советского поведения», которая была опубликована после его назначения в Госдеп в ежеквартальном журнале «Форин афферс», издаваемом Советом по международным отношениям. Для того чтобы между его мнением и официальной государственной политикой не поставили знака равенства, он подписал статью именем «мистер Х.». В 1949–1950 годах Кеннан работал советником государственного секретаря; в 1952–1953 годах был послом в Москве, очевидцем событий, связанных со смертью Сталина. Позднее в этом же 1953 году ушел с дипломатической службы и начал сотрудничать с Институтом перспективных исследований в Принстоне, штат Нью-Джерси. Он стал автором многих научных работ, получивших самую высокую оценку, среди которых – «Американская дипломатия, 1900–1950 гг.». Кеннан бегло говорил по-русски, был сведущ в культуре и истории России, это был опытнейший дипломат, и он мог бы стать идеальным «интеллектуальным наставником» Светланы.

Кеннан был на своей ферме в Пенсильвании 10 марта, когда Светлана вылетела из Рима. Как сообщала «Нью-Йорк таймс» (22 апреля 1967 года), Кеннан только что закончил обширный исторический труд и отдыхал, когда ему позвонили из Вашингтона. Не смог бы он просмотреть записи Светланы и в качестве частного лица стать ее консультантом? Кеннан заинтересовался предложением. Он возвратился в Принстон, где читал лекции в Институте перспективных исследований, 12 марта в воскресенье, но два дня спустя заболел гриппом.

К тому времени, когда Светлана оказалась в Сент-Антуане, фотокопию ее рукописи прислали в дом Кеннана в Принстоне. Все еще больной, лежа в постели, он начал читать. Его поразила гуманистическая направленность ее мемуаров, глубокий пытливый ум; и еще он понял, что Светлане во всем необходима поддержка, как в жизни общественной, так и личной, ради того, чтобы у нее было достойное будущее.

Еще не дочитав рукопись, он позвонил в Госдепартамент. Раск был поставлен в известность, что Кеннан сделает все, что в его силах, чтобы помочь Светлане Аллилуевой в ее стремлении начать новую жизнь; при этом она не должна участвовать в пропаганде холодной войны. Кеннан и Раск по-разному оценивали принятые политические и военные решения, касавшиеся войны во Вьетнаме. Годом ранее Кеннан давал показания перед сенатским Комитетом по международным отношениям, настаивая на деэскалации военных действий США во Вьетнаме. Но оба политика согласились, что не следует предпринимать никаких шагов, которые могли бы ухудшить советско-американские отношения, и дело Светланы не должно стать оружием в психологической войне.

Начиная с того первого момента, когда Светлана говорила с послом Боулсом в Нью-Дели, Вашингтон действовал крайне осторожно. Государственный департамент продолжал уверять Москву, что это дело столь же непривычное и сложное для Соединенных Штатов, как и для нее. Так что не стоит поднимать волну, но следует постараться не тревожить воды международной дипломатии, насколько это возможно. Заявление Госдепа было таким: мы и дальше будем информировать вас обо всех предпринимаемых нами действиях, а вы можете поставить нас в известность о своем отношении к ним.

В то время как Раск давал инструкции своим подчиненным, приглашая их к сотрудничеству с Кеннаном, действовавшим как частное лицо, Белый дом обсуждал вопрос с председателями ключевых комитетов конгресса. Их спросили, воздержатся ли они от вызова госпожи Аллилуевой для собеседования, если она приедет в США. Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности палаты представителей конгресса, которая хотела задать Светлане вопросы, касающиеся международного коммунистического движения, напомнили, что она гость Соединенных Штатов и они не вправе этого делать.

Кеннан согласился поехать в Швейцарию и обсудить со Светланой ее планы, высказать свои предложения. Ему в то же время пришло в голову, что ей потребуется официальный литературный редактор. Кто мог бы помочь в этом? Почти сразу же бывший посол в Москве подумал о своем соседе в Принстоне, попечителе Института перспективных исследований и юристе из Нью-Йорка Эдварде С. Гринбауме, сотруднике фирмы «Гринбаум, Вольф и Эрнст». Поскольку Кеннан все еще не вставал с постели, он попросил жену пригласить к нему Гринбаума. Тот только что вернулся с Западного побережья, когда вечером 21 марта Кеннаны позвонили ему.

Придя домой к Кеннану, Гринбаум застал его сидевшим в постели, а вокруг него лежали листы фотокопий рукописи Светланы. Кеннан сообщил Гринбауму, что он намерен поехать в Швейцарию и встретиться со своей «подопечной». Не поможет ли ему Гринбаум? Сможет ли он последовать за Кеннаном в Швейцарию и приехать одним-двумя днями позже и тем самым облегчить переезд Светланы в Соединенные Штаты? Если она согласится, то Кеннан телеграфирует Гринбауму «Договоренность достигнута». Хотя Гринбаум и был заинтересован в сделанном ему предложении, но он не захотел связывать себя обязательствами.

Кеннан нарушил затворничество Светланы, явившись во Фрибур словно вестник из большого внешнего мира. Одинокая женщина была обрадована возможностью поговорить с опытным дипломатом, о котором она услышала еще подростком в Москве в 30-е годы, когда он был секретарем американского посольства. Позднее она призналась, что тогда он «показался ей богом». Кеннан подробно изложил ей свои соображения, и она с энтузиазмом восприняла их: «Какой еще другой выбор есть у меня?» Кеннан послал условленную телеграмму Гринбауму, который вначале был не готов предпринять утомительную поездку. Жена разрешила сомнения 77-летнего юриста, сказав: «Ты еще не умер. Тебе следует поехать». Он решил лететь. Кеннан, проведя два дня во Фрибуре, вернулся в Нью-Йорк и отправил телеграмму Гринбауму. Юрист улетел в Швейцарию 25 марта.

Опытный, практикующий юрист сообщил Светлане «предварительные сведения», описав такие капиталистические институты, как банки, рассказав, что такое банковский счет, контракты, доверенности, и даже о роли юристов в повседневной жизни. Она с энтузиазмом восприняла его наставления, назвав их дружескими советами «участливого человека». Гринбаум быстро уладил все формальности с отъездом Светланы из Швейцарии в США, договорился с ней о публикации ее автобиографии. В соответствии с пожеланиями Кеннана, которые не противоречили в основном требованиям Вашингтона и в меньшей степени Москвы, были предприняты попытки избежать, насколько было возможно, огласки.

Дипломатические телеграммы летели по миру в разных направлениях. Кеннан сообщил Раску о своих частных беседах со Светланой; Госдеп уведомил об этом американского посла в Москве, который, в свою очередь, информировал советское министерство иностранных дел. До сведения советского посла в Соединенных Штатах было доведено, что Светлана приняла решение посетить США и ей было разрешено «оставаться в стране столько времени, сколько ей потребуется». Однако целью ее поездки вовсе не является получение «политического убежища». В любое время она была свободна уехать в Индию или в любую другую страну, включая Советский Союз. Кеннан действовал как частное лицо, занимаясь подготовкой ее поездки. Теперь, планируя свои дальнейшие действия, она могла прибегать к услугам фирмы Гринбаума. Ранее в Швейцарии интересы Светланы представлял юрист доктор У. Штелин из Цюриха.

Господин Кеннан обобщил свою точку зрения в заявлении, в котором он подчеркивал, что не следует забывать о том, что «Светлана не только дочь известного отца, но она еще и просто обыкновенный человек – мужественный, искренний и талантливый. Она никогда прежде не была на Западе, и у нее здесь нет друзей; она оказалась в полном одиночестве и в неопределенном положении».

И Кеннан добавляет: «У себя на родине она так и не смогла сформироваться как личность. Тень ее великого и ужасного отца постоянно ложилась на ее жизненный путь, он вмешивался в ее решения, препятствуя ей обрести себя и жить нормальной жизнью. Она жаловалась на то, что к ней часто относились, как к „государственной собственности“.

В ней совершалась важная внутренняя работа, она пришла в наше посольство и вручила свою судьбу в наши руки. Это был отчаянный поступок, и вместе с тем она проявила трогательное доверие к нам, нашей готовности отнестись к ней должным образом и помочь ей начать новую жизнь и заняться писательским творчеством. И это, как мне представляется, наша ответственность, от которой мы не можем отказаться, помня о наших традициях и идеалах нашего общества».

Господин Кеннан уточнил, что было бы неправильным назвать Светлану эмигрантом-«невозвращенцем»; это понятие укоренилось еще в эпоху холодной войны. Но она не была политическим деятелем, ее интересы лежали в сфере литературы, не более того. Бывший посол США в Москве отметил: «Она любит свою страну и надеется, что ее литературные произведения и деятельность за рубежом принесет только пользу России и не навредит ей. У нее не было ни малейшего намерения заниматься бизнесом или политикой».

Кеннан обратился к американскому обществу с призывом воспринимать Светлану «как простого человека, а не как дочь государственного деятеля, и дать ей справедливый шанс, которым уже воспользовались миллионы людей, вынужденных вследствие различных обстоятельств покинуть свои страны и которых наше общество приняло на ранних этапах нашей истории».

Итак, все было подготовлено для поездки Светланы в США. Она попрощалась с орденскими сестрами во Фрибуре. Не обошлось без слез. Сестра Маргарита Мария благословила ее в путь и помолилась о ее счастливом будущем. Швейцарская полиция доставила ее в аэропорт Цюриха. В 12:10 местного времени Светлана поднялась на борт самолета DC-8 швейцарской авиакомпании и вылетела в Нью-Йорк. Светлана и помощник Гринбаума Алан Шварц путешествовали как «госпожа и господин Штелин», под фамилией, заимствованной у ее швейцарского юриста.

После отлета Светланы Штелин, соблюдая дипломатический этикет, поблагодарил швейцарские власти и всех, кто помогал ей во время пребывания в стране и проявил понимание. В заявлении подчеркивалось, что для Светланы это было «время размышлений и отдыха», что она «была счастлива познакомиться со страной» и «теперь покидала Швейцарию по собственному желанию». Положение Швейцарии, традиционно нейтральной страны, было особенно сложным.

Высказывалась и такая точка зрения. «Возможно, принципом нейтралитета во время пребывания мисс Сталиной несколько злоупотребили. Все это время власти Берна нас уверяли, что Светлана приехала к нам поправить здоровье и отдохнуть, и в этом не было никакой политики. К ней не допускали прессу, ее не должны были беспокоить интервьюеры, задавать вопросы о прошлом и настоящем. В целом мы принимали эту версию и верили ей. Но нас, в какой-то степени, одурачили. Светлана не желала принимать репортеров не только потому, что была сильно утомлена; нет, у нее была на то своя причина. В то время как швейцарские власти изолировали ее от журналистов, в страну приехали Кеннан, Гринбаум и Шварц, которые приняли участие во всех этих «неполитических» переговорах, завершившихся заключением издательских контрактов, и никакие „посторонние“ люди к ним допущены не были.

Я не знаю, была ли возможность поступить иначе, но неприятный осадок остался. Можно говорить о явной договоренности между Вашингтоном и Берном. Когда согласие на публикацию произведений Светланы в США было получено, „период отдыха“ в Швейцарии подошел к концу. Бросая ретроспективный взгляд на прошлые события, весь этот период выглядит, так или иначе, как „политический“, и избитый образ туриста оказался обыкновенным камуфляжем».

Более доброжелательный отзыв появился в ведущей швейцарской газете «Нойе цюрихер цайтунг» (24 апреля). Светлана попыталась «порвать с угнетенным положением, в котором находятся миллионы образованных советских граждан». Газета писала, что «бесчисленное количество мужчин и женщин ее социального уровня мечтают о том дне, когда распахнутся все окна и двери и свежий воздух ворвется в затхлую атмосферу страны». Для того поколения, к какому принадлежала Светлана, Россия была не только «любимым отечеством», но и «серой бюрократической тюрьмой». Ее поездка в США показала, что даже «пятьдесят лет антиамериканской пропаганды не помешали советским людям сохранить глубокую симпатию к американцам».

Полет Светланы продолжался восемь с половиной часов, самолет приземлился в Международном аэропорту Кеннеди в 2:46 по нью-йоркскому времени. Это был обычный полет, во время которого Светлана съела два вегетарианских завтрака, вздремнула и просмотрела несколько журналов. Вместе со всеми она направилась к выходу из самолета; на ней было серо-голубое платье, а через левую руку перекинут черный плащ. Через несколько секунд она ступила на американскую землю.

Глава 11. «Ничего не изменилось…»

«Ничего не изменилось со времен Радищева и декабристов… Как и прежде, когда право первого критика авторского произведения отдавалось жандармам и полиции, так это остается и в наши дни. За тем, правда, исключением, что в царской России ни Гоголь, ни Салтыков-Щедрин не привлекались к суду за свои сатирические фантазии и не наказывались за высмеивание абсурдных явлений российской действительности. Но ныне вас могут осудить за одну метафору, сослать в лагерь просто за фигуру речи!»

Это язвительное обличение регламентации литературного творчества в Советском Союзе прозвучало в первой статье Светланы, опубликованной в США. Этот эмоциональный текст появился под влиянием недавно прочитанного романа «Доктор Живаго» Бориса Пастернака. Несомненно, на всех этапах русской истории репрессии против литераторов были средством сдержать распространение революционных настроений в обществе.

Александр Николаевич Радищев (1749–1802), поэт и философ, выступил против рабства и автократического правления в ряде «писем» воображаемым друзьям. Он собрал их все в одной книге «Путешествие из Петербурга в Москву», вышедшей в свет в 1790 году. Книга была запрещена, а Радищев сослан в Сибирь. И только в 1801 году его помиловал Александр I. Вскоре после этого Радищев, по некоторым сведениям, покончил жизнь самоубийством. Он был предшественником декабристов, которые в 1825 году неудачно попытались совершить переворот. Участники заговора находились под сильным влиянием западноевропейской философии. Их восстание вдохновило русское революционное движение.

Николай Васильевич Гоголь (1809–1852), известный, прежде всего, пьесой «Ревизор» и поэмой «Мертвые души», писал одновременно в остросатирической и идеалистическо-религиозной манере. Он внес большой вклад, как стилист и литературный новатор, в развитие русской литературы.

И третий автор Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826–1889) соединял в своих произведениях юмор, сатиру и социальную критику.

Это были авторы, с которыми Светлана сравнивает новое поколение советских поэтов, романистов и публицистов, стоявших в авангарде борьбы с советской бюрократией. Она проявляла глубокую обеспокоенность судьбой литераторов Андрея Синявского и Юлия Даниэля, которые в феврале 1966 года были приговорены по решению суда, соответственно, к 7 и 5 годам колонии. Их преследование со стороны государства ускорило ее решение покинуть Россию. Как многие из ее московских друзей, писателей, художников и учителей, она надеялась на длительную культурную «оттепель» после смерти своего отца. Однако период свободного самовыражения писателей был коротким, надежды оказались преждевременными.

Светлана потеряла веру в возможность установления либерального строя в стране после того, как начались преследования Синявского и Даниэля. «То, как обращались с этими писателями и какие тюремные сроки они получили, уничтожили во мне всякое доверие к правосудию», – вспоминала Светлана. В 1963 году она тайно переправила свою автобиографическую рукопись за рубеж. Как она написала, «писатель нуждается в свободе, чтобы выразить свои взгляды, и он должен быть уверен, что его книги опубликуют». Кроме личной трагедии, смерти Бриджеша Сингха, Светлану, как автора, мучила невозможность высказаться, и это было наиболее убедительной причиной покинуть Советский Союз. Ее писательский опыт был ярким примером новаторства, характерного для нового поколения советских литераторов. Профессор-русист Ричард Пайпс утверждает, что в России «в литературном сообществе зарождается сильное христианское движение», чьи приверженцы «не желают иметь дела с проблемами внешнего мира, но уходят в мир внутреннего одиночества».

Эти молодые советские писатели выбрали для себя путь, по которому некогда шли Радищев и Гоголь. Они не хотят писать в стиле, навязываемом государством «социалистического реализма». Вместо того, чтобы поставить во главу угла политическую доктрину, как того требуют компартия и официальный Союз советских писателей, эти авторы предметом рассмотрения делают личную жизнь гражданина, причем особое внимание уделяется религиозному содержанию произведения, где сатира и фантазия непременные и даже доминирующие элементы повествования. Синявский и, в меньшей степени, Даниэль настолько далеко продвинулись в этом направлении, что их книги никогда не будут опубликованы, пока в советской литературе господствует современная политическая доктрина. В результате многие их наиболее замечательные произведения были опубликованы за границей под псевдонимами.

В чем же состояло так называемое преступление Синявского и Даниэля? И в какой степени их действия можно рассматривать как борьбу за интеллектуальную свободу в Советском Союзе, в успех которой Светлана не верила?

Синявский был обвинен в публикации нескольких своих работ за рубежом под литературным псевдонимом Абрам Терц. Даниэль взял псевдоним Николай Аржак. Что касается псевдонима Синявского, то он взят из блатной песни о щипаче Абрашке Терце из Одессы, который «рыщет по карманам».

Светлана могла не поддерживать политические взгляды Синявского, но она была на его стороне в вопросе необходимости самовыражения писателя. Действие повести «Суд идет» происходит незадолго до смерти Сталина. Это горькая и острая сатира. Его статья «Что такое социалистический реализм» своего рода теоретическое обоснование этого художественного произведения. Впервые она появилась в парижском ежемесячном журнале «Эспри» в 1959 году. Статью пронизывает едкая ирония, в ней жестко критикуется требование коммунистической бюрократии к художникам и писателям, чтобы те обязательно творили в духе «социалистического реализма», выполняя тем самым заказ государства. Тон Синявского глубоко ироничный: «Современный ум бессилен представить себе что-либо прекраснее и возвышеннее коммунистического идеала. Самое большее, на что он способен, – это прибегнуть к старым идеалам в виде христианской любви и свободы личности. Но выдвинуть какую-либо иную новую цель он не в состоянии».

Синявский, которого можно назвать, по его собственному определению, интеллигентом-скептиком, в состоянии защищать социалистические идеалы так же убедительно, как и критиковать коммунистический гнет:

«Западный либерал-индивидуалист или русский интеллектуал-скептик в отношении социализма находятся примерно в той же позиции, какую занимал римский патриций, умный и культурный, в отношении побеждающего христианства. Он называл новую веру в распятого Бога варварской и наивной, смеялся над сумасшедшими, что поклоняются кресту – этой римской гильотине, и считал бессмыслицей учение о Троице, непорочном зачатии, воскресении и т. п. Но высказать сколько-нибудь серьезные аргументы против идеала Христа как такового было свыше его сил. Правда, он мог еще утверждать, что лучшее в нравственном кодексе христианства заимствовано у Платона (современные христиане тоже иногда говорят, что свою благородную цель коммунисты прочитали в Евангелии). Но разве мог он заявить, что Бог, понятый как Любовь и Добро, – это плохо, низко, безобразно?»

Синявский гневно обрушивается на якобы присущую Иосифу Сталину какую-то божественность. Он замечает, что «Краткий курс истории ВКП(б)» «был настольной книгой каждого советского гражданина, пока был жив его автор», и «все грамотное население было обязано изучать его». Синявский заметил, что советские авторы ради собственной безопасности часто цитировали в своих произведениях Сталина. Он сухо комментирует: «Здесь дело не только в специфическом обороте языка Сталина, которому мог бы позавидовать автор Библии».

Синявский также разбивает идеологические постулаты самого известного надсмотрщика-бюрократа советской культуры Андрея Жданова. Синявский ярко пародирует его: «Вся история мира есть история Меня, а поскольку я утвердился в борьбе с Сатаною, история мира есть также история моей борьбы с Сатаною».

Разочарованный писатель восклицает: «Да мы живем при коммунизме. Он так же похож на то, к чему мы стремились, как Средневековье на Христа, современный западный человек – на свободного сверхчеловека, а человек – на Бога».

Писатель, вынужденный вести двойную жизнь в литературе, бросил открытый вызов кремлевской бюрократии. Исповедуя крамольные мысли и создавая сатирические произведения, он продолжал участвовать в жизни московского литературного сообщества.

Еще один ранее не известный ей автор привлек к себе внимание Светланы. Она впервые взяла в руки роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» в Риме. Хотя она уже слышала о нем задолго до того, но так и не смогла найти возможность прочитать. В посольстве США в Риме ей выдали роман, опубликованный в 1957 году миланским книгоиздателем Джанджакомо Фельтринелли. Русское издание романа выпустило в свет в США издательство Мичиганского университета. Роман был переведен на арабский, датский, финский, французский, немецкий, идиш, итальянский, норвежский, португальский, испанский и шведский языки.

Светлана начала читать роман, находясь далеко от дома, в Швейцарии. «Эта неожиданная встреча с русским языком произвела на меня сильнейшее впечатление, это был шок, подобный мощному электрическому разряду». Так она писала в своем эссе, опубликованном в респектабельном литературном журнале «Атлантик». Это объяснялось тем, что в этот момент своей жизни она была особенно восприимчива к силе пастернаковской прозы. Находясь в состоянии трагической раздвоенности, она обнаружила много общего между событиями и персонажами романа и событиями ее собственной жизни. В романе описывается судьба врача и поэта Юрия Живаго в годы большевистской революции, с ее военными мятежами, бессудными казнями, голодом, эпидемиями и партийными чистками. На фоне этого хаоса Пастернак создает образ главного героя убедительной силы, в центре повествования проникновенная и трогательная история взаимоотношений Живаго и прекрасной нежной Лары.

Многое в романе напоминало Светлане о ее судьбе и всех тех людях, что повстречались ей в жизни. Она вспоминает: «Все смешалось – моя собственная жизнь и жизнь других людей, лица моих любимых и лица главных героев романа, их слова и мои чувства, слезы и боль всех нас, все это слилось в одно в моей душе и переполняло ее с неистовой силой». Читая Пастернака, Светлана ощущала невыносимую скорбь по своей родной земле. Она считала роман настоящим открытием; он был отражением не только ее личной жизни, но и жизни всей страны. Пастернак настолько глубоко поразил ее, что она почувствовала, что персонажи романа – это ее знакомые, что, казалось, она сама пережила часть событий романа и видела те самые комнаты, где проходило его действие.

Дань, которую Светлана отдала Пастернаку, факт, конечно, знаменательный. Пастернак подвергся всеобщему осуждению после публикации романа «Доктор Живаго», хотя он и получил за него в 1958 году Нобелевскую премию по литературе. Он был даже исключен из Союза советских писателей и умер в полном одиночестве в своем доме в дачном поселке Переделкино, расположенном недалеко от Москвы, 30 мая 1960 года. Во время своей пресс-конференции в Нью-Йорке Светлана выразила сожаление, что этот известный роман так и не был опубликован в Советском Союзе.

Ведущим российским критиком Пастернака был Синявский. Как и Юлий Даниэль он также сотрудничал с Институтом мировой литературы имени Горького. Горьковский институт и Государственное издательство иностранной литературы, чьи сотрудники поддерживали связи с писателями по всему миру, были окнами, открытыми в мир иностранной литературы. Светлана упоминает своих «дорогих друзей из несчастного института».

Одно из наиболее известных произведений Даниэля «Говорит Москва» было опубликовано в сокращенном варианте в журнале «Репортер» (16 августа 1962 года). В этой повести-антиутопии рассказывается, как в Советском Союзе указом Верховного Совета воскресенье, 10 августа, было объявлено «Днем открытых убийств». В этот день всем советским гражданам, достигшим 16-летнего возраста, предоставлялось право свободно убить любого гражданина. Запрещалось лишь убийство «детей до 16 лет, одетых в форму военнослужащих и работников милиции, рабочих транспорта при исполнении служебных обязанностей». Главное действующее лицо повести Анатолий Карцев отказывает своей любовнице в просьбе убить ее мужа, потому что, как он заявляет: «Я больше не хочу никого убивать». В результате он выходит на улицу и громко призывает людей не убивать друг друга, но любить своего ближнего. В своем видении он представляет себя славянским Дон Кихотом, и «он проехал бы по Красной площади, готовый переломить копье во имя Прекрасной Дамы, во имя России».

Тема открытого отрицания насилия и террора, унаследованного от Сталинской эры, проходит через всю повесть Даниэля, равно как и через творчество Синявского. В другом произведении Даниэля «Руки» рассказывается об официальном оправдании убийства и реакции на него обычного человека. Рядовой коммунист Малинин призван на службу в тайную службу безопасности, где он приводит в исполнение смертные приговоры и казнит «врагов народа». Однажды ему приказывают убить «контрреволюционных попов». Хотя он не верит ни в каких «богов, ангелов и архангелов», но вначале его удерживают от выполнения приказа детские воспоминания о церкви. Все же он убивает двух священников, но после каждого расстрела внезапно заболевает. Его третья жертва, несмотря на то что Малинин продолжает стрелять, медленно приближается к своему палачу, прославляя Бога. Все дело в том, что товарищи подложили ему холостые патроны. У него происходит нервный срыв, его руки начинают судорожно дрожать, и его увольняют. Даниэля волнует проблема тоталитаризма, так же, как и Синявский, он ставит вопрос о личной ответственности.

Нетрудно вообразить те гневные протестные заявления, которые были сделаны представителями верхушки компартии Советского Союза, когда решалась судьба Синявского и Даниэля. На XXIII съезде КПСС в марте 1966 года М. Шолохов, автор «Тихого Дона», выступил против тех, кто симпатизировал Синявскому и Даниэлю; он заявил, что «нет ничего более отвратительного, чем клеветать на Россию, поднять руку на нее».

И продолжил: «Я стыжусь не тех, которые клеветали на отечество и забрасывали грязью все, что ценно для нас. Они аморальные люди. Я стыжусь тех, которые старались защитить их, не важно, чем они это мотивировали».

Светлана вполне могла считать, что эти обвинения направлены непосредственно в ее адрес и ее друзей, включая ее мужа, который был тогда еще жив, но уже тяжело болен.

Шолохов продолжал обличать русскую интеллигенцию: «Вдвойне должно быть стыдно тем, кто пытается заступиться за осужденных ренегатов. Слишком дорого пришлось нам заплатить за наши завоевания, слишком дорога нам советская власть, чтобы позволить клеветникам и очернителям уйти от наказания». Он напомнил аудитории о быстром сталинском правосудии, что означало бы вынесение смертного приговора Синявскому и Даниэлю только за инакомыслие, даже не говоря о том, что уже ими было написано.

Вряд ли Светлана Аллилуева имела возможность, когда она приняла решение покинуть Советский Союз, изучить реакцию иностранцев на приговор Синявскому и Даниэлю, в частности, международного коммунистического движения. Компартии Западной Европы говорили о настоящем потрясении, которое испытали литературные сообщества в их странах. Аугусто Панкальди, московский корреспондент центрального органа итальянской компартии газеты «Унита», признал, что суд и приговор отразили «глубокие проблемы взаимоотношений советского общества и его интеллектуалов». Французский коммунист поэт Луи Арагон писал в газете «Юманите», что лишить двух писателей свободы из-за содержания их романов или рассказов означает, что «проступок» иметь свое мнение перерастает теперь уже в «преступление». Арагон заявил, что Московский суд создал прецедент «более опасный для дела социализма, чем сами произведения Синявского и Даниэля». Председатель шведской компартии Карл-Хенрик Херманссон утверждал, что «полностью противоречит концепции демократии такое положение, когда различные органы государства или политическая партия решают, какие взгляды гражданам дозволяется иметь, а какие – нет». В бельгийской коммунистической газете «Драпо руж» состоявшийся процесс был назван трагической ошибкой.

Эти литературные диссиденты в коммунистическом движении не повлияли на официальную позицию Москвы. На Четвертом съезде писателей СССР, открывшемся 22 мая 1967 года и на который прибыли 500 делегатов, было заявлено, что главная цель советской литературы – воспевать строительство коммунизма и «у нас нет и не может быть других интересов, кроме интересов народа, выразителем которых является наша партия». Говоря от имени шести с половиной тысяч членов писательской организации, съезд подвел итог своей работы. Было еще раз сказано: «Настоящая литература призвана удовлетворять потребности общества. Она не должна заниматься бессмысленными экспериментами в области формы».

Съезд собрался на год позже из-за процесса Синявского – Даниэля. Одиннадцатью годами ранее на Втором съезде писателей в 1955 году конфликт между бюрократическим руководством союза и литераторами впервые получил общественную огласку. В 1958 году на Третьем съезде Борис Пастернак был исключен из Союза писателей после того, как его роман «Доктор Живаго» получил Нобелевскую премию по литературе.

Что можно сказать о «перебежчице Аллилуевой», как об авторе? Приведем мнение одного специалиста, – не будем называть его фамилию, – преподавателя американского университета, который не раз бывал в России.

«Делаются заявления, что она, прежде всего, писатель, который ищет самовыражения. Ее называют писателем с „большой буквы“. А кто говорит об этом? Кеннан объясняет: „Настоящим я удостоверяю тех, кого это заинтересует, что Светлана Аллилуева истинный интеллектуал и литератор“. На основании чего он делает такие заявления? Это, прежде всего, эмоциональное эссе в издании „Атлантик“ и автобиографическая рукопись. Каждый начинает с автобиографии, но если это „Жизнь с отцом в Кремле“, то в произведение уже встроен механизм успеха. Разве вы ожидали от Кеннана звонка в Вашингтон и его обращения к вам: „Извините, ребята, эта женщина не умеет писать, не заморачивайтесь ей“.

Есть только один надежный путь, на котором Светлана может избавиться от ярлыка отцовой дочки и утвердиться как настоящий писатель. Дайте ей возможность писать под псевдонимом, и только после этого можно будет дать слово литературным критикам. Ведь это именно то, на что решились Даниэль и Синявский, и они имели успех. В их поддержку выступила Светлана, и их процесс стал основной причиной ее решения эмигрировать из России. Необходимо сказать еще вот о чем. Это были два крепких орешка. Они писали о таких вещах, с чем не могли смириться партийные деятели в Кремле, тем более когда произведения этих авторов были тайно переправлены на Запад. Синявский и Даниэль играли, можно сказать, с динамитом, и он взорвался в их руках».

Если попытаться дать всему этому какое-то определение, то мы скажем так: «Дочь Сталина можно назвать самым выдающимся представителем в мире литературы антисталинизма».

Глава 12. Москва – Вашингтон: политическая дилемма

С того самого момента, как Светлана вошла в здание американского посольства в Нью-Дели, ее дело стало частью международной дипломатии. В течение некоторого времени сохранялась надежда, что ее побег в мир свободы останется, как надеялись Москва и Вашингтон, исключительно событием «не политическим». Выбор Джона Кеннана в качестве наставника Светланы подчеркивало желание Госдепа избежать обострения отношений с советским руководством.

Мнение администрации нашло отражение в редакционной статье в «Вашингтон пост» (12 марта), которая появилась вскоре после того, как Светлана приехала в Швейцарию. В статье, озаглавленной «Как-нибудь в другой раз, Светлана», выражалось удовлетворение, что дочь Сталина находится в нейтральной стране и, таким образом, пока проблем с ее обустройством на новом месте не возникло. В газете особо подчеркивалось, «что такой известный перебежчик из Советского Союза непременно окажется в центре внимания общества». Было неизвестно, как скажется ее пребывание на отношениях США с Советским Союзом. Разочаровалась ли Светлана в наследниках отца? Или она недовольна общественной системой своей страны? Или русские могут поду-мать, не без причины, что ее побегом воспользуется американская пропаганда для дискредитации советского правительства. Рискуя оказаться негостеприимным, правительство США имело все права отказать ей в политическом убежище.

На другом фланге Вашингтонского политического бомонда господствовали другие настроения. Конгрессмен Пол Финдли (республиканец от штата Иллинойс) 21 марта внес в палату представителей конгресса билль «о предоставлении политического убежища Светлане Сталиной».

Согласно биллю, Светлана Сталина могла после обращения в любое консульство США получить визу; ей будет дано разрешение оставаться в США какое-то время со статусом не иммигранта или же предоставлено право на постоянное жительство.

Инициативу Финдли поддержал конгрессмен Эдвард Дж. Дервински (республиканец от штата Иллинойс), который обратился с просьбой к председателю Комитета по иностранным делам конгресса Томасу Моргану (демократ от штата Пенсильвания) отправить двух членов комитета, демократа и республиканца, в Швейцарию для личной встречи с Аллилуевой. Конгрессмен Луис С. Уайман (республиканец от штата Нью-Гемпшир) обратился в Госдеп с просьбой прояснить ее статус. Еще целый ряд общественных деятелей направили прямые запросы в Госдеп, и они были переданы американскому послу в Берне Джону С. Хейесу, который передал их швейцарским властям, действуя как «почтовый ящик» Светланы. Запрос конгрессмена Уаймана был принят помощником госсекретаря, который писал: «Вскоре после отъезда из Индии госпожа Аллилуева заявила, что ее нежелание возвращаться в Советский Союз может быть неверно истолковано, если она направится прямо в США. Поэтому она выразила свою заинтересованность во временной остановке в Швейцарии, где могла бы обдумать будущие планы в спокойной обстановке, без внешнего давления. Мы передали ее просьбу властям Швейцарии, которые любезно согласились разрешить ей пробыть какое-то время в стране. Если со временем она решит остаться в США, то просьба о предоставлении ей убежища будет непременно рассмотрена».

Москва играла свою партию. ТАСС 12 марта передало заявление: «В иностранной прессе появились сообщения, что Светлана Аллилуева, дочь И.В. Сталина, находится в настоящее время за рубежом. Располагая результатами журналистского расследования, ТАСС может подтвердить, что дочь Сталина Светлана Аллилуева действительно находится в настоящее время за границей.

В конце 1966 года ей была выдана виза для посещения Индии, куда она прибыла из Советского Союза для участия в погребении своего мужа, индийского гражданина, который умер в СССР. Как долго Аллилуева будет оставаться за рубежом, исключительно ее личное дело».

Корреспондент «Нью-Йорк таймс» сообщал из Москвы, что появление Светланы в американском посольстве в Нью-Дели «вызвало глубокую обеспокоенность в Вашингтоне» из-за возможного осложнения в советско-американских отношениях в критический момент обострения международной обстановки. Светлане, во время ее пребывания в Риме, индийское правительство предоставило возможность вернуться в Дели, но она посчитала это очередной уловкой Москвы. Она не верила способности индийской стороны противостоять требованиям советских дипломатов. Правительство США предоставило Светлане достаточно времени для принятия решения, пока она находилась в швейцарском Фрибуре.

Проживая во Фрибуре, Светлана большую часть времени проводила в Матране, в доме жены промышленника Клода Бланпена и племянницы ее старого друга Эммануэля д’Астье де Вижери. Она долго и часто беседовала с Вижери, который уговаривал Светлану не уезжать в США. Он пытался объяснить ей, что для нее нет подобающего места «ни в Советском Союзе, ни в США». Она нисколько не походила на таких невозвращенцев, как Виктор Андреевич Кравченко, офицер Красной армии, который бежал на Запад в 1944 году и написал книгу «Я выбрал свободу». Вижери предупреждал Светлану, что, переехав в США, она просто «сменит одну несвободу на другую».

Господин д’Астье советовал Светлане не забывать о том, что у нее есть выбор отправиться в любую страну, а не только в США. И еще он сказал ей, что «имя Сталин с трудом переносят в Нью-Йорке, так же как и в Москве». И что предоставление ей убежища «не поможет Америке оправдаться ни во вьетнамской войне, ни в проведении политики расовой сегрегации, ни в стремлении к мировому господству».

У Светланы было такое чувство, будто ее захлестывают волны стремительно накатывавшихся событий. В своих беседах она совсем не упоминала о судьбе Сталина. Когда заходил разговор о пятидесяти годах советской власти, Светлана выражала сомнение, а стоили все эти «ее свершения» той цены, которая была за них заплачена. Но Вижери, возвращаясь к теме большевистской революции, задавал вопрос: «Разве нельзя не признать, что все-таки что-то стронулось?» Светлана улыбалась в ответ: «Да, что-то поменялось».

Советские вожди не могли понять ее чувства к Бриджешу Сингху. Микоян напомнил Светлане, что он прожил со своей женой без официальной регистрации брака более 40 лет. Он неофициально «женился» на любви своего детства Ашхен Лазаревне Туманян в 1920 году, а умерла она в 1962 году. Разве Светлана не могла, спросил он ее, поступить так же, как он?

Индия опасалась предоставить Светлане убежище. Швейцария выдала ей гостевую визу, которая была действительна в течение всего лишь нескольких месяцев. Ни Британия, ни Франция, казалось, не были готовы выдержать политическое давление Советского Союза.

После прилета в Нью-Йорк из ее заявления, сделанного в аэропорту, и ответов на последовавшей затем пресс-конференции всем стало понятно, что обеспокоенность Светланы вопросами личной и творческой свободы каждого человека не позволят ей избрать путь компромисса в политике. Со времени ее появления в Риме представители компартии туманно намекали на возможность существования заговора ЦРУ. Британский журналист Александр Верт, который много писал о советских делах, заявил в статье в «Нэйшн» (Нью-Йорк, 5 июня), что поездка Светланы в США была «организована ЦРУ». Левый голлистский деятель Эммануэль де Вижери обратился с призывом к Светлане остаться во Франции или Швейцарии и «не продаваться американцам», тем более теперь, когда идет война во Вьетнаме. Но нет. ЦРУ сопроводило Светлану сначала в Италию, затем в Швейцарию, ее уговорили пойти по стопам Кравченко в США – организация пресс-конференций, большие тиражи книги, миллионные прибыли.

Несчастное ЦРУ! Какова была в действительности роль этой организации в деле Светланы? Оно не знало, что она находилась в Индии. Но когда она появилась в американском посольстве в Нью-Дели, перед мистером Рэйлом, говорившим на русском языке, была поставлена сложная задача – доставить ценный человеческий груз из Индии в Рим, а затем в Швейцарию. ЦРУ предоставило в американское посольство в Нью-Дели необходимую информацию, касавшуюся персональных и биографических данных Светланы, чтобы можно было удостовериться, что это на самом деле дочь Сталина, а не самозванка или агент-провокатор. В посольство были переданы такие данные, как цвет волос и глаз, рост, вес, особые приметы, описание характерных привычек поведения.

Усилия Вашингтона минимизировать эффект от приезда Светланы закончились практически ничем. В то время как Москва хранила молчание о ее прилете в Нью-Йорк, – ТАСС даже не послало корреспондентов на ее пресс-конференцию, – ответный удар был нанесен 27 мая. Рупор пропаганды «Правда» сообщила, что советскую гражданку Светлану Аллилуеву «агенты ЦРУ вначале перевезли из Индии в Швейцарию». Москва выразила недовольство, что приезд Светланы пришелся на 50-летие празднования Октябрьской революции. «Правда» заявила, что история с бегством дочери Сталина использовалась для «недостойной цели» – дискредитации Советского Союза. Официальный орган компартии отверг все попытки Госдепа смягчить последствия бегства Светланы.

«Правда» писала: «Все попытки официального Вашингтона отмежеваться от проводившейся антисоветской кампании были рассчитаны на наивных людей. Механизм закулисного управления этой кампанией „на высшем уровне“ давно перестал быть секретом. Роль высокопоставленных организаторов антисоветских спектаклей, которые надеются сохранить свою анонимность, также всем ясна».

В газете утверждалось, что в Вашингтоне существует «объединенный координационный комитет», цель которого – ведение антисоветской пропаганды. В комитет входят члены администрации Белого дома, работники Государственного департамента и ЦРУ. Членами его являются также Кеннан и бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Нэйтан Твиннинг. «Правда» заявляла: «Эта кампания организована и проводится одновременно с публикацией заявлений, что якобы правящие круги США стремятся к нормализации отношений между нашими странами». Подчеркивалось, «что политическая беспринципность антисоветских пропагандистов не имеет границ». В качестве примера цитировались речи главы давно ушедшего в историю Временного правительства России Александра Керенского и высказывания советского писателя и диссидента Валерия Тарсиса.

Что касается Светланы Аллилуевой, то «Правда» заявляла, что «люди в Вашингтоне не слишком задумываются о том, кого они используют в своих целях». Реакция советской пропаганды имела все отличительные признаки заранее подготовленного ответа. Свой вклад в это дело внес член Политбюро Михаил Суслов; по мнению Светланы, он относился к той группе пропагандистов, которая работала еще при ее отце и совершила все подвергшиеся позднее осуждению противоправные действия. Вполне возможно, что Суслов, бывший главный редактор «Правды», специалист по агитации и пропаганде, и был автором той разгромной передовицы в «Правде».

Высокопоставленный работник администрации в Вашингтоне так прокомментировал версию «Правды»: «Обратите внимание, ни один американский чиновник не видел Светланы с ее приезда в Швейцарию. Она является обладателем полноценного советского паспорта и может отправиться в любую страну, в какую только захочет, – и в том числе в Советский Союз. Она может остаться здесь, если того пожелает, или же может по своему желанию сменить местожительство. Если она решится просить о постоянном виде на жительство в США, ее просьбу обязательно рассмотрят. Но пока она не находится в нашей юрисдикции. Мы не оказываем никакого влияния на нее. Она полностью свободна в принятии решения. Она сама выбирает, где ей жить, с кем общаться, и может говорить и писать все, что пожелает».

Это заявление, не важно, официально оно или нет, отражает мнение Вашингтона. Каждый, кто ознакомился с эмоциональным эссе Светланы в издании «Атлантик», поймет, что если бы Вашингтон имел на нее влияние, то ее статья могла бы быть более сдержанной. Либо вовсе не была бы опубликована.

Суслов не только проявил неуважение к официальному Вашингтону, который пытался на некоторое время изолировать Светлану от общественности; он также не понял действий Кеннана, который старался вывести Светлану из-под огня критики адептов холодной войны с обеих сторон. В начале июня Кеннан пригласил ее оставить на время дом в Лонг-Айленде и переехать в его уединенное поместье в Пенсильвании. В то время как он отправится в поездку для чтения лекций в Африку. Вскоре Светлана уже была в «Ист-Берлине, штат Пенсильвания».

Готовясь к празднованию 50-летия Октябрьской революции, Москва вновь усилила свои нападки на Светлану. «Комсомольская правда» перепечатала статью из французской коммунистической воскресной газеты «Юманите Диманш», в которой утверждалось, что якобы ее мемуары были сфабрикованы «где-то в США»; для этой цели были привлечены «наемные писаки», которые были «агентами спецслужб США». В статье прямо утверждалось, что Светлана «находилась в окружении далеко не умных агентов» и чувствовала она себя «словно в тюрьме».

Вслед за этой лживой публикацией появилась статья в «Красной звезде», советской армейской газете, в которой признавалась роль Сталина и Государственного Комитета Обороны в победе во Второй мировой войне. Основные положения статьи явно противоречили прежним заявлениям Хрущева, в которых сурово критиковались действия Сталина. Если Хрущев действительно замышлял начать политику «ресталинизации», то, можно сказать, бегство Светланы произошло в совсем неподходящее время. Хотя кампания против Светланы и продолжалась, но теперь она велась в сдержанных тонах.

Когда два русских писателя совершали турне по Америке, – это были ленинградский романист Даниил Гранин и драматург Виктор Розов, – к ним часто обращались с вопросом, как они относятся к поступку Светланы. 11 мая в Детройте Розов прямо сказал, что в том, что она сделала, «содержится некий элемент предательства». Он заявил: «Она несчастная женщина, и мне жаль ее. Со временем у нее все сильнее будет проявляться духовный кризис. Пресса подняла вокруг нее большую шумиху. Но она ничего не сможет изменить в этом мире».

В Москве на Четвертом съезде Союза советских писателей, который завершился 27 мая, выступил Михаил Шолохов, ветеран советской литературы, коммунист, почти дословно повторив передовицу Суслова в «Правде». Он осудил «те голоса на Западе, которые требуют «свободы творчества для нас, советских литераторов». Обличил всех, как он их назвал, «непрошеных доброжелателей», «отдельных сенаторов, представителей старой белой эмиграции, диссидента Аллилуеву и недоброй памяти Керенского, уже давно ставшего политическим трупом». В заключение Шолохов подытожил: «В какой странной компании оказались адвокаты нашей „свободы прессы!“».

В среде русской эмиграции отношение к бегству Светланы было различным. Эмиграция из России началась еще до большевистской революции, всего насчитывалось несколько ее волн. Один такой эмигрант, в прошлом высший партийный функционер, теперь преподаватель русского языка в американском университете, так представлял себе все произошедшее со Светланой:

«Вы понимаете, конечно, что ее решение, скажем так, было глубоко личным. Она говорит, что, когда ее муж умер, она перестала терпимо относиться к тем вещам, которые хоть как-то могла переносить раньше. Другими словами, невероятную тиранию Сталина и его наследников она терпела до того момента, когда с ней случилось то, что может случиться с каждым. Внезапно небеса рухнули на землю.

Эти бандиты в Москве отказывались относиться к ней, как к знатной особе. В Индии она видела дочь Неру во главе государства, в то время как она была вынуждена выполнять приказы таких людей, как Косыгин и Бенедиктов, которые лизали сапоги ее отцу в прежние дни. Они указывали ей, как следовало поступать. „Нет, ты не можешь поехать в Индию!“, „Да, ты можешь поехать, но мы поручим кому-нибудь наблюдать за тобой и требуем, чтобы ты вернулась к 1 марта“. И все в таком же духе. И кому это говорили? Настоящей „дочери шах-ин-шаха, царя царей“. Была Индира Ганди и партия Индийский Национальный конгресс; и будущая владычица должна была обращаться к ней как просительница: разрешат ли ей остаться в свободолюбивой Индии? Как поступила госпожа Ганди? Она отказала просительнице.

И она может быть уверена в том, что в США, где сентиментальные республиканские сердца горячо почитают королевское достоинство, для нее устроят парад на Уолл-стрит. Или организуют нечто подобное. Например, пресс-конференцию в „Плазе“. Телевизионную передачу на всю страну через спутник Телстар. Это лучше, чем возвращаться в небольшую квартиру в Москве или заниматься переводами. Но она уже почувствовала если не власть, то вкус власти. Она не могла больше оставаться в изоляции в Москве, но постаралась как-то изменить это…

Она показала себя смелой и энергичной женщиной. Надеюсь, это не звучит глупо, но я бы сказал – эта женщина далеко пойдет».

Дальнейшее пребывание Светланы в Индии раздражало правительство в Дели. Индия находилась в тяжелом положении. С одной стороны ей противостоял коммунистический Китай, с другой – открытый ее противник Пакистан. Страна пыталась уравновесить свою экономическую и военную зависимость от США за счет сотрудничества с Советским Союзом. Индия приобрела 60 советских истребителей Миг-21, и ей были поставлены 500 танков из Советского Союза и Чехословакии. Во время пребывания Светланы в Дели Индия вела переговоры о приобретении 200 реактивных истребителей Су-7. Индия не хотела рисковать тесными отношениями с Москвой и рассматривать вопрос о предоставлении убежища дочери Сталина.

Светлана продолжала оставаться самой собой, и потому ее бегство не могло не наделать шума. Ни Вашингтон, ни Москва не могли заставить ее вести себя более сдержанно. Вижери был в свое время не прав, сказав, что она «променяла одну клетку на другую». Почувствовав дыхание свободы, Светлана Аллилуева не собиралась снова оказаться в условиях несвободы.

Бегство Светланы привело к переменам в советском правящем аппарате. Непосредственным козлом отпущения был сделан советский посол в Индии Бенедиктов. Три недели спустя после прибытия Светланы в Нью-Йорк был уволен в «почетную отставку» генерал-полковник председатель Комитета государственной безопасности Владимир Ефимович Семичастный.

Вместо него был поставлен более опытный и образованный Юрий Владимирович Андропов. Он был советским послом в Венгрии во время кровавого мятежа в 1956 году. После этого был назначен заведующим отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. Новый шеф КГБ говорил по-английски, побывал во многих восточноевропейских странах и в Северном Вьетнаме в 1962–1963 годах. 21 июня 1967 года он был избран кандидатом в члены Политбюро, а шесть лет спустя стал членом Политбюро. Андропов был тесно связан с Сусловым и Брежневым и осуществлял жесткий партийный контроль над КГБ. Он обладал, несомненно, большим опытом в международных отношениях, чем его предшественник.

После увольнения Семичастного необходимо было решить оперативные проблемы разведывательной деятельности; работа требовала организации разного рода экспертиз – лингвистической, культурологической, технической. Наиболее ответственной задачей было набрать новые кадры, и при этом избежать проникновения в их ряды «космополитов», которых больше всего опасалась партийная бюрократия с провинциальным мышлением. Семичастный был исполнительным, но второразрядным функционером, и под его руководством в работе КГБ произошел ряд крупных провалов, среди которых бегство Светланы было наиболее драматичным.

Весной 1967 года была разоблачена советская шпионская сеть, и девять советских агентов экстрадированы из Италии, Нидерландов, Бельгии, Греции и Кипра. В то же самое время ФБР открыто заявило о том, что были выявлены два ведущих агента КГБ, которые проникли в страну по поддельным паспортам, однако их сразу не задержали, а позволили под наблюдением продолжать выполнять свое задание. Один из них был Василий Можеков (Mozhehkov), имевший псевдоним «Кузнецов», второй работал под собственной фамилией. Подобные мало на что способные агенты действовали и в разведке в Индии. Госпожа Аллилуева, которая своим поведением доказала, что ее нелегко запугать, была искренней со своими друзьями и случайными знакомыми, особенно во время посещения Аллахабада. Только к местным коммунистам она относилась с презрением, встречаясь с ними на официальных приемах.

Светлана не пыталась скрыть свои чувства в отношении советского правительства и коммунистической бюрократии. Она была готова прибегнуть к помощи любого сколько-нибудь влиятельного политика, который помог бы ей остаться в Индии. Чем же, мог задать себе вопрос любой сторонний наблюдатель, занимались советские секретные службы, когда происходили все эти события? Разве в ее окружение не были внедрены информаторы? Или же советский посол Бенедиктов в Нью-Дели игнорировал все донесения из Аллахабада, Калаканкара, Варанаси и других мест, где госпожа Аллилуева высказывалась всегда предельно открыто?

Ошибки КГБ и советского Министерства иностранных дел сделали возможным побег Светланы. Бенедиктов совершил ошибку, вернув ей паспорт за два дня до ее запланированного на 8 марта возвращения в Москву. К тому же посол устроил столь многочисленный прием для советской военной делегации, что охрана оказалась не в состоянии проследить за Светланой и позволила ей покинуть территорию посольства.

Нерасторопность в действиях КГБ за рубежом была продемонстрирована снова 20 апреля 1967 года. Это случилось за день до прилета Светланы в Нью-Йорк. Сотрудник госбезопасности Василий Санько прибыл в США как шофер советской делегации в ООН. В 1954 году он принимал участие в попытке похищения некоей госпожи Евдокии Петровой в Австралии. Ее намеревались вывезти в Москву в качестве заложницы. Муж Петровой, сотрудник госбезопасности, передал австралийским властям сведения об агентурной советской сети в стране. Поскольку сохранилась старая фотография Санько, его легко могли опознать по прибытии в США. Хотя не было доказано прямой связи между прилетом Светланы и приездом агента КГБ, это показало, что сотрудники госбезопасности не могли решить простейшую задачу: развести во времени эти два события.

«Перебежчица Аллилуева» в 1967 году создала проблемы четырем правительствам. В действиях Светланы сквозило явное презрение ко всем бюрократическим проволочкам. Она вызвала дипломатический скандал в Индии, не обратила внимания на проклятия Москвы и поставила в неловкое положение Вашингтон. Все это свидетельствовало о том, что она ставила себя выше всех условностей; такое поведение присуще особам, которые считают себя великими и могущественными. Дитя Кремля по-прежнему ощущала себя дочерью вождя.

Глава 13. Во что она верит?

Светлана, вступая во вторую половину своей жизни и оглядываясь на четыре «потерянные» десятилетия, прожитые в Советском Союзе, не раз имела возможность поговорить о своих воззрениях с друзьями, с которыми познакомилась в Индии, Швейцарии и США. Официально она высказалась об этом в сделанных ею после приезда в Нью-Йорк двух заявлениях.

Она покинула Россию по личным и иным причинам. В основном она объясняла свой отъезд отсутствием свободы самовыражения в условиях господства коммунистической идеологии и потребностью в религиозной и творческой свободе. Смерть мужа Бриджеша Сингха, как пишет Светлана, «пробудила во мне дремавшие прежде мысли о жизни», и она «почувствовала, что не может больше терпеть и молчать». По мере того как копились события, ее чувство обиды к советскому режиму только крепло с годами, и особенно болезненным стал отказ властей разрешить ее выйти замуж за Бриджеша Сингха и уехать с ним в Индию. После его кончины советское правительство разрешило отвезти его прах на родину. Но, как сказала Светлана: «Для меня это было слишком поздно».

В сильных выражениях она высказала свое глубокое возмущение отношением «правительства и партии к нашему браку». Она была удивлена, что «в стране, где брак с иностранцем разрешен законом», ей было в этом отказано. Она добавила: «Я думаю, что это совсем не дело государства, и вся эта история окончилась трагически, потому что мой муж умер в Москве, и его смерть… сделала меня совершенно нетерпимой к вещам, к которым я относилась терпимо прежде».

Аллилуева вспоминала: «Когда я уезжала из Москвы в декабре 1966 года с прахом моего мужа Бриджеша Сингха к нему на родину в Индию, у меня было твердое намерение вернуться в Россию через месяц. Однако во время моего пребывания в Индии я решила, что не могу вернуться в Москву. Это было мое собственное решение, основанное на личных чувствах и переживаниях; я не следовала ничьим советам и рекомендациям.

Сильнейшая борьба происходила в моей душе все это время, потому что я должна была надолго оставить своих детей. Я делала все, чтобы заставить себя вернуться домой. Но все было напрасно…»

Госпожа Аллилуева затем задала себе этот вопрос: «Почему я уехала из России и приехала сюда просить вас о гостеприимстве?» На то было много причин.

«С самого детства меня учили, что такое коммунизм, и я верила в него, как и все мы, мое поколение. Но постепенно, с годами и обретаемым опытом, я начала думать по-другому. В последние годы мы в России начали думать, обсуждать, спорить, и мы уже больше не преданы слепо той идее, в которой были воспитаны. Вера также изменила многое во мне. Я воспитывалась в семье, где совсем не разговаривали о Боге. Но когда я повзрослела, я поняла, что невозможно жить без Бога в сердце. Я сама пришла к этому заключению без чьей-либо помощи или проповеди. Но это все изменило для меня, поскольку с того момента основные догматы коммунизма потеряли для меня значение».

Светлана обрела для себя «обобщенную веру в Бога». Она так объясняла это свое определение: «Я верю, что все религии верны, и разные религии это только разные пути к одному и тому же Богу. Лично для меня Бог – это жизненная сила и справедливость, и, когда я говорю о Боге, я просто говорю о счастье, это значит жить и наслаждаться жизнью на этой земле. Я полагаю, что человечество должно быть едино, не должно быть никаких разделений, никаких войн. Люди должны вместе трудиться ради общего блага. Вот это – моя вера в Бога».

Ее вера в Бога окрепла настолько, что Светлана крестилась в Русской православной церкви. Крещение состоялось в Москве в мае 1962 года. Таинство совершил близко знавший Светлану отец Николай, который вскоре скончался. Она как-то заметила, что хотя и крещена в православной церкви, это не значит, что «я предпочитаю эту церковь другим». Скорее, сказала она, «это было следование традициям, эту веру исповедовали мои родители и предки».

Ее отец учился в богословской семинарии в Тифлисе и должен был стать священником Русской православной церкви. Хотя 29 мая 1899 года он в 19-летнем возрасте был исключен из семинарии из-за «непосещения занятий», его мать утверждала, что он учился так прилежно, что подорвал свое здоровье. Госпожа Джугашвили в любом случае оставалась глубоко верующей православной прихожанкой. На фотографиях она запечатлена в монашеском одеянии и была погребена согласно православным церковным канонам. Со стороны матери Светлана унаследовала библейскую фамилию, образованную от хвалебного восклицания древних иудеев «Аллилуйя!» или в переводе – «Славьте Бога!». Теперь Светлана испытывает «большую симпатию к современному индуизму»; несомненно, это является следствием ее близкого общения с мужем на протяжении последних лет. Ей стала близка и католическая вера, благодаря той заботе и вниманию, которые проявили к ней католические монахини в Швейцарии.

Религиозные убеждения Светланы, по ее словам, не были результатом изучения каких-либо специальных научных трудов или личных контактов. Это было, можно сказать, «религиозным чувством; у некоторых людей оно есть, у других – отсутствует». Она сравнила религиозное откровение с тем ощущением-открытием, которое переживает слепой человек, неожиданно обретший зрение, «и он впервые видит окружающий мир и небо, птиц и деревья». Именно таким образом, рассказывает Светлана, в ее душе родилось религиозное чувство, и только после этого она начала читать религиозную литературу. По ее мнению, «многие» люди в России сегодня думают, что верить в Бога необходимо, чтобы ответить на вызовы жизни.

Светлана рассказывала об утрате «веры», когда умер ее отец. Сталин был для нее «авторитетом, который…». И она так и не завершила свою мысль, но просто сказала: «Да, я любила его». Очевидно, он был высшим непререкаемым авторитетом, который не мог ошибаться. Он был для нее, если говорить прямо, образом бога. В те далекие годы наивного детства в Кремле Светлана испытывала чувство дочерней преданности к отцу, и у нее не было места сомнению. Была, в полном смысле слова, вера. Вслед за ее потерей последовала череда открытий, разочарований, и в конце концов она пережила столь желанное внутреннее озарение. Оно пришло к ней через религиозный опыт; словно она вышла на освещенную солнцем поляну в глухом лесу ее заблуждений.

Когда Светлана еще находилась в Индии, она продолжала ощущать страх и нерешительность. Но постепенно поверила, что у каждого человека своя предназначенная ему судьба. Она почувствовала себя в безопасности у сестер-визитанток во Фрибуре, она ощущала себя «сорванной веткой, упавшей в бушующий поток жизни»; волны влекли ее ненавязчиво, мягко, но неумолимо. Светлана верит, что человеческая жизнь «заранее предопределена», все случайности имеют в основе единый замысел.

Обобщенный религиозный опыт, частью которого является опыт Светланы, наводит мосты между индуизмом и христианством. Индийский гуру Рамакришна Парамахамса, чье учение она находила наиболее значительным, почти постоянно находился в экстатическом состоянии, и потому ему пришлось отказаться от выполнения жреческих обязанностей. Он полагал, что осознание Бога является высшей целью человека. Он также учил о Матери-Вселенной, а в христианстве, как известно, почитается Дева Мария. Со времен язычества образ Матери-Земли присутствует в религиозных представлениях многих народов мира.

Учение Рамакришны популярно и в наше время в Индии. Его самым известным учеником и последователем был Свами Вивекананда, живший в прошлом столетии. В современной Индии высказывание этого философа «Имитация не является цивилизацией» наполняется новым содержанием, идет ли речь об имитации советской системы или о доктрине индустриализации, которая должна проводиться любой ценой. Для того чтобы добиться возрождения человека, Вивекананда призывает к «восстановлению его утерянной идентичности и свободы».

Неудивительно, что Светлана была увлечена подобными взглядами на этом этапе ее жизни. Ирония, однако, заключается в том, что именно ветеран коммунистического движения Бриджеш Сингх познакомил женщину, которая любила его, с основными постулатами индуизма. В прошлом участник Коминтерна, марксист-атеист и сторонник диалектического материализма, он попросил свою нареченную вернуть его прах на родину и рассеять его над водами Священного Ганга. Британский государственный деятель Ричард Кроссман в своем предисловии к книге «Бог, который потерпел неудачу» высказал утверждение, что европейские интеллектуалы приняли «догматы сталинизма» по той причине, что они предлагали человеку «своего рода религиозное освобождение от ответственности». Им стало понятно, что было гораздо легче «возложить на алтарь мировой революции в качестве жертвы духовную гордость, чем впоследствии низвергнуть ее с него».

Падение марксистского бога побудило Бриджеша Сингха и Светлану, которая находилась под его влиянием, возвратиться к традиционным воззрениям, не важно, индуистским или христианским. Все догматические ограничения отбрасывались ради плюрализма мнений.

Светлана намеревалась проводить большую часть времени в многоликом Варанаси, который стал символом терпимости индуизма. Это многолюдный город на Ганге, где сталкиваются красота и уродство, где священные коровы греются у погребальных костров, где толпы паломников и полуобнаженные садху бродят среди богато украшенных скульптурными изображениями 15 тысяч храмов, а на платформах, укрепленных над рекой, сидят и медитируют в позе йоги святые люди, крестьяне, торговцы, нищие.

Французский индолог Луи Рену, преподаватель санскрита и индийской литературы в Сорбонне, пишет, что индуизм – «сложная и богатая религия», которая дает возможность встать на «путь духовного прогресса и свободы», ее адепты могут рассматривать такие вопросы, которые в других культурах являются прерогативой только богословов и философов.

Он мог бы добавить, что в некоторых культурах такие проблемы решаются с помощью псевдосвященных трудов Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Ленина, Сталина и Мао Цзэдуна. 1 мая 1967 года, когда Светлана обустраивалась в Нью-Йорке, трехметровый портрет ее отца проносили по улицам Пекина вместе с портретами Маркса, Энгельса и Ленина. Все это напоминало православный пасхальный крестный ход с иконами.

Религиозное чувство Светланы восставало против ксенофобии советского режима. Советские власти были явно недовольны близкими отношениями Светланы и Сингха, хотя он и был коммунистом, и все из-за того, что он иностранец. Светлана не раз говорила, что ее всегда возмущал тот факт, что вследствие ее происхождения на нее смотрели так, как будто она была собственностью государства. Так что даже вопрос о браке с гражданином Индии должны были решать партия и правительство. Этот шовинистический подход оскорблял ее.

Светлана говорила так: «Мой отец был грузин, в роду матери были люди разных национальностей. Хотя всю свою жизнь я прожила в Москве, я считала, что дом любого человека там, где он чувствует себя свободным. Мой покойный муж Бриджеш Сингх происходил из древней индийской фамилии. Он был замечательным человеком, и я вместе с детьми очень любила его». Кроме этого личного признания Светланы сохранилось ее высказывание об интернационализме:

«Я верю в силу интеллекта в мире, не важно, в какой стране вы живете. Вместо того чтобы воевать друг с другом и бессмысленно проливать свою кровь, люди должны больше сотрудничать в деле прогресса человечества. Единственная вещь, которую я воспринимаю серьезно, – это труд учителей, ученых, образованных священников, врачей, юристов во всемирном масштабе, несмотря на границы между странами, на наличие политических партий и идеологий. Для меня нет ни капиталистов, ни коммунистов; есть хорошие люди и плохие люди, честные и бесчестные, и в какой бы стране люди ни жили, они везде одни и те же; и то же самое мы можем сказать и об их надеждах и нравственных представлениях».

Светлана также ответила на два взаимосвязанных вопроса. Верите ли вы, что постулаты веры и основные идеалы коммунизма совместимы? Верите ли вы, что религия и коммунизм могут сосуществовать? Ответ был таков: «Я не думаю, что классовая борьба и революция могут идти рука об руку с идеей любви». И сразу же прозвучала следующая реплика: «Нет, я не верю, что их может что-то объединять». Когда ей был задан вопрос, что теперь, когда коммунистические догмы потеряли для нее значение, намеревается ли она «публично выступить против них», Светлана ответила, что она не планирует заниматься «политической деятельностью»: «Я не собираюсь никого учить – призывать выступать за коммунизм или против него». В связи с этим она высказалась так: «Частная жизнь для меня привычна. Я никогда не занималась политической деятельностью в России, и я, тем более, не намерена заниматься ей здесь». И завершила свой ответ: «У меня нет политической философии».

Сравнивая условия жизни в Советском Союзе в сталинскую эпоху и в последующее время, Светлана, прежде всего, говорила о необходимости обеспечить для писателя свободу творчества. Напомнив о том, что она «не одобряла политику отца», она заявила: «Я думаю, что многие люди в составе ЦК и Политбюро партии должны нести ответственность за те решения и действия, в которых был обвинен только он». Когда она сделала это заявление, в ЦК насчитывалось 360 членов, а в Политбюро – 11. Биографии этих одиннадцати ведущих государственных деятелей свидетельствуют о том, что именно они проводили сталинский курс.

С уходом в отставку Хрущева, ближайшего помощника Сталина, с исторической сцены сошел наиболее яркий последователь вождя. Лазарь Пистрак в книге «Большой тактик: приход Хрущева к власти» документально подтверждает его участие в «величайшем кровопролитии, которое когда-либо имело место, когда одни члены партии уничтожали других, своих товарищей». Хрущев превозносил Сталина до небес во времена «культа личности», и он же, конечно, был наиболее последовательным его обличителем после его смерти.

Роберт Конквест, английский и американский историк и писатель, замечает: «Иногда появляются утверждения, что поколение Брежнева и Косыгина – первое, которое не несет ответственности за сталинский террор». Но это «верно только в очень узком смысле, что никто из них не занимал высокие посты и не нес прямую ответственность на общенациональном уровне» за политические чистки 1930-х годов. Он подчеркивает, что все они занимали «ответственные должности в 1952–1953 годах, период жестких репрессий», и, «будучи рядовыми членами партии, получили повышение во время Большого террора».

Леонид Ильич Брежнев во время правления Сталина занимал второстепенные партийные и государственные должности. Косыгин, Председатель Совета министров СССР, был важным консультантом Сталина по экономическим вопросам. В 1948 году был назначен на пост министра финансов, в этом же году стал членом Политбюро. Ведущий идеолог компартии Михаил Суслов, вероятно, наиболее сильное связующее звено между современным Политбюро и членами партии сталинской эпохи. Его политическая карьера началась в 1931 году в аппарате Центральной контрольной комиссии ВКП(б). В 1947 году назначен на должность начальника Управления пропаганды и агитации ЦК КПСС, с 1949 по 1950 год был главным редактором газеты «Правда». Советский партийный и государственный деятель Александр Николаевич Шелепин тоже проявлял большую активность, хотя был гораздо моложе Суслова, и не столь выдающимся. С началом большевистского террора ассоциируется Арвид Пельше, участник Февральской революции 1917 года и член Петроградского совета, который в 1918 году работал в московской ВЧК.

Что касается остальных членов Политбюро, то среди них осталось совсем немного тех, кто трудился в сталинское время. Два известных представителя поколения Хрущева – Алексей Микоян и Николай Шверник ушли в отставку после съезда компартии в 1966 году. Наследники Сталина вынесли его тело из Мавзолея на Красной площади и похоронили у Кремлевской стены, оставив в качестве памятной реликвии истории большевизма только тело Ленина.

Подводя итог своим размышлениям о преступлениях сталинского режима и о вине тех, кто принимал в них активное участие, Светлана заявляет: «Я чувствую, что в некоторой степени я тоже ответственна за эти страшные поступки, за убийства невинных людей; однако я понимаю, что ответственность за это лежит, прежде всего, на коммунистической идеологии и партии в целом…»

Глава 14. Будущее Светланы. Надеяться – значит бояться

«Если ты не дочь Сталина, то тогда кто же ты?»

Это вопрос, который люди могут задать Светлане, в то время когда она пытается обрести свою новую идентичность.

Если бы она не была дочерью Иосифа Сталина, она бы не очутилась в США; никто бы не стал слушать ее; ее жизнь и ее слова ничего бы не значили для других, кроме нее самой. Ее жизненный опыт уникален только потому, что она сама уникальна, единственная в своем роде. В противном случае ее разочарования остались бы только ее личным опытом.

Она ни «госпожа Джугашвили», ни «госпожа Аллилуева», ни просто «Светлана»; в представлении людей она никакая не политическая фигура. За ней маячит тень человека в Кремле, который держал почти 200-миллионную нацию в состоянии постоянно нараставшего террора. Не было такого проклятия, которое не было бы произнесено в его адрес, как и не было прежде столько славословий в его честь во время его правления.

Светлана Иосифовна Сталина не может избавиться от призрака своего отца. Как и мир не может заставить ее отречься от него. В этом нет никакой нужды. Ско-рее всего, мир может припомнить трогательное свидетельство дочерней верности. Было 5 марта 1966 года, прошло тринадцать лет со дня смерти Сталина. В советской прессе, которая славила его на протяжении десятилетий, не появилось ни одной заметки об этой дате. Никто не пришел на его скромную могилу. Светлана дожидалась, когда кремлевские куранты пробьют двенадцать часов и произойдет смена почетного караула, чтобы возложить цветы. Быстро и молча она положила небольшой букет в целлофане на каменную надгробную плиту с именем ее отца.

Только она помнила о нем. Все другие забыли.

Не говоря уже об унаследованных чертах характера Светланы, она является представителем поколения, которое вследствие самого фактора своего рождения в известную историческую эпоху, несет за все происшедшее свою долю ответственности. Она могла бы возмущаться, и совершенно справедливо, тем, что советский режим смотрел на нее, как на государственную собственность. Но она не могла не стать определенным символом. Она вполне могла бы провести несколько лет в индуистском ашраме, занимаясь медитацией, или преподавать русский язык в частном гуманитарном колледже в Денисоне на Среднем Западе, или выйти замуж за техасского миллионера, или вернуться в Россию и стать членом Союза писателей, но, несмотря на это, отныне она становилась символом.

В некотором смысле эта женщина повзрослела очень поздно. Советское государство, назначившее ей пенсию, предоставившее квартиру и работу, постаралось прочно привязать ее к себе. Выступая в качестве главного родителя, оно, по сути, сказало ей: «То, о чем ты не знаешь, не будет ранить тебя!» В результате Светлане пришлось многое наверстывать, особенно в тех областях знания, которые ни она сама, ни кто-либо еще даже и представить себе не могли. Начиная от философии религии и заканчивая экономической психологией. Что было особенно важно – теперь ее интеллект мог развиваться свободно.

Ее вывод, что вина лежала не только на Сталине, был воспринят положительно. Это еще раз указывало на необходимость ревизии советского общества, которое продолжал возглавлять привилегированный класс политиков, получивших свои посты еще в сталинскую эпоху. Любые серьезные изменения в системе государственного управления могут угрожать их статусу. Боязнь потери не только привилегий, но и всего, что эти деятели имели прежде, препятствует окончательному решению вопроса, что делать с советским прошлым. Не только поколение Хрущева, сформировавшееся при правлении Сталина и способствующее и ныне сохранению его наследия, но и сотни тысяч людей, представляющих «цвет» советского общества, испытывают опасение, что в случае реформ их могут заклеймить как «соучастников» государственных преступлений.

Поэт Евгений Евтушенко написал в своей «Преждевременной биографии»: «Теперь, когда с той поры прошло десять лет, я понимаю, что главное преступление Сталина не только в том, что по его приказу арестовывали и расстреливали. Его не меньшее преступление – моральное растление душ человеческих». Касаясь этого аспекта, дочь Сталина подчеркивает – тоталитарный государственный аппарат был соучастником преступлений вождя. Его работники были все виновны, в той или иной степени, и теперь они не могут признать этого. Хотя внешние элементы советской политики претерпели изменение со времени смерти Сталина, все еще не существует защиты от бюрократических злоупотреблений. Светлана высказала правильную мысль, что виновата, «в целом», идеология.

Как все это возможно изменить? Может ли Светлана Аллилуева, обретя свободу самовыражения, помочь в этом? По ее словам, она вне политики, она простой писатель. Но она не может не быть политиком. Светлана, как лингвист, знает, что это слово имеет разное значение в разных языках. С греческого языка слово «politis» переводится как «гражданин». От политических взглядов зависит статус человека в обществе. Быть политиком означает быть вовлеченным в дела окружающего нас мира.

Светлана Аллилуева может многому научить, но еще большему ей предстоит научиться. На то и на другое ей потребуется время. Перед ней стоит тяжелейшая задача – заняться изучением советской истории. Но прежде, чем она обретет твердую почву под ногами, есть опасение, что она поспешит сразу же высказать свое мнение. Она импульсивна и стремительна в своих поступках, и, если она будет неосторожна, некоторые ее заявления, сказанные экспромтом, вернутся к ней и будут преследовать ее. После времени разочарований, долго лелеемых, но неосуществленных надежд терпение дается с большим трудом.

Всем существом чувствуя, что половина жизни прошла напрасно, Светлана постаралась как можно быстрее и более плодотворно воспользоваться представившимися возможностями во второй ее половине. Но это порождает две взаимозависимые опасности. Первая – у нее появится искушение переоценить значение своего дела, представить его слишком эмоционально и страстно. Вторая – Светлана может ожидать для себя немедленного ответа. Она ощущает себя тем, кто она есть, и потому она надеется, что ее опыт может действительно помочь превратить мир в один Большой Калаканкар, который в ее представлении является объединяющим всех земным раем. Но этому не суждено сбыться. Даже несмотря на то, что за это дело берется дочь Сталина со всей присущей ей искренностью и страстью.

Один знакомый Светланы, житель Нью-Йорка, говорит о том, что сильный характер поможет ей преодолеть возможные трудности:

«Откуда эта женщина черпает свою энергию, откуда берется это ее жизнелюбие и оптимизм? Разве вам не кажется, что она сплошной комок нервов? Здесь, в это зеленое теплое лето, она выглядит так, словно ее не затронула ее жизненная трагедия. Она возвращается из своих прогулок по окрестным лесам, словно заново открыла для себя мир. В ее рыжих волнистых волосах видны запутавшиеся листья, некоторые пристали к ее жакету. Ее порозовевшие щеки пылают, в ее глазах отражается голубое небо. Это крепко сложенная женщина, она носит удобную практичную обувь, и ее походка легка. У нее пружинистый шаг, как у танцовщицы. Она была бесцеремонна с репортерами, которые хотели узнать ее вес. Ее немного смущает этот вопрос. Она не совсем подходит под стереотипный образ русской женщины, ведь ее семейное древо имеет разные корни. Возможно, ее прабабушка была немкой, и у нее были такие же голубые глаза.

Но, несмотря на внешность, у нее чувствительная натура. Она права в своем желании стать писательницей. Ее переполняют замыслы, как только она садится за письменный стол. Она ведет обширную переписку. Возможно, она смогла пережить времена террора благодаря тому, что она быстро и остро реагирует на каждую человеческую трагедию; ее переживания идут от сердца, выливаются в слезы или претворяются в гнев. Если она сможет контролировать себя, она может стать очень хорошим писателем».

Обращаясь к своим детям, которых она оставила в Москве, Светлана выразила надежду, что придет день и они воссоединятся. Но она пока не собирается возвращаться в Советский Союз. Хотя однажды сможет вернуться. Она надеется на следующие сорок лет активной жизни[2]. Исторические события могут происходить довольно быстро; постепенное изменение внутреннего политического и культурного положения в Советском государстве может предоставить для дочери Сталина возможность посетить десталинизированную Россию.

Находясь в Индии, Светлана открыто выражала свои взгляды. Вряд ли бы это угрожало ей тюремным заключением после возвращения в Россию. Существовали более испытанные и тонкие способы для подавления критики. Власти старались показать, что они не просто обличают человека, но пытаются указать ему на его ошибки, являющиеся следствием ухудшения их психического здоровья, и потому диссидентов ради их же блага направляли на принудительное медицинское лечение. Один из аргументов в данном случае мог быть таким: любая женщина, понесшая тяжелую утрату, – а в данном случае госпожа Аллилуева, – обязательно проходит через период душевных страданий, которые могут ухудшить состояние ее психики. Политически надежные эксперты ставят диагноз, а далее человека изолируют в специализированное медицинское учреждение и ставят под наблюдение врачей-психиатров, обеспечивая ему «покой и лечение». Все это можно было сделать быстро и по-тихому, до того как в обществе начнутся распространяться слухи: «Вы слышали о бедной Светлане? У нее умер муж. Она очень тяжело перенесла это. Я думаю, ей необходимо поехать в дом отдыха…»

Старый русский эмигрант, один из известных кремленологов, знаток происходивших в Советском Союзе событий, отзывается с большой теплотой о Светлане. Он приехал в Соединенные Штаты в начале 1940-х годов. Он пишет:

«Я просыпался по ночам с мыслью о ней. Она олицетворяет для меня надежду. Меня охватывает отчаяние при мысли о том, что она окажется тщетной. Ей пришлось многое пережить. Мне известно гораздо больше, чем ей, о том, что сделал Сталин. Но я просто не хочу, чтобы она обо всем узнала. Откровенно говоря, я хочу, чтобы она была счастлива. Меня возмущают утверждения некоторых людей о том, что она бросила своих детей. Но это не так, это лишний раз свидетельствует о ее решимости. В Германии говорят, что те, кто бежал от Гитлера, избрали для себя более легкий путь, чем те, кто предпочел остаться и стать «внутренними эмигрантами». Они выдержали удар и стали настоящими героями. По крайней мере, часть из них. Другие выбрали путь меньшего сопротивления.

Мы все стараемся преуспеть в этой жизни, мы подобны кораблю, обросшему ракушками, что мешают ему двигаться вперед, и потому нам необходимо избавиться от всего лишнего и ненужного. Но нам не хватает на это смелости. У нее есть эта смелость. На ее пути встретится еще много препятствий, и я молюсь за то, чтобы пьянящий воздух свободы не принес ей вреда.

Вы знаете, что я самым внимательным образом изучал преступления Сталина, обстоятельства и возможные причины целого ряда загадочных смертей, которые проложили ему путь во власть. Я не хочу, чтобы она узнала об этом. Потому что для нее, как обыкновенного человека, в таком случае шансы на успех в новой жизни резко снизятся. Она может оказать благотворное влияние на положение в нашей стране и в России, и на взаимоотношения наших двух стран, и на дело мира во всем мире. Это кажется невероятным, но это, на самом деле, так и есть. Она принадлежит к поколению, за которым будущее. И оно выдвигает женщину, которая обладает большим человеческим потенциалом.

Да, надеяться – значит бояться. Я на многое надеюсь. Я вижу такие большие возможности и одновременно опасаюсь, что ими могут не воспользоваться. Я думаю, что Государственный департамент правильно поступил в этом вопросе. Но на его пути еще много подводных камней. Общеизвестные истины, которые произносит Светлана, – это больше, чем рутинные слова, когда они исходят от нее. Мы все действительно хотим мира, как в Москве, так и в Вашингтоне…

Что тут сказать, я – уже старый человек, и мои надежды остались в прошлом. Но последние поступки Светланы наполняют меня новым энтузиазмом. Она снова заставила меня почувствовать себя русским. Разве это не удивительно? И я смотрю на нее и говорю: „Это Россия!“».

Прилет Светланы в Нью-Йорк завершил ее побег от преследовавшей ее по пятам трагедии; и это стало началом ее духовного возрождения. Вопрос был в том, сможет ли она воспользоваться обретенным ею опытом. Но если у нее появятся завышенные ожидания, то это возрождение может обернуться для нее трагическим разочарованием, когда пройдет эйфория свободы. Этой опасности Светлана противостоит в полном одиночестве.

Примечания

1

На момент написания книги. Г.И. Морозов скончался 10 декабря 2001 г., Ю.А. Жданов – 19 декабря 2006 г.

2

Светлана Сталина действительно проживет еще более сорока лет. В ее жизни будет и очередной брак – с американским архитектором У. Петерсом, который продлится два года: она родит дочь Ольгу. И в Советский Союз Светлана вдруг захочет вернуться в 1984 году, собираясь воссоединиться со взрослыми старшими детьми, но отношения не сложатся, и через неполных два года она вновь приедет в США, где 22 ноября 2011 года в доме престарелых города Ричленд и окончит свои дни.

Content

Мартин Эбон
Светлана, дочь Сталина. Судьба Светланы Аллилуевой, скрытая за сенсационными газетными заголовками

Пролог. От трагедии к возрождению

Глава 1. Решение, принятое в раю

Глава 2. Побег к свободе

Глава 3. Мать

Глава 4. Самоубийство Надежды

Глава 5. Маленькая девочка в Кремле

Глава 6. О чем не знала Светлана

Глава 7. Братья и мужья

Глава 8. Смерть Сталина: «Медицинское убийство»?

Глава 9. Дети

Глава 10. Между двумя мирами

Глава 11. «Ничего не изменилось…»

Глава 12. Москва – Вашингтон: политическая дилемма

Глава 13. Во что она верит?

Глава 14. Будущее Светланы. Надеяться – значит бояться

Примечания